Александр Дюма

Ущелье Дьявола

I

Песня во время грозы

Кем были двое всадников, которые плутали среди низин и скал Оденвальда ночью 18 мая 1810 года, не смогли бы увидеть даже с четырех шагов их ближайшие друзья – настолько была глубока окружавшая их тьма. Ничто – ни луна, ни звезды – не могло рассеять ее этой ночью. Небо было чернее земли, а плотные тучи, которые неслись по нему, казались беспощадным океаном, грозившим миру новым потопом. Время от времени к вою бури в соснах примешивалось ржание испуганного коня, да из-под подков, ударявших о камни, иногда сыпались искры. Гроза надвигалась. Ужасные пылевые вихри слепили глаза и коням, и всадникам. Под яростными порывами урагана ветви деревьев скрипели и раскачивались. Жалобное завывание поднималось со дна долины, перекидывалось с утеса на утес, всползало на гору, которая будто качалась под натиском бури и вот-вот готова была рухнуть. Камни с грохотом скатывались в бездну, вековые деревья срывались со своих мест и, словно отчаянные пловцы, ныряли в пропасть.

Нет ничего ужаснее разрушения и грохота среди тьмы. Когда невозможно увидеть и оценить опасность, она вырастает сверх всякой меры, и воспаленное воображение делает ее безграничной и непреодолимой. Вдруг ветер утих, все умолкло, замерло. Настала тишина перед началом грозы, обычно предшествующая ее первому залпу. И эту глубокую тишину нарушил голос одного из всадников:

– Эх, Самуил, что за глупая идея пришла тебе в голову – выехать из Эрбаха в такое время и в такую погоду! Остановились мы в превосходной гостинице, какой не встречали за всю неделю после отъезда из Франкфурта. У нас были теплая постель и бутылка отличного вина, которое скрасило бы этот ненастный вечер. И что же ты делаешь? Ты выбираешь бурю и ночные скитания… Ну-ну, Штурм, – прервал речь молодой человек, придержав своего коня, метнувшегося в сторону. – Да, – продолжал всадник, – ладно бы нас впереди ожидало что-либо приятное, из-за чего стоит поспешить, какое-нибудь очаровательное создание с лучезарной улыбкой. Но, увы, красавица, к которой мы стремимся, – Гейдельбергский университет! Вдобавок нам предстоит, вероятнее всего, дуэль. К тому же вызывали нас только к двадцатому числу. Право, чем больше я размышляю, тем яснее мне становится, что мы зря не остались в тепле и уюте. Ну, да уж видно, я так устроен. Во всем тебе уступаю. Ты идешь впереди, а я за тобой.

– Чего же ты жалуешься, – возразил Самуил с легкой иронией, – ведь я указываю тебе путь. Если бы я не шел впереди, ты бы уже успел раз десять сломать шею, слетев с горы. Держись покрепче в седле и приободрись! Будь осторожен, тут сосна упала поперек дороги.

На минуту воцарилось молчание, было слышно лишь, как лошади прыжком преодолели какое-то препятствие.

– Гоп! – крикнул Самуил. Потом, обернувшись к товарищу, спросил: – Что ты там говоришь, бедняга Юлиус?

– Я продолжаю, – ответил тот, – жаловаться на твое упрямство и настаивать на своей правоте. В самом деле, вместо того чтобы следовать по указанной нам дороге, то есть ехать по берегу Мумлинга, который вывел бы нас прямо к Неккару, ты поехал по другому пути, уверенный, что знаешь всю округу. А я думаю, что на самом деле ты вообще никогда здесь не бывал. Я хотел взять проводника. Так ведь нет! Ты говоришь: я знаю дорогу. А теперь – пожалуйста! Ты ее так хорошо знаешь, что мы совершенно заблудились и теперь даже не различим, где север, где юг, вперед ехать или возвращаться назад. Придется всю ночь мокнуть под дождем, да еще под каким дождем!.. Ну вот, он уже начался. Теперь можешь смеяться сколько пожелаешь. Ты ведь надо всем смеешься!

– А отчего бы мне и не смеяться? – воскликнул Самуил. – Разве не смешно это: двадцатилетний малый, гейдельбергский студент, жалуется на непогоду, словно девчонка-пастушка, которая не успела вовремя загнать свое стадо. Смех да и только! Вот сейчас я запою, это будет получше.

И в самом деле, юноша принялся громко распевать какую-то странную песню, которую, вероятно, сочинял прямо на ходу:

Я смеюсь над дождем,

Насморком небес.

Что он по сравнению с желчными слезами

Пустого сердца, томящегося скукой!

В то время пока Самуил допевал последние слова песни, сверкнула чрезвычайно яркая молния и осветила своим зловещим сиянием обоих всадников. Они, казалось, были одного возраста – лет девятнадцати-двадцати. Но этим их сходство и ограничивалось. Один из них, вероятно Юлиус, был красивым, белокурым и голубоглазым юношей среднего роста и очень изящного телосложения – юноша-Фауст. Другой, по всей вероятности Самуил, был высоким, худым, с глазами переменчивого серого цвета, тонкими, искривленными в насмешливой улыбке губами, черными волосами и бровями, высоким лбом и большим крючковатым носом. Он казался ожившим портретом Мефистофеля. Оба были одеты в короткие темные сюртуки с кожаными поясами, узкие панталоны, мягкие сапоги и белые шапочки с ремешками. Как можно заключить из предыдущего разговора, оба были студентами.

Ослепленный молнией, Юлиус вздрогнул и зажмурился. Самуил, напротив, вскинул голову и устремил взор в небо, которое после краткой вспышки вновь погрузилось в глубочайшую тьму. Но едва погасла молния, как ударил чрезвычайной силы гром, отголоски которого прокатились по горам и ущельям.

– Милый Самуил, кажется, нам лучше на время остановиться. Мы можем привлечь молнию!

Самуил вместо ответа громко расхохотался, вонзил шпоры в бока своему коню, и тот помчался вскачь, высекая копытами искры от ударов о камни. А всадник в это время громко распевал:

Смеюсь я над молнией,

Этим огоньком свечи!

Что стоит эта слабая вспышка

По сравнению с пламенем взгляда, полного горечи!

– Ради бога, Самуил, – взмолился Юлиус, – постой на месте, успокойся! К чему эти выходки! Разве сейчас время петь? Ведь ты бросаешь вызов самому Господу Богу!

Новый удар грома, еще ужаснее, чем первый, разразился прямо над их головами.

– А вот еще куплет! – закричал Самуил. – Мне везет: само небо мне аккомпанирует, а гром поет припев! – И он во весь голос прокричал:

Смеюсь я над громом —

Приступом кашля, одолевающим лето.

Что он по сравнению с воплем

Любви безнадежной!

На этот раз раскат грома несколько запоздал, и Самуил, подняв голову к небу, крикнул:

– Ну, что же ты, гром! Пой припев!

Но грома не последовало, а на вызов юноши небо ответило дождем, который полил как из ведра. А затем уже ни молнию, ни гром не пришлось призывать, потому что они больше не прекращались. Юлиус испытывал то особенное беспокойство, которое посещает даже самых храбрых перед лицом грозных сил природы. Ощущение собственного ничтожества перед разгневанной стихией теснило его сердце. Самуил же, напротив, весь сиял. Какая-то дикая животная радость сверкала в его глазах. Ему нравилось, как мокрые волосы, развеваясь на ветру, хлещут его по лицу. Он смеялся, он пел, он был счастлив.

– Погоди, Юлиус, что ты говорил недавно? – вскрикнул он возбужденно. – Ты говорил, что хотел остаться в Эрбахе? Хотел пропустить такую ночь? А я потому и поспешил в путь, что ждал такой погоды. Неужели ты не чувствуешь, в каком торжестве мы участвуем?! Разве ты глубокий старик, что тебе хочется, чтобы все вокруг было неподвижно и мертво, как и собственное сердце? Вот я – я молод! Мне двадцать лет, и сердце поет, а мысли бродят в голове, будто игристое вино в бутылке. Я люблю гром! Король Лир называл бурю своей дочерью, а я называю ее сестрой. Не бойся, Юлиус, ничего с нами не случится. Ведь я смеюсь не над грозой, а вместе с грозой. Я не презираю ее, а люблю. Гроза и я – мы два друга. Она не захочет мне вредить, потому что я подобен ей. Люди считают ее вредоносной. Дураки! Гроза необходима. У нее есть чему поучиться. Это могучее явление, конечно, может убить, что-то разрушить, но в целом дарует рост и силу всему сущему. Я тоже гроза. Сейчас как раз самое время порассуждать об этом. Я и сам готов совершить зло, чтобы породить благо, посеять смерть, чтобы сотворить жизнь. Главное, чтобы высший смысл одушевлял эти крайние меры и оправдывал убийственное средство благим результатом.

– Молчи, Самуил, ты клевещешь на себя.

– Когда ты произносишь мое имя, мне слышится имя черта: Самиель[1]. Ах ты, суеверное дитя! Ты воображаешь, что я настоящий черт, сатана, Вельзевул, Мефистофель, что я сейчас превращусь в черного кота или пуделя… Ого! Это что такое?..

Внезапно конь Самуила в каком-то ужасе отпрянул в сторону. Вероятно, поблизости возникла неминуемая опасность, и конь ее учуял. Юноша ждал молнии, чтобы рассмотреть, что так напугало животное. Долго ждать не пришлось. Огненное лезвие рассекло небо, ярко осветив все вокруг. Возле дороги зияла пропасть. Молния осветила лишь верхнюю часть ее отвесных склонов, а потому понять, насколько она глубока, не было никакой возможности.

– Вот так ямка! – воскликнул Самуил, понуждая коня приблизиться к обрыву.

– Берегись! – предостерег его Юлиус.

– Мне непременно хочется взглянуть поближе, – ответил Самуил.

И, сойдя с коня, он бросил поводья Юлиусу, подошел к самому краю пропасти и наклонился над ней. Но в темноте разглядеть что-либо не представлялось возможным. Тогда он подтолкнул к краю кусок гранита, который покатился в бездну. Юноша прислушался, но ничего не уловил.

– Должно быть, камень упал на что-то мягкое, – сказал он, – потому что я не услышал ни малейшего звука.

Едва он произнес эти слова, как из мрачной глубины послышался глухой всплеск.

– О, пропасть очень глубока, – заметил юноша. – Узнать бы, как она называется!

– Ущелье дьявола! – ответил с другого края бездны кто-то громким и ясным голосом.

– Кто это сказал? – вскрикнул Самуил.

Снова вспыхнула молния, и на противоположной стороне пропасти молодым путешественникам явилось странное видение.

II

Видение

То была молодая девушка с распущенными волосами, с обнаженными ногами и руками, с черной накидкой на голове, которую раздувало ветром так, что она образовывала нечто вроде купола, и в короткой красной юбке, цвет которой казался еще ярче в свете молнии. Рядом с этим существом, исполненным странной красоты, стояло какое-то рогатое животное на веревке. Но молния погасла, а с ней исчезло и видение.

– Ты видел, Самуил? – спросил Юлиус растерянно.

– Конечно, черт побери! Видел и слышал!

– А знаешь, если бы образованному человеку было позволительно верить в колдуний, мы смело могли бы решить, что перед нами одна из них.

– Да, наверно, так и есть! Ты видел ее? Чего ей не хватает, чтобы быть колдуньей? Даже козел при ней! Как бы то ни было, а ведь ведьмочка-то не дурна. Эй, милочка! – крикнул Самуил.

И стал прислушиваться. Но на этот раз никакого ответа не последовало.

– Клянусь чертовой пропастью! – воскликнул Самуил. – Я не дам себя провести!

Он схватил повод, вскочил на коня и, не слушая предостережений Юлиуса, поскакал галопом по краю расселины. Через минуту он уже был на том самом месте, где появилось видение. Но, как он ни искал, найти ему не удалось ничего: ни девушки, ни животного, ни ведьмы, ни козла. Самуил заглянул в пропасть, обшарил кусты и заросли, он разглядывал все и всюду, метался взад и вперед. Юлиус умолял его прекратить бесплодные поиски, и Самуил наконец внял ему и вернулся недовольный и угрюмый. Он обладал упрямым нравом и во всем шел до конца, до самой глубины, до самой сути вещей. Это был человек, у которого сомнение приводит не к раздумью, а к раздражению.

Всадники снова двинулись в путь. Свет молний помогал им разглядеть дорогу и временами озарял чудные картины. Бывали мгновения, когда леса на вершинах гор и в глубине долины заливались пурпурным светом, в то время как река внизу, у их ног, приобретала мертвенно-стальной цвет. Юлиус добрую четверть часа ехал молча, и Самуил один разражался тирадами в адрес постепенно затихавшей грозы. Вдруг Юлиус остановил коня и крикнул:

– Ага!.. Это нам на руку!

И он указал Самуилу на руины замка, возвышавшиеся справа.

– Развалины? – недоуменно спросил Самуил.

– Ну да. Там, наверно, найдется какой-нибудь уголок, где можно укрыться. Переждем грозу или по крайней мере дождь.

– Да!.. И за это время одежда высохнет прямо на нас, а мы подхватим воспаление легких, потому как будем сидеть в сырости и без движения… Ну, да что поделаешь! Давай взглянем, что это за развалины.

Проехав всего несколько десятков шагов, они оказались у разрушенного замка. Люди замок покинули, но им на смену пришли растения. Вход густо зарос теми представителями флоры, которые особенно любят селиться в руинах, на обвалившихся стенах. Самуил заставил коня продраться сквозь эти заросли, дополняя уколы шипов и колючек ударами шпор. Юлиус следовал за ним, и друзья наконец очутились внутри замка, если только слово «замок» было применимо к развалинам, открытым всем ветрам.

– Ты хочешь, чтобы мы здесь укрылись от непогоды? – проговорил Самуил, подняв голову. – Но ведь для этого нужна хоть какая-нибудь кровля! Тут же, к несчастью, нет ничего подобного.

И в самом деле, от этого замка, когда-то, быть может, неприступного и славного, время оставило только жалкий скелет. Из четырех стен устояли лишь три, да и те были полуразрушены, а на месте окон в них образовались громадные бреши. Корни растений разрушили плиты пола. Ночные птицы стаями кружили в этом странном месте, где эхом отдавался каждый порыв ветра и каждый раскат грома. Птицы отвечали на это ужасными криками. Самуил смотрел вокруг с каким-то особенным вниманием.

– Ладно, – сказал он Юлиусу, – если ты хочешь дождаться утра здесь, то я со своей стороны не возражаю. Тут чудесно, почти так же хорошо, как и на открытом воздухе, и даже лучше – тем, что ветер тут воет гораздо яростнее, чем снаружи. Тут мы окажемся, так сказать, в самом центре грозы. А филины, а совы, а летучие мыши! Черт возьми, ведь это еще один, дополнительный номер в программе развлечений! Добрый приют, нечего сказать. Взгляни-ка на эту красавицу, что пялит на нас свои горящие глаза. Не правда ли, хороша? А вдобавок ко всему мы потом сможем похвастаться, что ездили верхом по обеденной зале.

Закончив тираду, Самуил пришпорил коня, пустив его к пролому в стене. Но, не сделав и десяти шагов, лошадь взвилась на дыбы и повернула назад. И тут же раздался чей-то крик:

– Остановитесь! Тут Неккар!

Самуил посмотрел вниз: он стоял на обрыве, а далеко внизу бурлила река. В этом месте горы была отвесная промоина. Замок был построен над самой бездной, что, очевидно, входило в планы строителей и обеспечивало дополнительную защиту. Ползучие растения, цепляясь за неровности гранита, покрывали развалины; старый замок, веками ронявший свои обломки в реку, теперь, казалось, целиком готов был рухнуть туда, и единственное, что еще удерживало его на обрыве, – это тонкие ветви плюща. Сделай конь хоть еще один шаг – и он вместе со своим всадником рухнул бы в реку. Что касается Самуила, то он, по своему обыкновению, остался совершенно спокоен; смертельная опасность, которой он чудом избежал, вызвала у него одну только мысль: «А ведь это она!» Самуил узнал голос той самой девушки, которая явилась им на краю пропасти.

– О, на этот раз, будь ты самая могущественная ведьма, я тебя не упущу! – крикнул Самуил.

И, пришпорив коня, он помчался к тому месту, откуда донесся голос. Но и на этот раз все поиски оказались бесплодными.

– Ну-ну, Самуил, – воскликнул Юлиус, который теперь спешил выбраться из этих зловещих руин, – будет тебе! Поедем дальше, мы и без того потеряли достаточно времени.

Самуил двинулся за приятелем, продолжая с досадой озираться вокруг. Они выбрались на дорогу и поехали дальше. Юлиус был серьезен и молчалив, Самуил же смеялся и ругался. Выезжая из развалин, Юлиус заметил тропинку, спускавшуюся к реке. Тропинка эта, без сомнения, вела к какому-то жилищу или же укромному местечку, потому что выглядела хорошо утоптанной. Но и спустя полчаса они все еще следовали этой дорогой, вдоль быстрого речного потока, и нигде не было видно никаких признаков жилья. Все это время дождь лил не переставая. Одежда обоих путников промокла насквозь, лошади были измучены. Юлиус давно выбился из сил, да и сам Самуил начал утрачивать свой запал.

– О, черт возьми! – выругался он. – Как скучно! Уже минут десять как не видно молний и не слышно грома. Один ливень, и больше ничего. Гадкая выходка со стороны небес. Я люблю сильные ощущения, но терпеть не могу скуки. Ураган насмехается надо мной. Я ждал от него взрывов молний, громовых раскатов, а он вместо этого посылает мне насморк.

Юлиус молчал.

– Эх! – вздохнул Самуил. – Попробую вызвать ее! – И он громко и торжественно заговорил: – Во имя чертовой пропасти, у которой мы видели тебя! Во имя козла, твоего неизменного друга! Во имя воронья, летучих мышей и сычей, которые изобиловали на нашем пути с момента блаженной встречи с тобой! О, милая колдунья, которая уже дважды подавала голос, заклинаю тебя! Во имя бездны, козла, воронья, летучих мышей и сычей – явись, явись, явись! И скажи нам, нет ли где поблизости человеческого жилья?

– Если бы вы заблудились, я бы вас предупредила, – раздался во тьме ясный девичий голосок. – Следуйте той же дорогой еще десять минут, и тогда справа, за липами, вы найдете дом, в котором сможете остановиться. До свидания!

Самуил повернул голову в ту сторону, откуда доносился голос, и заметил какую-то тень, которая, как ему казалось, двигалась в воздухе на высоте десяти футов над ним. Тень эта скользила по склону горы.

– Стой! – крикнул ей Самуил. – Мне надо у тебя еще кое-что спросить!

– Что? – отозвалась она, остановившись на вершине скалы.

Самуил осматривался, пытаясь понять, как ему добраться до девушки. Но дорожка, по которой они следовали, была протоптана людьми и предназначалась для людей. Колдунья же шла по козьей тропке. Обращаясь к своему спутнику, Самуил сказал:

– Ну, милый Юлиус, час назад я перечислил тебе все составляющие гармонии этой ночи: бурю, мои двадцать лет, вино, реку, дождь и гром. Я забыл про любовь: любовь – искрящуюся юность, любовь – настоящую грозу, любовь – истинное опьянение.

Потом, заставив свою лошадь сделать прыжок в ту сторону, где находилась девушка, он крикнул:

– Люблю тебя, прелестная колдунья! Полюби и ты меня, и мы сыграем великолепную свадьбу. Когда выходят замуж королевы, то устраивают фейерверки. А нам в честь нашей свадьбы небо зажигает молнии и грохочет громовыми раскатами. Я вижу, что у тебя там настоящий козел, и потому считаю тебя колдуньей, но все равно зову тебя. Я отдаю тебе свою душу, отдай мне свою красоту!

– Вы неблагодарный богохульник, – воскликнула девушка, исчезая из виду.

Самуил еще раз попробовал догнать ее, но подняться по горному склону не было возможности.

– Ну, будет, будет, – урезонивал его Юлиус.

– Да куда же нам ехать-то? – отозвался Самуил в самом дурном расположении духа.

– Туда, куда она указала.

– Даже если такой дом и существует, так кто тебе сказал, что это не притон головорезов, куда наша колдунья должна заманивать путников?

– Ты слышал, что она сказала, Самуил. Ну вот, смотри сам!

И он показал своему другу на липы, о которых говорила девушка. За деревьями стоял дом. Юлиус дотянулся до звонка и позвонил.

– Держу пари, – сказал Самуил, – что нам откроет не кто иной, как девица с козлом.

Открылась дверь в доме, и кто-то, держа в руке фонарь, подошел к воротам.

– Кем бы вы ни были, – сказал Юлиус, обращаясь к этой фигуре, – примите в нас участие. Четыре часа мы скитались под проливным дождем. Приютите нас на ночь.

– Войдите, – раздался уже знакомый путникам девичий голос.

– Вот видишь, – сказал Самуил Юлиусу.

– Что же вы не входите, господа? – удивилась молодая хозяйка.

– Идем, идем, черт возьми! – отозвался Самуил. – Я готов войти хоть в ад, лишь бы привратница была хорошенькая.

III

Майское утро

Проснувшись на следующее утро, Юлиус некоторое время не мог понять, где он. Луч солнца ворвался в комнату сквозь щель в ставнях и играл на чистом деревянном полу. Юлиус вскочил с постели. Для него были приготовлены платье и туфли. Он оделся и подошел к окну. Едва юноша открыл его, как в комнату хлынули аромат цветов и солнечное тепло. Окно выходило в прелестный сад, полный цветов и птиц. За садом виднелась долина Неккара, а на горизонте высились горы. Стояло чудесное майское утро, и вокруг кипела жизнь.

Буря разогнала тучи. Теперь небесный свод приобрел глубокий синий цвет. Юлиус испытал несказанное ощущение блаженства. Сад, освеженный ночным дождем, блистал и благоухал. Воробьи, малиновки и щеглы словно праздновали конец бури и на каждой ветке устроили концерт. Капли дождя переливались под лучами солнца, и каждая былинка сверкала, будто осыпанная бриллиантами. Но вдруг роса на траве, птичье пение в ветвях, горы вдали и красота неба – все это исчезло для Юлиуса. Его ушей коснулись звуки чистого голоса. Он выглянул из окна и в тени куста жимолости увидел прелестнейшую картину. Юная девушка – лет пятнадцати, не больше – сидела на скамье с пятилетним мальчиком на коленях, которого она учила читать.

Эта девушка была грациознейшим в мире созданием. Ее голубые глаза светились кротостью и умом. Белокурые, с золотистым отливом волосы были так пышны, что тонкая шейка, казалось, с трудом держала такое богатство.

Незнакомка была одета в немецком стиле. Белый корсаж плотно облегал ее стан, юбка, тоже белая, с фестонами понизу, несколько коротковатая, так что из-под нее виднелась красивая ножка, струилась по фигуре. Мальчик, которого она держала на коленях, был румяный, с пепельными кудрями. Он учил свой урок с необычайным вниманием и важностью. Водя пальчиком по книжке, он называл одну за другой буквы и время от времени с беспокойством поднимал головку и заглядывал в лицо своей учительнице, будто сомневаясь в правильности ответа.

Юлиус не мог налюбоваться на эту очаровательную сцену. Детский голосок и птичье щебетание, красота невинной девушки среди красот природы, эта весна жизни посреди жизни весны составляли такой контраст с ужасными испытаниями минувшей ночи, что он был растроган до глубины души и погрузился в сладостное созерцание. Однако чье-то прикосновение вывело юношу из этого блаженного состояния. Это был Самуил. Он неслышно вошел в комнату и подкрался на цыпочках, чтобы увидеть, на что так засмотрелся Юлиус. Юлиус жестом предупредил его, чтобы он не поднимал шума. Но Самуил, натура не слишком сентиментальная, не внял этой просьбе. Он протянул руку и отодвинул ветвь винограда, которая мешала ему смотреть.

Шелест листьев заставил девушку поднять голову. Она покраснела. Мальчик тоже взглянул на окно и, увидев чужих, уставился на них, позабыв свою азбуку. Он начал очень рассеянно называть буквы. Девушка казалась раздосадованной. Спустя минуту она спокойно закрыла книгу, спустила на землю своего ученика, встала, прошла под окном Юлиуса, ответила на поклон молодых людей и вместе с мальчиком вошла в дом. Юлиус обернулся к приятелю и сказал с досадой:

– Ну зачем ты их спугнул!

– Ага, я понимаю, – сказал Самуил с насмешкой. – Можешь быть спокоен: эти птички ручные, они вернутся. Ну так как, не убили тебя этой ночью? Судя по всему, этот разбойничий вертеп довольно гостеприимен. Я вижу, твоя комната не хуже моей.

– Мне кажется, что я видел все во сне, – сказал Юлиус. – Давай-ка вспомним происшествия этой ночи. Нам в самом деле открыла та самая девушка с козлом, не правда ли? Она подала знак, чтобы мы не шумели, она указала нам конюшню, куда поставить коней, потом отвела нас в дом, на второй этаж, в эти смежные комнаты, потом зажгла вот эту лампу, потом раскланялась с нами и, не прибавив ни слова, исчезла. И мне показалось, Самуил, что ты был так же ошеломлен всем этим, как и я. Ты хотел пойти за ней, я тебя удержал, и мы решили лечь спать. Все так и было?

– Твои воспоминания в высшей степени точны, – сказал Самуил, – и вполне соответствуют действительности. Держу пари, теперь ты мне простил, что вчера я вытащил тебя из гостиницы. Или ты продолжишь роптать на грозу? Разве я был не прав, утверждая, что зло ведет к добру? Благодаря грому и ливню мы получили две отличные комнаты, увидели превосходный пейзаж, на который стоит полюбоваться, да вдобавок прелестную юную девушку, в которую из вежливости оба должны влюбиться и которая сама из вежливости должна оказать нам гостеприимство.

– Опять ты за свое! – прервал его Юлиус.

Самуил хотел еще что-то сказать, как дверь отворилась и вошла старая служанка, неся высушенную и вычищенную одежду обоих приятелей и хлеб с молоком им на завтрак. Юлиус поблагодарил ее и спросил, кто их приютил. Старушка ответила, что они в доме священника в Ландеке, у пастора Шрейбера. Служанка оказалась болтливой и, пока возилась с камином, разговорилась:

– Жена пастора умерла пятнадцать лет назад, когда разрешилась фрейлейн Христиной. А потом, спустя три года после этого, у пастора умерла старшая дочка Маргарита, и вот теперь он остался один со своей младшей дочкой, фрейлейн Христиной, и внуком Лотаpиo, сыном Маргариты. Сейчас пастора нет дома: он ушел в деревню по своим делам. Но к полудню, к обеду, он вернется и тогда повидается с вами, господа.

– Но кто же нас впустил вчера в дом? – спросил Самуил.

– А, это Гретхен, – ответила старуха.

– Прекрасно. Теперь объясни, пожалуйста, кто такая Гретхен?

– Гретхен? Это пастушка, коз пасет.

– Пастушка! – воскликнул Юлиус. – Так вот в чем дело! Это многое объясняет, а в особенности объясняет козла. Где же она теперь?

– Она вернулась к себе в горы. Зимой и летом в непогоду она не может оставаться на ночь в своей дощатой хижинке и тогда ночует у нас в кухне, в каморке рядом с моей. Только подолгу она у нас не остается. Такая чудачка. Ей душно в четырех стенах. Она любит жить на свежем воздухе.

– Но какое она имела право впустить нас сюда? – спросил Юлиус.

– Никакого тут нет права, а есть долг, – ответила служанка. – Господин пастор приказал ей, каждый раз как она встретит в горах усталого или заблудившегося путника, приводить его сюда, потому что в наших местах гостиниц нет, и он говорит, что дом пастора – дом Божий, а дом Божий – дом для всех.

Старуха ушла. Молодые люди позавтракали, оделись и вышли в сад.

– Погуляем до обеда? – предложил Самуил.

– Нет, я устал, – отказался Юлиус и сел на скамейку в тени жимолости.

– Устал! – воскликнул Самуил. – Да ведь ты только что встал с постели! – Но вслед за этим он разразился хохотом: – Ах, да, я понимаю! На этой скамейке сидела Христина. Ах, бедняга Юлиус! Ты уже готов!

Явно недовольный, Юлиус встал со скамьи.

– В самом деле, давай ходить. Успеем еще насидеться. Посмотрим сад.

И он принялся рассуждать о цветах, об аллеях, словно спеша перевести разговор на другую тему. Он не знал почему, но имя Христины в устах ироничного Самуила звучало ужасно.

Они прохаживались целый час. В конце сада был виноградник. В это время года яблони и персиковые деревья представляли собой еще только гигантские букеты белых и розовых цветов.

– О чем ты думаешь? – внезапно спросил Самуил у Юлиуса, который молча о чем-то размышлял.

Мы не осмелимся утверждать, что Юлиус был вполне искренен, но он ответил:

– Я думаю об отце.

– Об отце! С чего ты задумался об этом знаменитом ученом, скажи, пожалуйста?

– Эх!.. Да думаю о том, что завтра, в этот самый час, у него, пожалуй, уже не будет сына.

– Ну, милый человек, не будем заранее писать завещания, – произнес Самуил. – Завтра ведь и мне предстоит то же, что и тебе. Завтра об этом и подумаем.

– Будь спокоен, – сказал Юлиус, – моя воля и мужество не ослабеют перед лицом опасности.

– Я в этом и не сомневаюсь, Юлиус. Но, если так, оставь свой угрюмый вид. Вон идут пастор с дочкой. Эге, я вижу, вместе с ними к тебе вернулась и улыбка. Значит, она тоже ходила в церковь вместе с ними.

– Какой ты злой, – пробормотал Юлиус.

Пастор и Христина вернулись домой. Девушка прошла прямо в дом, а пастор поспешил к гостям.

IV

Пять часов пролетели как пять минут

У пастора Шрейбера было строгое честное лицо немецкого священника, который сам исполняет все, что проповедует. Это был человек лет сорока пяти. На лице его лежал отпечаток задумчивости и доброты. Печальная задумчивость явилась следствием утраты им жены и дочери. Он, видимо, был безутешен, и в душе его происходила непрерывная борьба между мраком человеческой скорби и светом христианской надежды.

Он поздоровался с гостями, осведомился, выспались ли они, и поблагодарил за то, что зашли к нему. Минуту спустя колокольчик прозвонил к обеду.

– Пойдемте к моей дочери, – сказал пастор.

– Он не спрашивает, как нас зовут, – тихо прошептал Самуил, – так не стоит и называть себя. Твое имя может показаться слишком блестящим по сравнению со скромным званием девочки, а мое – прозвучать как-то по-еврейски в ушах набожного добряка.

– Хорошо, – сказал Юлиус. – Представимся принцами инкогнито.

Они вошли в столовую, где уже были Христина с племянником. Она грациозно, но робко поклонилась молодым людям. Сели за стол, уставленный простыми, но обильными угощениями, пастор разместился между гостями, напротив него села Христина, а между ней и Юлиусом – ребенок.

Поначалу разговор как-то не клеился. Юлиус, смущенный присутствием девушки, молчал. Она, казалось, сосредоточила все свое внимание на маленьком Лотарио, за которым ухаживала с материнской нежностью, а он называл ее сестрой. Разговор поддерживали только пастор и Самуил. Пастор был доволен, что у него в гостях студенты.

– Я и сам был им когда-то, – заметил он. – В то время студенческая жизнь была веселая.

– Теперь она несколько грустнее, – сказал Самуил, посмотрев на Юлиуса.

– Ах! – продолжал пастор. – То была лучшая пора моей жизни. Впоследствии я довольно дорого заплатил за это счастье. Тогда я верил в жизнь, а теперь – наоборот. Разумеется, я говорю все это не для того, чтобы разочаровать вас, дорогие гости. В любом случае я желаю дожить до того времени, когда увижу Христину счастливой в доме ее предков.

– Отец! – перебила его Христина с нежным упреком.

– Ты права, моя златокудрая мудрость, – сказал пастор, – сменим лучше тему… Знаешь ли ты, что по милости Божьей ураган, разразившийся сегодня ночью, пощадил почти все мои растения?

– Вы ботаник, сударь? – спросил Самуил.

– Да, немного занимаюсь этой наукой, – сказал пастор с оттенком гордости.

– И я занимаюсь иногда, в свободное время, – ответил небрежно юноша.

И Самуил вдруг обнаружил глубокое и серьезное знание предмета, так что поразил достойного пастыря своими оригинальными взглядами и мыслями. В конце концов все тем же вежливым, холодным и слегка насмешливым тоном, словно не замечая того, что делает, своими познаниями он совершенно сбил с толку поверхностно образованного и несколько отсталого пастора. Между тем Юлиус и Христина, молчавшие до сих пор и лишь украдкой поглядывавшие друг на друга, начали мало-помалу сближаться. В этом им помог Лотарио. Не решаясь еще заговорить с Христиной, Юлиус начал задавать ребенку вопросы, на которые тот не мог ответить, и поэтому обращался постоянно к сестре за разъяснением; выходило, что Христина отвечала одновременно и мальчику, и Юлиусу. А юноша чувствовал себя счастливым оттого, что мысли молодой девушки передавались ему милыми устами ребенка.

К концу обеда все трое стали друзьями. И когда все поднялись, чтобы перейти в тенистый сад пить кофе, Юлиус нахмурился при виде подходившего Самуила, который мог помешать их приятной беседе. Пастор ушел за коньяком. Юлиуса привели в негодование вольные манеры Самуила и его наглый взгляд, устремленный на эту восхитительную девушку.

– Нам следует извиниться перед вами, мадемуазель, что мы сегодня утром помешали вашим занятиям с племянником, – начал Самуил.

– О! – отозвалась она. – Мы тогда уже заканчивали заниматься.

– Я не мог сдержать возгласа удивления. Благодаря одеянию той девушки, которая привела нас сюда, ее козлу и молнии мы едва не приняли ее за колдунью… Засыпаем под этим впечатлением и вдруг поутру, открывая окно, видим, что козел превратился в прелестного ребенка, а колдунья – в…

– В меня! – досказала Христина с насмешливой улыбкой. И, обернувшись к Юлиусу, который скромно молчал, она спросила: – И вы, сударь, приняли меня за колдунью?

– О, ну что вы, вы такая красавица!..

Христина, улыбнувшись словам Самуила, покраснела от слов Юлиуса. А Юлиус, смутившись от невольно вырвавшейся у него фразы, поспешил заговорить с ребенком.

– Лотарио, хочешь поехать с нами в университет? – весело сказал он.

– Сестра, что такое университет? – спросил малыш Христину.

– Это такое учебное заведение, где тебя могут выучить всем наукам, – весело объяснил вернувшийся пастор.

Ребенок обернулся к Юлиусу с серьезной миной.

– Мне незачем ехать с вами, у меня вместо университета есть сестра. Христина умеет и читать, и писать, знает французский и итальянский языки и музыку. Я никогда в жизни не расстанусь с ней.

– Увы! Ты гораздо счастливее нас, – произнес Самуил, – потому что нам с Юлиусом уже пора.

– Как! – воскликнул пастор. – Вы и дня у нас не пробудете? И поужинать не хотите с нами?

– Тысячу раз благодарим, – ответил Самуил, – но нам сегодня же надо попасть в Гейдельберг.

– Но ведь вечером нет занятий!..

– Да, но нам необходимо быть там по более серьезной причине. Юлиус знает, почему именно.

– Давайте прикинем, – сказал пастор, – до Гейдельберга не больше семи-восьми миль. Вы успеете туда к вечеру, выехав и в четыре часа, а тем временем ваши лошади отдохнут, да и жара спадет.

– Невозможно: дело очень срочное. Лучше приехать раньше, чем опоздать. Правда, Юлиус?

– В самом деле?.. – спросила Христина, устремив на Юлиуса взгляд своих прекрасных глаз.

Юлиус не мог устоять перед этим взглядом.

– Слушай, Самуил, – сказал он, – не будем обижать наших радушных хозяев. Право, мы можем уехать отсюда ровно в четыре часа.

Самуил бросил сердитый взгляд на Юлиуса и на юную девушку.

– Ты желаешь этого? Хорошо, я согласен.

– И прекрасно! – воскликнул пастор. – До трех часов я успею показать вам свои коллекции и сад, господа, а потом мы все пойдем провожать вас. Вы увидите: та дорога, которая показалась вам ночью такой ужасной, днем, при солнце, – просто восторг! Вероятно, мы даже встретим там нашу колдунью. Действительно, она как будто немного странная, но только в самом христианском смысле этого слова – это целомудренный и святой ребенок.

– Ах, мне очень хотелось бы увидеть ее днем! А теперь пойдемте смотреть ваш гербарий, – сказал Самуил, вставая. И, проходя мимо Юлиуса, шепнул ему на ухо: – Я займу отца разговором. Чувствуешь мою преданность?

И он действительно разговорился с пастором, так что Юлиус некоторое время оставался наедине с Христиной и Лотарио. Теперь они уже не испытывали прежней неловкости. Впечатление, произведенное Христиной на Юлиуса, становилось только сильнее и глубже. Он никогда еще не встречал такого живого, ясного личика, в котором можно было прочесть, как в открытой книге, все невинные порывы девственной души. Взгляд Христины быль чист, как хрусталь, и обнаруживал прелестное, преданное сердце. Все существо ее дышало кротостью и добротой. Она напоминала собой светлый майский день. Присутствие Лотарио придавало их беседе прелесть невинности и простоты. Христина показала Юлиусу свои цветы, пчел, птичий двор, ноты, книги. Потом заговорила и о нем самом.

– Как это странно, – сказала она ему, – что у такого кроткого и спокойного человека, как вы, такой насмешливый и надменный друг!

Она подметила, что Самуил исподтишка высмеивал ее добряка отца, и он тотчас стал ей несимпатичен. Юлиусу пришло на память, что и у Гете Маргарита говорит Мефистофелю нечто подобное во время прекрасной сцены в саду. Но, по сравнению с Маргаритой, Христина казалась ему бесконечно прекраснее. Под наивной грацией юной девушки таился здравый смысл и твердый взгляд на вещи; этими качествами она была обязана, вероятно, тому обстоятельству, что ее детство прошло без матери. В ребенке чувствовалась женщина. Оба с нескрываемым удивлением услышали от вернувшегося к ним пастора и Самуила, что уже три часа и пора отправляться в путь. Но, как говорится, счастливые часов не наблюдают, а потому для них пять часов пролетают как пять минут.

V

Цветы и травы не доверяют Самуилу

Пришла пора собираться в дорогу, но все-таки оставалась надежда провести вместе еще час. Юлиус рассчитывал продолжить разговор с Христиной, но вышло иначе. Христина инстинктивно чувствовала, что ей не следует оставаться все время с Юлиусом. Она взяла под руку отца, продолжавшего разговор с Самуилом, а Юлиус печально побрел позади. Они шли лесной дорогой к прекрасному холму, солнечные лучики весело играли на листве деревьев, и ароматный воздух оглашался трелями влюбленных соловьев. Юлиус попробовал пустить в ход маленькую хитрость.

– Лотарио, подойди-ка сюда, взгляни, что тут такое, – позвал он ребенка, который, уцепившись за руку Христины, семенил рядом с ней.

Мальчик подбежал к своему новому приятелю. Юлиус показал ему сидевшую на ветке стрекозу. При виде этого великолепного насекомого с трепещущими крылышками малыш взвизгнул от радости.

– Как жаль, что Христина не видит! – проговорил Юлиус.

– Сестрица, – закричал Лотарио, – иди сюда скорее!

Мальчик подбежал к ней и начал теребить за платье, так что в конце концов девушке пришлось оставить отца и пойти посмотреть на прекрасные крылышки стрекозы. Но стрекоза исчезла, а Христина явилась.

– Напрасно ты позвал меня, – сказала Христина и вернулась к отцу.

Этот прием Юлиус повторил несколько раз. Он показывал Лотарио то бабочку, то цветок и все выражал сожаление, что Христина не видит их красоты. И Лотарио бежал за ней и заставлял ее возвращаться. Таким образом Юлиусу удалось провести еще несколько минут с Христиной. Маленькими ручками своего невольного союзника он даже поднес Христине великолепный, только что распустившийся цветок шиповника. Но она неизменно возвращалась к отцу.

Однако девушка не могла сердиться на Юлиуса за его настойчивость – ей самой приходилось бороться с желанием остаться с Юлиусом. Наконец, она обратилась к нему с милой непосредственностью:

– Послушайте, господин Юлиус, было бы крайне невежливо с моей стороны, если бы я все время была только с вами, и отец удивился бы, что я совсем не разговариваю ни с ним, ни с вашим товарищем. Но вы ведь еще приедете к нам, не правда ли? Мы пойдем смотреть ущелье Дьявола и развалины Эбербахского замка. Восхитительные пейзажи, господин Юлиус!

Они подошли к перекрестку. Слуга Шрейбера не успел еще привести лошадей.

– Пройдемся немного в эту сторону, – сказал пастор, – может быть, встретим Гретхен.

И действительно, все вскоре заметили пастушку. Ее хижина стояла на косогоре, под нависшей скалой. Невдалеке паслись двенадцать коз: пугливые животные разбрелись по скалам и щипали горький ракитник. При дневном свете Гретхен казалась еще более странной и красивой, чем при блеске молний. Взгляд ее черных глаз был печален, в черных волосах запутались какие-то необыкновенные цветы. Она сидела на корточках, уткнувшись подбородком в руку, – казалось, она была погружена в глубокую думу. В ее позе, в растрепанных волосах, во взгляде, во всем ее существе было много цыганского. Христина и пастор подошли к ней, а она будто и не заметила их.

– Что это значит, Гретхен? – сказал пастор. – Я иду к тебе, а ты не бежишь меня встречать, как обычно? Ты, верно, не хочешь, чтобы я поблагодарил тебя за гостей, которых ты вчера привела?

Гретхен не тронулась с места, а только вздохнула. Потом сказала печально:

– Вы хорошо делаете, что благодарите меня сегодня: быть может, завтра вы уже не станете меня благодарить.

– Ты, кажется, раскаиваешься, что привела нас? – заметил Самуил, усмехнувшись.

– Особенно вас, – ответила она. – Но и он, – продолжала она, глядя на Христину с грустным участием, – и он не принес с собой счастья!..

– И кто же тебе это сказал? – спросил Самуил все так же насмешливо.

– Сонная одурь и сухой трилистник.

– Значит, и Гретхен занимается ботаникой? – обратился к пастору Самуил.

– Да, – ответил отец Христины, – она говорит, что умеет узнавать по растениям будущее.

– Я верю в это, – сказала серьезно пастушка. – Поскольку травы и цветы не делают того зла, которое делают люди, то они больше достойны Божьего откровения. И благодаря своей невинности они все знают. Я долго прожила среди них, и в конце концов мне удалось узнать некоторые их тайны.

И Гретхен уселась на корточки как прежде. Тем не менее она продолжала говорить громко, но как бы сама с собой:

– Да, я привела несчастье в дорогой для меня дом. Пастор спас мою мать. Дай Бог, чтобы я не погубила его дочь! Мать моя, бездомная скиталица, была гадалкой, она носила меня на спине, у нее не было ни мужа, ни религии. Пастор приютил ее, кормил, учил. Благодаря его попечению она умерла как христианка. А теперь видишь, матушка, как я отблагодарила человека, который дал твоей душе рай, а твоей дочери – кусок хлеба! Я привела к нему в дом несчастье! Я с первого взгляда должна была разгадать их! С первых же слов мне следовало понять, что это подозрительные люди… Их занесла сюда гроза, и они принесли грозу.

– Успокойся, пожалуйста, Гретхен, – сказала недовольно Христина. – У тебя, верно, лихорадка?

– Право, дитя мое, нехорошо, что ты все время стараешься избегать людей, я говорил это тебе уже не раз, – заметил пастор.

– Я не одна: со мной Бог! – возразила Гретхен и, закрыв лицо руками, проговорила еще более уныло: – Чему быть, того не миновать. Ни он своей доверчивой добротой, ни она своей голубиной кротостью, ни я своими худенькими руками – никто из нас не в силах отвратить судьбу. Против демона мы все втроем будем бессильны. И почему только не мне предстоит самая горькая участь?!.. Ах, лучше не уметь предвидеть то, чему все равно не можешь помешать! Знать будущее – пытка!

И с этими словами она вскочила на ноги, бросила свирепый взор на обоих пришельцев и ушла к себе в хижину.

– Бедная девочка! – сказал пастор. – Она непременно сойдет с ума…

– Она напугала вас, мадемуазель? – спросил Юлиус Христину.

– Нет, мне просто стало как-то не по себе, – ответила девушка. – Она точно видит сны наяву.

– А я ее нахожу одинаково восхитительной и интересной, – пробормотал Самуил, – грезит она или нет, днем, ночью, при свете солнца, при блеске молний…

Бедняжка Гретхен! Все в приходе относились к ней так, как жители Трои – к прорицательнице Кассандре. Стук копыт вывел путников из задумчивости, навеянной последней сценой. Это привели лошадей.

VI

От счастья к шуму

Наступило время прощаться. Пастор взял с молодых людей слово, что они опять приедут к нему в гости, как только у них появится свободное время.

– По воскресеньям ведь не учатся, – робко заметила Христина.

Тотчас было решено, что молодые люди приедут в первое же воскресенье, следовательно, расставались они только на три дня. Когда студенты сели на коней, Юлиус с тоской посмотрел на Христину. Потом его взгляд остановился на шиповнике, который он передал ей через Лотарио; он очень хотел забрать этот цветок, после того как он побыл некоторое время у Христины. Но она сделала вид, что не заметила этого, и сказала с улыбкой, подавая ему руку:

– Значит, до воскресенья?

– Надеюсь! – ответил он. – Если только со мной не случится какое-нибудь несчастье, – прибавил он шепотом.

– Какое же несчастье может случиться с вами за эти три дня? – спросила она, побледнев.

– Кто знает! – ответил Юлиус полушутя-полусерьезно. – Но если вы пожелаете, чтобы я избежал всех опасностей, то вам это сделать легко, ведь вы ангел. Вам стоит только помолиться за меня Богу. Например, завтра, во время проповеди.

– Завтра? Во время проповеди? – повторила удивленная Христина. – Слышите, папа, о чем просит меня господин Юлиус?

– Я всегда учил тебя молиться за наших гостей, дочь моя, – заметил пастор.

– Но впридачу к молитве серафима мне не хватает еще талисмана феи, – добавил Юлиус и опять посмотрел на шиповник.

– Право же, – сказал Самуил, – нам давно пора ехать, хотя бы и за этими невинными опасностями. Масса людей ежедневно подвергается разного рода угрозам. В сущности, каково истинное назначение смертных? Умереть!

– Умереть! – воскликнула Христина. – О, господин Юлиус, я непременно помолюсь за вас, хотя я все-таки думаю, что вам ничего не угрожает.

– Прощайте, прощайте, прощайте, – с нетерпением повторял Самуил, – едем, Юлиус, едем же!

– Прощайте, мой друг! – крикнул Лотарио.

– Хочешь дать ему на память свой цветок? – спросила мальчика Христина, подавая ему шиповник.

Затем девушка взяла малыша на руки, поднесла его к лошади, и растроганный Юлиус взял цветок.

– Благодарю, до свидания!

И, еще раз помахав рукой Христине и ее отцу, он пришпорил коня и поехал крупной рысью. Самуил поскакал за ним, и минуту спустя друзья были уже далеко. Отъехав шагов на пятьдесят, Юлиус обернулся и увидел Христину, она также обернулась и послала ему последний прощальный привет. Каждый из них уже сознавал, что оставляет другому частичку своей души.

Молодые люди быстро преодолели четверть мили, но за это время не обменялись ни словом. Дорога была прелестная. По одну сторону тянулись горы и лес, а по другую текла река Неккар, отражая в своих тихих, прозрачных струях небесную лазурь. Жара спала, и вечернее солнце заливало розовым светом деревья и кусты.

– Вот чудный вид! – воскликнул Самуил.

– И его приходится менять на шумные улицы и дымные трактиры, – вздохнул Юлиус. – Я решительно не гожусь для ваших оргий, для всех ваших ссор и сумятицы. Я рожден для спокойной жизни в деревне и для тихих радостей…

– И для Христины! Ты забываешь самое главное! Девочка эта – премиленькая, да и колдунья тоже. Я думаю, как и ты, что недурно было бы снова наведаться в это место. Но из того, что нам попалось такое славное птичье гнездышко, еще не следует, что надо раскисать. Напротив, с завтрашнего же дня примемся за учение, а потом будем думать и о воскресенье. Только бы пережить все, а там, бог даст, хватит еще времени и на деревенские идиллии, и на любовь. Пока же не будем забывать, что мы – мужчины.

Остановившись в Неккарштейнахе выпить пива и дать отдых коням, они двинулись дальше, и было еще совсем светло, когда они въехали в Гейдельберг. На всех улицах и во всех окнах гостиниц мелькали студенты. Знакомые кланялись Самуилу и Юлиусу. Самуил, по-видимому, пользовался глубоким уважением – все почтительно его приветствовали. Но когда он очутился на главной улице, то уважение сменилось восторгом, а въезд его превратился в триумфальное шествие.

Студенты всех сообществ – и «мшистые дома», и «простые зяблики», и «фуксы»[2], и «лошадки»[3], – все они высыпали к окнам и дверям, махая фуражками и отдавая честь бильярдными киями. Все распевали знаменитую песню «Кто спускается там по холму?», оканчивающуюся словом «Виваллераллера». Самуил крикнул толпе:

– Довольно! Что вы так шумите и беснуетесь? Посторонитесь, а то мы не сойдем с коней!

Но толпа не расступалась. Все наперебой хотели принять у Самуила коня и отвести его в конюшню. Один из студентов, лет тридцати, выбежал из гостиницы и закричал:

– Расступитесь! Здравствуй, Самуил! Ура! Наконец-то ты вернулся, великий человек!

– Здравствуй, Трихтер, здравствуй, мой милый, сердечный друг, – отозвался Самуил. – Меня очень трогает твой восторг. Позволь мне только сойти с коня. Готово! Пускай Левальд отведет его. Ты что же, дуешься? Да, я знаю, Левальд всего лишь обыкновенный товарищ. Но недурно бывает иногда и королю сделать что-нибудь для простого смертного. Ты же иди с нами, с Юлиусом и со мной, в дом коммершей[4].

То здание, которое Самуил назвал домом коммершей, было гостиницей «Лебедь», главной гостиницей в Гейдельберге, у двери которой он остановился.

– Из-за кого собралось так много народу? – спросил Самуил у Трихтера. – Разве меня ждали?

– Нет. Это празднуют начало пасхальных каникул, – ответил Трихтер, – ты приехал как раз вовремя. Идет коммерш фуксов.

Метрдотель, уже предупрежденный о приезде Самуила, прибежал немедленно – он гордился таким гостем и заискивал перед ним.

– Ого! Вы опоздали, – заметил ему Самуил.

– Простите, но сегодня вечером мы ожидаем его королевское высочество, принца Карла-Августа, сына баденского курфюрста, он отправляется в Штутгарт и проедет через Гейдельберг.

– А мне что за дело? Он принц, а я король.

Юлиус подошел к Самуилу и шепнул:

– Разве присутствие принца помешает нам?

– Я полагаю, как раз наоборот.

– Прекрасно! Значит идем!

Самуил, Юлиус и Трихтер пошли на студенческий бал, который Трихтер назвал коммершем фуксов.

VII

Коммерш фуксов

Когда открылась дверь просторной залы, Юлиус в первую минуту ничего не мог ни разглядеть, ни расслышать. Дым его ослеплял, а шум голосов оглушал. Впрочем, с каждым входящим сюда происходило то же самое, но потом мало-помалу человек привыкал, приспосабливался и начинал различать фигуры и голоса.

Тут было множество совсем юных студентов, которые длиной своих бород могли бы поспорить с любым халдейским мудрецом, виднелись усы, которым позавидовала бы плакучая ива. Были тут и костюмы, поражавшие своей причудливостью, иногда бросался в глаза головной убор Фауста, украшенный пером цапли, или какой-нибудь чудовищный галстук, в котором утопала чуть не вся голова, либо золотые цепочки на голой шее. В особенности же много виднелось кружек, размеры которых могли привести в ужас бочку, и трубок, способных испугать печную трубу.

Дым, вино, оглушительная музыка, беспорядочные взрывы хорового пения, головокружительная пляска, звонкие поцелуи, расточаемые развязным девушкам, которые громко хохотали, – все это путалось и смешивалось в какой-то дьявольский калейдоскоп, навевавший образы Гофмана. Самуил был удостоен самого пышного приема. Ему немедленно преподнесли его трубку и гигантский кубок, наполненный до краев.

– Что тут? – спросил он.

– Крепкое пиво.

– Ну вот еще! Разве я похож на йенского студента? Вылей это и принеси мне пуншу.

Кубок наполнили пуншем. В него вмещалось больше пинты. Юноша выпил его одним махом. По всей зале раздались рукоплескания.

– Экие вы ребята! – сказал Самуил. – Но я вижу, что публика слишком вяло танцует вальс, да и поют тоже вяло. Эй, вы, – крикнул он музыкантам, – приударьте-ка погромче!

Он подошел прямо к одному из фуксов, танцевавшему с хорошенькой девушкой, без церемонии отобрал у него даму и начал с ней вальсировать. Вся зала смотрела на этот танец замерев. В нем было что-то особенное, против воли овладевавшее вниманием зрителей. Начинал Самуил плавно и медленно, его движения были изящными и нежными, а потом вдруг он переходил в самый быстрый темп; он начинал вращаться с неимоверной быстротой, и его танец становился страстным, мощным и разнузданным. Внезапно среди этой безумной радости он останавливался и начинал двигаться с какой-то презрительной холодностью, с насмешливым выражением лица. Порой в его взгляде выражалась крайняя печаль, но он тут же распрямлял плечи и делал какой-нибудь насмешливый жест. Время от времени его меланхолия превращалась в горечь, глаза метали молнии, и его дама трепетала в его руках, как голубка в когтях коршуна. Это был неслыханный танец, который в одну секунду спускался с неба в ад, при виде которого зрители не знали, что им делать – плакать, смеяться или трепетать.

Он закончил свой вальс таким быстрым и увлекательным кружением, что все другие танцоры, которые до этого только смотрели на него, были затянуты в этот вихрь, и в течение четверти часа в зале бушевал настоящий ураган. Окончив танец, Самуил спокойно уселся. На лбу у него не было ни единой капли испарины. Он только потребовал себе новый кубок пунша.

Юлиус не участвовал в этой вакханалии. Он тонул в море грохота и мыслями устремлялся к дому ландекского священника. Странное дело: среди всех этих криков у него в ушах звучал тихий, нежный голос девушки, сидевшей под деревом и учившей азбуке ребенка.

Распорядитель подошел к Самуилу и что-то тихонько сказал. Оказалось, что принц Карл-Август спрашивал у студенческого короля разрешения посетить коммерш фуксов.

– Пусть войдет, – сказал Самуил.

При появлении принца все студенты приподняли шапочки – один только Самуил не прикоснулся к своей. Он протянул руку принцу и сказал ему:

– Добро пожаловать, кузен.

И указал тому на стул рядом с собой и Юлиусом. Какая-то девица с гитарой пропела свою песенку и теперь обходила публику, собирая деньги. Она остановилась перед Карлом-Августом. Он оглянулся назад, чтобы попросить денег у кого-нибудь из своей свиты. Но в залу никого из свиты не впустили. Тогда он обернулся к Самуилу и попросил:

– Не заплатите ли вы за меня, государь?

– Охотно, – ответил Самуил и вынул кошелек. – На, – сказал он гитаристке, – вот тебе пять золотых за меня и вот тебе крейцер[5] за принца.

Бешеные рукоплескания потрясли своды залы. Сам молодой принц аплодировал и смеялся. Спустя несколько минут он простился и ушел. Сразу после этого Самуил поманил к себе Юлиуса и шепнул:

– Пора.

Юлиус кивнул и вышел. Разгул дошел до крайнего предела. Пыль и табачный дым до такой степени наполнили залу, что в ней будто стоял декабрьский туман. Самуил в свою очередь вскоре поднялся и незаметно вышел.

VIII

Самуил почти удивлен

Настала полночь. Самуил направился к набережной, выбирая самые пустынные улицы и временами оборачиваясь посмотреть, не идет ли за ним кто-нибудь. Так он добрался до берега Неккара и некоторое время шел вдоль реки, потом повернул направо и устремился к горе, на которой высились руины замка. Какой-то человек вышел из тени деревьев и подошел к Самуилу.

– Куда идете? – спросил он.

– Иду на вершину, которая возносит к Богу, – произнес Самуил условленную фразу.

– Проходите.

Самуил продолжил подниматься в гору и скоро дошел до развалин замка. Здесь другой страж остановил его:

– Что вы здесь делаете в столь поздний час?

– Я делаю… – начал Самуил. Но тут он решил пошалить. – Вы хотите знать, что я здесь делаю. Ничего не делаю – просто прогуливаюсь.

Дозорный вздрогнул:

– Ступайте-ка домой, вот что я вам посоветую. Тут не место для прогулок, да и не время.

Самуил пожал плечами.

– Я желаю полюбоваться развалинами при лунном свете. А вы кто такой и с какой стати вздумали мне в этом препятствовать?

– Я сторож при старом замке. Мне приказано никого не пускать сюда после десяти часов вечера.

– Это относится к филистерам[6], – сказал Самуил, – а я студент.

И он хотел устранить с дороги сторожа.

– Ни шагу вперед, если вам дорога жизнь! – вскрикнул стражник.

Самуилу показалось, что он вынул из-за пазухи нож. В это время пять или шесть других стражей молча приблизились и спрятались в кустах.

– О, извините, пожалуйста, – проговорил тогда со смехом Самуил. – Вы, вероятно, тот самый, кому я должен ответить: «Я делаю дела за тех, кто спит».

Дозорный с облегчением вздохнул и спрятал нож. Остальные отошли в сторону.

– Вовремя вы спохватились, друг мой. Еще секунда – и вы были бы мертвы.

– Ну, положим, я попытался бы защищаться. Во всяком случае не могу не похвалить вас. Я вижу, что мы под надежной защитой.

– Как бы то ни было, приятель, а вы уж чересчур смелы, если решаетесь шутить с такими вещами.

– Я еще и не с такими вещами шутил.

Он прошел во двор. Луна ярко освещала стены древнего замка. Это было великолепное зрелище. В свете луны во всех деталях выступали скульптурные украшения стен, статуи курфюрстов, императоров, божеств и чудовищ. Здесь Самуила остановил третий дозорный:

– Кто вы?

– Один из тех, кто карает карающих.

– Следуйте за мной, – отозвался дозорный.

Самуил направился за ним сквозь кустарник, то и дело спотыкаясь о крупные камни, скрытые в густой траве. Когда он прошел через эти величественные развалины, попирая ногами обломки тех потолков, которые некогда высились над головами королей, его провожатый остановился, отпер низкую дверь и указал на какую-то яму в земле.

– Спуститесь туда и стойте спокойно, пока за вами не придут.

Затем он запер дверь. Самуил начал спускаться по тропинке в полнейшем мраке, потом оказался в каком-то помещении вроде погреба и, прежде чем успел что-либо различить, почувствовал прикосновение чьей-то руки к своей и услышал голос Юлиуса:

– Ты опоздал. Они уже открыли заседание.

Глаза Самуила мало-помалу привыкли к темноте, и через несколько минут он уже увидел перед собой небольшую площадку. Посередине, на обломках гранита и песчаника, на повалившихся статуях, восседали семеро в масках. Лунный свет, проникавший сквозь расселину в камне, освещал этот таинственный конклав.

– Введите двух ратоборцев, – повелел один из семерки.

Председатель же собрания сидел неподвижно и молча. Самуил хотел выступить вперед. Но в это время на площадку вышли двое юношей, которых вел третий. Самуил и Юлиус узнали двух своих университетских товарищей. Тот, кто велел их ввести, обратился к ним с вопросами.

– Вас зовут Отто Дормаген?

– Да.

– А вас – Франц Риттер?

– Да.

– Вы оба состоите в Тугендбунде?[7] Как члены союза, вы помните, что обязаны повиноваться?

– Мы помним это.

– Вы оба из гейдельбергского университета и должны знать двух ваших товарищей, Самуила Гельба и Юлиуса Гермелинфельда.

Самуил и Юлиус молча переглянулись.

– Знаем, – ответили студенты.

– Вы оба славитесь своим умением биться на шпагах, и вам всегда везло на студенческих дуэлях. Так вот, не позже чем завтра вы вызовете на дуэль Юлиуса Гермелинфельда и Самуила Гельба под любым предлогом.

Самуил наклонился к Юлиусу и шепнул ему:

– Зачем нас заставили при этом присутствовать?

– Вы повинуетесь? – спросил некто в маске.

Отто Дормаген и Франц Риттер молчали и раздумывали. Потом Франц сказал:

– Если нужно действовать наверняка, то лучше пустить в дело кинжал, а не шпагу.

Неизвестный на это возразил:

– Надо, чтобы их смерть выглядела естественно. Студенческая ссора – дело заурядное и не вызовет подозрений.

Студенты все еще будто колебались.

– Помните, – добавил человек в маске, – что сегодня первое июня и что через десять дней состоится общее собрание, на котором мы должны будем просить для вас либо награды, либо наказания.

– Я повинуюсь, – сказали один за другим Франц Риттер и Отто Дормаген.

– Хорошо. Желаю вам удачи. Можете удалиться.

Франц и Отто вышли с тем же человеком, который их и привел. Семеро в масках сидели, не говоря ни слова. Через пять минут дозорный вернулся и доложил, что студенты удалились.

– Введите двух других ратоборцев, – распорядился тот же незнакомец.

Дозорный направился к Юлиусу и Самуилу. Вскоре приятели, в свою очередь, очутились в этой странной зале заседаний перед семью неизвестными.

IX

Самуил почти тронут

Тот же незнакомец, который говорил с Францем и Отто, обратился теперь к нашим друзьям.

– Вас зовут Юлиус Гермелинфельд? – спросил он у Юлиуса.

– Да.

– А вы Самуил Гельб?

– Да.

– Вы состоите в Тугендбунде и потому обязаны нам повиноваться.

– Так.

– Вы видели сейчас двух студентов, которые только что вышли отсюда, и слышали их имена? Они вызовут вас на дуэль. Вы будете биться с ними. Вы – лучшие дуэлянты во всем гейдельбергском университете. Убивать их не следует, достаточно тяжело ранить. Согласны ли вы повиноваться?

– Я согласен, – ответил Юлиус.

– Хорошо, – произнес таинственный незнакомец. – Ну а вы, Самуил Гельб, вы колеблетесь?

– Я? Да. Я раздумываю о том, что вы сейчас обращаетесь к нам точь-в-точь с таким же требованием, с каким только что обращались к тем двум, и тщетно пытаюсь уяснить, зачем вы натравливаете двух своих на двух своих же. До сих пор я думал, что Тугендбунд был основан для чего-то серьезного, а не для того, чтобы устраивать петушиные бои.

– Дело идет не о розыгрышах и развлечениях, – возразил на это представитель старшин, – а о том, чтобы покарать виновных. Мы не обязаны давать вам никаких объяснений. Но будет полезно, если вы поймете причины нашего решения. Нужно избавить союз от двух мнимых братьев, от предателей. Союз оказывает вам честь, делая вас орудием своей мести.

– Но позвольте, так кто же мстители – они или мы? – спросил Самуил. – Кто поручится, что вы от них, а не от нас желаете избавиться?

– Ваша совесть. Мы хотим покарать двух предателей, и вы сами лучше, чем кто-либо другой, должны знать, вы или не вы эти предатели.

– А вы разве не можете ошибочно считать нас предателями?

– О, наивный брат! Если бы мы эту дуэль устраивали против вас, стали бы мы показывать вам ваших противников? Сделали бы вас тайными свидетелями переговоров с ними? Мы отдали бы им приказ тайно, они бы вас оскорбили и вызвали на дуэль; вы люди храбрые, вы приняли бы вызов и дрались бы с ними, и вам осталось бы совершенно неизвестным наше участие в этом деле. Но ведь мы поступили иначе. Мы предупредили вас заранее. Вы были в отпуске на родине, когда наш курьер доставил вам вызов на двадцатое мая, убедив при этом, чтобы вы хорошенько поупражнялись в обращении со шпагой, так как двадцатого мая вам предстоит бой на смерть. Согласитесь, что это никак нельзя считать ловушкой.

– Но если Франц и Отто предатели, то почему же вы приказываете их только ранить, а не убить? – спросил Самуил.

