Андрей Курпатов

Самоучитель по философии и психологии

От издателя

Автор этой книги – человек незаурядный.

Во – первых, он любимый многими «доктор Курпатов». К нему за помощью стоят в очереди, приезжают из-за океана. Причем и стар и млад, и самые простые люди, и олигархи, и звезды. Он действительно умеет помогать, это правда.

Во – вторых, он признанный авторитет в научном мире. Количество его работ давно перевалило за сотню. За его плечами десятки исследований и экспериментов – открытия и необычайно важные теории, методы, практики. У него учатся.

В – третьих, он автор целой серии бестселлеров по психологии и психотерапии. Читатели его любят. Ведь он рассказывает не о голой «психологии», он делится с нами опытом настоящего, живого, ненадуманного счастья. Он – искренний и веселый.

В – четвертых, он – философ. Блестящий философ, который не любит, когда его так называют. Он говорит, что занимается методологией, а не философией. Впрочем, мне эта дефиниция представляется достаточно туманной. Он – Философ.

Наконец, в – пятых, он любимый и любящий муж замечательной писательницы – Лилии Ким (надеюсь, вы уже знакомы с ее потрясающей серией Generation next, вышедшей в моем издательстве).

Вот такой незаурядный человек и написал эту абсолютно незаурядную книгу. Искреннюю и веселую, философскую и о душе. Книгу, которая помогает жить – думать, любить и радоваться сердцем.

Предисловие к этой книге написал Мастер Андрей Логинов. И он сделал это настолько точно и изысканно, что мне просто нечего добавить к его словам.

Получайте удовольствие, читая эту книгу!

Издатель

Парикмахерская в комнате смеха, или Кама-сутра от философии

«Я не шучу, даже когда шучу».

Бхагван Шри Раджниш

Предмет книги до такой степени серьезен, что на него без улыбки не взглянешь. Наверное, этот вынужденный каламбур точнее всего передает замысел «Самоучителя». От великого до смешного один шаг. Его можно сделать и в обратном направлении: от сатиры к сатори. Все решает конкретное восприятие. Иногда достаточно просто показать палец, и ответом на этот нехитрый жест будет глобальное изменение сознания. Вспомним известную оценку «глупой» реакции: «дураку палец покажи, он смеяться будет». Теперь перекинем с нее мост на один из классических дзэнских коанов про палец и Луну, где смех на тот же жест мастера означал просветление его усердного ученика. Конечно, подобный самоучитель вряд ли претендует на роль мастера, но вот у читателя все же есть возможность попробовать себя на стезе ученика.

Сразу подкупая неофита видимой незатейливостью главного героя и банальностью ситуаций, в которых тот раз от разу барахтается, автор умело расслабляет, чтобы нанести затем неожиданный удар развязкой. В итоге «Самоучитель» беспроигрышен. С одной стороны, от ситуации к ситуации, читатель уже ждет подобного и обретает столь необходимый опыт держать удары (тренирует «устойчивость» психики), с другой – автор все же надеется (и в этом сверхзадача) попасть в «десятку», т. е. отправить в нокаут оторопевшего самоученика (того, кто постигает суть самоучителя) и разрушить в нем тем самым дремучую косность обывателя. Естественно, во втором случае предполагаемый опыт будет несравнимо ценнее. Ведь сколько достойных мужей долгие годы тщетно насилуют себя в надежде ощутить подобное состояние, когда вдруг мир перевернется с ног на голову (или наоборот) и из глаз вместо слез отчаяния яркой вспышкой брызнут во все стороны желанные звездочки озарения.

Автор профессионально (в буквальном смысле) расшатывает болты, иногда просто вышибает неуклюжие опоры из стереотипного каркаса обыденного мышления. Он не предлагает никакой альтернативы, не дает возможности за что-нибудь зацепиться, вернее, предлагает зацепиться за низачто. Теряя, таким образом, всякую базу, не находя точку отсчета мысли автора, неподготовленный читатель обрушивается вслед за ним в желанную (все же!) пустоту сознания, всколыхнув попутно и глубины бессознательного. В пустоту неуютную, даже ошарашивающую поначалу, но затем манящую легкостью свободы и свежестью иного восприятия бытия. Здесь удается коановский тупик напряжения, где сам коан есть костыль для хромого, вяло рассуждающего о том, нужно ли ему куда-либо идти и зачем в противном случае вообще этот костыль нужен? Кто твердо стоит на своих ногах, тот не решает подобную дилемму – он просто или идет, или стоит на месте. Вопрос, туда ли он придет и до чего достоится, в данном случае неактуален. Если в руки взят «Самоучитель», значит, обратившийся к нему – либо чуткий искатель, раскусивший подвох и пожелавший (нашедший мужество) нырнуть глубже, либо купившийся на доступную легковесность формата труда лентяй, который надеется так же легко «оседлать» философию и найти ответы на все «проклятые» вопросы. Ловушка в том, что любой самоучитель подразумевает возможность ликбеза, начиная с ноля до определенных высот освоения предмета, изложенного в пособии. Весь же аромат данной книги сможет вкусить лишь уже искушенный философией и отягощенный солидной долей интеллекта читатель. Как, впрочем, и коан сработает безотказным взрывателем только в подготовленном для «взрыва» сознании. Автор «причесывает» растрепанную шевелюру мыслей читателя на свой манер, не заботясь о приемлемости получающейся прически и о том, сколько «лишних» волос останется у него в жестком гребне. И впрямь, не важен стиль, главное, чтобы кудри были уложены в опрятные локоны – систему. Хотя в результате автор же тянется к самому радикальному средству парикмахера: опасной бритве для бритья наголо, намекая, что любой набор принципов – от лукавого! Как и раньше – взамен веское ничего. Он разбивает понятийные образы и к ним же апеллирует сам. Автор не боится противоречить себе – ведь это входит в построенную им систему парадоксов.

Книга скорей редкое подспорье в раскрепощении мысли, снятии клише, даже больше цитатник, нежели самоучитель. Автор сам называет ее собеседником. Да, к нему хочется возвращаться для очередных тупиков мысли и разрешения от бремени логики мышления. Из-за опасения, что иной читатель не дотянется, пройдет мимо тонкой авторской находки, порой хочется сделать уточняющее замечание, дать объясняющую сноску (ближе подвести искателя к «взрыву»), но осознание того, что глупо пытаться «разжевать» коан, останавливает от этого лишнего шага (взмаха костыля). Коан надо «заглотить» целиком, не дробя логикой, не боясь заболеть «несварением». Более того – необходимо страстно желать насытиться его ядерной энергией, переживать, а не пережевывать. В этом смысле «Самоучитель» в большей степени лекарство, чем пища. А любое лекарство хорошо в соответствующих дозах. Нет нужды «проглатывать» эту книгу всю зараз, существует опасность всерьез отравиться, навязчивостью суицида, например.

Автор с первых страниц активно готовит читателя к третьей части своего труда. Это, собственно, уже другая книга, другой взгляд. Взгляд если еще не с другого берега, то, во всяком случае, ясное осознание, какими могут оказаться очертания того берега. Соответственно, подразумевается и другой читатель. Тот, кто не отложил встречу и не отравился ею, а явил собою предельную заинтересованность и успешно самонаучился. Кто готов не только для внимания (внимание в данном случае глагол), но окреп для подобной беседы. В ней угасает зуд вопрошания, и если появляется редкий вопрос, то он носит уже доверительный, но не провокационный характер, рождается в глубине авторского осмысления бытия как предложение диалога зрелому собеседнику. Достойность и поразительная ясность переживаемой глубины вызывает уважение и подтверждает право на авторскую оценку неуклюжей игры человеческого разума. Здесь как раз исчезает палец и появляется спрятавшаяся за ним Луна…

В своей статье я коснулся идеи «Самоучителя» в свете близких мне и, на мой взгляд, удачных аналогий с коаном, которые приводит (опирается на них) сам автор. Он задает верное направление мысли, обозначает явный ориентир поиска и, оставаясь верным себе, тут же блестяще путает робкого читателя открещиванием от подобных сравнений. Мотив – ссылка на неподходящий (?) для этого пути западный («с восточными корнями»!) менталитет.

Комментарии (костыли) могли быть выдержаны в иных сравнениях и подсказках, но от этого не изменилась бы суть расшифровки. Без костылей с хромыми (увы, читатель, это к Вам) трудно говорить на одном языке.

Кстати, чем меньше Вас задел ярлык хромоногости, тем ближе Вы к возможности действительно обойтись без костыля. Вместе с тем если Вы с раболепным вздохом покорности согласились со своей ущербностью, то это опять же лишение себя перспективной возможности твердо зашагать обеими ногами по широким дорогам независимого сознания. Последних утешу: костыль – это тоже оружие, так что долой покорность! Бунт – вот о чем должно стучать сердце ищущего.

…Ну как, может, все же отложим эту встречу?

Мастер Андрей Логинов,

Президент Международной Ассоциации

клубов КУНФУ «Триада»

Семен Семеныч

Вопросы и языковые игры

Вместо введения

Благодарный автор любезному другу своему – Денису Олеговичу Лобанову

Можно ли научиться философии? А психологии?.. Вы видели когда-нибудь научающий учебник по этим дисциплинам? Такую книгу, по прочтении которой, с одной стороны, читатель становился бы Сократом, Платоном, Хайдеггером, Витгенштейном, Фуко или Бартом, а с другой – Джеймсом, Ухтомским, Выготским, Перлзом или Роджерсом? Один наш гениальный современник – Мераб Константинович Мамардашвили – как-то сказал: «философии невозможно научиться, нужно беседовать с философом». Но разве напасешься на каждого словоохотливым Сократом?!

С другой стороны, именно Мамардашвили не без основания настаивал на том, что «философское знание – это всегда внутренний акт» и к тому же «духовное переживание» (то же самое можно, наверное, сказать и о психологии). Так неужто дело только в Философе – Учителе? Нет, дело в поле, в пространстве мышления каждого из нас, которое ценно тем, что само способно порождать это искомое знание. Для эффективности же мышлению недостает малого – содержательного стимула, того, что может задеть мысль и душу, запустить процесс мысли. Этому, как я, дорогой мой читатель, рассчитываю, и должна послужить предлагаемая тебе работа.

Но как написать такую книгу, возможно ли это? – вот вопросы, которые в свое время лишили меня и сна, и аппетита и, подобно царю Миносу, требовали чудовищной дани. Что ж, мне оставалось лишь молиться в ожидании счастливого появления Ариадны. Но, как это всегда бывает в таких случаях, вместо престолонаследной красавицы, которую мне рисовало сладострастное воображение, меня посетил нелепый чудак – некто Семен Семеныч… Поскольку же я ожидал иного, нет ничего странного в том, что сначала не заметил этого субъекта вовсе, тем более что был он неказист, а иногда просто смешон.

Однако же, несмотря на то что я достаточно долго наотрез отказывался замечать нежданного гостя, он вовсе на меня за это не обижался (я подозреваю, что такого рода гостеприимство не было ему в диковинку), а просто приходил ко мне вновь и вновь. Тоскуя, страшась будущего и мечтая – с кем не заговоришь? Для некоторых в такой ситуации даже таракан оказывается собеседником… Вот я и заговорил. А собеседник мой, надо тебе сказать, оказался отменным оригиналом, что окончательно меня заинтриговало, а позже выяснилось, что и как человек он личность совершенно незаурядная (я говорю «выяснилось», хоть это и было «очевидно» с самого начала, но это как у нас водится – «слона-то и я не приметил»).

Мы подружились. Честно говоря, мои самодовольство и иллюзия собственной исключительности (нехотя должен признать и это, ведь я, получается, уподоблял себя избавителю Афин – Тесею!) заставляли меня на первых порах стесняться этого странного знакомства. Но вскоре не то что-то произошло во мне, не то в людях, меня окружающих… И я решился познакомить моих близких с этим несуразным господином. Те же, как и подобает в подобных случаях, первым делом заинтересовались не чем-нибудь, а его фамилией (хорошо, что хоть паспорта его они не требовали!). Тут я понял, что у Семен Семеныча есть еще и характер – он наотрез отказался мне ее поведать! Я влюблялся в него сильнее и сильнее.

Свято место пусто не бывает, и мои близкие сами, кто во что горазд, именовали его бог знает как, почему-то офамиленный он казался им менее страшным. Хотя, впрочем, чего бояться? Мне же Семен Семеныч напоминал не то Гамлета, не то князя Мышкина, не то Дон Кихота, и в конце концов я понял (господи, сколько же на это понадобилось времени!), что Семен Семеныч – это Семен Семеныч! Фантастика! Я думаю, что именно это и притягивает в нем, так что не прошло и полугода, как он уже стал навещать и моих близких.

Вскоре наш совместный с Семен Семенычем труд по созданию книг о Семен Семеныче стал значительно эффективней – он рассказывал мне истории про себя, а я задавал себе вопросы, относительно этих казусов. Но тут меня поразила следующая несуразность: многие и до меня пытались открыть технологию научения человека думанью (с разной долей успешности), но еще никто не пытался это делать столь экстравагантным образом, а именно освободившись от всякого рода поучительства! А и действительно, как можно поучительствовать, тогда как я сам лицо лишь вторичное во всей этой интеллектуальной вакханалии?

Из наших с Семен Семенычем предшественников на этом поприще – попытке создать систему, научающую воистину красиво мыслить, в первую очередь приходит на ум дзэнская традиция коанов. Коан, как ты знаешь, это емкое и на первый взгляд бессмысленное утверждение Учителя Дзэн, способствующее познанию этого учения учеником. Но, что называется, как приходит, так и уходит – мы с Семен Семенычем люди западного мировоззрения, хоть и не без восточных, а значит, и буддийских корней (по крайней мере, я). Однако же, согласись, дорогой мой читатель, нам с тобой не пристало сидеть под сенью сакуры, размышляя над тем, что кто-то (пусть даже очень авторитетный) сказал, будто бы «Будда – это три цзиня хлопка». В этом случае мы бы уподобились человеку, который, не желая ударить в грязь лицом, комическим образом пытается выполнить совершенно не свойственную себе роль, например сделать какое-то эстетическое заключение по предмету, который ему не известен.

Более близким из рассматриваемых предшественников нам может показаться древний грек. Сократ, насколько мне помнится, разлегся уже не под сакурой, а в сени тенистого платана, соблазняя собой юного Федра, прошу прощения, своим интеллектом… Но минули, к сожалению, те времена, когда мифическое мировоззрение человека позволяло столь многое. Современный человек – «человек принципа», хотя сам с трудом представляет себе, что это такое – этот его загадочный «принцип». Впрочем, он верит в него искренне и, мало того, настаивает на том, что раз «он (этот принцип) есть» (как будто он видел принципы гуляющими летним днем в парке), значит (?), «его следует придерживаться». Но я отвлекся. Итак, в наш индивидуалистичный, интровертированный век, век, когда в голове каждого царит какая-то немыслимая система принципов, не конгруэнтная аналогичной системе другого, техника диалога неприемлема. Один из наших соотечественников – Владимир Соловьев – попробовал возродить платоновскую традицию, но безуспешно (я имею в виду его «Три разговора», которые он написал, стилизируясь под Платона).

Опыт Ходжи Насреддина для целей такого рода книги, дорогой читатель, к сожалению, также недостаточен, хотя и весьма поучителен. Нам с детства известен анекдот про пьяницу, который ищет медяк, потерянный на соседней улице, в луже под фонарем на этой, «потому что здесь светлее», но далеко не все знают, что это старая суфийская история. И такова незавидная участь большинства творений этой древней философской традиции – остаться в истории, но не свершить желаемого. А дело в том, что эти истории, к сожалению, как сказал бы желающий показаться умным философ (кстати, вы никогда не задумывались, почему большинство поздних философов пытались казаться умными, а Сократ прикидывался незнайкой?), «закрыто – системны» – в них поставлена точка, и именно эта точка есть та преграда, которая не пускает нас в мир мысли автора. Окольный же ее путь – путь этой мысли – уже к нашему сознаванию – неоправданно долог.

Семен Семеныч же фактически навязал мне иную технологию, за что я ему, признаться, и благодарен. Эту технологию я именовал истинным вопрошанием, поскольку, если мысль действительно индивидуальный, духовный и творческий акт, то чем, как ни глубоким и неторопливым самовопрошанием, можно достичь желаемых высот? Эта книжица – своеобразное изложение методологии открытой системы мировоззрения («философии») и мировосприятия («психологии»). Оную же ищут сейчас все здравомыслящие умы, но сложность последней заключается в том, что здесь недостаточно простой работы одного автора или же одного только чтения заинтересовавшегося лица – здесь должно быть постоянное вопрошание со стороны обоих! Истинное вопрошание в открытой системе – это процесс, результат которого не известен заранее, это критерий, определяющий истинную научность. Современный человек (особенно начиная с г – на Гегеля), желая показать изворотливость и гибкость своего ума, поступает иначе – он сначала придумывает ответ, а потом постольку – поскольку подыскивает к нему вопрос, однако же это не вопрошание, а интеллектуальное извращение.

Теперь о том, зачем тексты двух первых частей этого «самоучителя» озадачивают… В нашей обычной, натуральной, так сказать, жизни мы озадачиваемся лишь в преддверии шутки. Вспомни, как ты вслушиваешься в содержательную часть анекдота – постепенно сосредоточиваясь, все глубже и глубже проникая в ситуацию, предлагаемую рассказчиком. Оригинальный же поворот изложения, то есть собственно сама шутка, или же, иначе, ее кульминация, подобно разрушению плотины, выпускает на волю скопившиеся в нас массы внутреннего, интеллектуального напряжения, что и доставляет нам чувство сиюминутной радости. Собственно ради этой сиюминутной радости мы и шутим.

Но, добрый мой читатель, разве же рационально только таким вот образом использовать эту нашу замечательную способность к интеллектуальному напряжению? Разве же не глупо отказываться от возможности использовать в святых корыстных целях эту нашу способность к такой вот потрясающей собранности и естественной, а не спекулятивно – риторической, интеллектуальной работе?! Помнится, Дмитрий Иванович Менделеев в подобной ситуации не зевал и сделал свое потрясающее открытие – в состоянии помрачения «формального сознания» (впрочем, надо признать, в этом преуспел не он один). Надо ли еще аргументировать ценность «озадачивания», тем более если оно, как я надеюсь, в отличие от коана, суфизма и сократовского вопроса, технологично в отношении нашего современника?

И вот еще что (это на будущее): хоть я после каждого рассказа и задаю вопрос, для тебя, хороший мой читатель, это вовсе не обязательно – вопрошание (а это – основа философии) само родится, я полагаю, у тебя внутри; в этом я уверен, так что заранее прошу прощения за свою дидактическую настойчивость. Я, как и проказник Сократ, знаю ответы на большинство своих вопросов (что, впрочем, вовсе не значит, что мои вопросы подобны сократовским или что я имею наглость уподобить себя Сократу) и поэтому кое – где лукавлю. Но ведь я знаю только свои ответы и притом далеко не на все вопросы… Поэтому если кто-то предложит свой ответ на подобный вопрос – это воистину дорого стоит, а если кто-то найдет ответ там, где не нашел его автор, по крайней мере для меня, как для автора, это бесценно.

Теперь, кажется, все. Нет, еще одно. Наш загадочный Семен Семеныч любит отходить в мир иной, проще говоря – умирать от рассказа к рассказу; надеюсь, что это не слишком расстроит тебя, ведь в конце концов он возрождается вновь и вновь на каждой новой странице. (Причем надо заметить, что под «смертью» подчас скрывается любое другое действие… А Семен Семеныча ты можешь увидеть в собственном зеркале… Если ты осуществишь такую замену, то поймешь и мои вопросы.) Врачи, я знаю это по опыту, быстро привыкают к смерти. Но недаром говорят, что истина ближе всего к нам на смертном одре. Что, как не смерть, заставляет нас задуматься о жизни? Что, как не смерть, пробуждает нас к состраданию?.. Ты давно последний раз сочувствовал самому себе? Семен Семеныч поможет тебе своими экстравагантными выходками.

Ну что ж, теперь, по – моему, действительно все.

Читатель, если ты выдержал это вступление – я уверен в Тебе! С Твоей же стороны достаточно пока просто интереса. А если есть и то, и другое – я желаю Тебе доброго пути и смею надеяться, что грядущее путешествие не разочарует Тебя. Если же это действительно будет так – за это следует благодарить не меня, а в первую очередь Семен Семеныча, которому я и передаю бразды правления текстом. Сам я пока временно отлучусь, встретимся же мы, если Тебе сия публикация до той поры не наскучит, в третьей части этого «собрания сочинений». Так что еще раз спасибо, всего доброго и до встречи!

Автор

Книга первая

Самоучитель по философии

Семен Семеныч был самым что ни на есть неудачником. Измученный и уставший от жизненной несправедливости, в приступе отчаяния он проклял Бога:

– Будь Ты проклят!!! – гневно кричал Семен Семеныч, обращаясь к небесам, а напоследок даже плюнул в эти небеса от всего своего тяжелого сердца.

Плюнул и в тот же момент насмерть перепугался: «Как я мог?!» Парализованный от ужаса Семен Семеныч замер под небесами с запрокинутой вверх головой… И тут густой плевок упал с небес аккурат на его лицо.

– Знаю, знаю теперь, что есть Ты, Господи! – в приступе восторга, утираясь, кричал Семен Семеныч разверзтым небесам. – Поделом, Господи, поделом мне! Как я мог сомневаться?! Прости, прости меня, Господи!

Знакомьтесь, это Семен Семеныч…

* * *

Семен Семеныча спросили:

– Что такое философия?

– Диалог, – ответил Семен Семеныч.

– Так что получается, что мы с вами уже прямо сейчас и философствуем?.. – удивился спрашивавший.

– А вам непременно Канта с Гегелем подавай, лицемеры! – Семен Семеныч был в отчаянии и, видимо, потому застрелился.

Ради философии стоило бы от нее отказаться, не правда ли?

* * *

Семен Семеныч засиделся за книгами, а его жена ужасно расстроилась по этому поводу.

– Ну что ты, милая, – успокаивал ее Семен Семеныч, – я же совсем чуть – чуть…

– Чуть – чуть?!! – взорвалась она. – Да я тебя уже битых полчаса жду!..

Он решил проблему ее ожиданий, застрелившись.

Что такое система мер?

* * *

Знаете, почему Семен Семеныч как-то застрелился?

Он не мог найти ответа на вопрос: «Что может знать философ?»

Интересно, как бы он надругался над собственной жизнью, если бы задался вопросом: «Что может знать Семен Семеныч о том, что может знать философ?..»

* * *

– Сколько можно?! – с досадой и болью воскликнул Семен Семеныч, воскликнул и вышел вон, вышел стремительно, хлопнув дверью.

Что ж, нет ничего странного в том, что Семен Семенычу не суждено было узнать ответа.

Не страдание ли определяет степень нашей убежденности?

* * *

Стенограмма диалога Семен Семеныча с человеком, решившимся на утверждения:

– Так вы полагаете, что то, что «я думаю о смерти», делает меня философом? А разве вы не «думаете о смерти»?

– Нет.

– Когда вы пугаетесь близко проехавшего автомобиля – о чем еще вы «думаете»?

– Мы не «думаем» – в сознании нет слов, мы пугаемся.

– А чего вы пугаетесь? Если вы ответите на этот вопрос, а ответ должен быть, то получится, что вы «думаете». Так?

– Да.

– Значит, чтобы «думать», не нужны слова?

– В определенном смысле…

– Тогда зачем вы конкретизируете слово «смерть»?

– Потому что именно «смерть» делает «думанье» философским.

– Да, а автомобиль делает нас «философами».

Конец цитаты.

Дело только в словах?..

* * *

Семен Семеныч часто говорил, что не боится смерти и, когда ему надоест жить, он покончит с собой. Парадоксально, но ему никто не верил.

В один прекрасный день это произошло… Нет, не то, что ему поверили. Он застрелился.

Возможен ли «аргумент»?

* * *

Семен Семеныча призывали на службу в армию, а он отказывался.

– Вы по убеждению или как?.. – спросил его ответственный приемщик.

– По убеждению, – убежденно рапортовал Семен Семеныч.

– По какому? – приемщик уткнулся в свои бумажки.

– Что значит «по какому»? – удивился Семен Семеныч.

Бюрократ продолжал настаивать, Семен Семеныч продолжал удивляться. Так и было: один настаивал, другой – удивлялся. В конце концов Семен Семеныч признал, что у него нет убеждений, и застрелился.

Что такое убеждение и каковы его отношения с доказательством и верой?

* * *

Семен Семеныч славился среди друзей способностью умно говорить. Однажды один из них спросил Семен Семеныча:

– Семен Семеныч, о чем же ты говоришь со своей прелестницей?

– Ни о чем, – задумчиво произнес Семен Семеныч.

– Вот это любовь! – его друг, восхищенный, всплеснул руками.

«Видимо, это так…» – подумал Семен Семеныч.

Как Семен Семеныч относится к своим друзьям?

* * *

Семен Семеныч слушал любителя словесности, а потом заметил ему:

– Не путайте слово и обозначаемое. Слово же коварно, под ним порой скрываются разительные противоположности! «Знак» – это одно слово, «значение» – другое; под одним корнем встречается категоричность и неограниченность…

Правильно ли мы прочитываем предложение: «лучше помолчать»?

* * *

Семен Семеныч читал лекцию по языку:

– Чего вы хотите добиться, когда обращаетесь речитативно?

– Того, что формулируем в словах, – отвечали ему слушатели.

– Вы добиваетесь того, чего добивается языковая форма. Как бы вы ни интонировали вопрос: «Вы не знаете, что такое человек?», он будет звучать и обозначать примерно то же, что и «Вы не подскажете, как пройти на улицу Марата?» Меня воспитали в духе «вы не подскажете…» И теперь я не могу ответить на вопрос: «Что есмь «человек»?» Я просто не могу его себе задать, потому что я просто не могу его услышать! В языке желание и результат разотождествились, причем мы потеряли сразу обе возможности – и желать, и обладать результатом.

Есть ли у Семен Семеныча чем заняться этим вечером?

* * *

Семен Семеныч знал, что у него заболят зубы. Он знал также, что их некому будет лечить. Они заболели. Их некому было лечить.

Что ему оставалось? Он застрелился.

В чем губительность «утверждений»?

* * *

Семен Семеныч был молод. На одной солидной, очень солидной научной конференции он позволил себе указать на нелепость заключений именитых ученых.

– «Яйцо курицу не учит», – пресекли Семен Семеныча.

– А курица, которая учит яйца, по всей видимости, сумасшедшая, – пошутил Семен Семеныч, весьма забавляясь сказанным.

Пока уязвленные корифеи от этого вот сказанного приходили в себя, Семен Семеныч зачем-то добавил:

– А курица, которая птенца от яйца отличить не может, – и того хуже!

В каком случае яйцо становится аллегорией?

* * *

Семен Семеныч общался с физиками и полюбил слово «процесс», потом попал в компанию юристов и разлюбил это слово. Последнее послужило ему поводом к тому, чтобы застрелиться.

Когда Семен Семеныч совершил ошибку?

* * *

– Семен Семеныч, вам какого вина – красного или белого? – спросили у Семен Семеныча.

– Мне, пожалуйста, каштанового с таким… – замялся Семен Семеныч, – бордовым оттенком.

Чего вы ждете от философов?

* * *

Семен Семеныч читал лекцию социальным работникам:

– Когда я «раздеваю» банан, бывший до этого в холодильнике, я удивляюсь тому, что «тело» его холодно… Наши действия семантичны, мы в рабстве слова.

В этот момент Семен Семеныч думал: «Понимание чуждо природе – это человеческая природа. Но человеческая природа ошибочна как раз в этом пункте!»

Если бы не было слов, могло ли бы действие быть семантичным?

А когда Фрейд толкует чужое действие, не толкует ли он свои слова?

* * *

Семен Семеныч занял место в поезде, а на нем кем-то было написано: «Кто здесь будет спать – тот дурак». Семен Семеныч позавидовал чудовищным предсказательным способностям писавшего, потом впал в глубокую депрессию и застрелился.

Что вызывает доверие?

* * *

Семен Семеныч рассуждал:

– Я люблю поэмы Бродского, особенно когда он сам перестает понимать то, что пишет. Напротив, Ахматова… Я восхищаюсь движением ее мысли. Поэт слова отличен от поэта мысли, – резюмировал Семен Семеныч и после добавил: – Поэт же чувства мечется от одной пристани к другой, но так и остается никчемным. Вот если запеть…

Почему мы говорим одно и то же, хотя видим разное?

Почему мы говорим об одном, но видим разное?

Почему, наконец, мы видим разное, а не замечаем, что говорим об одном и том же?

* * *

Какой-то мужик спросил Семен Семеныча:

– Ты мужик?

– В каком смысле? – пронзенный нелепым сомнением, озадачился Семен Семеныч.

– Мужик бы не спрашивал!

– Но мужик же спросил…

Какова ценность хорошего критерия?

* * *

Семен Семеныч никогда не видел мандаринового дерева, но зато видел мандарины.

Он воображал себе мандаринное дерево, но не узнал его, когда увидел. Семен Семеныч расстроился и застрелился.

Виноваты ли в этом мандарины?

* * *

Семен Семеныч был на рынке. Он торговался.

– За три рубля отдадите? – спрашивал Семен Семеныч у хозяина орехов.

– Они столько и стоят, – безэмоционально и тупо ответил ему тот.

– И вы отдадите?! – удивился Семен Семеныч.

– Я же сказал! – рассердился хозяин орехов.

– А за три с половиной? – снова поинтересовался Семен Семеныч.

Семен Семеныч ушел ни с чем, проще говоря, его выгнали…

Он застрелился.

Что такое «здравые утверждения»?

* * *

Семен Семеныч читал лекцию:

– Дух ницшеанской речи явленно афористичен. Хотя, право, речь и сама по себе афористична. Подумайте о столе… А теперь внимательно посмотрите на ближайший от вас.