Человек в маске минуту оставался в нерешительности, потом, обменявшись какими-то таинственными жестами со своими товарищами, он сказал:

– Ну, слушайте. Мы хотим, чтобы вы избавились от всяких сомнений. И, хотя устав наш требует от вас полного повиновения, мы тем не менее готовы все вам разъяснить. Семь месяцев назад был подписан Венский трактат. Франция торжествует. В настоящее время во всей Германии противостоят друг другу только две реальные силы: император Наполеон и Тугендбунд. Официальные правительства Австрии и Пруссии согнули шеи и подставили головы под сапог победителя. Тугендбунд же продолжает свое дело. Там, где шпага перестает действовать, начинает действовать нож. Фридрих Стапс пожертвовал собой, его кинжал едва не сделал из Шенбрунна алтарь независимости. Он погиб, но кровь мучеников освящает идеи и порождает преданность долгу. Наполеон это знает и не сводит глаз с нашего союза. Он распорядился шпионить за нами. Отто Дормаген и Франц Риттер продались ему. Мы имеем неопровержимые доказательства. Пользуясь своим членством в союзе, они рассчитывают присутствовать на общем собрании первого дня, для того чтобы узнать, какие будут приняты решения, а затем продать их Наполеону. Надо помешать им. Но как это сделать? Убить их, скажете вы? Но наполеоновская полиция поспешит заменить их другими. А между тем в наших интересах знать шпионов, для того чтобы не доверяться им и в случае надобности сообщать через них врагу ложные сведения. Поэтому-то нам нет никакой выгоды убивать их. Достаточно серьезной раны, которая на несколько дней уложит их в постель, а когда они выздоровеют, собрание уже состоится. Для пущей надежности мы отвели им роль зачинщиков. Таким образом, они ни о чем не подозревают и будут сообщать французам то, что мы найдем полезным им доверить. Теперь вы понимаете, почему мы поручаем вам только ранить их?

– Ну, а если не мы их, а они нас ранят? – осведомился Самуил.

– Тогда закон о дуэлях вынудит их в течение нескольких дней скрываться, а мы в это время через наших влиятельных друзей постараемся организовать законное преследование. Их арестуют и продержат под арестом по крайней мере две недели.

– Да, конечно, в обоих случаях выгода будет на стороне… на стороне Тугендбунда, – заметил Самуил.

Шестеро в масках жестами выказали нетерпение. Тот из них, который до сих пор говорил, продолжил речь, но на этот раз гораздо более суровым тоном:

– Самуил Гельб, мы дали вам разъяснения, хотя могли просто приказать вам. Больше говорить не о чем. Подчиняетесь вы или нет?

– Я не говорю, что отказываюсь. Но, – прибавил Самуил, решившись наконец высказать свою тайную мысль, – мне кажется несколько странным и даже немного унизительным, что Тугендбунд дает нам такое ничтожное поручение. Можно подумать, что нас не очень-то ценят и не очень-то берегут. Я выскажусь совершенно откровенно: гордость побуждает меня думать, что я стою несколько больше того, во что меня ценят. В Гейдельберге я первый, а в союзе я все еще на третьей ступени. Я не знаю, кто вы, но охотно верю, что среди вас есть люди значительно лучше меня. Я охотно преклоняюсь перед тем, кто говорил от вашего имени и чей голос, как мне кажется, я уже слышал сегодня вечером. Но мне и казалось, что вы могли бы найти для нас задание посерьезнее, что вы пускаете в дело руки там, где надо было бы действовать головой. Я сказал, что хотел. Завтра я выполню ваш приказ.

Тут один из семи, тот, который сидел на возвышении и до сих пор был молчалив и неподвижен, медленно произнес:

– Самуил Гельб, мы тебя знаем. Тебя приняли в Тугендбунд после надлежащих испытаний. Быть может, то, что теперь готовится, является новым испытанием? Мы знаем твой глубокий ум и твою крепкую волю. Ты можешь и хочешь. Но тебе недостает души, веры, самоотречения. Самуил Гельб, ты вызываешь у меня опасение, что, вступив в наши ряды, ты руководствовался не жаждой всеобщей свободы, а своим самолюбием, что ты не стремишься с нами к общей цели, а только хочешь воспользоваться нашей силой ради собственных интересов. Но мы боремся не из-за личных амбиций, мы тратим наши силы и терпим страдания ради религии. У нас нет ни малых, ни великих дел, ибо все у нас направлено к одной цели. У нас последний стоит первого. У нас есть только верующие. И предпочтение отдается мученикам. Тебе отдают преимущество, потому что тебе доверяют гибельное дело. Мы даем тебе поручение, ты же говоришь: «Зачем, почему?» А ты должен был бы сказать: «Благодарю». Ты во всем сомневаешься, только в самом себе уверен. Мы не уверены в твоей добродетели. Вот из-за этого-то, быть может, ты так мало и продвинулся в «Союзе добродетели».

Эта речь, видимо, поразила Самуила, потому что после непродолжительного молчания он заговорил совсем иным тоном:

– Вы не так меня поняли. Если я сделал попытку дать себе надлежащую оценку, то это было сделано в интересах дела, а не в интересах деятеля. Отныне я предоставляю говорить за себя своим делам. Завтра я буду рядовым воином, и никем более.

– Хорошо, – сказал председатель. – Мы рассчитываем на тебя. А ты сам положись на Бога.

Человек, который показывал дорогу Самуилу и Юлиусу, подошел к ним и повел их обратно. Они поднялись по тропинке, выбрались из развалин, вновь прошли мимо трех дозорных и вернулись в спавший глубоким сном город. Через полчаса оба были в комнате Самуила в гостинице «Лебедь».

X

На жизнь и на смерть

Теплый воздух майской ночи струился в открытое окно, и звезды утопали в мягком и тихом лунном сиянии. Самуил и Юлиус молчали, они все еще были под впечатлением от той таинственной сцены, в которой участвовали. У Юлиуса при этом невольно возникала мысль об отце и Христине. Самуил же думал только о себе. Казалось, трудно было смутить надменного студента, но, несомненно, председатель этого собрания произвел на него впечатление своей речью. Самуил думал: кто этот человек, говоривший так властно, как начальник над начальниками, глава общества, члены которого исключительно принцы крови? Под этой маской Самуилу мерещился чуть ли не император.

О, стать со временем самому главой этой верховной ассоциации – вот цель, к которой надо стремиться. Какая завидная участь – держать в своих руках судьбу не каких-нибудь жалких созданий, а целых народов!

Так думал Самуил, вот почему предупреждение сурового незнакомца столь глубоко поразило его.

К ужасу и стыду своему, Самуил сделал следующее открытие: он полагал, что обладает всеми выдающимися пороками, но на поверку оказалось, что у него нет одного из них, и довольно серьезного: лицемерия. Он поступил неосторожно, обнаружив свои стремления перед людьми, которые, обладая властью, очевидно, не особенно желали принять в свое общество алчного юнца. Какое ребячество, какая глупость! Самуил вскочил с кресла, в котором сидел, и начал ходить по комнате крупными шагами.

«Нет, ни за что, – говорил он себе, откинув голову, сжав кулаки и сверкая глазами, – нет, лучше неудача, чем лицемерие! В сущности, дерзость имеет большие преимущества перед низостью. Все-таки я подожду еще несколько лет. Останусь Титаном и попробую взять небо приступом, прежде чем попасть на него мошенническим путем».

Он остановился перед Юлиусом, который закрыл лицо руками и, казалось, погрузился в глубокую думу.

– Что же ты не спишь? – спросил Самуил, положив руку ему на плечо.

Юлиус вздрогнул.

– Нет-нет, – заговорил он, – мне надо сначала написать письмо.

– Кому же? Христине, что ли?

– О, это невозможно. Под каким предлогом и по какому праву я стал бы ей писать? Нет, я собираюсь написать отцу.

– Но ведь ты страшно устал. Напишешь ему завтра.

– Нет, Самуил, мне нельзя это откладывать, я сейчас же сяду писать.

«Хорошо, – подумал Самуил. – В таком случае и я тоже напишу письмо этому великому человеку, и по тому же поводу».

– И напишу свое письмо, – прошипел он сквозь зубы, – теми чернилами, которые употреблял Хам, когда писал Ною. Для начала сожжем эти корабли.

И он продолжал уже громко:

– Но сперва, Юлиус, мы должны с тобой кое о чем договориться.

– О чем?

– Завтра мы деремся с Францем и Отто. Хотя и решено, что они должны нас вызвать, но мы можем заранее избрать себе противников. Самый сильный из них – безусловно, Отто Дормаген. А из нас двоих если кто и увереннее владеет своей шпагой, так это я.

– Возможно. И что?

– А то, мой дорогой, что будет справедливо, если я займусь Отто Дормагеном. Итак, я забираю его себе. Следовательно, твоим противником будет Риттер.

– Иными словами, ты не вполне уверен во мне? Спасибо!

– Пожалуйста, не дурачься! Хотя бы в интересах Тугендбунда! Я желаю, чтобы все преимущества были на нашей стороне, вот и все. Тебе даже не за что быть мне обязанным. Помни, что Дормаген владеет одним очень опасным приемом борьбы.

– Тем более! Мы должны разделить опасность поровну!

– Ах, ты еще капризничаешь? На здоровье! – воскликнул Самуил. – Но, разумеется, и я завтра тоже покажу свой гонор, выйдет, что мы оба будем стремиться столкнуться с более опасным противником, каждый из нас будет стараться опередить другого, и окажется, что зачинщиками-то станем мы, роли переменятся, и мы нарушим приказ Союза…

– В таком случае бери Франца и оставь мне Отто.

– Право, ты точно ребенок, – сказал Самуил. – Слушай, давай лучше кинем жребий.

– На это я согласен.

– Слава богу!

Самуил написал имена Франца и Отто на двух клочках бумаги.

– Честное слово, это просто дико, – проговорил он, скатав бумажки в трубочки и кинув их в шапку. – Я все-таки не могу понять, как человек может ставить свою свободную волю в зависимость от слепого случая. Тащи! Только если ты вытянешь Дормагена, это станет твоим смертным приговором, ты сам, что называется, лезешь на рожон, как баран под нож мясника. Нечего сказать, славный первый шаг!

Юлиус начал было разворачивать взятый им билетик, как вдруг остановился.

– Нет, – сказал он, – лучше прочту это после того, как напишу отцу.

И он вложил бумажку в Библию.

– И я, пожалуй, сделаю то же, но из безразличия.

И Самуил опустил свою бумажку в карман. Потом оба сели друг напротив друга за стол и при свете лампы стали писать.

Письмо – зачастую лучшая характеристика его автора. Прочтем же оба. Вот письмо Юлиуса:

«Бесконечно дорогой и глубокоуважаемый отец! Я прекрасно сознаю и искренно чувствую все, чем Вам обязан. Не только знаменитым именем величайшего химика современности, не только значительным состоянием, приобретенным благодаря Вашим работам, известным по всей Европе, но еще – и это главное – той безграничной и неисчерпаемой нежностью, которой Вы скрасили мое печальное существование, никогда не озарявшееся материнской лаской. Верьте, что сердце мое преисполнено к Вам чувством признательности за Ваше попечение и за Вашу снисходительность. Благодаря им я всегда сознавал себя вдвойне Вашим сыном и люблю Вас вдвойне.

Мне необходимо высказать Вам все это потому, что, покинув Франкфурт, несмотря на Ваши распоряжения, я чувствую свою вину перед Вами. Уезжая в Кассель, Вы запретили мне возвращаться в Гейдельберг. Вы желали послать меня в Йенский университет, где бы около меня не было Самуила, так как Вы боитесь его влияния на меня. Когда Вы вернетесь во Франкфурт, то станете сердиться на меня за то, что я воспользовался Вашим отсутствием и уехал в Гейдельберг. Но сначала выслушайте меня, мой добрый отец, и тогда Вы меня, быть может, простите.

Сказать Вам, что привело меня в Гейдельберг? Отнюдь не неблагодарность и не желание ускользнуть, а неотступный долг. В чем именно он состоит – я не могу Вам открыть. Важность занимаемого Вами положения в обществе и Ваши служебные обязанности не позволяют мне говорить откровенно – оттого, быть может, что они же не позволили бы Вам молчать.

Что же касается влияния на меня Самуила, то оно, быть может, и неотразимое, и дурное, и даже роковое, но необходимо мне. Я мягче его, но мне не хватает ни решительности, ни твердости духа. Все мне быстро надоедает, я часто устаю. Самуил же заставляет меня встряхнуться.

Мне кажется – страшно даже написать! – что Самуил, со своей неутомимой энергией, со страстной настойчивостью, необходим моей апатичной натуре. Мне кажется, что я только тогда чувствую, что живу, когда он со мной. Когда его нет – я прозябаю. Его власть надо мной безгранична. Первый толчок моим действиям всегда дает он. Без него у меня опускаются руки. Его язвительная веселость, его сарказм волнуют мою кровь. Он точно опьяняет меня. Он это знает и злоупотребляет этим, потому что в его сердце нет места ни любви, ни преданности. Но что поделаешь? Разве можно укорять в жестокости проводника, который старается растолкать замерзающего путника, занесенного снегом? Разве можно сердиться на горькое питье, которое жжет губы, когда только оно одно и может вывести из оцепенения? И что бы Вы предпочли для меня – смерть или водоворот жизни?

Впрочем, мое путешествие нельзя назвать бесцельным. Я возвращался через Оденвальд и посетил великолепное местечко, где никогда раньше не бывал. В следующем письме я опишу Вам впечатления, оставшиеся у меня после этой восхитительной поездки. Я поверю Вам все свои тайны, Вам, моему лучшему другу. В Оденвальде я нашел один домик, а в том домике… Но следует ли говорить Вам об этом? Не будете ли Вы смеяться надо мной? Тем более что именно сейчас я не хочу, вернее, не должен воскрешать в своей памяти этот образ…

Возвращаюсь к сути моего письма. Простите мне мое непослушание, отец. В эту минуту мне необходимо знать, что Вы меня прощаете. Боже мой! Мои таинственные намеки, вероятно, взволнуют вас? Дорогой отец! Если моя судьба действительно в руках Божьих, то я прибавлю к этому письму успокаивающие Вас слова. Если же я ничего не прибавлю… то Вы меня простите, не правда ли?..»

Уже давно Юлиус боролся с одолевавшей его усталостью. И на этой фразе перо выскользнуло у него из пальцев, голова склонилась на левую руку, глаза закрылись, и он уснул.

– Эй! Юлиус! – окликнул его Самуил.

Но Юлиус спал.

– Слабая натура… – пробормотал Самуил, отрываясь от своего письма. – Какие-то восемнадцать часов без сна могут вконец его вымотать. Окончил ли он по крайней мере свое послание? Ну-ка, посмотрим, что он там пишет!

И он без церемоний взял письмо Юлиуса и прочел его. Когда он дошел до того места, где говорилось о нем, на его губах появилась злая усмешка.

– Да, – сказал он, – ты принадлежишь мне, Юлиус, и даже в большей степени, чем вы оба полагаете, ты и твой отец. Вот уже два года как я властвую над твоей душой, а сейчас, может быть, и над жизнью. Кстати, можно это сразу и проверить.

Вынув из кармана свой билетик, он прочел: «Франц Риттер», и расхохотался.

– Выходит, жизнь и смерть этого мальчишки в моих руках! Стоит мне только оставить все как есть, и Отто Дормаген зарежет его как цыпленка. Он спит, я могу вытащить из Библии его билетик, а на его место положить свой. С Францем он еще справится. Сделать это? Или нет? Черт знает! Вот такое положение в моем вкусе! Держать в своих руках, как какой-нибудь стакан с костями, жизнь человеческого существа, вести игру на жизнь и на смерть – это интересно! Прежде чем решиться на что-нибудь, я допишу письмо, разумеется, менее почтительное, чем письмо Юлиуса…

Письмо Самуила действительно было довольно дерзким.

XI

Credo in hominem…[8]

Вот отрывок из письма Самуила:

«Есть во Франкфурте узкая, темная и грязная улочка с прескверной мостовой. Она словно зажата между двумя рядами полуразвалившихся домов, которые шатаются как пьяные и касаются друг друга верхними этажами; пустующие лавки выходят на задние дворы, заваленные ломом железа и битыми горшками. Эту улицу на ночь запирают накрепко как притон зачумленных. Это – еврейский квартал.

Даже солнце никогда туда не заглядывает. Ну а Вы оказались менее брезгливым, чем солнце. Однажды – каких-то двадцать лет тому назад – Вы забрели туда и увидели поразительно красивую юную девушку, сидевшую с шитьем на пороге одного дома. Вы, разумеется, стали туда наведываться.

В то время вы еще не были тем известным ученым, которого прославила и обогатила Германия, но Вы были молоды и очень умны. А у еврейки было очень нежное сердце. Я знаю, что родился спустя год после вашего знакомства и что я незаконнорожденный. Впоследствии моя мать вышла замуж и умерла где-то в Венгрии. Я же знал только своего деда, старика Самуила Гельба. Он и воспитывал сына своей единственной дочери. Что касается моего отца, то я, вероятно, встречал его, но он никогда не подавал вида, что знает, кто я, никогда, даже наедине со мной, он не признавал меня своим сыном и не раскрывал мне своих объятий, ни разу не шепнул мне: «дитя мое». Я думал, что он женился и сделал карьеру в свете. Разумеется, не мог же он признать своим сыном незаконнорожденного еврея – прежде всего, в силу общественного положения, далее – из стыда перед своей женой, и, наконец, потому, что у него, может быть, родился законный ребенок…»

На этом месте, как мы уже рассказали, Самуил заметил, что Юлиус заснул, и попробовал разбудить его, а затем вынул из кармана свой билетик и прочел на нем имя Франца Риттера. После некоторого колебания Самуил, как мы уже заметили, положил билетик обратно в карман и стал писать дальше.

«Так я дожил до двенадцати лет, не зная, кто был моим отцом и кем были Вы. Как-то раз утром, на том же самом пороге, где тринадцать лет тому назад Вы увидели мою мать за шитьем, я сидел и читал, как вдруг, оторвав глаза от книги, увидел перед собой степенного человека, пристально смотревшего на меня. Это были Вы. Вы вошли в лавку. На Ваши расспросы дедушка подобострастно отвечал, что я очень смышленый, умный и прилежный мальчик, что я охотно учусь всему, что я уже знаю французский и еврейский языки, которым он меня научил, что я читаю все подряд, но что по бедности своей ему трудно меня воспитывать.

Тогда Вы были так добры, что взяли меня в свою химическую лабораторию, отчасти в качестве ученика, отчасти в качестве слуги. Но я слушал и учился. В течение семи лет благодаря моему железному здоровью, позволявшему мне работать днем и ночью, благодаря той дьявольской настойчивости, с которой я погружался в учение, я мало-помалу постиг все тайны Вашей науки и в девятнадцать лет знал столько же, сколько знали Вы сами. Сверх того, я изучил латынь и греческий язык, присутствуя на занятиях Юлиуса.

Вы даже как будто привязались ко мне, ведь я так интересовался Вашими опытами! А поскольку я был неразговорчив и держался в сторонке, то Вы совершенно не догадывались о том, что творилось в моей душе. Но так не могло продолжаться долго. Вскоре Вы заметили, что я шел все дальше по намеченному мною пути. Вы вспылили, я тоже. И между нами состоялось объяснение. Я спросил, какова Ваша конечная цель. Вы ответили: «Наука». Но ведь наука не есть цель, она только средство для достижения цели. Я же хотел применить ее в жизни.

Как! У нас в руках были страшные тайны и силы! Благодаря своим открытиям мы могли сеять смерть, любовь, безумие, нам стоило только пролить каплю жидкости на плод, и мы могли бы, если бы пожелали, умертвить самого Наполеона! И вдруг мы не пользуемся тем чудесным могуществом, которое является плодом наших необыкновенных способностей и неустанного труда! Этой сверхчеловеческой силе, этому орудию власти, этому капиталу самодержавия мы позволяем бездействовать! Мы ничего не извлекаем из всего этого! Мы довольствуемся тем, что все это сложено где-то в углу, как у идиота-скряги сложены миллионы, которые могли бы сделать его властителем миpa!

Услышав такие рассуждения, Вы пришли в негодование и решили, что я опасен. Вы рассудили, что в целях безопасности следует закрыть для меня доступ в Вашу лабораторию и прекратили занятия со мной. Но я и так уже не нуждался в Ваших уроках. Вы отказались от мысли продолжать мое образование, а я к тому времени знал уже гораздо больше Вас. И вот, два года тому назад Вы отправили меня в Гейдельбергский университет, куда, сказать по правде, я и сам стремился, чтобы изучать законоведение и философские науки.

Но меня тяготит другое. Со мной здесь Юлиус, и, разумеется, я имею на него то влияние, которое каждый ум, подобный моему, неизменно должен оказывать на такую душу, как у него. Отсюда происходят Ваши чувства ревности и беспокойства, свойственные всем родителям. Я прекрасно понимаю, что Вы дрожите за этого сына, наследника Вашего состояния, Вашей славы и Вашего имени. Вы так боготворите своего сына, что для освобождения его от моего влияния Вы даже пытались разлучить нас, недели две тому назад послав его в Йену. Но он почти против моего желания увязался за мной. Разве это моя вина?

Теперь давайте сведем наши счеты. Чем же, собственно, я Вам обязан? Жизнью. Пожалуйста, не пугайтесь, я вовсе не желаю назвать себя Вашим сыном. Вы всегда обходились со мной как с чужим, я согласен оставаться в этом положении. Я хочу сказать, что я Вам обязан тем, чем я живу, то есть наукой, образованием, умственной жизнью. Я также обязан Вам содержанием, которое Вы даете мне вот уже два года. Все ли я учел?

Теперь вернусь к тому, с чего начал это письмо. Я силен и желаю быть свободным. Я хочу быть человеком – воплощением божества. Завтра мне будет двадцать один год. Две недели тому назад скончался мой дедушка. Мать моя давно умерла. Отца у меня нет. Никаких родственных связей нет. Я ценю только уважение моей личности и, если хотите, моей гордости. Я не нуждаюсь ни в ком и сам никому не хочу быть обязанным. Старик Самуил Гельб оставил мне около десяти тысяч флоринов. Первым делом посылаю Вам ту сумму, которую Вы на меня израсходовали. Это что касается денег. Что касается моего нравственного долга, то сейчас как раз подходящий случай, чтобы расквитаться с Вами и одновременно с этим доказать, что я способен на все, даже на хороший поступок.

Вашему сыну, вашему единственному сыну Юлиусу грозит в эту минуту смертельная опасность. Благодаря одной комбинации, которую объяснять я не считаю нужным, его жизнь зависит от бумажки, лежащей в Библии. Если он ее прочтет – ему конец. Так слушайте же, что я собираюсь сделать после того, как подпишусь под этим прощальным письмом. Я достану из своего кармана билетик, похожий на тот, который выбрал Юлиус, и положу его в Библию, его же билетик заберу себе, а вместе с ним и опасность. Этим я исправлю ошибку Провидения, одним словом, я его спасу. Квиты ли мы, наконец?

С этого момента моя наука принадлежит исключительно мне, и я буду делать с ней все что пожелаю.

Поклон и забвение. Самуил Гельб».

Самуил встал, открыл Библию, вынул билет Юлиуса и на его место положил свой. Он запечатывал письмо, когда Юлиус проснулся, разбуженный первыми лучами солнца.

– Отдохнул ли ты хоть немного? – спросил его Самуил.

Юлиус протер глаза и начал приводить в порядок мысли. Вспомнив события ночи, он тут же потянулся к Библии и вынул свой билетик, на котором прочел: «Франц Риттер».

– Ну вот, мне и достался тот, кого я хотел, – спокойно сказал Самуил. – Эге! Доброе Провидение действительно умнее, чем мне казалось, и, пожалуй, оно знает наперед, увидим мы закат восходящего сейчас солнца или нет.

XII

Фукс – любимец

Пока Юлиус дописывал и запечатывал письмо, Самуил курил трубку.

– Знаешь, – проговорил он, – нет оснований полагать, что у Дормагена и Риттера не появились такие же соображения, как и у нас, и что они, как и мы, не выбрали себе противников. Мы должны опередить их. Надо дать им предлог к ссоре.

– Поищем, – отозвался Юлиус, – в вопросах чести, определяемых студенческим уставом.

– О! Важно, чтобы мы дрались не из-за студенческих разногласий, а за оскорбленное достоинство, чтобы иметь право ранить этих господ. Кажется, у твоего Риттера есть возлюбленная?

– Да, Шарлотта.

– Та, которая строит тебе глазки? Великолепно! Прогуляемся по улице, погода прекрасная. Лотта, по обыкновению, будет сидеть с работой у окна. Ты скажешь ей какую-нибудь любезность…

– Нет, – возразил Юлиус покраснев, – придумай лучше что-нибудь другое.

– Почему же?

– Просто не хочется драться из-за девчонки.

Самуил посмотрел на него и расхохотался.

– Святая невинность! Ты, вероятно, думаешь о Христине. Признайся, ты не хочешь изменить ей даже мысленно?

– Ты с ума сошел! – воскликнул Юлиус, который всякий раз смущался, когда Самуил заводил речь о Христине.

– Зря ты не хочешь сказать что-нибудь Шарлотте. Ведь это ни к чему не обязывает, а нам не найти более удобного и серьезного предлога. А может, ты дал обет ни с кем не говорить, кроме Христины, ни на кого не смотреть, кроме Христины, ни с кем не встречаться, кроме…

– Ты надоел мне! Хорошо, я согласен, – не выдержал Юлиус.

– В добрый час! А я? Из какого бы камня мне высечь искру, чтобы разжечь ссору между Дормагеном и мной? Нет ли и у него предмета страсти? А с другой стороны, употребить одно и то же средство – значит обнаружить отсутствие фантазии, да притом, сам посуди, мне – и драться за женщину! Невозможно!..

На минуту он погрузился в размышления.

– Придумал! – обрадовался он и позвонил.

Явился мальчик-слуга.

– Знаешь Людвига Трихтера? Сбегай скорее в «Ворон», он живет там, и передай, что я желаю его видеть.

Мальчик ушел. Через десять минут прибежал запыхавшийся Людвиг Трихтер с припухшими ото сна глазами. Трихтеру, которого мы видели однажды и только мельком, было не меньше тридцати лет. На глазах этой почтенной личности сменились по крайней мере четыре поколения студентов. Борода его закрывала грудь. Высокомерно вздернутые усы и тусклые от постоянных кутежей глаза придавали его физиономии выражение какого-то патриарха студентов. Он имел привычку одеваться, как Самуил, у которого пытался перенять и остальные особенности, разумеется, перебарщивая, как делают вообще все подражатели.

Благодаря своим летам и опыту Трихтер был незаменим во многих отношениях. Он был живой университетской легендой. Вот почему Самуил сделал из него своего любимчика. Трихтер очень гордился таким отличием. Он вошел с трубкой в руках, которую еще не успел разжечь. Самуил заметил это доказательство того, как Трихтер спешил на зов, и сказал:

– Закури трубку. Ты что-нибудь ел?

– Ничего, – ответил Трихтер, смутившись. – Я вернулся с коммерша фуксов утром, и только заснул, как меня разбудил посыльный.

– Хорошо! Великолепно, что ты еще ничего не ел. Скажи-ка, пожалуйста, у Дормагена, вероятно, также есть свой фукс-любимец?

– Есть. Это Фрессванст.

– А хорошо ли этот Фрессванст пьет?

– Чудовищно хорошо. Он в этом крепче нас всех.

Самуил нахмурился.

– Как! – воскликнул он гневно. – У меня есть фукс, и он не самый сильный во всех отношениях?!

– Но ведь нам еще ни разу не приходилось состязаться всерьез, – сказал Трихтер подобострастно.

– Так изволь сделать это сегодня же утром, если дорожишь моим уважением. Увы! Великая школа гибнет. Традиции исчезают. Вот уже три года как в университете не было дуэли на выпивке. Вызови Фрессванста. Приказываю тебе потопить его.

– Слушаюсь, сеньор, – ответил Трихтер. – Как мне состязаться с ним: на пиве или на вине?

– На вине, Трихтер, разумеется, на вине! Надо оставить пиво и пистолет филистерам. Шпага и вино – вот оружие студентов и благородных людей!

– Сию же минуту бегу в «Большую бочку» – там всегда завтракает Фрессванст.

– Ступай. Мы с Юлиусом придем после лекции Тибо, ровно в половине десятого. Я буду твоим секундантом.

– Спасибо. Я постараюсь быть достойным тебя, о великий человек!

XIII

Лотта

Когда Трихтер ушел, Самуил сказал Юлиусу:

– Значит, вот как мы поступим: сначала пройдемся по улице, где живет Лотта, потом, чтобы не изменять нашим привычкам, отправимся в университет на лекции, а потом в «Большую бочку».

Они вышли. Внизу слуга передал Самуилу письмо.

– От кого это? Уж не от одного ли из наших молодчиков? – произнес Самуил.

Но письмо было от профессора химии Закхеуса, который приглашал Самуила на завтрак.

– Скажи профессору, что сегодня я не могу прийти. Перенесем на завтра.

Слуга ушел.

– Бедняга, – сказал Самуил. – У него вышла какая-нибудь закавыка с его химией. Не будь меня, как бы он читал свои лекции?

Они вышли из гостиницы и отправились на Хлебную улицу. В окне нижнего этажа одного из домов они увидели Шарлотту, которая сидела с шитьем. Это была живая, очень стройная брюнетка с блестящими волосами, которые украшал кокетливый чепчик.

– Вон, видишь, шагах в тридцати отсюда стоят трое фуксов, – сказал Самуил. – Они все увидят и передадут Риттеру. Подойди же и поболтай с девушкой!

– Да о чем мне с ней разговаривать?

– Не все ли равно? Нужно только, чтобы увидели, как ты с ней разговариваешь.

Юлиус неохотно приблизился к окошку.

– Вы уже встали и сидите за работой, Лотта? – обратился он к молодой девушке. – А вы вчера не были на коммерше фуксов?

Лотта вся расцвела от удовольствия, когда Юлиус заговорил с ней. Она встала с места и высунулась из окошка, держа в руках свою работу.

– О нет, герр Юлиус, я никогда не хожу на балы. Франц так ревнив. Здравствуйте, герр Самуил. Но вы, я думаю, и не заметили моего отсутствия на коммерше, герр Юлиус?

– Я не осмелюсь сказать, что заметил. Ведь Франц так ревнив.

– Ну вот еще! – воскликнула девушка с вызывающей гримаской.

– А что это вы шьете, Лотточка? – спросил Юлиус.

– Сатиновые душистые подушечки.

– Они прелестны. Не сошьете ли и для меня такую же?

– Какое странное у вас желание! Зачем вам?

– На память о вас, красавица, – вмешался Самуил. – Однако какой же ты все-таки храбрый юноша, Юлиус!

– Вот у меня есть готовая, возьмите, – в свою очередь расхрабрилась Лотта.

– А вы пришейте к ней ленточку, – попросил Юлиус.

– Боже, какая пылкая страсть! – с комическими ужимками воскликнул Самуил.

– Ну вот, теперь хорошо, – сказал Юлиус, принимая подушечку. – Благодарю вас, моя добрая Лотточка.

Потом Юлиус снял с мизинца колечко и, протягивая его девушке, сказал:

– Возьмите это взамен, Лотточка.

– Но… я не знаю… право…

– Полно вам, возьмите!

Лотта взяла перстень.

– Теперь нам пора с вами проститься. Мы идем на лекции. Уже и так опоздали. Я еще увижусь с вами на обратном пути.

– Вы уходите и не хотите даже пожать мне руку, – сказала девушка. – Наверно, очень боитесь Франца.

– Скорее! – шепнул Юлиусу Самуил. – Фуксы идут в нашу сторону.

И в самом деле, трое фуксов как раз в эту минуту проходили мимо дома Шарлотты и видели, как Юлиус целовал руку хорошенькой белошвейки.

– До скорого свидания! – громко сказал Юлиус.

Когда они с Самуилом пришли в университет, лекция давно уже началась. Десятка два студентов ничего не записывали, но по крайней мере внимательно слушали. Остальные же потихоньку разговаривали или просто витали в облаках, а иные даже позевывали. Некоторые устроились в самых странных позах. На конце одной из скамеек лежал на спине какой-то фукс, задрав ноги вверх и прислонив их к стене. Другой улегся на живот и, опершись локтями о скамью, а подбородком уткнувшись в ладони, увлеченно читал какую-то книжку.

Ни Франца, ни Отто на лекции не было. Когда она закончилась, Самуил и Юлиус вышли из аудитории в толпе других студентов. Было девять с половиной часов – самое время заявиться в «Большую бочку», где предстояло любопытное событие и вакхического, и трагического свойства.

Главный зал, куда вошли Самуил и Юлиус, был заполнен студентами. Появление друзей произвело настоящую сенсацию.

– Вот и Самуил! Трихтер, пришел твой сеньор! – закричали студенты.

Очевидно, их ждали. Но всеобщее внимание, которое сначала было обращено на Самуила, мгновенно переключилось на Юлиуса, когда увидели, что Франц Риттер, бледный как полотно, отделился от толпы и двинулся прямо навстречу Юлиусу. Взглянув на него, Самуил едва успел шепнуть Юлиусу:

– Будь как можно уступчивее. Постараемся устроить так, чтобы вся вина легла на наших противников. Тогда в случае какого-нибудь несчастья свидетели смогут показать, что не мы, а нас вызвали.

Риттер остановился перед Юлиусом и загородил ему дорогу.

– Юлиус, – сказал он, – видели, как ты разговаривал с Шарлоттой сегодня утром, по пути в университет.

– Очень может быть. Я спрашивал у нее, как ты поживаешь, Франц.

– Я тебе не советую шутить. Люди видели, как ты целовал ей руку. Знай, что мне это не нравится.

– А ей это очень даже нравится.

– Ты хочешь вывести меня из себя?

– Я шучу, для того чтобы тебя успокоить.

– Единственная вещь, которая может меня успокоить, дражайший мой, это прогулка в компании с тобой на гору Кейзерштуль.

– Да, ты прав, хорошее кровопускание в такую жару очень освежает. Я тебе его устрою, если хочешь, мой милый.

– Через час?

– Через час.

Они разошлись. Юлиус подошел к Самуилу.

– Ну, мое дело устроено, – сказал он.

– Ладно, а свое я сейчас улажу, – ответил Самуил.

XIV

«Жидкая» дуэль

Самуил отвел Трихтера в сторону, и верный фукс тут же дал ему отчет во всех своих действиях.

– Вот как дело было. Когда я вошел в трактир, Фрессванст завтракал. Я подошел к его столу и, как бы невзначай приподняв крышку его кружки, увидел, что в ней простое пиво. Тогда я сказал с сожалением: «Плохой петух». Услышав это, он в ярости вскочил со стула. Но тут же, сделав над собой усилие, холодно произнес: «Это стоит хорошего удара рапиры». Я, конечно, нисколько не встревожился и все с тем же сочувствующим видом ответил: «Ты видишь сам, что я был прав: я обидел петуха, а мне отвечает дуэлянт». И тут же прибавил: «Впрочем, мне все равно, я одинаково согласен и на кружку, и на рапиру».

– Хорошо сказано! – заметил Самуил. – Ну, а что было дальше?

– Тут он наконец начал понимать, в чем дело. «Если ты замышляешь бой на кружках, – сказал он, – то этим доставишь мне большое удовольствие, потому что у меня горло заржавело. Я пойду к моему сеньору Отто Дормагену и попрошу его быть моим секундантом». – «А мой сеньор Самуил Гельб будет моим», – ответил я. «Какое же оружие ты избираешь?» – спросил он. Я ответил: «Вино и ликеры». Ну и вот, в синем кабинете все готово для этого удивительного сражения. Дормаген и Фрессванст уже там.

– Не будем же заставлять их ждать, – сказал Самуил.

И они в сопровождении Юлиуса прошли в синий кабинет. Поединки на пиве и на вине не являлись редкостью в германских университетах. Эта «жидкая» дуэль имела свои правила и законы, так же как и обыкновенная. Она проводилась в известной последовательности, которую нельзя было нарушать. Каждый из участников по очереди поглощал определенное количество напитка, а затем обращался с бранью к своему противнику, который должен был выпить столько же и ответить удвоенной руганью.

В дуэлях на пиве решающее значение имели размеры посудины. Но в поединках на вине существовали известные ограничения, связанные с крепостью напитка. Точно так же и в перебранке была принята шкала нарастания крепости бранных слов, которую каждый обязан был знать. Бой начинался с бордо и доходил до водки, начинался с пинты и кончался бокалом, открывался колким словом и достигал грязной брани. И так длилось до тех пор, пока один из соперников оказывался не в силах пошевелить языком, чтобы выругаться, и раскрыть рот, чтобы влить туда напиток. Его и признавали побежденным, а другого, соответственно, победителем. Само собой разумеется, что «жидкая» дуэль могла так же закончиться смертью, как и обыкновенная. Полиция пыталась пресечь подобные дуэли, но от этого они становились только популярнее.

Когда Самуил, Юлиус и Трихтер вошли в синий кабинет, там все было готово для сражения. На концах большого стола стояли две грозные армии бутылок и кувшинов всяких размеров, форм и цветов. А вокруг стола молча и важно стояли человек двадцать фуксов. В комнате было только два стула, поставленных один против другого. На одном из них уже восседал Фрессванст, на другой уселся Трихтер. Отто встал около Фрессванста, Самуил – около Трихтера. Самуил вынул из кармана флорин и подбросил его вверх.

– Орел, – объявил Дормаген.

Флорин упал вверх решкой. Трихтеру следовало начинать.

О, муза, поведай нам об этом славном бою, в котором два сына Германии показали белому свету, до какой степени может растягиваться бренная оболочка естества человеческого и каким образом, вопреки всем законам физики, содержащее может оказаться меньше содержимого.

Мы не станем упоминать о первых стаканах и первых бранных словах. Это были ничтожные вылазки, нечто вроде разведки. На них было израсходовано несколько ничтожных колкостей и каких-то пять-шесть бутылок. Начнем с того момента, когда почтеннейший фукс, фаворит Самуила, взял бутылку мозельского вина, целую половину влил в огромный хрустальный бокал, спокойно его выпил и опрокинул опорожненную посудину на стол. Затем, обратившись к Фрессвансту, сказал:

– Ученый!

Великодушный Фрессванст только презрительно улыбнулся. Он взял два таких же стакана, налил в них доверху бордо и выпил оба до последней капли с самым добродушным видом, словно задумавшись о чем-то постороннем. Затем бросил противнику:

– Водохлеб!

Тут все свидетели поединка повернулись к величественному Людвигу Трихтеру. По шкале крепости вслед за бордо шел рейнвейн. Трихтер, подстегиваемый самолюбием, перешагнул через одну ступень и сразу перешел на бургундское. Он схватил пузатую бутылку, вылил содержимое в свой кубок, осушил его до последней капли и крикнул противнику:

– Королевский прихвостень!

Фрессванст лишь повел плечами. Он, конечно, не хотел остаться позади. Трихтер перешагнул через рейнвейн, а он перешагнул через малагу и атаковал сразу мадеру. Но, не желая ограничиться только этим скачком и решив придумать что-нибудь новенькое, он схватил стакан, из которого раньше пил, и, ударив о стол, разбил его. Потом взял бутылку и с несказанной грацией погрузил ее горлышко прямо себе в рот.

Зрители видели, как вино переливалось из бутылки в человека, а Фрессванст все продолжал вливать его в себя. Вот бутылка опустела на треть, потом на половину, на три четверти, а чародей Фрессванст все пил и пил. Когда бутылка, наконец, опустела, он поднял ее и перевернул горлышком вниз. Из бутылки не вылилось ни единой капли. Публику охватило изумление. Но это было еще не все. Каждый этап такой дуэли считался завершенным только в том случае, когда сопровождался словесным оскорблением противника. А между тем мужественный Фрессванст, видимо, уже утратил способность к членораздельной речи. Вся его энергия была израсходована на последнее громадное усилие. Храбрый дуэлянт сидел на своем стуле, раздувая ноздри и плотно закрыв рот. Мадера, видимо, одолевала его. Но он в конце концов справился с ней. Ему удалось-таки раскрыть уста. Он изрек:

– Подлец!

Раздались жаркие хлопки. И вот тут-то, о Трихтер, ты и показал себя во всем блеске! Почувствовав приближение решительной минуты, ты встал с места. На этот раз ты уже не выказывал равнодушия и беззаботности, которые в сей драматический момент были бы некстати. Ты встряхнул своей густой гривой, словно лев. Засучив рукав на правой руке и схватив решительно бутылку портвейна, ты поднес ее к устам и опорожнил ее всю залпом. Затем, даже не дав себе времени перевести дух, ясно и отчетливо произнес:

– Мошенник!

– Хорошо! – похвалил его Самуил.

Когда после этого героического подвига Трихтер пожелал сесть, то ему показалось, что стул стоит совсем не на том месте, где он на самом деле находился, и вследствие этого он растянулся прямо на полу во весь рост. Тогда взгляды присутствующих обратились на Фрессванста. Но увы! Тот был уже не в состоянии ответить на вызов противника. Он уселся на полу, прислонившись спиной к ножке стола, раскинув ноги в стороны и выпучив глаза. Дормаген кричал ему:

– Ну что же ты! Ободрись! Твоя очередь!

XV

Победа одной каплинад восемью ведрами воды

Фрессванст молчал, не реагируя на призывы наблюдателей, хотя, по-видимому, еще оставался в сознании. Дормаген решил прибегнуть к крайнему средству, которое дозволялось правилами «жидкой» дуэли. Он стал на колени около Фрессванста, наклонился к самому его уху и крикнул:

– Эй, Фрессванст, Фрессванст! Ты меня слышишь?

Фрессванст ответил ему едва уловимым кивком.

– Слушай, Фрессванст! Сколько ударов шпагой получил великий Густав Адольф?

Фрессванст, будучи не в силах говорить, один раз кивнул. Дормаген сделал знак одному из студентов. Тот вышел и вернулся с полным ведром воды. Дормаген вылил эту воду на голову Фрессванста. Тот, видимо, вовсе этого не заметил. Дормаген снова крикнул ему на ухо:

– Сколько пуль попало в великого Густава Адольфа?

Фрессванст дважды кивнул головой. На этот раз двое студентов вышли, принесли два ведра воды и вылили ее на голову Фрессванста. Но он даже не моргнул. Дормаген снова обратился к нему с вопросом:

– Сколько пуль поразило великого Густава Адольфа?

Фрессванст кивнул пять раз. Пятеро студентов принесли пять ведер воды и устроили охваченному летаргией пьянице настоящее наводнение. После восьмого ведра Фрессванст наконец состроил гримасу, которая наглядно свидетельствовала о том, что он начал приходить в себя. Дормаген быстро схватил бутылку можжевеловки и вставил ее в рот Фрессванста. Тот начал глотать дьявольскую жидкость, которая обожгла ему горло после ледяной ванны и заставила очнуться. Он оторвался от стола и, хотя его язык еле ворочался, все же выкрикнул одно слово:

– Убийца!

Тут он опять свалился, и на этот раз уже окончательно. Но все-таки Дормаген торжествовал.

Трихтер лежал на полу пластом, полумертвый, бесчувственный ко всему и явно неспособный продолжать состязание.

– Победа за нами! – заявил Дормаген.

– Ты думаешь? – хмыкнул Самуил.

Он подошел к своему фуксу и громким голосом окликнул его. Трихтер остался глух. Обозлившийся Самуил пнул его ногой. Трихтер не подавал никаких признаков жизни. Самуил жестоко встряхнул его. Но и это не принесло пользы. Самуил схватил со стола бутылку, такую же, какую выпил Фрессванст. Только в ней была не можжевеловка, а киршвассер[9]. Он хотел вставить горлышко в рот Трихтеру, но у того были судорожно сжаты зубы. Все присутствующие уже обратились с поздравлениями к Дормагену.

– О, человеческая воля, неужели ты осмелишься противиться мне! – пробормотал сквозь зубы Самуил.

Он встал, подошел к буфету и взял оттуда нож и воронку. Ножом он разжал зубы Трихтера, вставил между ними воронку и преспокойно начал вливать в нее киршвассер, который мало-помалу проникал в глотку обездвиженного фукса. Трихтер лежал и, даже не открывая глаз, позволял проделывать над собой эту операцию. Зрители склонились над ним и с тревогой всматривались в его лицо. Видно было, что он шевелит губами, но безуспешно: ни единого звука не прозвучало.

– Пока он не заговорит, победа на нашей стороне! – воскликнул Дормаген.

– Я думаю, что от этого трупа едва ли удастся добиться даже слова, – произнес Юлиус, покачав головой.

Самуил взглянул на них, вынул из кармана крошечную скляночку и с большой осторожностью выпустил из нее одну каплю в рот Трихтера. Не успел он убрать руку, как Трихтер, словно сквозь него пропустили электрический ток, внезапно выпрямился, вскочил на ноги, чихнул, протянул руку к Фрессвансту и выкрикнул слово, которое в лексиконе студентов было гораздо значительнее и обиднее, чем «негодяй», «подлец» и «убийца»:

– Дурак!

Со всех сторон послышались возгласы удивления и восхищения.

– Это неправильно, это незаконная уловка! – закричал взбешенный Дормаген.

– Почему же? – спросил Самуил, нахмурив брови.

– Можно брызгать водой в лицо состязающихся, можно их встряхивать, можно силой заставлять их пить. Но нельзя употреблять какие-то неведомые волшебные снадобья.

– Позвольте, – возразил Самуил. – Дуэль на напитках, очевидно, допускает употребление всего, что можно пить.

– Это правда, правда! – раздавалось вокруг.

– Но что это за снадобье? – спросил Дормаген.

– Очень простая жидкость, которую я предоставляю в твое распоряжение. Я прибавил одну каплю этой жидкости к бутылке киршвассера, которую должен был проглотить Трихтер, для того чтобы одержать верх. А ты влей две капли Фрессвансту, и он у тебя заговорит.

– Хорошо, давай, – сказал Дормаген.

– Вот тебе скляночка. Только я должен тебя предупредить, что это вещество небезопасно и если твой фукс примет две капли, то навряд ли он останется жив. Я дал своему одну каплю, но и то не вполне за него спокоен.

Невольная дрожь охватила слушателей от этих слов.

– И еще предупреждаю тебя, – продолжал Самуил, – что если ты прибегнешь к этой крайности, то знай, что я не оставлю за тобой последнего слова. Самуил Гельб не должен быть побежден. Я не побоюсь пожертвовать Трихтером и дам ему три капли.

Все это было сказано с удивительным хладнокровием и, несмотря на страх, который внушал всем Самуил, вызвало громкий ропот недовольства. Юлиус почувствовал, как у него на спине выступил холодный пот. Отто Дормаген почерпнул мужество в общем негодовании, сделал шаг к Самуилу и, глядя ему прямо в лицо, проговорил:

– Язык наш беден и вынуждает меня выразить свою мысль вот такими слабыми словами: Самуил Гельб, ты презренный и подлый человек.

Всех невольно проняла дрожь. Зрители со страхом ждали, что ответит Самуил на эту дерзость. Глаза студенческого короля метнули молнию, его рука сделала судорожное движение, но это было минутное волнение. Он тотчас овладел собой, и его ответ прозвучал совершенно спокойно. Только эта безмятежность была еще ужаснее, чем гнев.

– Мы будем биться немедленно, – сказал он. – Дитрих, ты будешь моим секундантом. Пусть наши секунданты и друзья устроят все как следует, чтобы все было готово, когда мы придем на Кейзерштуль. Надо расставить наблюдателей, а то полиция испортит нам все дело. Слухи о дуэли Риттера с Гермелинфельдом уже, наверно, дошли до нее. Надо позаботиться, чтобы нам никто не помешал. Клянусь дьяволом, я затеваю эту дуэль не ради забавы, ручаюсь вам в этом! Мне впервые нанесено оскорбление, оно же станет и последним. Друзья мои, я обещаю вам такую дуэль, о которой будут говорить даже камни мостовых. Идите же!

Самуил выказал себя истинным студенческим королем. Он говорил решительно, властно, и те, для кого он говорил, молча кланялись ему и повиновались. Он выпускал студентов на улицу небольшими группами, через равные промежутки времени, и указывал им, в какую сторону идти, чтобы не возбудить подозрений. Даже сам Дормаген – и тот стоял и ждал его распоряжений. Самуил сказал Юлиусу:

– Иди, я догоню тебя. У тебя есть секундант?

– Да, Левальд.

– Ну хорошо. Иди же.

Юлиус вышел из кабинета, но еще ненадолго задержался в трактире. Говорить ли, что он сделал? Он вошел в отдельный кабинет, запер дверь на ключ, вынул из своего портфеля засохший цветок, поцеловал его, потом осторожно вложил в шелковую подушечку, которую выпросил у Шарлотты, надел подушечку себе на шею и, улыбнувшись себе под нос, спрятал эту ладанку под одеждой. Между тем Самуил, когда он, наконец, остался в синей комнате наедине с двумя мертвецки пьяными дуэлянтами, наклонился над Трихтером и пощупал ему лоб. Тот вздохнул.

– Хорошо, – сказал Самуил. – Этот Дормаген! Он так и бросил своего фукса, забыл о нем. А парень лихо отличился. Ну ничего, это хороший знак.

Он позвал слугу и, указав ему на двух пьяниц, распорядился:

– Отнесите их в мертвецкую!

Мертвецкая – это не что иное, как каморка, набитая соломой, куда перетаскивают пьяниц, напившихся до полного бесчувствия. После этого Самуил вышел из трактира и, беззаботно посвистывая, направился к Кейзерштулю.

XVI

Дуэль

Придя в назначенное место, Самуил нашел там Юлиуса и двух студентов-секундантов. Излюбленное место студенческих дуэлей находилось за горой Кейзерштуль, в двух милях от Гейдельберга. Пройдя одну милю, дуэлянты начали принимать кое-какие меры предосторожности. Они свернули с большой дороги и пошли уединенными тропками, изредка оборачиваясь посмотреть, не следит ли кто за ними. Заприметив филистеров, оба секунданта, Дитрих и Левальд, немедленно подходили к ним и, демонстрируя железную трость, предлагали им прогуляться где-нибудь в другом месте. Простые обыватели сторонились их сами.

Распоряжение Самуила было выполнено в точности. На некотором расстоянии друг от друга были расставлены студенты, следившие за тем, чтобы дуэлянтов не застали врасплох. Дитрих шепнул им несколько слов и получил ответ: «Проходите». Через полчаса они оказались у маленькой гостиницы, окруженной деревьями; домик быль новенький, розовый, с зелеными ставнями, растения вились по его стенам до самой крыши. Наша компания прошла садом, утопавшим в цветах и залитым солнечными лучами, в зал, предназначавшийся для танцев и дуэлей; комната была огромная, футов шестьдесят в длину и тридцать в ширину. Места было много, можно было сколь угодно вальсировать, драться, любить и умирать.

Риттер уже стоял там, в обществе студентов из синего кабинета. Ждали только Дормагена. Тот вскоре явился в сопровождении своего секунданта. Четверо дуэлянтов прочертили мелом на полу границы, чтобы не стеснять друг друга. В это же время четыре фукса привинтили к рукоятям отточенные трехгранные клинки, наподобие штыков. Студенческие шпаги состояли из двух частей, которые разъединялись, чтобы было удобнее скрывать их от любопытных взоров: клинок обыкновенно прятали под куртку, а рукоятку – в карман. В результате в наличии оказалось четыре шпаги в два с половиной фута каждая.

– Что ж, приступим? – спросил Риттер.

– Сию минуту, – ответил студент, который возился в углу у какого-то ящика с инструментами.

Это был медик, прибывший для того, чтобы в случае необходимости оказать первую помощь пострадавшим. Он подошел к двери в глубине залы и крикнул кому-то:

– Скорее, пожалуйста!

Вошел слуга, он принес две салфетки, миску и кружку с водой и оставил все это возле хирургического ящика. Дормаген с нетерпением наблюдал за всеми этими приготовлениями и перекидывался с окружавшими его студентами отрывистыми фразами; Франц подходил то к Отто, то к хирургу; Юлиус был спокоен и держался с достоинством. Самуил же был занят исключительно тем, что пытался помешать розовой веточке, колеблемой ветром, забраться в открытое окошко.

– Готово! – наконец сказал хирург.

Юлиус подошел к Самуилу, а Риттер – к Дормагену. Тогда четверо секундантов сняли с настенной вешалки четыре войлочных нагрудника, четыре латных рукавицы и четыре стеганых пояса и подошли к дуэлянтам, чтобы облечь их в эти доспехи. Самуил отстранил своего секунданта Дитриха.

– Убери прочь этот хлам, – приказал он.

– Да ведь таково правило, – запротестовал Дитрих, указывая на стол, где лежал раскрытый устав – старая засаленная книга в черном переплете, с красными закладками.

– В уставе, – возразил Самуил, – изложены правила, касающиеся ссор между студентами, а у нас здесь – ссора между мужчинами. Сейчас не время напяливать нагрудники, напротив, надо снять даже сюртуки.

И с этими словами он действительно снял сюртук и швырнул его в противоположный конец зала. Потом схватил первую попавшуюся шпагу, упер ее острием в пол и стал в выжидательную позу. Отто Дормаген, Юлиус и Франц последовали его примеру, и все четверо, сбросив стеснявшие их сюртуки, приготовились к бою.

Речь Самуила придала серьезности настроению присутствовавших. У каждого появилось предчувствие трагедии. Дитрих трижды ударил в ладоши и произнес установленные слова:

– Скрестите шпаги!

И в ту же минуту в воздухе засверкали все четыре шпаги. Все в зале принялись следить за поединками с напряженным вниманием, затаив дыхание. Первое нападение с обеих сторон было как бы пробным, противники, казалось, приноравливались друг к другу.

Силы Юлиуса и Франца были равны. Вызванный ревностью припадок гнева, овладевший Францем в первую минуту, сменился теперь холодной злобой. Юлиус же был просто прекрасен. Он светился спокойствием, решительностью, храбростью, грозившая ему опасность придавала решимости его мужественной красоте. Впрочем, с обеих сторон обнаруживалось так много ловкости и смелости, что можно было назвать этот поединок скорее упражнением в фехтовании, нежели дуэлью, если бы быстрые наскоки и еще более быстрое парирование время от времени не напоминали присутствовавшим, что человеческая жизнь зависела от острия мелькавшей шпаги.

Вопреки установившемуся обычаю студенческих дуэлей, которые, собственно говоря, представляют собой более или менее опасную фехтовальную игру, ни Юлиус, ни Франц не произносили ни слова. Что же касается другой пары дуэлянтов, то их поединок казался гораздо серьезнее и страшнее. Преимущество Самуила Гельба перед противником состояло в его высоком росте и в самообладании, которое никогда не покидало его. Но Отто Дормаген отличался подвижностью, пылкостью, решительностью, внезапностью и смелостью движений, которые невозможно было предугадать. Это было редкое, захватывающее зрелище: с одной стороны – спокойное хладнокровие, с другой – жгучая ярость.

Такое противоречие увлекало зрителей, шпага одного напоминала зигзаг молнии своими быстрыми и внезапными движениями, удары противника, напротив, были верны, определенны и прямы, как шпиль громоотвода. Самуил не мог удержаться от словоизлияний. Отражая с небрежностью яростные выпады Отто, он сопровождал каждый свой удар злой насмешкой в адрес противника. Он давал указания Дормагену, предупреждал его, давал советы, как учитель фехтования своему ученику.

– Плохой ответ. Я нарочно открылся! Начнем снова. Вот, уже лучше! Вы научитесь, молодой человек. Стойте! Я целюсь в грудь!

С этими словами он действительно чуть не пронзил грудь Дормагена, который избежал удара только благодаря ловкому прыжку назад. Однако такая пренебрежительная самоуверенность начала не на шутку раздражать Дормагена. Он принялся делать еще более рьяные выпады. Самуил же не унимался, и его ядовитый язык работал в такт со шпагой. На его лице читалось злорадное торжество. Чувствовалось, что опасность была его стихией, катастрофа – наслаждением, смерть – жизнью. И он был по-своему прекрасен: резкие, угловатые черты его лица дышали демонической красотой. Ноздри раздувались, в улыбке обнаруживалось еще больше ледяной дерзости, чем обычно; его карие, с красноватым отливом глаза сверкали, как у тигра, в них можно было прочесть полнейшее презрение к жизни. Кровожадная радость, которую выражало все его существо, вызывала у зрителей чувство не то ужаса, не то восторга. При виде его спокойствия, уверенности во всех действиях и презрительного отношения к противнику у зрителей невольно зарождалась мысль о его неуязвимости.

Дормаген, который уже начинал терять присутствие духа от язвительных колкостей соперника, решил покончить дело разом и рискнул употребить свой особенный опасный прием, о котором говорил Юлиусу Самуил. То был отчаянно-смелый натиск. Не разгибаясь, он сыпал удары один за другим, бросаясь на противника, как разъяренный лев. Послышался крик. Все подумали, что Самуил ранен. Но Самуил, словно угадывая намерения Дормагена, так ловко и быстро отскакивал в сторону, что сыпавшиеся градом смертоносные удары задевали только его раздувавшуюся рубашку. Самуил подтрунивал, Дормаген бледнел. В то же время счастье словно покинуло Юлиуса – шпага Риттера слегка задела его правую руку. Вмешались секунданты и объявили передышку.

XVII

Молитва ангела и талисман феи

Пробовали даже завершить на этом поединок Юлиуса и Франца. Любезность, сказанная мимоходом какой-то гризетке, по общему мнению, не заслуживала серьезной дуэли. Но у Франца, кроме ревности, был еще приказ от Тугендбунда. Юлиус также не соглашался на мировую.

– Мы остановимся только тогда, когда один из нас будет валяться в ногах у другого, – заявил он. – А если сюда пришли за царапинами, то нечего драться на шпагах, достаточно простых иголок!

Потом он обратился к Риттеру:

– Ты отдохнул?

Что же касается Отто и Самуила, то присутствовавшие были о них совершенно иного мнения. Никому и в голову не пришло уговаривать их закончить дуэль – так явственно ощущалась ярость одного противника, вызванная неудачным нападением, и непоколебимая самоуверенность другого. Самуил не прекращал насмехаться над Дормагеном и во время перерыва.

– Запомни хорошенько, – говорил он ему, – что на свете нет такой удачи, у которой не было бы невыгодной стороны. Так и с твоим последним приемом: он был бы великолепен, если бы только ты не промахнулся. Теперь выходит, что ты как бы сам поставил себя в дурацкое положение.

– Ты полагаешь? – процедил сквозь зубы Дормаген.

– Ах, если бы я имел право давать тебе советы, то я посоветовал бы тебе совсем не раскрывать рта. Ты и без того запыхался после своей похвальной потуги всадить мне под ребра полфута острозаточенной стали. Если станешь еще и разговаривать, то совсем выбьешься из сил!..

Дормаген схватился за шпагу.

– Продолжим сию же минуту, – прорычал он так яростно, что секунданты немедленно дали сигнал.

Юлиус в это время думал: «Сейчас одиннадцать. Она, должно быть, в часовне и молится за меня. Вероятно, это ее молитва спасла меня». Когда раздался сигнал к возобновлению поединка, он уже совершенно оправился. Дуэль продолжилась. На этот раз Дормаген даже не слышал издевательств Самуила. Он до того рассвирепел, что преследовал только одну цель – заколоть противника. От раздражения руки его тряслись и удары были скорее сильные, чем правильные; он доходил до исступления. Самуил замечал все и только подливал масла в огонь. Он и сам изменил тактику. Куда подевались его спокойствие и равнодушие? Он скакал, махал шпагой, делал отчаянные прыжки, перебрасывал шпагу из одной руки в другую, притворялся испуганным… Все это сопровождалось едкими, насмешливыми фразами и еще больше разжигало злость Дормагена, который начинал терять голову. Вдруг Самуил воскликнул:

– А ну-ка, господа, скажите, на какой глаз окривел Филипп Македонский?

Продолжая изводить Отто дерзкими приемами, он добавил:

– Помнится мне, на левый! Филипп, отец Александра Македонского, осаждал город… город, ей-богу, не припомню, какой. Стрелок из города взял стрелу, написав на ней предварительно: «В левый глаз Филиппу». И стрела угодила прямо в цель. Только вот что, черт возьми. Почему левый глаз, а не правый?

Отто ответил яростным выпадом. Но он опять не рассчитал: шпага скользнула по шпаге Самуила, острие которой слегка коснулось его груди.

– Ты нарочно, что ли, открываешься? – спросил Самуил.

Отто заскрежетал зубами. Всем было ясно, что Самуил играет с ним, как кошка с мышью.

Вторая пара дуэлянтов дралась не менее отчаянно, их силы также были почти равны. Все же Риттер как-то ухитрился нанести такой удар, от которого Юлиус не успел увернуться. Шпага задела правый бок. Но тут на выручку подоспело маленькое обстоятельство, почти чудо. Вместо того чтобы уйти в тело, клинок наткнулся на что-то мягкое и шелковистое и поволок его за собой. Благодаря этому Юлиус успел оправиться и всадил шпагу глубоко в бок Риттеру, который тут же и упал. Предмет, спасший Юлиусу жизнь, оказался маленьким шелковым мешочком с засохшим цветком шиповника внутри. Он висел на шнурке у него на шее.

– Ага, ты закончил! – воскликнул Самуил.

Тут секунданты поняли, что и он собирается окончить свой поединок. Дормаген хотел предупредить нападение и снова использовать свой особенный прием.

– Опять, – заметил Самуил. – Ты повторяешься!

И снова, как и в первый раз, он ускользнул, в ту же минуту ловким движением шпаги он выбил оружие из рук противника, проколол ему левый глаз и быстро отдернул шпагу назад. Дормаген испустил страшный крик.

– И я тоже выбрал левый глаз, – сказал Самуил, – для охотника это лучше, чем лишиться правого.

Секунданты окружили раненых. У Франца было задето правое легкое. Однако хирург надеялся, что он поправится. Затем медик подошел к Дормагену. Самуил опередил его, обратившись к присутствующим со словами:

– Опасности для жизни нет. Я хотел только лишить его одного глаза. Заметьте, что мне ничего не стоило вонзить шпагу поглубже в череп и задеть мозг, но я вытащил ее осторожно и ловко, как хирургический инструмент. По правде сказать, это была настоящая операция!

После этого Самуил обратился к хирургу:

– Он еще не завтракал. Скорее пустите ему кровь, иначе будет кровоизлияние в мозг. При хорошем уходе он может уже через две недели выйти на улицу.

В ту минуту, когда хирург, взяв ланцет, готовился последовать совету Самуила, вбежал один из студентов, который стоял в карауле.

– Что там еще? – спросил Самуил.

– Полиция! – крикнул запыхавшийся студент.

– Я так и думал, – спокойно произнес Самуил, – полицейские должны были оказать мне честь. Далеко они?

– Шагах в пятидесяти.

– Так, у нас еще есть время. Не беспокойтесь, господа: это уже мое дело, я все улажу.

Он разорвал свой платок и перевязал им правую руку Юлиуса.

– А теперь скорее надевай сюртук.

Самуил оделся и сам. Полицейские уже вошли в сад. Один из фуксов обратился к Самуилу с вопросом:

– Разве у нас не будет схватки с этими стоячими воротниками?

– Форменная битва? – спросил Самуил. – Это было бы забавно! Мы бы здорово их поколотили, ты, право, искушаешь меня, демон! Но не следует перебарщивать с кровавыми удовольствиями, иначе у нас притупится вкус к ним. Есть другое, более простое средство.

Раздался стук в дверь.

– Именем закона! – послышался голос.

– Отоприте этим господам, – приказал Самуил.

Двери открыли, и небольшой отряд полицейских вошел в залу.

– Здесь, кажется, только что дрались? – спросил их начальник.

– Возможно, – ответил Самуил.

– В таком случае дуэлянты должны немедленно последовать за нами в тюрьму, – продолжал начальник.

– Это уже менее возможно, – возразил Самуил.

– Почему? Где они?

Самуил указал ему на Отто и Франца.

– Они оба в руках доктора. Посмотрите только, что они друг с другом сделали! Сами видите, им нужен скорее хирург, нежели тюремщик.

Начальник взглянул мельком на тяжелораненых, скорчил гримасу, пожал плечами и, не говоря ни слова, ушел вместе со своими подчиненными. Как только полицейские удалились, Юлиус прошел в смежную комнату, сел за стол, вскрыл свое письмо к отцу, приписал еще несколько строк и запечатал его. Потом, взяв чистый лист бумаги, написал:

«Милостивый государь, дорогой пастор! Молитва ангела и талисман феи только что дважды спасли мне жизнь. Мы живы, и опасность окончательно миновала. До свидания, в воскресенье приеду лично поблагодарить Вас. Да благословит Вас Господь! Юлиус».