«Мы примирились с абсолютной речевой афористичностью как с необходимостью дышать, но, в отличие от дыхания, такой неявный афорицизм губительно продуктивен…» – говорил Семен Семеныч в своей лекции.

«Спасибо Фридриху за то, что его афоризм очищает!» – думал Семен Семеныч этим вечером, заряжая пеплом свой пистолет.

Что вы скажете об афористичности «действия»?

* * *

Семен Семеныч писал книгу и очень спешил, чтобы его признали раньше, чем признают сумасшедшим.

Но не выдержал этой гонки и признался сам… А его не признали, сказали только: «Кто ты такой? Мы тебя не знаем!»

«Обидно, что это мы чаще при знании, а не оно при нас…» – думал Семен Семеныч по дороге домой.

Вы не знаете, откуда он шел?

* * *

«В атмосфере происходят атмосферные явления», – думал Семен Семеныч, наблюдая явление Христа народу.

Его закидали камнями.

А почему вы, собственно говоря, подумали, что пострадал Семен Семеныч?

Что такое философское суждение?

* * *

Семен Семенычу сказали, что он говорит прописные истины, а Семен Семеныч что-то у себя в голове напутал и решил, что его обвинили в нецензурных ругательствах.

Он засмущался и застрелился…

А вы никогда не замечали сходства между прописными истинами и нецензурными выражениями?..

* * *

Семен Семеныч разговаривал сам с собой:

– Чем «ночь» отличается от «дня»?

– Показаниями часов. Это самый логичный ответ…

– А до изобретения часов?..

– Тогда отсутствием солнца.

– А если дневное затмение солнца?..

– Тогда сменой светлого и темного времени суток.

– А как насчет «белых ночей»?!

– Тогда к этому еще и продолжительностью!

– Ну а как быть с «полярной ночью»?!!

Разочарованный Семен Семеныч решал дилемму – то ли отказаться от понятия «ночи», то ли не определять его.

Почему мы никогда не предпринимаем таких мер по отношению к понятию «смерть»?

* * *

Семен Cеменыч недоумевал:

– Странно – у человека две ягодицы, а говорят, что на двух стульях не усидишь…

Не слишком ли мы доверяем цифрам?..

* * *

Семен Семеныч сравнивал нос с вулканом:

– Если я простужен, то из носа и льет, и брызжет. Разве с вулканом не так?

В чем отличие Семен Семеныча от парижского эталона?

* * *

– Все в мире относительно, – сказал как-то один продвинутый Семен Семеныч другому Семен Семенычу.

– Ты со мной разговариваешь? – спросил первого второй.

– Да, – ответил ему тот.

– Ты меня понимаешь? – снова, но очень серьезно спросил второй.

– Да, – подумав, ответил продвинутый Семен Семеныч.

– Тогда тебе показалось, что все в мире относительно…

Почему нам не хватило понятия «субъективность»? Зачем мы придумали миф об «относительности»?

* * *

Семен Семеныч беседовал с психическими больными и думал, что они от него скрывают, что они думают, что от них скрывают, что другие думают.

Чем Семен Семеныч отличается от своих собеседников?

* * *

Семен Семеныч всю жизнь мучился вопросом, почему о смерти говорят как о «вечном покое».

Пришло время это проверить, и он застрелился.

Как можно проверить языковую игру?

* * *

Семен Семеныч сетовал, что в сахарнице очень быстро кончается сахар. И однажды, когда Семен Семеныч в очередной раз насыпал сахарницу, его осенило:

– Просто никто никогда не насыпает ее полностью! – и насыпал ее почти до самого верха!

Убрав пакет с песком в ящик, он вдруг посмотрел на почти полную сахарницу ошалевшим взором и разочарованно произнес:

– Да, никто и никогда…

Как часто нас «осеняет», и мы гордо декларируем, причем не без обвинения: «Никто и никогда!» Но лишь затем, как правило значительно позже, понимаем всю глубину этой фразы…

* * *

Семен Семеныч знал и не знал, верил и не верил… Так невозможно было жить, он застрелился.

Почему говорят о необходимости сомнения?

* * *

Семен Семеныч поднимался по лестнице, и ему в голову пришла философская мысль:

«Самое ужасное – это то, что ничто никогда не кончится!»

Да, и действительно, как «ничто» может кончиться?..

Чему в таком случае мы ужасаемся?..

* * *

Семен Семеныч волею судьбы оказался в компании дипломированных эстетов с высшими образованьями и всяческими искусствоведческими степенями.

Они рассуждали о Вивальди и Григе, всем своим существом прозрачно намекая Семен Семенычу, что он им не чета.

– Далеко не все в состоянии понять высокое искусство, это не всякому дано… – распевно говорила рафинированная мадам, кося глазами через антикварное пенсне на смущенного Семен Семеныча.

Конечно, он расстроился и застрелился, а другой Семен Семеныч с восторгом отметил:

– Вот что значит «умереть за высокое искусство»!

Интересно, если бы первый Семен Семеныч оказался бы в компании физиков, увлеченно обсуждающих проблемные вопросы S – матрицы и неопределенности энергетических паттернов, пошел бы он стреляться?..

Не ошибочно ли наше понимание прекрасного?

* * *

Семен Семеныч ждал. Время тянулось из окна в дверь… Он пересел напротив, и оно потянулось из двери в окно.

«Просто там теперь больше шумят», – подумал Семен Семеныч, глядя на дверь.

Что такое субъективность?

* * *

Семен Семеныч очень хорошо знал все «нельзя». Он также знал, «почему» «нельзя». Но вот никак не мог понять, «зачем» «нельзя»… Тогда он расстраивался и говорил: «Так жить нельзя!»

Понятное дело, что задать вопрос «зачем?» к этому «нельзя» он уже не имел никакой возможности… Желающие могут, конечно, смеяться, но именно последнее часто удерживало его от самоубийства!

Что значит правильно формулировать вопрос!

* * *

Семен Семеныч шел по улице, наткнулся на высоковольтный кабель и умер от удара электрическим током.

«Хорошо, что не на электрическом стуле» – такой, говорят, была последняя мысль Семен Семеныча.

Воистину странное существо человек!

* * *

Семен Семеныч стоял у окна, за окном было солнце, а у виска дуло.

Он должен был застрелиться.

«Это неизбежно», – думал Семен Семеныч.

Так и случилось.

Вам никогда не приходило в голову, что слова обладают инерцией?

* * *

Семен Семеныча посетила тоска.

– И «да» и «нет» живут во мне, но откуда они приходят, мне неведомо, не потому ли бессилен я пред ними?..

– «Не потому», – эхом повторил сам за собой Семен Семеныч. – Странно… Откуда я знаю, что не поэтому? – удивился он.

Чего стоит частичка «ли»?

Если вы спросите об этом у Семен Семеныча, то он, вероятно, ответит: «А я над этим не задумывался, но я всегда знал, что это такое имя у китайцев…»

Чудной он, но только ли?..

* * *

Семен Семеныч купил большую, красивую, хорошую машину и в тот же день разбил ее.

– Оседлать оседлал, а ездить не научился, – говорили о нем.

«Главное, что она завелась!» – думал Семен Семеныч.

Субъективности стоило бы посвятить оды, не так ли?..

* * *

Семен Семеныч сказал:

– От судьбы не уйдешь…

И застрелился.

Вы до сих пор полагаете, что в категориях «случайного» и «необходимого» есть хоть какой-нибудь смысл?!

* * *

– Сегодня среда? – спросил Семен Семеныч.

– «Сегодня» – день недели? – переспросил его другой Семен Семеныч.

– Нет, сегодня среда! – рассвирепел вдруг первый Семен Семеныч.

– Да, сегодня день недели! – поддержал кого-то из этих двоих третий Семен Семеныч.

– А какой сегодня день недели?! – опомнился первый.

– Обычный, – обиделся второй.

Вы что-нибудь поняли?..

А ведь в этом разговоре нет ничего необычного…

* * *

Семен Семеныч слыл человеком экономным: у него был лишь один – единственный шанс, и он его не тратил…

Что определяет наши языковые игры?

* * *

Когда Семен Семеныча спрашивали, он всегда находил, как логическим образом объяснить то, что он делает, думает и т. п.

Но внутри себя самого он никогда не удовлетворялся этими ответами. От этой неудовлетворенности Семен Семеныч и застрелился.

Однако же, когда Семен Семеныч в один только какой-то раз осознал, что на миг удовлетворился, то хотел было даже казнить себя!

Чему мы верим?

* * *

Семен Семеныч разговаривал с проповедником, которому вздумалось вовлечь его – т. е. Семен Семеныча – в свою веру. Недоумение Семен Семеныча по этому поводу было столь объемным, что его просто затруднительно описать.

– Вот вы мне тыкаете Библией… Но, коли это Слово Божие и оно уже изложено, зачем церковь, зачем проповедники?

– Чтобы разъяснять Слово Божие, – с уверенностью отвечал проповедник, полагая, видимо, что тем самым он просвещает Семен Семеныча.

– Вы, право, меня забавляете! – не унимался Семен Семеныч. – Получается, что вы, батенька, будучи служителем церкви, полагаете, что Бог настолько непрозорлив, что просто не догадался написать доходчиво?! Ну а если кому-то сие писание непонятно – разве не умысел Божий в сем прослеживается?.. – Семен Семеныч явно забавлялся – то напирая, то зловеще намекая, то…

Короче, Семен Семеныча отлучили от Церкви, надеясь, надо полагать, приструнить его этим известием. Однако же радостное недоумение Семен Семеныча только росло.

– Это надо же! – восклицал Семен Семеныч в компании друзей. – Они отлучили меня от того, в чем я и не состоял! А потом объявили это «отлучением от Бога»! Они с равным же успехом могут отменить тот факт, что я являюсь сыном своих родителей!!!

Что такое «членство» в философии и науке вообще?

* * *

Семен Семеныч слушал философа, который доказывал, что Бог есть. Надо признать, что этот философ привел уйму прекрасных, стройных, логических доказательств. Семен Семеныч верил этому философу, но не поверил в Бога.

Потом он послушал речь философа, который приводил блистательные, логически выстроенные доказательства в пользу того, что Бога нет. И хотя Семен Семеныч верил этому философу, он не чувствовал себя неверующим.

Разочарованный Семен Семеныч вышел на улицу… Коленопреклоненный монах самозабвенно молился на церковной паперти, ударяясь лбом о гранитные плиты. И это обстоятельство сразило Семен Семеныча абсолютно:

«Надо же, а вот ведь он внял доказательствам! Я, наверное, полная тупица…»

Что оставалось делать? Семен Семеныч застрелился.

Возможно ли что-либо «доказать»?

* * *

У Семен Семеныча спросили, за что он не любит логику.

– А вы за что ее любите? – спросил спрашивающих Семен Семеныч.

– Ну как же?! – удивились его собеседники. – Она многое позволяет объяснить…

– Вот – вот! А я, знаете ли, с детства не терплю навязчивости!

Из чего сделаны наши «законы природы»?

* * *

Семен Семеныч слушал лекцию по логике:

– Логический закон противоречия исходит из того, что один объект не может обладать взаимоисключающими свойствами, – монотонно, словно с того света, вещал лектор.

– Простите, – перебил лектора Семен Семеныч, – а кто определяет взаимоисключаемость свойств?

– Мм – м-м… Человек, субъект познания, – сориентировался наконец лектор, слегка дезориентированный таким поворотом дела.

– А чьи это свойства? – продолжал свою интеллектуальную бомбардировку Семен Семеныч.

– Объекта… – лектор постепенно выходил из летаргии собственной лекции…

– Вы отвратительный человек, у вас вздорный характер, – невозмутимо произнес Семен Семеныч, сам словно бы погружаясь в летаргию.

– Что?!! – летаргия лектора была прогнана уже всецело.

– Не нравится, господин «объект» моего исследования?..

Семен Семеныча исключили из университета, а он, вопреки всем ожиданиям, не застрелился.

Что такое иллюзия?

* * *

Семен Семеныч влюбился и знал теперь, что такое «застрелиться от счастья»…

Что есть знание?

* * *

Семен Семеныч рассказывал о том, что знал только он. Ему не верили.

После этого Семен Семеныч рисовал «это», и этим интересовались.

Потом он дал это почувствовать, и в это поверили…

– Повторение – мать учения, – обосновывали такую динамику поверившие.

– Нет, осознание, – возразил Семен Семеныч.

Не поспешил ли Семен Семеныч с тезисом об «осознании»?

* * *

Семен Семеныч был художником, а его жена на муниципальном референдуме проголосовала против открытия в городе выставочного зала, то бишь художественной галереи…

На пресс – конференции Семен Семенычу задали каверзный вопрос по этому поводу, тот ответствовал:

– Глупость можно сделать по глупости, можно по недомыслию, в конце концов – это дело вкуса, впрочем, говорят: «о вкусах не спорят», и уж тем более глупо спорить по поводу глупости.

Заметим между делом, что хотя жена Семен Семеныча и не ценила в нем художника, но не заметить в нем философа она не могла. На том и сошлись… журналисты. Зигмунд Фрейд «сошелся» бы на другом, но это опять-таки дело вкуса или…

Что такое точка зрения?

Можно ли к ней «относиться»?

* * *

– Логический закон тождества дает основания для существования самой логики, ибо устанавливает единое понятие стула, – говорил Семен Семеныч, читая лекцию студентам и раскачиваясь на стуле. – Сам он – закон тождества – основан на том, что явления ощущаемого нами мира устойчивы, а следовательно, понятия…

Эту мысль Семен Семенычу не суждено было довести до логического конца, поскольку стул под ним сломался и лектор упал с кафедры на глазах у всей вмиг оживившейся аудитории.

Лекция, в сущности, этим и завершилась, причем под бурные, нескончаемые овации, а Семен Семеныч этим же вечером пытался застрелиться, впрочем безрезультатно.

Вы еще уверены в устойчивости умозаключений?

* * *

Семен Семеныч писал книгу про Семен Семеныча.

Другой Семен Семеныч читал эту рукопись, недоумевал, мучился, а потом вдруг понял что-то и буквально прокричал Семен Семенычу восторженно:

– Я понял, это ты – Семен Семеныч!

– А разве ты не Семен Семеныч? – спросил у него Семен Семеныч, отнюдь не восторгаясь прозрением тезки.

Вот и поговорили…

* * *

Семен Семеныча спросили:

– Как вы относитесь к футбольной команде острова Маврикий?

– Отрицательно, – невозмутимо ответил он.

– А если вы узнаете, что такой команды не существует?

– Тоже отрицательно, – невозмутимость Семен Семеныча была непоколебимой.

– Вы сами себе противоречите!

– Ничуть, в моем мире все, что относится к футболу, идет со знаком минус, без уточнений и каких-либо исключений, – невозмутимость Семен Семеныча достигла своего апогея.

– Но ведь этой же команды нет!

– Зато есть мое видение мира! – лязгнул своей невозмутимостью Семен Семеныч.

Спор этот так ничем и не кончился. Впрочем, если Семен Семеныч остался непоколебим в своем отношении, то спрашивающий все-таки усомнился в корректности своих вопросов.

Вы никогда не задумывались над тем, что абстракция отнюдь не абстрактна?

* * *

Семен Семеныч думал о космосе.

Тот ему нравился.

После этого он застрелился.

Почему вы думаете, что в последнем предложении речь идет о Семен Семеныче?

* * *

Семен Семеныч осознал, что учить других людей, как жить и что делать, не следует, это все равно что насаждать свое «Слово Божие» в чужом монастыре. Ни больше, ни меньше!

– Но как донести другим эту мысль, не обучая? – озадачился Семен Семеныч. – Нельзя же учить, что нельзя учить…

И от невозможности преодолеть сию дилемму в отчаянии Семен Семеныч застрелился.

Вы различаете обучение и познание?

А с какой стати?..

* * *

Семен Семеныч строил цепочки:

«Чем отличается вода от молока? А молоко от кефира? А кефир от воды? Что такое отличие? Отличие всегда основано на критерии… Но что имеет право быть критерием?»

Говорят, что, когда это вопрошание Семен Семеныча дошло до своего предела, он стал одним сплошным вопросом, а затем пробудился и решил все остальные загадки.

Когда, уже потом, его ученик спросил у Семен Семеныча:

– Так что же, кефир отличен и от молока, и от воды консистенцией? Разве это критерий?

– Это молоко и вода отличны от кефира консистенцией, – ответил ему с улыбкой просветленный Семен Семеныч.

В ученике в этот момент родился благословенный вопрос: «Что имеет право быть критерием?»

Вы уверены, что все дело в вопросе?

* * *

Семен Семеныч читал лекцию:

– Земля имеет шарообразную форму и поражает нас своей гармонией, следовательно, это оптимальная форма существования, поэтому мы должны добиваться «ошарообразивания» жизни любым путем, чтобы достичь оптимума; значит, цикл – единственно правомерный путь построения жизни, потому что его проекция на две оси даст круг, а на три, соответственно, шар.

Лектора внимательно слушали, а тот в этот момент думал буквально следующее: «Надо же, так логично и такая ахинея!»

Возможно ли философское исследование?

* * *

Семен Семеныч рассуждал:

«Если есть мир, и я его сознаю, я мыслю. Если мне нравятся эти мысли, я философствую. Если я насаждаю их, я становлюсь философом. Как избежать этого, если я хочу поделиться с другим теми мыслями, которые мне нравятся?»

Логика не давала ответа, и Семен Семеныч застрелился.

Что такое «философ»?

* * *

Семен Семеныч объяснял необъяснимое. Объяснил и рассмеялся…

Чем вызвана почтительность в отношении к философии?

* * *

Профессор пытался доказать слушателям, что абсолюта не существует. В течение лекции он множество раз повторял: «абсолюта не существует!» Лекция имела широкий успех.

Семен Семеныч подошел к профессору в перерыве:

– Господин профессор, мне придется не согласиться с вами относительно утверждения, что «абсолюта не существует», потому что абсолюта не существует…

Вам еще хочется поговорить об абсолюте?..

* * *

Семен Семеныч заварил себе замечательный чай, но по дороге из кухни в комнату чуть – чуть расплескал его.

– Вот болван! – сетовал он сам на себя.

Семен Семеныч вернулся на кухню, вытер чашку, сменил блюдце… Как будто ничего и не было! Но знаете, о чем он постоянно думал потом?

Он думал: «Но я-то знаю, что это было!»

Вот Семен Семеныч и застрелился…

Что с того, что вы что-то знаете?

* * *

Семен Семеныч очень хотел застрелиться, а вот времени на это у него не было…

Насколько правомерно восклицание: «Я же понимаю, о чем я говорю!»?

* * *

Когда у Семена Семеныча спрашивали, в чем причина всех человеческих бед, он отвечал так:

– Вы когда-нибудь собирались приготовить глазунью? Вот вы разбиваете яйцо, смотрите, как оно вытекает, ложится на сковородку… И вдруг – бац! – желток расплывается…

– Да, – недоуменно отвечали спрашивающие.

– Так чему же вы удивляетесь?! – удивился Семен Семеныч, скрывая явное свое удовольствие от столь ясного и доходчивого, как ему казалось, изложения сути вопроса.

Чуть позже, анализируя это свое изложение сути вопроса, Семен Семеныч пришел к выводу, что причина всех человеческих бед в яйцах, осознал безвыходность сложившегося положения вещей и застрелился, чем доказал, как ему теперь казалось, собственный вывод.

«Случайно» ли это?..

* * *

Один ученик Семен Семеныча никак не признавал в нем, в Семен Семеныче, своего учителя.

– Я не обижаюсь на него, – говорил Семен Семеныч сетовавшим по этому поводу близким, – я ему сочувствую, но не нелепым сочувствием с ущемленной гордостью внутри, нет. Просто мне жаль, что он сам никогда не сможет стать учителем, хотя, впрочем, не прочь…

Что такое человек?

* * *

Семен Семеныч слушал спор материалиста с идеалистом. Слушал и думал:

«Можно из двух зол найти меньшее. По сути, все равно выбираем между относительным «злом» и относительным «добром». Но разве можно выбрать из двух неправых того, кто «правее»?»

Оппоненты продолжают спорить?..

* * *

Жили – были два Семен Семеныча – один невропатолог, другой – психиатр.

Первый всю жизнь потешался над вторым:

– Да вы сами полоумны! Какие из вас ученые?! Что вы изучаете? Вы хоть раз задумывались?.. У вас ведь даже нет предмета изучения – феномена, так сказать, нет!

Второй Семен Семеныч обижался, обижался и наконец застрелился. А первый, тот, что невропатолог, застрелился следом, как он выразился, «за компанию».

Когда они встретились на том свете, Семен Семеныч, бывший психиатром, язвительно заметил Семен Семенычу невропатологу:

– Ну что, брат, коли нет у нас феномена, видать, и тебя теперь нету…

На что тот с невозмутимым спокойствием отчеканил:

– Да, я такой – меня «видать», а меня «нету», значит, я – «ноумен»!

Не правда ли, круг замкнулся…

Что такое «понятие»?

* * *

Семен Семеныч придумал летательный аппарат с уникальными пилотажными свойствами, но изделие было так тяжело, что никак не могло взлететь.

– Расчеты показывают, что он может взлететь! – убеждал директора завода – изготовителя Семен Семеныч.

– Практика – критерий истины, а пробный образец не полетел! Второго не будет! – отвечал ему тот.

Семен Семеныч впал в тоску и застрелился.

Один слишком много думал и забыл мелочь – определиться с наименованием металла, другой не думал вовсе и изготовил самолет из чугуна…

Что такое «истина»?

* * *

Семен Семеныч молился в старой полуразрушенной церкви. Тихо горели свечи, привычно суетились верующие. Лица святых безмятежно смотрели на него с едва сохранившихся фресок. Нежный дневной свет пронизывал пространство церкви, точась сквозь узкие светлые окна, расположенные у самого купола.

И вдруг Семен Семеныч увидел, как по этой дорожке света идет к нему Матерь Божья!

– Вот тебе и раз! – озадачился Семен Семеныч. – И как теперь с ней прикажете здороваться: «Приветствую Тебя, Богородица!» или «Здравствуй, шизофрения»?

Что такое философская система?

* * *

Семен Семеныч сидел с Людвигом Витгенштейном за бутылкой красного вина:

– Игра в сомнение предполагает уверенность… – сказал Людвиг, потягивая вино.

– Жизнь предполагает смерть… – продолжил начатую Людвигом фразу Семен Семеныч, и, потягивая трубку, он двигался дальше: – плюс предполагает минус, Бог предполагает… – Семен Семеныч запнулся.

Собеседники переглянулись…

Все что-то предполагает, но разве определяет существование предполагаемого?

* * *

Семен Семеныч знал одну вещь и хотел определить ее, но у него никак не получалось…

Он обращался ко многим с просьбой о помощи, но никакое определение не могло его удовлетворить.

И вот, когда все слова и сочетания слов были уже перепробованы, он вдруг засомневался в том, знает ли он то, о чем знает, и застрелился.

Что такое внутренняя уверенность?

* * *

«Человек Востока стыдится, если не может дарить красоту; человек Запада – за то, что разрушает ее. А я, наверное, бесстыден», – подумал Семен Семеныч и застрелился.

Согласен ли ты с воззрениями Семен Семеныча на понятие «абсолютный нуль»?

* * *

Утром Семен Семеныч умничал, он был в ударе:

– Один человек нашел красивейшее яблоко, залюбовался им и оставил нетронутым, оно сгнило у него на полке. Другой человек нашел такое же яблоко и с истинным удовольствием съел его. Определенные физиологические процессы привели к тому, что во дворе его дома выросла новая яблоня с еще более потрясающими яблоками, чем прежде! Мораль! – провозгласил Семен Семеныч. – Человек научился останавливать реки, облака и даже при желании планеты… Но самое нелепое, что он мог сделать, – это остановить самого себя!

Эта же мысль, но пришедшая в голову Семен Семеныча вечером, перед самым самоубийством предотвратила необратимое…

Что такое парадокс?

Вы верите в его существование?

* * *

Сначала… Семен Семеныч застрелился, потому что думал, что это правильно.

Потом… Семен Семеныч застрелился, потому что думал, что это нужно.

Еще чуть позже… Семен Семеныч застрелился, потому что ему показалось, что пора.

Ну, и кончилось все это у разбитого корыта…

Есть ли некий глубокий смысл у противоположности?

* * *

Один знакомый Семен Семеныча все слушал и слушал какую-то новую эстрадную певичку, слушал и недоумевал вслух:

– Это надо же! Ни тебе слуха, ни голоса!

На следующий день Семен Семеныч принес несчастному страдальцу билеты на «Фауста».

– Ты что, рехнулся! – напал тот на Семен Семеныча. – Кроме билета на оперу, больше ничего не мог принести!!! – при этом знакомый Семен Семеныча отчаянно крутил у своего виска пальцем, явно таким образом на что-то ему намекая.

Пришло время и Семен Семенычу удивляться:

– Ты же расстраивался, что поют одни безслухие и безголосые? Поверь, здесь ты отведешь душу!

Та ли у эстетики роль, которую ей приписывают?

* * *

Семен Семеныч встретился с человеком, называвшим себя прагматиком.

– Сравнивайте и утверждайте, – сказал он Семен Семенычу.

– Если Земля круглая, могу ли я утверждать, что и все остальные планеты такой же формы? – осведомился Семен Семеныч.

– Да, – самодовольно заявил собеседник.

– А как, в таком случае, быть с квадратными планетами? – недоумевал Семен Семеныч.

Как знать, где притаилось истинное противоречие?

* * *

Семен Семенычу как-то сказали:

– Докажите свои положения.

– Что вы сочтете за доказательство? – уточнил Семен Семеныч, явно желая удовлетворить эту просьбу.

– Опыт, – было ему ответом.

Семен Семеныч задумался и снова уточнил:

– Прежде, если вас это не затруднит, вы не могли бы доказать мне, что опыт является доказательством, не используя при этом опыт в качестве доказательства, так чтобы доказательство доказательности опыта было чистым, чтобы я мог понять, какой опыт мне следует привести вам в качестве доказательства своих положений? Впрочем, – вновь помедлил Семен Семеныч, – если это у вас получится, мне не придется доказывать своих положений…

– Опыт как доказательство не нуждается в доказательстве! – шваркнули в ответ Семен Семенычу.

– Простите, но я думаю, что вас не очень интересуют мои положения.

Вы вступили в дискуссию?..

* * *

Семен Семеныч катался на карусели, и мир крутился перед его глазами.

Вечером у него случилось головокружение, и мир снова крутился перед его глазами.

Сопоставив эти два факта, Семен Семеныч застрелился.

Что осознал Семен Семеныч?

* * *

– Вы выступаете против совершенно очевидных фактов! – нападали на Семен Семеныча.

– Не против фактов, а против объяснений! Как вы можете предложить мне факт? Он уже есть, и все! Далее, позвольте, возможны уже только одни инсинуации относительно факта! – отпирался Семен Семеныч.

– Это не меняет сути дела! – не отставали нападающие.

– Как это «не меняет сути дела»? – удивился Семен Семеныч. – То, что мы с вами разговариваем, точнее, сам факт нашего разговора является фактом. То же, что вы говорите глупость, – это уже инсинуации относительно факта, – сказал Семен Семеныч и осекся, потом улыбнулся и с этой улыбкой продолжил:

– А вот то, что вы говорите, что я говорю глупость относительно вашего инсинуального говорения относительно факта, – это уже грязные инсинуации!

А у вас есть факт?..

* * *

Семен Семенычу казалось, что его жизнь ему снится, и поэтому он молился одному Морфею.

– Сомнение разрушительно, – говаривал иногда Семен Семеныч. – Впрочем, конгруэнтность системы сильнее предчувствий, – неизменно резюмировал он.

И нерушимы были его бастионы.

А что организует философские системы?

* * *

Семен Семеныч спорил с философом Дж. Муром:

– Оставьте, ради Христа, Витгенштейна в покое! Даже то, что вы знаете, что у вас есть рука, отнюдь не означает, что она у вас есть!

– Нет, значит – я ее ощущаю! – возмущался самоуверенный философ Дж. Мур.

– Тогда вы не будете возражать, если я скажу, что вы не можете знать, что у меня есть рука? – заигрывал с философом Дж. Муром Семен Семеныч.

– Буду, черт возьми! Буду! Я же могу пощупать вашу руку, и я, наконец, вижу ее! – философ Дж. Мур раздражался все больше и больше.

– Она ваша тактильная и зрительная галлюцинация, – радовался своей находчивости Семен Семеныч.

– Тьфу!.. Вы говорите сущие нелепости!!! – негодовал философ Дж. Мур.

– Это у вас не лепится… – обиделся Семен Семеныч и застрелился.

Что такое «совместная мыследеятельность»?

* * *

Семен Семеныч открыл пресс – конференцию:

– Нет критериев, позволяющих отличить глупость от неглупости. Считаю нашу пресс – конференцию закрытой. И это не оговорка…

Иногда кажется глупостью утверждение: «сколько людей – столько мнений».

Но не по глупости ли?..

* * *

Семен Семеныч одно время стал весьма зануден и своими досужими уточнениями сводил на нет любой спор. Спорщики обижались и в сердцах говорили ему:

– Лучше бы ты застрелился, что ли, Семен Семеныч!

– Я не люблю спорить, – говорил на это Семен Семеныч. – Все это шатания ума, но ради чего? Поистине застрелиться – значит поступить более целесообразно, по крайней мере это факт, ибо есть событие, некий результат…

И конечно, никогда после этого не застреливался. Всех именно данный факт и возмущал! Семен Семеныча тут же просили объясниться, а он, как всегда улыбаясь, обычно ответствовал:

– У любой языковой конструкции есть хвост, который выглядывает из путаного клубка языковых игр, игр нашего сознания. Стоит лишь хорошенько дернуть за этот хвост, и результат будет таким, каким вы его хотите видеть. – далее, как правило, следовала пауза, после которой Семен Семеныч неизменно добавлял:

– Если вы своекорыстны…

Зачем вы спорите?