Он отдал оба письма Дитриху, которому необходимо было немедленно вернуться в Гейдельберг, чтобы сдать их до отъезда почты. Когда Юлиус снова входил в зал, раненых выносили на носилках, а Самуил жаловался:

– Опять некуда девать целый час до обеда… Вот чем плохи утренние развлечения! Чем бы заняться до полудня?

«Чем бы заняться до воскресенья?» – подумал Юлиус.

XVIII

Любовь с разных точек зрения

В воскресенье, в семь часов утра, Самуил и Юлиус покинули Гейдельберг и направились по дороге, ведущей в Ландек. Оба ехали верхом, с охотничьими ружьями за спинами. Кроме того, при Самуиле был еще чемодан. Трихтер, окончательно оправившийся после своей победы, провожал пешком своего благородного сеньорa до окраины города и курил трубку; теперь он еще больше гордился своим господином и преклонялся перед ним. Он сообщил Самуилу, что накануне навестил обоих раненых. Оба поправятся: Дормаген недели через три, а Риттер – не раньше чем через месяц. У городской заставы Самуил простился со своим любимцем, и приятели пустили лошадей рысью.

Юлиус не помнил себя от счастья: на небе занималась заря, а в сердце его царствовала Христина. Самуил казался ему сегодня еще умнее, интереснее, глубокомысленнее и веселее, чем обычно. Его речи только усиливали впечатление, которое производила на Юлиуса красота природы, и обостряли радость от предвкушения встречи с Христиной. Самуил являлся как бы переводчиком на человеческий язык всех душевных ощущений Юлиуса. Так они доехали до Неккарштейнаха.

Приятели говорили про университет, про науку и про удовольствия, говорили про Германию и про независимость. У Юлиуса была благородная натура, и он чувствовал себя искренно счастливым, что храбро рисковал жизнью за святые убеждения, которые были ему так дороги. Одним словом, разговор шел обо всем, кроме Христины. Самуил не говорил о ней, быть может, оттого, что совсем о ней не думал, а Юлиус – оттого, что только и думал о ней одной. Самуил первым произнес ее имя.

– Постой, – обратился он вдруг к Юлиусу, – а что же ты везешь с собой?

– В каком смысле – что я везу?

– Как! Разве ты не купил какой-нибудь подарок для Христины?

– Неужели ты думаешь, что она приняла бы подарок? Уж не равняешь ли ты ее с какой-нибудь Лоттой?

– Вздор! Даже одна королева поговаривала, что все зависит от ценности подарка… Но подумал ли ты хотя бы о ее отце? Вот бы привезти ему какую-нибудь редкую книгу о ботанике! Например, издание Линнея с гравюрами. У Штейнбаха есть в продаже роскошные экземпляры…

– Дурак я, дурак! Я об отце и не думал совсем, – простодушно сознался Юлиус.

– Досадное упущение, – покачал головой Самуил, – но ты наверняка не забыл о том милом мальчике, с которым все время возится Христина. Ты, наверно, купил ему какую-нибудь нюрнбергскую игрушку – их так любят все немецкие детишки от пяти до десяти лет. Помнишь, мы вместе любовались какой-то охотой на кабана, что ли? Такая тонкая резьба по дереву, там была целая деревня, а у его кабаньего сиятельства везде были прицеплены судьи, учителя, мещане: на хвосте, на ушах, на щетине… Даже мы, глядя на это, чуть не лопнули от смеха – мы, взрослые! Держу пари, что ты купил именно эту игрушку! Действительно, вещица просто восторг! И, пожалуй, ты прав, Христина еще больше оценит подарок ребенку: она увидит в этом деликатную щедрость с твоей стороны, да! Подарок Лотарио – вдвойне подарок для Христины.

– Зачем ты говоришь мне это, когда уже так поздно? – воскликнул Юлиус и повернул обратно, в Гейдельберг.

– Стой! – крикнул ему Самуил. – Тебе незачем ехать в Гейдельберг за книгой и за игрушкой: и то и другое здесь.

– Каким образом?

– Очень просто: у меня в чемодане.

– О! Как я тебе благодарен! – сказал Юлиус. – Ты просто чудо!

– Видишь ли, дорогой, с дамами надо быть деликатнее, но и не забывать действовать! Я тебе помогу. Предоставь тебя себе – и ты, того и гляди, ударишься в сентиментальную меланхолию. Пройдет год, а ты все будешь вздыхать да краснеть, как в первый день вашего знакомства. Но будь спокоен: я с тобой. Смотри, какое самопожертвование с моей стороны, ведь я тебе не конкурент, так уж и быть, я беру себе Гретхен. Пастушка злится на меня, она инстинктивно боится меня, почти обругала, а это меня задевает за живое. Я ей не нравлюсь, зато она мне нравится! Посмотрим, кто из нас одержит верх! Хочешь пари? Пришпорим лошадей и начнем охоту за красотой, увидишь, как я преодолею все препятствия.

Но Юлиус заметил ему серьезно:

– Слушай, Самуил, больше никогда, никогда не говори со мной о Христине.

– Отчего же? Я не так выговариваю ее имя, что ли? Почему ты не хочешь, чтобы я озвучивал твои сокровенные мысли? А поскольку я полагаю, что ты едешь в Ландек не только ради господина Шрейбера и Лотарио, то могу же я хотя бы намекнуть, что это делается из-за Христины.

– А если даже и из-за нее?

– Если из-за нее, то, очевидно, есть и какая-нибудь цель, и так как я не допускаю, что эта цель – женитьба…

– Да почему же ты этого не допускаешь?

– Почему? Ай-ай-ай! Как ты молод! Да по двум причинам, целомудренный мой мальчик: первая – что барону Гермелинфельду, который так богат, пользуется таким почетом, такой властью, незачем выбирать в жены сыну какую-то крестьянку, когда вокруг столько дочерей графов, князей и миллионеров, которые сочли бы за счастье носить его фамилию. А вторая – что ты и сам не захочешь этого. Разве можно в твои годы жениться?

– Для любви не существует возраста.

– То любовь, а то – женитьба: это вещи разные, друг мой.

И Самуил заговорил глубоким и страстным голосом:

– О! Я не осуждаю любовь! Любовь – это наслаждение. Чувствовать, что ты владеешь человеческим существом, что ты покорил чью-то душу, чувствовать, что у тебя с ней одно сердце на двоих, продолжать свой род – разумеется, все это возвышенно и прекрасно! Я властолюбив в любви, как Прометей! Но я считаю, что любовь должна быть как можно разнообразнее, следует обогащать свое чувство всеми встречающимися в жизни привязанностями, упиваться любовью при каждом представившемся случае. Дурак тот, кто довольствуется одной только женщиной и кому достаточно удвоить себя, когда он имеет возможность удесятерить себя! От этого женщины плачут? Тем хуже для них! Море является морем только потому, что всасывает в себя все капельки всех речек. А я – я хотел бы упиться слезами всех женщин, чтобы почувствовать удовлетворение и гордость океана!..

– Ошибаешься, друг мой, – ответил, покачав головой, Юлиус, – величие заключается не в том, чем я обладаю, а в том, что я собой представляю. Богатство – не в том, что я получаю, а в том, что я даю. Я отдамся весь и навсегда той, кого полюблю, я не стану дробить свое сердце на десятки мимолетных увлечений, я посвящу все свое существо одной нежной, глубокой и вечной любви. И не буду от этого казаться слабым и скупым. Лишь любя – неизменно, постоянно, – человек может достигнуть небесного блаженства. Дон Жуан с тысячей и тремя любовницами кончил адом, а Данте со своей единственной Беатриче – раем.

– Ты видишь, что все-таки наш теоретический разговор пришел к поэтическому финалу и к литературной любви. Но вот мы и на перекрестке. Поедем потише и вернемся к действительности. Во-первых, мы и на этот раз не должны называть свои фамилии – только имена.

– Да, – сказал Юлиус, – но я делаю это отнюдь не из недоверия к ней, а из сомнения в себе самом. Пусть она думает, что я простой бедный студент: мне надо убедиться, что она любит меня самого, а не мою знатность.

– Да! Хороша такая любовь! Известное дело. Но все же выслушай спокойно еще одно мое дружеское предложение. Ну, допустим, ты женишься на Христине, но для этого надо, чтобы она согласилась выйти за тебя замуж. Самое главное – заставить ее полюбить тебя. Так вот, в этом случае я и предлагаю тебе свою помощь: располагай мною, как тебе будет угодно. Ты можешь найти во мне и советчика, и даже… даже – иногда и это пригодится – химика.

– Замолчи! – вскрикнул Юлиус в ужасе.

– Напрасно ты так волнуешься, – продолжал невозмутимо Самуил. – Ловелас, который был не чета тебе, и тот не смог обойтись без этого, когда полюбил Клариссу[10].

Юлиус посмотрел Самуилу прямо в глаза:

– Для тебя нет ничего святого! И как только тебе на ум могла прийти мысль о таких чудовищных средствах! У тебя, вероятно, черная душа, раз даже при таком ярком солнце в ней копошатся одни лишь гады. Подумай: Христина такая доверчивая, такая чистая, невинная, простодушная… а ты предлагаешь злоупотребить ее добротой и искренностью! Погубить ее совсем нетрудно! Не надо ни чар, ни твоих любовных напитков, здесь волшебство совершенно бесполезно, достаточно одной ее души.

Потом, словно говоря сам с собой, Юлиус прибавил негромко:

– Она была права, что не доверяла ему и меня предупреждала на этот счет.

– Она говорила это? – спросил Самуил со злостью. – Она настраивала тебя против меня? Может быть, она ненавидит меня? Берегись! Ты видишь, я ею не интересовался, я преспокойно оставил ее тебе. Но если она станет ненавидеть меня, то я ее непременно полюблю. Ненависть – это преграда, равносильная в моих глазах поощрению, это препятствие… а я обожаю препятствия! Если бы она любила меня, я бы не обратил на нее внимания, но раз она меня ненавидит… берегись!..

– Сам берегись! – закричал Юлиус. – Если дело дойдет до этого, то я не пощажу и лучшего друга. Знай, что мне не жалко отдать жизнь ради счастья любимой женщины!

– А ты, – сказал Самуил, – знай, что мне так же не жалко убить тебя ради несчастья той женщины, которая посмеет меня ненавидеть!

Начавшийся так весело разговор едва не перешел в крупную ссору. Но в эту минуту показалось кладбище. Христина и Лотарио ждали под липами и и`здали радостно поприветствовали друзей.

О, безумная натура всех влюбленных! В одно мгновение Юлиус позабыл свое негодование и дьявольские угрозы Самуила, на него снова снизошло ощущение света, счастья и чистоты.

XIX

Лесная монахиня

Юлиус пришпорил лошадь, подскакал к решетке и, остановив на Христине взгляд, полный нежной признательности, воскликнул:

– Благодарю вас!

– Опасность миновала? – спросила у него Христина.

– Вполне. Ваша молитва спасла нас. Бог не мог отказать нам в своей защите, потому что вы молились за нас.

Юлиус спешился. Вскоре подъехал и Самуил. Когда он поклонился Христине, та поприветствовала его с холодной вежливостью. Она позвала слугу и велела ему отвести лошадей в конюшню, а чемоданы отнести в комнаты. Потом все вошли в дом. В комнате оказалась и Гретхен, которая выглядела очень смущенной и неловкой в своем праздничном платье. Юбка была длинная, и она в ней путалась. Чулки с непривычки страшно давили ей ноги, и в башмаках она была почти не в состоянии ходить. Она встретила Самуила враждебным взглядом, а Юлиуса – печальной улыбкой.

– А где же господин Шрейбер? – спросил Самуил.

– Отец сейчас придет, – ответила Христина. – При выходе из церкви его остановил один деревенский парень. Ему надо было переговорить с отцом об очень важном деле.

При этих словах Христина улыбалась и смотрела на Гретхен, которая, судя по ее изумлению, не понимала, о чем речь. В эту минуту вошел пастор. Он торопился к своим гостям и очень им обрадовался. Только его и ждали, чтобы сесть за стол. Этот обед прошел еще оживленнее и сердечнее, чем в первый раз. По доброму старонемецкому обычаю Гретхен тоже заняла место за столом.

Самуил, который на этот раз совсем иными глазами, нежели прежде, смотрел на чистую девственную красоту Христины, видимо, хотел ей понравиться и проявил всю свою галантность и остроумие. Он в подробностях рассказал о дуэли, конечно, ни словом не обмолвившись ни о ее причинах, ни о гейдельбергском замке, ни о сцене у окна Шарлотты. Он заставил Христину смеяться, описывая ей поединок в синем кабинете, и трепетать, рассказывая о событиях на Кейзерштуле.

– Боже мой! – сказала Христина, обращаясь к Юлиусу. – Что было бы, если бы вашим противником оказался этот Дормаген!

– О, я был бы уже покойником, в этом нет никакого сомнения, – с улыбкой ответил ей Юлиус.

– Какое, однако же, варварство эти дуэли, которыми забавляются наши студенты! – воскликнул пастор. – Я говорю это не как пастор, господа, а как простой человек. И я готов поздравить вас, господин Юлиус, с тем, что вы не так искусны в этом ужасном деле.

– Значит, господин Самуил искуснее владеет шпагой, чем вы, господин Юлиус? – спросила Христина, не отдавая себе отчета, зачем задает такой вопрос.

– Наверно, да, – ответил Юлиус.

– К счастью, – прибавил Самуил, – между такими друзьями и братьями, как мы, дуэли невозможны.

– А если бы и произошла между нами дуэль, – заметил Юлиус, – то мы дрались бы на смерть. После такой дуэли один из нас остался бы лежать на месте. А в подобных случаях шансы всегда равны.

– Ты придаешь слишком большое значение случайностям, – спокойно возразил ему Самуил. – Но ко мне это, брат, не относится. Сколько раз я ни испытывал свое счастье, оно никогда мне не изменяло. Ты это помни и берегись. Какое у вас превосходное вино, господин Шрейбер! Это «Либфраумильх»?

Под влиянием какого-то неведомого предчувствия Христина невольно побледнела и вздрогнула, услышав спокойное, но мрачное предостережение Самуила. Тот, по-видимому, это заметил.

– Ну, наш разговор принял, кажется, невеселый оборот, – сказал он. – Сходи-ка, Юлиус, наверх да принеси нам оттуда что-нибудь.

Юлиус понял, на что намекает Самуил, вышел из комнаты и вскоре вернулся с игрушкой, изображающей сцену охоты на кабана, которую вручил Лотарио, и с книгой Линнея для пастора. Лотарио пришел в восторг. Безграничное восхищение отразилось на его личике, и он весь погрузился в созерцание чудной игрушки. Что касается пастора, то он, будучи по своему бесконечному добродушию почти таким же ребенком, как и его внук, тоже выразил невероятную радость. Он рассыпался в благодарностях, не забыв, однако, и пожурить Юлиуса за столь крупные растраты. Юлиус немного сконфузился, выслушивая эти благодарности, которые должны были быть направлены по другому адресу. Он уже хотел было восстановить Самуила в его правах, но в эту минуту встретил благодарный взгляд Христины и не нашел в себе мужества уступить этот взгляд Самуилу. После обеда все пошли в сад пить кофе. Гретхен, которая все время дичилась Самуила, встала за стулом Христины.

– Слушай-ка, Гретхен, – сказал пастор, сделав глоток горячего кофе, – мне надо с тобой поговорить, и притом об очень серьезных вещах. Ты уже не дитя, Гретхен. Тебе скоро исполнится восемнадцать лет.

– И что с того, господин пастор?

– А то, что в семнадцать лет девушке пора подумать о будущем. Ведь ты не собираешься всю жизнь прожить со своими козами?

– А с кем же вы хотите, чтобы я ее прожила?

– С честным человеком, который будет твоим мужем.

Гретхен со смехом покачала головой и сказала:

– Да кто же меня в жены-то взять захочет!

– Дитя мое, представь себе, это уже случилось!

Пастушка перестала смеяться.

– Вы правду говорите?

– Ведь я же тебя предупреждал, что собираюсь серьезно поговорить с тобой.

– Если вы говорите серьезно, – произнесла Гретхен, – так и я отвечу вам серьезно. Ну так вот, если бы за меня посватались, я бы отказала.

– Почему же?

– Прежде всего потому, что моя мать, когда вы ее крестили, посвятила меня Деве Марии.

– Это было сделано против моего желания и против нашей религии, Гретхен. Кроме того, этот обет был дан ею, а не тобой, и потому он тебя ни к чему не обязывает. Так что, если у тебя нет других причин…

– Нет, господин пастор, есть и другие. Я не хочу ни от кого зависеть. У меня до сих пор не было никакой крыши над головой и никакой воли над моей волей. Если я выйду замуж, мне придется покинуть своих коз, свою траву, свой лес, свои скалы. Придется жить в деревне, ходить по улицам, жить в доме. Ах, господин пастор, если бы вы когда-нибудь провели летнюю ночь так, как я, – на открытом воздухе, под звездами, на постели из мха и цветов, которую каждый день перестилает сам Господь Бог! Знаете, есть такие монахи, которые на всю жизнь запираются в монастырских кельях… А мой монастырь – лес. Я так и останусь лесной монашенкой. Я посвящу себя уединению и Деве Марии. Я не хочу принадлежать мужчине. Теперь я иду куда хочу, делаю что нравится, а замуж выйду – придется делать то, что скажет муж. Вы ответите мне на это, что я гордая. А я просто питаю отвращение к жизни в миру, который пачкает и портит все, с чем соприкасается. Этому меня, должно быть, научили мои милые цветочки, я видела, как они умирают, когда их выдернут из родной почвы. Вот оттого-то я и не хочу, чтобы меня кто-нибудь трогал. Знаете, господин пастор, моя мать дала обет не из самолюбия, а из материнской любви. Она помнила о своих страданиях и хотела избавить меня от подобной участи. Любовь мужчины унизительна и жестока. Молодые лошади, еще не знающие узды, убегают, когда к ним пытаются приблизиться. Я тоже, как дикая лошадь, не хочу, чтобы меня взнуздали.

Все это было сказано девушкой с таким гордым и решительным видом, с таким диким и несокрушимым целомудрием, что Самуил был невольно очарован. Его покорила эта воинственная девственность. Он посмотрел на нее в упор.

– Ну, а если бы за тебя посватался не простой крестьянин, а человек высокого происхождения? Если бы, например, я захотел на тебе жениться?

– Вы? – проговорила она, словно колеблясь.

– Да, я.

– Если бы вы в самом деле захотели на мне жениться, – ответила девушка, – так я бы еще решительнее отказала. Я же говорила, что ненавижу деревни. Так неужели я смогу полюбить города! Я говорила, что одна мысль о мужчине возмущает меня. И к вам я чувствовала бы не меньшее отвращение, чем к другому.

– Ну, спасибо тебе за любезность, я этого не забуду. – Самуил разразился громким смехом.

– Ты еще передумаешь, Гретхен, – поспешил пастор замять неприятный разговор.

На этом разговор закончился. Через несколько минут Гретхен, не говоря ни слова, исчезла. Пастор перелистывал своего Линнея. Лотарио, встав из-за стола, погрузился в созерцание своей новой игрушки. Христине пришлось одной занимать гостей.

XX

Ущелье Дьявола

Кто мог знать, какие думы роились в мрачном уме Самуила Гельба? Как только он увидел, что пастор и мальчик увлеклись подарками, преподнесенными Юлиусом, он немедленно заговорил с Христиной и начал превозносить Юлиуса. По его словам, Юлиус обладал самыми лучшими качествами: он был человеком нежным, преданным и верным, хотя при случае под покровом этих деликатных чувств проступали энергия и твердость; те, кого он любил, всегда могли смело на него положиться; кроме того, в недавней дуэли он проявил себя просто изумительно, и так далее и тому подобное.

Этот поток хвалебных слов привел Христину в явное замешательство. Ей было почему-то неприятно слышать такие слова о Юлиусе из уст Самуила. Она им вполне верила, но ей слышалась в них насмешка. Он говорил о Юлиусе только хорошее, а ей казалось, что лучше было бы, если бы он говорил плохое.

Юлиус не слушал Самуила. Сначала он смеялся над хвалебными речами приятеля, а потом погрузился в раздумья. Он вспоминал о первом чудесном свидании с Христиной, и мысли об этой минувшей радости рождали в нем невыразимую тоску. Христина сжалилась над ним и обратилась к отцу:

– Папа, я обещала нашим гостям, что мы сводим их к развалинам Эбербаха и к ущелью Дьявола. Не сходить ли нам туда сейчас?

– Отлично, с удовольствием, – сказал пастор, не без сожаления закрывая полученную в подарок книгу.

Но Лотарио наотрез отказался идти. Он попросил Гретхен позвать нескольких его товарищей из деревни, которым он собирался торжественно продемонстрировать свою охоту на кабана. Решили пойти без Лотарио, выбрав тропинку, которая вела прямо к ущелью Дьявола. С него хотели начать, как с самого удаленного пункта. Пастор под впечатлением от книги Линнея разговорился с Самуилом и затевал с ним ученые дебаты по поводу каждого встречавшегося на их пути растения.

Юлиус наконец остался наедине с Христиной. Как он этого ждал! А теперь, когда случай представился, он совершенно смутился и не знал, с чего начать. Он не находил слов и молчал, не смея произнести то единственное, что ему хотелось сказать. Христина заметила его замешательство и от этого еще больше смутилась. Так они шли рядом, смущенные и молчаливые. Но разве за них не говорили птицы в небе и лучи солнца, прорывавшиеся сквозь ветви деревьев, и цветы, пестревшие под их ногами? Разве все это не говорило того же, что они сказали бы друг другу?

Так они добрались до ущелья Дьявола. Самуил ухватился рукой за дерево, наклонился и заглянул в бездну.

– Черт возьми, – сказал он, – вот это ямка! Она вполне заслуживает свое имя! Даже дна не видно. Должно быть, его вовсе нет. Раньше я тоже не видел дна, но тогда было темно, и я думал, что просто не могу его рассмотреть. А сейчас, при свете, его было бы видно, если бы оно существовало. Теперь я вижу, что ничего не вижу. Иди-ка сюда, Юлиус, взгляни!

Юлиус подошел к краю пропасти. Христина побледнела.

– Посмотри, – проговорил Самуил, – вот чудесное место для того, чтобы отделаться от человека, если бы возникла необходимость свести с ним счеты. Стоит только подтолкнуть бедолагу локтем, и можно быть спокойным, что обратно он сам не вылезет, да и никто другой туда не спустится.

– Отойдите! – вскрикнула испуганная Христина, порывисто схватив Юлиуса за руку.

Самуил расхохотался.

– Уж не подумали ли вы, что я воспользуюсь случаем и столкну Юлиуса в пропасть?

– О, тут достаточно одного неосторожного движения… – смущенно пробормотала Христина, сконфуженная своей выходкой.

– Эта пропасть – и в самом деле гибельное место, – вмешался пастор. – У нее есть своя легенда, очень таинственная и мрачная, но, кроме того, за ней числится и несколько несчастных случаев. Всего лишь года два тому назад в нее упал, а может быть, и сам бросился, один фермер, живший неподалеку. Пытались найти его тело – для этого некоторые смельчаки даже спускались в бездну на веревках. Но у них едва доставало силы крикнуть, чтобы их подняли обратно. Дело в том, что на определенной глубине стены пропасти выделяют какие-то газы, которые вызывают удушье.

– Вот славная бездна! – воскликнул Самуил. – Но взгляните, сколько тут цветов! Они преспокойно растут в ней, будто декорации, за которыми прячется страшная опасность. Место очаровательное и смертоносное. Тогда, ночью, я говорил, что оно мне нравится. А теперь, в свете дня, и вовсе нахожу, что это ущелье похоже на меня.

– О, это правда! – невольно вскрикнула пораженная Христина.

– Берегитесь и вы, фрейлейн, не упадите! – проговорил Самуил, деликатно отводя ее от обрыва.

– Уйдем отсюда, – сказала Христина. – Если хотите, можете смеяться надо мной, но я всегда боялась этого ужасного места. У меня сердце сжимается. Я думаю, что моя собственная отверстая могила и то не так меня бы ужаснула. Пойдемте лучше к развалинам!

Все молча направились к старому замку и несколько минут спустя оказались среди руин того, что когда-то носило название «замок Эбербахов». Днем эти развалины казались настолько же живописными, насколько ночью – унылыми и мрачными. Роскошная густая зелень и бесчисленные цветы покрывали развалины, наполняя ароматом воздух. Плющ словно сшивал громадные щели либо вился по кустам и плетям одичавшего винограда. Повсюду на ветвях виднелись птичьи гнезда и слышалось пение птиц, а внизу, в той стороне, где лошадь Самуила совершила страшный разворот над бездной, виднелся сверкавший на солнце Неккар, тянувшийся бесконечной лентой по плодородной долине.

Юлиус замечтался, любуясь этим величественным зрелищем. Самуил отвел пастора к полуразвалившейся двери с остатками гербов и попросил его рассказать историю древних графов Эбербахов.

Христина спросила у Юлиуса:

– О чем вы задумались?

Воспоминание о том, как молодая девушка бросилась к нему у пропасти, внушило Юлиусу некоторую смелость.

– О чем я задумался? О, Христина, вы сейчас говорили там, у пропасти, что в ней таится несчастье. А я теперь, стоя перед этими развалинами, думаю – здесь таится счастье. О, Христина, если бы кто-нибудь отстроил этот замок, восстановил его прежнее величие и жил бы в нем, жил в одиночестве, имея перед глазами это чудное зрелище и чистую, юную сердцем и годами женщину, словно сотканную из росы и света!.. О, Христина, выслушайте меня…

Сама не зная почему, девушка была глубоко растрогана. Слезы выступили у нее на глазах, хотя едва ли когда-нибудь в жизни она чувствовала себя счастливее.

– Выслушайте меня, – продолжал Юлиус. – Я обязан вам жизнью. Это не пустые слова. Во время дуэли был момент, когда противник коснулся шпагой моей груди. Но в эту минуту я думал о вас, и шпага лишь слегка меня оцарапала. Я уверен, что в эту самую минуту вы молились обо мне…

– В котором часу? – спросила Христина.

– В одиннадцать.

– О, я и в самом деле в это время молилась! – призналась девушка в радостном изумлении.

– Я так и знал. Но это еще не все. На втором этапе дуэли меня вновь задела шпага противника, и я был бы, наверно, убит, если бы она не наткнулась на шелковую подушечку, в которой было – угадайте что? Тот самый цветок, который вы мне дали.

– В самом деле? О, Пресвятая Дева, благодарю тебя! – воскликнула Христина.

– Видите ли, Христина, если вы решились молиться за меня и если ваша молитва была услышана, значит, моя жизнь не пройдет напрасно… Ах, если бы вы пожелали…

Христина вся затрепетала, но ничего не ответила.

– Скажите одно слово, – продолжал Юлиус, глядя на нее пламенным и нежным взглядом, – или подайте какой-нибудь знак, чтобы я мог видеть, что мои слова не оскорбляют вас, что вы не отвергаете этой мечты: жить вдвоем на лоне природы, чтобы рядом не было больше никого, кроме вашего отца…

– Как никого? Даже Самуила?! – внезапно раздался позади них иронический возглас.

Это был Самуил, который отошел от пастора и слышал последние слова Юлиуса. Христина покраснела. Юлиус, страшно рассердившийся на Самуила, который так бесцеремонно вторгся в его разговор с Христиной, быстро обернулся. Но в ту минуту, когда он уже был готов обратиться к своему другу с резким словом, к ним подошел пастор. Самуил быстро прошептал Юлиусу на ухо:

– Разве лучше было бы, если бы отец застал тебя за такими разговорами с дочкой?

Тронулись в обратный путь. Все шли вместе. Христина избегала Юлиуса, и Юлиус сторонился ее. Он жаждал услышать ответ и в то же время боялся его. По дороге им встретились четыре или пять коз.

– Это козы нашей Гретхен, – сказала Христина, – значит, сама пастушка где-нибудь неподалеку.

В самом деле, они вскоре увидели Гретхен. Она уже успела переодеться в обычное платье, которое придавало ей особую дикую грацию. Пастушка сидела на холме. Пастор подозвал к себе Христину и сказал ей несколько слов. Христина кивнула в ответ и стала подниматься на горку к Гретхен. Юлиус и Самуил одновременно поспешили к ней, предлагая руку.

– Нет-нет, не надо, – сказала она им с улыбкой. – Мне нужно посекретничать с Гретхен. Я привыкла гулять по горам, и мне ваша помощь не нужна.

И она мгновенно взбежала на холм и подошла к пастушке. Гретхен сидела со слезами на глазах.

– Что с тобой? – с тревогой спросила Христина.

– О, фрейлейн, ведь вы знаете мою маленькую лань, сиротку, которую я нашла в лесу, которую выхаживала, как родную сестру. Она пропала куда-то; я пришла домой, а ее нет.

– Ну, полно, успокойся, – сказала Христина. – Она сама вернется в свое стойло. Вот что, Гретхен, мне надо с тобой поговорить. Жди меня завтра утром с шести до семи часов.

– Мне тоже надо кое-что вам сказать, – ответила Гретхен. – Вот уж три дня как мои травы всё говорят мне о вас… И много, много говорят.

– Ну хорошо. А куда ты поведешь завтра коз?

– Хотите, я пригоню их к ущелью Дьявола?

– Нет-нет, лучше к развалинам замка.

– Хорошо, я буду там, фрейлейн.

– Так, значит, завтра утром в шесть часов у старого замка. До свидания, Гретхен, до завтра!

Повернувшись, чтобы уйти, Христина увидела перед собой Самуила.

– Мне захотелось услужить вам хотя бы при спуске, – сказал он ей.

Она не знала, слышал гость ее разговор с Гретхен или нет.

XXI

Вещие цветы

На другое утро, в половине шестого, Самуил вошел в комнату Юлиуса с ружьем на плече и разбудил его следующими словами:

– Эй ты, соня! Хочешь пойти со мной на охоту?

– Ты собрался на охоту? – спросил Юлиус, протирая глаза.

– На охоту, и притом за разной дичью. Зачем же мы захватили с собой ружья?.. Эй, ты что же это? Опять спать! Ну, впрочем, ладно, спи. Потом догонишь меня, когда встанешь.

– Нет, этим утром я не выйду.

– Что так?

– Буду писать письмо отцу.

– Опять! Эдакий ты любитель писать письма!

– Мне надо написать ему об очень важном деле.

– Ну, как хочешь, – ответил Самуил, у которого были свои причины не настаивать на том, чтобы Юлиус его сопровождал. – Свидимся позже!

– Желаю тебе успеха.

– Спасибо за доброе пожелание.

Самуил ушел, а Юлиус встал. Как ни рано поднялся с постели Самуил, Христина встала еще раньше. В то время, когда студент-скептик, посвистывая, шел вперед с какими-то темными и сомнительными намерениями, невинная юная девушка, поднявшаяся так рано с намерениями самыми добрыми, уже успела добраться до развалин Эбербаха, где ее ожидала Гретхен. Христина привела с собой хорошего, честного, трудолюбивого парня Готлиба, который уже целый год был влюблен без ума и без памяти в хорошенькую пастушку, не имея смелости даже заикнуться об этом. Христина изо всех сил старалась уговорить Гретхен принять предложение славного парня. Гретхен печально, но решительно отвечала отказом на все ее доводы.

– Так ты не хочешь за меня выйти, Гретхен? – спросил бедный Готлиб. – Ты презираешь меня?

– Благодарю тебя и благословляю, Готлиб, – ответила Гретхен. – Надо иметь очень доброе сердце, для того чтобы избрать себе в жены несчастную нищенку, дочь цыганки, девушку без роду и племени, козью пастушку. Но, милый Готлиб, если у травы нет корней, так не будет и цветов. Я останусь в одиночестве…

– Выслушай меня, Гретхен, – перебила ее Христина. – Мой отец говорит, что тот, кто идет против природы, идет против Бога и что, быть может, рано или поздно ты понесешь наказание за то, что преступила общий закон.

– Дорогая моя фрейлейн, вы обладаете всей прелестью и добротой цветов, а ваш отец – всей их ясностью и мудростью. Но я, стараясь сохранить за собой свободу, следую указаниям своей собственной природы. Пересадите в ваш сад вот этот дикий кустик, и он там погибнет.

– Нет, Гретхен, скажи лучше прямо, что ты меня ненавидишь! – воскликнул Готлиб. – Уйдемте, госпожа, я вижу, что она меня не выносит.

– Постой, Готлиб, – сказала Гретхен, – не уходи, унося с собой горькое чувство… Послушай, Готлиб, если бы я когда-нибудь решила жить в доме под властью мужа, так уж, конечно, избрала бы твой дом и твою власть. Слышишь, что я говорю? Я избрала бы тебя, потому что ты человек добрый и верный, потому что ты спокойно несешь свою тяжкую ношу, как и подобает достойному человеку. И вот еще что запомни, Готлиб. Если Гретхен когда-нибудь изменит свое решение, а ты к тому времени еще не сойдешься с другой, то Гретхен выберет в мужья именно тебя. Клянусь в этом перед Богом. Вот и все, что я тебе могу сказать, Готлиб. А теперь дай мне руку и постарайся думать обо мне без горечи и ненависти. А я всегда буду считать тебя своим милым братом.

Бедный Готлиб хотел что-то сказать, но не смог. Он только пожал руку, которую ему протянула Гретхен, отвесил низкий поклон Христине и, шатаясь, поплелся прочь через развалины. Когда он ушел, Христина начала было снова уговаривать Гретхен, но пастушка просила не огорчать ее и не настаивать больше.

– Поговорим лучше о вас, моя дорогая фрейлейн, – сказала она. – У вас, слава богу, не такой вздорный и злой нрав, как у меня, и вы можете быть любимы, как вполне того заслуживаете.

– Обо мне мы успеем еще наговориться, – с улыбкой ответила Христина. – А что твоя беглая лань?

– Еще не вернулась, – с грустью ответила Гретхен. – Я целую ночь ее искала и звала. Нет ее нигде. Она уже много раз убегала, но каждый раз возвращалась сама. А на этот раз она что-то уж очень долго не приходит.

– Ну, ничего, найдется, не тревожься.

– Уж я и не знаю. Ведь это дикий зверь, не то что мои козы. Лань рождается на воле, ей трудно привыкнуть к хижине и к человеческому лицу. У нее воля в крови. В этом она похожа на меня, и я именно за это ее больше всего любила…

Гретхен вдруг запнулась, вздрогнула всем телом и вскочила на ноги. В ее глазах застыл ужас.

– Что с тобой? – спросила Христина.

– Разве вы ничего не слышали? Выстрел. Будто выстрелили прямо в меня! Что, если это стреляли в мою лань?..

– Ну, полно, успокойся. Ты хотела поговорить обо мне. Ну и давай говорить обо мне.

Гретхен села на землю и, подняв на Христину глаза, полные любви и нежности, произнесла:

– О, хорошо, давайте говорить о вас. Я каждый день разговариваю о вас со своими цветами.

– Послушай, Гретхен, – спросила Христина в некотором замешательстве, – ты в самом деле веришь, что цветы тебе что-то говорят?

– Вы спрашиваете, верю ли я? – воскликнула Гретхен. – А зачем цветам говорить неправду? Нет на свете ничего вернее. Наука о языке растений – самая древняя. Она идет с Востока и зародилась в древние времена, когда люди были еще так просты и чисты, что Бог удостаивал их своими беседами. Моя мать умела читать мысли трав и научила меня этому, а сама научилась в свою очередь от своей матери. Доказательством тому, что цветы говорят правду, служит предсказание, что вы полюбите господина Юлиуса.

– Они ошибаются! – живо возразила Христина.

– Вы не верите? А между тем они сказали мне, что и господин Юлиус любит вас.

– В самом деле? – воскликнула девушка. – Ну хорошо. Давай посмотрим, что скажут цветы.

– Вот они, я принесла вам целую охапку, – сказала Гретхен, показывая на огромный букет. – О чем же мы их спросим?

– Ты говорила, будто эти двое юношей должны принести мне несчастье. Я хочу знать, какое именно.

– Смотрите, вот эти цветы собраны сегодня утром, до зари. Их и спросим. Я знаю заранее, что они ответят, потому что я их спрашивала об этом уже тринадцать раз и они каждый раз давали один и тот же ответ.

– Какой?

– Сейчас увидите.

Гретхен встала, подняла цветы с земли, разложила их на гладком гранитном валуне, поросшем мхом, составляя из них какую-то таинственную фигуру. Потом устремила на цветы пристальный взгляд и, словно забыв о присутствии Христины, медленно, почти торжественно произнесла:

– Да, травы всё говорят тому, кто умеет их понимать. Природа – это Божья книга. Только надо уметь ее читать. Моя мать научила меня этому.

Ее лицо омрачилось.

– Все те же слова! – пробормотала она. – Тот, который всегда там, где его не ждут, грозит бедствием. Зачем я его привела! Да и другой… Не принесет ли и он несчастье?

– Нет! – сказала Христина. – Твои цветы злые.

– А он, – продолжала Гретхен, не слушая Христину, – как он любит Христину!

– Который цветок сказал это? – спросила Христина. – Вот эта мальва? Какая хорошенькая!

Гретхен увлеченно говорила:

– Оба молоды, оба любят друг друга. Из-за этого они и будут несчастливы. Каждый раз один и тот же ответ. Но вот что необычно!.. Вот здесь я вижу, что они соединились, но их союз прерывается, и притом очень скоро, почти тотчас же. И еще: их разъединяет не смерть, и они продолжают любить друг друга. Они долго живут вдали друг от друга, живут, словно чужие. Что бы это могло значить?

И она боязливо склонилась над цветами. В это время между ней и солнцем появилась какая-то тень и легла на разложенные цветы. Обе девушки быстро обернулись. Перед ними стоял Самуил.

– Извините, что побеспокоил вас, – сказал он. – Я пришел к Гретхен просить ее оказать мне услугу. Она ведь знает тут в лесу каждый кустик. Видите ли, в чем дело. Я выстрелил в зверя…

Гретхен вся затрепетала. Самуил продолжал:

– И уверен, что очень тяжело ранил его, но не могу найти, где оно упало. А побежало животное к ущелью Дьявола.

– Лань? – спросила едва слышно Гретхен.

– Да, белая в серых пятнах.

– Ну, что я вам говорила! – крикнула Гретхен Христине и тут же умчалась, как стрела.

Самуил с удивлением посмотрел ей вслед.

«Черт возьми, – подумал он, – я и не надеялся, что так легко удастся остаться наедине с Христиной!»

XXII

Три раны

Христина хотела пойти следом за Гретхен, но Самуил остановил ее словами:

– Простите меня, мадемуазель, что я вас задерживаю, но мне необходимо переговорить с вами.

– Со мной? – с удивлением спросила Христина.

– С вами, – подтвердил Самуил. – Позвольте мне немедленно, без обиняков и отступлений, задать вам один вопрос, который мучает меня со вчерашнего дня. Правда ли, что вы меня ненавидите?

Христина покраснела.

– Скажите мне просто и откровенно, – продолжал он, – не бойтесь оскорбить меня. Мне вовсе не неприятно, когда меня ненавидят. Я назову вам причину…

– Господин Самуил, – прервала его Христина взволнованно, – вы гость моего отца и до сих пор еще не сделали и не сказали ничего такого, что могло бы внушить мне ненависть к вам. Кроме того, я, как христианка, вообще стараюсь не питать ни к кому ненависти.

В то время как Христина робко, с опущенными глазами говорила все это, Самуил пожирал ее страстным, жгучим взором. Он ответил ей:

– Я не слушал того, что вы мне сейчас говорили, я все смотрел на ваше лицо – оно было откровеннее вашего ответа. Теперь я знаю наверняка, что вы имеете что-то против меня. Не могу сказать определенно, что это ненависть, но, вероятно, антипатия. Пожалуйста, не оправдывайтесь! Повторяю, она меня ничуть не обижает – напротив, раззадоривает.

– Милостивый государь!..

– Я предпочитаю ненависть равнодушию, злость – забвению, борьбу – пустоте. Слушайте, ведь вы очень красивы, а для таких людей, как я, каждая красивая девушка – соблазн; красота волнует и раздражает гордые сердца. Никогда я еще не смотрел на шестнадцатилетнюю красотку, не испытывая при этом необузданного желания обладать ею. Но чаще всего мне не приходится удовлетворять эти желания за недостатком времени. А в данном случае появляется возбуждение двоякого рода. Вы оказываете мне честь – ненавидите меня. К вызову своей красоты вы прибавляете вызов отвращения! Вы объявляете мне войну… Я согласен воевать!

– Но… с чего вы это взяли?..

– О! Я понял это по вашим манерам, по словам, произнесенным вами у пропасти. И это еще не все. Разве вы уже не пытались уронить меня в глазах Юлиуса? Не отрицайте этого! Вы встали между ним и мною – какая неосторожность! Вы вздумали, дерзкая, отнять у него доверие ко мне, а y меня – друга! Вот уже третий вызов с вашей стороны. Ну, пусть будет так! Отец Юлиуса говорит, что я его злой гений, а вы станьте добрым гением. Между нами начнется драма, как во всех старых легендах. Такая перспектива мне нравится. Двойная борьба: между вами и мной из-за Юлиуса и между мной и Юлиусом из-за вас. У него будет ваша любовь, а у меня – ненависть. А любовь и ненависть – это частички вашей души. И, пожалуй, я даже больше него могу быть уверен, что получу свою часть. Ведь вы наверняка будете меня ненавидеть, а вот будете ли вы его любить – это еще вопрос!..

Христина не отвечала ни слова, но была страшно возмущена; вся ее поза, ее лицо выражали негодование. От этого девушка казалась еще красивее. Самуил продолжал.

– Да, я опередил Юлиуса. Вы еще не сказали ему, что любите его, и, пожалуй, он еще сам не сказал вам определенно, что любит вас. Юлиус тихий, прекрасный молодой человек, но совершенно нерешительный. И в этом я имею перед ним преимущество. Послушайте: вы ненавидите меня, а я люблю вас!

– Это уже чересчур! – гневно вскрикнула Христина.

Самуил, казалось, не обращал никакого внимания на негодование девушки. Он бросил рассеянный взгляд на валун, где лежали цветы, на которых гадала Гретхен.

– Чем это вы занимались, когда я подошел к вам? – спросил он небрежно. – Ах, вот что! Вы вопрошали цветы? Так хотите, я вам за них отвечу? Хотите, скажу, какое ждет вас счастье или несчастье, если это слово вам более по сердцу? Я начну с хорошей новости. Предсказываю вам, что вы меня полюбите.

Христина с пренебрежением покачала головой.

– Этому я никогда не поверю и вашего предсказания не боюсь, – сказала она.

– Да поймите, – возразил Самуил, – если я говорю, что вы полюбите меня, я вовсе не хочу этим сказать, что вы почувствуете ко мне безграничную нежность. Но что мне за дело до всего этого, если я сумею обойтись и без этих нежностей и вы все-таки будете моей? При разных действиях результат у нас с Юлиусом будет одинаковый!

– Я вас не понимаю, сударь.

– Сейчас вы меня поймете. Я говорю, что эта девочка, которая осмеливается выказывать презрение ко мне, Самуилу Гельбу, рано или поздно, до нашей смерти, волей или неволей станет моей.

Христина выпрямилась: ее лицо пылало гневом.

– О! – произнесла она с горькой усмешкой. – Вы удалили Гретхен, потому что побоялись двух детей, а теперь я одна и вы решились сказать мне это! Вы оскорбляете дочь человека, у которого вы в гостях! Так вот что я вам скажу: хоть вы и сильны, хоть у вас в руках ружье, а в сердце злость, вам не удастся запугать меня. Я отвечу вам вот что. Вы неверно предсказали будущее. Знаете, что произойдет – и не в далеком будущем, а в продолжение этого часа? Я сию же минуту отправлюсь домой и расскажу все отцу и вашему другу; не пройдет и часа, как отец выгонит вас вон, а господин Юлиус отомстит вам.

– Ступайте. Вы считаете меня подлецом, оттого что я сказал вам все, что у меня накопилось в сердце! Но если бы я был действительно подлецом, я бы действовал молча. Дитя! Дитя! – продолжал он с каким-то странным оттенком в голосе. – Когда-нибудь вы узнаете, что тот человек, которого вы презираете, сам презирает все человечество и вовсе не дорожит жизнью. Если желаете увериться в этом, то ступайте сейчас же и расскажите об всем… Да нет, – усмехнулся он, – вы этого не сделаете, вы не скажете ни единого слова о нашем разговоре ни отцу, ни Юлиусу, вы не будете жаловаться и даже постараетесь не выказывать при людях своего отвращения ко мне.

– Почему же? – спросила Христина.

– Потому что, едва станет заметно, что вы на меня сердитесь, отец тотчас спросит о причинах вас, а Юлиус меня. А ведь вы от самого Юлиуса слышали, что я сильнее его в фехтовании. Но из оружия предпочитаю все-таки пистолет… Я говорю не из хвастовства, ведь я не вижу в этом никаких особенных заслуг – это только результат того, что я сплю не больше четырех часов в сутки, а на учение мне остается пятнадцать и еще пять – на удовольствия. И даже из этих пяти часов мнимого отдыха ни один час не потерян для развития моей воли и мысли. Во время отдыха я изучаю какой-нибудь язык или занимаюсь гимнастикой, фехтованием, стрельбой. И, как видите, не без пользы. Следовательно, ваша откровенность с Юлиусом может убить его.

Христина посмотрела ему прямо в лицо.

– Хорошо! – согласилась она. – Я не скажу об этом ни отцу, ни господину Юлиусу. Я буду защищаться сама. И я все-таки не боюсь вас, мне смешны ваши угрозы. Что может сделать ваша дерзость с моей честностью? Но поскольку вы вынуждаете меня высказаться, то я и говорю откровенно: с самого первого момента нашей встречи я почувствовала к вам непреодолимое отвращение. Я почувствовала, что у вас гадкая душа. Но это не ненависть. Я вовсе не ненавижу вас, а презираю!

Губы Самуила сжались от гнева, но он, подавив в себе волнение, весело проговорил:

– И прекрасно! Вот это настоящий разговор! Вот такой я вас люблю. Вы очаровательны, когда сердитесь. Подведем же итоги. Во-первых, вы хотите отнять у меня Юлиуса, но этому не бывать, и во-вторых, вы ненавидите меня, а я вас люблю, и вы будете моей. Это как бог свят! А вот и Гретхен.

Гретхен действительно шла к ним, неся на руках раненую лань. Она села на скалу и положила к себе на колени бедное животное, взиравшее на нее с грустной мольбой. Самуил подошел к ней и оперся на ружье.

– Пустяки! У нее всего лишь сломано ребро.

Гретхен оторвала свой взор от лани и устремила его на Самуила, молнии гнева сверкали в ее глазах.

– Вы чудовище! – воскликнула она.

– А ты ангел! – ответил он. – Ты тоже меня ненавидишь, а я люблю и тебя. Как вы полагаете, не слишком ли это много – любить сразу двух женщин? Однажды мне случилось в университете драться с двумя студентами одновременно, я ранил обоих своих противников, а сам не получил ни малейшей царапины. До свидания, мои дорогие неприятельницы!

Самуил вскинул ружье на плечо, поклонился обеим девушкам и пошел по дороге к кладбищу.

– Говорила я вам, фрейлейн, – воскликнула Гретхен, – что этот человек принесет нам несчастье!

XXIII

Начало военных действий

За это время Юлиус успел написать отцу длинное письмо. Запечатав его, он оделся и сошел в сад. Пастор был уже там. Юлиус подошел к нему и почтительно пожал ему руку.

– Так вы не ходили со своим приятелем на охоту? – осведомился пастор.

– Нет, – ответил Юлиус, – мне надо было кое-что написать. – И тут же прибавил: – Я писал письмо, от которого зависит счастье всей моей жизни.

И он вынул из кармана письмо.

– В этом письме я обращаюсь к отцу с одним вопросом, ответ на который мне нужно получить как можно скорее. Что мне делать? Самому съездить за ним? Я думал об этом, но так и не решился. Не найдется ли в Ландеке какого-нибудь парня, который согласился бы немедленно отвезти это письмо во Франкфурт и тотчас вернуться с ответом в Гейдельберг? Я заплачу, сколько он пожелает.

– Это очень просто, – сказал пастор. – Сын почтаря живет в Ландеке. Его знают все почтовые учреждения по этому тракту. Он иногда ездит вместо отца и будет в восторге, если ему представится случай немного заработать.

– О! Так вот и письмо, пускай едет!

Пастор Шрейбер взял письмо, позвал своего маленького слугу и послал его к сыну почтаря с просьбой оседлать лошадь и явиться к дому пастора как можно скорее.

– Мальчик успеет за три четверти часа сбегать в Ландек и вернуться вместе с верховым. Вы отдадите ему письмо собственноручно, чтобы оно не затерялось. – И он машинально взглянул на адрес: – Барону Гермелинфельду? – произнес он с радостным изумлением. – Это фамилия вашего отца, господин Юлиус?

– Да, – ответил юноша.

– Так вы сын барона Гермелинфельда! Значит, я, бедный деревенский викарий, имею честь принимать у себя в доме сына знаменитого ученого, имя которого известно всей Германии! Я и без того счастлив, что вы у меня в гостях, а теперь и вовсе буду этим гордиться! А вы и не сказали мне, кто вы такой!..

– Я вас все-таки прошу не называть мою фамилию ни при Христине, ни при Самуиле, – сказал Юлиус. – Мы с Самуилом сговорились не открывать своих имен, и мне не хочется, чтобы он считал меня ребенком, который не в состоянии сдержать свое обещание.

– Будьте спокойны, я не выдам вашей тайны. Но я очень рад знакомству с вами! Сын барона Гермелинфельда! Если бы вы знали, какое уважение я питаю к вашему отцу!.. Я часто говорил о нем с моим задушевным другом, пастором Оттфридом, который некогда учился вместе с ним…

Разговор был прерван появлением Самуила.

– Ну что, доволен ты своей охотой? – спросил его Юлиус.

– Я просто в восторге! Хоть и не убил никого, но нашел и логовища, и следы…

Почти одновременно с ним вернулась и Христина. Накануне друзья объявили, что уедут после завтрака. Итак, все уселись завтракать, пастор был обрадован новостью, которую узнал относительно Юлиуса, Юлиус был мечтательно-задумчив, Христина серьезна, а Самуил очень весел. Когда допили кофе, пастор с мольбой посмотрел на Юлиуса.

– Неужели, – спросил он, – вам так необходимо вернуться в Гейдельберг? Раз вам нужно поскорее получить ответ на письмо, почему бы не дождаться его здесь? Сюда оно попадет двумя часами раньше.

– Ну, что касается меня, – вмешался Самуил, – то я решительно не могу остаться. Мне, разумеется, было бы очень приятно пользоваться всю жизнь вашим гостеприимством, охотиться здесь, дышать чудесным воздухом, но у меня масса дел, а теперь в особенности! Я занят одним исследованием, которое ни на минуту не хочу прерывать.

– А господин Юлиус?

– О, Юлиус свободен! Однако и он должен помнить, что у него есть дела в Гейдельберге.

Христина, молчавшая до сих пор, пристально посмотрела на Самуила и сказала:

– Такие важные дела, что господин Юлиус и на день не может задержаться у нас?

– Вот-вот! Помоги-ка мне уговорить его, дитя мое! – воскликнул пастор весело.

– Это что, начало неприятельских действий? – рассмеялся Самуил, но в то же время бросил на Христину многозначительный взгляд, который она прекрасно поняла. – В самом деле, борьба ведется неравными силами! Я, однако, не намерен сдаваться, и если мадемуазель разрешит мне отвести Юлиуса в сторону и напомнить ему в двух словах о том, почему его присутствие в Гейдельберге необходимо…

– Пожалуйста, – презрительно произнесла Христина.

Самуил отвел Юлиуса в угол залы.

– Ты веришь мне? – спросил он его шепотом. – Разве тебе приходилось когда-нибудь раскаиваться в том, что ты следовал моим советам? Ну, так верь же мне и теперь! Прочь слабость! Малютка, как видишь, наклевывается. Только берегись, не слишком поддавайся. Уезжай со мной – пусть одиночество и тоска поработают за тебя. В твое отсутствие все само собой наладится. И еще кое-что не менее важное: помни, что на субботу, или, вернее, на воскресенье, назначено общее собрание Тугендбунда. Не вздумай его проспать. Кто же ты, наконец, такой? Человек, который любит свою родину, или ребенок вроде Лотарио, который постоянно цепляется за юбку? Ну, можешь делать, что тебе угодно, ты свободен.

Юлиус вернулся к столу в задумчивости.

– Ну, как дела? – спросил пастор.

– Должен признаться, – ответил Юлиус, – что Самуил действительно привел мне очень убедительные доводы.

Пастор сделал печальную мину, а Самуил устремил на Христину торжествующий взгляд.

– Не отчаивайтесь, отец мой, – произнесла Христина с нервным смешком. – Теперь моя очередь переговорить с господином Юлиусом. Не правда ли, это будет справедливо?

– Очень справедливо! – воскликнул добродушный пастор, которому и в голову не приходило, что под видом этой комедии в действительности разыгрывалась драма.

Христина отошла с Юлиусом в сторону.

– Послушайте, я скажу вам только одно, и если даже это не перевесит советы вашего друга господина Самуила, то и пусть – я по крайней мере сделаю попытку. Вчера в развалинах Эбербаха вы задали мне один вопрос, на который я не смогла ответить. Если вы останетесь у нас, я отвечу вам.

– Слышите, господа? Я остаюсь! – крикнул Юлиус.

– Браво, Христина! – воскликнул пастор.

– Я так и думал, – холодно заметил Самуил. – Когда же ты вернешься?

– Я полагаю, завтра, – сказал Юлиус. – А уж самое позднее – послезавтра. Я завтра получу ответ от отца, правда, господин Шрейбер?

– Да, завтра, – кивнул пастор. – А вы, – обратился он к Самуилу, – вы не раздумали? Пример вашего друга не подействовал на вас?

– О! Я, – ответил Самуил, – никогда не меняю своего решения.

Христина сделала вид, что совершенно не заметила того угрожающего тона, которым Самуил произнес эти слова, и сказала как можно непринужденнее:

– А вот и лошади!

И действительно, оседланные лошади Самуила и Юлиуса стояли у ограды.

– Уведите обратно в конюшню лошадь господина Юлиуса, – сказала она служанке, державшей обеих лошадей под уздцы.

Самуил вскочил в седло.

– Вот что, – сказал ему пастор, – у вас же в воскресенье занятий нет? Так мы вас ждем вместе с господином Юлиусом.

– Прекрасно! Мы приедем в воскресенье. До завтра, Юлиус. Не забудь про субботу!

И, простившись с Христиной и ее отцом, он пришпорил коня и пустился вскачь. После его отъезда прибыл верховой, которому пастор вручил письмо Юлиуса.

– Ты получишь сто гульденов, если вернешься завтра до полудня, – сказал ему Юлиус, – вот пока двадцать пять.

Курьер вытаращил глаза и опешил от изумления и радости, потом, очнувшись, подобрал повод и помчался как стрела.

XXIV

Тугендбунд

Но и во вторник вечером Юлиус в Гейдельберг не вернулся. Самуил посмеивался. Он этого ожидал. Прошли среда и четверг, а Юлиуса все не было. Самуил, погруженный в дела, не обращал на это никакого внимания. Однако в пятницу он немного забеспокоился. Что означало это длительное отсутствие? Юноша взял перо и стал писать Юлиусу письмо:

«Дорогой мой друг! До сих пор Гераклу было простительно прясть у ног Омфалы[11]. Надеюсь, однако же, что он не забыл, какая работа предстоит ему завтра. Если только Омфала не Цирцея[12] и не превратила его в животное, он должен помнить о своем долге, который требует его присутствия. Главенствует всегда мать, а не любовница, идея, а не чувство. Родина и свобода».

«Теперь я уверен, что он вернется», – подумал Самуил.

И он всю субботу уже не думал о Юлиусе. Общее собрание Тугендбунда было назначено только на полночь. В течение дня юноша посылал осведомиться о здоровье обоих раненых. Франц Риттер и Дормаген все еще лежали в постели и, по мнению докторов, должны были поправиться не раньше чем через две недели. Приказ Союза был выполнен. Самуил и Юлиус могли с гордостью предстать перед руководителями.

С наступлением сумерек Самуил отправился на свою обычную прогулку, по дороге в Неккарштейнах, по которой должен был приехать Юлиус. В том месте, где дорога разветвлялась, ему повстречалась какая-то будто знакомая фигура, но Юлиуса все не было. Самуил вернулся домой.

– Юлиус наверху? – спросил юноша у хозяина гостиницы.

– Нет, господин Самуил, – ответил тот.

Самуил поднялся к себе и заперся на ключ. Он был в скверном расположении духа.

«Девчонка-то сильнее, чем мне казалось, – думал он. – Ну, да она мне заплатит за это! В Библии сказано: «Любовь так же могущественна, как и смерть». Увидим!»

Часы пробили девять, десять, половину одиннадцатого, а Юлиуса все не было. В одиннадцать часов Самуил окончательно потерял надежду и решился отправиться один. Он уже взялся за шапку, как в коридоре послышались чьи-то быстрые шаги, и вслед за этим раздался стук в дверь.

– Наконец-то! – сказал Самуил. – Ну, слава богу!

Он отпер дверь. Но то был не Юлиус, а слуга из гостиницы.

– Что тебе надо? – спросил грубо Самуил.

– Там приехал какой-то студент из Лейпцига и желает повидаться с королем студентов.

– Сейчас мне некогда, – возразил Самуил. – Пусть придет завтра.

– Он не может прийти завтра. Он велел передать, что он здесь проездом.

При слове «проездом» лицо Самуила приняло настороженное выражение.

– Тогда проси его сейчас же.

Слуга исчез, так называемый студент из Лейпцига вошел, и Самуил опять запер дверь на ключ. Приезжий пожал хозяину руки, скрестив большие пальцы как-то по-особому, шепнул ему на ухо несколько слов, наконец, распахнул полы куртки и показал висевшую на груди медаль.

– Хорошо, – остановил гостя Самуил. – Я и так тебя узнал. Ты связной в местности, прилегающей к Неккару. Ну, что скажешь?

– Я принес отмену приказа. Сегодня общее собрание не состоится.

– Не может быть! – воскликнул Самуил. – А по какой причине?

– Кто-то донес о нем, и участников окружили и захватили. К счастью, один из наших начальников был вовремя предупрежден. Собрание отложено. Объявят о нем особо.

– А в каком часу вы получили предупреждение? – осведомился Самуил.

– В полдень.

– Странно, – промолвил с подозрением король студентов. – Я встретил в сумерках на дороге к замку какого-то путника в шляпе, закутанного в плащ, но, как мне показалось, это был один из наших главарей. Как же так?

– Не знаю, брат. Я выполнил поручение – передал тебе, что следовало. Теперь я должен попрощаться.

– Но если я, не обращая внимания на услышанное, все-таки пойду в назначенное место? – заупрямился Самуил.

– Не советую: только наткнешься на полицейских агентов; очевидно, они сейчас повсюду, и ты рискуешь сесть в тюрьму лет эдак на двадцать.

Самуил усмехнулся.

– Хорошо! Спасибо, брат, – сказал он и проводил приезжего до дверей.

Когда тот ушел, Самуил взглянул на часы: была половина двенадцатого.

«Я еще успею», – сказал он сам себе, надел фуражку, взял металлическую трость, два пистолета и вышел.

Как и в первый раз, он направился по набережной, только теперь поднялся по берегу Неккара гораздо дальше, и, вместо того чтобы прямо пойти по дороге с уступами, он обошел замок и приблизился к нему со стороны, противоположной городу. Пройдя шагов четыреста-пятьсот, он остановился, всмотрелся в темноту и, никого не заметив, вернулся к толстой полуразрушенной стене с остатками сводов.

– Именно здесь я и встретил в прошлый раз человека, которому дал крейцер. Дорога, по которой он шел, никуда не ведет, а обрывается у стены. Следовательно, можно предположить, что наши славные главари, как и я, обнаружили ход в подземелье, скрытый кустарником. А о полиции можно сказать лишь одно: она пребывает по этому поводу в полнейшем неведении и довольствуется тем, что сторожит главный вход, которым, конечно, никто не пользуется. Превосходное учреждение, одинаково достойное у всех цивилизованных народов!

Самуил подошел к высокой стене, покрытой сплошь кустарником, травами и плющом. Он направился туда, где растительность была гуще, раздвинул, оцарапав руки, колючие кусты и дикий виноград, откатил огромный валун, который затем привалил обратно, и сошел или, вернее, скатился в какую-то пещеру. Оказавшись внизу, он пустился бродить по подземным помещениям – прежде в них, по всей видимости, помещались замковые погреба. Но начальников Тугенбунда нелегко было найти в таинственных дебрях огромных катакомб, хотя они, возможно, и догадывались, что Самуил не поверит, будто они не придут. Юноша долго шел на ощупь, натыкаясь в темноте на камни и принимая за человеческие голоса крики вспугнутых им ночных птиц.

«Другой бы давно бросил все это», – подумал про себя Самуил.

Наконец, после получасовых розысков и хождения в темноте, он заметил вдали слабый свет, будто от потайного фонаря. Он направился туда, и его глаза, привыкшие к темноте, вскоре различили трех людей в масках, сидевших в нише. Подойдя к ним достаточно близко, он остановился, затаил дыхание и начал прислушиваться, но трудился напрасно: что-либо услышать не представлялось возможным. Тогда Самуил подошел еще ближе, остановился и снова напряг слух. Но и на этот раз он ничего не расслышал. Наконец он решился.

– Это я! – смело крикнул он. – Свой! Самуил Гельб!

И направился прямо к людям в масках. Услышав крик, все трое, как один, вскочили с гранитных плит, на которых сидели, и схватили лежавшие возле них заряженные пистолеты. Но Самуил по-прежнему оставался в тени, и прицелиться было невозможно. У него тоже было по заряженному пистолету в каждой руке.

– Ну, что еще выдумали! – сказал он спокойно. – Вы шумите и этим можете привлечь полицию. Так-то вы принимаете друзей? Предупреждаю, что я стану защищаться и что, прежде чем умереть, сам убью по меньшей мере одного из вас. К тому же какая вам польза от моей смерти?

Говоря это, он подходил все ближе. Трое в масках невольно поддались влиянию его дерзкого хладнокровия. Дула пистолетов опустились.

– Давно бы так! – воскликнул юноша.

Он отпустил курки, положил пистолеты в карманы и подошел вплотную к незнакомцам.

– Несчастный, – начал один из главарей, в котором Самуил по голосу узнал человека, говорившего с ним так строго и торжественно во время предыдущего его визита в замок. – Каким образом ты проник сюда? Разве тебе не передали приказ?

– Пожалуйста, успокойтесь: никто за мной не следил, и я закрыл за собой вход, о котором известно только мне. Предупреждение я получил, но именно ввиду того, что общего собрания наверху не будет, случайная встреча дала мне повод предположить, что внизу, в этом подземелье, которое я, вероятно, открыл раньше вас, соберется тайный совет. И, как видите, предположение мое в некоторой степени оправдалось.

– Так ты думаешь, что можешь нарушать решения верховного совета?

– Я не собираюсь ни во что вмешиваться. Успокойтесь, я пришел предложить свое содействие. Мне известно, что дела Союза несколько запутаны и вы, вероятно, находитесь в затруднительном положении. Посудите сами! Разве я не имел права, иначе говоря – не был ли я обязан явиться сюда и предложить свои услуги?

– Разве ты по этой причине пошел на такой опасный шаг?

– А какая еще могла быть причина? Разве вы сомневаетесь в моем усердии? Вы, кажется, меня уже испытали, и я вполне оправдал ваше доверие.

Трое в масках начали совещаться. По-видимому, результат этих переговоров оказался благоприятным для Самуила, потому что старший из них обратился к юноше с такими словами:

– Самуил Гельб, мы верим, что ты честный человек, мы знаем, что ты умен и храбр. Это правда, ты оказал услугу Союзу, и мы очень сожалеем, что не можем отблагодарить тебя сегодня. Но за то, что ты пришел к нам так решительно и столь опасным путем, мы дадим тебе неслыханное доказательство нашего доверия. Мы откроем тайну нашего замысла освобождения родины, и ты по праву перейдешь во второй разряд нашего Союза.