* * *

Семен Семеныч был уверен, что умрет от рака желудка – заболеет, и никто не сможет его вылечить. Так и случилось, но Семен Семеныч не стал стреляться.

Вы понимаете, что есть «утверждение»?

* * *

Семен Семеныч просил Бога, чтобы тот поведал ему его будущее. Тот – в смысле Бог – долго игнорировал просьбы Семен Семеныча, потом сопротивлялся его просьбам, еще спустя какое-то время стал торговаться, а затем сдался и дал Семену Семенычу весь расклад.

Семен Семеныч почернел и через пятнадцать минут застрелился…

Какое будущее Бог поведал Семен Семенычу?

* * *

Семен Семеныч был занят банальным делом и отвлекался.

– Ты словно бы время от времени куда-то пропадаешь, ты чего-то хочешь? – спросили его.

– Да, додумать свои мысли.

– Так додумай и возвращайся сюда.

– На это не хватит и жизни.

– Тогда незачем и спешить.

– Но это и не повод, чтобы откладывать.

Семен Семеныч считает: «Просто действуйте».

В народе говорят: «Дорога выведет».

А о чем вы сейчас думаете?

* * *

«А почему, собственно, нет?» – задался как-то вопросом Семен Семеныч и застрелился.

Интересно, а что бы случилось, если бы он задался вопросом: «А почему, собственно, да?..»

* * *

Семен Семеныч и его сын занимали два дачных участка. Женщина, которой не досталось дачного участка, срываясь, выговаривала Семен Семенычу:

– Одна семья не может занимать два дачных участка!!!

– Но занимает, – констатировал факт Семен Семеныч.

– Значит, не должна занимать! – упорствовала женщина.

– Кому не должна?.. – поинтересовался Семен Семеныч.

– «Кому, кому» – государству, вот кому! – гордо постановила скандалистка, но некоторая неуверенность в ее словах уже намечалась.

– Действительно, тут я с вами абсолютно согласен, семья не должна государству.

Кто здесь заложник языковой игры?

* * *

Дело было на улице перед церковью. Семен Семеныч гладил по голове собаку и разговаривал с ней:

– Что ж ты, бояться – боишься, а о смерти не думаешь?

– А она вообще думать не умеет! – вмешалась в их беседу желчная старушонка в черном.

Семен Семеныч удивленно посмотрел на нее и озадачился:

– Но ведь ты-то смерти боишься, хоть и думать не умеешь…

Что есть «качество» мысли?

* * *

Семен Семеныч написал толстую книгу.

– Могли бы быть полаконичней, – заметил ему критик.

– А вы можете быть понятливей? – спросил в ответ Семен Семеныч.

В чем отличие критика ниже всяких критик от критика выше всяких критик?

* * *

Иногда Семен Семеныч лучше других знал, что им было нужно. Он чувствовал, чего желают они в самой сокровенной глубине своего замкнутого в солипсический круг мира. Он знал и бездействовал.

Догадывавшийся об этом как-то спросил Семен Семеныча:

– Почему ты бездействуешь? Объясни им, покажи, дай им это, в конце концов! Что ж они мучаются?!.

– Если ты не можешь представить себе, как время течет вспять, ибо мысль твоя будет раскручиваться в этом случае в обратную сторону, то разве есть смысл убеждать тебя в том, что такой процесс имеет место быть?..

Что такое содержательное ограничение?

* * *

Семен Семеныча упрекнули в неистинности суждений.

Семен Семеныч пошел и застрелился.

Какое из приведенных суждений истинно?

* * *

Молодая привлекательная журналистка брала интервью у Семен Семеныча:

– Семен Семеныч, что вы думаете о будущем? – спросила она.

– Что я думаю о будущем? – повторил вслед за ней Семен Семеныч, словно бы обращая вопрос внутрь себя.

Наступила небольшая пауза, в течение которой Семен Семеныч выглядел растерянным. Потом вдруг он словно бы очнулся, посмотрел на интервьюершу снизу вверх, обратно, помедлил и, улыбаясь игриво, не без доли стариковской похоти, с показным, впрочем, смущением, несколько (чуть – чуть буквально!) пародируя собеседницу, сладковато – манящим голосом произнес:

– О – о-о… Чего только я не думаю о будущем…

– Дурак! – вспылила журналистка и замаршировала прочь.

«Ну чем не дура?.. – подумал Семен Семеныч. – А зачем было спрашивать?.. Только зря обнадежила…»

Не опрометчиво ли «знать» ответ, задавая вопрос?..

* * *

Семен Семеныч жил и жил, жил и жил, потом устал и сказал вслух:

– Пойду развеюсь…

Застрелился и, согласно его завещанию, был кремирован, а прах его развеяли над Гангом…

Что такое «новое качество»?

* * *

Семен Семеныча обвинили в пристрастности к логикам.

– Они нам столькое объясняют, а вы… – словно бы журили Семен Семеныча.

– Объяснение – пепел, – как танк спокойный, отвечал Семен Семеныч.

– Выходит, логика – огонь, а логик – Зевс?.. – пытались подловить Семен Семеныча мужи логики.

– Вы когда-нибудь смотрели на огонь?! – удивился Семен Семеныч… – Нет, братцы, логика – совок, а логик – трубочист…

Что завораживает в огне?

* * *

Все были уверены, что Семен Семеныч рано или поздно застрелится, он же говорил:

– Я сам ничего о себе не знаю, но иные знают обо мне еще меньше…

Ему же отвечали:

– Твое мнение субъективно!

Короче говоря, он застрелился.

После чего они утверждали:

– Наше мнение объективно, ибо практика доказывает его истинность!

А Семен Семеныч, разумеется, уже ничего не мог на это ответить. Однако же, несмотря на весь этот лепет, он знал теперь только одно, но знал отменно. Он знал, что может гордиться своей субъективностью, которая, в сущности, и вершила его.

Что такое констатация факта?

* * *

Семен Семеныч выступал на ученом совете Университета:

– Я полагаю, что никакая мысль не имеет права быть навязанной, поскольку ни одна не бывает достоверной, то есть достаточно верной… А коли так, как можно ее навязывать? Это просто неверно. Поэтому меня можно слушать, а можно и не слушать, это дело пристрастий. Но говорю я умно, при прочих равных, а это ценно.

Семен Семеныча выгнали из Университета за «дуализм», а он не застрелился.

Может ли мысль не быть «дуалистичной»

* * *

Семен Семеныч сравнивал слово с сыноубийцей: оно порождает действие и убивает его.

– Только невдомек слову, что хоть «порождает-то» оно само, но вот «убивает» оно уже другое. Другое же – иная епархия, и само потому имеет право слова, но слово таки порождает и убивает рожденное…

Чем можно заменить слово?

* * *

Семен Семеныч должен был сделать одно очень важное дело. Он сделал все, что от него зависело для решения этого вопроса, но не сложилось…

Семен Семеныч застрелился.

Что такое «результат»?

* * *

Семен Семеныча спросили, боится ли он язвы. Семен Семеныч посмотрел на большой палец своей левой ноги.

– Я имею в виду язву желудка, – раздраженно уточнил спрашивающий.

– Так я не понял?! – возмутился Семен Семеныч. – Вас что интересует: боюсь ли я язвы или то, что вы имеете в виду? Если последнее, то не считаете ли вы, что этот вопрос для меня слишком экстравагантен?..

Можно ли знать, что ты спрашиваешь?

* * *

Семен Семеныч был знаменитым писателем, хотя его и не читали. Несмотря на все это, он любил уточнять:

«У моих книг есть один большой недостаток – они умно написаны. Некоторые почему-то считают, что этим я принижаю своего читателя. Нет, напротив! В противном случае я бы не писал для него умно! Нас учили «спрашивать» и «отвечать», но нас не учили думать, и, видимо, поэтому мы полагаем, что не умеем этого делать. Впрочем, невозможно «научить» человека думать, этому можно лишь научиться… Пугающая сложность этого мероприятия – самостоятельность. Те, кто считают себя самостоятельными, должны читать только умные книги».

Что такое чтение, если принять за аксиому тезис Семен Семеныча о самостоятельности?

* * *

Семен Семеныч с детства удивлялся тому, что и глупые, и умные люди пользуются одними и теми же словами.

Когда у Семен Семеныча что-то не получалось, всякий норовил ему сказать:

– Я же говорил! Я же тебя предупреждал!!!

В ответ на это Семен Семеныч просто пожимал плечами:

– Способностью говорить, способностью предупреждать обладают и те, кто правы, и те, кто ошибаются. Ты знаешь, как отличить?..

– Нет.

– Тогда не имеет никакого значения – предупреждал ты меня или нет.

Мы слишком простодушны, не правда ли?..

* * *

Семен Семеныч еще утром, прогуливаясь по городу, чувствовал всюду зловонный смрад фекалий. К вечеру весь мир ему чрезвычайно опротивел:

«Все пронизано тлетворным запахом разложения! Мир смердит!..»

Что было делать? Он застрелился.

Кстати сказать, в заключении судебно – медицинского эксперта, в частности, значилось: «На подошве правого ботинка покойного в области каблука обнаруживаются засохшие фекальные массы, время их появления, вероятнее всего, утро дня гибели покойного…»

Что такое «опыт»?

* * *

Семен Семеныч спорил с материалистом.

– Вы принимаете лишь «объективное», не так ли? – уточнил Семен Семеныч.

– Да.

– А я мыслю, стало быть, «субъективно»? – поинтересовался Семен Семеныч.

– Вне всякого сомнения!

– А вы, прошу простить меня за этот вопрос, мыслите, – Семен Семеныч замялся, – «субъективно»?

– Ну да… В целом, конечно… – ответил тот.

– Он?.. – палец Cемен Семеныча пространно указал на случайного прохожего.

– Аналогично.

– А есть ли такая индивидуальная персона, которая бы мыслила «объективно»? – резюмировал Семен Семеныч свой растянутый в несколько фраз вопрос.

– Нет!

– Это суждение «объективно»? – немедля словно бы обронил Семен Семеныч.

Уверенное «да!» было ему ответом.

Семен Семеныч крепко задумался: может ли у человека с «субъективными суждениями» родиться или хотя бы поместиться в голове «объективное суждение»?

О чем говорят, когда говорят об «объективности»?

* * *

Семен Семеныч думал, думал и… То ли не додумал, то ли что…

Вы знаете, о чем идет речь?..

* * *

Профессор математики читал лекцию по основам этой науки. В зале сидел и Семен Семеныч, наконец он не выдержал и спросил:

– Как вы знаете, что «1+1=2»?

– Так же, как и вы, – невозмутимо ответил ему профессор.

– А вы знаете, как это знаю я? – испугался Семен Семеныч.

Ответа на свой вопрос Семен Семеныч так и не получил, а уже вечером этого дня у него развилась мания преследования, появился безотчетный панический страх, и он застрелился.

Но знаете, больше всего его тяготила мысль, что сам он не знает, как он знает, что «1+1=2»…

Отчего же застрелился Семен Семеныч?..

* * *

Семен Семеныч обедал у Канта.

– Дорогой мой Иммануил, правда ли говорят, что ты полагаешь, что на всякий тезис можно найти антитезу? – завернул Семен Семеныч.

– Совершенно верно, дорогой мой Семен Семеныч, и ведь это так естественно! – ответил ему, как всегда спокойный, Иммануил Кант.

– О, в этом я с тобой совершенно согласен! Но зачем в таком случае ты говоришь о Боге?..

Говорят, что Гегель этим вечером не принял у себя Семен Семеныча, приглашенного к ужину. А Шопенгауэр застрелился, не успев даже назначить встречу Семен Семенычу.

Чего стоит утверждение: «Бог есть»?

* * *

Семен Семеныч прогуливался по кладбищу, и таких случайных посетителей было много. Люди медленно передвигались по узким кладбищенским дорожкам, временами останавливались и читали фамилии, даты, эпитафии…

Семен Семеныча заинтересовало:

«Ну, я-то понятно что тут делаю, а вот что тут делают все остальные?»

Они же, помедлив, отвечали ему:

– Здесь достигаешь чувства какого-то странного умиротворения.

Семен Семеныч посмотрел на этих людей, на надгробия с фамилиями, датами и эпитафиями, которым, казалось, нет ни конца ни края, посмотрел и подумал:

«Какое это многозначащее слово: «у – миро – тво – рение»!»

И на душе его было настолько спокойно и радостно, что кладбище по всем позициям никак не подходило для того рода эмоций.

Даже реальность вымышлена, не так ли?

* * *

Семен Семеныч читал лекцию по риторике:

– Чтобы прослыть умным, не обязательно много «знать», достаточно много «знать о…» Я даже думаю, что иногда много «знать о…» вредно, ведь в этом случае теряешь всякое желание «думать над» тем, что «знаешь о…» Какой тогда во всем этом смысл?..

Как вы относитесь к кроссвордам?

* * *

Семен Семеныч мучился вопросом, как лучше поступать: или говорить человеку то, что он хочет услышать, или то, что ты хочешь сказать?

Наконец Семен Семеныч решил эту дилемму в пользу первого, поскольку собственное побуждение показалось ему недостоверным. Но после этого решения сразу родилась и вторая дилемма: а что он – слушающий – в действительности хочет услышать: то, что он хочет слышать, или то, что Семен Семеныч хочет ему сказать?

Круг замкнулся, а Семен Семеныч застрелился.

Вы никогда не сравнивали компромисс с речью?

* * *

Семен Семеныч думал было застрелиться, думал, думал да передумал…

«Четыре буквы – одна приставка, – и, глядь, целая жизнь… Или же все-таки дело в корне? Но корень одинаков. Тогда дело, возможно, в действии? Впрочем, и в том и в другом случае оно ничем существенным не отличалось, мыслительный акт, и все. Так что же это получается, жизнь ничего не стоит?» – ошарашенный, думал Семен Семеныч над произошедшим.

С чем все-таки мы имеем дело – с реальностью языковой игры или с языковой игрой реальности?

* * *

– Перед тем как это решить, я должен знать, – настаивал некто в разговоре с Семен Семенычем.

Тот улыбался:

– Перед тем как «решить» – пора уже просыпаться или же еще нет, вы, вероятно, «знаете» – выспались вы или нет…

– Фактически, да.

– А как тогда быть с будильником?

Если мышление занимается подтасовками, то как можно быть правдивым?

* * *

Семен Семеныча запутывали понятиями единства, общего, тождества, идентичности и т. д. и т. п. Он же чувствовал, как мораль прокралась в чистые воды философии и теперь ее мутит. Что ему оставалось делать?.. Вот он и сказал:

– Если нечто единственно, но вдруг появляется нечто то же самое, что и это единственное, разве именно этот факт не докажет нам действительной единственности того, первого?!

Где искать сущность?

* * *

После самоубийства Семен Семеныча в его дневнике была найдена странная запись:

«Не сомневайтесь в истинности ложного. Утверждайте!»