– Благодарю вас, – проговорил Самуил, склонившись перед троицей, – клянусь, вы не раскаетесь, что оказали мне эту честь!

– Так слушай же. У одного из нас, занимающего очень высокое положение в обществе, потребовали, чтобы он сегодня ночью всех выдал. Именно поражению Отто Дормагена и Франца Риттера мы обязаны этим. Поняв, что не смогут присутствовать на нашем собрании, они решили, что будет разумнее все разрушить. Дормаген и Риттер выдали наши пароли и рассказали о том, как проникнуть на наши собрания. Тот из нас, кто получил приказ всех выдать, не мог ослушаться, не обнаружив своего соучастия и не выдав себя, поэтому он вынужден был сообщить все полиции. Но он успел предупредить и нас. Агенты полиции сторожат все входы, через которые должны были пройти посвященные. Так они прождут до завтрашнего утра, но никто не явится, и они уйдут ни с чем, а мы избежим опасности.

– Значит, – сказал Самуил, – все обошлось, и собрание будет перенесено, только и всего.

– Действительно, потеря невелика, – согласился начальник, – у нас пока нет ничего срочного. Наш самый лютый враг, император Наполеон, могущественен как никогда. Наши принцы и короли теснятся в его передних и наперебой добиваются чести быть приглашенными им на охоту. Никто не стремится предпринять хотя бы какие-нибудь меры для обеспечения независимости Германии. Но положение может измениться. Кто возвысился, может пасть. А когда человек стоит на вершине, иногда бывает достаточно небольшого неожиданного толчка, и он полетит вниз.

– Еще бы, – сказал Самуил, – и когда представится удобный случай, помните, что Самуил Гельб готов вам послужить. А до тех пор, скажите, как нам быть?

– До тех пор необходимо, чтобы союз наш, Тугендбунд, был готов ко всяким случайностям и чтобы у его главарей было какое-нибудь место, где они смогут видеться с посвященными. Эти развалины больше не годятся для данной цели. Из подземелья, в котором мы сейчас находимся, только один выход. А значит, мы все рискуем попасть в руки полиции. Где же нам проводить общие собрания? Вот вопрос, который мы обсуждали, когда ты прервал нашу беседу, – вопрос жизни, а может быть, и смерти. У нас нет на примете никакого надежного места.

– Действительно, положение затруднительное, – заметил Самуил Гельб.

– Не знаешь ли ты какого-нибудь места, которое подошло бы для тайных собраний? – продолжал начальник. – Если ты найдешь такое место, то этим окажешь новую услугу Союзу, и не в пример большую, чем первая.

Самуил задумался на минуту, а потом сказал:

– Вы застали меня врасплох. В данную минуту у меня нет ничего подходящего, но я постараюсь поискать, что означает: я найду. Как мне сообщить вам о результате? Назначьте место встречи.

– Это невозможно. Но, послушай, можно договориться следующим образом: каждый месяц, пятнадцатого числа, связной на прибрежных территориях этой реки будет являться к тебе и спрашивать, готово ли. В тот день, когда ты дашь утвердительный ответ, мы и встретимся с тобой.

– Превосходно! Положитесь на меня. Вы нашли если не место, так человека, который его отыщет.

– Нам нет нужды просить тебя сохранить все в тайне. Ты так же рискуешь головой, как и мы.

Самуил в ответ лишь пожал плечами. Потом по знаку начальника поклонился всем и удалился. Выйти оказалось легче, чем войти. Слабый свет луны, проникавший сквозь кустарник, освещал ему путь. Юноша вернулся в веселом расположении духа и с осознанием своего могущества. Только очутившись снова в своей комнате, он вспомнил о Юлиусе.

– Вот еще напасть! – возмутился он. – Какого дьявола Юлиус там застрял? Неужели эта девчонка окончательно прибрала его к рукам? Может быть, и его предупредили в Ландеке, что собрание отложено? И что же он делал там целую неделю? Тьфу! Не стоит изводить себя! Завтра воскресенье, завтра я все и разузнаю.

XXV

Неожиданность

Когда Самуил подъехал к дому пастора, он увидел, что ворота заперты. Он позвонил. Вышли слуги. Мальчик увел его коня, а служанка проводила в столовую. Стол был накрыт, но только на два прибора. Самуил удивился. Служанка попросила его подождать и вышла. Спустя минуту дверь отворилась. Самуил сделал было шаг вперед, но, увидев входящего, отшатнулся. Это был барон Гермелинфельд.

Отец Юлиуса обладал суровой внешностью. Ему было около пятидесяти лет. Он был высок ростом, волосы его поседели от непрерывных занятий, лоб был высоким, глаза – глубокими и проницательными. В облике его еще присутствовали следы былой красоты, голову он держал прямо и гордо, вид у него был важный, спокойный и несколько печальный. Он подошел прямо к опешившему Самуилу и произнес:

– Вы не ожидали увидеть меня, и в особенности здесь, не правда ли?

– Не ожидал, – пробормотал тот.

– Садитесь. Достойный пастор Шрейбер все так же гостеприимен. Ему, конечно, не хотелось, чтобы вы явились в запертый дом. Вот я и остался здесь, чтобы принять вас.

– Извините, я все еще не понимаю, в чем дело.

– Не правда ли, все это кажется вам несколько загадочным? Сядьте за стол и позавтракайте со мной. Я вам все и объясню.

– Хорошо, – сказал Самуил, поклонился барону и уселся за стол напротив него.

Наступило молчание, двое мужчин, столь различных между собой, казалось, внимательно наблюдали друг за другом. Наконец барон заговорил:

– Вот что тут произошло… Кушайте, пожалуйста… Вам, быть может, известно, что в понедельник Юлиус написал мне письмо. Я получил его во Франкфурте. Оно было полно любви и опасений.

– Я так и знал, – заметил Самуил.

– В своем письме Юлиус рассказал мне о том, как впервые увидел Христину, чем она сразу же стала для него – его первой любовью, его жизнью, его мечтой. Он поведал о ее грации, чистоте, о ее отце, о тихой жизни, которую он стал бы вести в этой семье, на лоне природы. Вот об этом-то он и молил меня. Я богат, благороден, знаменит, поэтому он и сомневался, и боялся, одобрю ли я его любовь к бедной девушке столь низкого происхождения. Вы же сами внушили ему эти сомнения.

– Это правда, – подтвердил Самуил.

– К этому Юлиус прибавил, что в случае, если я отвечу ему отказом – по причине ли его молодости или по причине ее бедности, – он все-таки не последует вашему совету, то есть не ограничится тем, что просто соблазнит девушку. Ему внушал ужас такой совет… да и сам советчик. Нет, он не злоупотребит великодушным доверием невинной девушки и ее отца, он не обесчестит Христину. Он не способен купить момент собственного счастья за вечные слезы о ее погубленной жизни. Он просто удалится от нее с растерзанным сердцем. Он назовет Христине свое имя, объявит о решении отца и покинет ее навсегда.

– Все это весьма благородно, поистине благородно, – заметил Самуил. – Будьте добры, передайте мне окорок.

– К тому времени как я получил от Юлиуса это письмо, полное любви и сыновней преданности, – продолжал барон Гермелинфельд, – я уже успел прочесть ваше дерзкое послание, Самуил. Оно пришло за четыре дня до этого. Я все эти дни размышлял о нем. Я спрашивал себя, каким способом могу положить конец вашему влиянию на нежную душу Юлиуса. И вот, не прошло и десяти минут после прочтения письма Юлиуса, как у меня созрело твердое решение. Обыкновенно про нас, ученых, теоретиков, думают, что мы не способны к действию – потому что мы не отдаем всей нашей жизни бесплодной суете, как это делают многие люди, которые, чтобы оправдаться, называют себя практиками, настаивая на том, что они только практики и больше ничего. Это все равно как если бы птиц обвиняли в том, что они не умеют ходить, потому что у них есть крылья. А между тем они благодаря одному удару крыла преодолевают расстояние в тысячу шагов. Так и мы, за один день можем сделать больше, чем другие за десять лет.

– Я сам всегда придерживался такого же мнения, – согласился Самуил, – и то, о чем вы говорите, для меня не новость.

– Посланец ждал ответа, – продолжал барон, – и должен был вернуться в Ландек на другой день утром. Я сказал, что ответа не будет, и велел ему вернуться домой не раньше чем вечером следующего дня. Он не соглашался, Юлиус обещал ему сто флоринов за срочную доставку. Я дал ему двести – он согласился. Покончив с этим, я, не теряя ни минуты, отправился к пастору Оттфриду, моему другу детства, человеку очень умному и просвещенному. Я спросил, знаком ли он с пастором Шрейбером. Оказалось, что это один из его ближайших друзей. Оттфрид описал пастора как человека простого, скромного, бескорыстного, человека с золотой душой, который всегда устремляет взгляд в небо, чтобы увидеть там Бога и двух улетевших от него ангелов. На земле же он не знал ничего, кроме людского горя, которое всеми силами старался облегчить. Что же касается Христины, о ней Оттфрид сказал мне только одно – это достойная дочь своего отца. Возвращаясь от Оттфрида, я проезжал через Цейле, где заказал почтовых лошадей. Той же ночью я помчался в Ландек и прибыл туда во вторник утром. Я заходил в Ландеке во многие дома, чтобы получше разузнать о Шрейбере и его дочке. Кого я ни спрашивал, все без исключения подтверждали то, что сказал мне Оттфрид. Никогда еще столь единый и громкий хор благословений не возносился к небу! Пастор и его дочь стали для этих бедных людей настоящими посланцами Провидения, жизнью и душой этого местечка. Знаете, Самуил, что ни говорите, а добродетель имеет свои приятные стороны. Пользоваться всеобщей любовью – великая отрада.

– А иной раз и великая выгода, – заметил Самуил.

– Обойдя деревню, я направился к дому пастора. Вот в этой самой комнате, где мы сейчас сидим, я нашел Юлиуса, Христину и пастора. Юлиус, изумленный, воскликнул: «Отец!» Пастор, не менее удивленный, воскликнул: «Барон Гермелинфельд!» Я на это ответил следующее: «Да, господин пастор, барон Гермелинфельд, который имеет честь просить у вас руки вашей дочери Христины для своего сына Юлиуса». Пастор Шрейбер остолбенел от неожиданности. Ему показалось, что он бредит или что он не расслышал. Он, видимо, пытался собраться с мыслями. Христина вся в слезах бросилась ему на шею. Да и сам он, не сумев сладить с чувствами, и плакал, и смеялся.

Самуил прервал барона:

– Как умилительно! Однако вы, пожалуйста, опустите эти подробности. Вы знаете, что я не сентиментален.

Самуил уже давно оправился от неожиданности. Само присутствие барона и первые же его слова обнаружили попытку разрушить его власть над Юлиусом, и вся его гордость, весь характер, созданный для борьбы, мгновенно заставили его занять оборону. К нему вернулось обычное хладнокровие вкупе с сарказмом и даже некоторой наглостью. Теперь он спокойно ел и пил, слушая барона с самым беззаботным видом. Барон Гермелинфельд продолжал:

– Я сокращу свой рассказ, к тому же я уже дошел до конца. Весь этот день я провел с моими счастливыми детьми. Их счастье с избытком вознаградило меня. Они были глубоко мне признательны – словно я мог сделать лучше то, что сам Бог так хорошо устроил! Вы меня знаете, Самуил, но вы меня неправильно понимали, неверно обо мне судили. Вам случалось видеть, как иногда я делал уступку узким и несправедливым требованиям света. Это действительно случалось. Но знайте, что, уступая иной раз, я всегда старался по возможности внести в них поправку. Будем искренни и будем справедливы. Разве природа не дает очень часто доброго урока обществу?

– Я понял этот деликатный намек, милостивый государь, – с плохо скрываемой горечью произнес Самуил.

Барон продолжал:

– С какой стати стал бы я противиться этому браку? Из-за того, что Христина небогата? У Юлиуса хватит средств на двоих. А потом, когда он получит наследство от моего брата, хватит и на четверых. Из-за того, что Христина не благородного происхождения? А кем был я сам двадцать лет назад? Но вернемся к фактам и событиям. В среду я вернулся во Франкфурт. В четверг я снова был в Ландеке и, запасшись всеми необходимыми документами, привез с собой и моего друга Оттфрида. Вчера, в субботу утром, Оттфрид обвенчал Юлиуса и Христину в ландекской церкви. Вам придется извинить Юлиуса за то, что он не пригласил вас на свадьбу. Это я не позволил ему известить вас. Через час после венчания новобрачные отправились в свадебное путешествие, которое продлится целый год. Они поедут в Грецию, на Восток и вернутся через Италию. Пастор Шрейбер не мог решиться на внезапную разлуку с дочерью. Он вместе с Лотарио будет сопровождать их до Вены. Там он попрощается с молодоженами и вернется в свою долину, а они будут наслаждаться любовью и южным солнцем. Ну, что вы на это скажете, Самуил?

– Я скажу, – ответил Самуил, вставая из-за стола, – что вы очень ловко выхватили Юлиуса у меня из рук. Похищение вам, без сомнения, удалось. Вы очень ловко извлекли выгоду из этого безвыходного положения. Вы были отчаянно храбры, и должен признаться, что эту первую схватку я проиграл. Но я еще отыграюсь.

Он позвонил. Вошла служанка.

– Вели оседлать мою лошадь, – сказал он. – Я уезжаю.

Барон улыбнулся.

– Вы собираетесь вдогонку за ними?

– С какой стати! – фыркнул Самуил. – Я буду спокойно их дожидаться. У меня, слава богу, немало других дел, и я не могу тратить свои силы на такой пустяк, как простое пари. Всему свое время. Сейчас вы с Христиной объединились против меня, настанет и мой черед. Вы свое дело закончили, я начну свое.

– Я вовсе не закончил, – проговорил барон. – За время их отсутствия я намерен осуществить мечту Юлиуса. Ведь не затем же только я остался здесь, чтобы разделить с вами трапезу и избавить от неприятности нанести визит прислуге, которая только и осталась в доме. Сейчас я жду архитектора из Франкфурта. Я хочу выкупить и заново отстроить Эбербахский замок за этот год. Вместо развалин Юлиус найдет здесь свою мечту, вознесшуюся на горе. Я хочу, чтобы он ни в чем не знал недостатка: ни в себе самом, ни вокруг себя, хочу, чтобы любовь его сердца дополняло благополучие его жизни. Вообще его счастье – это мое единственное оружие в борьбе против вас.

– Значит, вы хотите, чтобы мое оружие против вас состояло в его несчастье, – заключил Самуил. – Но только предупреждаю, нежный родитель, все ваши старания будут напрасны. Юлиуса вы у меня не вырвете. Он передо мной преклоняется, а я его люблю. Да, черт побери! – воскликнул он, отвечая на невольное движение барона. – Я его люблю, как все гордые и сильные души умеют любить души слабые и преданные, которые отдаются им! Я так долго оказывал влияние на вашего сына, что вам не удастся стереть этот след. Вам не переделать ни его, ни мою натуру. Вы не сделаете его энергичным, а меня слабым. Вы перестроите для него замок, но попробуйте-ка переделать его характер! Он нерешителен, и ему необходима твердая, суровая рука, которая бы его поддерживала и направляла. Неужели такой ребенок, как Христина, может оказать ему эту помощь?! За этот год он страшно соскучится по мне и сам будет ко мне стремиться. А вы говорите, что я пущусь за ним в погоню! Зачем? Он сам ко мне прибежит!

– Послушайте, Самуил, – сказал барон, – вы меня знаете. Я человек совсем не такого нрава, чтобы не принять вызов и отказаться от борьбы. То, чего Христина не могла сказать Юлиусу и своему отцу, она доверила мне. Да, она не скрыла от меня ваших угроз, милостивый государь, и само собой разумеется, что в ее поединке с вами я буду ее секундантом.

– Тем лучше! – воскликнул Самуил. – Это придаст мне храбрости.

– Нет, Самуил, вы клевещете на себя, – возразил барон. – Вы вовсе не так далеки от угрызений совести и даже от предрассудков. Слушайте, Самуил, хотите заключить мир? Я ведь не спорю, я виноват перед вами. Я согласен порвать ваше письмо и забыть ваши слова. Вы самолюбивы и горды. Я богат и достаточно влиятелен для того, чтобы помочь вам достигнуть успеха в жизни, нисколько не вредя этим будущности Юлиуса. Вы знаете, что у меня есть старший брат, который живет в Нью-Йорке. Он вел там торговлю и нажил себе состояние, раза в три или четыре больше, чем мое. Детей у него нет, все его имущество отойдет Юлиусу. Духовное завещание им уже написано, его копия хранится у меня. Следовательно, я смело могу располагать своим собственным имуществом. Самуил, дайте мне клятву, что вы отступитесь от своих гнусных замыслов, и скажите, чего вы просите взамен.

Через окно столовой до них донеслось ржание коня. Вошла служанка и доложила Самуилу, что его лошадь оседлана.

– Прощайте, господин барон! Мне свобода дороже, чем ваше богатство. Я никогда не дам повесить себе жернов на шею, даже если этот жернов из чистого золота. Знайте, что я один из тех гордецов, которые охотно мирятся с коркой хлеба и без всякого смущения носят залатанную одежду.

– Последнее слово, – остановил его барон. – Подумайте о том, что все ваши дурные намерения до сих пор оборачивались против вас же. Главное, что побудило меня соединить Христину и Юлиуса, это ваше же письмо, в котором вы угрожали отнять его у меня. Выходит, что вы же сами их и женили. Ваша ненависть скрепила их любовь, ваши угрозы подарили им счастье!

– Ну что ж, дело ясное! Ведь если так, то вам остается только желать, чтобы я не прекращал их ненавидеть и продолжал им угрожать, потому что все, что я предпринимаю против них, обращается в их пользу. Моя ненависть служит им на пользу! Если так, то можете быть спокойны. Я буду неусыпно стараться для их благоденствия. Я представлю вам это доказательство моей преданности, не сомневайтесь! Этим я выкажу вам свою сыновнюю любовь. Не прощаюсь с вами, милостивый государь. Мы увидимся через год, а пожалуй, и раньше. – И, поклонившись барону, Самуил вышел, высоко подняв голову.

Барон Гермелинфельд только вздохнул и тихо проговорил:

– Какая дикая борьба! Он виновен перед светом, а разве я перед ним прав? Не являемся ли мы по воле Провидения страшным возмездием друг для друга?

XXVI

Каменная импровизация

Спустя тринадцать месяцев после описанных событий, шестнадцатого июля 1811 года, в одиннадцатом часу утра почтовая карета выехала из Ландека и покатилась по той самой дороге, где за год до этого Юлиус и Самуил встретили Гретхен. В этой карете сидели четверо путешественников, даже пятеро, если считать крошечного двухмесячного белокурого младенца, спавшего на руках у кормилицы, хорошенькой крестьянки, одетой в греческий народный костюм. Тремя другими пассажирами были молодая женщина в трауре, молодой человек и горничная. На запятках кареты сидел лакей.

Молодой парой были Христина и Юлиус. Ребенок – их первенцем. Христина носила траур по своему отцу. Пастор Шрейбер за десять месяцев до этого отправился в страшную бурю в горы напутствовать умирающего, простудился и быстро сошел в могилу. Христина более не нуждалась в нем, и он со спокойной душой благодарил Бога, призвавшего его к жене и старшей дочери. После его смерти барон Гермелинфельд забрал маленького Лотарио и доверил его воспитание пастору Оттфриду.

Печальное известие о смерти отца черной тучей омрачило зарю счастья Христины. Случилось так, что Христина узнала об этом почти в то же самое время, как до нее дошла весть о его болезни, а потому она не имела возможности вернуться, чтобы успеть принять его последний вздох. Вдобавок к тому времени она уже готовилась стать матерью, и Юлиус все равно ее не пустил бы. Тревожась за ее здоровье, он даже прервал путешествие и поселился с ней на одном из цветущих островов архипелага. Мало-помалу острая боль утраты несколько затихла. Теперь у Христины на всем свете остался один только Юлиус, и она еще крепче привязалась к нему. Сожаления об отце постепенно уступали надеждам матери.

Таким образом, Юлиус и Христина провели самые счастливые месяцы совместной жизни среди пышных красот Востока, украсившего их любовь всем своим очарованием. Потом Христина разрешилась мальчиком. Доктор объявил, что для успешного развития и здоровья ребенка было бы благоразумнее перебраться на лето в более умеренный климат. Поэтому молодые родители решили вернуться домой. Они приехали в Триест, оттуда направились на Линц и Вюрцбург. Но, прежде чем отправиться во Франкфурт, они хотели завернуть в Ландек, чтобы помолиться на могиле пастора Шрейбера. Посетив могилу и вдоволь наплакавшись над ней, Христина пожелала увидеть пасторский дом, в котором уже поселился преемник Шрейбера. В этом доме, где она провела всю свою жизнь и где теперь поселились чужие, горе нахлынуло на нее с новой силой – здесь ей было еще хуже, чем на кладбище. Юлиус поспешил увести ее.

За тринадцать месяцев брака любовь Юлиуса к Христине нисколько не ослабла. Его взгляд, правда, не пылал жгучей страстью пламенных натур, но зато изливал всю нежность преданного сердца. Было видно, что муж по-прежнему влюблен в Христину. Он пытался отвлечь супругу от мрачных мыслей, указав ей на цветущую долину, по которой они ехали, – с нею были связаны столь дорогие обоим воспоминания. Временами Юлиус указывал ей на сына. Дитя уже проснулось и устремило на мать свой еще неосмысленный взгляд. Он забрал сына у кормилицы и протянул его Христине со словами:

– Видишь, я почти не ревнив. Я сам подношу тебе моего соперника, чтобы ты его поцеловала. Ведь у меня теперь есть счастливый соперник. Еще два месяца назад ты дарила свою любовь мне одному. Сейчас нас стало двое. Ты поделила свое сердце на две части, и я не знаю, кому отдана бо`льшая.

И Юлиус принялся целовать и тормошить малыша, стараясь развеселить его. Христина тоже пыталась улыбнуться, подавляя свою грусть.

– А ведь тут, где-то неподалеку, должны быть развалины Эбербаха, – заметил Юлиус, стараясь разговорить жену.

– Да, мы сейчас поедем мимо них, – ответила она.

Когда супруги были в Ландеке, преемник Шрейбера мимоходом поинтересовался, не в замок ли они едут. Получив отрицательный ответ, он спросил, когда же они намерены туда поехать.

– Зачем нам туда? – ответил Юлиус вопросом на вопрос.

На это пастор, казавшийся удивленным, ничего не ответил, а только посоветовал посетить развалины. Юлиус не понял, что тот хотел этим сказать, но подумал, что такая экскурсия будет полезна и развлечет Христину, и приказал кучеру ехать к ущелью Дьявола. И вот теперь, когда карета сделала крутой поворот, Юлиус не мог удержать громкого возгласа.

– Что такое? – встревоженно спросила Христина.

– Посмотри! Не мерещится ли мне? Помнится, на этом самом месте были руины замка!

Христина невольно оторвалась от охвативших ее мыслей, но не повернула головы.

– И что там?

– Помнишь, о чем я мечтал, когда мы гуляли в этих местах?

– Да, помню, ты говорил, что хорошо бы вновь отстроить замок.

– Посмотри, Христина! Кто-то осуществил мои мечты!

Она обернулась и была в свою очередь потрясена.

– О, как странно!

И в самом деле, на том месте, где прежде стояли три полуразвалившиеся стены, теперь высился новый, полностью отстроенный замок, венчавший собой громадную скалу, и будто парил в небе над пропастью. Это было кубической формы сооружение с круглыми башнями по углам. Одну из этих башен было видно целиком, а от трех других виднелись только остроконечные шпили.

– Меня разбирает любопытство, кто этот волшебник, у которого возникло желание осуществить нашу мечту, – сказал Юлиус. – Христина, давай остановимся и посмотрим!

Карета подъехала к воротам, за которыми виднелась аллея, поднимающаяся к замку. Юлиус велел кучеру остановиться. Лакей соскочил на землю и позвонил. К воротам примыкали две будки в стиле эпохи Возрождения. Из стоявшей справа от ворот вышел привратник и открыл ворота.

– Чей это замок? – спросил его Юлиус.

– Графа Эбербаха.

– Он сейчас в замке?

– Нет, – ответил привратник, – он путешествует.

– А можно осмотреть замок?

– Я сейчас спрошу.

Привратник пошел к замку, а Юлиус не без зависти осматривал прекрасный дом, так быстро выросший там, где прежде лежали руины. Перед замком был сохранен небольшой участок леса, между двумя рядами больших деревьев раскинулась лужайка, усеянная островками цветов, – над ней высился фасад замка. Другим фасадом необыкновенное строение, по всей видимости, выходило на ущелье Дьявола. Вероятно, тот фасад был выполнен в другом, более строгом и величественном стиле. Но со стороны леса здание выглядело очень легким и нарядным. Примесь красного песчаника к облицовке стен лишала здание той безупречной белизны, которой отличаются свежие каменные постройки. Окна были отделаны легкими скульптурными украшениями из камня, в которых гнездились птицы.

Тем временем вернулся привратник и пригласил путников войти. Юлиус подал руку Христине, и они двинулись к замку в сопровождении кормилицы с ребенком. Пройдя по аллее, они ступили на лестницу с резными перилами и очутились перед большой дубовой дверью с металлическими украшениями. За этой дверью были еще две или три других. Наконец, они попали внутрь здания.

Как только посетители переступили порог, они будто перенеслись в прошлое. В расположении и меблировке комнат оживали Средние века. Все залы отличались друг от друга. Один зал служил оружейной, другой был отделан обоями и украшен коврами. В третьем был устроен настоящий музей с бесценными полотнами Гольдейна, Альбрехта Дюрера и Лукаса Лейденского. Капеллу украшали дивной красоты витражи, сквозь которые свободно проникал свет. Какой археолог-художник применил свои знания и таланты, создавая эту удивительную жемчужину? Юлиус был потрясен и восхищен.

Дверь в глубине оружейной залы, стены которой были увешаны оружием, была заперта. Юлиус попросил привратника отворить ее.

– Не могу-с, у меня нет ключа от внутренних покоев, – ответил слуга.

Но в эту минуту дверь распахнулась.

– Ключ у меня, – произнес кто-то.

Это был барон Гермелинфельд.

XXVII

Таинственный владелец замка

Барон простер руки к своим детям, и они бросились в его объятия. Радость, вызванная этой неожиданной встречей, быстро сменилась удивлением. Каким образом барон очутился здесь и как к нему попали ключи от замка? Но и барон, в свою очередь, был изумлен не меньше Юлиуса. Он совсем не ждал приезда сына так скоро. Барон уже давно не получал от него никаких вестей. Вслед за первыми объятиями и поцелуями посыпался целый град вопросов. Барон заметил, что Христина все так же очаровательна и свежа. Но особые эмоции у барона вызвал младенец. Дедушка буквально осыпал его ласками. Он горячо благодарил Христину за то, что она назвала сына в честь дедушки Вильгельмом.

Потом настала очередь приезжих засыпать барона вопросами.

– Как так вышло, папа, что вы устроились у графа Эбербаха, как у себя дома?

– Что ж тут особенного, – ответил барон, – граф Эбербах – мой задушевный друг.

– Но вы никогда о нем не говорили, папа, – я по крайней мере никогда ничего о нем не слышал и считал род Эбербахов давно вымершим.

– Если существует замок Эбербахов, значит, существует и граф Эбербах. А чтобы вам доказать, что я его знаю, я в его отсутствие возьму на себя роль хозяина и окажу вам в его замке почетный прием.

Все прошли в следующую комнату, из нее в другую и так одну за другой обошли все внутренние залы. Комнаты отличались не только роскошным убранством, но и комфортом. Повсюду были печи для отопления и камины. Из окон замка открывались великолепные пейзажи. В одно из них Христина разглядела хижинку Гретхен, которая тоже была перестроена и превратилась в хорошенькое горное шале.

– Гретхен! Я хотела бы ее повидать! – воскликнула Христина.

– Сейчас она, наверно, в лесу со своими козами, – сказал барон. – Когда вернется, ей сообщат.

Оставалось осмотреть еще две комнаты. В одной находилась кровать из резного дуба с балдахином, в другой – кровать с инкрустациями и пологом из розового шелка. Спальни были разделены библиотекой, из которой открывался вид на гору, и небольшой капеллой, выходившей окнами на Неккар. Юлиус вздохнул. Ему подумалось, что эти комнаты как будто ждали их с Христиной. Но, увы, другой счастливец похитил его мечту. Барон улыбнулся и сказал Юлиусу:

– Ты как будто завидуешь хозяину этого замка.

– Не завидую, а от души его поздравляю.

– Значит, ты полагаешь, что тут можно было бы счастливо зажить?

– Где же еще можно зажить счастливее? – воскликнул бесхитростно Юлиус.

– И ты убежден, что если бы ты жил здесь со своей женой и ребенком, то ни о чем больше не сожалел бы и ничего больше не желал?

– Чего же мне еще желать и о чем жалеть?

– Ну, раз так, то, мой дражайший Юлиус и моя милая Христина, будьте счастливы. Вы у себя дома.

– Как! – вскрикнул Юлиус ошеломленно. – Этот чудный замок?..

– Ваш.

– Но, – проговорил Юлиус, не осмеливаясь поверить услышанному, – а граф Эбербах?..

– Граф Эбербах – это ты. На Новый год прусский король вручил мне орден за заслуги первой степени и титул графа Эбербаха, а тебе пожаловал в качестве майората замок и окружающие его земли.

Юлиус кинулся обнимать отца.

– Как вас благодарить! – восклицала Христина.

– Будьте счастливы, – произнес барон, – этим вы лучше всего меня отблагодарите. Это все, чего я от вас требую. Но я это заслужил. Мне пришлось приложить немало сил, чтобы завершить стройку за год. Архитектор сотворил настоящее чудо. Поначалу я еще в нем сомневался. Сначала он представил мне проект в греко-римском стиле, но потом ему удалось отыскать в гейдельбергской библиотеке подлинные планы древнего замка. Он познакомился с каким-то молодым человеком, знатоком древности. Этот юноша с необычайным усердием помогал ему. На его стороне были знания, а я давал деньги, и дело закипело. Тут все пропитано духом Средневековья: мебель, замки, задвижки, словом, все до последней мелочи. Мы должны поблагодарить этого неожиданного помощника за его участие. И, вообрази, я до сих пор так ни разу его и не видел. Я приезжал сюда, на постройку, изредка и ненадолго, и, как на грех, так случалось, что, когда я приезжал, его здесь не оказывалось. Впрочем, отчасти я этому даже рад, потому что, прежде чем выразить ему благодарность, мне надо было узнать, как вам все это понравится. А теперь, когда вы все увидели, мы пригласим его к себе и устроим пир.

– Но ведь эта затея, должно быть, почти разорила вас! – заметила Христина.

– Признаюсь откровенно, – весело ответил барон, – эта затея действительно порядочно истощила мой кошелек. Архитекторы мои проявили удивительное рвение, и поскольку все их фантазии опирались на три мощных довода: историю, искусство и мое сердце – то я позволил им делать то, что они хотят. К счастью, я нашел деятельного помощника в моем мотовстве, и вам, милые дети, не одного меня придется благодарить.

XXVIII

От кого защищал замок

– Так скажите нам, папа, – попросил Юлиус, – кому еще мы обязаны этим удивительным подарком?

– Твоему дяде Фритцу, Юлиус, – ответил барон. – Вот слушай, я прочту тебе отрывок из его письма, которое я получил два месяца назад из Нью-Йорка:

«…Все мое богатство принадлежит тебе, мой милый и славный брат. У меня нет других детей, кроме твоего сына Юлиуса. Позволь же мне разделить с тобой расходы на великолепный подарок, который ты хочешь ему преподнести. Прилагаю к письму вексель на пятьсот тысяч талеров на банкирский дом Браубаха во Франкфурте. Если этого не хватит, то в случае необходимости возьми кредит на мое имя, известив меня об этом за месяц.

Я горд и счастлив, Вильгельм, что могу внести свою лепту в процветание нашего рода. Таким образом мы осуществим мечты нашего отца. Правда, мне удалось лишь обогатить нашу семью, тогда как ты ее прославил.

Ты говоришь, что мне пора отдохнуть, да я и сам чувствую, что устал. За год я приведу в порядок все свои дела, а затем закрою дело. Полагаю, что мое имущество принесет нам не меньше пяти миллионов. Этого, я надеюсь, будет достаточно? Если ты ответишь мне положительно, то через год я вернусь в нашу старую Европу, в нашу старую Германию. Припаси и для меня уголок в этом замке, который ты строишь. Мне не хотелось бы умереть, не обняв тебя и Юлиуса…»

– Милый дядя! – воскликнул Юлиус. – Как мы все будем рады ему!

– Как видишь, Юлиус, благодаря ему я смог добыть тебе этот майорат и довести до конца постройку замка…

– Где мы будем жить, как древние графы, в особенности при таком-то богатстве, – весело перебил его Юлиус, – и в случае необходимости сможем собрать целое войско, расставить его на стенах замка и выдержать осаду неприятеля.

– Ты не смейся! – сказал барон. – Враг у нас действительно есть, против него этот замок и выстроен.

– Как! У нас есть враг? Какой враг?

– Самуил Гельб.

– Самуил Гельб? – со смехом переспросил Юлиус.

– Я говорю совершенно серьезно.

– Что вы этим хотите сказать, папа?

– Ты уверял меня, Юлиус, что здесь тебе не о чем будет жалеть и нечего больше желать. Именно в надежде на это я и строил замок. Я хотел сделать твою жизнь настолько счастливой и полной, чтобы ты ни в ком больше не нуждался. Успокой меня, скажи, что я достиг своей цели, пообещай, что не будешь видеться с Самуилом.

Юлиус молчал. Как ни чтил он отца, как ни нежна была его сыновняя любовь, он все же почувствовал себя униженным и оскорбленным таким требованием. Неужели отец все еще считал его ребенком и до такой степени опасался пагубного влияния? Самуил был добрым товарищем, человеком умным, образованным, пылким. В самые светлые моменты своего свадебного путешествия Юлиус смутно ощущал, что ему для полноты счастья недостает Самуила. Уж если кто из них и провинился перед другим, то уж никак не Самуил. Это ведь он женился, даже не подумав предупредить об этом старого друга. Он уехал тайком, чуть ли не бежал, и целый год не давал о себе знать!

– Ты не отвечаешь? – сказал барон.

– Но послушайте, папа – ответил наконец Юлиус, – какой же предлог мне надо придумать, чтобы закрыть дверь своего дома перед другом детства, которому я могу поставить в упрек разве что некоторые его странные теории?

– Тебе не придется закрывать перед ним дверь, Юлиус. Просто-напросто не пиши ему ничего и не зови его – вот и все, о чем я прошу тебя. Самуил горд, он сам не придет. Вот уже год минул, с тех пор как я получил от него дерзкое письмо, и больше о нем ни слуху ни духу.

– Допустим, – продолжал Юлиус, – что я все же стану видеться с ним. Какой вред это может мне причинить? Ведь я не семилетний мальчик, чтобы слепо следовать за другим. Я и сам вижу в людях и дурное, и хорошее.

Барон торжественно произнес:

– Юлиус, ты ведь веришь, что я люблю тебя? Ты ведь не считаешь меня человеком, способным с глупым легкомыслием и упрямством поддаться ребяческому капризу? Так вот, я тебя прошу, я тебя умоляю и заклинаю не видеться с Самуилом. Подумай о том, что эта моя просьба имеет под собой некие очень важные основания. Я смогу остаться с вами всего лишь на несколько дней, затем мне надо будет вернуться в Берлин. Я не хочу уезжать отсюда с тяжестью на душе. Поверь, что я требую этого не под влиянием своей неприязни к Самуилу или необоснованного недоверия к тебе. У меня на это есть серьезнейшие причины. Милый мой, доверься опыту и любви твоего отца. Успокой меня, дай мне обещание, что ты не будешь писать Самуилу. Христина, ведь ты согласна с этой моей просьбой?

Христина, которая с дрожью и волнением слушала слова барона, подошла к мужу, положила руки ему на плечи и, с любовью глядя ему в глаза, сказала голосом, исполненным самой нежной мольбы:

– О, что касается меня, то мне никто не нужен, пока рядом со мной Вильгельм и Юлиус. А ведь у тебя, Юлиус, кроме меня, есть еще твой отец!

– Как, Христина, и ты требуешь того же? – изумился Юлиус. – Ну, если так, пусть будет по-вашему. Я не стану писать Самуилу.

– Благодарю тебя! – воскликнула Христина.

– Благодарю! – обрадовался барон. – Ну, теперь идите к себе, чувствуйте себя как дома!

Остаток дня прошел в хлопотах по обустройству замка.

Лотарио, о котором Христина вспоминала с материнской нежностью, пока не мог вернуться в замок. Он учился у пастора Оттфрида вместе с его внуками. Но через месяц он должен был приехать, так как наступали летние каникулы. Все слуги, нанятые бароном, уже вступили в свои должности. После обеда вновь прибывшие молодые хозяева спокойно прогуливались вокруг замка, а к вечеру им уже казалось, что они живут тут давным-давно. Христина была очень утомлена путешествием и рано ушла к себе. Вскоре и барон с Юлиусом разошлись по своим комнатам.

Перед сном Юлиус решил заглянуть в библиотеку. Там в дубовых шкафах с резьбой он увидел ряды книг в роскошных переплетах с его гербами. Его поразил подбор книг. Кто мог так хорошо знать его вкусы? Сам Самуил, отлично знавший литературные предпочтения друга, и тот не сумел бы сделать лучший выбор.

Юлиус стоял перед книгами, размышляя об этой странности, как вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо, и вздрогнул. Обернувшись, он увидел перед собой Самуила Гельба.

– Ну как, дорогой Юлиус, ты провел этот год?

– Самуил! – воскликнул Юлиус, и ошеломленный, и обрадованный. – Но как ты попал сюда?

– Очень просто, я здесь живу.

XXIX

Неприятель в крепости

То ли инстинкт, то ли предчувствие, а может, чисто женское чутье вызывало у Христины необъяснимый страх перед этим прекрасным, величественным замком. Она чуяла какую-то опасность. Как она теперь сожалела, что им пришлось оставить любовное гнездышко на чудесном острове, где их счастье не омрачалось никакими заботами, никакими порывами человеческих страстей! А между тем будто бы ничто не изменилось в их жизни. Муж любил ее по-прежнему, она по-прежнему обожала свое дитя и мужа. Чего еще она могла желать? Чего ей было опасаться?

Барон Гермелинфельд через несколько дней должен был уехать в Берлин, куда его призывал долг службы. Перед отъездом он побеседовал с Христиной.

– Милое дитя, – обратился он к ней, – я правду сказал, что не видел Самуила Гельба тринадцать месяцев. В последний раз я встретился с ним на другой день после вашего отъезда. Тогда он не только не извинился за свое дерзкое послание, но и повторил угрозы, адресованные тебе. До сих пор у нас не было причин расценивать эту выходку более чем как простое хвастовство. Но, если он осмелится вновь появиться рядом с вами, помни, что я твой помощник и союзник в этой войне. Призови меня, и я немедленно явлюсь.

Это обещание только наполовину успокоило Христину. Она решила повидаться с Гретхен и расспросить ее, не видела ли она Самуила после сцены в развалинах. К ее удивлению, Гретхен отвечала на ее вопросы весьма уклончиво. Пастушка казалась еще более одичавшей. После смерти пастора Шрейбера и отъезда Христины Гретхен общалась лишь со своими травами и животными. К замку ее приучить оказалось еще труднее, чем к пасторскому дому. К тому же, когда ее хижинку перестроили, та перестала ей нравиться. Гретхен находила ее чересчур роскошной. Кроме того, ей не нравилось, что хижина стоит так близко от замка. Она уходила со своими козами в горы и часто по нескольку дней не возвращалась в хижину. Христина осталась наедине со своими тревогами, тем более жестокими, что они были неопределенны и темны. Да и в самом деле, что может быть ужаснее неизвестности, а к этому прибавлялась еще тяжесть на сердце от невозможности поделиться своими страхами с мужем. Она глубоко страдала оттого, что Юлиус оказал такое сопротивление отцу в разговоре о Самуиле и подчинился барону с явной неохотой. Значит, он не довольствовался ею одной? Она не стала для него всем? Значит, неприязни, которую она с самого начала испытывала к Самуилу, Юлиус просто не замечал или не желал замечать?

Однако, как и всякая любящая женщина, Христина стремилась оправдать любимого и объясняла себе сопротивление Юлиуса досадой человека, которого считают способным поддаться постороннему влиянию, то есть бесхарактерным. Следовательно, в разговоре с бароном Юлиус защищал не Самуила, а самого себя. В результате Христина решила, что она на его месте действовала бы так же.

Впрочем, у нее было свое верное и неизменное прибежище, спасение и утешение во всех бедах – ее дитя. У колыбели Вильгельма Христина забывала обо всем. Нельзя было представить ничего очаровательнее и трогательнее этой матери, которая сама еще недавно была ребенком. Христина сохраняла всю свою грацию, обаяние и чистоту девственности. Но, когда она любовалась на своего ребенка и ласкала его, в ней уже вполне чувствовалась мать. К ее величайшему горю, она не могла сама кормить сына. Врачи считали ее слишком юной и слабой, и Юлиус вторил им. О, если бы они позволили ей! У нее нашлись бы силы! Окружив кормилицу всяческими заботами, она в то же время завидовала ей, почти ненавидела ее, эту свою соперницу – здоровую, крепкую и простоватую крестьянку, которой она, Христина, была вынуждена уступить лучшую часть своего материнства.

Юная мать не могла дать сыну свое молоко, но посвящала ему все свои дни, ночи, свою душу, свое сердце – все свое существо. Она умывала его, одевала, успокаивала, убаюкивала. Она не хотела, чтобы колыбель сына находилась на удалении от ее постели. Кормилица спала рядом на кровати, которую для нее каждую ночь ставили в комнате Христины. Таким образом, мать всегда была на страже покоя своего ребенка, ловила каждый его крик, каждый вздох. Порой случалось, что мысль о Самуиле посещала ее, когда Вильгельм был у нее на руках. Тогда Христина оставалась спокойной. Неведомая угроза отступала на второй план и, подобно ночной тьме, которую рассеивает дневной свет, тонула в материнской любви.

Однажды утром Юлиус, войдя в комнату Христины, увидел ее у колыбели сына, которую она тихо и плавно покачивала. Она приложила палец к губам, призывая к тишине, и молча показала ему на стул около себя. Когда Юлиус сел, она тихо сказала ему:

– Я беспокоюсь. Вильгельм плохо спал ночью, плакал. Не знаю, что с ним. Он только что заснул. Не говори громко.

– Ты напрасно тревожишься, – ответил Юлиус. – Наш ангел никогда еще не был таким свеженьким и розовым.

– Ты находишь? Не знаю, может быть, ты и прав. Я переживаю за него.

Левой рукой она обняла Юлиуса и склонила его голову себе на плечо, а правой рукой продолжала качать колыбель.

– Я так счастлива, – продолжала она, – мои любимые со мной. Мне кажется, что если я потеряю одного из вас – я умру.

– Значит, ты сама признаешь, – ответил Юлиус, покачивая головой, – что я теперь владею лишь половиной твоего сердца?

– Неблагодарный, разве он – не ты?

– Он спит, – сказал Юлиус. – Хотя бы на то время, пока он спит, будь моей целиком, без остатка.

– О нет, надо, чтобы он чувствовал, что его качают.

– Так вели кормилице покачать его.

– Нет, надо, чтобы он чувствовал, что его качаю я.

– Ну вот!..

– Попробуй, если хочешь.

Христина отодвинулась от колыбели, и ее стал качать Юлиус. Младенец тут же проснулся и заплакал.

– Видишь! – сказала юная мать почти с торжеством в голосе.

Супруги провели около получаса вместе, потом Юлиус ушел к себе. Но не прошло и двадцати минут, как Христина вошла к нему сильно встревоженная.

– Малыш захворал. Он не берет грудь, плачет, кричит. Мне кажется, у него начинается лихорадка. Надо послать за доктором, Юлиус.

– Конечно, – согласился Юлиус. – Но у нас в Ландеке нет доктора.

– Надо послать верхового в Неккарштейнах. Через два часа он вернется. Я пойду распоряжусь.

Она ушла отдать приказание, а затем вернулась к себе. Юлиус сидел около колыбели сына. Малыш продолжал кричать.

– Ему не лучше? Ах, господи, когда же, наконец, приедет этот доктор!

– Полно, успокойся, – проговорил Юлиус.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату быстро вошел Самуил Гельб, будто его здесь ждали.

– Господин Самуил! – вскрикнула ошеломленная Христина.

XXX

Самуил – врач

Самуил с достоинством поклонился Христине. Ей показалось странным, что Юлиус не выразил ни малейшего удивления при виде своего друга, а просто сделал шаг ему навстречу и пожал руку.

– Ты изучал медицину, – сказал он бывшему другу. – Посмотри, что с нашим малюткой.

Самуил молча обследовал ребенка, потом, осмотревшись и увидев кормилицу, подошел и пощупал у нее пульс.

– Но, милостивый государь, – возразила Христина, у которой тревога за дитя взяла верх над воцарившимся в душе ужасом, – у нас не кормилица больна, а ребенок.

– Сударыня, – с холодной учтивостью ответил Самуил, спокойно продолжая обследовать кормилицу, – врач должен найти причину болезни. Недомогание вашего ребенка – прямое следствие болезни его кормилицы. Малютка голодает, потому что эта женщина не в состоянии кормить его как следует, вот и все. Перемена климата, образа жизни, быть может, тоска по родине – все это подействовало на иностранку и испортило ее молоко. Надо немедленно найти другую.

– Другую?.. Но где же ее взять?

– Неужели по соседству не найдется какой-нибудь кормящей женщины?

– О боже мой, я не знаю! Я такая неопытная мать. Что теперь делать?

Ребенок снова закричал.

– Вы совершенно напрасно беспокоитесь, сударыня, – произнес Самуил все так же холодно и учтиво. – Ведь ребенок, в сущности, ничем не болен, и никакая опасность ему не угрожает. Вы можете сделать вот что. Возьмите в кормилицы одну из молодых коз Гретхен.

– А Вильгельму не будет от этого вреда?

– Напротив, он будет прекрасно себя чувствовать. Только, начав кормить его козьим молоком, надо так и продолжать. Коза хороша еще и тем, что не будет тосковать по родине.

Юлиус сейчас же послал за Гретхен, и та пришла. Она, в свою очередь, тоже не выказала ни малейшего изумления при виде Самуила. Христина, которая внимательно наблюдала за Гретхен, заметила на ее губах горькую усмешку. Цыганка ужасно обрадовалась, когда ей сказали, что одна из ее коз будет кормить маленького Вильгельма. У нее как раз была молодая и очень здоровая козочка с прекрасным молоком. Пастушка побежала за ней. Пока она ходила, Самуил продолжил успокаивать Христину. Его обращение с ней изменилось: он теперь говорил с молодой матерью крайне почтительно, с ледяной вежливостью, оставив свою прежнюю жесткую, насмешливую и надменную манеру.

Вскоре Гретхен вернулась. Она привела с собой чистенькую белую козочку, которую уложила на ковер. Христина поднесла к ней Вильгельма, и ребенок принялся с жадностью сосать. Христина захлопала в ладоши от радости.

– Ну, вот мы и спасены, – проговорил Самуил.

Христина бросила на него благодарный взгляд. Тогда этот странный человек сказал задумчиво:

– Я люблю детей. Я хотел бы, чтобы у меня был ребенок. Дети прелестны и не горды, они слабы и не злы. Я люблю детей за то, что они еще не люди.

И он поднялся, собравшись уходить.

– Ты не позавтракаешь с нами? – спросил Юлиус.

– Нет, не могу, – ответил Самуил, глядя на Христину.

Юлиус настаивал. Но Христина ничего не говорила. Прошлое, забытое в порыве материнской тревоги, вновь припомнилось ей в красках, и женщина в ней восторжествовала. Самуил, видимо, понял молчание Христины и на настойчивые приглашения Юлиуса сухо ответил:

– Невозможно. Вели оседлать лошадь. Я пришлю ее обратно из Неккарштейнаха.

Юлиус распорядился. Христина, перестав бояться, что Самуил останется, овладела собой и принялась благодарить его. Когда пришли сказать, что лошадь подана, она вместе с Юлиусом вышла проводить его и снова поблагодарила. Но она не приглашала его в гости. Пока он садился на лошадь, Христина тихонько спросила у мужа:

– Как и почему Самуил Гельб очутился здесь, Юлиус?

– Клянусь честью, я и сам не знаю, как это случилось, – невозмутимо ответил тот.

Сев на коня, Самуил откланялся и умчался.

– Уехал! – воскликнула Христина со вздохом облегчения.

Как раз в эту минуту Гретхен спустилась с лестницы и подошла к ним. Она услышала последнее слово Христины и, покачав головой, произнесла вполголоса:

– Ах, госпожа, неужели вы и правда думаете, что он уехал?

XXXI

Кто построил замок

Однажды утром, спустя несколько дней после вышеописанных событий, неподалеку от Эбербахского замка происходила прелестная сцена. В десяти шагах от хижины Гретхен, превращенной в хорошенький сельский домик, на зеленой лужайке, устроенной на земле, которую для этого насыпали на скале, сидели на скамейке Христина и Гретхен. У их ног лежала белая козочка – кормилица прелестного малыша – и жевала траву, которую ей подавала Гретхен. Христина, вооружившись веточкой, отгоняла мух от кроткого животного. Младенец, досыта наевшись, закрыл глазки и уснул. Христина осторожно подняла его и положила к себе на колени.

– Так вы говорите, сударыня, – произнесла Гретхен, – что он появился перед вами неожиданно и что привратник не видел, как он входил?

– Да. Ты правду сказала: он никогда не бывает ближе, чем тогда, когда все думают, что он далеко.

Гретхен на минутку приумолкла и задумалась.

– О да! – заговорила она с тем особенным пылом, которым отличались ее речи. – Это не человек, а сущий дьявол! В минувшем году я уверилась в этом…

– Так, значит, ты его видела? Он приходил сюда? Ответь, мне важно это знать!

Гретхен как будто колебалась. Потом, словно решившись, она придвинулась к Христине и сказала:

– Можете вы дать мне клятву, что не передадите господину барону ни слова из того, что я вам скажу? Поклянитесь мне, чтобы я могла со спокойной душой все рассказать вам и этим, быть может, спасти вас.

– Да зачем же эта клятва?

– Сейчас я объясню вам. Через несколько дней после вашего отъезда раненая лань, несмотря на все мои заботы, оказалась при смерти. Я прикладывала к ране разные травы, я обращалась с молитвами к Божьей Матери, но ничто не помогало. Лань грустно смотрела на меня, словно укоряя в том, что я не могу ее спасти. Я была в отчаянии. И вот мимо хижины проходили трое или четверо незнакомцев. Среди них был и этот Самуил Гельб. Он поднял голову, увидел меня и в три прыжка очутился возле. Я показала ему пальцем на бедную лань, которая лежала на земле, и сказала: «Вы палач!»

«Как, – проговорил он, – ты оставишь ее умирать? Ведь ты же прекрасно знаешь о свойствах трав!»

«Да разве ее можно вылечить?» – с сомнением спросила я.

«Конечно!»

«О, спасите ее!» – взмолилась я.

Он пристально посмотрел на меня и сказал:

«Хорошо. Только заключим договор. Я буду часто приезжать в Ландек, но не хочу, чтобы об этом знали. Я буду проходить в стороне от пасторского дома, так что Шрейбер меня не увидит. Но твоя хижина совсем близко от развалин, и мне от тебя не скрыться. Так вот, обещай, что ты никоим образом, ни прямо, ни косвенно, не дашь знать барону Гермелинфельду о том, что я здесь бываю, и тогда я, в свою очередь, ручаюсь, что вылечу твою лань».

«А если не вылечите?»

«Тогда говори что хочешь и кому хочешь».

Я уже была готова дать это обещание, но тут меня взяло сомнение, и я сказала:

«Откуда я знаю, вы, может, собираетесь нанести кому-нибудь вред или погубить мою душу?»

«Нет», – ответил он.

«Хорошо, тогда я никому не скажу».

«Так помни: барон Гермелинфельд не должен знать о том, что я бываю в Ландеке. Обещаешь?»

«Обещаю».

«Хорошо. Подожди меня, а тем временем вскипяти воду».

Затем он ушел и через несколько минут вернулся с пучком травы, которую мне не показал. Он распарил эту траву в горячей воде, обложил ею раненую ногу лани и забинтовал. Потом сказал мне:

«Оставь эту повязку на три дня. Твоя лань будет хромать, но вылечится. Только помни, что, если ты проболтаешься, я ее убью».

Вот почему я и прошу вас ничего не говорить господину барону, чтобы он ничего не узнал через меня, пусть даже косвенно.

– Будь спокойна, – заверила пастушку Христина, – я клянусь, что ничего ему не скажу.

– Дело вот в чем… Ваш замок, сударыня, тот самый замок, который вам подарил отец Юлиуса и в котором вы теперь живете, выстроил не кто иной, как Самуил Гельб.

Христина задрожала.

– Но, как… как он это сделал? – спросила она.

– А кто еще мог в такое короткое время отстроить такой замок? Разве вы сами не видите, что это дьявол? Никому другому не удалось бы оживить эти мертвые руины всего за каких-нибудь одиннадцать месяцев, сколько бы он ни нанял рабочих! Он был тут и в то же время повсюду. Жил, наверно, поблизости, потому что, как только был нужен, немедленно появлялся. А где он жил? Я точно знаю, что не в Ландеке и не в пасторском доме. Притом у него не было лошади. Как же он сюда приезжал? И заметьте, когда господин барон наведывался взглянуть на работы, он никогда его здесь не заставал, да и не подозревал, что тот принимает участие в этом деле. А как ухитрился Самуил Гельб заставить архитектора молчать? Он целыми днями рыскал по горам под предлогом, что изучает ботанику. И он изрыл всю скалу в том месте, где построен замок, и повсюду наделал каких-то ходов и подземелий. Что он там такое устроил, уж я не знаю. Вы меня сочтете за безумную, но уверяю, что однажды, припав ухом к земле, я ясно расслышала под землей ржание коня.

– Ну, милая, это тебе точно пригрезилось, – покачала головой Христина.

– Хорошо, я расскажу вам о другом случае. Однажды в двух шагах от моей старой хижины он начал строить каменный фундамент. Я, конечно, не знала зачем, но на другой день, ранним утром, заметив, что мои козы боятся рабочих, я увела их в горы и вернулась домой вечером. За это время моя хижина исчезла, а на ее месте я нашла вот этот домик, полностью отстроенный и даже меблированный, такой, каким вы его теперь видите. Ну, подумайте сами, разве это не колдовство? Самуил Гельб был тут. Он сказал мне, что мою хижину перестроили по приказу господина барона. Но это все равно ничего не значит и вовсе не объясняет, каким образом целый дом мог быть построен за двенадцать часов. Я знаю, я сама вижу, что этот новый домик и лучше, и удобнее, и прочнее, чем прежний. И все-таки я его боюсь. Временами мне кажется, что я живу в доме дьявола.

– Все это действительно очень странно, – признала Христина, – и хотя я не разделяю твоих суеверий насчет Самуила Гельба, мне и самой было бы неуютно в доме, который выстроен им. Но скажи мне вот что. Когда ты встречала его в наше отсутствие, он был по-прежнему дерзок?

– Нет, мне скорее казалось, что он расположен ко мне и даже оказывает мне покровительство. Он лучше меня знает лечебную силу разных растений, только не верит в их душу, как верю в нее я. Он часто подсказывал мне, чем излечить захворавших коз.

– Да и ты теперь изменила свое отношение к нему? По крайней мере мне так думается.

– Хотела бы, да не могу. За весь этот год он не сказал и не сделал ничего дурного. Но цветы и травы по-прежнему говорят мне, что он принесет несчастье всем, кого я люблю: вам и господину графу. Он что-то скрывает. Он делает вид, что ни о чем худом не думает, для того чтобы усыпить нашу бдительность. Как только я его вижу, во мне сейчас же против воли поднимается гнев. Напрасно я пытаюсь победить это чувство, напоминая себе обо всех услугах, которые он мне оказал. Я вроде никогда ни к кому не питала ненависти, а его, кажется, ненавижу. Только напрасно мы говорим так громко. Он колдун, он узнает, что я вам все рассказала, что я его ненавижу, что…

– Что не только матери отличаются неблагодарностью, – внезапно раздался позади собеседниц властный голос Самуила Гельба.

Женщины, вздрогнув, обернулись. Христина не смогла удержаться от крика. Малыш проснулся и заплакал. Самуил устремил на Христину суровый взгляд. Он держал в правой руке белую шляпу, которую снял, приветствуя дам, а в левой – ружье. Черный бархатный сюртук, до верха застегнутый, подчеркивал холодную бледность его лица. Откуда он явился? Позади скамьи, где сидели женщины, высилась отвесная скала в пятьдесят футов.

– Чего же вы так испугались? – спокойно спросил Самуил. – Посмотрите, вы разбудили ребенка.

Гретхен продолжала трепетать.

– По какой дороге вы пришли? Откуда?

– В самом деле, милостивый государь, как вы здесь очутились? – спросила Христина.

XXXII

Оскорбление цветов и ребенка

– Как я здесь очутился, сударыня? – переспросил Самуил. – Уж не думаете ли вы, как и Гретхен, что я выходец из ада? Увы, я далеко не так сверхъестественен и могущественен. Просто-напросто вы были так погружены в свой разговор, так усердно про меня злословили, что не заметили, как я подошел. Вот и все.

Христина, несколько оправившись, баюкала мальчика, который вскоре опять уснул. Самуил сказал ей:

– Вот видите, мой совет был неплох, и Вильгельм, кажется, чувствует себя прекрасно.

– Это правда, милостивый государь, и я приношу вам искреннюю благодарность от всего моего сердца.

– Что касается тебя, Гретхен, твоя лань погибла бы, если бы я ее не вылечил. А козы расхворались и все пали бы, если бы я не указал тебе средства от их болезни.

– Это правда, – подтвердила Гретхен мрачно. – Только откуда вы все это узнали?

– Да хотя бы от самого Сатаны, в чем ты, кажется, вполне уверена. Ведь если так, то вы должны быть еще больше мне благодарны, потому что ради вас я погубил свою душу. А вы вместо этого обе меня ненавидите. Справедливо ли это?

– Господин Гельб, – проговорила Христина, – вы сами добиваетесь того, чтобы мы вас ненавидели. Я, напротив, хотела бы уважать вас. Я не сомневаюсь, что вы обладаете какой-то особенной силой. Почему же вы не применяете ее во благо, а употребляете во зло?

– Я охотно делал бы так, сударыня, если бы вы объяснили мне, что есть добро, а что есть зло. Если мужчина находит женщину красивой, если он с восторгом любуется ее грацией, если он, помимо своей воли, завидует тому счастливцу, который обладает этой прелестью, то это, по-вашему, что? Зло? Вот вы, например. Предположим, что я люблю вас. Это зло? Но Юлиус тоже полюбил вас, и вы нашли, что это добро, а не зло. Как же случилось, что то, что в нем было добром, во мне стало злом? Нет, все, что разум допускает, и все, что природа одобряет, все это не зло, а добро. Почему вы сегодня не могли бы полюбить человека, которого полтора года назад не любили? Разве добродетель зависит от календаря?

Христина склонилась над сыном и поцеловала его, как бы пытаясь своим материнством защитить в себе женщину. После этого, совершенно успокоившись, она сказала:

– На ваши софизмы я ничего отвечать не буду, господин Гельб. Я люблю Юлиуса не по принуждению и не из добродетели, а по свободному выбору сердца. И никого другого я любить не хочу.

– Вы хотите любить только его? – спросил Самуил все тем же вежливым и серьезным тоном. – О, в этом вы правы, сударыня. Юлиус этого заслуживает. Он обладает многими хорошими качествами. Ему нельзя отказать ни в нежности, ни в деликатности, ни в преданности, ни в уме, хотя в то же время нельзя не заметить, что в нем совершенно отсутствуют сила, деятельность, энергия – то есть те качества, которыми обладаю я. Теперь скажите, в вашей ли власти не ценить энергию или не замечать, что я ею обладаю? Простите меня за отсутствие скромности, но ведь скромность – ложь, а я никогда не лгу. Так вот, видите ли, я уверен, что, хоть вы и боитесь меня, бывают все же минуты, когда вы мне изумляетесь. А Юлиус, хотя я и не видел, каков он был во время вашего свадебного путешествия, Юлиус, невзирая на всю его любовь к вам, наверно, не раз за этот год принимался скучать. Простите, что я говорю это, но вы сами в глубине души признаете мою правоту. Да это и понятно. Юлиус не умеет управлять жизнью: не он ее, а она его ведет. Дело в том, видите ли, что величайшая добродетель мужчины – это воля: без нее ни разум, ни доброта не имеют никакой силы. Вы – дело другое, вы женщина, вам можно обойтись без воли, но она необходима тому, кто взял вас под свое покровительство. А между тем в нем-то вы ее и не находите. Юлиус сам от вас ускользает и не в силах удержать вас. Вы его держите только сердцем, а я его держу умом. Общий вывод из всей этой моей философии очень ясен и прост: вы – женщина, а он женоподобен. Потому-то он и принадлежит мне… Я не осмеливаюсь сказать, что от этого вам…

– Не говорите этого, милостивый государь! – прервала его раздраженная Христина. – Не говорите этого, если не хотите, чтобы я вспомнила о ваших гнусных дерзостях.

Самуил, в свою очередь, помрачнел. Он грозно произнес:

– Сударыня, кому из нас надо опасаться вызывать в памяти прошлое? Четырнадцать месяцев тому назад, когда я имел удовольствие познакомиться с вами, я не думал о вас, я не искал вас, я не обижал вас, однако тотчас имел несчастье вам не понравиться. Почему? Из-за пустяков: из-за моей внешности, физиономии, улыбки, из-за чего-нибудь в этом роде? Гретхен что-то такое наговорила вам на меня, а вы наговорили на меня Юлиусу. Вы этого сами не отрицаете. Волк не трогал овцу, коршун ничего не сделал голубке. Наоборот, это голубка и овца бросили вызов коршуну и волку. Вы нанесли удар по моему самому чувствительному месту – по гордости. Вы бросили мне вызов вашей ненавистью. Я бросил вам вызов своей любовью. Вы приняли вызов, благоволите вспомнить и об этом. Я собирался увезти Юлиуса в Гейдельберг, вы удержали его в Ландеке. Это была первая победа, а за ней вскоре последовала вторая, еще более крупная. К вам на помощь пришел суровый и могучий союзник, барон Гермелинфельд. Он действовал при этом не столько в пользу Юлиуса, сколько во вред Самуилу. Он сам откровенно сознался в этом. И вот я унижен, изгнан, побежден. Вы увозите вашего Юлиуса на целый год за тысячи верст от меня и пытаетесь стереть память обо мне своими поцелуями, и в то же время отец, стремясь заточить Юлиуса в раю и изгнать из него меня, демона, тратит безумные деньги на постройку этого неприступного замка. Таким образом, ваша любовь, ваш брак, это путешествие, ваш ребенок, да, пожалуй, и замок этот с его двойными стенами и двойным рвом, и три миллиона, которые были истрачены, – все это было задумано и сделано против вашего покорнейшего слуги. Тринадцать месяцев тому назад вы упрекали меня в том, что я нападаю на женщину. Сейчас, говоря по правде, шансы сравнялись. Моя противница уже не одинокая слабая женщина: в союзе с ней один из могущественнейших людей Германии, да вдобавок еще целая крепость с подъемным мостом! Еще раз повторяю, сударыня: вы первая объявили мне войну. И я объявляю, что вы будете побеждены, как бывает женщина побеждена мужчиной.

– Вы полагаете, милостивый государь? – сказала Христина с высокомерной улыбкой.

– Я уверен. Есть вещи необходимые и неизбежные. Когда барон Гермелинфельд задумал отнять у меня Юлиуса, это нисколько меня не расстроило и не вывело из себя. Я знал, что Юлиус вернется ко мне. Я просто ждал. И с вами я поступлю так же, сударыня. Буду выжидать. Вот вы уже и вернулись. А скоро вы окажетесь у меня в руках.

– Наглец! – пробормотала Гретхен.

Самуил обернулся к ней.

– Ты, Гретхен, первая меня возненавидела и первая же мне понравилась. И хотя в эту минуту ты не главная моя забота и не с тобой я веду войну, я все-таки хочу, чтобы именно ты послужила наглядным примером. Я покажу, как умею укрощать тех, кто на меня нападает.