Убедительно, не правда ли?..

* * *

Семен Семеныч слушал лекцию очень молодого, красивого, пылкого философа, проповедующего оригинальный взгляд на жизнь.

– Я люблю все, все меня забавляет, я хочу соединить все и вся! Вы не философы, если не можете превратить красивое в отвратное, а отвратительное в притягательное. Ты, – обратился вдруг лектор непосредственно к Семен Семенычу, выбрав его одного из огромной, переполненной аудитории, – да, ты! Ты никогда ничего не узнаешь, если ты всего не узнал! Не узнаешь, если ты достаточно робок, чтобы запутаться в своих отношениях с жизнью! Я вижу, как она ускользает из твоих лишенных цепкости рук!

Семен Семеныч поднялся со своего места, поклонился, произнес: «Спасибо» – и вышел. Далее случился настоящий потоп: восторженные поклонники кинулись на кафедру своего кумира, они подняли его на руки, бросали в воздух, он же хохотал и бил их головы чем придется.

– Как Вы могли, как Вы могли!!! – чуть не плача взывал к Семену Семенычу хороший друг его, нагнавший старика уже на улице.

– «Как я мог»? Ну не отчаивайтесь так, какая разница… Они бы ведь убили меня, пожалуй. А я же собирался этим вечером застрелиться. Кстати, я еще с дедом его спорил, маркизом… У – у-у… Надо сказать, натура! Все они, по их, впрочем, словам, в этой жизни пробуют, а ведь никто из всей четы так и не застрелился. Значит, врут! – смеялся Семен Семеныч.

Можно ли на одном поле найти то, что истинно противоречиво?

* * *

Семен Семеныч остановился в монастыре у дзэн – буддистов.

Семен Семеныч задавал монахам разные вопросы. Ему, по правде сказать, просто хотелось поболтать с умными людьми. В ответ они били его палками, таскали за нос и хамили как заправские дворники, объясняя все это безобразие «спецификой образовательного процесса». Впрочем, стоит заметить, что эти чудачества монахов дзэн нисколько не расстраивали Семен Семеныча:

«Раз у них тут так принято, – думал Семен Семеныч, – разве из-за этого стоит расстраиваться?» – и не расстраивался.

Вечером Семен Семеныча призвал к себе настоятель монастыря:

– Мы старались как могли. Мы выбились из сил, пытаясь как-то расшевелить вас, Семен Семеныч! Но все без толку. Вы, почтеннейший, неподатливы, как старый тюфяк!

Неуклюжий от природы, Семен Семеныч молча поклонился, как-то забавно щелкнул каблуками своих сношенных почти ботинок и вышел.

Семен Семеныч крайне опечалился тем, что так сильно расстроил монахов дзэн, и застрелился.

Когда настоятель монастыря узнал о том, что случилось, он стал ужасным Марой, когда же осознал случившееся, то заплакал, и слезы эти разбудили в этом старом монахе вечно молодого Будду.

Чем контекстуальное противоречие отличается от истинного?

* * *

Автор теории сомнения, профессор N, проводил семинар.

– Во всем ли можно сомневаться? – спросил его Семен Семеныч.

– Теоретически – во всем, – ответил профессор.

– А в сомнении? – уточнил Семен Семеныч.

– И в сомнении, – подтвердил профессор.

– Сомнительно… – протянул Семен Семеныч.

Когда нечто теряет всякий смысл?

* * *

Семен Семеныч был танцором, который осуществлял собственные постановки на ту музыку и те темы, которые считал для себя важными.

– А вы садитесь на шпагат? – спросили его однажды.

– Нет, – ответил Семен Семеныч.

– А почему? – воистину недоумевали спрашивающие.

– А зачем?

– Ну как… Вы же танцор?

– Правильно. А если хотите посмотреть, как делают шпагат, – сходите на выступление акробатов или на спортивную гимнастику, в конце концов. Зачем вы приходите смотреть танец?

Что мы можем знать о форме, содержании и сути явления?

* * *

Семен Семеныч хотел застрелиться, а почему – не знал.

Иногда он сидел дома, и в голову ему приходила тоскливая мысль: «Хочу домой».

Временами любимые дела надоедали ему до осточертения, и он говорил: «Вот бы бросить все и уехать ко всем чертям, в никуда!» Или например: «Хочу жить интересно, надоело!»

Для чего Кант придумал трансцендентальное? А трансцендентное?

* * *

Семен Семеныч пил кофе в обществе молодого Людвига Витгенштейна.

– Предложения логики есть «законы мысли», – говорил Семен Семенычу Людвиг, – они выявляют или показывают суть, технику мышления.

– Но является ли «техника» мышления его «сутью»? – заинтересовался Семен Семеныч. – Разве рисунки на детских кубиках с алфавитом являются сутью чтения?..

Хорошо сидят, черт возьми!

* * *

Семен Семенычу представилась замечательная возможность застрелиться, но он не только ею не воспользовался, а еще и захотел совершенно иного…

Отчего полагают, что отрицательной возможности не существует?

* * *

Семен Семеныч был студентом факультета философии.

Его лектор говорил ему:

– Всякое отдельно взятое явление имеет свою форму и содержание.

– Очевидно, что формы убийства и самоубийства, – возразил вдруг Семен Семеныч, – различны, но кто осмелится утверждать, что отличны их содержания? И обратное: кто решится утверждать, что это одно явление, пусть даже с отличной формой?

У нас все в порядке с понятиями?..

* * *

Семен Семеныч читал лекцию по математике:

– …а теперь решите уравнение со всеми неизвестными. Сколько у вас ответов?

– Много! – шутливым тоном крикнули с верхнего ряда.

– Нет, это не ответ, – рикошетом ответил Семен Семеныч.

– Бесконечно много! – послышалось со средних рядов.

– Это тоже не ответ, – чуть помедлив, обронил Семен Семеныч.

– Я не могу этого знать, – тихо произнес молчаливый студент с первого ряда, когда взгляд Семен Семеныча упал на него.

Семен Семеныч подошел к окну и, прислушиваясь, переспросил последнего:

– Так сколько, вы говорите?

Каков он – пытливый ум?

* * *

Семен Семеныч сделал открытие, системно сформулировал свою мысль и увидел перспективы.

– Я тоже так думаю, – сказал другой персонаж относительно идеи Семен Семеныча, а Семен Семенычу почудилось в этом речевом жесте глуповатое бахвальство.

– То, что ты так же думаешь, – мне понятно, – начал Семен Семеныч гробовым голосом. – Но как бы ты это думал, если бы я этого не сказал? – почти убийственным тоном закончил свою мысль Семен Семеныч.

– Я вас не понимаю, Семен Семеныч, – обеспокоился его собеседник, явно давая задний ход.

– А я не понимаю, «как» ты «это» думал до того, как я создал инструмент «для» этой мысли в виде методологии, терминологии и системности! – отчаялся почему-то Семен Семеныч.

Этим вечером, перед тем как застрелиться, Семен Семеныч написал творческое завещание: «Хорошо построенная система создает иллюзию совершенной очевидности. Хотите признания – стройте плохие системы». Потом подумал над этим текстом и отложил пистолет.

Действительно, хорошая система построена Семен Семенычем!

* * *

Было солнце. Пошел дождь.

«Будет солнце», – подумал Семен Семеныч и застрелился.

Откуда ему было знать?

* * *

«Что за странное чудо эта реальность? – думал иногда Семен Семеныч. – Как осуществить такое познание мира, которое бы смотрело на изучаемое не только изнутри, но и снаружи, из системы систем? Каковы пути такого познания? Применимо ли слово к такому познанию? Что есть этот странный вопрос о том, что же такое точка, а что такое прямая? Кто это знает? Кто может это знать?»

«Иногда мне кажется, – читаем мы в дневнике Семен Семеныча по этому поводу, – когда я решаю все эти вопросы, я задаюсь на самом деле лишь одним: «кто я?»; потом о достоверности (вот каверзный вопрос!), а потом о достоверности себя…»

«Насколько я могу себе доверять?» – спросит бывало себя Семен Семеныч, достанет пистолет из ящика, посмотрит на него и сам себе ответствует: «Пока могу» – и убирает его обратно в ящик.

Вопросы?..

* * *

Семен Семеныч говорил об общем. И он действительно знал это – общее. Но с ним – с Семен Семенычем – все спорили. Потом, когда у них – у спорщиков «об общем» – возникли проблемы в частном, Семен Семеныч, исходя из своего знания общего, мог решить эти их частности. Мог и решал. Тогда уже никто с ним не спорил об общем, до следующего раза…

Что такое целостность?

* * *

Семен Cеменыч поспорил на баснословные деньги, что невозможно закрыть то, что не открыто. Оппонент закрыл при нем пустые контурные карты не изученной доселе вселенной.

Семен Семеныч обрадовался:

– За то, чтобы понять, что «открыть» и «закрыть» – разные вещи, люди платят жизнью, а я отдал только деньги!

Самоубийство – самая забавная и бессмысленная вещь, не правда ли?

* * *

Семен Семеныч дожил до ста лет и задумался:

– Никогда и не думал, что буду столько жить…

Задумался и застрелился.

Какая, в сущности, разница, что именно мы думаем?

* * *

Семен Семеныч рассматривал альбом со старыми фотографиями и заметил, что позы, мизансцены и даже выражения лиц своих моделей этот старый фотограф тщательно выстраивал, конструировал, создавал, подражая, видимо, художникам.

«Как на картине, – подумал Семен Семеныч, – а сейчас досужие критики требуют почему-то, чтобы картины были похожи на реальность».

Что же меняется: вкусы или реальность?

* * *

У Семен Семеныча спросили:

– Ты почему опоздал?

– Дождь, – ответил Семен Семеныч.

– Что значит – «дождь»?

– А что значит – «почему»?

Что такое причинно – следственность?

* * *

«Легенда о ньютоновом яблоке – неправда, – думал Семен Семеныч. – Если бы на его голову действительно упало одно – единственное яблоко, он бы, скорее всего, придумал закон о том, что противоположности притягиваются…»

Если допустить, а это было бы логично, что факт может быть только констатирован, что мы интерпретируем?

* * *

Семен Семеныч беседовал с психологом:

– Зачем вы определяете IQ людей? – спрашивал психолога Семен Семеныч.

– Чтобы объективно показать, кто чего стоит, – отвечал ему тот.

– Объективно я не видел человека, который бы полагал, что не умнее другого.

– Вы не правы, – убежденно резюмировал психолог.

– Ну я же говорил! – осчастливленный, всплеснул руками Семен Семеныч.

Что заставляет нас думать, что мы «знаем лучше»?

* * *

Семен Семеныч сказал своим знакомым:

– В связи с вами мне приходят в голову очень важные и интересные мысли…

– Еще бы! Вот какие мы хорошие! – самоуверенно отвечали эти его знакомые, а некоторые даже попросили о пятидесяти процентах с тиража будущей книги Семен Семеныча.

Тот почесал затылок, и новые мысли пришли ему в голову:

– Я же сказал: «в связи с вами», а не «с вами». Мысли не бывают общими в прямом смысле этого слова, они не отхожее место, а вы не идентичные компьютеры. Одна мысль в устах умного и глупого – умна и глупа соответственно. Но и это еще не все. Представьте, философ сказал, что «дважды два – пять», и то же самое сделал торговец, первый хотел решить вопросы основания математики, выявляя в ней противоречия, а торговец лишь обманывал своего клиента.

Разозлившиеся «соучастники» мыслительного процесса Семен Семеныча обвинили несчастного во всех смертных грехах и потребовали от него, чтобы тот застрелился. Тут-то Семен Семеныч и увидел действительно «общие мысли», разочаровался в своей теории и застрелился, но сам, по собственному желанию…

С кем мы ведем речь?

* * *

Семен Семеныч попал в компанию философов, которые расставляли приоритеты между тремя основными, как они считали, философскими категориями – движением, силой и энергией. Их спор озадачил Семен Семеныча, и он осмелился задать несколько вопросов:

– То, что день сменяется ночью, а не свет тенью, – это «движение», «сила» или «энергия»? То, что вещество меняется – не плавится или замерзает, а то, что оно само становится другим, – это «движение», «сила» или «энергия»? – тут Семен Семеныч задумался. – И вот еще что… От чего все зависит – от «движения», «силы» или «энергии»? С чего все начинается и чем заканчивается – «движением», «силой» или «энергией»? Бесконечны ли «движение», «сила», «энергия»… А есть ли конец? Что это такое?

Ответы философов путались, а сами философы смущались, сетовали и раздражались.

– Неужели же вам до сих пор интересны «движение», «сила» и «энергия»? – спокойно раз за разом спрашивал их Семен Семеныч.

Зачем использовать понятия, которые нельзя определить, предварительно не умертвив?

* * *

У Семен Семеныча спросили:

– Должна ли наука быть прагматичной?

Он попросил предоставить ему определения ремесла, деятельности и процесса…

Определения, конечно, «гробики для мысли», но чего стоит мысль вне позиционирования?

* * *

Семен Семеныча убеждали в том, что он не прав:

– Что ж ты не можешь этого понять?! Это же так очевидно!

– Почему это очевидно? – недоумевал Семен Семеныч.

И не додумавшись спросить, кому это очевидно, он застрелился.

Что убеждает нас в том, что мы думаем верно?

* * *

Семен Семеныч сидел с самым близким своим другом за бутылочкой хорошего красного вина. Постепенно их и без того немногословный разговор перешел в молчание.

– О чем думаешь? – после долгой паузы спросил Семен Семеныча его друг.

– О разном, – ответил Семен Семеныч.

– Умно. Ответ достоин своего вопроса, – искренне и не без самокритики заметил друг Семен Семеныча.

– У хорошего вопроса нет ответа, – улыбнулся Семен Семеныч.

Ответил ли Семен Семеныч своему другу?

Книга вторая

Самоучитель по психологии

Семен Семеныч знал то, что все знают. Он и сказал это.

Одни обвинили его во лжи, другие – в безумии.

Ты готов разобраться в этом?..

* * *

У Семен Семеныча вышла книга, и один хороший знакомый обратился к нему с просьбой:

– Дружище, подари мне свою книгу с автографом! Знаешь, я поставлю ее на самое видное место и буду рассказывать своим детям: «Вот, мол, дети, я с этим человеком дружил, за лацкан пиджака держал, так сказать…»

– Скоро сдохну, – мрачно заметил Семен Семеныч.

– В каком смысле? – выпалил обескураженный собеседник.

– В последнее время все говорят обо мне в прошедшем времени…

Можно ли осознать свое отношение к «Другому»?

* * *

Семен Семеныч часто говорил:

«Хочу застрелиться».

Но никогда не осуществлял своего намерения.

Как ты узнаешь, чему доверять?

* * *

Семен Семеныч был военным.

Однажды он стоял со своим сослуживцем перед дверью в начальственный кабинет. Оба были в нерешительности.

– Войдем и скажем: «Нам приказал начальник», – предлагал ему сослуживец.

– Нет, он не приказывал, он высказал пожелание… – вежливо поправил своего сослуживца Семен Семеныч.

– Он что, сказал: «желаю вам…»?

Чего мы боимся?

* * *

Семен Семеныча все бросили, полагая, что найдут нечто лучшее. А он хоть и печалился, но не убивался. И приговаривал тихо:

– Земля имеет шарообразную форму…

Бросившие же, слыша это, лишь что-то бурчали ему в ответ.

Позже они, конечно, вернулись и были желанны, но зачем они стали объяснять свое возвращение? Причем объясняли они его тем, что, как «они выяснили», «земля имеет шарообразную форму»…

На сей раз Семен Семеныч говорил что-то невнятное относительно того, что объяснение не имеет смысла, а сокрытие истинных чувств вредно, поскольку мешает какой-то «встрече».

Это и послужило причиной для очередных нападок на Семен Семеныча, но на сей раз он их уже не слушал, он просто застрелился.

Что мы упускаем?

* * *

Семен Семеныч смотрел церковный прейскурант:

«Отпевание у гроба – 255 рублей.

Заочное отпевание – 30 рублей».

Оплатил в кассу 255 рублей на имя Семен Семеныча, получил место на кладбище на то же имя, пошел, купил гроб на третий рост, лег в него в ожидании «очного» отпевания…

«За личную встречу c Богом всего 255 рублей – это по – божески…» – таковой была последняя мысль Семен Семеныча.

Что такое наше мышление, если мы способны думать о вещах, которых никто не видел?

Подумай о «смерти» и «Боге».

* * *

Семен Семеныч играл на своей флейте. Наверное, ему казалось, что это поет его душа. Музыка, лившаяся из флейты, была прекрасна, нежна, чувственна, она всем нравилась.

И вот кто-то из этих всех спросил у Семен Семеныча:

– Как вы пришли к этой музыке?

А Семен Семеныч не знал, что ответить, расстроился и застрелился. Он не знал, что ответить, и спрашивающий не знал, что на самом деле хотел узнать у Семен Семеныча.

Зачем тенденцию к взаимодействию мы сопровождаем словами?

* * *

Однажды к Семен Семенычу пришел человек, пал на колени и плакал:

– Грешен я!

– И я тоже, – тихим эхом отвечал ему Семен Семеныч.

– Боюсь я, – рыдал человек.

– И я тоже, – продолжал Семен Семеныч.

– Горжусь я, – шептал человек.

– И я тоже, – соглашался с ним Семен Семеныч.

– Мыслю я, – голос его становился все увереннее.

– И я тоже, – утверждал вслед за ним Семен Семеныч.

– Действую я, – утверждал наконец человек.

– И я тоже, – подхватил Семен Семеныч.

– Свят я! – воскликнул человек.

– И я тоже, – спокойно подытожил Семен Семеныч.

И дальше человек вновь в отчаянии произнес:

– Грешен я…

– Ну, брат, по кругу?.. В этом я тебе не товарищ, – сказал и вышел.

А человек почему-то перестал плакать, огляделся и тоже вышел.

Что такое «выход»?

* * *

У Семен Семеныча болели ноги. Он их ампутировал.

Вот так…

* * *

У Семен Семеныча был замечательный друг, которого он очень любил, а тот, в свою очередь, кроме прочего, очень любил слова, точнее, они его любили. Когда он начинал думать, слова безжалостно заполоняли его, когда он начинал чувствовать, они заботливо укутывали его, когда он начинал действовать, их оказывалось столько, что они обездвиживали его. Что ему оставалось делать? Он нервничал.

В такую горестную минуту заговорил и Семен Семеныч:

– Слова родились для того, чтобы люди могли договориться. Это был, возможно, единственный способ, впрочем, и не самый удачный – они разрушили Вавилон. Договоренность обернулась против человека. Я не хочу предлагать тебе договоренность, которая вновь заманит тебя в безжалостный лабиринт слов. Но вернись к первому моему предложению… Разве нам надо о чем-то договариваться?

Что такое «стена языка»?

* * *

У Семен Семеныча было три сильных желания: первое, второе и третье. Но какие, он не знал, хотя и думал…

Это был повод для уныния, повод, который, впрочем, не осознавался Семен Семенычем как повод…

Короче говоря, он застрелился.

Как ты знаешь, что твои желания – это именно твои желания?

* * *

Семен Семеныч просто слушал людей:

– Ты меня не понимаешь…

– Ты начальник, я дурак…

– Ты еще не дорос…

– Мне этого не дано…

– Ты меня ущемляешь…

– Выживает сильнейший…

– Я пожилая женщина…

– Скромность не порок…

– Я никогда не смогу этого понять…

– Все мы грешны…

– И что дальше…

– Я имею право…

– Каждому свое…

– Мир – зол…

– Я не смогу…

И так далее, и тому подобное, и прочее, и прочее.

В сущности, этими обрывками фраз исчерпывалось все, о чем они говорили. Он слушал и плакал, плакал и слушал, потом громко крикнул:

– Неправда! – и застрелился.

Не пора ли тебе избавиться от языковых игр?

* * *

В дневнике Семен Семеныча найдена запись:

«Прав только язык. «Нужно» всегда следует за «правильно» и не наоборот». Внизу листа подпись: «Семен Семеныч».

Кому-то «нужно» застрелиться, если он посчитал это «правильным», не так ли?

* * *

В комнате Семен Семеныча, на книжной полке, среди прочего стояла искусственная нижняя челюсть от искусственного же скелета человека, впрочем очень похожая на настоящую.

Когда к нему приходили гости, они всегда ее пугались.

Потом смелели, рассматривали этот декор, находили, что она не настоящая, а искусственная, и очень по этому поводу расстраивались…

Ты думаешь, ты знаешь свои желания?..

* * *

Семен Семеныч работал «главным по погоде». Гидрометеоцентр в очередной раз ошибся – погода была предсказана им неверно. И люди снова язвительно над ним подшучивали.

– Над кем смеетесь? Над собой смеетесь! – эти слова были последними словами Семен Семеныча. Он застрелился.

Кто располагает?

* * *

В жизни Семен Семеныча все получалось не так, как он того хотел. Что ж, у него был хороший повод застрелиться, однако этого не произошло.

Вообще говоря, Семен Семеныч не расстраивался по поводу своих неудач, а когда осознал это – последнее – обстоятельство, то все у него почему-то стало получаться.

Не от собственного ли страдания мы страдаем?..

* * *

В атеистическом обществе сохранились выражения: «Прости, Господи!», «Береженого Бог бережет…», «Слава Богу!», «Чтоб тебя Господь покарал!», «Бог простит…», «Бог все видит!»

Семен Семеныч утверждает, что такому обществу не долго быть «атеистическим».

Последи за своей речью, может быть, ты поймешь, что тебя ожидает в будущем. Если хочешь, конечно…

* * *

Семен Семеныч как-то играл в шахматы за двоих. Он сидел сначала в одном кресле, делал ход, а потом переходил в противоположное.

Скоро Семен Семеныч заметил, что словно бы парит над шахматной доской. Он залюбовался движением шахматных фигур, которые словно бы танцевали на балу менуэт, раскланиваясь друг перед другом. Ему казалось даже, что он слышит их голоса…

Странно, но у них и в мыслях не было «есть»!

«Не принимайте ничьей стороны», – написал Семен Семеныч в своем завещании.

Что значит: «Я вне игры»?

А еще?

* * *

Семен Семеныч умер, и этого никто не заметил.

Семен Семеныч застрелился, и об этом говорили все.

Что есть «общение»?

* * *

Семен Семенычу проповедовали добродетель.

– Если бы кто-то сказал, что он совершенно доверяет вам, вы бы уверились в нем? – спросил он у проповедника.

– Да, – ответил тот.

– А если бы он сказал, что не доверяет вам, вы бы разуверились в нем?

– Да.

– А если он солгал?..

Кому непросто жить: Семен Семенычу или его проповеднику?

* * *

Семен Семеныч – потенциальный самоубийца – рассуждал об убийстве: «Что такое убийство?» Рассуждал, рассуждал и представил себе сцену…

Семен Семеныч – потенциальный самоубийца – представил себя жертвой, воскликнул, подошел к письменному столу, открыл ящик, достал пистолет, подошел к окну и выбросил «старого друга»…

Как тебе на маскараде твоих чувств, выдающих себя за желания?..

* * *

Семен Семенычу предстояла одна очень важная встреча. Он так нервничал, что даже застрелился.

Встреча так и не состоялась… Факт!

Хорош! Долго жить будет…

* * *

Семен Семеныч вырос в деревне. Все, что он видел с малолетства, – это маленькую речушку. Но все свои юные годы он мечтал о море…

Семен Семеныч вырос и поехал на море, в отпуск. Странно, наверное, но оно оказалось именно таким, как он и ожидал! Или ему показалось…

Вернувшись в родную деревню, он сразу отправился купаться на речку.

Когда он вышел из воды на берег, его загорелое тело было покрыто толстым слоем грязного ила, коряги оставили синяки на его ногах, слепень украсил своим укусом его шею, а к туловищу присосалось с два десятка пиявок. Странно, но он этого не ожидал! Или ему показалось…

Семен Семеныч рассуждал так:

«Ошибался тот, кто сказал, что в одну реку нельзя войти дважды. Но почему он не предупредил, что второй раз может быть хуже первого?»

Ты действительно раздумываешь над своими решениями?

* * *

Семен Семеныч надменно швырнул зеркалу:

– Радуйся, я отражаюсь в тебе!

– Не зазнавайся! – оборвало его зеркало. – Это я отражаю тебя…

Причем оба трусили…

Что такое процесс самопознания?

* * *

Семен Семеныч смотрел на требующих людей.

– Мы требуем свободы! Мы требуем блага! Мы требуем радости! Мы требуем активности! Мы требуем возможностей! – кричали они.

– Вы неправильно понимаете возможность, она у вас ущербна, она для вас лишь приставка к жизни, а не начало ее и не ее содержание, она для вас вторична… Но если и возможность у вас вторична, то что тогда первично?

Как вы догадываетесь, Семен Семенычу влетело. Ничего странного.

Разгадай загадку: «Возможности всегда совпадают с твоими желаниями, но твои желания никогда не совпадают с твоими возможностями».

* * *

Семен Семеныч заболел гриппом.

– Заболевание заразное, – сказал ему доктор и добродушно добавил:

– Вам бы никуда не ходить, а тихонечко лежать себе дома, в постели.

– А кто вам сказал, что я хочу умереть в постели? – возмутился Семен Семеныч.

– Помилуйте, я и не говорил о смерти! – забеспокоился доктор.

– А я, кажется, не говорил о болезни, – удивился такой реакции своего доктора Семен Семеныч.

Когда умрет доктор?

* * *

Семен Семенычу сказали, что он самоубийца.

– Это ты сказал? – спросил он у говорившего. – Или это я услышал?

– Это как? – спросил говоривший.

– Ну как… – протянул Семен Семеныч, – если это я услышал, то у меня слуховые галлюцинации, если это ты сказал, у тебя бред.

Имеют ли слова в наших устах те значения, которые, по нашим расчетам, они должны иметь?

* * *

Если бы вы только знали, насколько Семен Семеныч хотел застрелиться, вы бы сами купили и сами подбросили бы ему пистолет… С холостыми патронами.

«В жизни нет уравнений с ограниченным количеством элементов, – полагал Семен Семеныч, – решать такую задачу следует, учитывая не данные конкретной задачи, а потребности конкретной жизни…»

Сколько элементов в твоей задачке?

* * *

У Семен Семеныча было много денег, а он не знал, как и куда их потратить…

Впрочем, и слава богу, потому что потом оказалось, что эти деньги ему приснились.

Дай лаконичное определение всем психологическим проблемам.

* * *

Семен Семеныч занимался тем, что ходил по улицам города и закрывал все двери в магазинах и учреждениях, где находил табличку «Закрывайте двери».

Вечером, переживая нешуточное отчаяние, Семен Семеныч заключил, что в мире нет справедливости, поскольку он ведь целый день работал, а ему так никто ничего не заплатил.

Семен Семеныч застрелился с тяжелым сердцем.

Может быть, нам стоит поискать таблички с надписью «Выход»?

* * *

Семен Семеныч сказал другим:

– Я устал…

Другие сказали:

– Мы тоже устали…

Другие отдохнули, а Семен Семеныч застрелился…

Что значит «тоже»?

* * *

Семен Семеныч был Христом.

– Если возникает сомнение, – говорил он людям, желавшим, как они думали, стать Его учениками, – вы не хотите, если же смущение – решайтесь!

Интересно, что Семен Семеныч говорил то же самое, когда был сутенером…

Ты умеешь устанавливать различия?

* * *

Семен Семеныч очень любил очень внимательно смотреть на людей. Это ведь так интересно!

Но они никогда не смотрели на Семен Семеныча… Он расстраивался и думал даже застрелиться:

«Это надо же, никому я не интересен! Застрелюсь, ей – богу, застрелюсь!»

Но потом решил:

«Ладно, ладно. Теперь и я не буду на вас смотреть!»

Решил и пошел на улицу. Его голова была гордо поднята, плечи расправлены, походка казалась сильной и уверенной. Он ощущал себя значащим, в прямом и переносном смысле.

Впрочем, разве мы не знаем Семен Семеныча? Ну конечно, как мог он удержаться от того, чтобы хотя бы в самый последний момент не посмотреть на проходящего мимо человека?! Нет, конечно, сил удержаться у него не было никаких.

И что он заметил! Всякий раз, подглядывая таким образом, он ловил устремленный на себя взгляд прохожего! Они все смотрели на него!

В чем парадокс «нужности»?

* * *

Сегодня Семен Семенычу открылось, что «непруха» – это имя собственное.

Он познакомил ее со своим желанием застрелиться…

С кем прежде был знаком Семен Семеныч?

* * *

У Семен Семеныча было много разных забот, он подумал и решил, что главная из них – выжить.

Когда это решение было принято, Семен Семеныч с удивлением заметил, что забот на самом деле значительно меньше, нежели ему поначалу казалось…

Что значит «определиться с приоритетом»?

* * *

Семен Семеныч был священником. К нему на исповедь пришла женщина – суровая и жесткая, пришла потому, что кто-то, после многих мытарств ее, присоветовал ей сходить на исповедь.

– Скажите сразу, коротко и четко: что вам надо?! – словно бы нападая на Семен Семеныча, немедля выпалила эта женщина.

– А вам? – полушепотом промолвил Семен Семеныч.

Дама же была в недоумении.

– Что ж, я заключаю, что первое ваше требование – пустой звук, – расстроился Семен Семеныч.

Ты действительно знаешь то, что ищешь?

* * *

Семен Семеныч устал и застрелился…

Понятное дело, что таким образом он лишил себя возможности отдохнуть…

Что такое «поступок»?

* * *

У Семен Семеныча была такая работа: он давал умные ответы на глупые вопросы.

Его часто спрашивали:

– И тебе нравится эта работа?!

– Конечно!

– Но как может нравиться отвечать на глупые вопросы?! – обычно настаивал спрашивающий.