– Укротить меня! – возмутилась молодая дикарка.

– Дитя неразумное! Я мог бы сказать, что ты уже укрощена. Вспомни, кто весь этот год чаще всего занимал твои мысли? Готлиб, что ли? Или кто-нибудь другой из деревенских? Нет, я. Ты уже моя, от страха, от ненависти, не все ли равно – отчего и почему, но ты моя. Ты спишь, и в твоих снах звучит мое имя. Когда ты пробуждаешься, ты прежде всего вспоминаешь не о своей матери, не о Пресвятой Деве, которую ты так чтишь, – нет, твоя первая мысль всегда о Самуиле. Когда я появляюсь, все твое существо поднимается мне навстречу. Когда меня нет, ты ждешь меня каждую минуту. Сколько раз, когда думали, что я уехал в Гейдельберг, ты боязливо шпионила за мной! Сколько раз ты прикладывалась ухом к земле, и тебе казалось, что ты слышишь под землей ржание моей лошади. Жила ли когда-нибудь на свете возлюбленная, которая с таким трепетом ожидала бы своего друга! Называй это любовью, ненавистью – как хочешь. А я называю это обладанием и большего не желаю.

В то время как Самуил произносил свою речь, Гретхен все теснее прижималась к Христине.

– Это все правда, сударыня! – шептала она. – Все правда, что он говорит. Но как он обо всем этом узнал? О господи, неужели мною в самом деле овладел дьявол?

– Полно, Гретхен, успокойся, – сказала Христина. – Господин Гельб просто играет словами. Нельзя владеть тем, кто тебя ненавидит. Обладают только тем, кто отдается.

– Если так, – возразил Самуил, – то, значит, Наполеон не владеет двадцатью областями, которые завоевал. Ну, да не в этом дело. Я не из тех людей, которые отступают перед вызовом, сделанным в такой форме, в какой сделали его вы. Вы утверждаете, что принадлежит только тот, кто отдается. Хорошо, пусть будет так. Тогда вы отдадитесь.

– Презренный! – вскрикнули в один голос Христина с Гретхен.

Они обе встали с места, трепеща от гнева и горя.

– И ты тоже, Гретхен, – продолжал Самуил, – ты будешь наказана, и надо сделать так, чтобы твое наказание послужило примером остальным. Я объявляю тебе, что не пройдет и недели, как ты мне отдашься.

– Ты лжешь! – закричала Гретхен.

– Я, кажется, уже говорил, что никогда не лгу, – ответил Самуил невозмутимо.

– Гретхен, – сказала Христина, – тебе нельзя оставаться одной в своем домике. Приходи ночевать в замок.

– О, – сказал Самуил, пожимая плечами, – замок для меня недоступен, что и говорить. Как я вижу, вы все еще думаете, что я пущу в ход насилие. Но говорю вам еще раз, мне нет надобности прибегать к таким средствам. Мне вполне достаточно моих знаний, которые я приобрел упорным трудом. Гретхен, например, останется совершенно свободна. Моими пособниками станут ее же собственные склонности и инстинкты. Мне вполне под силу разбудить в ее душе дремлющую любовь, разжечь ее желания, поднять в ее прекрасной дикой цыганской крови все необузданные страсти сильной и здоровой девушки.

– Ты оскорбляешь память моей матери, гнусный ты человек! – вскрикнула Гретхен в негодовании.

В это время она держала в руках ветку с цветами, которой кормила козу. Придя в неописуемую ярость, она взмахнула ею и изо всех сил хлестнула Самуила по лицу. Тот побледнел, его губы свело от бешенства. Но он сдержался.

– Послушай, Гретхен, – сказал он спокойно, – ты опять разбудила ребенка.

В самом деле, малыш проснулся и заплакал.

– А знаете ли вы, – воскликнула в свою очередь Христина, – знаете ли, о чем кричит это невинное слабое дитя? Оно кричит о том, что мужчина, оскорбляющий женщин, – негодяй!

На этот раз Самуилу даже не пришлось подавлять своих эмоций. Он остался совершенно бесстрастен, только его спокойствие очень походило на то чувство, с каким он встретил оскорбление, нанесенное ему Дормагеном.

– Хорошо, – сказал он. – Вы нанесли мне оскорбление тем, что для вас всего дороже и священнее. Ты, Гретхен, – своими цветами, вы, сударыня, – своим ребенком. Как вы неблагоразумны! Через это вас и постигнет горе. Я настолько ясно вижу будущее, я так уверен в том, что буду отмщен, что даже не способен на вас сердиться. Мне жаль вас. До скорого свидания. – И он сделал рукой жест то ли прощальный, то ли угрожающий и быстро удалился.

Христина некоторое время молчала. Потом, передав Вильгельма Гретхен, она сказала:

– Отнеси его в колыбель.

Затем, с видом человека, принявшего твердое решение, она быстро направилась к замку, подошла к двери кабинета Юлиуса и постучалась.

XXXIII

Прямой вопрос

– Кто там? – спросил Юлиус.

Христина отозвалась.

– Сейчас, – ответил супруг.

Христине показалось, что он был не один. Спустя минуту дверь открылась. Христина в смущении отступила назад: в комнате был Самуил. Он поклонился Христине с изумительным хладнокровием.

– Как вы себя чувствуете, сударыня, после треволнений ночи? – обратился он к ней. – О Вильгельме я не спрашиваю – Юлиус уже сказал, что он чувствует себя превосходно со своей новой кормилицей.

Христина пыталась взять себя в руки.

– Ты, кажется, удивлена тем, что встретила здесь Самуила, – заметил Юлиус. – Я прошу у тебя прощения за него и за себя и умоляю ничего не говорить отцу о его присутствии здесь. Строго говоря, я сдержал обещание, потому что не приглашал Самуила. Я его… как бы это выразиться?.. просто встретил. И признаюсь откровенно, я не мог принести в жертву надуманным предубеждениям настоящую дружбу. Мой отец уверен, что Самуил погубит его сына. Я знаю только, что Самуил спас моего.

Тем временем Христина уже успела овладеть собой. К ней вернулись и решительность, и мужество.

– Я буду вечно благодарна господину Гельбу за врачебную помощь, которую он нам оказал, – проговорила молодая женщина. – Но, Юлиус, мы обязаны также помнить и о признательности твоему отцу. Прав или нет господин Гермелинфельд, но он тревожится. Зачем же мы будем поступать ему наперекор и огорчать его? Если господин Гельб – твой истинный друг, то он, как мне кажется, не должен настраивать сына против отца. И если уж быть откровенной, то надо сказать, что не один только твой отец имеет предубеждение против господина Гельба. Я женщина прямодушная и храбрая, – прибавила она, глядя Самуилу прямо в лицо, – и я прямо скажу, что думаю. Я разделяю эти предубеждения. Я думаю, что господин Самуил Гельб приходит сюда лишь затем, чтобы помешать нашему счастью и нашей любви.

– Христина! – с упреком сказал Юлиус. – Вспомни, что Самуил – наш гость.

– В самом деле? Это он тебе так сказал? – спросила Христина, устремляя на него свой чистый, гордый взгляд.

Самуил улыбнулся и ответил на эту выходку любезностью, за которой таилась угроза:

– Когда вы волнуетесь, вы становитесь еще прелестнее, чем обычно, сударыня. Я думаю, вы нападаете на меня из простого кокетства.

– Прости ее, Самуил, – произнес Юлиус. – Она ребенок. Милая Христина, Самуил не навязывает мне свое общество – я сам зову его. Я не желаю лишаться его дружбы.

– Однако ты целый год обходился без него. Так, стало быть, мы дожили до того, что жены и ребенка теперь тебе недостаточно?

Переглянувшись с Самуилом, Юлиус усадил жену на стул, сам сел у ее ног и, взяв ее руку в свои, сказал:

– Поговорим серьезно. Я тебя люблю все так же, поверь, моя дорогая Христина. Я все так же счастлив оттого, что люблю тебя, и так же горд тем, что меня любишь ты. Ты единственная женщина, которую я любил и буду любить. Говорю это при Самуиле. Но посуди сама. Ведь ты теперь стала матерью! И большую часть своего сердца и времени ты теперь отдаешь ребенку. И со мной то же. Я не только муж. Бог дал нам не только сердце, но и разум. Ради самой любви нашей, Христина, я хочу, чтобы ты меня почитала и уважала. Я хочу вырасти в твоих глазах, хочу стать кем-нибудь. Я не хочу закоснеть в праздности. Я желал бы посвятить свои силы служению родине. До сих пор я сознавал в себе одну только способность – служить родине в качестве воина. Но мне не хотелось бы начать это служение в пору бедственных неудач Германии. Пусть же пробуждение моего отечества застанет меня бодрствующим. А Самуил в силу противоположности наших натур необходим, для того чтобы поддерживать во мне крепость воли. Подумай о том, что мы живем здесь уединенно, вдали от людей, живем в забвении. Я не сожалею ни о Гейдельберге, ни о Франкфурте. Но все-таки, когда к нам поступает хоть слабый отголосок жизни извне, не будем запирать перед ним дверь. Рано или поздно мне может понадобиться моя воля. Не дадим же ей окончательно угаснуть. Разве все, что я говорю, кажется тебе неразумным? И мой отец, и ты – вы оба что-то себе придумали насчет Самуила. Если бы его присутствие здесь причиняло вам какой бы то ни было вред, то, конечно, я бы ни минуты не колебался и расстался с ним. Но что именно вы ставите ему в упрек? Отцу не нравится образ его мыслей. Но я и сам не разделяю идей Самуила. Однако же, признавая его умственное превосходство, я не могу вменять их ему в вину. Ну а ты, Христина, что ты имеешь против Самуила, что он тебе сделал?

– А если он оскорбил меня? – воскликнула Христина, не в силах больше сдерживаться.

XXXIV

Два обязательства

Юлиус вздрогнул, побледнел и встал с места.

– Как, Христина, тебя оскорбили и ты ничего мне не говорила? Разве не моя обязанность защищать тебя? О чем она говорит, Самуил?

Взгляд, который он при этом устремил на Самуила, сверкал, как сталь.

– Предоставим ей самой объясниться, – ответил Самуил примирительно.

И его взгляд тоже сделался холоден, как сталь. Христина видела, как эти взгляды скрестились. И ей показалось, что взгляд Самуила, как острая шпага, пронзил Юлиуса насквозь. Она бросилась мужу на шею, словно стремясь защитить его.

– Говори, – резко и отрывисто сказал ей Юлиус. – Что произошло?

– Ничего, – ответила она, разражаясь рыданиями.

– Но что ты хотела сказать? Что именно случилось?

– Ничего, Юлиус. Во мне говорит простой инстинкт.

– Так он ничего тебе не сделал? – настаивал Юлиус.

– Ничего, – повторила она.

– Ничего не сказал?

Она вновь произнесла: «Ничего».

– Так что же ты? – воскликнул Юлиус, очень довольный, что нет причин прекращать свою дружбу с Самуилом.

Самуил улыбнулся. Христина отерла слезы и, немного помолчав, сказала:

– Не будем об этом больше. Ты сейчас говорил очень разумные вещи. Ты жаловался на свое одиночество – и был прав. Человек с твоими достоинствами должен находиться среди людей. Жить одним только сердцем – это годится лишь для женщин. Но я научусь любить тебя. Я не стану отнимать у тебя возможности служить людям! Не будем навеки хоронить себя в этом замке. Будем приезжать сюда, когда тебе захочется, когда у тебя будет желание отдохнуть. Поедем в Берлин, во Франкфурт, туда, где ты сможешь применить свои способности, туда, где тебя будут ценить так же, как здесь тебя любят.

– Но, моя милая, – проговорил Юлиус, обнимая ее, – что скажет мой отец, который подарил нам этот замок, если наши поступки будут выглядеть так, будто мы пренебрегаем его подарком?

– Ну хорошо, – отозвалась она. – Но ведь мы, не покидая замка, все-таки сможем бывать в Гейдельберге. Ты мне рассказывал о студенческой жизни, и я знаю, как она бывает иногда весела и кипуча. Ты, может быть, с ностальгией вспоминаешь о ней. Нет ничего легче, чем завести квартиру в городе. Ты сможешь снова погрузиться в свои занятия, будешь видеться с прежними товарищами, участвовать в пирушках, заниматься в университетской библиотеке.

– Это невозможно, милая. Как же я буду вести студенческую жизнь, имея жену и ребенка?

– Как же нам тогда быть? – воскликнула Христина со слезами на глазах.

Самуил, стоявший поодаль, подошел к ним и сказал:

– Юлиус прав, сударыня. Граф Эбербах не может вновь стать студентом, и Ландек не может явиться в Гейдельберг. Но не хотите ли, чтобы Гейдельберг пришел в Ландек?

– Что ты имеешь в виду? – спросил Юлиус.

– То, что твоя супруга могущественнее самого Магомета – гора приблизится к ней.

– Я вас не понимаю, – растерялась Христина.

Самуил ответил ей торжественно:

– Сударыня, я хочу доказать, что я весь к вашим услугам. Вы высказали два желания: первое – чтобы Юлиус время от времени видел вокруг себя всю, и серьезную, и радостную, сутолоку университетской жизни. Прекрасно. Через три дня университет будет перенесен в окрестности этого замка.

– Вот тебе раз! Это что еще за шутки? – воскликнул Юлиус.

– Никаких шуток, – заявил Самуил. – Ты увидишь. Другая просьба, с которой вы обратились к Юлиусу, сударыня, касалась меня. Вы не выносите моего присутствия. Ну что ж, я удовлетворю вас. Если я не ошибаюсь, ваша комната находится рядом с этим кабинетом. Будьте добры, пройдемте туда на минутку.

Он открыл дверь. Христина прошла в комнату, и Самуил последовал за ней.

– А мне нельзя с вами? – с улыбкой спросил Юлиус.

– Отчего же нет? – отозвался Самуил.

Юлиус вошел вслед за ними. Самуил подвел Христину к стене и сказал ей:

– Вы видите это панно, сударыня? На нем изображен император, и у него в правой руке держава. Может случиться, что вам понадобится увидеть меня…

Христина невольно сделала протестующий жест.

– О боже мой, кто знает? – возразил Самуил невозмутимо. – Никогда нельзя отрицать возможной случайности. Ну, одним словом, если я когда-нибудь зачем-нибудь вам понадоблюсь, то вам следует сделать вот что. Вы подойдете к этому панно и надавите пальцем на державу, которая в руке у императора. Этот шар имеет сообщение с пружиной, а пружина с колокольчиком. Я услышу звон этого колокольчика, и, где бы я ни был, близко ли, далеко ли, – через сутки, если я буду далеко, и немедленно, если буду близко, я явлюсь на ваш призыв. Но до тех пор – покорнейше прошу заметить – до тех пор, пока вы меня не позовете сами, вы меня не увидите. Даю вам честное слово.

Христина несколько мгновений стояла ошеломленная. Затем, обратившись к Юлиусу, она спросила:

– А что на это скажешь ты, Юлиус? Разве тебя не удивляет, что господин Гельб знает твой дом лучше, чем ты сам?

Самуил на это ответил:

– Я как раз разъяснял Юлиусу, в чем тут дело, в ту минуту, когда вы вошли. Простите, я не могу рассказать об этом вам. Это секрет, и он мне не принадлежит, я могу доверить его только Юлиусу. Надеюсь, что, за этим исключением, в остальном я полностью вас удовлетворил.

– Да, милостивый государь, – произнесла Христина, – и хотя между вашими словами и вашими действиями есть некоторые противоречия, я все-таки верю вашему слову.

– Вы сами увидите, можно ли на него полагаться, – сказал Самуил. – Не пройдет и трех дней, как гейдельбергский университет, подобно лесу в «Макбете», придет к вам. А меня вы не увидите до тех пор, пока не надавите пружину.

Самуил проводил ее до дверей и вежливо поклонился. На этот раз она вернула ему поклон не с таким презрением, как прежде. Она, помимо воли, была заинтригована обещаниями этого странного человека. Самуил некоторое время прислушивался к ее удаляющимся шагам, потом вернулся к Юлиусу.

– Ну, теперь пойдем к тебе в кабинет, – сказал он. – Там никто нас не подслушает. Нам предстоит поговорить об очень важных вещах.

XXXV

Двойной замок

Самуил запер дверь на замок и вернулся к Юлиусу.

– Ну, – сказал он, – надеюсь, ты не будешь терзаться из-за всяких пустяков, как твоя супруга. Я тебя заранее прошу не удивляться.

– Хорошо, – ответил Юлиус, рассмеявшись. – Впрочем, с тобой я всегда готов к неожиданностям.

– Дражайший мой Юлиус, должен тебе доложить, что в твое отсутствие я занимался всем понемножку: и медициной, и архитектурой, и политикой, и геологией, и ботаникой. Что касается медицины, то ты сам видел, как я открыл причину болезни твоего ребенка. В части архитектуры ты сейчас увидишь образец моего мастерства и убедишься в том, что архитектор стоит врача, конечно, если только ты находишь, что возвращение к жизни мертвой эпохи стоит возвращения к жизни умирающего ребенка.

– Что ты хочешь этим сказать?

Самуил прошел в угол библиотеки. Здесь среди резных деревянных украшений находилась голова льва с раскрытой пастью. Самуил придавил пальцем язык льва, и тотчас потайная дверь повернулась на петлях, а за ней открылась стена. На стене была кнопка. Самуил нажал на нее. Тогда часть стены сдвинулась, и открылся проход такой ширины, что в него мог пройти человек.

– Теперь иди за мной, – сказал Самуил ошеломленному Юлиусу. – Ты, счастливый собственник и хозяин, знаешь свой замок только наполовину. Сейчас я покажу тебе другую половину.

– Мы тут пройдем? – спросил Юлиус.

– Конечно. Иди вперед, а я здесь все приведу в порядок и запру за собой дверь.

Когда дверь была заперта, они очутились в полной темноте.

– Я ничего не вижу, – сказал Юлиус.

– Дай-ка руку. Вот так. Я тебя поведу. Иди сюда. Осторожнее: сейчас будет лестница. Тут веревка, держись за нее. Дальше пойдут сто тридцать две ступеньки вниз. Ничего, спускаться нетрудно. Это винтовая лестница.

Они спускались в полной темноте, вдыхая ту холодную сырость, которая всегда держится в глубоких подземельях, куда нет доступа воздуху. На сорок четвертой ступеньке Самуил остановился.

– Вот тут первая железная дверь, – сказал он.

Дверь открыли, а затем заперли за собой. Они продолжали спускаться. Прошли еще сорок четыре ступени, и Самуил снова остановился.

– Другая дверь, – сказал он.

Прошли последние сорок четыре ступени, открыли третью дверь и внезапно оказались в круглой комнате, которую освещала лампа, подвешенная к потолку. Комната имела десять шагов в диаметре. В ней не было ничего из дерева, она вся была каменная. Под лампой стояли черный стол и стулья.

– Сядем и побеседуем, – предложил Самуил. – У нас еще есть четверть часа. Они придут только в два.

– Кто придет в два? – изумился Юлиус.

– А вот увидишь. Ведь я просил тебя ничему не удивляться. Давай-ка поговорим.

Оба сели. Самуил заговорил:

– Ты видел только часть подземелья своего замка, но, когда придут наши гости, мы посмотрим и другую часть. Далеко не весь замок построен архитектором твоего отца. Признаюсь тебе, я немного помогал ему. Дело в том, что бедняга никак не мог поладить с готической архитектурой. Он то и дело приходил в гейдельбергскую библиотеку, рылся в разных старых гравюрах и составлял такие планы, которые способны привести в дрожь и древнегреческих, и средневековых строителей. Но, к счастью, мне удалось его уверить, что я нашел подлинные планы и чертежи эбербахского замка. Вообрази себе его восторг! Он предоставил мне действовать, как я хочу, а поскольку у меня были свои причины сохранять все в тайне, то я и разыгрывал роль скромного помощника, тающего в лучах его славы. Ну, и как ты находишь? Удалось мне воскресить этого каменного Лазаря? Ведь вышло недурно, не правда ли?

– В самом деле, чудесно, – признал Юлиус.

– Архитектор видел только то, что находится над землей, – продолжал Самуил. – Слава богу, он не так часто торчал здесь, потому что в это же время строил какие-то дома во Франкфурте. Рабочие были в моем полном распоряжении, и я приказывал им делать то, что было нужно мне. Под предлогом укрепления фундамента и устройства погребов я распорядился поставить лестницы, сделать кирпичную кладку, уверяя каменщиков, что так следовало делать по первоначальному плану. Мой архитектор всему этому верил и не возражал ни слова. Таким образом, я делал вид, что строю один замок, тогда как на самом деле строил два: один вверху, другой внизу. Вот видишь, я не соврал, когда сказал тебе, что в твое отсутствие занимался архитектурой.

– Но с какой целью?..

– А с такой, чтобы заняться наконец политикой.

– Как? – недоуменно спросил Юлиус.

– Друг мой, ты что-то совсем перестал упоминать о Тугендбунде. Неужели ты окончательно забыл о нем? Разве ты не прежний Юлиус, которого приводили в благоговейный трепет идеи свободы отечества, который всегда негодовал на иноземное иго? Я знаю, что обычно все студенты по окончании курса оставляют в университете свою молодость, великодушие и всю свою душу. Тот, кто прежде не удостаивал обывателя поклоном, сам становится обывателем, женится, заводит детей, падает на колени перед властями и смеется над своими прежними потугами по части служения человечеству и своими тяжкими заботами о независимости родины. Но я полагал, что не перевелись еще избранные сердца, способные продолжить благородное предприятие… Скажи, Юлиус, ты все еще с нами?

– Всегда! – воскликнул Юлиус с загоревшимся взглядом. – Только захотят ли принять меня? Видишь, Самуил, если я и молчал о Тугендбунде, то вовсе не из равнодушия, но из-за угрызений совести. Ведь в самый день моей свадьбы было общее собрание, и я на нем не присутствовал. Мое личное счастье побудило меня пренебречь долгом. И осознание этого ни на минуту не покидало меня с тех пор. Я знаю, что виноват, и мне стыдно. Если я ничего не говорил тебе, то не потому, что не думал об этом, а, наоборот, потому что слишком упорно об этом думал.

– А если я предоставлю тебе случай не только оправдаться в глазах союза, но и возвыситься? Устрою так, что тебя не только простят, но еще и поблагодарят?

– О, с каким бы восторгом я ухватился за такой шанс!

– Отлично, – сказал Самуил. – Молчи и слушай.

В эту минуту раздался звонок.

XXXVI

Львиное логово

Вошли трое в масках. Первый из них нес факел. Самуил приветствовал пришедших глубоким поклоном и указал им на стулья. Но незнакомцы в нерешительности остановились, без сомнения, пораженные присутствием Юлиуса.

– Это Юлиус Гермелинфельд, господа, – сказал Самуил, представляя им друга. – Он хозяин этого замка. Он предоставляет его в ваше распоряжение и готов оказать вам достойный прием. Юлиус, это наши руководители, члены верховного совета. Они явились сюда впервые – чтобы осмотреть убежище, которое мы для них приготовили.

Трое гостей успокоились и сели. Друзья остались стоять.

– Легко ли вы отыскали дорогу, господа? – спросил Самуил.

– Да, легко, – ответил один из трех. – Мы шли, придерживаясь плана, который вы нам передали.

– Вот эта комната, если вы согласны, могла бы служить местом проведения заседаний совета.

– Превосходно. Все ли предосторожности предприняты для нашей безопасности?

– Сейчас вы увидите. Юлиус, помоги мне потянуть эту веревку.

Он показал на толстый проволочный канат, который тянулся с потолка вдоль стены. Ухватившись за него, Самуил и Юлиус потянули его на один фут вниз. Потом Самуил зацепил конец каната за крюк, вмурованный в гранитную стену.

– Так открываются сразу двадцать люков на каждой из двух лестниц, которые ведут сюда. Вы сами видите, что те железные двери, которые перекрывают лестницу, почти излишни. Даже если бы замок осадила целая армия, она бы не добралась до вас. Пришлось бы разрушить сооружение до последнего камня. Но ведь у вас есть четыре выхода, чтобы бежать отсюда.

– Хорошо, – сказал один из незнакомцев.

– А теперь, – продолжал Самуил, – не желаете ли осмотреть зал для общих собраний?

– Мы затем и пришли, чтобы все изучить.

– Подождите, я только закрою западни, – сказал Самуил.

Он снял канат с крюка, тот поднялся вверх, и послышался отдаленный стук закрывавшихся ловушек. Взяв факел, Самуил открыл ту дверь, через которую вошли трое в масках, и все пятеро начали спускаться по лестнице. Через двадцать ступенек Самуил остановился и нажал пружину в стене; открылся проход в длинный коридор. Самуил вошел в него, приглашая остальных последовать за собой. Они шли с четверть часа и оказались у какой-то двери.

– Здесь, – сказал Самуил.

Он открыл дверь и ввел своих спутников в огромную залу, вырубленную в скале. В ней могло бы свободно поместиться до двухсот человек.

– Мы находимся уже за пределами замка, – сообщил Самуил. – Наши товарищи будут приходить сюда со стороны горы, и никто из них не узнает о том, что существует сообщение между этой залой и замком. Я нарочно устроил так, чтобы, если какой-нибудь предатель выдаст место собраний, хозяева замка остались бы вне подозрений и место заседаний совета не было бы открыто. Теперь, когда вы все увидели, скажите, годятся ли эти помещения? Довольны ли вы?

– Довольны и благодарны, Самуил Гельб. Это убежище хитроумно устроено и надежно защищено. Отныне члены совета станут вашими частыми гостями. Вы оказываете уже вторую важную услугу союзу. Благодарим вас обоих.

– Нет, – сказал Юлиус, – я не могу принять похвалы, которых заслуживает один Самуил. Я был бы счастлив содействовать ему в выполнении этого плана и очень ему благодарен за то, что он распорядился моим замком так, как я и сам распорядился бы им. Но в то время я отсутствовал. Это все его заслуга.

– Оставьте себе свою долю заслуг, Юлиус Гермелинфельд, – ответил один из незнакомцев. – Самуил Гельб не мог бы располагать вашим домом, если бы не был в вас уверен. Поэтому мы вам обоим назначаем одинаковую награду. Юлиус Гермелинфельд, вы, как и Самуил Гельб, отныне становитесь членом союза второй степени.

– О, благодарю вас! – воскликнул Юлиус.

– А теперь мы уходим, – объявил главный.

– Я провожу вас, – сказал Самуил. – Юлиус, подожди меня здесь.

Он проводил гостей до одного из верхних выходов, где их ожидали оседланные кони. Потом Самуил вернулся к Юлиусу, который принялся с жаром благодарить его.

– Полно! – прервал его Самуил. – Я уже говорил тебе, что немного занялся геологией, – вот и все. Только ты не думай, что эти подземелья истощили кошелек твоего отца. Они стоили не бог весть как дорого. Они уже существовали – их, должно быть, устроили прежние владельцы замка на случай осады. Вся эта громадная скала просверлена вдоль и поперек, словно муравейник. Кстати, прими добрый совет: никогда не ходи по этим подземельям один, ты в них заблудишься, как капля воды в губке. Кто не знает этих мест так, как я, тот рискует навеки исчезнуть в какой-нибудь западне.

– Теперь я понимаю, – произнес Юлиус, – почему ты обещал Христине, что немедленно явишься на ее зов. Ты где-то здесь живешь?

– Ну конечно! Хочешь, покажу свои апартаменты?

– Покажи, – согласился Юлиус.

Самуил направился по коридору, сопровождаемый Юлиусом. Минут через пять он остановился и открыл дверь. Они поднялись на пятьдесят ступенек и оказались на площадке, разделенной на три части. В одной была жилая комната, другая отведена под конюшню, в третьей оборудована лаборатория. В комнате стояла кровать и прочая необходимая мебель. В конюшне лошадь Самуила спокойно жевала сено.

Лаборатория была загромождена ретортами, колбами, книгами, сухими травами. Видно было, что Самуил тут усердно работал. В одном углу стоял скелет. На горелке стояли сосуды с непонятным содержимым…

– Вот мое жилище, – произнес Самуил.

Юлиус ощутил какой-то ужас в этой лаборатории алхимика.

– Однако ты давно уже не дышал свежим воздухом, – заметил Самуил. – Пора отвести тебя наверх. Дай мне только затопить печь и поставить вариться травы, которые я собрал сегодня утром.

Покончив с этим, он сказал:

– Теперь пойдем.

И повел Юлиуса вверх по лестнице, которая скоро соединилась с той, по которой они спускались. Самуил сказал другу:

– Запомни хорошенько эти две двери. Когда захочешь меня посетить, ты откроешь ход в своей библиотеке, спустишься на сорок четыре ступеньки и очутишься перед этими дверьми. Дверь, которая справа, ведет в круглую залу, а дверь, что слева, ведет ко мне. Вот тебе ключ. У меня есть другой.

Он проводил Юлиуса до самых дверей библиотеки.

– До скорого свидания, – произнес Юлиус, с наслаждением вдыхая свежий воздух.

– Приходи, когда надумаешь. Дорогу ты знаешь.

XXXVII

Любовный напиток

Самуил прошел в свою лабораторию. Смесь, которую он поставил на огонь, кипела. Пока она уваривалась, он взял кусок хлеба и стакан воды и стал есть. Перекусив, он достал пузырек, влил в него полученный отвар и положил его в карман. Затем посмотрел на часы. Было три четверти пятого.

– У меня есть еще три часа.

Самуил взял книгу и погрузился в чтение, иногда он прерывался и писал длинные заметки. Время летело, а он не переставал читать и записывать. Наконец, он прервал свое занятие.

– Теперь, – сказал юноша, – кажется, пора. – И опять вынул часы. – Половина восьмого. Хорошо.

Он встал, миновал конюшню и поднялся по пологому проходу без факела, не ощупывая стен и так уверенно, будто бы шел днем по большой дороге. Потом остановился и прислушался. Убедившись, что вокруг тихо, он сместил особым образом каменную глыбу, которая отошла в сторону, открыв проход. Самуил вышел – он очутился позади домика пастушки, на том же месте, где появился утром, поразив этим Гретхен и Христину.

Близилась ночь. Гретхен еще не загнала коз. Самуил вынул из кармана ключ, открыл дверь домика и вошел. Там, на сундуке, лежал кусок хлеба – ужин Гретхен. Самуил взял хлеб, капнул на него три капли жидкости из пузырька, который принес с собой, и положил его на прежнее место.

– Для первого раза достаточно и такой дозы, – прошептал он. – Завтра я приду в это же время и удвою порцию.

После этого незваный гость вышел и запер за собой дверь. Но, прежде чем вновь спуститься в подземелье, он обернулся и остановился. Слева от него стоял домик Гретхен, справа – замок, слабо обрисовывавшийся в вечернем сумраке; только окна комнаты Христины ярко светились на темном фасаде здания.

– Да! – воскликнул он. – Обе вы находитесь под действием моих чар, и теперь вы в моих руках! Я ворвусь в вашу жизнь, когда мне будет угодно, – так же, как теперь вхожу в ваши комнаты. Я настоящий хозяин и этого замка, и этой скалы, а потому хочу быть господином и обитательниц замка и скалы – черноволосой Гретхен, суровой и дикой, как ее лес, и белокурой Христины, нежной и обворожительной, как ее высеченный из камня дворец.

Я хочу! Теперь я уже не могу отступиться! Моя воля стала для меня законом, а для вас – неизбежностью. Вы сами виноваты! Зачем до сих пор вы своей мнимой добродетелью старались уязвить и даже подавляли мою так называемую порочность? Зачем ваша ложная слабость презирала, оскорбляла и старалась уничтожить то, что я называл своей силой, – покарай меня Бог! И это мучение длится уже больше года! Возможно ли, чтобы я поступился гордостью в этой страшной борьбе между вами и мной? Я никого на свете не боюсь, кроме самого себя; могу ли я из-за каких-то двух загордившихся девиц отречься от самоуважения?!

Кроме того, ваше поражение необходимо мне, подобно Иакову, для противоборства с Духом Божьим. Я хочу в первую очередь себе доказать истину, что человек господствует над добром и злом и обладает такой же властью, как и само Провидение, и даже наперекор ему может довести до грехопадения чистейшие души и сокрушить самую твердую волю.

Наконец, секрет неограниченной власти таится, быть может, в той любви, которую я требую от вас. Большой оригинал, самоуверенный Ловелас усыпляет ту, которую желает покорить. Но я не усыплю, я пробужу тебя к жизни, Гретхен! Сладострастный, загадочный маркиз де Сад стремится к идеалу предвечного разума через муки плоти. Скорбь твоя поможет мне овладеть и телом, и духом твоим, Христина! И увидим тогда, оправдает ли себя алхимия!

Да и что же это на самом деле? Я, кажется, стараюсь найти оправдание своим поступкам? Тьфу, пропасть! Я не узнаю себя! Черт возьми! Причиной всему – мой характер, quia nominor leo…[13] А вот и Гретхен возвращается домой!

Действительно, в слабом мерцании звезд появилась цыганочка, она гнала к дому своих коз; девушка казалась задумчивой, рассеянной, голова ее совсем поникла.

«Эта уже думает обо мне!» – отметил про себя Самуил.

В это же время в замке открылась балконная дверь, и острый взгляд Самуила различил Христину, которая вышла на балкон, облокотилась на перила и подняла свои прекрасные голубые глаза к темному небу.

– А та, вероятно, думает о Боге, – продолжал Самуил, покусывая губы. – О! Раньше, чем эти звезды зажгутся снова, я заставлю ее думать обо мне, думать о человеке, который за одни сутки сумеет переместить население целого города и убить душу. – И он исчез в скале.

XXXVIII

Сердечные и денежные беды Трихтера

На следующий день, в десять часов утра, Самуил вошел в гейдельбергскую гостиницу «Ворон» и осведомился, дома ли Трихтер. Услышав утвердительный ответ слуги, которому был задан вопрос, он поднялся в комнату любимого фукса. Трихтер несказанно обрадовался приходу своего сеньора. Он даже выронил из рук огромную трубку, которую курил. Прошел год со времени нашей с ним встречи, за это время Трихтер успел значительно зарумяниться. Его физиономия будто хранила оттенок, приобретенный благодаря поглощенному им вину в памятный день дуэли. Его щеки и лоб представляли собой сплошную красную маску. Что же касается носа, то он сочетал в себе все цвета радуги и светился, как рубин, что, вероятно, позволяло его хозяину ночью экономить на свечах.

– Мой сеньор пришел ко мне! – закричал Трихтер. – О! Позволь мне, ради бога, сходить за Фрессванстом!

– Зачем? – удивился Самуил.

– Чтобы разделить с ним честь, которую ты оказываешь мне своим посещением.

– Невозможно! У меня к тебе серьезное дело.

– Тем более! Фрессванст – мой закадычный друг-собутыльник, поверенный моих самых задушевных тайн, и я ничего не делаю без его участия.

– Говорят же тебе, нельзя! Мне надо, чтобы ты был один. Подай мне трубку, покурим и побеседуем.

– Выбирай любую.

И хозяин указал на огромный ряд трубок, висевших на стене по размеру. Самуил выбрал самую большую, набил ее и закурил. Во время этой процедуры он спросил Трихтера:

– Скажи, пожалуйста, с каких пор у тебя возникла такая привязанность к Фрессвансту?

– С той самой нашей дуэли, – ответил Трихтер. – Я люблю его, как побежденного врага. Он олицетворение моей победы, которая постоянно сопутствует мне, с которой я всюду иду рука об руку. К тому же он, по правде сказать, добродушнейшее существо на всем земном шаре. Он вовсе не завидует моим преимуществам, скорее он злится на Дормагена. Он не скрывая презирает его, из-за того что Дормаген не дал ему выпить тогда две капли предложенного тобой средства. Он говорит, что ты спас мою честь, а Дормаген спас ему только жизнь. Он этого никогда ему не простит. Тебя же он глубоко уважает. Даже завидует тому, что я твой фукс. Он не пожелал после всего этого оставаться фуксом Дормагена. И поскольку уже не мог сделаться твоим фуксом, то подружился со мной, и мы стали неразлучны. Теперь мы с ним превратились в фуксов-собутыльников. Мы ведем бесшабашную жизнь, а свою симпатию друг к другу выражаем шутливыми вызовами на винные поединки. Кстати, это нам служит и упражнением на случай дуэли.

– Мне кажется, что вы уже достаточно наупражнялись! – заметил Самуил, выпуская клубы дыма.

– О! Это еще что!.. С тех пор мы сделали такие успехи, что ты удивишься. Поверь моему честному слову!

– Я верю твоему сизому носу. Но, послушай, эти беспрерывные возлияния, вероятно, порядком истощают ваши кошельки?

– Увы! – жалобно промолвил Трихтер. – В этом-то и беда, что параллельно с опустошением бутылок идет и опустошение карманов. За три первых месяца мы влезли в крупные долги. Но теперь уже перестали брать в долг…

– Почему?

– Да потому что нам уже не верят на слово. А кроме того, мы нашли способ пить сколько угодно бесплатно!

– Ого! – отозвался Самуил недоверчиво.

– Тебе это кажется невероятным? Так слушай. Вот наша тактика в двух словах: мы спорим. Поскольку мы выигрываем все пари, то зрители и оплачивают расходы. Но и этот честный источник может в конце концов иссякнуть. Увы! Мы слишком сильны! Уже мало кто решается тягаться с нами. Нас боятся. Несчастные мы создания! Все поражаются, глядя, как мы пьем. И я предчувствую, что настанет тот печальный день, когда не найдется уже ни единой души, которая бы держала за нас пари; я просто ума не приложу, как и где мы тогда будем пить? – И Трихтер печально прибавил: – А мне совершенно необходимо пить!

– Так ты очень любишь вино? – спросил Самуил.

– Не само вино, а то забвение, которое оно несет…

– А что же ты стараешься забыть? Свои долги, что ли?

– Нет, поступки, – ответил Трихтер голосом, полным отчаяния. – Ах! Я такая гадина! У меня есть мать – она живет в Страсбурге; мне бы надо работать, чтобы помогать ей. А вместо этого я сижу у нее на шее. Подлец я, вот кто! Кто должен был кормить ее после смерти отца? Ведь я, правда? Ну а я, мерзавец, подумал, что у меня есть еще дядя, брат моей матери, поручик в армии Наполеона. Вот он-то и кормил ее. А два года тому назад его убили. Тогда уж у меня все аргументы были исчерпаны, и я сказал себе: «Ну теперь, прохвост, наступила твоя очередь кормить мать!» Но, к несчастью, дядя оставил нам небольшое наследство, и вот я, вместо того чтобы посылать матери деньги, еще и сам стал просить у нее. Наследство было маленькое и растаяло быстро, тем более что я почти все пропил, так что не осталось ни крошки, ни капли. Вот видишь, какой я отъявленный негодяй! Я говорю все это, чтобы объяснить причину моего беспробудного пьянства: я пью, чтобы забыться. Я вовсе не желаю, чтобы ты меня считал скотиной и пьяницей, какой-то мерзкой губкой, винным насосом. Я просто-напросто жалкая тварь!

– Однако, – сказал Самуил, – как же ты думаешь выпутаться из этого положения?

– Не знаю, ничего не знаю. Как сумею, так и выпутаюсь. Я готов на все. Ах! Чтобы добыть матери кусок хлеба, я готов расстаться с жизнью, если это понадобится, и умру с радостью.

– Ты говоришь это серьезно? – спросил задумчиво Самуил.

– Очень серьезно.

– Я запомню твои слова. Но прежде чем дойти до такой крайности, почему ты не обратился к Наполеону, раз брат твоей матери был убит, когда служил в его армии? Он обладает похвальным качеством всех великих людей, то есть умеет награждать тех, кто у него служит. Он, может быть, назначил бы твоей матери пенсию или дал бы какое-нибудь место, чтобы у нее было на что жить.

Трихтер гордо поднял голову.

– Я немец, разве я могу обращаться с какой бы то ни было просьбой к тирану Германии?

– Ты немец, это прекрасно, но мне помнится, что ты говорил, будто твоя мать – француженка.

– Она действительно француженка.

– В таком случае муки твоей совести несколько преувеличены. После поговорим еще об этом. А пока самое главное – заплатить твои долги.

– Ах, я давно отказался от этой несбыточной мечты!

– Никогда ни от чего не следует отказываться. Как раз по этому поводу я и пришел поговорить с тобой. Кто из твоих кредиторов самый свирепый?

– Ты и представить себе не можешь – кто! Это не трактирщик, – ответил Трихтер. – Трактирщики – те уважают меня, берегут, стараются привлечь к себе, как редкого клиента, как труднодостижимый идеал, как потребителя вина, достойного всеобщего поклонения. От моих поединков они имеют колоссальный барыш, кроме того, вполне естественно, что у меня появляется масса подражателей. Я создал целую школу пьянства. Не говоря уже о том, какой фурор производит в винном погребе одно только мое присутствие. Я служу им приманкой, украшением, роскошью, и один антрепренер по устройству танцевальных вечеров предлагал мне платить по тридцать гульденов в неделю с условием, что я позволю ему печатать в афишах объявление: «Сегодня Трихтер пьет». Гордость не позволила мне принять это предложение, но, надо сказать, я был польщен. Нет-нет, меня преследуют совсем не трактирщики. Самый беспощадный кредитор – это Мюльдорф.

– Портной?

– Он самый. Под тем предлогом, что он одевает меня уже семь лет, а я не заплатил ему еще и за первую пару, этот подлец изводит меня. Первые шесть лет я поступал следующим образом: он, бывало, принесет мне счет, а я вместо уплаты заказываю ему тотчас новый костюм. В последний же год он совершенно отказывается одевать меня. Мало того, он нахально меня преследует! Третьего дня я шел мимо его лавки, а он, мерзавец, выскочил на улицу и начал выговаривать при всех, что платье, надетое на мне, не мое, а его, потому что я за него не заплатил, и даже занес было руку, будто намереваясь схватить меня за шиворот.

– Неужели он позволил себе так забыться? Разве он не знает о привилегиях университетских студентов?

– Будь спокоен, – сказал Трихтер, – я так внушительно посмотрел на него, что он живо поджал хвост. Я ему прощаю. И понимаю ярость этого лавочника, который приходит в отчаяние от долгого ожидания уплаты круглой суммы и от невозможности даже подать в суд благодаря существующим университетским законам, запрещающим филистерам открывать нам кредит. К тому же он не осуществил своего намерения.

– Однако он занес руку! – вскрикнул Самуил. – И непременно должен быть наказан!

– Да следовало бы, разумеется, но…

– Что но?.. Я выношу ему следующий приговор: выдать тебе расписку в погашении твоего долга, продолжать шить тебе одежду и, кроме того, уплатить тебе крупную сумму. Идет?

– Еще бы! Превосходная идея! А ты что, всерьез это говоришь?

– А вот увидишь! Дай-ка мне все для письма.

Трихтер сконфузился и почесал затылок.

– Ну, давай же скорее! – настаивал Самуил.

– Видишь ли, в чем дело, – проговорил Трихтер, – у меня нет ни чернил, ни пера, ни бумаги.

– Так позови прислугу. Все это наверняка найдется в гостинице.

– Не знаю, ведь это студенческая гостиница. Я, впрочем, никогда ничего этого не спрашивал.

На звонок Трихтера явился мальчик-слуга и сбегал за всем необходимым.

– Подожди немного, – остановил мальчика Самуил. Он написал:

«Любезный господин Мюльдорф! Некий ваш друг предупреждает о том, что ваш должник, Трихтер, только что получил от матери пятьсот гульденов».

– Ты пишешь Мюльдорфу? – спросил Трихтер.

– Да, именно ему.

– А что ты пишешь?

– Предисловие или, так сказать, вступление к комедии или драме.

– Вот как, – пробормотал Трихтер, не понимая еще, в чем дело.

Самуил заклеил письмо, написал адрес и отдал письмо мальчику.

– Отдай письмо первому встречному мальчугану, а также эту монету за услугу; он передаст письмо, не сообщив, кто отправитель.

Слуга убежал.

– А ты, Трихтер, отправляйся сию же минуту к Мюльдорфу, – продолжал Самуил.

– Зачем?

– Заказать себе полное обмундирование.

– Так ведь он потребует с меня денег.

– Да, потребует. А ты пошлешь его к черту.

– Гм! Он, чего доброго, не на шутку рассердится, если я приду и стану дразнить его.

– А ты обругаешь его, выведешь из себя.

– Но…

– Это что еще за новости? – возмутился Самуил. – С каких это пор подчиненный фукс позволяет себе противоречить своему сеньору? Я руковожу тобой, следовательно, тебе нечего смотреть самому: за тебя смотрят мои глаза. Ступай к Мюльдорфу, веди себя там совершенно бесцеремонно и грубо и моли бога, чтобы Мюльдорф на этот раз действительно вцепился тебе в загривок.

– Неужели я должен снести подобное оскорбление? – спросил обиженный Трихтер.

– Нет! На этот раз ты волен поступить как тебе заблагорассудится! – сказал Самуил. – Я даю тебе полную свободу действий.

– Прекрасно! – воскликнул победно Трихтер.

– Захвати же с собой трость!

– Еще бы, разумеется!

Трихтер взял трость и стремительно вышел из комнаты.

«Вот как начинаются все большие войны! – подумал Самуил. – И всегда из-за женщины! Христина будет довольна».

XXXIX

Что может сделать один против троих

Пять минут спустя Трихтер уже входил к Мюльдорфу, заломив шапку набекрень, с вызывающим и свирепым выражением лица, как бы предчувствуя, какой прием устроит ему портной. Мюльдорф встретил его с приятной улыбкой.

– Будьте любезны, садитесь, дорогой господин Трихтер, – сказал он, – я в восторге, что вижу вас.

– Вот как! – отозвался Трихтер. – А знаете, зачем я пришел?

– Догадываюсь, – ответил, потирая руки, портной.

– Я пришел заказать себе костюм.

– Чудесно! А когда он вам нужен?

– Сейчас же, – заявил Трихтер, не обращая внимания на любезный тон портного. – Снимите поскорее с меня мерки.

Портной приступил к работе. Окончив, он сказал:

– В субботу будет готово.

– Хорошо. Тогда пришлите костюм мне, – проговорил Трихтер и сделал шаг к двери.

– Вы уходите? – удивился Мюльдорф.

– А зачем же мне оставаться?

– Я вовсе не прошу вас остаться, но надеюсь, что вы оставите мне что-нибудь.

– А именно?

– Сотню гульденов – так, сущий пустяк в счет нового заказа.

– Дорогой мой Мюльдорф, – возразил Трихтер, – вы были очень любезны со мной сегодня и столь мило сняли с меня мерки, что я не хочу отвечать так, как ответил бы всякий порядочный студент на столь низкое требование. Я не обижаюсь на него только из-за того, что вы мне шили платье в течение семи лет и еще сошьете к субботе. Я вас прощаю.

– Простите и дайте мне руку, – сказал Мюльдорф.

Трихтер пожал руку портному.

– Руку на прощание дам, пожалуй, если хотите, но больше дать ничего не могу – у меня нет ни гроша. – И он направился к двери.

Мюльдорф загородил ему путь.

– Нет ни гроша! – воскликнул он. – А как же те пятьсот гульденов, которые прислала вам ваша мать?

– Пятьсот гульденов? Моя мать? – повторил за ним Трихтер. – Ах, какая милая шутка! Мюльдорф, вы решительно начинаете умнеть!

– Это значит, – отозвался Мюльдорф, стараясь сдержать свой гнев, – что вы не только не платите по старым счетам, так еще пришли сюда издеваться надо мной, заказывая новые костюмы?

– Это значит, – возразил Трихтер, начиная раздражаться, – что вы ради насмешки приняли меня с такой якобы почтительностью и так услужливо сняли с меня мерки?

– Так это письмо только розыгрыш? – взвизгнул Мюльдорф и, взяв с конторки письмо Самуила, поднес его к самому носу Трихтера.

Трихтер бросил на письмо пылающий взор.

– Так вы обещали сделать мне полный костюм к субботе, – прорычал он, – только потому, что думали, будто у меня карманы битком набиты деньгами, а вовсе не из осознания той чести, которую я вам делаю, заказывая вам одежду? – И он потряс в воздухе своей железной тростью.

Мюльдорф, в свою очередь, схватился за линейку.

– Я говорю не о том платье, которое я собирался вам шить, а о тех костюмах, которые я вам уже сшил и которые вы должны или оплатить, или вернуть!

Он начал наступать на Трихтера с поднятой линейкой. Не успел Мюльдорф хорошенько замахнуться, как на него опустилась трость Трихтера. Мюльдорф завизжал, отскочил назад, высадив при этом два стекла в витрине, и снова набросился на Трихтера, трость которого продолжала свистеть в воздухе. На крики портного прибежали соседи – колбасник и сапожник. Возмущенный Трихтер угодил портному концом трости в глаз и ничуть не испугался количества своих врагов. Но вдруг он почувствовал, что кто-то укусил его за левую икру; эту атаку он уж никак не мог предвидеть и предупредить. То была собака колбасника, поспешившая к своему хозяину на выручку. Трихтер инстинктивно нагнулся, чтобы посмотреть, что случилось. Трое его соперников тотчас же воспользовались удобным моментом и вышвырнули его за дверь. Толчок был так силен, что доблестный Трихтер угодил в лужу и барахтался там вместе с собакой, так как отважное животное решилось бороться до конца и не разжало зубов. Но, падая, он заметил двух фуксов, проходивших по улице.

– Ко мне, друзья! – заорал он благим матом.

XL

Студенческий остракизм

На зов Трихтера подбежали двое фуксов, освободили товарища от собачьих зубов и, поняв без слов, в чем дело, обрушились на лавку портного. То была отчаянная схватка, шум которой не замедлил привлечь прочих соседей и студентов. Драка угрожала превратиться в общую потасовку, как вдруг явилась полиция. Трихтер со своими приятелями оказались стиснутыми с одной стороны лавочниками, а с другой – полицией. Их доблестное сопротивление оказалось напрасным, положение было отчаянным – пришлось уступить. Нескольким студентам удалось вырваться, Трихтер же и два других фукса были арестованы. Им скрутили руки и отвели в тюрьму. К счастью, тюрьма находилась в двух шагах, потому что студенты начинали уже собираться группами и даже сделали некую попытку освободить пленников. Но полицейские при помощи лавочников выдержали натиск, и все три фукса были доставлены по назначению.

В городе немедленно распространились слухи об этой свалке и об оскорблении, нанесенном университету. Спустя десять минут об этом обстоятельстве стало известно всем студентам. Аудитории опустели в мгновение ока, и профессорам пришлось читать лекции пустым партам. Студенты стали толпами собираться на улицах. Как же! Арестовали трех студентов из-за размолвки с филистером! Обстоятельство очень значительное, требующее возмездия! Решено было обсудить все это сообща, и все группы направились к гостинице, в которой жил Самуил. Оказалось, что королю студентов уже все было известно. Самуил впустил всех в огромный зал, служивший некогда помещением для коммершей фуксов. Он сам председательствовал на собрании, и каждый студент имел право высказать свое мнение. То было памятное событие, которое, однако, запомнилось не выдающимися ораторами. Как и следовало ожидать, все предложенные меры воздействия отличались беспощадностью, грубостью и стремительностью. Но они были единодушно одобрены ввиду исключительного положения дел. Какой-то разбушевавшийся студент предложил даже поджечь лавку Мюльдорфа. Другого с треском выставили из залы за то, что он предложил ограничиться избиением только тех полицейских, которые арестовали Трихтера, и его достойных защитников.

– Задать им хорошую взбучку – вот что! – взревел яростно какой-то фукс. – Нам надо, чтобы выгнали к черту всех полицейских, и этого еще мало!..

Ответом на его слова стал единодушный взрыв одобрения. Затем началось какое-то вавилонское столпотворение, сопровождаемое страшными угрозами и дикими выкриками. Кому-то хотелось, чтобы все гейдельбергские портные понесли наказание за преступление Мюльдорфа; он предлагал собрать всех нищих в окрестностях города и одеть их с ног до головы в готовое платье, изъяв его у портных, и разгромить все их лавки. Один из студентов, чью речь даже хотели напечатать, утверждал, что предыдущее предложение было только слабой пародией на возмездие, поскольку в данном деле замешан не только портной, но и башмачник, и колбасник; что они вздули фуксов из идейных соображений, вымещая на потерпевших ту вековую ненависть, которую питают к студентам все толстосумы. А потому следовало задать трепку не только лавочникам – портным, башмачникам и колбасникам, но и вообще всем городским богачам и что университет не успокоится, пока не разнесет вконец всех этих буржуа. Но месть студентов, как оказалось, не исчерпывалась вышеприведенными мерами. Умы распалялись, раздражение росло…

Тут поднялся Самуил. Воцарилась абсолютная тишина, и председательствующий обратился к присутствовавшим со следующей речью:

– Дорогие господа! Здесь говорились прекрасные вещи, и университету остается только сделать выбор из всех предложенных способов мести. Но пусть почтенные ораторы позволят мне маленькое замечание относительно того, что, быть может, на очереди стоит более важный вопрос, чем месть нашим врагам («Слушайте! Слушайте!»). Он заключается в том, что необходимо сперва освободить наших друзей! (Аплодисменты).

Пока мы здесь разглагольствуем, трое наших товарищей томятся в тюрьме. Они ждут нас и изумляются, что до сих пор мы не пришли к ним на выручку. Они имеют полное право сомневаться в нашей дружбе! (Возгласы: «Браво! Правда! Правда!»)

Уже прошло полчаса, с тех пор как студенты были арестованы, и они до сих пор не освобождены?! (Гробовое молчание).

Начнем с наших товарищей, а затем доберемся и до остальных. («Отлично! Прекрасно! Слушайте!») Выпустим их на волю, и пусть они с радостью примут участие в наказании своих гонителей! (Громкие возгласы: «Ура!»)

Собрание закончилось под всеобщие восторженные крики. Был дан приказ к началу боевых действий. Студенты бросились вооружаться кольями, железными прутьями и ломами. Через четверть часа началась осада тюрьмы. Все произошло так быстро, что полиция не успела даже опомниться. Тюрьму охраняла лишь обычная стража. При виде приближавшейся громадной толпы студентов начальник тюремной стражи распорядился запереть ворота. Но что могли сделать какие-нибудь двенадцать полицейских против четырехсот студентов?

– Вперед! – скомандовал Самуил. – Надо успеть до появления войск. – И, став во главе толпы студентов, вооруженных увесистыми дубинами, он первый подошел к воротам.

– Пли! – скомандовал в свою очередь начальник стражи, и в ту же минуту прогремел залп.

Но бунтовщики не отступили ни на шаг. В ответ раздались одиночные пистолетные выстрелы. Затем, прежде чем стражники успели снова зарядить ружья, двадцать дубин принялись молотить по воротам. Ворота подались.

– Смелей, ребята! – крикнул Самуил. – Еще поддай! Сейчас высадим! Стой!

Он бросил дубину, схватил лом и подпер им ворота. Десять фуксов бросились помогать ему и приподняли одну из створок.

– Теперь жарьте дубинами! – приказал Самуил.

Снова раздались удары двадцати дубин, и ворота окончательно были высажены. В это же время грянул второй залп. Самуил влетел во двор. Какой-то стражник навел на него ружье. Но Самуил, подобно пантере, ловким прыжком налетел на него и ударом лома уложил на месте.

– Долой оружие! – скомандовал он страже.

Но приказ был уже бесполезен, так как студенты ворвались вслед за Самуилом и до такой степени набились во двор, что не было ни малейшей возможности даже шевельнуть рукой, не то что целиться. Кроме убитого Самуилом стражника, на земле валялись еще трое солдат, раненных студентами. Из числа последних семь или восемь человек также были ранены, но сравнительно легко. Разоружив стражу, бунтовщики двинулись к камерам заключенных товарищей и вскоре освободили их. Затем победители начали выбивать окна и двери. Затем – излишняя роскошь – попробовали в качестве эксперимента разрушить кое-где и само здание. В то время как они предавались подобным развлечениям, им дали знать, что академический совет собрался судить главарей погрома.

– А! Нас судит академический совет? – прошипел Самуил. – Хорошо же! Так мы сами сейчас вынесем приговор этому совету. Эй, вы, фуксы, постерегите-ка там, у выхода на улицу! Сейчас начнется обсуждение требований сеньоров.

Сеньоры собрались в приемной зале тюрьмы. Самуил тотчас обратился к товарищам с речью. На этот раз речь его была кратка, воинственна – одним словом, напоминала слог Тацита. Он говорил под доносившийся с улицы гул и отдаленный барабанный бой, и ни один из двадцатилетних «римских сенаторов» не рискнул вставить свое замечание.

– Слушайте! Нам нельзя терять ни минуты. Бьют общий сбор. Сейчас появятся войска. Значит, надо решать немедленно. Предлагаю следующее. У нас есть много вариантов: поджог лавки Мюльдорфа и прочие. Однако чего мы добиваемся? Наказания бюргеров. Ну, так есть средство наказать их получше, чем битьем стекол да поджогом какого-то хлама. Мы можем разорить Гейдельберг в какие-нибудь четверть часа. И для этого нам следует сделать только одно: оставить город. На чьи средства существует город, если не на наши? Кто кормит портных? Те, кто носит их платье. А сапожников? Кто носит сапоги. А колбасников? Потребители их товара. Так лишим купцов покупателей, а профессоров – слушателей! Без нас Гейдельберг – что тело без души, не город, а труп! А! Купчишка отказал отпустить товар студенту? Хорошо! Отныне все студенты откажутся от товаров. И посмотрим, что выйдет! Один из них не хотел продать одному из нас? Так теперь им не придется уже никому продавать! Я предлагаю этот назидательный пример, который будет занесен на страницы истории и послужит хорошим уроком филистерам. Я предлагаю университету уйти из Гейдельберга и лишаю город гражданских прав!

Предложение Самуила было встречено громом рукоплесканий и одобрено единогласно.

XLI

Мудрость змеи и сила льва

Сеньоры отправились к толпе объявить о принятом решении, которое вызвало у всех восторг. Решено было весь этот день посвятить подготовке к выезду из Гейдельберга, никому не сообщать о своем намерении и ночью тихо и мирно покинуть город, чтобы бюргеры, проснувшись, пришли в изумление и отчаяние. Пусть их замучают угрызения совести!

Когда все угомонились, прибежал запыхавшийся молодой фукс. Писарь, присутствовавший на заседании академического совета и доводившийся ему родственником, тайком сообщил ему принятую резолюцию. Она гласила следующее. Если студенты не разойдутся, отдать приказ войскам стрелять в толпу и усмирить их силой во что бы то ни стало. Если же они снова приступят к своим занятиям, то амнистия всем, кроме Самуила, который убил стражника и вообще руководил беспорядками и подстрекал своего любимца фукса Трихтера к скандалу. Обвиняли во всем одного Самуила. Было вынесено решение о его аресте и отправлен отряд, чтобы взять его под стражу. Все закричали в один голос:

– Сразимся, но не выдадим своего короля!

Трихтер был особенно великолепен в своем негодовании.

– Как же! Чтобы я позволил тронуть хоть пальцем моего сеньора, того, кто освободил меня, короля студентов, Самуила Гельба?! Пускай только сунутся! – И он встал впереди Самуила, как собака бросается защищать хозяина, ощетинившись, оскалив зубы и рыча.

В этой суматохе Самуил сказал несколько слов студенту, который тотчас же куда-то убежал.

– Готовьтесь к бою! – орала толпа.

– Никакого боя не будет! – заявил Самуил. – Университет уже доказал свою храбрость. Наши товарищи освобождены, следовательно, честь спасена. Кроме того, для исполнения принятого нами решения вы во мне не нуждаетесь.

– Так неужели ты хочешь, чтобы мы позволили им арестовать тебя? – испугался Трихтер.

– О! – усмехнулся Самуил. – Не беспокойся, им это не удастся! Я и один сумею вырваться из их когтей. Итак, значит, решено: завтра утром Гейдельберг будет не в Гейдельберге, а там, где я. Что же касается формальностей переселения, Трихтеру все прекрасно известно, а я отправлюсь готовить жилища на Авентинском холме. Когда вы придете туда, университетское знамя будет уже водружено!

– Где же это? – раздались голоса.

– В Ландеке! – ответил Самуил.

Толпа заволновалась и загудела:

– В Ландек! Идем в Ландек! Что такое Ландек? Ничего! Ландека еще нет, а придем мы, так будет и Ландек! Ура! Да здравствует Ландек!

– Все это хорошо, – заметил Самуил, – но посторонитесь-ка. Мне ведут коня.

Студент, с которым он о чем-то шептался, подъехал верхом. Он спешился, а Самуил сел на коня.

– Дайте сюда знамя! – приказал король студентов.

Ему подали знамя, Самуил свернул и прикрепил его к седлу, взял пару пистолетов, саблю и воскликнул:

– До свидания в Ландеке! – И, пришпорив коня, помчался галопом.

На первом же перекрестке он встретил небольшой отряд полицейских. Один из них, очевидно, узнал смутьяна, поскольку раздалось какое-то восклицание, а затем рядом с ним просвистели пули. Таких вещей Самуил никогда не спускал: он обернулся и, не останавливаясь, выстрелил дважды. Полицейские агенты были пешими, а потому Самуил в несколько скачков оказался вне досягаемости. Затем, проехав по пустым улицам, выбрался на большую дорогу. И он хорошо сделал, что поспешил, так как сразу после его отъезда явились войска.

В минуту студентов окружили. Двенадцать полицейских в сопровождении батальона солдат выступили вперед, и один из них торжественным тоном потребовал выдачи Самуила Гельба, обещая при этом амнистию всем остальным. Студенты не выказали никакого сопротивления и ограничились ответом: «Ищите его». Начались поиски. Они продолжались минут десять, как вдруг поступил приказ академического совета. Полицейский, которого чуть было не сшиб с ног Самуил, донес, что тот покинул город. Совет счел себя удовлетворенным и потребовал только одного: чтобы студенты мирно разошлись. Требование было исполнено. Группы стали редеть, и студенты разошлись по квартирам. Члены Совета очень удивились и обрадовались столь быстрому усмирению волнений. Остаток дня только укрепил чувство радостного изумления. Ни одной стычки, ни одной ссоры, ни одной угрозы больше не последовало. Казалось, студенты окончательно забыли об утренних происшествиях.

Настала ночь. Довольные бюргеры легли спать. В десять часов, по обыкновению, весь город уже окутал сладкий сон. Но если бы кто-нибудь вдруг проснулся ночью, то увидел бы странное зрелище.

XLII

Проклятие и переселение

В полночь стали таинственно открываться двери в гостиницах, где жили студенты. Студенты выходили поодиночке, по двое и трое, большей частью они шли пешком, иные верхом, прочие в экипажах, и все направились в темноте к университетской площади. Заметив по дороге фонарь, они осторожно снимали его со столба. На университетской площади толпа росла с каждой минутой. Люди подходили друг к другу, здоровались и переговаривались шепотом. Чаще всего среди них мелькал наш приятель Трихтер с огромной трубкой в зубах и под руку с молоденькой стройной девушкой.

О, непостоянство, твое имя – женщина! Девушка эта была Шарлотта, та самая Шарлотта, которая когда-то была возлюбленной Франца Риттера. Победитель Трихтер отнял не только фукса у Дормагена, но также и любовницу у Риттера. Он воспользовался размолвкой, происшедшей между ревнивцем Риттером и кокеткой Лоттой, и в один прекрасный день занял место Франца. В два часа ночи Трихтер подошел к одной из группок.

– Факелы! – распорядился он.

Сразу зажглись двадцать факелов. Трихтер взял один из них и начал свирепо размахивать им, он призвал всех к тишине и вниманию и, обратив лицо к городу, торжественно произнес следующее проклятие, достойное древних:

– Трижды проклятый город! Поскольку твои портные дошли до того, что не ценят той чести, которой они удостаиваются, когда сшитому ими платью выпадает счастье облекать грациозные формы студентов; поскольку твои сапожники не довольствуются тем, что кожа их обуви обрисовывает наши благородные ноги; поскольку твои колбасники мечтают для своих свиней об иной доле, чем образование в наших венах той благородной крови, которая служит источником наших благородных мыслей; поскольку, вместо того чтобы платить нам за все это, они желают, чтобы мы сами им платили, – то пусть платье их, сапоги, колбасы – все это останется в их собственное пользование! Скаредность приведет их к разорению! Сукна их обратятся в саван.

Плачьте филистеры, буржуа, купцы! Отныне у вас не будет ни денег, ни счастья. Вы больше не будете иметь удовольствия видеть нас проходящими мимо ваших окон – радостных, одетых в разноцветные костюмы, с веселым видом поющих «Виваллераллера!» Ночью вы не будете просыпаться от ударов булыжников, бросаемых нами в ваши окна. Мы не будем больше целоваться с вашими дочками. Плачьте, буржуа! Особенно вы, неблагодарные трактирщики, мы унесем с собой все надежды ваших кошельков. Вы издохнете от голода благодаря чрезмерному скоплению съестных припасов и лопнете от жажды: мы не станем больше пить ваше вино!

С этими словами Трихтер быстро перевернул свой факел и ткнул его в землю, сказав:

– Вместе со светом этого факела я гашу и жизнь Гейдельберга!

Остальные девятнадцать студентов, державшие факелы, сделали то же самое и повторили за ним:

– Вместе со светом этого факела я гашу и жизнь Гейдельберга!

Наступил мрак. Гашение факелов послужило сигналом к выступлению. Толпа двинулась и вскоре очутилась на дороге, ведущей к Неккарштейнаху. Восходящее солнце удивленно освещало это странное шествие. То было какое-то смешение мужчин, собак, рапир, трубок, топоров, женщин, лошадей и экипажей. Бледнолицые, сонные, растрепанные студенты уносили с собой самые дорогие и необходимые предметы: бутыли с водкой, узелки белья, не было только книг. Это была не то эмиграция, не то переселение. Но как бы тайно ни было организовано бегство, все же оно не укрылось от наблюдательных гостиничных слуг и некоторых встававших рано торговцев. Результатом чего в хвосте шествия обнаружилась целая вереница ручных тележек, переполненных хлебом, мясом, винами и прочей провизией. Трихтер, который шел впереди всех, обернулся, узнал знакомого содержателя питейного заведения и довольно улыбнулся себе под нос.

– Вот ведь коммерсанты! – воскликнул он самым небрежным тоном.

Но минуту спустя он уже оставил, неизвестно под каким предлогом, иноходца, на которого уселась Шарлотта, пропустил мимо себя всю толпу, подошел к трактирщику, велел налить стакан можжевеловой водки, опрокинул его и лишь затем пустился догонять свою возлюбленную.

В Неккарштейнахе студенты остановились немного передохнуть. Они ужасно проголодались, и съестных припасов, захваченных из Гейдельберга, хватило только заморить червячка. У трактирщиков в Неккарштейнахе было съедено все до последнего цыпленка и выпито все до последней бутылки. Подкрепившись таким образом, студенты продолжили путь. Они шли еще часа четыре и, наконец, оказались на перекрестке.

– Вот так штука! – сказал Трихтер. – Дорога-то разветвляется. Куда теперь идти, направо или налево?

В ту же минуту вдали послышался конский топот. На дороге слева показалось быстро приближавшееся облако пыли, а через секунду можно было различить и всадника: то был Самуил.

– Виват! – взревела толпа.

– Куда теперь идти? – спросил Трихтер.

– Следуйте за мной, – приказал Самуил.

XLIII

Тайны одной ночи и одной души

Чем же занимался Самуил после того, как уехал из Гейдельберга? Накануне вечером, около семи часов, он вернулся в Ландек, так что у него еще оставалось время зайти к Гретхен. Не прошло и пяти минут после его ухода, как Гретхен пригнала домой стадо коз. Сегодня она вернулась раньше обычного, не дожидаясь наступления ночи. Девушка с самого утра чувствовала какое-то необъяснимое недомогание, из-за которого она лишилась сна и аппетита. Весь день ее мучила лихорадка. Она чувствовала и непонятное возбуждение, и разбитость. Подоив и закрыв коз на ночь, девушка направилась было в хижину, но вскоре опять вышла на улицу.

Эта знойная июльская ночь вызывала томительную истому; стояла невыносимая духота, не было ни малейшего ветерка. Только слышалось неумолчное стрекотание кузнечиков. Гретхен ощущала какую-то странную сухость во рту: внутри у нее все жгло, но ей не хотелось пить. Она была страшно утомлена и изнурена, но ей не хотелось спать. Во всей природе была разлита какая-то таинственная, сладострастная нега. В гнездах постепенно смолкало любовное чириканье птиц. Голова кружилась от дурманящего аромата трав. Сквозь прозрачную дымку виднелась мягкая синева небес.

Гретхен хотела вернуться домой, но не могла пошевелиться, она сидела на траве как зачарованная, обхватив руками колени, ничего не замечая, ни о чем не думая, устремив неподвижный взор в звездную даль. Она страшно страдала и не понимала почему. Ей хотелось рыдать: казалось, что рыдания облегчат ее муки. Она пробовала заплакать, но слез не было. Наконец, после отчаянных усилий она почувствовала, как слезы увлажнили ее сухие воспаленные глаза. Удивительнее всего казалось то, что она не могла отогнать назойливые мысли о Готлибе, об этом молодом пахаре, который сватался к ней в прошлом году. Отчего ей было и сладко, и больно думать о нем теперь, хотя до сих пор она была к нему совершенно равнодушна?

Почти месяц назад Готлиб, встретив однажды Гретхен, робко спросил, не наскучило ли ей одиночество и не изменила ли она своего решения. Но она ответила юноше, что теперь свобода ей кажется еще милее. Тогда Готлиб сообщил, что родители всё уговаривают его жениться на Розе, девушке из одной с ним деревни. Гретхен выслушала эту новость совершенно равнодушно, не чувствуя никакой ревности. Она даже искренно посоветовала Готлибу исполнить желание его родителей, причем ей и в голову не приходило, что женитьба Готлиба может задеть ее самолюбие, – напротив, она была бы очень рада узнать, что этот честный парень утешился с другой и живет в счастье и довольстве. После этой встречи девушка с радостью думала о возможной женитьбе Готлиба. Почему же сегодня ее охватывает какое-то горестное сожаление при мысли о Готлибе? Почему она не может без содрогания представить его в объятиях другой женщины? Почему, наконец, она не в состоянии отогнать от себя мысль о Готлибе, которая преследует ее, как назойливая муха? Почему сегодня она не повела своих коз на обычное место – к скалам или в чащу, а все старалась пасти их на опушке леса или в долине? Там находились угодья семьи Готлиба. Почему она целый день бродила неподалеку от них и, ни разу не встретив Готлиба, почувствовала какую-то смутную тоску? Почему?..

Гретхен решила вернуться домой, не дожидаясь наступления сумерек. Вдруг она вся затрепетала: ей послышался голос Готлиба. Она обернулась и увидела его на меже, возвращавшегося с поля. Но он был не один, а вместе с Розой и ее отцом. Юноша шел под руку с невестой, и они о чем-то весело разговаривали. Пастушка скрылась за деревьями, и ее не заметили. Отчего же сжалось ее сердце? Отчего она бросила на Розу ревнивый взгляд? Почему она без конца вспоминала веселый смех Готлиба и довольный вид Розы? Отчего то, чему она прежде радовалась, теперь ее огорчало? Отчего у нее, у которой никогда не возникало ни единой дурной мысли, чужое счастье вызывало горькие слезы? Ни на один из этих вопросов Гретхен не могла найти ответа. Она решила встряхнуться, отогнать докучливые мысли и поднялась с места. Девушка вся горела, как в лихорадке.

– Теперь я понимаю, – пробормотала она, – меня просто мучит жажда и одолевает сон.

Она вошла в дом, взяла огниво, высекла огонь и зажгла светильник. Потом открыла шкафчик и достала хлеб. Но с трудом смогла проглотить лишь маленький кусочек – ей совсем не хотелось есть. Кроме того, ей снова показалось, что у хлеба тот же странный привкус, как и накануне. В углу стояла простокваша. Она начала пить ее с жадностью… Вдруг Гретхен остановилась. Ей показалось, что и питье отдает какой-то странной горечью. Но ей так хотелось пить, что она не обратила на это внимания.

– Господи! – воскликнула она. – Я, кажется, рехнулась!

И она выпила всю простоквашу до последней капли. Девушка почувствовала себя немного лучше и прилегла, не раздеваясь, на постель из травы. Но заснуть она не могла. Казалось, что питье не только не утолило жажду, но и взволновало ее еще больше. Она задыхалась в доме, сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Гретхен не могла справиться с собой и решила выйти на свежий воздух. Подойдя к двери, она наступила на что-то. Она посмотрела на пол и увидела какой-то блестящий предмет. Девушка нагнулась и подняла крошечный металлический пузырек. Кто мог обронить его? Гретхен прекрасно помнила, что, уходя, заперла домик на ключ. Пузырек был пуст, но запах содержимого еще остался. Она припомнила, что такой же запах померещился ей и в хлебе, и в простокваше. Гретхен провела рукой по волосам.

– Решительно, я не в своем уме, – проговорила она растерянно. – Пожалуй, господин Шрейбер был прав, когда говорил, что одиночество плохо влияет на человека. О боже мой!

Девушка постаралась успокоиться. Оглядев помещение, она поняла, что стулья и стол были не на том месте, где стояли поутру. Неужели кто-то сюда входил? Она вышла на улицу. Уже была глубокая ночь, и воздух стал свежее. Однако Гретхен стало еще хуже, она задыхалась. Бедняжка растянулась на траве, но и трава жгла ее как огонь. Она улеглась на скале, но камень, накалившийся за день на солнце, также показался ей горячим. Что же она такое выпила? Что это был за напиток? Кто принес этот пузырек?

Вдруг девушка вся задрожала: в ее памяти возник образ Самуила, вытесненный на время образом Готлиба. Самуил! О! Конечно, он! Наверняка он! И ее снова охватил суеверный страх. Самуил был демоном. Да! Он угрожал ей и сдержал слово, он овладел ее мыслями, чувствами и приходил затем, чтобы овладеть всем ее существом. Демон ведь может проникнуть всюду, даже в запертые помещения, для него не существует преград. Гретхен чувствовала, что пропала и ей нет спасения. Что же это за адская тайна? К ее страху и отчаянию невольно примешивалось чувство какого-то восторга. Она испытывала жгучее счастье при мысли о том, что отдастся во власть демону. Теперь она была уверена, что Самуил явится к ней, и ожидала его с нетерпением и ужасом. Одна половина ее существа в страхе кричала: он возьмет меня! Другая говорила: тем лучше! Какой-то неведомый дурман окутал ее, голова кружилась от дьявольского наваждения. Ей хотелось поскорее отдаться демону.

На минуту у нее снова мелькнула мысль о Готлибе, но он уже рисовался иным в ее воображении. Девушка не могла вспоминать о нем без отвращения. Чего он хотел, этот мужлан с мозолистыми руками, с грубыми манерами, неповоротливый, как его быки! Как может она завидовать Розе? Ревновать его к Розе? Нет-нет! Ей нужен не такой муж и друг, не такой чурбан с руками, созданными для плуга, – ей нужен юноша со светлым челом, с нежными объятиями, с глубоким, проницательным взором, ученый, знающий все тайны трав, все лекарства для ланей и исцеляющий раненые души, возрождающий к жизни и отнимающий ее.

Вдруг песок захрустел, будто под чьими-то шагами. Гретхен встрепенулась и вскочила на ноги. Перед ней стоял Самуил.

XLIV

преступление – не шутка

Увидев Самуила, Гретхен выпрямилась и попятилась от него, но при этом инстинктивно протянула к нему руки. Он стоял неподвижно, в лунном свете его лицо казалось еще бледнее и не выражало ни насмешки, ни торжества, ни ненависти – оно было сурово и даже мрачно. Он показался бедняжке еще величественнее. Она продолжала пятиться к своему домику, ее охватили страх и желание, ноги несли ее к хижине, а руки тянулись к Самуилу.

– Не подходи ко мне! – дико вскрикнула она. – Скройся, демон! Ты мне противен! Я ненавижу тебя, презираю, слышишь? Именем отвергнутой тобой Святой Девы повелеваю тебе: сгинь!

И она осенила себя крестным знамением.

– Не приближайся ко мне! – повторила она.

– Я не подойду к тебе, – медленно проговорил Самуил. – Шагу не сделаю. Ты сама ко мне придешь.

– Ах! Возможно, – простонала она в отчаянии. – Я не знаю, чем ты опоил меня. Верно, каким-нибудь адским зельем. Это яд? Да?

– Нет, не яд, а сок любимых тобой цветов. Это эликсир, в котором содержится экстракт сил природы, способный пробудить спящие силы души. Любовь дремала в тебе, и я пробудил ее к жизни. Вот и все.

– Увы! Цветы изменили мне! – вскрикнула Гретхен в исступлении. Потом, устремив на Самуила скорее печальный, чем гневный взор, она тихо промолвила: – Да, ты сказал правду, еще покойная мать твердила мне, что любовь – это страдание, и теперь, видишь, я страдаю. – И она опять попыталась уйти.

Самуил не трогался с места. Его можно было принять за статую, если бы в его глазах не вспыхивали молнии страсти.

– Если ты страдаешь, – проговорил он, – то почему не просишь избавить тебя от мук?

Голос его, тихий и нежный, так и лился в душу Гретхен. Она сделала к нему шаг, потом другой, потом третий. Но вдруг снова бросилась стремглав назад.

– Нет, нет, нет! Не хочу! Ты страшный, про`клятый человек! Ты хочешь моей погибели! – Потом она вдруг спросила его ласковым, покорным голосом: – А правда ли, что ты можешь меня исцелить?

– Думаю, что могу, – ответил Самуил.

Она вынула из кармана складной нож, открыла его и решительно подошла к Самуилу.

– Не тронь меня, а не то всажу в тебя нож, – сказала она. – Ну так исцели же меня! – Но вдруг отшвырнула нож. – Что это? Я, кажется, схожу с ума! – прошептала бедняжка. – Я прошу его вылечить меня, а сама угрожаю ему! Нет, Самуил, не бойся ничего. Видишь, я бросила нож. Умоляю тебя! У меня страшно болит голова. Прости меня! Исцели меня! Спаси меня!

Она упала перед ним на колени и обхватила руками его ноги. Это было зрелище, достойное кисти художника. Луна проливала свой холодный, бледный свет на дикие скалы, и тут же, у ног этого мраморного изваяния билась в истерике молодая девушка с развевавшимися по ветру волосами. Скрестив руки на груди, Самуил стоял и молча наблюдал за разгоравшимся пламенем страсти, которую он сам зажег в этой молодой непорочной душе. Необычайное возбуждение овладело Гретхен. Она была восхитительна.

– Ах, ты еще сердишься на меня, – воскликнула с мольбой юная девушка. – Отчего ты ненавидишь меня?

– Совсем напротив, – возразил Самуил. – Я тебя люблю. Это ты меня ненавидишь.

– Нет, теперь уже нет, – произнесла она тихо и подняла к нему свое кроткое личико. И вдруг вскрикнула: – Ложь! Я ненавижу тебя! – И бросилась было бежать. Но, ступив три шага, свалилась, как сноп, на землю и лежала без движения.

Самуил не сделал к ней ни шагу. Только произнес ее имя:

– Гретхен!

Она встала на колени и в молчаливой мольбе протянула к нему руки.

– Иди же сюда, – сказал Самуил.

Она подползла к нему, цепляясь за растения.

– У меня нет больше сил, – простонала девушка. – Подними меня.

Он наклонился, взял ее за руки и поставил на ноги.

– О! Какой ты сильный! – воскликнула она, словно любуясь им. – Дай взглянуть тебе в лицо.

Она положила руку ему на плечо и запрокинула голову, словно не могла глаз отвести.

– Ты прекрасен! – сказала она восторженно. – Ты похож на властителя ночи.

Ее движения были мягки, а голос полон невыразимой неги. Сначала в терзаниях этой невинной души чувствовался скорее ужас, чем искушение. Но Самуил начал сам терять хладнокровие и проникаться страстью этого пылкого сердца. Вдруг Гретхен обвила руками его шею и, поднявшись на цыпочки, прижалась лбом к его щеке. Он жадно припал губами к ее губам. От этого поцелуя огонь разлился у нее по жилам, и она вся затрепетала, потом, вырвавшись из его объятий, несчастная отскочила назад, издав сдавленный крик:

– О, я бесчестная! Я нарушаю свой обет! Нет, лучше умереть!

Она быстро подняла блестевший на траве нож и ударила им себя в грудь. В тот же миг Самуил перехватил ее руку. Удар был ослаблен, но кровь все же полилась из раны.

– Бедный ребенок! – воскликнул Самуил, отнимая нож. – Хорошо, что я вовремя удержал тебя! Ну, рана пустяковая.

Гретхен, казалось, не чувствовала боли. Она смотрела тусклым взглядом перед собой и мыслями она была далеко. Потом она провела рукой по волосам.

– Больно тебе? – спросил он.

– Нет, напротив, я чувствую облегчение. Как будто рассудок вновь возвращается ко мне. Я теперь начинаю все понимать. Я знаю, что мне надо сказать.

Она залилась слезами и сложила руки в мольбе.

– Выслушайте меня, господин Самуил! – начала она. – Пощадите меня, пожалейте меня! Видите, я у ваших ног. Я покорилась, ведь вы сильнее. Если вы захотите, я буду ваша, ну, так пощадите же меня! Милосердие более величественно, чем победа. О! Прошу вас, умоляю! К чему злиться на меня? Ради минутного торжества своего самолюбия вы готовы погубить мою несчастную жизнь! Что же станет со мной потом? Не опасайтесь, что, если вы меня сейчас пожалеете, я потом стану вас оскорблять. Ах! Это для меня урок, который я не забуду до самой смерти! Я даже расскажу обо всем Христине. Я поступлю так, как вы прикажете. Ведь я и так у ваших ног, что мне еще сделать? Вы мужчина, а я даже не женщина, я еще совсем ребенок. Разве можно обращать внимание на то, что скажет или подумает ребенок? Разве можно губить его из-за одного неосторожно вырвавшегося слова? О, господин Самуил, пощадите меня!

В ее голосе слышалось такое отчаяние, такая безысходная скорбь, что Самуил почувствовал смущение. Быть может, впервые в своей жизни он колебался. Невольная жалость закралась к нему в сердце при виде неподдельного отчаяния этой девственно чистой души, которую он в угоду своей гордыне собирался запятнать. К тому же ведь она смирилась и покорилась ему. Она была теперь в его власти. Она сама призналась, что ее жизнь в его руках! Значит, он мог быть великодушным. Раз она сама отдавалась, так следовало ее пощадить. К несчастью, Гретхен была прекрасна, да и зелье продолжало действовать. Мало-помалу ее отчаяние перешло в какое-то изнеможение и бред, она взяла руки Самуила и стала покрывать их поцелуями, выражавшими мольбу, она обращала к нему влажный, пламенный взгляд.

– Ах! – сказала она странным голосом. – Поторопись же исцелить меня, а то будет поздно!

– Хорошо, – ответил он, устремив на нее пылкий, затуманенный страстью взгляд, – я излечу тебя: я принесу другое питье, которое усмирит волнение в крови и освежит тебя. Я иду.

– Да-да, ступай, – пробормотала она, как во сне. Губы шептали: «Уходи!» – а взгляд говорил: «Останься!»

Самуил попробовал уйти от нее.

– Неужели я не могу управлять своей волей? Ты покорилась, ты скажешь о том Христине. И довольно. Прощай, Гретхен! – И, вырвавшись из ее объятий, он бросился к скале.

– Ты уходишь! – жалобно простонала Гретхен.

– Ухожу, прощай!

Но едва он очутился у входа в потайной ход, как две руки страстно обхватили его, жаркие уста прильнули к его устам, и юноша почувствовал, что теперь уже не властен над собой.

XLV

Страхи Христины

На следующий день, около четырех часов пополудни, Юлиус и Христина отправились гулять. Они только вышли из замка.

– В какую сторону пойдем? – спросил Юлиус.

– Куда хочешь, – ответила Христина.

– Ах, мне все равно, – проговорил Юлиус с каким-то ленивым равнодушием.

– Так поднимемся к Гретхен. Сегодня она не приходила. Пришлось послать няню за ее козой. Меня это немного беспокоит.

Они взошли на выступ, где стоял домик Гретхен. Христина обернулась и посмотрела на долину.

– Какая чудная картина! – восхитилась она, показывая на реку и далекие очертания холмов.

– Прекрасная, – произнес Юлиус, не поворачивая головы.

Христина сделала вид, что не заметила равнодушия мужа. Она подошла к хижине Гретхен. Дверь была заперта.

– Наверно, она в горах, пасет своих коз.

Христина заглянула под выступ скалы, куда Гретхен обыкновенно загоняла на ночь своих коз. Козы были на месте.

«Странно!» – подумала она и, вернувшись к двери, начала звать:

– Гретхен! Ты дома? Гретхен!

Никакого ответа. В ту же минуту со стороны долины донесся какой-то неопределенный гул. Юлиус и Христина посмотрели в ту сторону. По неккарштейнахской дороге двигалась огромная толпа. Клубы поднявшейся пыли мешали разглядеть, что это были за люди. Временами слышались крики, пение, возгласы, доносимые на гору ветром. По-видимому, толпа состояла из пятисот-шестисот человек. Вся эта масса приближалась очень быстро. Вдруг Юлиус радостно захлопал в ладоши.

– Это Самуил! – воскликнул он. – Он сдержал свое слово!

– Я не понимаю, о чем ты, – растерянно промолвила Христина.

– Гейдельберг идет в Ландек! Самуил обещал сделать это, а он всегда выполняет обещания! Но как быстро! Разумеется, это мои товарищи! Слышишь: «Виваллераллера»? О! Какой сюрприз! – И глаза Юлиуса, прежде сонные, радостно заблестели.

Христина задумалась.

Дорога проходила у подножия скалы, на которой стояли Христина и Юлиус. Веселое шествие быстро продвигалось вперед. Вскоре Юлиус узнал Самуила, ехавшего верхом впереди всех. Он имел величественный вид командующего армией. Следом на ним несли знамя университета. Студенты приближались, вскоре их лица стали ясно видны супругам.

– Дорогая, – проговорил Юлиус, – товарищи меня увидели, и, я думаю, мне следует пойти встретить их, как подобает хозяину. Мы недалеко от замка, поэтому ты можешь и одна вернуться домой, а мне, по правде сказать, не терпится снова увидеться со своими товарищами. Я скоро вернусь.

– Ступай, – ответила Христина.

Она не могла понять, отчего ей вдруг сделалось так тоскливо. Юлиус обрадовался. Он поцеловал супругу в лоб и пошел притворно-спокойным шагом; когда же он обогнул скалу и убедился, что отсюда Христине его не видно, пустился бежать изо всех сил и через две минуты догнал толпу. А Христина все-таки это видела.

«Как только появляется Самуил, – сказала она про себя, – Юлиус сейчас же бежит к нему».

Она смахнула слезу и собралась вернуться домой, как вдруг ей послышалось, что позади нее захрустел песок. Христина обернулась и увидела пастушку.

– Гретхен! – воскликнула она. – Боже мой, что с тобой случилось?

Пастушка была мертвенно-бледной. Разбитая, со спутанными волосами, с синевой вокруг глаз – казалось, за одну ночь она повзрослела лет на десять. Куда подевалась ее резвость? Она была мрачной и апатичной, словно какая-то скорбь лежала у нее на сердце.

– Что с тобой? – повторила Христина. – Откуда ты?

– Из хижины.

– Мы же звали тебя. Отчего ты не вышла к нам?

– Потому что с вами был господин граф, а я не хочу, чтобы меня видели. Нет, я теперь никому больше не покажусь на глаза и ни с кем не буду говорить, кроме вас. Мне стыдно! Вы – другое дело: я люблю вас, и к тому же мне надо предупредить вас. Берегитесь! Самуил Гельб никогда не лжет! Если он что-нибудь обещал, так непременно исполнит. Знайте, мне очень тяжело говорить, но я расскажу все, чтобы попытаться спасти хотя бы вас. Отвернитесь, не смотрите на меня, вот так. А теперь слушайте: помните, Самуил Гельб сказал, что я буду принадлежать ему? Ну так вот, он опоил меня каким-то зельем, которое сам приготовил у себя в аду из моих же цветов… Одним словом, я отдалась ему… Прощайте! – И она залилась слезами, бегом пустилась в свою хижину и заперлась на ключ.

Христина оцепенела от ужаса.

– Гретхен! Гретхен! – закричала она.

Но бедняжка не отзывалась.

«О! – думала Христина, дрожа от страха. – Правда, он исполняет все, что пообещал. Вот и Гейдельберг привел в Ландек! И Гретхен погубил!.. А меня, как назло, все оставили: даже муж! Я одна! Боже, как мне страшно! Сейчас же пойду напишу барону, пускай он приедет…»

XLVI

Гаудеамус[14]

Студенты кричали изо всех сил:

Будем радоваться,

Пока мы молоды!

На повороте дороги показалась деревня. Все ее обитатели – мужчины, женщины и дети, – привлеченные шумом, высыпали на улицу и недоуменно смотрели на вторгшуюся в их пределы невиданную толпу людей. Самуила впереди уже не было. Он ехал позади всех, беседуя с Юлиусом. Шагавший впереди толпы студент обратился к первому встречному крестьянину:

– Эй, любезный! Что это за селение?

– Ландек.

В толпе сейчас же поднялся гвалт:

– Ура! Сто-о-ой! Это Ландек!

Сотни глоток кричали:

– Привет Ландеку!

– Привет Авентинскому холму нашего университетского Рима!

– Привет тебе, ужасное скопление кривых лачужек!

– Привет тебе, отныне историческая деревушка, прославленное место, бессмертная яма!

Трихтер сказал Фрессвансту:

– Знаешь, я пить хочу!

Тот подошел к парню, шедшему за плугом.

– Эй ты, филистер, мужичье, туземец, человек с рыбьими глазами, хватит ли у тебя сообразительности, чтобы указать мне, где здесь гостиница «Ворон»?

– В Ландеке нет гостиницы «Ворон».

– В таком случае «Золотой лев»?

– И гостиницы «Золотой лев» также нет.

– Ну, так скажи мне тогда, где у вас самая лучшая гостиница?

– В Ландеке вообще нет гостиниц!

В ответ на это со всех сторон раздались недовольные и возмущенные возгласы.

– Вы слышите, господа, что говорит эта образина? – воскликнул один из студентов. – В Ландеке совсем нет гостиниц!

– Куда же я теперь денусь со своими шляпными картонками? – жалобно пищал другой студент.

– А я куда денусь с собакой? – завопил кто-то.

– А мне куда девать трубку? – бешено прорычал великовозрастный бородач.

– А мне куда поместить свет очей моих, розу моей весны, возлюбленную моего сердца?

Фрессванст сказал Трихтеру:

– Знаешь, я пить хочу.

Все запели на манер погребальных мелодий второй куплет знаменитой студенческой песенки. Некоторые стали ворчать, послышались недовольные голоса. Радость, выказанная ими вначале, мало-помалу стала переходить в озлобленность, там и сям слышалась брань.

– Послушай-ка, Мейер, – заявил своему соседу широкоплечий фукс, – ты здорово ударил меня по локтю своей спиной, свинья!

– Идиот! – отозвался Мейер.

– Ах, идиот? Хорошо!.. Через четверть часа извольте быть у Кейзерштуля! Э! Черт возьми! А где же тут будет у нас Кейзерштуль?

– Это уж из рук вон! Не знаешь даже, где здесь и подраться!

Трихтер и Фрессванст сказали в один голос:

– Выпить бы теперь хорошенько!

– Что за черт! – воскликнул какой-то студент. – Неужто мы пустим корни в этой скверной деревушке да так и будем стоять пнями, как дорожные столбы?

– Ведь Самуил должен был вести нас.

– Самуил, Самуил! Где же Самуил?

– Эй, Самуил, иди сюда, мы не знаем, куда нам деться! Смутьяны затевают ссору, начинается возмущение, весь беспорядок нарушен!

Самуил спокойно подошел к ним вместе с Юлиусом.

– В чем дело? – спросил он.

– А в том, что нет здесь ни черта, – огрызнулся Мейер.

– А что вам нужно?

– Самое главное, что необходимо каждому человеку: гостиница.

– Дети вы, дети! – с упреком заметил Самуил. – Дайте мне подумать минут пять, и у вас будет все необходимое. Мы с Юлиусом сходим к бургомистру, и, вернувшись, я займусь программой нашего бунта. А куда подевался Трихтер?

– Он все говорил, что хочет пить.

– Разыщите его где-нибудь в можжевельнике и пришлите ко мне, мне нужен секретарь. И прошу вас не галдеть, пока ваш король будет хлопотать о вас.

– Будь спокоен, Самуил! – прогремела толпа.

Самуил и Юлиус вошли в дом, на который им указали как на жилище бургомистра и куда вслед за ними явился и Трихтер. Едва за преданным фуксом захлопнулась дверь, как верные данному ими слову вести себя тихо студенты неистово заорали следующий куплет студенческой песни.

XLVII

Бургомистр Пфаффендорф

Дверь дома господина бургомистра открылась, Самуил, Юлиус и Трихтер предстали перед очень крупным человеком, очевидно, весьма смущенным.

– Бургомистр? – спросил Самуил.

– Зачем он вам? – пробормотал тучный человек.

– Затем, чтобы объясниться с ним.

– А вы ничего худого ему не сделаете? – робко осведомился толстяк.

– Напротив.

– Если так, то бургомистр – это я.

– Имею честь вас приветствовать! – сказал Самуил. – Но я полагаю, что у вас в доме, кроме передней, имеются другие помещения, поудобнее. Так не лучше ли нам устроиться там?

Бургомистр, дрожа от страха, провел их к себе в кабинет. Самуил сел.

– Так вот, – сказал он. – Мы принимаем Ландек под свое управление. Надеемся, что вы не окажете сопротивления и избавите нас от суровой необходимости брать дома приступом. Университет удостаивает чести ваше местечко – мы расположимся здесь на некоторое время. Вы сами понимаете, что у нас могут быть разные капризы, которым вам лучше не противиться. Вот я и пришел договориться с вами. Вы бургомистр Ландека, а я король университета. Обстоятельства требуют, чтобы вы уступили мне свою власть.

– Но, ради самого Господа, скажите, что вы намерены делать? – воскликнул тучный бургомистр.

– О, будьте покойны, почтеннейший…

– Пфаффендорф.

– Будьте покойны, почтеннейший Пфаффендорф. Мы явились сюда только учиться и развлекаться. Вы против этого ничего не имеете?

– Но вы не будете посягать на имущество?

– Ручаюсь вам в этом – даю слово короля.

– Ну что ж! – Пфаффендорф тяжело вздохнул.

– Значит, решено? – спросил Самуил.

– Решено.

– Вашу руку, благороднейший бургомистр! И, пожалуйста, не бойтесь, что я намерен каким бы то ни было образом унизить или затмить вашу почетную должность. Я оставлю за вами достойное вас место, которое вы и будете занимать во всех предстоящих развлечениях и церемониях.

– Вы очень добры, – ответил тронутый Пфаффендорф. – Но мне пришло в голову, что вам, быть может, понадобится наша деревенская полиция? Так я ее предоставлю в ваше распоряжение.

– А велика она у вас?

– Да всего один человек.

– Давайте его нам, – со смехом сказал Самуил. – Он будет под нашим покровительством.

– Уж вы его не обижайте. Я сейчас его позову. – И бургомистр вышел, совершенно очарованный Самуилом.

В кабинете стоял стол с письменными принадлежностями.

– Садись сюда, – велел Самуил Трихтеру.

– Но, послушай, – сказал Юлиус Самуилу, – как ты ухитришься разместить Гейдельберг в Ландеке? Правда, я могу отдать в твое распоряжение весь свой замок, но ведь и его не хватит.

– Прежде всего, – возразил Самуил, – к замку будет запрещено приближаться кому бы то ни было. Мы здесь не для того, чтобы стеснять графиню Гермелинфельд, а для того, чтобы служить ей. Мы будем счастливы, если она удостоит своим присутствием некоторые из наших праздников. Полагаю, она победит свою робость и решится на это. Но право выбора сохраняется, разумеется, за ней, и мы никоим образом не будем ее беспокоить своим соседством.

– Прекрасно, но где ты разместишь всю эту толпу?

– Э, черт возьми! Что может быть привлекательнее отдыха под открытым небом в эти прелестные летние ночи. Спальней нашей будет зеленый лес. На случай дождя у меня есть пещеры, в которых я могу разместить четыреста человек. Ты не бойся, эти пещеры совсем не там, где находятся известные тебе. Что касается съестных припасов, то они будут в изобилии доставлены из соседних местечек. Да притом и местные жители не так глупы, чтобы не воспользоваться ливнем из гульденов, который польется на них с неба. Они, несомненно, и сами запасутся провизией, и мы будем утопать во всяческих излишествах. – Затем, повернувшись к Трихтеру, он сказал: – А ты напиши распоряжения.

Спустя четверть часа Трихтер, встав на стул, читал толпившимся вокруг него студентам следующий декрет:

– «Мы, Самуил Первый, император фуксов, покровитель академической конфедерации и проч., и проч., и проч., повелеваем и приказываем нижеследующее:

РАСПОРЯЖЕНИЯ ОБЩИЕ

Статья 1. Принимая во внимание, что в Ландеке гостиниц не имеется, все жилые дома оного обращаются в гостиницы.

Статья 2. Принимая во внимание, что жилых домов Ландека недостаточно для нашей компании, в лесу, под сводом небесным, будет раскинут лагерь, снабженный всеми удобствами для жизни, как то: палатками из древесных ветвей, постелями из травы, кушетками из соломы и диванами из сена. Одни только женщины, дети и больные, признанные таковыми медицинским советом, будут обитать в презренных домах со штукатуркой и полами.

Статья 3. Плата за аренду помещений и деньги за всякого рода покупки будут выдаваться, смотря по обстоятельствам, либо из общественной кассы, либо из личных средств, за исключением товаров, которые обыватели Ландека приобретут в Гейдельберге, – они будут конфискованы. За этим единственным исключением всякое покушение на частную собственность, равно как и на личность, будет сурово караемо дисциплинарными мерами, принятыми в студенческом общежитии.

РАСПОРЯЖЕНИЯ ВРЕМЕННЫЕ

Конец сего первого дня мы проведем за изучением местности и водворением в ней. Завтра будут вывешены две афиши: одна – с программой занятий, другая – с программой развлечений, которые будут устроены на обетованной Ландекской земле, дабы скрасить студентам горести жизни. Сегодня вечером Юлиус Эбербах предложит своим бывшим товарищам пунш в лесу.

Дано в Ландеке 10 августа 1811 года.

Самуил I».

Эти распоряжения были встречены криками «браво». Особенный успех имело сообщение насчет пунша. Когда Трихтер окончил чтение, раздался гром оваций. В эту минуту пришел Пфаффендорф – он привел с собой того единственного человека, представлявшего собой всю ландекскую полицию. Самуил провозгласил:

– Женщины, лошади и всякая кладь пусть следуют за мной!

Затем в сопровождении бургомистра и полицейского, которые являлись представителями власти и избавляли его от необходимости прибегать к насилию, он разместил по деревенским домам всех женщин, все картонки для шляп и всякую иную кладь. Потом Самуил вернулся к мужчинам и сказал:

– Ну, а вы, любящие больше небо, чем потолок, и больше звезды, чем свечи, следуйте за мной!

XLVIII

Пунш в лесу

Самуил Гельб повел переселенцев по живописной дороге, которая вилась среди поросших лесом горных склонов. Четверть часа они поднимались в гору. Потом дорога повернула влево и вывела их на просторную поляну, со всех сторон окруженную высокими деревьями. Солнце только скрылось за горой. На опушке журчал в камнях ручеек. Многоголосое пение птиц сливалось с этим веселым журчанием.

– Ну что, нравится вам такое помещение? – спросил Самуил.

– Виваллераллера! – вскричали студенты.

– Ну и прекрасно. Устраивайтесь же, стелите постели.

Молодые люди принялись кто устраивать палатки, кто подвешивать гамаки. По совету Трихтера многие перед отправлением в путь запаслись холстом для палаток. Фрессванст собрался вбивать в землю колья. Но Трихтер остановил его, сказав:

– Фрессванст, ты не придерживаешься истории.

– Какой истории? – спросил тот изумленно.

– Истории Робинзона.

– Что это значит?

– Ты разве не читал, мой милейший фукс, что Робинзон, у которого на острове не было ни спальни, ни кровати, опасаясь диких зверей, не хотел спать на земле, а залез на дерево и устроил себе ложе на ветвях? Я желаю подражать его примеру и этой ночью не лягу, а буду спать на птичий манер.

– А если ты свалишься оттуда? – спросил обеспокоенный Фрессванст.

– Слушай, Фрессванст, тут, видишь ли, в чем дело. Надо заткнуть рты клеветникам и доказать юнцам, что мы никогда не бываем пьяны. Будь спокоен – ты не упадешь, я буду за тобой приглядывать.

– Ну ладно, если так. Тогда я брошу свою палатку.

– Откажись от нее раз и навсегда. Пусть никто не осмелится говорить, что мы никогда не спали в гнезде.

За этими веселыми приготовлениями ко сну студентов застала ночь. Бургомистр, которого Самуил пригласил на пунш, прибыл заблаговременно, как раз в ту минуту, когда студенты располагались ужинать на траве. Его прибытие приветствовали восклицаниями, столь же сладостными для его сердца, сколь тяжкими для ушей. Он восхищался и местом, избранным Самуилом, и всеми приготовлениями студентов.

– Превосходно, превосходно! – говорил он. – А, вы срубили самые лучшие ветви с деревьев и вырвали самые лучшие молодые деревца для шалашей! Отлично придумано, мои юные друзья! В самом деле, отлично придумано!

Ужин проходил очень весело, и еду студенты поглощали с преотменным аппетитом. Когда ночь полностью вступила в свои права, из замка пришли посланные Юлиусом слуги. Они принесли по бочонку рома и водки и множество посуды. В темноте их было не видно, и им удалось незаметно расставить посуду, наполнить ее ромом и водкой и поджечь. Голубоватое пламя мгновенно вспыхнуло, бросая на деревья фантастические отсветы. Проснувшиеся птички, удивляясь такому раннему наступлению зари, принялись петь.

– Да здравствует Шекспир! – воскликнул Трихтер. – Мы очутились в пятом действии «Виндзорских кумушек». Вон и феи танцуют под деревьями. Сейчас появится охотник. Пойдемте поищем его, друзья мои. Я сразу его узнаю. У него большие оленьи рога. А, я вижу его! Это Пфаффендорф!

– Верно, – сказал толстый бургомистр, очарованный этой деликатной шуткой. – Я раньше этого не говорил, боясь вас напугать. Но теперь я должен раскрыть свое инкогнито.

– За здоровье охотника! – взревел Трихтер, схватив громадный кубок.

Это послужило сигналом. Пунш загасили, разлили по кубкам и стаканам, начались возлияния, тосты, песни. Непринужденное веселье воцарилось среди студентов. Посторонний зритель был бы поражен этим скоплением людей, в котором все говорили, но никто не слушал. Пфаффендорф начал уже слегка заикаться и все старался втолковать Трихтеру, что и он сам, старый человек и бургомистр, когда-то был молод. Но Трихтер решительно отказывался этому верить. Это было единственное облачко, омрачавшее блаженство Пфаффендорфа в ту прекрасную ночь. Однако оно не помешало ему очень сердечно пожать руку Трихтеру. Затем он почтительно простился с Самуилом и удалился. Вслед за ним и Юлиус расстался с веселой компанией. Когда он прощался с Самуилом, тот спросил его:

– Ну что, ты доволен, что повидался со старыми друзьями?

– О да, я словно воскрес!

– Увидишь, – продолжал Самуил, – я тут устрою им самую блестящую жизнь, самую деятельную, самую полную, о какой они когда-либо мечтали. Я хочу показать правительствам, как следует делать народы счастливыми. Ты увидишь!

Самуил немного проводил Юлиуса. Когда они собирались разойтись, сверху, из кроны дерева, донесся какой-то шум. Они подняли глаза и при свете звезд увидали Трихтера, который привязывал Фрессванста. Тот сидел на толстом суку, и Трихтер уже привязал его за шею к стволу.

– Трихтер, – крикнул Самуил, – что ты там делаешь?

– Устраиваю приятелю постель, – отозвался Трихтер.

Юлиус пошел домой, хохоча во все горло. Тем временем тот, кто взбудоражил всю эту толпу, устроил это веселье, эту вакханалию, – Самуил Гельб, оставшись один, вместо того чтобы улечься спать, углубился в лес и шел глубокой ночью, угрюмый и печальный, опустив голову на грудь и машинально обрывая ветки со встречных деревьев. Он думал:

«Какая сутолока и скука! Вокруг себя сеешь жизнь и воодушевление, а в душе – сомнение и беспокойство. Если бы я был способен на глупое сожаление, которое называют угрызениями совести, то подумал бы, что меня тревожит вчерашнее ночное происшествие… О, воля моя, воля! Она оказалась ни на что не годной! Я бежал от своего желания, а затем позволил ему себя настигнуть. Двойная подлость! Вышло, что я совершил больше чем преступление – я допустил ошибку. Ошибку, которая меня теперь беспокоит. Я не знаю, что и делать. Продолжать ли, настаивать ли на своем? О, черт возьми! Чего ради я вздумал погубить Гретхен? Для того, чтобы погубить Христину?.. А Гретхен спасет ее. Эта пастушка была для меня только дорогой к графине, средством, а между тем это средство уведет меня от цели. Эх, Самуил, ты идешь на дно. Загляни в свою душу. Ты рад, что решился предстать перед Христиной только в том случае, если она тебя позовет. Ты предполагаешь, что она тебя не позовет, и не сделаешь ничего из того, что решил совершить, для того чтобы ее заставить… Ты отступаешь, ты нащупываешь почву… Несчастный, ты просто страдаешь!.. Меня терзают досада и отвращение. Есть ли в самом деле что-нибудь, что выше моих желаний? Я сказал себе: вызвать в сердце борьбу между ужасом и желанием, – такой странный опыт, кажется, может удовлетворить пожирающее меня любопытство. И вот нет! Воспоминание об этом мне тягостно. Остается попробовать соединить в двух существах любовь и ненависть – вверить возмущенную Христину одержимому страстью Самуилу. Это, быть может, будет посильнее и приблизится к жестокому идеалу… Только удастся ли мне довести опыт до конца?»

Так размышлял Самуил Гельб, до крови кусая губы. Впрочем, воспоминание об обесчещенной и доведенной до отчаяния Гретхен больше не посещало его извращенный ум. Перебирая свои дерзкие и гнусные мысли, он продолжал идти вперед. И странное дело: этот человек, так гордившийся своей силой воли, машинально прошел в свое подземелье, сам того не сознавая, зажег фонарь, прошел по темным коридорам, поднялся по длинным лестницам, приблизился к комнатам Христины и вошел туда. И все это он проделал словно во сне.

В замке все спало, толстые ковры заглушали его шаги. Самуил осветил своим фонарем поочередно все окружающие предметы, остановился перед конторкой, тихонько открыл ее ключом, который вынул из кармана, и увидел внутри запечатанное письмо. На нем был адрес: «Барону Гермелинфельду». Он срезал печать ножичком, развернул письмо, прочитал, улыбнулся и сжег письмо на пламени своего фонаря. Потом вложил в конверт чистый лист бумаги, наложил новую печать и запер конторку.

«Опять слабость! – сказал он про себя. – Зачем мешать этому письму дойти до адресата? Разве я не знаю, что, обезоруживая ее, обезоруживаю себя?»

Его пылающий, глубокий взгляд остановился на двери спальни Христины.

«Неужели такой человек, как я, – продолжал он размышления, – не может в течение четырнадцати месяцев таить и вынашивать некую мысль без того, чтобы эта мысль не обуяла его и не подчинила себе? Неужели я люблю эту женщину? Ха-ха-ха! Самуил Гельб в роли влюбленного! Вот так штука!»

Охваченный раздумьями, он вышел в коридор и направился в свое подземное жилище.

XLIX

Точно выполненные планы

На другой день Христина еще спала, а Юлиус, обычно поднимавшийся позже нее, на этот раз был уже в студенческом лагере. Молодежь веселилась, шумела, пела. Они провели эту летнюю ночь кто в палатках, кто в гамаках, подвешенных под деревьями, а иные и прямо на траве. И все твердили, что выспались превосходно. Только один Фрессванст жаловался, что ему было не очень-то удобно. В его хмельное и отяжелевшее от сна тело глубоко врезались веревки, которыми он был привязан, и сук, на котором сидел. Трихтер, наоборот, был в восхищении от своей ночи. Он уверял, что только птицы понимают, что такое хорошая постель.

Утренний туалет студенты совершили в ручейке, сопровождая его шутками и взрывами хохота. Все дышало жизнью, свежестью, молодостью. Это был настоящий цыганский табор, с той разницей, что в нем было поменьше грязи да побольше денег.

Самуил еще до рассвета вышел из своего подземелья и, расположившись в своей царской палатке, как и подобало верховному правителю, принялся за составление двух объявленных программ – научной и увеселительной. Оба плана он составил с одной целью: подстрекнуть любопытство Христины, заставить ее задуматься, разжечь в ней интерес к своей особе и тем, быть может, побудить ее прийти в лагерь, поскольку сам он не мог явиться в замок. Кроме того, как человек практичный, он взял на себя все заботы по осуществлению своих проектов, обеспечив материальную и техническую базу. Он разослал посыльных в Дармштадт и Мангейм с поручениями закупить там все необходимое по части продовольствия и развлечений.

Окончив приготовления, Самуил вышел из палатки, встреченный единодушными приветственными возгласами, и распорядился, чтобы его прокламации были прикреплены на деревьях. Студенты были в полном восхищении от всех трудов и распоряжений своего короля. Особенный восторг вызвало объявление о том, что в один из ближайших вечеров состоится представление «Разбойников» Шиллера, причем главная роль – Карла Моора – будет исполнена самим Самуилом Гельбом. Вот это настоящий король, озабоченный развлечением своих подданных! Из всех правителей лишь Нерона волновала подобная забота. Поэтому-то его имя до сих пор еще так популярно среди римлян, что бы ни говорили о нем историки. Впрочем, и другие прокламации Самуила были не менее привлекательны. Притом все они были не только соблюдены, но и превзойдены, что, как известно, редко происходит с афишами. Не будем приводить их заранее – расскажем о них по мере исполнения. Что касается объявления о научных занятиях, то вот выдержки из него:

УНИВЕРСИТЕТ В ЛАНДЕКЕ

Курс в августе 1811 года

«Принимая во внимание, что одни только удовольствия влекут за собой пресыщение и скуку и что труд есть основа жизни, мы, ректор лесного университета в Ландеке, постановили устроить ежедневные занятия, дабы ими с выгодой заменить лекции гейдельбергских профессоров. Лекции будут следующие:

По политической экономии. Профессор – Самуил Гельб. Он докажет, что политическая экономия есть наука ничтожества, арифметика нолей и экономична только для экономистов.

По богословию. Профессор – Самуил Гельб. Он докажет, что богословие ведет к сомнению в существовании Бога и обеспечивает, главным образом, только существование богословов.

По химии. Профессор – Самуил Гельб. Он будет рассуждать о великой алхимии природы, каковая ищет абсолютный идеал, который так же невозможно отыскать, как золото, – то есть человека.

По еврейскому языку. Профессор – Самуил Гельб. Он будет переводить Библию с первоисточника и путем сопоставления ошибок переводчиков и добавлений толкователей покажет, что под видом божественного откровения человечество верит в собственную ложь.

По правоведению. Профессор – Самуил Гельб. Он добросовестно рассмотрит основы права, то есть человеческую несправедливость, самомнение и жадность».

Все объявление было в таком тоне. Медицина, литература, анатомия, история – все кафедры занимал Самуил Гельб. Этот странный профессор задумал представить все науки в ином свете. Единственной наукой, которую он не стал переиначивать, была психология, в этой области он обещал развить свою любимую тему – теорию воли. Но все хорошо знали, что, несмотря на свой веселый и насмешливый нрав, Самуил был настоящим ученым, и потому ни один из студентов не пожелал пропустить лекции этого многогранного профессора, задумавшего единолично преподавать на всех факультетах.

Лекции проводились днем с двух до шести часов. Время до обеда, назначенного в час, посвящалось прогулкам по реке и в лесу. В то утро, например, была устроена прогулка в лодках по Неккару. Толстый и веселый Пфаффендорф, еще с вечера предупрежденный студенческим королем, собрал барки и лодки со всего побережья, и когда экскурсанты явились на условленное место, их ожидала целая флотилия парусных и гребных судов. Тут же был и сам Пфаффендорф, одетый в свой самый лучший костюм: бурый фрак, белый галстук, шелковые панталоны и чулки и башмаки с пряжками. Вчерашний внезапный набег студентов застал его врасплох, и ему показалось, что одежда, в которой его видели, не могла внушить надлежащего почтения к его особе. Тогда бургомистр решил отыграться и ослепить своих молодых друзей. Он не побоялся даже измять свое великолепное парадное платье и промочить свои дивные чулки. Почтенный бургомистр уселся в барку Самуила и был настолько снисходителен, что даже сам взялся за весло, чем и вызвал яростные рукоплескания Трихтера.

Прогулка получилась прекрасная. Неккар – это Рейн в миниатюре. Тут встречаются те же мрачные замки и крепости, висящие на скалах, словно орлиные гнезда, те же веселые деревеньки, которые гнездятся в цветущих долинах, те же темные и дикие ущелья, похожие на преддверие ада, за которыми открываются цветущие поля, напоминающие рай. В течение нескольких часов студенты наблюдали чудесные пейзажи, оглашая прибрежные пещеры и скалы патриотическими песнями.

Юлиус сначала хотел после прогулки вернуться домой. Но тут как раз наступило время лекций, а ему, как и всем прочим, хотелось послушать профессора Самуила. Поэтому он остался на обед с веселой компанией, а затем и на лекции. Они были такие, каких и следовало ожидать от ироничного профессора-скептика. Не раз по рядам его слушателей пробегал трепет от той или другой его ужасной выходки. Ученый лектор обращался к Создателю с безгранично смелой критикой.

Лекции окончились в шесть часов. Юлиус раздумывал, пойти ли ему домой или остаться до ночи. В вечерней программе значился «ужин при свете факелов и концерт в лесу». Христина знала, где находится муж, и ей не о чем было беспокоиться. Наконец, можно было ее предупредить. Юлиус написал записку, извещая, что вернется поздно, и просил прислать двух его слуг.

Ужин под деревьями, при иллюминации, вышел очень интересным и веселым. Во время ужина слуги Юлиуса, которые были искусным трубачами, забрались в чащу леса и там перекликались мелодичными пассажами. После ужина те из студентов, которые владели каким-нибудь музыкальным инструментом, присоединились к театральному оркестру, который Самуил выписал из Мангейма. Были исполнены лучшие пьесы Моцарта, Глюка и Бетховена. Юлиус, наконец, не без сожаления подумал, что пора отправляться домой.

– Ты помнишь, что на завтра назначена большая охота? – сказал ему Самуил.

– Да, – ответил Юлиус.

Ему стало совестно, что он так надолго оставляет Христину одну.

– Как ты думаешь, – спросил он у Самуила, – Христине, наверно, было бы неловко принимать участие в прогулках по реке или в наших ужинах? Но почему бы ей не присутствовать на охоте, верхом или в экипаже? Это развлечет ее.

– Я обещал ей, что называется, не подавать никаких признаков жизни, если она сама не позовет меня, – холодно ответил Самуил. – Она, впрочем, и сама знает, что окажет нам честь и доставит удовольствие, приняв участие в наших развлечениях. Скажи ей об этом сам и приводи с собой.

– Да, я скажу ей сегодня же вечером. Я не могу все время бросать ее одну. Пусть она принимает участие в развлечениях вместе со мной, иначе я вынужден буду оставаться с ней.

Вернувшись домой, Юлиус во всех красках описал Христине утреннюю речную прогулку и ночной концерт. Потом он сообщил, что на завтра назначена охота, и намекнул, что ей неплохо бы принять в ней участие. Но Христина наотрез отказалась от этого предложения. У нее был серьезный и печальный вид. Супруги разошлись недовольные друг другом. Христина сердилась на мужа за то, что он так увлекся этим весельем, а он на жену за то, что она так мрачна.

L

Эпопея Трихтера и Фрессванста

На заре третьего дня дружный лай собак, крики студентов, переговоры егерей Юлиуса, звуки охотничьих рогов, ржание лошадей, проверка всякого рода оружия и боевых припасов – в общем, все те приготовления к охоте, которые многим кажутся интереснее самой охоты, возвестили о ней всему окрестному населению. Студенты старались обзавестись надлежащим вооружением. Bсe ружья окрестных жителей были разобраны напрокат, и за некоторые из них заплатили вдвое дороже их продажной цены. К студентам присоединились знакомые дамы, движимые, главным образом, женским любопытством, но и не лишенные рыцарской решимости. Они были верхом на конях и с ружьями в руках. Юлиус застал Самуила увлеченным распоряжениями относительно охоты.

– Я забыл сказать тебе, Юлиус, – усмехнулся Самуил, – что в твое отсутствие я занимался и охотой тоже. Кстати, твои егеря – удивительные мастера своего дела. Они превосходно знают лес. Они уже выследили нам оленя и кабана. Свора у нас бесподобная, по-настоящему королевская, и охота будет первоклассная.

Едва был подан сигнал, как студенты и собаки дружно бросились с места вперед с криками и лаем. Назло всем стараниям Самуила, охота никак не могла обрести правильный вид. Это был просто какой-то необузданный набег, в котором, конечно, была своя прелесть. Звуки труб, испуганные взвизги и хохот женщин, возгласы мужчин, лай собак, преждевременная пальба из ружей нетерпеливых или неопытных охотников – все это путалось, объединялось и неслось на лес, подобно урагану. Однако же стратегические таланты Самуила и опытное управление егерей восторжествовали над этой беспорядочной толпой. Сначала загнали оленя, а потом дошла очередь и до кабана. Громкий звук охотничьих рожков перекрыл бешеные крики дикого зверя, а затем и кабан, и рожки смолкли.

В это время послышались хоровое пение и звуки двух скрипок. Временами пение перемежалось взрывами хохота. Спустя несколько минут охотники увидели в конце просеки, на которую они съехались, двадцать пар веселых разряженных людей. Это была свадьба Готлиба и Розы, которые обвенчались этим утром. Увидав перед собой студентов, свадебное шествие, как бы в смущении от этой встречи, стало сворачивать в сторону. Но Самуил поспешил подбежать к Розе и сказал:

– Прелестная новобрачная, позвольте предложить вам в качестве свадебного ужина два блюда из дичи – кабана и оленя. Если вам будет угодно пригласить нас на ужин, то мы сядем вместе с вами за стол, а потом протанцуем до утра. Позвольте мне пригласить вас на первый танец.

Роза взглянула на Готлиба, и тот кивнул в знак согласия. Союз свадьбы и охоты был скреплен звуками рогов и скрипок, и две компании расстались до вечера.

– Теперь занятия по истории! – объявил неутомимый Самуил. – Я прочту вам лекцию во вкусе Рабле о браке со времен Адама до наших дней.

– Браво! Вот это настоящая наука! – закричала исступленно аудитория.

Эта жизнь на вольном воздухе и пример, подаваемый пылким Самуилом, казалось, не ведавшим усталости, удесятерили силы и способности студентов.

Вечером состоялся грандиозный свадебный ужин. Почтеннейший бургомистр Пфаффендорф нализался почти до положения риз. Когда от дичи остались одни кости, а от вина – пустые бутылки, раздались звуки музыки, и начался бал. Самуил взял за руку Розу, а Шарлотта приняла руку Пфаффендорфа. Студенты приглашали на танец самых хорошеньких местных девушек, а городские белошвейки поделили между собою мельников и фермеров. Непрерывные танцы продолжались до утра и способствовали полному слиянию Гейдельберга с Ландеком. Трихтер и Фрессванст не принимали участия в танцах. Они предавались исключительно возлияниям. Ровно в полночь Самуил Гельб, в качестве милостивого тирана, который не хотел ни принуждать к излишествам, ни ограничивать их, подал сигнал к отступлению.

– Вот теперь наступил трудный момент, – со вздохом проговорил Трихтер. – Ведь мне надо еще проводить Лоттку в Ландек… Да, брат, проводить… до самых дверей.

– Ну ничего, я тебе пособлю, – сказал растроганный Фрессванст.

– Вот спасибо, дружище! От всей души благодарю тебя, – воскликнул Трихтер, пожав ему руку.

Двое пьянчуг, важные и молчаливые, проводили возбужденную и болтливую Шарлотту до деревни. Когда они доставили ее в целости и сохранности до ее жилища, Трихтер сказал Фрессвансту:

– До смерти пить хочется.

– Я так и думал, – подтвердил Фрессванст.

Трихтер красноречивым жестом, с блаженной улыбкой на устах, указал своему другу на гостеприимную дверь некоего заведения, которую можно было различить благодаря мягкой призрачной тьме чудесной ночи. Не прибавляя ни слова к своему жесту, Трихтер постучал в дверь. Никакого ответа на этот стук не последовало. Трихтер снова постучал, посильнее. Вместо ответа раздался только лай собаки.

– Эй вы! Кто там есть! – принялись кричать Трихтер и Фрессванст, пиная дверь ногами.

Собака заливалась свирепым лаем.

– Видишь, теперь мы втроем подняли гвалт. Авось кто-нибудь нас услышит… Ага, открывается окно.

– Что вам надо? – спросил кто-то.

– Водки, – ответил Трихтер. – Мы бедные путники, и у нас вот уже пять минут маковой росинки во рту не было.

– Мужа нет дома, – раздалось в ответ.

– Нам и не надо вашего мужа, нам надо водки.

– Подождите.

Спустя минуту какая-то полусонная старуха открыла дверь и появилась на пороге с зажженной свечкой в руках. Она поставила свечку на стол, около нее поставила два стакана, подошла к шкафу и принялась шарить в нем.

– Ну, вот тебе раз! Тут больше нет ни капли, – сказала она. – Муж затем и поехал в город, чтобы запастись товаром… А, вот! Погодите-ка, тут, кажется, еще что-то осталось. – И она поставила на стол бутылку, на две трети опустошенную.

– Да тут и четырех рюмок не будет! – проговорил Трихтер с недовольной гримасой. – Что же это такое? Капля воды в пустыне! Но что ж делать, выпьем что есть.

Они проглотили ничтожную порцию одним махом, расплатились и с бранью вышли. Старуха, прежде чем снова улечься, начала прибираться в комнате, и пока она возилась, вернулся ее муж.

– Ты что же это, старуха, не спишь? – спросил он.

– Да пришли двое студентов, пьяные, разбудили меня, заставили дать им водки.

– Какой водки? Водки у нас не было, – удивился муж, снимая с себя разные узлы и сумки.

– Как не было? Вот тут, в бутыли, еще оставалось.

Муж уставился на пустую бутылку.

– Так это они выпили?

– Ну да, – ответила жена.

– Несчастная! – крикнул он, хватаясь за голову. – Да знаешь ли ты, что им дала?

– Что дала? Водку!

– Царскую водку!

Оказалось, что неосторожная кабатчица угостила молодых людей смесью азотной и соляной кислот. Услышав восклицание мужа, она позеленела.

– О господи боже ты мой! – бормотала она. – Я уже спала. Ночь ведь… Я наливала, а сама и не видела что…

– Пропали мы с тобой! – отозвался муж. – Теперь эти молодые люди либо умерли, либо лежат и корчатся где-нибудь на дороге, а нас с тобой и прихлопнут за отравление.

Старуха разразилась рыданиями и хотела было броситься на шею своему мужу, но тот свирепо оттолкнул ее.

– Реви, реви теперь! Это нам послужит уроком… Экая разиня! Не могла разобрать, что даешь. Ну, что теперь делать? Бежать что ли?.. Поймают… Эх, недаром дядя сорок лет назад отговаривал меня жениться на тебе!

Не будем распространяться о том, какую ночь провели Филемон и Бавкида. При первых лучах утренней зари Бавкида уже стояла у дверей кабачка, покорно ожидая своей участи. Вдруг она испустила пронзительный вопль. Она увидела двух… нет не людей, она увидела двух призраков, которые направлялись прямо к ней.

– Что такое? – трепеща от ужаса, спросил ее муж.

– Они!

– Они? Кто они?

– Те самые, вчерашние.

– О, – простонал муж, падая на стул.

Трихтер и Фрессванст, совершенно здоровые, преисполненные достоинства, вошли и уселись за стол.

– Водки! – провозгласил Трихтер. И прибавил: – Той же самой, вчерашней.

– Да-да, той самой, вчерашней! – подхватил Фрессванст.

LI

Фейерверк с разных точек зрения

Прошло три или четыре дня в развлечениях, которые, благодаря гению изобретательности Самуила, отличались невероятным разнообразием. Он умел из всего извлекать пользу: из леса и реки, из деревни и замка, из науки и удовольствия, из мечты и жизни. Из Гейдельберга приходили известия, которые невероятно радовали студентов, обосновавшихся в Ландеке. Один из фуксов тяжело захворал как раз в то время, когда свершалось переселение. Болезнь задержала его тогда в Гейдельберге. Поправившись, он тотчас присоединился к своим товарищам. Он нарисовал самую мрачную картину покинутого Гейдельберга. Улицы были пустынны, мертвое молчание воцарилось над про`клятым городом. Днем – безмолвие, ночью – тьма. Торговцы печально закрывали свои лавки и оставались наедине со своими женами и товарами. Профессора, которым некому было читать лекции, со скуки принялись дискутировать между собой. И все эти науки профессоров, все кожи и материи купцов, все вина трактирщиков, вместо того чтобы занимать мозги, плечи и глотки – кисли в лавочках и на бездействующих кафедрах.

Профессора и торговцы, в конце концов, начали ссориться между собой, возлагая друг на друга вину за это переселение. Зачем торговцы обидели Трихтера? Зачем профессора подвергали осуждению Самуила? Приближалась минута, когда академическая кафедра вступит в рукопашную с лавочниками. Эти новости только удвоили восторг студентов, а Самуил, для того чтобы отметить это особенным образом, в тот же вечер устроил роскошный фейерверк, подготовкой которого занимался уже три дня. Он установил потешные огни на другом берегу Неккара. Нет ничего красивее зрелища огненных букетов, отражающихся в воде. Фейерверк получается двойным: один в небе, а другой в воде.

Весь Ландек собрался на берегу, кроме Христины и Гретхен. Но Самуил умело выбрал место, так что обе упрямицы волей-неволей могли наблюдать огненную картину, которая была прекрасно видна и из замка, и из хижины. Гретхен и в самом деле увидела огни. Она побледнела и пробормотала: «Неудивительно, что дьявол забавляется огнем». Она в ужасе заперлась у себя в хижине и даже закрыла глаза руками, чтобы не видеть отблесков, озарявших окна и стены хижины. Все, что напоминало Самуила, приводило ее в ужас.

И Христину тоже пугало все, что говорило о Самуиле. Привлеченная на балкон яркими сполохами фейерверка, она стояла там, раздумывая о необъяснимой сдержанности Самуила и об увлечении Юлиуса этой бурной жизнью. Она была вынуждена признать справедливость слов Самуила о слабой и колеблющейся натуре ее мужа. В этом молодом мужчине оставалось еще много детского. Она была уверена, что в эту минуту он, очарованный фейерверком, рукоплескал Самуилу. Христина чувствовала, что Юлиус отдаляется от нее. Что сделать, чтобы его удержать? Она решила сама не принимать в происходящем никакого участия. Но надежное ли это средство? Ведь если сама она не будет с ним, то этим может приучить обходиться без нее. Он и привыкнет к той мысли, что жена сама по себе, а веселая жизнь сама по себе. Не лучшие ли им быть всегда вместе? Не благоразумнее ли будет с ее стороны отдаться забавам и развлечениям вместе с мужем, так, чтобы он не отдалялся от нее?

Бедная Христина спрашивала себя: что мешает ей присоединиться к развлечениям Юлиуса? Что в этом дурного? Возможно, Самуил будет торжествовать оттого, что заставил ее уступить. Ну и что с того? Самуил, очевидно, один из тех людей, которых препятствия раздражают, и значит, чем больше она будет сопротивляться, тем больше ожесточит его. До сих пор он, однако, держал свое слово и не делал попыток увидеться с ней. Хорошо ли она поступила, что написала барону Гермелинфельду? Не переменить ли ей тактику? Сопровождая мужа, она вдвойне выиграет: возродит любовь Юлиуса и погасит ненависть Самуила.

В тот же вечер Христина дождалась возвращения Юлиуса, очень мило и ласково его встретила и попросила рассказать, как он провел день. Он не заставил себя упрашивать.

– Значит, тебе было весело? – спросила она супруга.

– Очень весело! Самуил понимает жизнь!

– Ведь, кажется, на завтра назначена постановка «Разбойников»? – осторожно осведомилась Христина.

– Да, на завтра, – ответил Юлиус. – Ах, вот было бы здорово, если бы ты пошла со мной!

– По правде сказать, мне и самой очень хочется. Ты же знаешь, что Шиллер – мой любимый поэт.

– Вот и чудесно! – воскликнул обрадованный Юлиус. – Значит, на том и порешим. Завтра вечером я приду за тобой. – И он порывисто обнял Христину.

«Почти неделя прошла с тех пор, как он последний раз целовал меня с таким чувством!» – печально подумала Христина.

LII

Генеральная репетиция

В тот день, на который было назначено представление «Разбойников», студенты провели только два часа на лекциях, а затем каждому было предоставлено распоряжаться своим временем, как ему будет угодно. Самуил Гельб хорошо понимал, как возбуждающе действует ожидание. К тому же ему нужно было все подготовить для представления. Поскольку действие в «Разбойниках» происходит чуть ли не целиком в лесу, то декорации имелись уже готовые. Вместо картонных деревьев были настоящие, а для сцен, происходящих в помещениях, заготовили большие, грубо разрисованные полотнища, которые развесили между деревьями.

Гельб тщательно репетировал пьесу. Его актеры были людьми образованными и чрезвычайно охотно взялись за дело. И вот в то время, когда репетиция дошла до сцены с монахом, предлагающим разбойникам полное прощение, если они выдадут своего атамана Карла Моора, Самуилу сказали, что в Ландек прибыла из Гейдельберга депутация от академического совета с какими-то предложениями студентам.

– Приведите их сюда, – сказал Самуил. – Они явились как раз кстати!

Пришли три профессора. Один из них заговорил от лица депутации. Университетский совет предлагал студентам прощение, если они вернутся к своим обязанностям, – всем, кроме Самуила Гельба, который будет исключен из университета.

– Почтеннейшие послы, – ответил им Самуил, – это сцена чертовски походит на ту, которую мы сейчас репетируем! – И, обратившись к студентам-актерам, он произнес монолог из драмы: – Выслушайте то, что правосудие побуждает меня возвестить вам. Хотите ли вы сейчас же, немедленно связать и выдать осужденного злодея? Если так, то вам будет даровано помилование. Пресвятая Академия с новой любовью примет вас на свою материнскую грудь, как заблудших овец, и каждому из вас будет открыт свободный путь к честному труду.

Единодушный взрыв хохота приветствовал это заимствование из Шиллера. Один из профессоров вновь обратился к студентам:

– Господа, мы не затем пришли, чтобы шутить.

– Извините, я говорю вполне серьезно, – возразил Самуил. – Я беру на себя роль Карла Моора и серьезнейшим образом предлагаю моим товарищам принять ваши предложения, уступить меня за такую хорошую цену и вернуться в Гейдельберг к своим регулярным учебным занятиям. Ведь в самом деле, не здесь же, в лесу, они получат дипломы, которых ждут их почтенные родители.

– А мы, – заговорил один из древнейших старожилов университета, – мы, в свою очередь, как полагается истинным разбойникам Шиллера, не выдадим нашего атамана, и нам тем легче это сделать, что мы не рискуем, как товарищи Карла Моора, ни телом, ни душой, ибо нам не угрожают ни ваши пули, ни ваши лекции.

– Но, в конце концов, господа, каковы ваши требования, на каких условиях согласились бы вы вернуться в университет?

– На это пускай ответит Самуил Гельб, – сказал все тот же старый студент.

– Да, Самуил, Самуил! – подхватила толпа.

– Ну хорошо. Каковы же будут требования господина Самуила Гельба?

Тогда Самуил сказал:

– Господа профессора, вы перепутали роли, явившись сюда к нам диктовать условия. Наше дело не принимать условия, а ставить их. Слушайте же. Вот наше решение, и передайте своим коллегам, что оно неизменно. Амнистия для всех и, само собой разумеется, для меня, как и для прочих. Но этого мало. Бюргеры, которые оскорбили Трихтера, должны явиться сюда и принести извинения. В качестве военной контрибуции мы требуем, чтобы долги Трихтера считались погашенными и чтобы сверх того ему было выдано вознаграждение в пятьсот флоринов. Каждому из студентов, пострадавших во время боя, мы присуждаем вознаграждение в тысячу флоринов. Единственно только на этих условиях мы соглашаемся вернуться в Гейдельберг. Если вы скажете «нет», мы скажем «благодарим вас». Трихтер, проводи господ депутатов до границ Ландека.

Три профессора в негодовании развернулись и ушли.

– Продолжим репетицию, господа, – спокойно сказал Самуил своим актерам. – Посторонних просим отойти.

Когда репетиция закончилась, Юлиус сказал Самуилу, что сходит домой и приведет Христину. Несмотря на все свое самообладание, Самуил не смог сдержать радостного восклицания:

– А, она придет! Так иди же, Юлиус, уже смеркается – скоро начнем.

Юлиус ушел, а взволнованный Самуил принялся одеваться. Через час вернулся Юлиус вместе с Христиной. Госпожа Эбербах была встречена студентами со всеми знаками почтения. Ей приготовили особое место в первом ряду, которое устроили так, что она сидела отдельно от других. В полной тишине началось представление.

LIII

Разбойники

Знаменитая драма Шиллера была смелым протестом против старого общества. Карл Моор, сын графа, объявляет войну установленному порядку и становится разбойником именно затем, чтобы самому вершить суд и расправу. Но, преступая закон, он остается таким возвышенным образцом мужества и гордости, что сочувствие зрителя всегда пребывает на его стороне. Эта пьеса была очень популярна в Германии, но особенно ею увлекались молодые и пылкие. В Гейдельберге не нашлось бы ни одного студента, который бы не знал «Разбойников» почти наизусть. Но в этот вечер они смотрели и слушали пьесу так, как будто видели ее впервые.

Первая сцена не произвела особенного впечатления на собравшихся. Ждали Самуила. Но когда на сцене появился Карл Моор, публикой овладело волнение. Высокий рост, широкий лоб, во взгляде горечь, пренебрежение, страсть, презрение к условностям, добродетели, возмущение против тирании общественного уклада – вот каким был Самуил Гельб, игравший Карла Моора. Сам он, вероятно, считал себя выше Карла Моора, потому что вступал в схватку не только с людьми, но с самим Богом, а Христина в то же время размышляла про себя, что недостойный соблазнитель Гретхен на самом деле был гораздо ничтожнее разбойника богемских лесов, потому что в основе всех его поступков лежала не любовь, а ненависть. Но остальные зрители были просто восхищены. Когда занавес поднялся и перед ними предстал Карл Моор, поза и фигура Самуила были так величественны, что раздались рукоплескания. А с каким сарказмом Самуил, расхаживая по сцене, прочитал этот знаменитый монолог: «Как, заточить мое тело в корсет и подчинить мою волю тискам закона? Никогда! Закон? Но он низводит полет орла к медлительности улитки. Закон? Создал ли он когда-нибудь хоть одного великого человека? Истинная мать колоссов и выдающихся людей – это свобода! Поставьте меня во главе таких же людей, каков я сам, и я сделаю из Германии республику, рядом с которой Рим и Спарта покажутся женскими монастырями».

Затем Карл Моор, которого отец лишил своей благосклонности в пользу второго своего сына, восстал против общества, отвергнувшего его, и согласился стать атаманом разбойников. Самуил в эту минуту, без сомнения, думал о несправедливости собственного отца, потому что никогда еще ни одному знаменитому актеру не удавалось с таким чувством воскликнуть: «Разбойники! Убийцы! С этими словами я топчу под ногами закон. Сочувствие – прочь! Сострадание – прочь! У меня нет больше отца и нет больше любви! Идем же, идем! О, я доставлю себе жестокое развлечение».

Самуил произнес это так, что зрители затрепетали. Христине показалось, что Самуил посмотрел прямо на нее. Теперь она раскаивалась, что пришла. Этот разбойник, который покушался на устои общества, приводил ее в ужас. Но внезапно он изменился до неузнаваемости. Мысль о женщине, которую он любил, сверкнула перед ним, как луч солнца в бездне. Его влечет к себе неодолимая сила. Он хочет увидеть свою Амалию. Переодетый, он проникает в отцовский дом. Амалия ведет его в галерею фамильных портретов, не узнавая его, и он боязливо расспрашивает ее обо всех перенесенных ею страданиях. В эту минуту вся надменная жестокость Самуила-Карла обращается в могучую страсть. На глазах у него выступают слезы, когда Амалия, остановившись перед портретом Карла, выдает свое смущение и уходит.

Самуил с таким увлечением, счастьем и торжеством воскликнул: «Она меня любит! Она меня любит!» – что со всех сторон раздались неистовые рукоплескания, а Христина побледнела от волнения и ужаса. Но разбойник удержал слезы, готовые хлынуть. Теперь к нему возвращается вся его сила, и он бросает грозный вызов: «Нет-нет, человек не должен колебаться. Ты, там, вверху, будь чем хочешь, лишь бы мое «я» оставалось мне верным».

Однако Карл Моор снова оказывается во власти нежного чувства, когда Амалия, узнав его, кидается ему в объятия.

«Она прощает меня! Она любит меня! Я чист, как лазурь небес! Мир вернулся в душу мою. Страдание утихло. Ада больше нет. О, посмотри! Дети света со слезами обнимают демонов, которые сами плачут».

Самуил вложил в эти возвышенные слова столько чувства, что Христина против воли была растрогана. На мгновение ей даже показалось, что в мрачной глубине его существа есть что-нибудь похожее на сердце. Но нет, зло гораздо сильнее. Великий преступник не может сойти со своей дороги. Амалия осуждена. Судьба должна свершиться. Любовь Карла не может не быть роковой. Его страшные друзья не потерпят, чтобы он бросил их. Они ставят между ним и его возлюбленной свои окровавленные ножи; они показывают ему раны, полученные ими в борьбе за него; они напоминают ему о его клятвах, о преступлениях, которые его связывают с ними. Они требуют жертву за жертву. Амалия для всей шайки! Вот один из них уже прицеливается в Амалию. Но Карл Моор вырывает у него из рук ружье и поражает возлюбленную собственной рукой.

Христина тихо вскрикнула. Ей показалось, что Самуил выстрелил в нее. Занавес опустился под гром рукоплесканий и криков «браво». Самуила вызывали на сцену снова и снова.

– Пойдем, пойдем домой скорее! – позвала Христина своего мужа.

– Сейчас, – ответил он, – только поздравим Самуила.

LIV

Добродетель, направленная не туда

Увидев Юлиуса с Христиной, Самуил подошел к ним, все еще одетый в свой великолепный сценический костюм. Юлиус горячо пожал ему руки.

– Ты был великолепен! – воскликнул он. – Ты способен осуществить все, что захочешь!

– Ты полагаешь? – ответил Самуил с насмешливой улыбкой.

Христина ничего не сказала, но ее бледность, волнение и молчание говорили за нее. Юлиус, который искренно желал растопить лед между Самуилом и своей женой, отошел в сторону, чтобы поболтать с приятелями. Самуил остался наедине с Христиной. Он заговорил с той почтительной развязностью, под которой обычно прятал иронию.

– Графиня, примите благодарность за то, что удостоили присутствовать при одном из наших развлечений. До сих пор вы не хотели примириться с нами. А между тем ведь все это собственно для вас и устраивалось. Разве не вы пожелали этого? Разве не по вашей просьбе университет переехал сюда, к Юлиусу?

– О, – вздохнула Христина, – люди иной раз раскаиваются в своих желаниях…

– Вы раскаиваетесь в том, что заставили нас переселиться сюда? – сказал Самуил. – Разве эта сутолока уже наскучила вам? Тогда скажите одно только слово, и я уведу отсюда весь этот народ, точно так же, как привел его.

– Вы это сделаете? – с сомнением спросила Христина.

– Когда вам будет угодно – даю слово. К тому же подобные эскапады не должны затягиваться. Нужно, чтобы о них оставалось яркое воспоминание, как от молнии – блеснула и погасла… За всю эту неделю у нас не было ни минуты скуки. Но теперь нам пора уходить. Я освобожу вас от нашего присутствия… Надеюсь, однако же, что оно хоть немного пошло вам на пользу. Юлиуса нужно было расшевелить. Видите ли, графиня, ваш милый муж – это часы, а я при этих часах состою часовщиком! Вот теперь я их вам завел по крайней мере месяца на три.

– Господин Гельб! – прервала его Христина с укором.

– О, простите, я вовсе не думал вас обидеть, я все как-то не могу привыкнуть к тому, что правда может быть обидной. И, однако же, по общепринятым представлениям я был бы, наверно, невежлив, если бы, например, предпринял попытку прочесть ваши мысли и осмелился бы утверждать, что во время этого представления та страсть, которая клокотала во мне, поразила вас своей искренностью и силой.

– О, я признаю это!..

– А если бы я осмелился предположить, что вы захотели бы сравнить эту страсть и этот пыл с мягкостью Юлиуса…

Христина снова прервала Самуила:

– Господин Гельб, в целом мире я люблю только мужа и ребенка. Им принадлежит вся моя душа. Эти две привязанности сполна удовлетворяют мое сердце. Ими оно достаточно богато и никогда не подумает соизмерять свое богатство с богатством других.

– О, каменная добродетель! – с горечью воскликнул Самуил. – Сударыня, подумайте о том, что, если бы у вас было немного меньше гордости и твердости и немного больше гибкости и податливости, вы, быть может, смягчили бы мое сердце, в сущности, более нежное, чем кажется? Почему вам не попробовать хотя бы обмануть меня?

Христина поняла свою ошибку в борьбе с таким грозным противником.

– В свою очередь скажу вам, господин Гельб, что я не хотела вас обидеть.

– Хорошо, не будем больше об этом, – холодно отозвался Самуил. – Теперь мы должны проститься. Ведь я принял на себя обязательство предстать перед вами не иначе как по звуку колокольчика, которым вы призовете к себе вашего покорнейшего слугу. Будьте спокойны: я никогда не забываю своих обещаний.

– Как! Не забываете!.. – пробормотала Христина.

– Нет, сударыня! – ответил Самуил с едва уловимой угрозой. – Я имею несчастье обладать безукоризненной памятью. Вероятно, Гретхен вам кое о чем уже рассказала?

– Гретхен! – вскрикнула, задрожав, Христина. – О, милостивый государь, как вы осмелились произнести это имя?

– То, что было сделано, сударыня, было сделано единственно для вас.

– Для меня?! Вы хотите сделать меня соучастницей подобного гнусного поступка?..

– Для вас, сударыня! – настойчиво повторил Самуил. – Для вас, именно для того, чтобы убедить вас в том, что когда я люблю и когда я хочу, то люблю и хочу до преступности.

К счастью, словно чтобы поддержать Христину, охваченную ужасом, в эту минуту к ним подошел Юлиус.

– Я поздравил твоих актеров и наших товарищей, – сказал он. – Ну, до завтра, Самуил.

– Завтра, Юлиус, нас, возможно, здесь уже не будет.

– Как, разве вы хотите вернуться в Гейдельберг?

– Вероятно.

– Но, я полагаю, ведь ты не примешь условий, предложенных профессорами?

– О, нет, – ответил Самуил. – Но завтра они примут наши условия.

– Это хорошо, – сказал Юлиус. – Ну, да все равно, я постараюсь прийти сюда до вашего ухода и прощаюсь с тобой только на сегодняшний вечер.

Самуил оказался прав в своих ожиданиях. На следующий день университетские депутаты снова пришли в лагерь в сопровождении портного, сапожника и колбасника, которые вздули почтеннейшего Трихтера. Все условия студентов были приняты, в том числе и денежная контрибуция. Три купца принесли извинения от себя и от имени всех горожан. Трихтер был великолепен. Он важно принял счет, подписанный его портным, выслушал речь трех своих супостатов, а потом очень любезно сказал им:

– Все вы шельмы, но я вас прощаю.

Студенты не без сожаления покидали этот чудный лес, где провели столько счастливых дней. Они тронулись в путь после завтрака и к ночи добрались до Гейдельберга. Город был весь освещен. Лавочники стояли у дверей, кидали вверх шапки и испускали самые громкие крики радости, хотя в то же время в глубине души проклинали этих скверных мальчишек, которым всегда приходится уступать. Всю ночь Гейдельберг являл собой картину униженного и в то же время торжествующего города, который после продолжительной осады и голодовки был наконец взят приступом и в который победитель внес в одно и то же время и смущение, и съестные припасы.

LV

Работа судьбы

Прошло два месяца. Осень уже простерла золотое покрывало над лесами и полями, и толстый ковер мертвых листьев заглушал стук колес экипажа, в котором барон Гермелинфельд в серый октябрьский день мчался по дороге из Франкфурта в Эбербах. Если бы не щелканье бича и не звон бубенчиков, то экипаж двигался бы безмолвно, словно летящая ласточка.

Мрачный и озабоченный барон, сидевший, склонив голову на руку, в глубине своей кареты, рассеянно смотрел на деревья и кустарники по обочинам дороги. Вдруг он увидел на вершине холма фигуру человека, который, заметив карету, помчался вниз как стрела и почти упал под ноги лошадям, с криком:

– Остановитесь! Остановитесь!

Несмотря на разительную перемену в чертах лица, барон сейчас же узнал Гретхен. Он велел кучеру остановиться.

– В чем дело, Гретхен? – спросил он с беспокойством. – Видно, что-нибудь случилось в замке?

– Нет, – произнесла Гретхен каким-то странным тоном. – Пока еще Господь бодрствует над нами. Вы вовремя приехали. Я увидела вас сверху и прибежала сюда, чтобы обо всем вам рассказать…

– Только не сейчас, дитя мое, – ласково ответил ей барон Гермелинфельд. – Очень важное и очень печальное событие привело меня в Эбербах и не позволяет мне терять ни минуты. Ты только скажи мне, Гретхен, застану ли я сына у себя дома?

– У себя дома! Что вы называете его домом? – воскликнула Гретхен. – Вы воображаете, что он хозяин у себя в замке? О, это неправда. Он вовсе не хозяин, и жена его не хозяйка. Но, вероятно, она сама позвала вас сюда?.. Скажите, это она вызвала вас?

– Что с тобой, девочка? У тебя бред, лихорадка? – удивился барон. – Я не понимаю, о чем ты. Нет, Христина не звала меня. Я, правда, сам везу детям печальную новость.

– Послушайте, – сказала Гретхен. – В карете вы доберетесь до замка не раньше чем через четверть часа. Пойдемте со мной: я проведу вас к замку за десять минут. По дороге я открою вам все тайны, несмотря на то что моя совесть запрещает мне открывать их. Но из благодарной памяти к пастору, который спас мою мать, я должна спасти его дочь. Я не могу допустить, чтобы барон Эбербах расшиб себе голову о стены этого проклятого замка, не могу допустить, чтобы госпожа Христина сошла с ума, как бедная Гретхен. Я не могу допустить, чтобы дитя, вспоенное моей козой, осталось сиротой. Пойдемте со мной, я все вам расскажу.

– Пойдем, пойдем, Гретхен, – согласился барон, охваченный невольным ужасом.

Он вышел из кареты, велел кучеру ехать к замку и направился за Гретхен по тропинке.

– Я отношусь к вам как к отцу, – сказала Гретхен прерывающимся голосом, – и знаю, что вы мне поможете. Вы знаете, господин барон, как угрожал нам – мне и госпоже Христине – этот ненавистник, этот отверженный, этот Самуил Гельб…

– Да, Гретхен, я знаю. Но, боже мой, в чем же дело? Неужели опять Самуил?..

– Господин барон, – продолжала Гретхен, закрыв лицо руками, – вы знаете, что Самуил Гельб поклялся, что мы обе будем принадлежать ему. И вот… в отношении меня он уже сдержал клятву…

– Как! Гретхен! Ты влюбилась в него?

– О, нет, я его ненавижу! – закричала Гретхен. – Но был роковой день, когда он сумел меня принудить… я не знаю, как сказать… если не любить, то… одним словом, я стала принадлежать ему…

– Но это невозможно!.. В своем ли ты уме?..

– О, если бы я лишилась рассудка! К сожалению, я все еще владею им, как владею и совестью, и памятью. Только одного я не понимаю. Вы человек ученый, господин барон. Просветите же мой темный разум. Господин барон, неужели Бог кротости и милосердия оставил в этом мире под рукой у злых людей такие страшные средства вредить добрым людям, против которых те ничего не могут поделать? Неужели есть адские силы, которые могут привести к преступлению честную и невинную душу? Неужели есть такие колдовские зелья, с помощью которых можно завладеть теми, кто нас презирает?

– В чем дело, дитя мое? Скажи яснее.

– Господин барон, осмотрите вот этот пузырек, который я нашла у себя в хижине на полу.

Барон Гермелинфельд взял бутылочку, которую подала ему Гретхен, вынул пробку и понюхал.

– О боже! – воскликнул он. – Неужели ты пила эту жидкость?

– Когда я помимо своей воли полюбила Самуила, то в этот самый день и накануне все, что я ела и пила, имело тот же запах, как у этой бутылочки.

– О, несчастная!.. О, презренный! – восклицал барон.

– Ну, так что же вы мне скажете, господин барон?

– Я скажу тебе, мое бедное дитя, что твоя воля была сломлена, ты была ослеплена, что вина за преступление всецело лежит на другом. Ты осталась невинной и чистой, несмотря на свое падение.

– О, благодарю вас! – воскликнула Гретхен, сложив руки. – О, мать моя, я не нарушила данного тебе обета! Благодарю тебя, Всевышний! И вас от души благодарю, господин барон!

Но вдруг радость покинула ее, и она мрачно добавила:

– И все же душа моя осталась чиста, а тело – нет… Все же я осквернена.

– Успокойся, бедная малютка! Сами ангелы не чище тебя. Еще раз говорю тебе, что во всем виноват этот негодяй. Тебе даже незачем заканчивать свое признание, потому что об остальном я догадываюсь. Он забрался к тебе ночью. Он воспользовался твоим одиночеством и твоей беспечностью. О, негодяй! Но будь спокойна, мы покараем его.

Гретхен подняла свою печальную и гордую голову, как бы силясь стряхнуть с себя свое горе.

– Не будем обо мне, – сказала она, – а подумаем теперь о вашей дочери.

– Слава богу, Христина живет не в уединенной, открытой хижине, совсем одна, как ты, а в замке, обнесенном высокой стеной и наполненном преданными слугами, которых она всегда сможет позвать и которые защитят ее, если Юлиуса не будет дома.

– Вы так думаете? – проговорила Гретхен с горькой улыбкой. – А разве Самуил Гельб не может открыть все двери замка?

– Самуил Гельб может проникнуть в замок?

– Еще бы! Тот, кто сам строил замок, и не сумеет в него проникнуть!

– Кто сам строил?.. – повторил ошеломленный барон.

– Теперь я могу вам обо всем рассказать, – продолжала Гретхен, – он совершил злодейство, и я теперь могу нарушить клятву, и притом моя маленькая лань, на которой это чудовище могло выместить свою злобу, месяц назад пала… Но вот мы уже подходим к замку. Слушайте внимательно, господин барон.

И тут она рассказала ему, как Самуил строил двойной замок.

– О, какая дерзость! – воскликнул барон. – И Христина ничего об этом не знает?

– Она все знает, но поклялась мне, что сохранит это в тайне.

– Это ничего не значит! И как она не подумала известить меня обо всем? Во всяком случае, Гретхен, я очень благодарен тебе за доверие. Эту бутылочку я оставлю у себя. Теперь злодей у меня в руках.

– Если он попадется вам, то держите его крепче, не выпускайте! – воскликнула Гретхен, глаза которой загорелись гневом. – О, как я ненавижу его и как рада, что имею право его ненавидеть! Мне кажется, что я для того только теперь и живу, чтобы дождаться дня, когда он будет наказан. И он будет наказан если не вами, то Богом. Вот мы и дошли до замка, господин барон. Теперь я вернусь к своим козам. Я исполнила свой долг.

– Прощай, Гретхен, – сказал барон и быстро пошел к замку.

Первый же слуга, которого он встретил, сказал ему, что Юлиус два часа назад, после обеда, ушел из замка с ружьем и будет на охоте до вечера, но графиня Эбербах дома.

Барон прошел прямо в комнаты Христины, распорядившись, чтобы ей не докладывали о нем. Христина вскрикнула от изумления и бросилась навстречу свекру. Барон нежно обнял ее, а потом принялся ласкать внука, которого нашел здоровым и цветущим.

– О да, он у меня красавчик, мой Вильгельм, не правда ли? – говорила Христина. – Я думаю, не много найдется таких милых детей. Представьте себе, он уже понимает меня! О, как я люблю его! Ну-ка, малыш, улыбнись своему дедушке.

– Да, он прелесть. Так похож на тебя, – сказал барон. – Но передай его пока кормилице. Мне надо серьезно поговорить с тобой, а он будет нас обоих отвлекать. Юлиус в лесу?

– Да, на охоте.

– А где он? Не знает ли кто-нибудь? Нельзя ли его отыскать?

– Можно попытаться, – сказала Христина.

– Так скажи, чтобы поискали. Мне и с ним нужно поговорить о важном и неотложном деле.

Христина позвала слуг и велела троим людям пойти в лес и поискать Юлиуса.

– Но в чем дело? – с беспокойством спросила она у барона.

– Придет Юлиус, я обо всем расскажу, а пока поговорим о тебе. Ты не писала мне?

– Как же, писала, папа, – ответила Христина. – Два месяца назад я написала вам длинное, очень срочное письмо.

– Дитя мое, ничего подобного я не получал, – сказал удивленный барон. – Постой, постой… да… действительно, два или три месяца тому назад я получил конверт с гейдельбергским штемпелем, но в нем был лист чистой бумаги. Я даже писал об этом Юлиусу, а он ответил мне, что не знает, о чем речь.

– Но я очень хорошо помню, что вложила письмо в конверт… Господи боже мой, неужели ему удалось проникнуть сюда и взять письмо?

– Кому? – с живостью спросил барон.

– Тому самому, о ком я вам писала.

– Самуилу Гельбу?

– Да, Самуилу Гельбу, папа.

На минуту они оба умолкли. Пораженная Христина размышляла об этом поступке Самуила. Барон внимательно наблюдал за своей снохой.

– Ты видела Самуила за это время? – спросил он.

– Увы, да, два раза.

– Здесь?

– Нет, не здесь, – ответила Христина после некоторого колебания.

Она вспомнила, что барон строго запретил своему сыну принимать Самуила. И вот она решилась солгать, чтобы прикрыть Юлиуса.

– Что же Самуил тебе сказал? – спросил барон.

– При первой же встрече он повторил свою дерзкую угрозу.

– Презренный!

– Вот тогда-то я и написала вам, папа… А во второй раз я видела его восемь или десять дней тому назад, на спектакле, который они тут устроили.

И Христина рассказала барону о переселении студентов и о «Разбойниках» Шиллера. Чтобы обелить Юлиуса, она приняла все на себя: якобы она поддалась женскому любопытству, пожелала видеть спектакль и увлекла с собой Юлиуса. Впрочем, Самуил поклялся ей, что никогда перед ней не появится, если она сама не позовет его. А она, разумеется, никогда его не позовет. На другой день студенты переселились обратно в Гейдельберг.

– И вот, – продолжала Христина, – эти два месяца Самуил твердо держит свое слово. Поэтому-то я не писала вам во второй раз, хотя очень удивлялась тому, что от вас не было ответа. В продолжение этих двух месяцев мое счастье ни разу не было нарушено ни видом этого человека, ни воспоминанием о нем, ни даже его именем. И, правду сказать, никогда я не была еще так счастлива и спокойна, как теперь. Вильгельм совершенно здоров. Юлиуса, видимо, уже не так печалит жизнь в уединении… Я же только ими двумя и живу. Одна половина моего существа – Вильгельм, другая – Юлиус. Любовь Юлиуса и здоровье Вильгельма составляют все мое счастье. Я ежедневно благодарю Бога и не хотела бы никакого другого рая, кроме того, среди которого живу сейчас.

– А Гретхен? – внезапно спросил ее барон.

Христина вздрогнула.

– Гретхен! Гретхен что-то не показывается никому. Она и всегда была дикая, а теперь стала совсем угрюмая. Раньше была козой, а теперь сделалась ланью. Кажется, всякое соприкосновение с человеческими существами стало для нее невыносимым. Чтобы не водить самой в замок козу, которая кормит Вильгельма, она оставила ее здесь. Коза теперь живет в замке, и наши люди ухаживают за ней. Люди из Ландека, которым случалось заговаривать с Гретхен, уверяют, что она помутилась разумом. Я сама раз пять или шесть ходила к ее хижинке, чтобы повидаться с ней, стучалась и звала ее, но ни разу не добилась ответа. Иной раз я видела ее издали, но каждый раз, заприметив меня, она убегает в лес.

– Это странно! Я сам прибыл сюда всего полчаса назад, и Гретхен первая подошла ко мне и очень долго говорила со мной.

– Что же она вам сказала?

– Все. О злодействе Самуила, обо всех его планах. Он выстроил этот замок. Он может сюда проникнуть, когда хочет. И он виделся с тобой, Христина, не вне замка, а здесь, в замке. Ты не сказала мне всю правду.

Печальная улыбка скользнула по губам Христины. Но она не стала оправдываться. Барон, одолеваемый волнением, встал с места и стал прохаживаться по комнате.

– Я повидаюсь с Самуилом, – сказал он, – и поговорю с ним. Вот только мне нужно сначала увидеться с Юлиусом. А затем я сегодня же вечером поеду в Гейдельберг.

– Извините, папа, – прервала его Христина, – я попрошу вас поразмыслить, прежде чем это сделать. Ведь я вам сказала, что этот человек вот уже два месяца как оставил нас в покое. Благоразумно ли злить его? Это все равно что ударить спящего тигра…

– Скажи, Христина, у тебя есть какие-нибудь особенные причины опасаться такого шага?

Христина смутилась и покраснела.

– Мужчины со своей странной подозрительностью не могут понять, что такое женский стыд, – пробормотала она. – Если вы хотите видеть Самуила, барон, то вам нет необходимости ехать в Гейдельберг и откладывать до вечера.

И Христина подошла к панно, на которое ей указал Самуил, и нажала на державу.

LVI

Отплата

– Что ты делаешь, Христина? – воскликнул барон.

– Разве я не сказала вам, папа, что Самуил Гельб дал мне клятву явиться передо мной не иначе как по этому сигналу? Ну вот, вам нужно его видеть, и я зову его. – И, вся трепеща от страха и гордости, она нажала на кнопку.

Кнопка вдавилась, потом внезапно отскочила обратно, не успела Христина убрать палец. Она невольно отступила, смущенная и бледная, словно сам Самуил вдруг появился перед ней. Она с дрожью смотрела на деревянные украшения стен, не зная, откуда он появится. Ей казалось, что он выскочит сразу со всех сторон. За дубовыми украшениями стен ей слышались тысячи шагов. Но стена оставалась немой и неподвижной.

– Никто не идет, – покачал головой барон спустя две-три минуты.

– Подождите немного, – сказала Христина.

Все еще трепеща, она села и стала смотреть на стену. Но прошло около четверти часа, а ничего не происходило.

– Христина, тебе это либо приснилось, либо он солгал! – сказал барон.

Христина, вся сияющая, встала с места и глубоко вздохнула.

– В самом деле, вы, кажется, правы, папа! – воскликнула она. – Я совсем рехнулась. Как можно до такой степени трусить! Как могла я поверить, что Самуил пройдет сквозь стену? Нет, конечно, он не придет. Он просто сказал это, чтобы поразить мое воображение, чтобы убедить меня в том, что он всегда тут, рядом со мной, чтобы я постоянно ощущала его около себя, чем бы я ни занималась, вообще для того, чтобы я каждую минуту думала о нем. Он, разумеется, рассчитывал на то, что я никогда не позову его, а теперь вся его ложь и вскрылась! О боже, как я рада! Благодарю вас, папа, за то, что вы меня надоумили!

– Ты доброе и чистое создание, дитя мое, – сказал тронутый барон, взяв ее за руки. – Если я, сам того не желая, обидел тебя, прости меня.

– О, папа!..

В эту минуту слуги, которых Христина посылала за Юлиусом, вернулись и сказали, что они обошли весь лес, но нигде его не встретили.

– А в котором часу Юлиус обычно возвращается с охоты? – спросил барон.

– К вечеру, часов около шести, – ответила Христина.

– Значит, надо ждать еще два или три часа, – сказал барон. – Придется потерять целый день… Жаль… Но ничего не поделаешь. Дай мне, пожалуйста, бумагу, перо и чернила. Мне надо кое-что написать. Как только Юлиус вернется, сейчас же дай мне знать.

Христина проводила барона в библиотеку Юлиуса, а сама ушла. Начало уже смеркаться, а Юлиуса по-прежнему не было. Барон направился в комнату Христины и устроился там с бумагами. Вдруг она испустила пронзительный крик. Одно из стенных украшений повернулось, за ним открылся проход, и появился Самуил Гельб. В первую минуту Самуил увидел только белое платье Христины и не заметил барона, сидевшего в тени. Он подошел к Христине и поприветствовал ее с холодной учтивостью.

– Извините меня, сударыня: я не мог явиться раньше и, вероятно, сильно опоздал. Я был в Гейдельберге. Вернувшись в Ландек, я по положению сигнального звонка увидел, что вы меня звали, и вот я явился. Чем я могу быть вам полезным? Но прежде всего позвольте поблагодарить вас за то, что обратились ко мне.

– Вас вызвала не Христина, а я! – сказал барон, поднимаясь с места.

Самуил не мог скрыть изумления. Но силой воли он подавил эмоции.

– Барон Гермелинфельд! Великолепно. Имею честь приветствовать вас, господин барон. – Потом, повернувшись к Христине, он сказал: – Так вы затеяли со мной игру, сударыня? – Он горько усмехнулся. – Расставили мне ловушку? Хорошо, пусть будет так! Увидим, кто в нее попадется – волк или охотник.

– Вы еще смеете угрожать? – негодующе вскрикнул барон.

– А почему нет? Тем более что прежде можно было сказать, что я злоупотребляю своей силой против ее слабости – мужчина против женщины! Но теперь против меня вы оба. Примите в расчет и то, что я оставил графиню в покое и решительно ничем не раздражал ее. Спрашивается, кто же нарушил перемирие – я или она? Кто возобновил войну? И вот я считаю, что у меня теперь вполне развязаны руки. Я благодарен вам за этот вызов.

Христина бросила на барона взгляд, в котором читалось: «Ведь я же вас предупреждала».

– Милостивый государь, – проговорил барон Гермелинфельд сурово, – до сих пор я был с вами снисходителен, но теперь я уже не прошу более: я приказываю.

– А, – отозвался Самуил, – и что же вы приказываете? И почему вы приказываете мне?

– Узнаете ли вы вот это, милостивый государь? – спросил барон, показывая Самуилу платиновую бутылочку, которую ему передала Гретхен.

– Эту бутылочку? Узнаю ли я ее? Да и нет. Не знаю… может быть.

– Милостивый государь, строго говоря, я обязан немедленно донести о совершенном вами преступлении. Вы понимаете, что меня останавливает. Но если вы не избавите раз и навсегда мою дочь от ваших чудовищных угроз, если вы не исчезнете из ее жизни и из ее мыслей, то, клянусь Богом, я отложу в сторону всякое снисхождение к вам и воспользуюсь страшной тайной, которую знаю. Вы не верите в божественное правосудие, но я заставлю вас поверить в правосудие людское!

Самуил скрестил руки и с издевкой сказал:

– А, вот как! Вы это сделаете? Ей-богу, мне хотелось бы посмотреть на это. Вы обещаете, что заговорите? Ну что ж, тогда я тоже заговорю! Вы думаете, что мне нечего сказать? О, вы ошибаетесь! Обмен речей между обвинителем и обвиняемым обещает быть весьма поучительным. А мне есть что сказать, слышите? Обвиняйте же меня, и ручаюсь вам, что я ничего не буду отрицать. Совсем напротив.

– О, какой гнусный цинизм! – воскликнул ошеломленный барон.

– Вы на меня нападаете, а я защищаюсь. Разве я виноват, что наши силы не равны? Разве я виноват, что вы рискуете всем, а мне нечего терять? Разве моя вина, что я не рискую ни именем, ни семьей, ни богатством, ни репутацией, ни положением, а вы, наоборот, рискуете всем? Вы добиваетесь дуэли между нами. Так разве я виноват, что вы даете мне простор для нападения, а я тонок, как острие бритвы? Что же мне еще остается сказать вам? Только одно: господин барон, извольте стрелять первым.

Барон Гермелинфельд с минуту молчал, смущенный такой дерзостью. Овладев, наконец, собой, он произнес:

– Хорошо, пусть будет так! Даже на таких условиях я принимаю ваш вызов, и мы увидим, на чьей стороне будет правосудие и общество.

– Правосудие! Общество! – повторил Самуил. – Я им скажу то же, что говорю вам. Вы первые напали на меня, первые начали теснить меня. Разве это моя вина?.. Разве я принадлежу к этому обществу, которое отвергло меня? Чем я обязан этому правосудию, которое бросило меня на произвол судьбы? Я не законный сын, не наследник, не благородный потомок благородного отца – словом, я не дитя с точки зрения закона и религии. Я не Юлиус. Нет, я Самуил, я дитя любви, сын каприза, наследник порока, в моих жилах только клокочущая пена крови моего отца. Пусть Юлиус олицетворяет собой чистоту, честность и добродетель своего официального отца, я же – пыл, возмущение, порочное увлечение моего неизвестного отца. Суд примет это в соображение. Назовите мое поведение каким угодно именем. Говорите, что я совершил преступление. Пусть так. А я, со своей стороны, заставлю судей делать выбор между тем, кто совершил преступление, и тем, кто породил преступника.

Барон был бледен от изумления и гнева. Христина дрожала от ужаса. Барон заговорил:

– Еще раз, милостивый государь, повторяю вам, что на вас никто не нападает. Но, если вы осмелитесь только появиться перед моей дочерью, я донесу на вас, что бы со мной ни случилось. Допустим, что судьи будут увлечены вашими теориями, но уж преступлением-то вашим они ни в коем случае не будут увлечены. Его живой свидетель налицо: Гретхен. Доказательство его налицо: бутылочка. Что скажет обвиняемый?

– Что скажет обвиняемый? Он, в свою очередь, станет обвинителем, вот и все. Я применю закон возмездия. Если бы я совершил преступление другого характера, кражу или убийство, я трепетал бы… Но в настоящем случае о чем идет речь? Я соблазнил молодую девушку? Так что же? Мою мать тоже соблазнили. У меня есть письма, которые доказывают, что она сопротивлялась, а соблазнитель был преступно настойчив. Разве умерший свидетель не так же силен, как и живой? Что касается этой бутылочки, она, правда, служит уликой против меня. Но она служит уликой и против другого. Кто мешает мне сказать, правда это или нет, что я открыл состав этого снадобья, изучая зелье, найденное мною в подобной бутылочке, которую соблазнитель оставил у моей матери?

– О, какая гнусная клевета! – закричал барон.

– А кто вам сказал, что это клевета? Кто может это доказать? – возразил Самуил. – Теперь вы понимаете мой способ защиты, барон Гермелинфельд? Я не преступник – я мститель. Итак, господин барон, я жду вызова в суд. Графиня Эбербах, я жду вашего звонка. А пока – до свидания.

И бросив им это «до свидания», словно угрозу, он вышел из комнаты не через потайной ход, а через дверь, которую громко захлопнул за собой.

– Самуил! – крикнул барон.

Но тот был уже далеко.

– О, дитя мое! – сказал барон Христине, которая, онемев от ужаса, прижималась к его груди. – Ты видишь, я ничего не могу с ним поделать. Но я сумею тебя защитить. Будь осторожна, никогда не оставайся одна. Надо бросить этот замок, осмотреть его и перестроить. Будь спокойна, я буду сторожить и охранять тебя.

В это время в коридоре раздались шаги, и в комнату вошел Юлиус.

LVII

Жена и мать

– Милый папа! – воскликнул Юлиус, обнимая барона. – Мне сказали, что вы уже несколько часов ждете меня и что меня искали по всему лесу. Но меня не нашли по той простой причине, что меня там не было! Я, по своему обыкновению, отправился с ружьем на плече и с книгой в кармане. Но ружье мне не пригодилось, потому что я увлекся чтением. Отойдя на милю от замка, я расположился на траве и читал до вечера. Во мне мечтатель всегда берет верх над охотником. Но вы, должно быть, хотите сообщить мне что-то важное?

– Увы, да, Юлиус.

– Что такое? Я вижу, вы опечалены!

Барон взглянул на Христину, он, казалось, колебался.

– Вас стесняет мое присутствие? – поспешила сказать Христина. – Так я уйду.

– Нет, останься, дитя мое. Ты должна знать, зачем я сюда приехал, – продолжал барон. – Я рассчитываю на твою помощь, чтобы уговорить Юлиуса решиться кое на что.

– Что же я должен сделать? – спросил Юлиус.

Барон подал ему письмо.

– Это письмо от дяди Фритца! – воскликнул Юлиус и прочел следующее:

«Мой милый брат. Тебе пишет умирающий. Я страдаю болезнью, от которой нет спасения, и поднимусь с постели только для того, чтобы перелечь в могилу. Мне остается жить еще три месяца. Я пожил достаточно на своем веку. Но мне хотелось бы видеть ваше счастье, прежде чем я умру. Мне хотелось бы обратить в деньги все мое добро, привезти их к вам, в Европу, и сказать вам: будьте счастливы! Это была награда, которую я сулил себе за все труды. Мне казалось, что Бог удостоит меня этого. Но Бог рассудил иначе, и да будет воля его. Итак, мне уже не суждено увидеть родину. Я никогда не увижу тех, кого люблю больше всего на свете. Чужие люди закроют мои глаза. Я говорю это не для того, чтобы призвать вас сюда обоих, то есть тебя и сына. Тебя удерживает твой долг, его – счастье. Притом вы едва ли успеете. Вам придется потерять три месяца для того, чтобы подарить мне один день. Не стоит приезжать. Конечно, я ушел бы в другой мир счастливым, если бы вы проводили меня туда в последний час моей жизни, посвященной трудам на ваше благо. Но, видно, мне на роду было написано умереть вдали от близких. Прощайте. О вас мои последние мысли, и вам все мое богатство. Главное, не подумайте, что я зову вас к себе. Горячо обнимаю вас обоих. Твой умирающий брат Фритц Гермелинфельд».

– Папа, – сказал Юлиус, отерев слезы, – в вашем возрасте и вашем положении вы не можете отправиться в столь дальнее путешествие. Но я могу поехать – и поеду.

– Благодарю тебя, дитя мое. Именно об этом я и хотел тебя попросить. Но как же Христина?

Побледнев, Христина опустилась на стул:

– Разве я не могу поехать вместе с Юлиусом?

– Разумеется! Я возьму тебя с собой! – воскликнул Юлиус.

– А как же Вильгельм? – спросила она.

– Ребенка нельзя брать с собой в такое дальнее путешествие морем, – сказал барон. – Как он перенесет плавание и перемену климата? Христине придется оставить ребенка на мое попечение.

– Оставить мое дитя! – воскликнула Христина и разразилась слезами. Отпустить мужа одного ей казалось невозможным. Но уехать без своего ребенка было еще невозможнее.

LVIII

В ночь перед отъездом

Христина бросилась на шею мужу.

– Поездка Юлиуса тем более необходима, – сказал барон, – что, отказавшись от нее, он ничего не теряет. С этим письмом мой бедный брат прислал мне копию своего духовного завещания. Останется Юлиус или поедет, все имущество Фритца будет принадлежать нам. Мой брат позаботился о том, чтобы нам не пришлось спешить к его смертному одру. Но что касается меня, то я нахожу обязанность явиться для утешения умирающего Фритца до такой степени насущной, что если Юлиус не поедет, то поеду я.

– О нет, я отправлюсь! – воскликнул Юлиус.

– Да, он должен ехать, – согласилась Христина. – И я поеду с ним.

– Хорошо, – ответил барон. – Если ты решительно хочешь сопровождать Юлиуса, то я принимаю на себя заботы о Вильгельме.

– О господи! А вдруг мой Вильгельм захворает, когда меня не будет здесь! А вдруг умрет!..

– Христина, – сказал Юлиус, – оставайся с Вильгельмом. Я мужчина, и хотя буду страдать вдали от тебя, но ведь через три-четыре месяца я вернусь. Но если ребенок заболеет и если около него не будет тебя, чтобы спасти его, то все будет кончено и твои поцелуи и ласки не оживят его. Ему ты гораздо нужнее, чем мне. – И, желая положить конец этой печальной сцене, он спросил у отца: – Когда мне отправляться в путь?

– Увы! – ответил барон. – Уехать придется сегодня же вечером.

– О, так скоро! – ужаснулась Христина.

– Успокойся, дитя мое. Чем скорее он уедет, тем скорее вернется. Бедный брат не может ждать, и если Юлиус не застанет его в живых, тогда эта поездка окажется бессмысленна. Из Остенде уходит в Америку корабль «Коммерция» – превосходное быстрое судно. Нельзя упускать такой случай. «Коммерция» славится своими удобствами и прекрасными мореходными свойствами. Значит, и я буду спокоен, что он успеет вовремя, и ты будешь спокойна, что он благополучно вернется.

– Скажите, папа, когда «Коммерция» отправляется в путь? – спросил Юлиус.

– Послезавтра в восемь часов вечера.

– Ну, если хорошо заплатить ямщику, то можно попасть в Остенде через тридцать шесть часов. У меня в распоряжении сорок восемь. Я не хочу отнимать у моей милой Христины ни единой минуты из тех, что принадлежат ей. Поэтому я отправляюсь завтра утром.

– Я поеду с тобой до Остенде! – заявила Христина.

– Хорошо, поедем вместе, – сказал Юлиус.

Вечер прошел печально и в то же время очаровательно. Нет ничего грустнее и трогательнее таких разлук. Только в эти минуты люди сознают и чувствуют, как они любят друг друга. Все, что прерывается, имеет в себе какую-то особенную чарующую горечь, какую люди не испытывают в полноте установившихся привязанностей. Минувшее счастье измеряется наступающим несчастьем. Нет лучшего градусника любви, чем горе.

Барон рано ушел к себе, чтобы отдохнуть от тревог этого дня. Христина и Юлиус остались одни. Они плакали, утешали друг друга, смотрели на свое дитя, спавшее в колыбели. Они говорили друг другу о том, как будут несчастны в разлуке. Они уговаривали друг друга не горевать, клялись не забывать один другого. И каждый из них старался ободрить и утешить другого ласковой улыбкой. Тем временем наступила ночь. Супруги были в комнате Христины.

– Уже поздно, – сказала она, – а тебе надо отдохнуть перед утомительной дорогой. Иди к себе, милый Юлиус, и постарайся уснуть.

– Ты прогоняешь меня? Нам предстоит разлука, а ты меня прогоняешь!

– О, милый! – воскликнула Христина, целуя его. – Я люблю тебя!..

Когда первый луч зари проник в комнату, Христина еще крепко спала. Одна ее рука свесилась с кровати, другая, согнутая, лежала на лбу. Иногда тень набегала на ее чело и легкая судорога подергивала ее кроткое лицо, словно под влиянием дурного сна. Она была одна. Вдруг она проснулась, приподнялась и огляделась вокруг.

– Как же так? – проговорила она. – Мне кажется, что Юлиус был здесь.

Быстро соскочив с кровати, она направилась в комнату Юлиуса. Та была пуста. Христина бросилась к звонку. Горничная немедленно прибежала.

– Мой муж! – воскликнула она. – Где мой муж?

– Он уехал, сударыня.

– Как уехал? Что за вздор ты говоришь!

– Он приказал мне передать вам письмо. Оно на камине в вашей комнате.

Христина бросилась к себе в комнату. На камине лежало два письма – одно от Юлиуса, другое от барона. Юлиус извещал жену о том, что пожелал избавить ее от тягостной минуты разлуки. Он просил ее быть сильной, напоминал, что она останется не одна, а со своим ребенком. Христина давно уже прочитала письмо, а все еще продолжала смотреть на него, неподвижная, как статуя. Затем она вспомнила о письме барона.

«Дорогая дочь моя, – писал барон. – Прости меня, что я так внезапно увез твоего мужа. Зачем продлевать эти душераздирающие сцены разлуки? Будь спокойна за Юлиуса. Я провожу его до Остенде. Как только судно выйдет из гавани, я немедленно вернусь к тебе. Значит, через три дня ты будешь иметь самые свежие вести о муже. Я затем и поехал, чтобы доставить тебе это утешение. Я всю эту ночь раздумывал, не лучше ли мне остаться с тобой. Но к чему преувеличивать опасность? Да, по правде сказать, тебе ничто и не угрожает. Пусть около тебя постоянно будет кто-нибудь, не выходи никуда из замка, а по ночам вели ложиться в соседних комнатах и в библиотеке вооруженным слугам. В комнате с тобой будут спать твоя горничная и кормилица Вильгельма. Чего тебе бояться при таких предосторожностях? Через три дня я буду дома. Потом мне нужно будет вернуться в Берлин на службу, и я возьму тебя с собой. Постарайся за эти три дня собраться в дорогу. Ты знаешь, что у меня на окраине Берлина есть дом с садом, где наш Вильгельм будет дышать чистым воздухом, а ты будешь в безопасности. Итак, до четверга. Не теряй мужества и поцелуй за своего мужа Вильгельма. Твой преданный отец барон Гермелинфельд».

Это письмо успокоило Христину. Она подошла к колыбельке Вильгельма, взяла ребенка на руки и стала целовать его. Вдруг зловещая мысль мелькнула в ее голове: она вспомнила о пророчестве цветов, о котором говорила Гретхен в развалинах замка.

– Да, – пробормотала она, – Гретхен говорила правду! Мы живы и любим друг друга, и, однако же, мы разлучены. И Гретхен еще прибавила к этому, что разлука продлится долго и мы будем жить вдали друг от друга, словно чужие. О боже, спаси меня от этих суеверий!

А между тем мысли о Гретхен вызвали у нее воспоминания о Самуиле.

– О! – в ужасе воскликнула она. – Тот, кто должен был меня защищать, удалился, а тот, кто хочет меня погубить, остался…

Она прижала Вильгельма к своей груди и опустилась на колени перед распятием.

– О, Боже Всемогущий! – воскликнула она. – Сжалься надо мной! Вся моя надежда на тебя!

LIX

Звонок

В тот же вечер около половины двенадцатого в круглой подземной зале, где Самуил представил Юлиуса главарям Тугендбунда, шло совещание. Трое главарей, как обычно в масках, сидели у стен залы, которая освещалась потолочной лампой.

– Значит, вы не хотите, чтобы я теперь же начал действовать? – спросил Самуил.

– Нет, – ответил председатель. – Мы не сомневаемся ни в вашей, ни в нашей смелости. Но сейчас Наполеон находится на пике славы. Он утвердился на троне Европы. После рождения римского короля за ним обеспечена преемственность его власти. В настоящую минуту сам Бог за него. Поразмыслите о последствиях, которые повлечет за собой покушение на него. Разве это не значило бы обратить общественное мнение в его пользу? Ведь тогда мы были бы зачинщиками, бросающими вызов, хотя на самом деле мы, наоборот, мстители и защитники человеческой свободы. Ведь, если покушение не удастся, оно укрепит его положение, а удастся – укрепит его династию.

– Хорошо, подождем, – сказал Самуил. – Но если вас смущает мир, то нам недолго придется ждать. Наполеон не может оставаться в покое. Он должен идти от народа к народу, изливая на нивы и в умы французскую кровь, от которой, как от росы, должны явиться повсюду всходы народного возмущения. Вы думаете, что он способен усидеть на золоченом кресле! Он совсем не за этим пришел на землю. Я предрекаю вам, что близок тот день, когда Наполеон объявит войну – все равно кому, Пруссии, России. Так вот, когда это случится, позволит ли мне Тугендбунд действовать?

– Может быть. Но вы не забыли о Стапсе?

– Я помню, что его смерть не была отомщена.

– Прежде чем позволить вам действовать, мы должны знать, что вы хотите делать.

– Я вас ничем не компрометирую. Вам достаточно этого?

– Нет, союз имеет право знать все.

– Хорошо. Тогда слушайте…

Три главаря приготовились слушать, как вдруг раздался металлический звон. Самуил вздрогнул.

«Что это значит? – подумал Самуил. – Барон и Юлиус отправились в Остенде. Христина осталась одна. Уж не сделали ли они только вид, что уехали, и не расставили ли мне ловушку?»

– Ну, что же вы, говорите! – напомнил ему председатель.

Но Самуил забыл о трех главарях, забыл о Наполеоне, забыл о целом мире. Он думал о Христине.

– Разве вы не слышали? – сказал он без церемоний. – Нам придется закончить беседу в другое время. А теперь, извините, я должен вас оставить.

– Кто вас зовет? – спросил председатель.

– Она, – ответил он, совершенно забыв, с кем он говорит. Но тотчас овладел собой: – Это одна молодая пастушка предупреждает меня, что вблизи появились подозрительные люди. Вам надо уходить.

В ту минуту, как он запирал за ними, звонок вновь задребезжал с удвоенной силой.

«Если бы это была ловушка, она не звала бы меня с такой настойчивостью. Ну, посмотрим, что ей нужно. Вперед, Самуил, и будь достоин сам себя. Будь хладнокровен и спокоен. А главное – не расчувствуйся, как какой-нибудь школьник, впервые влюбившийся».

И он стал быстро подниматься по лестнице, которая вела в комнату Христины.

LX

Сама судьба заодно с Самуилом

Первый день разлуки прошел для Христины в горести. Она выбрала себе единственный уголок, где могла быть счастлива, – у колыбели Вильгельма. Целый день она возилась с ним: то баюкала, то пела ему песенки, то целовала его золотые кудри.

– Ты один у меня теперь, мой Вильгельм. О, постарайся наполнить и жизнь мою, и душу, умоляю тебя! Улыбнись мне сначала ты, а потом и я попробую улыбнуться тебе. – И ребенок улыбался, а мать плакала.

Никогда еще Вильгельм не был таким хорошеньким, свеженьким, румяным. Вечером Христина уложила его, укачала, задернула у колыбели полог, чтобы свет не падал в глаза ребенку, взяла из библиотеки книгу и стала читать. Но она никак не могла сосредоточиться на книге, ее мысли уносились туда, куда мчали лошади ее мужа. Юлиус, вероятно, уже далеко. Христину стали мучить угрызения совести. Почему, проснувшись утром, она не велела тотчас заложить карету и не устремилась вслед за беглецом? Заплатила бы ямщику вдвое, догнала бы его и успела бы поцеловать Юлиуса еще раз на прощание. Однако что стало бы с Вильгельмом, если бы она уехала на три дня, как хотела? Ребенок – всегда преграда между мужем и женой!

Все эти мысли проносились в голове у Христины, как вдруг Вильгельм проснулся и заплакал. Христина подбежала к колыбели. Ребенок, который заснул так спокойно, проснулся в судорогах и холодном поту.

– Господи! – воскликнула Христина. – Только этого недоставало!

Она тут же начала звонить во все звонки, созывая людей, и, схватив ребенка, крепко прижала его к груди, словно этим могла передать ему часть своего здоровья и жизни. Но Вильгельму становилось все хуже. Он даже перестал кричать. Дыхание его вылетало со свистом. Он задыхался. Сбежались слуги.

– Скорее! – кричала Христина. – Поезжайте за доктором! Мой ребенок умирает! Привезите первого попавшегося доктора. Десять тысяч гульденов тому, кто привезет доктора! Ступайте в Неккарштейнах, в Гейдельберг! Да бегите же скорее! О боже мой!

Слуги выбежали стремглав, и Христина осталась с горничными. Она обратилась к бывшей кормилице малыша.

– Посмотрите на Вильгельма! Вы, вероятно, умеете распознавать детские болезни! Что с ним? О господи! Жизнь моя, счастье мое! Если ты умрешь, то и я умру вместе с тобой! И зачем только уехал отец? Из-за каких-то денег, из-за какого-то дяди! Что мне за дело до всего этого!.. У него болен дядя! Ну, так и ребенок его тоже болен! Мой ребенок! Ну, что же? Вы осмотрели его?

Кормилица покачала головой.

– Увы, госпожа, у него все признаки крупа.

– Круп! А что такое круп? Раз вы знаете болезнь, вы должны знать и средство ее лечения.

– Боже мой, сударыня, ведь первый мой ребенок умер от этой болезни…

– Вы говорите – умер? Ваш ребенок умер от крупа? Так у Вильгельма, значит, не круп, раз от него умирают. Что вы, с ума сошли, что говорите мне спокойно такие вещи! А чем лечили вашего ребенка?.. Да нет, не смейте и говорить об том, раз его не смогли спасти!

– Ему пустили кровь, сударыня.

– Если бы даже и пришлось сейчас пустить кровь, так никто не сумеет здесь этого сделать. Господи, чему только учат их! Ах, скорее бы доктора сюда! Боже мой!

И она смотрела на ребенка воспаленными глазами, а он все продолжал задыхаться.

– И десяти минут, сударыня, не прошло, как они уехали, – отозвалась одна из горничных, – а ведь путь до Неккарштейнаха, туда и обратно, занимает по меньшей мере два часа.

– Два часа! – с отчаянием вскрикнула Христина. – Да ведь это целая вечность! И ни единого доктора в Ландеке! Зачем только мы забрались в такую глушь? Не позвать ли хоть пастора?.. Да нет, он только и умеет что молиться. А все-таки! Надо попробовать и это… Пошлите кого-нибудь к нему: пускай помолится… И я тоже попробую помолиться.

Она бросилась на колени, перекрестилась и начала молиться. Но вдруг вскочила на ноги. У нее мелькнула новая мысль.

– Гретхен! Она знает все растения и травы. Сбегайте за ней. Нет, она, пожалуй, не придет, я сама лучше побегу к ней. А вы останьтесь с ребенком. – И она, простоволосая и в одном платье, сбежала стремглав по лестнице, пустилась через двор, взобралась на скалу и через минуту стояла уже у хижины.

– Гретхен! Гретхен! – позвала она.

Ответа не было.

– Нечего корчить из себя отшельницу! У меня ребенок умирает, слышишь? Гретхен, заклинаю тебя именем твоей матери, помоги!

– Иду! – отозвалась Гретхен.

В ту же минуту дверь отворилась, и Гретхен, мрачная и молчаливая, показалась на пороге.

– Гретхен, – сказала Христина, – мой малютка умирает. Ты одна можешь спасти его. Все думают, что у него круп. Ты знаешь эту болезнь? У тебя есть от нее лекарства? Ты же знаешь все свойства трав, значит, знаешь, какая трава помогает от крупа?

Пастушка горько усмехнулась.

– Травы? Я им не верю теперь. Все они ядовитые. Они изменили мне!

– Гретхен, милая, добрая Гретхен, приди в себя, вспомни, как ты любила меня. Что тебе стоит попробовать? Скорее набирай какие знаешь травы и беги с ними в замок. Торопись, милая. А я побегу назад, к Вильгельму! Я жду тебя!

Ребенку, по всей видимости, стало немного легче. Пульс выравнивался.

– Он спасен! – воскликнула Христина. – Ничего с ним не было страшного, это не круп. О! Благодарю тебя, Господи!

В ту же минуту вошла Гретхен.

– Теперь уже не надо, – сказала Христина. – Вильгельму стало лучше.

– Не думаю. Я вот что поняла, пока шла сюда, – ответила Гретхен торжественно. – Все эти болезни у нас неспроста. Их наслал тот человек, который хочет погубить нас. Эти болезни длятся, сколько он пожелает, и только он один может их вылечить.

Христина вздрогнула.

– Ты говоришь про Самуила?

– Да, – сказала Гретхен. – Посмотрите-ка! – И она указала на Вильгельма.

Личико ребенка опять начало подергиваться, а дыхание вырывалось со свистом. Кожа стала сухой, все тело пылало, как в огне, он весь корчился.

– Травы, скорее! Гретхен, подай сюда свои травы! – металась в отчаянии Христина.

Гретхен с сомнением покачала головой. Но, чтобы успокоить несчастную мать, она приложила травы к шейке ребенка и на грудку. Христина подождала некоторое время, наблюдая действие трав на ребенка. Она сама дрожала, как в лихорадке. Но зловещие симптомы не прекращались.

– Ведь я предупреждала, что только один человек может спасти вашего ребенка.

– Ты права! – воскликнула Христина и выбежала в смежную залу.

LXI

Круп

Гретхен, не зная, в чем дело, машинально побежала за Христиной. Она увидела, что Христина нажала пальцем какую-то кнопку на панно.

– Что вы делаете, сударыня?

– Зову его. Того, кто может спасти моего ребенка.

– Вы зовете Самуила Гельба?

– Неужели ты думаешь, что я дам умереть сыну?!

– Зовете его! Так ведь он не доктор, а палач, сударыня! Вы взываете к демону!

– Что же мне делать! Я взывала к Богу, он не помог. Ах, у меня не осталось никакого страха, кроме страха за жизнь своего ребенка. Если его не станет, тогда и мне незачем жить. Я жизнь свою готова отдать, только бы он пришел сейчас! – И она опять нажала кнопку. – Теперь он должен услышать звонок, – проговорила она, – и, наверно, придет. Пойду к Вильгельму.

Христина вернулась с Гретхен к сыну.

– Который час? – спросила она у кормилицы. – Уже часа два прошло с тех пор, как уехали за доктором?

– Увы, сударыня! Еще и получаса не минуло.

А ребенок все метался. Несчастная мать опять сбегала в залу, позвонила и вернулась к колыбели. Она не могла усидеть на месте: то становилась на колени у постели младенца, то вскакивала и принималась ходить по комнате, ее трясло, словно в лихорадке, волосы растрепались, взгляд стал какой-то дикий, при каждом шорохе она вздрагивала, думая, что это идет Самуил.

– Неужели он не придет и мое дитя умрет?! – восклицала она отчаянно.

Графиня снова прошла в залу и собиралась нажать кнопку еще раз, как вдруг потайная дверь открылась, и появился Самуил. Губы его были сжаты, взор неподвижен, он был бледен, холоден, весь облик его выражал неумолимую решимость. Казалось, в нем замерли все человеческие чувства. Разум, душа – все уступило место воле. Но Христина даже не взглянула на него – она сразу бросилась ему в ноги.

– У меня умирает ребенок, господин Гельб! Спасите его!

– А! Так это не западня?

– Какая западня! – закричала обезумевшая от горя мать. – Я прошу у вас милости. Вы ученый человек, вы должны быть добрым. Простите меня за прошлое. Идемте скорее. Спасите малютку!

Она схватила его за руку и потащила к колыбели. Самуил наклонился и посмотрел на малыша.

– У ребенка круп, – сказал он холодно.

– Круп? У него круп? – воскликнула Христина. – Вы все знаете. Что надо делать?

С минуту Самуил стоял, словно раздумывая, потом перевел взгляд на Христину.

– Прежде всего, – начал он медленно, – необходимо, чтобы все вышли из комнаты.

– Уходите все, – приказала Христина.

Горничные и кормилица удалились. Самуил осмотрелся, желая убедиться, что все вышли, и заметил Гретхен, которая забилась в угол, дрожа от страха.

– И ей надо уйти? – спросила Христина.

– Ей особенно, – ответил Самуил.

– Выйди, Гретхен, – попросила Христина.

Не говоря ни слова, пастушка попятилась к дверям, не сводя глаз с Самуила, словно опасаясь нападения. Выйдя из комнаты, она лишь крикнула Христине с порога:

– Сударыня, берегитесь!

Самуил и Христина остались вдвоем у колыбели.

LXII

Искушение матери

– Ну вот, господин Самуил, теперь мы одни, – нетерпеливо сказала Христина. – О чем же вы еще раздумываете?

Невозможно и предположить, о чем думал Самуил в эту минуту. А думал он об одной знаменитой немецкой гравюре Альбрехта Дюрера под названием «Насилие». На гравюре изображен какой-то полунагой мужчина, мускулистый и волосатый, который привлекает к себе женщину; женщина в отчаянии, она старается вырваться из его рук, но он тащит ее с такой силой, с таким неумолимым видом, что при взгляде на гравюру хочется изменить ее название на «Ужас», «Рок», «Смерть». Именно об этой гравюре так глубоко задумался Самуил у колыбели умирающего ребенка, так что Христина вынуждена была повторить свой вопрос:

– О чем вы думаете, господин Самуил? Говорите, делайте что надо, ради всего святого! Ведь эта ужасная болезнь не смертельна?

– Она излечима, сударыня, – ответил наконец Самуил, – если ее вовремя начать лечить.

– О! Первые признаки болезни обнаружились каких-нибудь полчаса тому назад!

– Вы хорошо сделали, что поторопились. Если бы вы подождали еще полчаса, то было бы уже слишком поздно.

– Так чего же вы ждете? Начинайте!

– Я жду… я жду одного вашего слова.

– Моего слова? Какого слова?

Самуил был в нерешительности. Только мать, терзаемая мыслью о больном ребенке, могла не заметить те страстные, беспокойные взгляды, которыми он окидывал эту комнату, где само ночное время будило мысли о тайных наслаждениях, и трогательно беззащитную, нежную женщину, само воплощение материнства, с распущенными волосами, с полуобнаженными плечами, со взором, горевшим от страха за свое дитя.

– Послушайте, сударыня. До сих пор вы мне не доверяли, издевались, глумились надо мной. Теперь наступила моя очередь. Минуты вашего ребенка сочтены. У меня нет времени подбирать изысканные слова. Вы просите, чтобы я спас жизнь вашему ребенку. Хорошо, я это сделаю. Но взамен вы предоставите в мое распоряжение десять минут своей собственной жизни.

– Что… что вы хотите этим сказать?

– Я предлагаю вам, так сказать, мену, – продолжал Самуил. – Жизнь ребенка за всего десять минут вашей жизни. Неужели вам не понятно? Одним словом: вы любите своего ребенка, а я люблю вас!

Христина поняла. Крик ужаса вырвался из ее груди.

– Негодяй! – вскрикнула молодая женщина в гневе. – В такую минуту говорить подобные слова!

– Я жду от вас ответа, а не оскорблений.

– Молчите, несчастный! – возмутилась Христина. – Мне кажется, что Бог сию же минуту заберет у меня сына, чтобы его чистая душа не видела поругания его матери!

– Сударыня! Своих слов я обратно не возьму. Время летит, а вы медлите. Мое решение непоколебимо. Я люблю вас больше, чем сам предполагал. Вы колеблетесь, а круп делает свое дело. Через двадцать пять минут будет уже слишком поздно. Смотрите, как бы ваша добродетель не обрекла вас на вечные угрызения совести. Клянусь вам, у вас остается только один выход: или ребенок умрет, или вы отдадитесь мне.

– Уж не кошмарный ли это сон?.. Послушайте, господин Самуил, возможно ли то, о чем вы говорите, в подобную минуту, да и сами вы решитесь ли на это? Ведь не решитесь, хотя бы из уважения к самому себе! Даже если бы я, предположим, действительно любила вас, так и тогда я не могла бы стать вашей, потому что я жена другого. И чья жена! Милосердный боже! Подумайте только!

– Не будите во мне Каина, сударыня, – процедил сквозь зубы Самуил.

– Хотите все мое состояние? Скажите одно слово, и оно будет ваше. Это не пустые слова. Клянусь Богом, клянусь памятью моих родителей, что я заставлю Юлиуса – как, сама еще не знаю, но заставлю – отдать вам половину его состояния или, если хотите, все. Умоляю вас, возьмите все, что у нас есть!

– Благодарю вас, сударыня, но я желаю получить только вас.

Младенец снова забился в судорогах.

– Послушайте! Если хотите, чтобы я была вашей, спасите моего ребенка, и я, быть может, полюблю вас хотя бы за ваше великодушие и благородство. Не могу же я отдаться вам, не любя. Так сделайте так, чтобы я вас полюбила!

– Время уходит, – заметил Самуил.

– Наконец, – воскликнула Христина, – вы доктор, и ваша обязанность спасать страждущих и умирающих. Если вы откажетесь, закон вас покарает.

– Я не доктор, сударыня, напротив, меня могут привлечь к ответственности, если я стану лечить.

Христина промолчала, обдумывая, что бы еще предпринять. Потом она бросилась ему в ноги.

– Господин Самуил, на коленях умоляю вас, сжальтесь! Если вы действительно так любите меня, неужели вы убьете моего ребенка?

– Вашего ребенка, сударыня!.. Да вы нанесли мне оскорбление устами вашего ребенка!

– Господин Самуил, умоляю, сжальтесь, умоляю на коленях!..

– Сударыня, попробуйте лучше упросить этот маятник, который все стучит.

– Вы чудовище! – воскликнула Христина в отчаянии. – Ну хорошо! Я обойдусь и без вас. Доктора уже скоро приедут! Уходите. Вы злодей! И даже если бы я была настолько безумна, что покорилась бы вам, то кто мне поручится, что после этого вы действительно спасете моего сына? Да и можете ли вы его спасти? Вы сами только что признались, что вы не доктор. Сейчас приедут настоящие доктора. Они спасут Вильгельма. Вы не нужны мне. Довольно с вас и моего стыда за ваше гнусное предложение. И вы понесете еще наказание. Прочь отсюда!

– Хорошо, я ухожу, – сказал он. – Ведь я пришел потому только, что вы меня позвали. Но раз вы велите мне уйти, то я повинуюсь. – И мимоходом он взглянул на часы. – Прошло еще двенадцать минут.

Ребенок испустил душераздирающий жалобный стон и опять стал задыхаться.

– Господин Самуил, вы слышите? – рыдая, воскликнула Христина. – Ах! Такие мучения тронули бы даже дикого зверя.

Самуил наклонился над колыбелью.

– Через четверть часа я уже ничего не смогу сделать. А пока я еще ручаюсь, что спасу его. Это вы безжалостны, сударыня. Да или нет? Нет? Ну, так я ухожу. Дожидайтесь своих докторов. Они приедут к трупу. – И он пошел к двери.

– Стойте! – воскликнула она.

Самуил вздрогнул и остановился.

– Нет, не могу! – зарыдала Христина. – Послушайте, раз вы предлагаете матери такой чудовищный выбор – погубить или честь свою, или жизнь своего ребенка, то спасите жизнь Вильгельму, и тогда… клянусь вам, что я буду ваша.

– Нет. Подобные сделки совершаются только при предварительной оплате.

– В таком случае – нет! Пусть лучше умрет мой ребенок!

Самуил взялся уже за ручку потайной двери, Христина в страхе бросилась за ним.

– Чего вы добиваетесь? Мести? Ведь вы не любите меня, а ненавидите! Ну, так вы можете иначе насладиться своей местью, и ваше самолюбие будет удовлетворено. Хотите, я на ваших глазах убью себя, только чтобы мой сын остался жив?

– Нет, я отказываюсь от этого предложения.

– О боже мой! Боже мой! – рыдала несчастная мать, заламывая руки.

– А время все идет, – продолжал Самуил. – Сударыня, взгляните на ребенка!

Христина, стиснув зубы, заглянула в колыбель. Бедный малютка лежал неподвижно и почти не дышал, а лишь хрипел. Она обернулась к Самуилу совершенно раздавленная.

– Я согласна, – прошептала она едва слышно, – только знайте: если я сейчас не убью себя, то все равно убью себя потом!

– Зачем же? – сказал Самуила. – Если вы боитесь, что я когда-нибудь предъявлю свои права, то я даю слово, что отныне никогда больше не покажусь вам на глаза. Да ведь и Гретхен не убила себя… Христина, я люблю вас.

– А я вас ненавижу!

Крик сына заставил ее решиться.

– О, презренный! – воскликнула она, оказавшись в его объятиях. – Напрасно ты будешь молить о прощении: ни Бог, ни я – мы не простим тебя вовеки!

LXIII

Обратная сторона несчастья

Спустя несколько дней после ужасной ночи Гретхен сидела в своей хижине и, как помешанная, бормотала что-то себе под нос, как вдруг дверь отворилась, и на пороге возникла Христина, бледная, безжизненная, страшная. У нее был такой безумный вид, что пастушка очнулась.

– Что случилось? – спросила она.

Христина не ответила. Она села на землю и закрыла лицо руками. Испуганная Гретхен подошла и опустилась возле нее на колени.

– Госпожа! Что случилось? Я не видела вас целую неделю и страшно беспокоилась. Ну, говорите, что еще случилось? Ведь худшего несчастья уже не может быть.

Христина медленно подняла голову.

– Может!

– Как? Я не могу себе представить, да и Господь не допустит!

– Господь! – повторила с горькой усмешкой Христина. – Бог! Послушай, Гретхен, послушай, что сделал со мной Бог. Я сама не знаю, чьего ребенка ношу под сердцем – Юлиуса или Самуила.

У Гретхен вырвался невольный крик ужаса. С той самой роковой ночи Гретхен уже перестала избегать Христину, а Христина никого не желала видеть, кроме Гретхен. И когда Самуил позвонил, наконец, прислуге, чтобы велеть принести необходимое для лечения Вильгельма, Гретхен, которая была в зале рядом, вошла первой. Пока горничные суетились вокруг, а Самуил возился с ребенком, Гретхен подошла к Христине, которая стояла неподвижно в углу с сухими глазами. С минуту Гретхен печально и с сожалением смотрела на нее, потом, взяв за руку, тихо сказала:

– Недаром он нам угрожал!

– Что такое? – спросила, выпрямившись, Христина.

– Ах! Ты уже отстраняешься от своей сестры по несчастью? – с упреком сказала Гретхен.

В голосе ее слышалась такая нежность, такая глубокая тоска, что Христина протянула руку пастушке.

– Ах! Сестра, молчи, ни слова!

Она горько заплакала. Самуил, в свою очередь, выполнил ужасный договор. Он погубил мать и спас ребенка. Когда явились врачи, Вильгельм был вне опасности. Доктора объявили, что они уже не нужны, и разъехались. Один из них остался в замке на всякий случай. Самуил с достоинством поклонился Христине.

– Сударыня, я вам больше не нужен?

– Господин Самуил, – ответила Христина дрожащим голосом, – помните, в чем вы клялись?

– Что я больше не явлюсь к вам? Да, сударыня. Вы обе знаете, – прибавил он, обращаясь к Христине и к Гретхен, – что я держу свое слово. – И, поклонившись еще раз, вышел.

С тех пор ни Христина, ни Гретхен его не видели. Через два дня барон вернулся из Остенде и привез Христине поклон от Юлиуса.

– Ну что, готова ли ты к отъезду? – спросил он невестку.

– Куда, отец?

– В Берлин. Ведь так было решено?

– Нет, – ответила Христина, – я передумала.

Она объяснила отказ болезнью Вильгельма: потрясения позапрошлой ночи отразились на его здоровье, и везти его в таком состоянии было бы крайне опрометчиво с ее стороны.

– А как же Самуил? – попробовал возразить барон.

– О! Я не боюсь его теперь, – ответила Христина, покачав головой.

– Что же, ты опять с ним виделась?

– Вы верите моему слову, отец, не правда ли? Так верьте: с этой стороны мне больше опасность не грозит.

Барон объяснил себе странный тон, каким Христина произнесла эти слова, тем потрясением, которое должны были вызвать отъезд Юлиуса и болезнь сына. Однако его все же беспокоило, что Христина останется одна в этом уединенном замке. Но та наотрез отказалась ехать в Берлин. Она не допускала и мысли жить вместе с отцом Юлиуса. Ей казалось, что он обнаружит у нее на лбу и губах следы позорных поцелуев. Ей требовалось одно – уединение. Она, как Гретхен, хотела бы быть одинокой и жить где-нибудь в хижине, вдали от всех. Барон, поняв, что не сможет уговорить Христину, уехал один. Перед отъездом он предложил прислать ее маленького племянника Лотарио.

– Куда мне еще ребенка! – воскликнула она. – Нет, пускай он остается у вас. С детьми только горе.

– Но ты его прежде так любила!

– Да, я слишком любила детей. И в этом мое несчастье.

И эти слова барон также приписал страху женщины и матери. Он уехал в надежде, что все обойдется. Христина попросила его только прислать в замок доктора из Берлина. К счастью, барон был знаком с одним знаменитым детским доктором, старичком, который давно собирался удалиться на покой, и такое место ему как нельзя более подходило. А пока, до его приезда, в замке оставался доктор из Неккарштейнаха.

Когда барон уехал, Христина утешалась тем, что теперь она в одиночестве может хоть наплакаться вволю. Она разговаривала только с Гретхен, и обе находили какую-то мрачную отраду в том, что поверяли друг другу свои горести и свой позор. Отныне новая, неразрывная нить соединила их навеки. Гретхен оказалась права: они стали сестрами. Иногда пастушка приходила в замок, а чаще всего Христина сама наведывалась в хижину – там они чувствовали себя более защищенными и могли говорить свободнее.

– Что теперь делать? – размышляла Христина. – Вызвать Юлиуса? Но ведь он уже в океане. И когда он вернется? Да и потом как быть? Если все рассказать, он вызовет Самуила на дуэль, и этот демон убьет его! Если скрыть от него?.. Но нет, у меня никогда не хватит духу на такое подлое притворство! Как я посмею допустить, чтобы его губы прикасались к лицу, на котором остались следы от нечестивых поцелуев другого? Проще всего было бы умереть. Ах! Если бы только не Вильгельм! Несчастные мы создания, женщины, – нам хочется иметь детей! Мой ребенок уже вынудил меня стерпеть позор, а теперь принуждает и жить с этим позором!

– Да, приходится жить, – говорила Гретхен. – Умереть значило бы сомневаться в Божьей справедливости. Будь уверена, сестра моя, что этого человека непременно постигнет кара. Подождем отмщения. Кто знает, может быть, мы даже посодействуем этому? Мы здесь нужны, мы не имеем права убивать себя.

Убеждения пастушки возымели действие на Христину. Сумасшествие заразительно. Гретхен, все более и более удалявшаяся от реальной жизни, увлекала и Христину за собой в мир видений и химер. Бедная Христина видела жизнь и все грядущее в каком-то фантастическом тумане. Она не могла избавиться от угрызений совести, и, подобно тому как в сумерках предметы принимают чудовищные очертания, так росло в ее глазах ее невольное преступление. Так встречались они ежедневно в течение целого месяца. Потом Христина начала избегать даже Гретхен. Она перестала приходить в хижину. Прождав напрасно три дня, Гретхен сама отправилась в замок, Христина не пустила ее к себе. Она целыми днями сидела в своей комнате, запершись на ключ.

Миновала неделя, с тех пор как Гретхен видела ее в последний раз, как вдруг, в тот самый вечер, о котором мы говорили в начале этой главы, Христина явилась в хижину Гретхен со своей зловещей новостью.

– Что мне делать теперь? За что посланы такие мучения женщине, которой нет еще и семнадцати лет? А ты говоришь о Божьей справедливости!

Гретхен вскочила, ее охватило какое-то исступление.

– Да! И буду говорить, что есть справедливость на свете! Не может быть, чтобы Бог послал вам такое испытание просто так! Что ему за удовольствие топтать и без того измученное создание? Знаете? Он посылает нам мстителя! Да, я предсказываю вам, что ребенок этот отомстит за нас обеих. Вот когда преступление само породило наказание! Станем обе на колени, сестра моя, помолимся и возблагодарим Господа Бога! Этого мерзавца настигнет возмездие! – И Гретхен упала на колени и начала шептать благодарственную молитву.

LXIV

Вопрос

У Христины оставалось еще некоторое сомнение или, вернее, надежда. Может быть, она поторопилась со своими опасениями. Она решила ждать. Но это только усугубляло ее страдания: с каждым днем острое осознание неизбежности все глубже укоренялось в ее сердце. Наконец, наступил день, когда сомнений не осталось. Тогда страшная истина предстала перед ней во всей своей ужасной наготе.

Что ей делать? Воспитывать на глазах у мужа ребенка, который, быть может, дитя другого, или отвергнуть и отдать Самуилу младенца, который мог оказаться и ребенком Юлиуса? И какой вариант из этих двух более чудовищен? Какими глазами придется ей смотреть на своего сына? Счастливыми глазами нежной супруги, испытывающей гордость перед светом, или стыдливым и ненавидящим взором несчастной падшей женщины, старающейся скрыть от всех последствия своего позора? Христина была непорочна и целомудренна душой и не могла найти оправдание своему падению. Пережитый позор лежал на ней несмываемым пятном. Открыться Юлиусу? Заставить страдать и его? Неужели, спасая Вильгельма, она сделала все, чтобы погубить Юлиуса?! И почему она тут же не убила себя? Барон позаботился бы о малыше до возвращения Юлиуса. Юлиус поплакал бы некоторое время, да и женился бы потом на достойной женщине. А теперь она и убить себя не может: это было бы уже не самоубийством, а детоубийством. И наяву и во сне ее жег огнем один и тот же вопрос. Чей это ребенок?

Порой она чувствовала любовь к этому ребенку. Кем бы ни был его отец, она все же мать ему. Христине было жаль это бедное существо, отвергнутое еще до появления на свет Божий. Она злилась на себя за то, что хотела отдать его Самуилу, лишить материнской ласки. И она была почти убеждена, что это ребенок Юлиуса. Но порой, а это случалось чаще, ей казалось, что отец ребенка – Самуил. И эта мысль вызывала у нее отвращение. А ночью, когда от бессонницы у нее окончательно мутился рассудок, она начинала проклинать ребенка. О, несомненно, это ребенок Самуила, потому что Господь не допустил бы ненависти к ребенку Юлиуса!

Она не ложилась теперь в свою оскверненную постель. Она не хотела занимать и комнату Юлиуса, считая себя недостойной даже входить туда. Она спала на диване в смежной зале, распорядившись предварительно, чтобы панно на потайной двери было заставлено тяжелой мебелью. Но это было излишне, потому что Самуил всегда держал свое слово. Да к тому же в этом выстроенном им самим замке, несомненно, были и другие известные ему входы. И в эти долгие ночи, казавшиеся ей бесконечными от бессонницы, она устремляла свой взор на потолок, словно ожидая, что вот-вот он обрушится на нее и прекратит ее душевную агонию. Иногда словно в бреду ей мерещилось, что буря разобьет корабль Юлиуса и ее муж утонет или волны вынесут его на какой-нибудь остров, откуда он не вернется никогда.

– Пусть все погибнут! – говорила она. – Он в море, я – в аду, лишь бы все кончилось!

Потом она бросалась на колени перед распятием и просила у Бога прощения за такие ужасные мысли. Христина больше всего страшилась возвращения Юлиуса. Прошло уже три месяца, с тех пор как он уехал. Муж мог вернуться со дня на день. И когда она думала об этом, у нее выступал холодный пот.

Однажды утром кормилица подала письмо. Графиня вскрикнула, взглянув на конверт. Письмо было от Юлиуса. Два часа она не решалась вскрыть его. Но одно соображение успокоило ее: письмо было из Нью-Йорка. У несчастной немного отлегло от сердца. «До чего я дошла, – подумала она. – Начинаю радоваться тому, что Юлиус не возвращается».

Христина вскрыла письмо. Действительно, Юлиус писал, что ему придется задержаться в Нью-Йорке еще на несколько недель. Он доехал благополучно. Радость, которую доставил дяде Фритцу его приезд, подействовала благотворно на здоровье больного. Однако доктора не смеют надеяться на благополучный исход. Лишить же своего дядю утешения видеть родного племянника равносильно смертному приговору. Поэтому Юлиус вынужден продлить их разлуку, столь тяжкую для него. Но он все же постарается вернуться как можно скорее. В Ландеке он оставил свою душу и просто умрет от тоски вдали от Христины и Вильгельма. Чувствовалось, что он писал сдержанно только из боязни опечалить Христину, но в действительности несказанно страдал от разлуки с любимой женой. Христина благодаря этой отсрочке почувствовала некоторое облегчение.

В конце декабря барон приехал навестить невестку и попробовал уговорить ее переехать к нему, хотя бы на эти холодные месяцы. Но она вновь отказалась. Барон нашел ее сильно изменившейся. Да она и сама призналась, что ей нездоровится.

– Ах, вот в чем дело! – улыбнулся барон.

– Нет-нет! Вы ошибаетесь, отец! – проговорила она через силу.

Графиня от всех скрывала свою беременность. Одна Гретхен знала ее тайну. Но она была опасной наперсницей из-за своих галлюцинаций.

Барон вернулся в Берлин, а Христина снова впала в отчаяние. Время от времени она получала письма от Юлиуса, который всё вынужден был откладывать свой отъезд. Она делала над собой неимоверные усилия, чтобы написать ему несколько коротеньких грустных строк, умалчивая о своем положении. Она возлагала надежду на Бога, что он окончит эту драму.

Так прошла зима. В середине апреля случилось еще одно печальное событие: Вильгельм опасно заболел. Первые две недели болезнь не вызывала серьезных опасений. Христина не спала ночей, ухаживая за сыном. Но вскоре положение больного резко ухудшилось. На этот раз медицина оказалась бессильна.

К старому опытному доктору вызвали троих его коллег, самых известных докторов из Франкфурта и Гейдельберга. Но все усилия оказались тщетными. На двадцать пятый день своей болезни Вильгельм скончался. Когда доктор объявил страшную весть Христине, она не проронила ни слова, только взглянула на часы. Была четверть первого ночи.

– Так и есть, – прошептала Христина. – Он должен был умереть не иначе как в этот час. То была сделка с дьяволом, которую Господь не мог простить. – И она повалилась на колени у колыбели, чтобы прильнуть губами к холодеющему тельцу.

Вероятно, она слишком резко упала, так как ей показалось, будто что-то оборвалось внутри. «Неужели начинается? – промелькнуло у нее в голове. – Неудивительно: идет восьмой месяц».

В то время как она пыталась встать на ноги, в комнату вошел барон, который поспешил приехать, получив от доктора извещение об опасном положении ребенка. В руках у него было письмо.

– Вы опоздали, отец, – сказала Христина, указывая на ребенка. – Он только что скончался.

– Но я несу тебе утешение, дорогая моя дочь: Юлиус едет домой!

– Юлиус! – воскликнула та и сделалась бледнее умершего сына.

Юлиус писал, что дядя Фритц скончался. После похорон он немедленно выезжает. В Ландек он прибудет 15 мая. Было 13 мая.

– Какое совпадение! – проговорила Христина и упала навзничь.

LXV

Наполеон и Германия

В то время как страхи и мучения терзали сердце женщины, в Европе происходили события, имевшие мировое значение. Наполеон после долгих колебаний собрал огромную армию и объявил войну России. Девятого мая он выступил из Парижа, чтобы начать достопамятную войну 1812 года, и в то самое время, когда Христина с отчаянием спрашивала себя, чего ей теперь ждать от судьбы, пораженный мир ожидал, как Наполеон распорядится судьбами целых государств. Одиннадцатого мая император прибыл в Майнц, где произвел смотр войскам, осмотрел укрепления и принял великого герцога Гессен-Дармштадтского. В ночь с 12 на 13 мая состоялся совет Тугендбунда в потайном зале графского замка. На этот раз присутствовали семеро. Они были в масках, хотя находились в зале одни. Как только они расселись вокруг стола, председатель обратился к собранию с речью:

– Друзья и братья, мы ждали дня, когда Наполеон снова начнет войну, рассчитывая на то, что наши принцы не упустят такого удобного случая, чтобы вонзить шпагу в грудь врага. И вдруг оказывается, что немецкие принцы идут не против него, а заодно с ним. Наполеон захотел, чтобы наши короли воздавали ему почести по пути его следования, и, разумеется, ни один из них не преминет исполнить этот приказ. Таким образом, явившись в Дрезден, он составит себе двор из коронованных особ. Саксония, Вюртемберг, Австрия, Пруссия, Бавария и Неаполь наперебой станут оспаривать друг у друга честь пополнить ряды его свиты. Вот до какого унижения мы дошли! Теперь посмотрим, что делается с народом. – И, обратившись к одному из семи присутствовавших, он произнес: – Прочтите донесения.

Тот, к кому обращались эти слова, развернул одну депешу и прочел следующее:

– «Майнц. Наполеон был встречен народом с восторгом. Все жители наперебой предлагали свои жилища для постоя его войск. Народ и войска в каком-то опьянении. Императора все считают богом».

– Но ведь это только часть Германии, которая граничит с Францией. Посмотрим, что делается дальше.

Читавший открыл вторую депешу и прочел:

– «Вюрцбург. Из всех деревень и городов стекается народ, узнав, что Наполеон должен пройти здесь 13 числа вечером: все жаждут его видеть. В честь него соорудили триумфальные арки из цветов. При встрече будет играть оркестр, и уже с сегодняшнего дня толпа, слушающая репетиции, аплодирует, когда исполняют французские мелодии».

– Вюрцбург, – сказал председатель, – еще не центр Германии. Что скажет Дрезден – сердце Германии? Посмотрим, как оно бьется.

– «Король и королева Саксонии готовятся выехать навстречу императору Наполеону. Город также занят приготовлениями. Все городское население, к которому примкнули и жители соседних сел и деревень, выйдет навстречу великому человеку. Здесь прямо целое полчище принцев и королей. Народ ликует, энтузиазм небывалый. В театре готовится к постановке соответствующая событию пьеса, которая обожествляет Наполеона. Король читал ее в рукописи и пожаловал автору орден. Театр будет переполнен».

– Довольно! – прервал чтеца председатель. – Вот как Германия принимает своего господина! Она лижет ноги тому, кто наступает пятой на ее лицо!.. Но остаемся еще мы…

– Увы! – раздался ответ. – Все происходящее страшно деморализует членов нашей партии. Этот повсеместный народный восторг кажется подтверждением того, что Наполеон – избранник Божий и что само Провидение возвеличило его перед целым миром. Идеи эти овладевают умами. Многие прислали извещения о своем выходе из Союза. Почти все верят, что сам Бог руководит действиями Наполеона и грешно сражаться против него.

– Значит, всюду царят подлость, слабость, желание выслужиться. Нет ни одного человека, который бы решился мстить за унижение своего человеческого достоинства. Все раболепствуют. Ах, неужели Германия действительно дошла до этого? Неужели придется отказаться от независимости? Разве не найдется человека, который бы решился восстать за общее правое дело?

В то время как председатель говорил, над его креслом раздался слабый звон колокольчика.

– Это наш гость, Самуил Гельб. Он просит позволения войти.

– Пусть войдет! – сказали все в один голос.

LXVI

Самуил желает подражать Иоссии

Самуил поприветствовал собрание глубоким поклоном.

– Самуил Гельб, вы хотели что-то сообщить нам? Говорите. Что вы узнали?

– Что я узнал? – переспросил Самуил. – Я узнал, что Наполеон вступил в пределы Германии и что, в то время как мы беседуем, он находится в нескольких милях отсюда. Мне известно, что он затевает. Предполагается невиданное доселе столкновение целых государств и народов. Вы спрашиваете, что я могу сделать? Я могу сделать так, что все это ужасное движение остановится в мгновение ока.

– Неужели? – удивился председатель. – И каким же образом? Говорите.

Шепот удивления и недоверия пробежал среди бесстрастных членов совета.

– Вас это удивляет? – заметил Самуил. – Однако если я все-таки совершу это чудо, то поверите ли вы в мои способности и заслужу ли я тогда первое место в вашем союзе?

– Сначала сделай то, о чем говоришь, – ответил председатель, – а потом проси, что хочешь. Объясни нам, что ты задумал. Станешь ли ты Брутом? Или, быть может, ты нашел кинжал Фридриха Стапса?

– Нет, господа. Я не намерен протискиваться в толпу, к самому сердцу Наполеона, чтобы меня растерзала его гвардия и чтобы добрый немецкий народ, который я желаю освободить, убил меня в награду за мое рвение. Нет, Наполеон умрет, а я буду жить. Я поражу его отсюда, поражу его издали и сверху, как Юпитер… Но час еще не настал. Вам известно мое намерение, а до средств, которые я употреблю, вам нет дела.

– Вы глумитесь над нами, сударь? – гневно спросил глава.

– Нет, я прибегаю к самой обыкновенной осторожности, когда прошу оставить мои планы при мне, до тех пор пока станет уже невозможно помешать их исполнению… Слушайте: сейчас два часа ночи, именно сейчас Наполеон оставил Майнц и направляется к Вюрцбургу. Завтра в десять часов утра он остановится в Ашафенбурге, чтобы закусить. Ашафенбург недалеко отсюда, в нескольких милях. Завтра в десять часов соберитесь опять в этом зале. Вот тогда я и скажу вам, что я сделал. А потом мы будем ждать результатов.

– И когда мы узнаем о них? – спросил председатель.

– В два часа, – сказал Самуил. – Один из наших, курьер по Неккару, явится сюда и принесет известие, что Самуил Гельб сделал то, чего не решилось сделать даже ваше хваленое Провидение.

LXVII

В тисках скорби

В эту же самую ночь, в нескольких шагах от места собрания совета, Гретхен, спавшая в своей хижине, услышала, как кто-то настойчиво стучит в дверь.

– Это я, – послышался голос Христины.

Гретхен бросилась открывать. Вошла Христина, полуодетая, с растрепанными волосами и блуждающим взором, точно сумасшедшая.

– Я убежала оттуда. Представь себе, барон Гермелинфельд там. Я упала навзничь. И вдруг у меня начались схватки. Гретхен! Я сейчас рожу.

– Неужели! – вскрикнула с испугом и радостью Гретхен. – Да ведь еще не время! О! В таком случае ваш ребенок, наверно, от господина Эбербаха!

– Нет, Гретхен, я прекрасно знаю, что ребенок не его. Ах! Если бы я ошибалась! Тогда я обманула бы и других. Но нет! Лгать всю жизнь! Нет, лучше умереть! Гретхен, Вильгельм умер… Юлиус едет… я тут же свалилась… О! Как я страдаю! Умереть!

– Что делать? – разволновалась Гретхен. – Ах! Я сейчас побегу за доктором.

И она сделала шаг к двери. Христина бросилась за ней и схватила за руку.

– Куда ты, не уходи! Ведь я убежала сюда не для того, чтобы жить, а для того, чтобы умереть, чтобы броситься в пропасть. Меня мертвую Юлиус будет любить, уважать, оплакивать. Жизнь! Да на что она мне теперь, эта жизнь? Мне нужно сохранить тайну! Постарайся понять то, о чем я говорю. О, я схожу с ума. Но, ради бога, никому ни слова! Сохрани тайну во что бы то ни стало!

Христина легла на постель Гретхен. Так она пролежала некоторое время, испытывая невероятную боль и терзаясь от галлюцинаций, но с одной неотступной мыслью о том, что должна скрыть от всех свое несчастье и позор. Она впилась зубами в платок, чтобы заглушить крик. Гретхен, рыдая, суетилась около нее, не будучи в состоянии ей помочь. В минуту передышки Христина позвала ее.

– Гретхен, поклянись, что ты исполнишь мою просьбу.

– Клянусь, дорогая госпожа.

– Никому, что бы ни случилось, ни барону, ни моему Юлиусу, ни даже этому чудовищу, ты не откроешь моей тайны. Если ребенок родится живым, ты отнесешь его к Самуилу, но так, чтобы никто этого не знал, не видел и даже не подозревал.

– Так и следует! – вскрикнула Гретхен. – Швырнем обратно демону его отродье!

– Но ведь это все-таки мое дитя, мое единственное дитя! – пролепетала Христина, корчась от новой схватки. – Ох, я думаю, несчастное создание умрет. Господи, пошли и мне смерть! Гретхен, если ребенок будет мертвый, ты похорони его, слышишь, сама зарой ночью в лесу. Ты клянешься, что сделаешь это?

– Клянусь!

– И меня тогда тоже похорони, Гретхен. Чтобы никто не знал!.. О, мой Юлиус, прости! Я так любила тебя… Умереть, не повидавшись с тобой!.. Гретхен, никому ни слова, сохрани тайну во что бы то ни стало!

Тут с ней случился обморок.

LXVIII

Трихтер пьяный от страха

На следующий день было празднество и всеобщее ликование в городе Ашафенбург. Мужчины, женщины, дети, почтенные старцы – все высыпали на улицы. Ожидали прибытия Наполеона. Все было забыто: торговля, вчерашние хлопоты, начатые дела. Только один человек не принимал участия во всеобщей радости, напротив, лицо его было задумчиво и мрачно. То был наш приятель Трихтер. Он шел, опустив голову и устремив взгляд в землю. Он был не один, а с новым знакомым.

– Дорогой мой Реймер, – проговорил Трихтер, – я страшно взволнован.

– От вина, что ли? – спросил тот, посмотрев на его красный нос.

– Да ну! – пренебрежительно воскликнул Трихтер. – На меня вино перестало действовать лет пятнадцать назад. Я не хочу сказать, что совсем не пил сегодня. Наоборот, хотел подбодрить себя и даже пробовал напиться. Напрасная попытка! Поистине плачевна судьба моя! Я уже не могу опьянеть. Какая слабость!

– А отчего вам хотелось так напиться непременно сегодня? – спросил Реймер.

– Потому что я сегодня должен подать прошение Наполеону. Прошение, составленное для меня Самуилом. И понимаете, в каком я положении? Мне придется подойти к этому великому человеку, говорить с этим исполином-императором, перед которым смолкает грохот пушек. Так как же тут быть хладнокровным?

– Вы преувеличиваете. Это пустяки – подать прошение. Хотите, я подам за вас?

– Нет, Самуил заставил меня поклясться, что я собственноручно подам его императору.

– Так и будет! Вы подадите прошение. Адъютант возьмет его, император пойдет дальше и даже не взглянет на вас. Неужели вы думаете, что он сейчас же станет его читать?

– Я совершенно уверен в этом. Самуил получил точные сведения по этому поводу. В Майнце, и вообще на всем пути своего следования, Наполеон лично вскрывал все прошения и в тот же вечер диктовал ответы на них. Он хочет расположить к себе Германию, так как оставит ее у себя в тылу.

– А это прошение имеет для вас большое значение?

– Еще бы! Оно – хлеб насущный для моей старухи матери. В прошлом году у меня было пять тысяч гульденов. Я послал из них матери пятьсот, она заплатит ими свои долги. У меня были самые лучшие намерения: я хотел послать ей еще денег. Но мы с моим другом Фрессванстом опустошили свои кошельки… Увы! В один день скончались и деньги мои, и друг. Фрессванст, допивая последнюю бутылку, умер от прилива крови к мозгу. Скрутило-таки несчастного! А я разорился. Вчера Самуил, мой благородный господин, посоветовал мне подать это прошение, которое написал собственноручно.

– Но, – произнес Реймер, – вы имеете право рассчитывать на милость Наполеона?

– Мой дядя служил под его начальством и был убит. Надо вам сказать, дорогой мой, что я наполовину француз, по матери. Вот почему я, хоть я и немец, и студент, могу обратиться с просьбой к Наполеону без всяких угрызений совести. Я говорю по-французски лучше самого Расина. Мой дядя давал моей матери средства к существованию, император отнял у нее кормильца, справедливость требует, чтобы он помог ей. Если он поместит ее в приют – о чем я и прошу его, – мне не надо будет заботиться о ней, и я смогу один докончить начатые мной и Фрессванстом изыскания. Потому что если я и пью, то не ради наслаждения. Кроме того сорта водки, которую я пил в Ландеке и которая, признаюсь вам, разливалась во мне какой-то приятной теплотой, все вина кажутся мне просто водой. И я, только ради науки и из любви к человечеству, а вовсе не из личной какой-нибудь выгоды, продолжаю упорно трудиться на этом поприще. Следовательно, вы понимаете теперь, как важно для мира, чтобы император исполнил мою просьбу.

– Он исполнит ее, в этом нет сомнений. Но я слышу, как народ кричит: «Виват!»

– Неужели едет Наполеон? – спросил Трихтер, задрожав.

– Нет, кричат: «Да здравствует Франция!» Это, вероятно, какие-нибудь генералы или адъютанты, которые едут перед ним… Кстати, где же вы подадите ему свою просьбу?

– У входа во дворец принца-примаса[15]. Император остановится там, чтобы позавтракать и принять депутации из окрестных селений. Двое егерей из тех, которые стоят там цепью, – большие поклонники моего умения пить, – обещали пустить меня к нему. Я только боюсь оробеть. Ах, если бы я мог опьянеть! Вы, вероятно, считаете меня ужасным болтуном. Но я говорю с вами неумолчно в течение получаса вовсе не для того, чтобы надоесть вам, а с целью подготовки к предстоящему разговору с императором. Я приучаю свой язык двигаться, не заплетаясь.

Но вдруг Трихтер прервал свою речь и снова весь затрясся.

– Вот теперь кричат: «Да здравствует император!»

LXIX

Яд

– На этот раз действительно император, – сказал Реймер, – поспешим и мы. – И они пустились бегом по направлению ко дворцу принца-примаса.

– Побудьте со мной, – попросил Реймера Трихтер, – подождите, пока я вернусь, чтобы я знал, что дружеская рука поддержит меня, если я упаду в обморок.

Затем он отыскал своих егерей, которые велели ему стать возле них, обещая пропустить его вперед в тот момент, когда император будет спешиваться.

На площади собралась такая толпа, что яблоку некуда было упасть. Кровь стучала у Трихтера в висках. Он уже подумывал отказаться от подачи прошения и бросить хлопоты о своей матери. У него даже мелькнула надежда, что вдруг император передумает, заключит мир с Россией и вернется обратно во Францию, не останавливаясь даже во дворце принца-примаса. Но тут заиграл духовой оркестр, раздался бой барабанов, и Наполеон показался на площади, сопровождаемый восторженными криками. Император ехал верхом рядом с коляской, в которой сидела императрица. Он кланялся народу. Подъехав ко дворцу принца-примаса, Наполеон сошел с коня. Принц, окруженный свитой, обратился с приветствием к императору, который сказал в ответ несколько благодарственных слов, потом императрица вышла из коляски и вместе с императором намеревалась подняться по лестнице во дворец.

– Теперь ступайте! – сказал егерь Трихтеру. – Как раз пора. Ну, живо!

Трихтер бросил на Реймера умоляющий взгляд и, быстро пожав ему руку, пошел вперед, шатаясь, но, увы, не от вина.

– А, немецкий студент! – сказал Наполеон. – Я люблю эту гордую молодежь. Что вам угодно, друг мой?

Трихтер пробовал ответить, но ему сдавило горло. Он только протянул к императору правую руку, в которой держал прошение, и при этом выронил свою фуражку из левой руки. Император с улыбкой взял бумагу.

– Успокойтесь, – сказал он. – Вы говорите по-французски?

Трихтер сделал над собой невероятное усилие.

– Моя матушка… – пробормотал он. – Ваше величество… Мой дядя тоже… Он убит… Но я… Я не француз…

– Вот что, – сказал император. – Так как вы говорите по-французски, то пойдемте со мной во дворец, там вы и скажете лично, что вам от меня нужно.

Раздался барабанный бой, и император стал подниматься по лестнице, держа прошение в руках. Трихтер шел позади, растерянный и опьяненный всем этим блеском. Так он оказался в приемном зале. Император принял милостиво представителей королей и принцев. Для каждого у него нашелся какой-нибудь комплимент. В разговоре с генералом Шварценбергом, представителем Австрии, он похвалил его военные таланты. Барону Гермелинфельду, который передал ему поклон и привет от прусского короля, он сказал, что наука – космополит и что такой ум, как у барона, делает всех людей равными. Когда ему назвали представителя герцога Саксен-Веймарского, он быстро подошел к нему, отвел в сторону, поговорил некоторое время и сказал на прощание:

– Про вас, господин Гете, можно сказать, что вы выдающаяся личность.

По окончании приема принц-примас пригласил императора перейти в столовую.

– Проводите императрицу в столовую, – сказал Наполеон. – Я скоро приду. А где же мой студент?

Трихтера втолкнули в кабинет, куда прошел Наполеон с секретарем и двумя адъютантами. Император сел за стол.

– Ну, друг мой, – обратился он к Трихтеру, – о чем же вы хотели просить меня?

– Государь, мать моя… то есть мой дядя… Да, государь, храбрый солдат в армии вашего величества… – пробовал объясниться Трихтер.

– Успокойтесь! – подбодрил его император. – Где же ваше прошение? А, вот оно! – И подал его Трихтеру. – Если не можете сказать, в чем дело, – читайте.

Трихтер взял прошение, распечатал его и развернул бумагу дрожащими руками. Но он не успел даже взглянуть на нее, как покачнулся, побледнел и упал бездыханный. Адъютанты бросились было к нему.

– Не подходите, господа! – крикнул император, встав с места. – Здесь кроется нечто странное. Ступайте, попросите сюда барона Гермелинфельда.

Минуту спустя вошел барон.

– Господин барон, – обратился к нему Наполеон. – Этот человек моментально умер, едва развернув бумагу – ту, что валяется на полу около него. Не дотрагивайтесь до нее.

Барон подошел к камину, взял оттуда щипцы и, зажав ими бумагу, подержал в дыму, стараясь, чтобы пламя ее не коснулось, а сам внимательно наблюдал за цветом дыма. Потом, минуту спустя, медленно и осторожно стал рассматривать бумагу, пощупал ее, понюхал. Все заметили, что барон побледнел. Он узнал яд, применявшийся в Средние века, состав которого никому не был известен, кроме него самого и Самуила.

– Вы узнали этот яд? – спросил Наполеон. – Нельзя ли по нему отыскать след убийцы?

С минуту барон Гермелинфельд колебался. Теперь жизнь Самуила Гельба была в его руках.

– Государь! Я не могу пока дать окончательного ответа вашему величеству. Но возможно, что я открою что-нибудь.

– Хорошо. Я вполне доверяю вашей учености и вашей честности, господин Гермелинфельд. Нас здесь пятеро. Клянитесь честью, барон, а вы – своей жизнью, – прибавил император, обращаясь к адъютантам и секретарю, – что никому ни слова не скажете о том, что здесь произошло.

LXX

Полный провал

Во время этих событий Самуил в подземелье замка посвятил членов совета в свой план.

– Сейчас начало одиннадцатого. В эту минуту, господа, Наполеон уже умер, империя разрушена, Германия свободна. Вы молчите? Вы не одобряете моего поступка? Но ведь ваше хваленое Провидение действует ничуть не лучше меня – оно со всеми нами обращается так же, как я с Трихтером. Оно использует нас для выполнения своих предначертаний и ни секунды не сомневается прихлопнуть нас, когда наша смерть необходима ему из высших соображений. Я сделал то же самое. Я пожертвовал своим другом Трихтером. Из пропойцы я сделал его мучеником. Не думаю, что он от этого что-либо потерял. Довольны ли вы мной?

– Твой поступок целиком на твоей совести. Но если ты в самом деле освободил Германию, то родина и Тугендбунд вознаградят тебя по заслугам. Когда же мы получим известие?

– Разъезжающий по Неккару, должно быть, уже на пути сюда. Подождем.

В час раздался звон колокольчика. Самуил открыл дверь. Реймер вошел неторопливо и размеренно. Лицо его было очень серьезно.

– Ну что? – спросили все в один голос.

– Я точно выполнил ваши приказания, переданные мне Самуилом Гельбом. Я не расставался с Трихтером до того самого момента, когда он подал Наполеону прошение. Император велел Трихтеру последовать за собой во дворец примаса. Поскольку Трихтер все не выходил, то я стал бродить вокруг дворца, изыскивая возможность проникнуть внутрь, как вдруг увидел, что с черного хода двое людей вынесли покрытые носилки и направились в сторону больницы. Я последовал за ними. Когда ветер поднял край покрова, под ним мелькнула рука. На этой руке я узнал перчатку Трихтера. Я обратился с расспросами к сторожу больницы. Он сказал, что занес в список умерших какого-то неизвестного, которого приказано похоронить этим же вечером.

– Трихтер умер! – воскликнул Самуил, побледнев.

Прибывший продолжал:

– Я снова вернулся ко дворцу. В ту минуту когда я приближался к нему, я увидел, что император и императрица сели в коляску и поехали по направлению к Вюрцбургу, сопровождаемые торжественными возгласами толпы.

Воцарилось глубокое молчание. Не оставалось ни малейшего сомнения в том, что попытка Самуила окончилась крахом.

– Хорошо, – сказал председатель Реймеру, – теперь ты можешь удалиться.

Тот поклонился и вышел.

– Самуил Гельб, – произнес глава союза, – Бог сильнее тебя. Ты лишь умертвил своего друга. Наш совет тебе – постарайся как можно скорее уехать подальше отсюда. – И, обратившись к своим товарищам в масках, он прибавил: – И сами мы, господа, должны уехать.

Затем семеро ушли, а Самуил так и стоял на месте, словно пораженный громом.

LXXI

Самоубийство и новорожденный

Полчаса спустя Самуил ехал легкой рысцой по дороге в Гейдельберг. Приблизившись к гостинице, он встретил на пороге ожидавшего его старика. Юноша припомнил, что этот человек лет двадцать пять служил у барона Гермелинфельда.

– Что тебе надо, Тобиас? – спросил он слугу.

– Господин Самуил, – ответил тот, – барон приказал мне поспешить к вам и передать следующее, дословно: «Я был в Ашафенбурге, я все знаю, я могу все доказать, вы в моих руках, и в течение двенадцати часов вы должны уехать из Германии». Это все.

– Поблагодари барона от меня, Тобиас.

– Еще барон велел сказать, что если вам нужны деньги, то он посылает со мной…

– Довольно, – перебил его Самуил. – Скажи ему, Тобиас, что, когда ты завел речь о деньгах, я остановил тебя и не позволил тебе даже договорить.

– А вы уедете, сударь? Я спрашиваю от имени господина барона.

– Он узнает позже. Я еще не решил окончательно. Счастливого пути, Тобиас.

Тобиас поклонился и ушел, а Самуил отправился в комнату. Там он опустился на стул, оперся локтями о стол и сжал голову руками. Почти очевидное вмешательство Бога в его планы несколько удручало его. Он думал:

«Что теперь делать? Барон выдаст меня, это ясно как день. На этот раз моя судьба в его власти. Посягательство на коронованную особу неизбежно отдаст меня в руки правосудия. Кроме того, в глазах Тугендбунда я потерпел поражение, и они теперь относятся ко мне с пренебрежением… С этой стороны моя цель, вероятно, никогда уже не будет достигнута.

Есть ли у меня хоть какая-нибудь сердечная привязанность? Никто меня не любит, и я никого не люблю. Этот баран Юлиус и этот пудель Трихтер теперь потеряны для меня навеки. Что касается женщин, то я хотел вызвать любовь – подобно тому, как из кремня высекают огонь, – из насилия и ненависти. Бесполезные усилия и преступление! Ах, как я устал от всего этого! Убежать куда-нибудь?.. Но неужели я, Самуил Гельб, дошел до того, что вынужден бежать? Да и куда? Моим самым надежным убежищем была бы именно пасть волка: Париж. Париж, современная столица мира, этот Рим всех великих умов всегда манил меня. Да, но какую роль мне там играть? Роль ученого? У меня спросят диплом. Политика? Но я там чужестранец. Хоть начинай жизнь с самого начала!

А вот что! Что если взять и самому себя выдать? Это ужасно озадачит барона, а может быть, и самого императора. Кто знает, не помилует ли меня Наполеон, чтобы предстать в глазах Германии Титом или Августом? Он, вероятно, не стал бы казнить человека, который сам себя выдал. Нет! Пожалуй, они велят задушить меня в тюрьме. Да, кроме того, захочу ли я сам, чтобы меня помиловали? Захочу ли я остаться жить из милости? Может быть, Наполеон предаст меня суду? Тогда мой процесс прогремит на весь мир, и перед Европой предстанут два человека – Наполеон и Самуил Гельб.

Но служить объектом внимания глупой толпы! Разве в этом заключается цель моей жизни? Оно противно мне, это хваленое человечество, девяносто девять процентов которого всю жизнь только и делают, что стараются заработать как можно больше денег! Стоит ли даже думать о том, чтобы произвести на этих людей впечатление? Очень долгое время потребуется для их развития, да, в сущности, что может сделать один человек! И зачем пускаться в путь, если знаешь заранее, что не достигнешь цели? Разве Христофор Колумб сел бы на корабль, если бы знал, что умрет на второй день своего путешествия? Не стоит и начинать дело с тем, чтобы другие его продолжали!

Самое верное, простое и решительное средство – это перерезать себе горло. К этому средству прибегали римляне. Да, мысль о самоубийстве всегда мне нравилась. Невольная, вызванная необходимостью роковая смерть кажется мне противной. Нет, свободно и гордо уйти из жизни, как уходишь со скучного вечера, когда чувствуешь, что все уже надоело и больше там нечего делать, когда устал, пресытился всем, – вот такая смерть действительно достойна порядочного человека. Но не забыл ли я чего, не жаль ли мне чего-нибудь, не привязывает ли меня что-нибудь к жизни? Нет».

И этот странный человек спокойно подошел к туалетному столику, взял бритву и принялся затачивать ее. Вдруг в алькове раздался слабый писк. Самуил с удивлением обернулся, быстро подошел к кровати и отдернул занавеску. На его постели лежал новорожденный младенец, кое-как завернутый в пеленки.

LXXII

На Париж!

При виде ребенка, словно упавшего с неба, Самуил отшатнулся.

– Ого! Что это? Какой дьявол положил сюда ребенка? Хм, это девочка! Это глупая шутка? Или это сделала какая-нибудь мать в минуту отчаяния? Уж не мой ли это ребенок? А вдруг и вправду мой? – И Самуил задумался, пораженный этой мыслью. – Да нет, быть не может. Ребенок появился на свет вчера, а может быть, даже и сегодня. Для Гретхен – слишком поздно, а для Христины – слишком рано. Я бы, конечно, знал об этом, да и барон не пощадил бы меня в таком случае. Впрочем, все равно, раз ничего не узнаешь, так бесполезно и допытываться. Скорее море может определить, какой реке принадлежит каждая его струйка. Нет, я не отец этому ребенку! А девочка прехорошенькая…

И, поскольку младенец плакал, вероятно от голода, то Самуил растворил в воде с молоком кусочек сахара и ложечкой, по капле, влил это питье ребенку в рот.

«Самуил Гельб в роли кормилицы! – подумал он. – Ах, то-то посмеялись бы товарищи, если бы видели меня сейчас!»

Но вдруг он гордо выпрямился и сказал с достоинством:

– А собственно говоря, что в этом смешного? Только дураки считают меня каким-то чудовищем, потому что я человек независимый, не ищущий связей, потому что я выше всех предрассудков. Это не мешает мне, видя страдания маленького, слабого, покинутого существа, помочь ему. Все же, хотя я способен и на хорошее, и на дурное, до сих пор я сделал больше зла, чем добра. Виновата в том сама судьба. При случае могло бы быть и наоборот. И я рискую совершить еще один дурной поступок, если отправлю этого ребенка в приют.

Самуил осторожно положил ребенка обратно на постель и спустился вниз, чтобы расспросить служащих гостиницы. Оказалось, что Самуила не спрашивал никто. Слуги не видели, чтобы кто-нибудь брал ключ от его комнаты и входил к нему.

Самуил вернулся к себе. «Бесполезно расспрашивать! – подумал он. – Вероятно, слуге, открывшему мою комнату, щедро заплатили или мать ребенка поручила проделать все это очень смелому и ловкому человеку. Следовательно, я ничего не смогу узнать. Может быть, это ребенок Шарлотты? Я поссорил ее с Трихтером за то, что она пробовала помешать ему пить, – вот она, со своей стороны, и постаралась навязать мне ребенка. А может быть, какой-нибудь студент захотел выразить благоговение перед своим королем, принеся мне свое чадо? Впрочем, не все ли равно? Из-за того, что рождаются на свет дети, вовсе еще не следует, что мужчины не должны умирать. Напротив. Итак, я отправлю эту малютку в приют, а сам вернусь к начатому мною занятию».

Ребенок снова заплакал. Самуил дал ему еще попить.

– Спи, малютка, первым сном жизни, а мне дай уснуть последним сном.

Дитя успокоилось и действительно уснуло. Самуил посмотрел на него.

– Бедное создание! Все же и в этой маленькой головке есть ум. Эта хрупкая жизнь, эта капелька, в которой вмещается целый океан, эта бабочка-однодневка, в которой заключается целая вечность, – что выйдет из всего этого? Гамлет философствовал над черепом, то есть над прошлым, над смертью, над концом. Но неизмеримо больше приходится думать о новорожденном существе, в котором заключается будущее, жизнь, неизвестность! Сейчас судьба этого ребенка зависит от меня. Я могу сделать из этой девочки такое же незаконнорожденное, проклятое создание без роду, без племени, как и я сам, или могу воспитать и любить ее – одним словом, спасти. А может, попробовать? Но ведь я только что собрался умереть! В сущности, мне все едино, что жить, что умереть. Да и зачем мне умирать? Разве только потому, что мне нечего больше делать на этом свете? Но вот же он – интерес к жизни. Чего еще желать? Я чувствую, что моя жизнь была бы незаконной, что моя роль злого рока не была бы исполнена, если бы у меня не было в руках этого мягкого материала – жизни ребенка. Какое наслаждение и могущество! Месить, как тебе вздумается, делать что угодно, лепить по своему капризу эту божественную глину – живую душу. Что же я сделаю из этого ребенка? Демона погибели или ангела добродетели? Дездемону или леди Макбет? В зависимости от воспитания, которое я дам малютке, от чувств, которые я внушу ей, от облика, который я ей придам, она будет представлять собой свет или тень, невинность или порок, ангела или демона. Плоть она от плоти моей или нет, это все вздор, самое главное, что она будет выражением моих мыслей! Это куда лучше! Поэты и скульпторы возвеличивают себя тем, что изображают какие-то неощутимые тени в книгах и бездушные формы на пьедесталах. Я же выше всех этих Шекспиров и Микеланджело: я поэт и скульптор живых человеческих душ! Итак, решено! Малышка, я тебя удочерю! Мне скучно одному начинать жизнь заново. Мне будет интересно начать ее вместе с тобой. Я чуть было не швырнул свою жизнь за окно, а ты очутилась тут и подняла ее. Так бери – я отдаю ее тебе.

И Самуил спокойно положил бритву обратно в чехол, спустился вниз и приказал подать себе лошадей на завтра, в половине восьмого утра.

– В семь часов кончается срок, данный мне бароном. Мне очень интересно убедиться, посмеет ли отец Юлиуса на самом деле арестовать меня? Да мне и не пристало спасаться бегством. Если в половине восьмого ничего не случится, то я уеду.

На следующий день часы пробили половину восьмого, а барона не было и в помине. В это время у Гермелинфельда была забота поважнее. Самуил отправился к ректору за паспортом, тот подписал его с удивительной услужливостью, счастливый оттого, что освободился наконец от такого студента. Когда подали лошадей, Самуил взял свой скромный капитал, мешок и чемодан и сел в экипаж с ребенком на руках, завернув его в свой плащ.

– На Париж! – крикнул он ямщику таким тоном, каким Наполеон скомандовал: «На Москву!»

LXXIII

Ущелье Дьявола

В ту минуту, когда Самуил приказывал ямщику ехать на Париж, Гретхен спешила к своей хижине в Эбербах. Откуда она шла? Можно было подумать, что она вернулась издалека: башмаки ее были в пыли, платье разорвано, а по ввалившимся глазам видно было, что она не спала всю ночь. Она вошла в хижину, но там никого уже не было.

– Как! – вскрикнула она в испуге. – Неужели госпожа ушла? Она оставалась в лихорадке и бреду!.. О боже мой! Вернулась ли она в замок? Побегу туда!

Она собралась было идти, как вдруг заметила на столе клочок бумаги. На нем было что-то написано карандашом. Гретхен прочла следующее:

«Ты сказала, что ребенок умер. Я упала в обморок и, очнувшись, не нашла ни его, ни тебя. Тем лучше! Ребенок умер, значит, и я могу умереть. Если б он остался жив, то и мне пришлось бы поневоле жить. А теперь я могу отправиться вслед за отцом моим и Вильгельмом. Заклинаю тебя спасением наших душ: никому ни слова!»

Гретхен закричала и бросилась в замок. Там она застала барона, прибывшего из Ашафенбурга, и Юлиуса – из Гавра, – обоих в полном отчаянии. Они собирались идти на поиски Христины. За полчаса до приезда Юлиуса один из слуг видел, как она вошла в замок, как призрак, направилась в свою комнату, а потом покинула замок.

Юлиус побежал в комнату Христины. Постель была не смята. Она не ложилась спать.

На камине, на том самом месте, где восемь месяцев тому назад Юлиус, уезжая, положил свою прощальную записку, лежало запечатанное письмо. Юлиус быстро вскрыл и развернул его. Вот что он прочел:

«Прости меня, мой Юлиус. Я умираю потому лишь, что люблю тебя. Ты бы перестал меня любить, может быть, даже возненавидел бы, ребенок наш умер. Ты понимаешь, что и мне надо умереть».

– Отец! – закричал как громом пораженный Юлиус.

Барон прибежал на зов. Юлиус показал ему письмо.

– Не падай духом, – попытался утешить его барон. – Может, еще не поздно. Давай искать ее.

Как раз в эту минуту вошла Гретхен. Юлиус бросился к ней.

– Где Христина? – закричал он. – Ты видела Христину? Ты знаешь, что с ней?

– Я сама ее ищу, – ответила пастушка. – Может быть, она тут где-нибудь, в замке?

– Ты ее ищешь? Почему? Значит, ты видела ее? Не приходила ли она к тебе в хижину?

– Нет, – ответила Гретхен. – Но ведь все ее ищут.

– Еще бы! Как же не искать! – в отчаянии простонал Юлиус. – Ведь она хочет умереть, Гретхен!

– Послушай, Юлиус, приди в себя, успокойся, – уговаривал его барон. – Каким образом и где она может убить себя? У нее нет ни яда, ни оружия!

В ту же минуту в голове Гретхен пронеслись, как молния, страшные слова, которые Христина часто повторяла в бреду.

– Ущелье Дьявола! – воскликнула она.

Все трое бросились к пропасти, а за ними и слуги. Тут с Юлиусом случилось нечто ужасное. Прибежав к провалу, он хотел закричать, позвать Христину, но от волнения не мог произнести ни одного звука и стоял, словно онемевший, – вместо крика из горла вырывался какой-то шепот.

– Да позовите же ее, – обратился он к отцу и Гретхен, совершенно обессиленный. – Позовите ее, я не могу!

Они осмотрелись кругом и прокричали несколько раз ее имя: ничего. Наклонились над провалом: тоже ничего. Юлиус, рискуя свалиться в пропасть, схватился рукой за куст и повис всем корпусом над пропастью.

– Отец, здесь что-то есть!

Метрах в ста внизу, в глубине, виднелось дерево. На одном из толстых сучьев висел обрывок капота, который Христина надевала по утрам.

– Прощайте, отец! – вырвалось у Юлиуса.

И он выпустил из рук куст. Но барон успел схватить его и удержать. Он оттащил сына от провала и дал знак слугам, чтобы те стали рядом с ним, боясь, как бы Юлиус опять не предпринял попытки броситься в обрыв.

– Сын мой, сын мой! Будь же благоразумен, вспомни, что ты христианин!

– Ах, отец! – рыдал в отчаянии Юлиус. – Куда же мне деться теперь? Я приехал – и что нахожу дома: жена бросилась в пропасть, ребенок умер. А люди еще позавидуют, пожалуй, что я вернулся миллионером.

Барон, повернувшись к Гретхен, тихо спросил:

– Гретхен, скажи мне, что ты знаешь. Наверняка здесь замешан Самуил. Я требую, чтобы ты обо всем мне рассказала!

Но Гретхен посмотрела ему прямо в глаза и ответила холодно и решительно:

– Я ничего не знаю, и мне нечего вам сказать.

Казалось, она действительно ничего не знала или твердо решила молчать. Барон Гермелинфельд только покачал головой. После долгих увещеваний, почти насильно, ему удалось привести Юлиуса домой. Гретхен осталась одна у пропасти.

– Да, – сказала она. – Я сдержу свою клятву. Но все же, Христина, ты не права: ты своей смертью поторопилась упредить Божье правосудие. А я – я подожду его тут, на земле.

Примечания

1

Самиель – по народным поверьям древних евреев глава злых духов, то же, что сатана.

2

Фукс – также студент-первокурсник в Германии.

3

Названия разных ступеней студенческой иерархии. Здесь, как и во многих других деталях нравов студентов в Германии, которые, быть может, покажутся несколько странными во Франции, – пусть хорошенько запомнят читатели, что мы рассказываем, а не сочиняем (прим. авт. В остальных случаях прим. ред.).

4

Коммерш – студенческая пирушка в немецких университетах.

5

Крейцер – в Германии: старинная мелкая монета.

6

Филистер – в языке немецкого студенчества синоним человека ограниченного, чуждого духу просвещения, обывателя-конформиста.

7

Тугендбунд (нем. Tugendbund – дословно «союз добродетели») – «Союз доблести», патриотическое общество, основанное в Кёнигсберге в апреле 1808 г. Общество имело своей целью восстановить патриотический дух нации, воспитать юношество, реорганизовать войска и вернуть Пруссии независимость, утерянную в результате побед Наполеона.

8

Верю в человека (лат.).

9

Киршвассер – вишневка, водка из лесной вишни в Швейцарии и некоторых областях Германии.

10

Речь идет о романе Сэмюэла Ричардсона «Кларисса», написанном в 1748 году. Главный герой романа, сэр Роберт Ловела`с, красавец-аристократ, коварно соблазнил шестнадцатилетнюю Клариссу. В переносном смысле ловелас – распутник; имя нарицательное для волокиты, соблазнителя и искателя любовных побед и приключений.

11

Согласно древнегреческой мифологии, когда Геракл, в наказание за убийство Евритова сына Ифита, был продан Гермесом в рабство, госпожой его оказалась лидийская царица Омфала. Очарованный ею, Геракл позабыл о своей воинственности и мужественности: он сидел теперь над пряжей в кругу рабынь и угождал прихотям Омфалы.

12

Цирцея – дочь Гелиоса и Персеи, волшебница; обратила в свиней спутников Одиссея.

13

Ибо я лев (лат.).

14

«Гаудеамус» (лат. gaudeamus – «будем радоваться») – название студенческой средневековой песни на латинском языке, получившей широчайшее распространение среди студенчества Германии и других стран Европы, в том числе России, а также США.

15

Принцем-примасом в Германии был в то время Карл Дальберг (примас – титул главнейшего епископа в католической церкви).

Content

Александр Дюма
Ущелье Дьявола

I Песня во время грозы

II Видение

III Майское утро

IV Пять часов пролетели как пять минут

V Цветы и травы не доверяют Самуилу

VI От счастья к шуму

VII Коммерш фуксов

VIII Самуил почти удивлен

IX Самуил почти тронут

X На жизнь и на смерть

XI Credo in hominem…

XII Фукс – любимец

XIII Лотта

XIV «Жидкая» дуэль

XV Победа одной каплинад восемью ведрами воды

XVI Дуэль

XVII Молитва ангела и талисман феи

XVIII Любовь с разных точек зрения

XIX Лесная монахиня

XX Ущелье Дьявола

XXI Вещие цветы

XXII Три раны

XXIII Начало военных действий

XXIV Тугендбунд

XXV Неожиданность

XXVI Каменная импровизация

XXVII Таинственный владелец замка

XXVIII От кого защищал замок

XXIX Неприятель в крепости

XXX Самуил – врач

XXXI Кто построил замок

XXXII Оскорбление цветов и ребенка

XXXIII Прямой вопрос

XXXIV Два обязательства

XXXV Двойной замок

XXXVI Львиное логово

XXXVII Любовный напиток

XXXVIII Сердечные и денежные беды Трихтера

XXXIX Что может сделать один против троих

XL Студенческий остракизм

XLI Мудрость змеи и сила льва

XLII Проклятие и переселение

XLIII Тайны одной ночи и одной души

XLIV преступление – не шутка

XLV Страхи Христины

XLVI Гаудеамус

XLVII Бургомистр Пфаффендорф

XLVIII Пунш в лесу

XLIX Точно выполненные планы

L Эпопея Трихтера и Фрессванста

LI Фейерверк с разных точек зрения

LII Генеральная репетиция

LIII Разбойники

LIV Добродетель, направленная не туда

LV Работа судьбы

LVI Отплата

LVII Жена и мать

LVIII В ночь перед отъездом

LIX Звонок

LX Сама судьба заодно с Самуилом

LXI Круп

LXII Искушение матери

LXIII Обратная сторона несчастья

LXIV Вопрос

LXV Наполеон и Германия

LXVI Самуил желает подражать Иоссии

LXVII В тисках скорби

LXVIII Трихтер пьяный от страха

LXIX Яд

LXX Полный провал

LXXI Самоубийство и новорожденный

LXXII На Париж!

LXXIII Ущелье Дьявола

Примечания