– Мне просто нравятся умные ответы, – неизменно и невозмутимо отвечал Семен Семеныч.

– Но ведь вопросы глупы?!

– Но ведь это от меня не зависит, – с еще большей невозмутимостью отвечал Семен Семеныч.

Ты хорошо себе представляешь, что ты делаешь?

* * *

Семен Семеныч держал в руках жемчуг и удивлялся человеку:

– Это же надо, человек свят по самой своей природе! Он смог усмотреть красоту в испражнениях мидии!

На пике своего вдохновенного рассуждения Семен Семеныч увидел, что его собака с неистовым восторгом валяется не то в каких-то испражнениях, не то в гниющих останках.

– Ну, знаешь что! – прошипел Семен Семеныч, направляясь к ней, желая незамедлительно прекратить ее счастливое буйство. – Мое чувство прекрасного не безгранично!

Любит ли Семен Семеныч свою собаку?

* * *

Семен Семеныч был замечательным! – очень добрым и миролюбивым дворовым псом.

Однако же его хозяева, чтобы сгладить этот его недостаток, повесили на калитке табличку:

«Осторожно! Во дворе злая собака! Может укусить!»

Прочтет бывало эту надпись Семен Семеныч и в сердцах подумает о себе:

«Это надо же было так оскотиниться!»

Какого «хозяина» ты охраняешь?

* * *

Стояла первая половина лета. Семен Семеныч вышел со своим другом на улицу. Легкие, нежные, прозрачно – белые хлопья с невыразимым спокойствием мерно падали на землю.

– Господи, благодарю тебя за манну небесную! – воскликнул Семен Семеныч.

– Это тополиный пух, есть не советую, – мрачно заметил друг Семен Семеныча.

Тот удивленно посмотрел на него:

– А какая разница?..

Что требует в нас от нас скептицизма?

* * *

У Семен Семеныча плохо двигались руки, да и ноги у него тоже плохо двигались, он вообще теперь плохо двигался… Он уже пять минут как застрелился.

Что значит «плохо»?

А что значит «мне плохо»?..

* * *

Семен Семеныч увидел однажды, что весь мир стоит на договоренностях.

Он договорился с председателем клуба самоубийц, что его убьет другой Семен Семеныч, бывший членом этого клуба.

Председатель договорился с этим другим Семен Семенычем, как это произойдет.

Но этого не случилось.

Семен Семеныч лежал этим вечером на постели и думал:

«Почему если все люди договариваются о чем-то, например о длине, мере, массе, – то это есть, а если только трое, то придется жить еще сутки?»

Что такое условность?

* * *

Семен Семеныч любил говорить, что человек изначально хорош.

Как-то один из его друзей сказал ему:

– Вот ты говоришь, что все люди братья, а мне тут такие палки в колеса понаставили, что…

– Прости, но я не имел в виду никаких семейных уз, – прервал его Семен Семеныч.

Чем отличается «вопрос» от «ответа»?

* * *

– Мне неведомо, сколько осталось мне жить, и я рад этому! – ответил сам себе Семен Семеныч на свой же вопрос «Что я собираюсь делать?»

Что увидел Семен Семеныч, так неловко начиная свой ответ?

* * *

Семен Семеныч прощался с морем…

«До свидания, море», – подумал Семен Семеныч.

– Ш – ш-ш – ш-ш – ш… – ответило ему море.

– Молчу, молчу, – забеспокоился Семен Семеныч и поспешил прочь.

«Топиться не буду, лучше застрелюсь», – решил Семен Семеныч, но потом опять передумал.

Ты уверен, что не одинок?

* * *

Семен Семеныч встретил расфуфыренных женщин, идущих на кладбище.

«Вот это я понимаю! Собрались как следует!» – восхитился Семен Семеныч.

Велико же было его удивление, когда он увидел их, через полчаса возвращающихся обратно!

«Ах, вот что оно значит: «Встречают по одежке, а провожают по уму»!» – догадался Семен Семеныч.

Куда ты постоянно собираешься?

* * *

Хороший друг пообещал Семен Семенычу:

– Если ты сам не понимаешь губительности своих желаний и не хочешь избавиться от них сам, то я спасу тебя от тебя самого!

– Меня от меня?.. – тихо и задумчиво прошептал Семен Семеныч. – А с кем тогда останешься?

Ты уверен, что ценишь другого?

* * *

– Вы недоброжелательны к людям, которые думают иначе, чем вы! Вы не уважаете их ценности! Вы попираете идеологические права человека!!! – так собеседник то ли обличал, то ли обвинял Семен Семеныча.

– Какие права? – удивился Семен Семеныч. – Впрочем, это не важно. Должен вам сказать, дорогой мой человек, что вы чисто технически не можете судить о моей доброжелательности или недоброжелательности, поскольку это моя «желательность». Много ли вы знаете о моих желаниях? Вы и о своих-то смутно догадываетесь, доброжелательный ты мой! – с покровительственным журением добавил Семен Семеныч. – А ведь как раскричался на старика…

– Какой «старик»?! – возмутился крикун, который был явно старше Семен Семеныча. – Да вам от силы…

– Это вам «от силы», – обиделся Семен Семеныч и застрелился.

Отличается ли тот, с кем ты разговариваешь, когда молчишь, от того, с кем ты разговариваешь, когда артикулируешь речь?

* * *

Семен Семеныч решал задачи, которые не имели решения.

«Чего они стоят?» – иногда думал Семен Семеныч.

Ответа на этот вопрос, понятное дело, тоже не было.

Можно ли спросить самого себя?

* * *

Один человек говорил Семен Семенычу:

– Человек прост как партия в дурака. Его можно разложить по полочкам, все можно объяснить, все подлежит учету, оценке, спецификации.

– А набор таких полочек, объяснений, оценок… Он бесконечен? – уточнил Семен Семеныч.

– Вовсе нет. Я же говорю: человек прост – желание удовлетворения и бегство от смерти.

– И вы можете всех разложить на этих осях без всякого остатка? – все еще не верил своим ушам Семен Семеныч.

– Конечно, это же проще простого! – входил в раж рассказчик, чувствуя свое безграничное почти влияние на Семен Семеныча.

– Ну и тоскливо же тебе жить!!! – воскликнул вдруг Семен Семеныч с какой-то тоской и состраданием в голосе. – Это надо же, – все люди как яйца в холодильнике!

Яичница – хорошая штука, но долго ли ты продержишься на одной яичнице?

* * *

Семен Семеныч утверждал, что все происходящие в мире процессы – естественны. Его оппоненты полагали, что человек действует противоестественно. Все это никак не укладывалось в голове Семен Семеныча.

Но вот кто-то убил комара, а Семен Семеныч застрелился.

Что же в этом «противоестественного»?..

* * *

Семен Семенычу жаловалась одна дама:

– Вы знаете, я им столько добра сделала, столько сделала! А они мне вот ведь чем отплатили! Вот какие люди!

«Только что зубы не скрипят», – думал Семен Семеныч, глядя на эту даму.

– Расскажу-ка я вам одну историю, – заинтриговал Семен Семеныч свою собеседницу. – Встречаю я как-то раз Добро со Злом. Идут они, знаете ли, себе под руку, смеются и о чем-то своем там шушукаются. Ну, я их и спрашиваю: «Как это вы так мило уживаетесь?» Отвечают: «Пока на земле есть хоть одна голова, которая хотя бы об одной из нас думает, у нас проблем с сосуществованием не будет». Вот так захихикали эти кумушки и пошагали себе восвояси.

– Лучше бы вы застрелились, что ли, Семен Семеныч, – с искривленным ртом брякнула мадам.

– Блестящий маневр, это вы прекрасно придумали! – подобострастно воскликнул Семен Семеныч. – Но моя голова не последняя…

Кто делает наши чувства?

* * *

Семен Семеныча обвинили в невыполнении нелепого обещания.

– Слово не воробей, вылетело – не поймаешь, – сказали ему.

– А почему вы не сравниваете его с бумерангом? – спросил их Семен Семеныч.

Ты знаешь, что такое «тенденциозность»?

* * *

Семен Семеныч не любил деньги, но не потому, что «деньги – это плохо», а потому, что когда деньги, то люди думают, что это хорошо.

«И это действительно хорошо, – думал Семен Семеныч, – когда деньги есть, когда же ими начинают распоряжаться, то из «есть» они переходят в «быть!», а человек из «быть!» – в «есть»».

– Есть такой человек, его зовут – Семен Семеныч, – распевно шептал Семен Семеныч, – если он застрелится, о нем будут говорить: «Был такой человек – Семен Семеныч».

И застрелился…

Какая языковая игра не является игрой?

* * *

– Социум осуждает самоубийство так же, как и гомосексуализм. И самоубийство, и гомосексуализм местами считают даже делом противоправным. Самоубийца и гомосексуалист – братья – близнецы. Только в отличие от второго, первому уже все равно, что о нем скажут. И именно поэтому о первом, в отличие от второго, как правило, молчат… – это говорил «правозащитник» Семен Семеныч в своей Нобелевской лекции по получении «Премии мира».

«Ах, Моська!.. – думал про себя в этот момент Семен Семеныч, пространно созерцая зал. – Чтобы осуждать что-то, нужно знать это что-то, а чтобы знать это что-то, нужно быть этим что-то, а если ты – это что-то, разве можно это осуждать?»

Что можно услышать?

* * *

«Нелепость со стороны одного порождает нелепость со стороны другого» – наблюдение Семен Семеныча.

«Когда это происходит, они перестают слышать друг друга» – чувство Семен Семеныча.

«Справедливо ли обратное: они не слышат друг друга, и это порождает нелепость?» – главный вопрос Семен Семеныча.

Скажешь – «очевидность»?..

Не думаю, иначе все бы ходили с мегафонами…

* * *

Когда Семен Семеныч был маленьким, ему часто говорили:

– Не плачь, так себя мальчики вести не должны!

– Не крутись у зеркала, а пойди лучше поиграй в машинки, ты же мальчик!

– Не капризничай, ты же мальчик!

Обычно дети задают такие вопросы: «Почему мальчики не должны плакать? Почему мальчики не должны играть в куклы? Почему мальчики не должны капризничать?» А взрослые обычно объясняют им эти «почему?», множа ересь на полном серьезе.

Маленький Семен Семеныч спросил лишь однажды:

– Почему я мальчик?

К счастью, на него догадались махнуть рукой, совсем…

А как ты можешь знать, что ты свободен?

* * *

Семен Семеныч целый день писал свою книгу, устал как собака и пошел на кухню за кофе. Встретившись там со своей сестрой, он сказал ей:

– Ну что, состоится сегодня еще одна глава?

– Состоится, – убежденно заверила Семен Семеныча его сестра.

– А если я помру сегодня, то не состоится! – ни с того ни с сего чуть не крикнул Семен Семеныч.

– А если ты помрешь сегодня, но после того как эта твоя глава состоится? – невозмутимо спросила сестра.

И помирать Семен Семенычу расхотелось. Впрочем, главу он так и не написал, да и умереть не умер.

Что ты можешь знать о себе?

* * *

Семен Семеныч купил страдание и раздавал его всем желающим, но не расстался с ним…

– Да не оскудеет рука дающего! – хихикал попрошайка.

Разве все это не естественно?..

* * *

Один человек сказал Семен Семенычу:

– Деньги – это чеканная свобода.

А у Семен Семеныча денег не было.

– Нет свободы – нет жизни, – решил Семен Семеныч и застрелился.

Ты знаешь, что такое «непростое решение»?

* * *

Семен Семеныч как-то встретил несчастного человека, и тот поведал ему свою историю.

– Что ж ты расстраиваешься? – недоумевал Семен Семеныч. – Я бы на твоем месте просто прыгал от счастья!

– Вот так всегда, – ворчал в ответ его собеседник, – только душу человеку откроешь, а он уж, гляди, могилу твою оскверняет!

Ты уверен, что знаешь, где твое место?..

* * *

Семен Семеныч ехал в трамвае, был конец очень насыщенного рабочего дня, ноги его гудели, пассажиры толкались, временами дурно пахло…

Семен Семеныч взбесился и крикнул:

– Как вы все меня утомили! – достал пулемет, всех перестрелял и сам застрелился.

В другой раз все было так же, только он подумал:

«Как я утомился…»

Все кончилось благополучно…

Мысли, видимо, тоже имеет смысл правильно акцентировать…

* * *

Семен Семеныч не верил ничему, что ему говорили. И жил.

Как так?

Потом поверил, и пришлось застрелиться.

Зачем они говорили?..

* * *

Семен Семеныча принуждали ходить в шляпе.

– Ну, понимаете, – говорили ему, – все ходят в шляпах, это обычно, нормально, а значит, и нужно…

– …

– Ну, войдите же в наше положение, – настаивали они, – мы должны заботиться о вашем здоровье, а это лучшая профилактика солнечного удара. Неужто вам не жаль наших нервов и сил?..

– …

– В лесах развелся энцефалитный клещ, вы же станете обузой для нас. Так что ношение шляп обязательно!

– Но ведь я не в лесу, – бессильно запротестовал наконец Семен Семеныч, – и дождь целыми днями, и я видел людей без шляп!

Через мгновение ему уже объясняли, что «в семье не без урода», что «исключение подтверждает правило», что «никто не застрахован» и так далее, далее, далее.

Вопросы Семен Семеныча: «Какая имеется в виду семья?», «Исключение из чего?», «От чего не застрахован?» и «Где нужно страховаться?» – остались без ответа.

Семен Семеныч не выдержал, снял шляпу и застрелился.

Что такое «общество»?

* * *

Один человек как-то сказал Семен Семенычу:

– Мое сознание отпало от меня и рассыпалось.

– Тогда посмотри на него со стороны. Смотришь?

– Да.

– Видишь?

– Да.

– А чем сознаешь?

На чем основываются наши «убеждения»?

* * *

Семен Семеныч расценил эротический роман как произведение реалистического жанра.

– Вы что же, не можете отличить реализма от натурализма? – нападали на него.

Семен Семеныч достал из кармана пистолет и застрелился.

– Натурально получилось! – захлопали в ладоши критики.

А получилось реально…

Когда же все это кончилось, возник извечный вопрос о морали: «кто виноват?»

Не страшно?..

* * *

Семен Семеныч сказал:

– Все так живут…

Он расстроился и застрелился.

Что значит: «ты – это ты, а я – это я»?

* * *

Семен Семенычу задали вопрос:

– В чем главный парадокс человека?

Он засмущался, потом рассмеялся, а затем хитро улыбнулся и сказал:

– В том, что он, будучи животным прямоходящим, никогда прямо не ходит.

Чуть позже Семен Семеныч заметил:

– Впрочем, ответ заключается в вашем вопросе: «главный», «парадокс», «человек». Нетактично задавать вопросы таким образом! – и снова засмеялся.

Слышим ли мы хотя бы сами себя?

* * *

Семен Семеныч посмотрел на жизнь и увидел, что в ней нет неразрешимых проблем.

«Если нет неразрешимых проблем, – думал Семен Семеныч, – тогда что отличает проблемы от непроблем?..»

Кто создает «проблемы»?

* * *

Семен Семеныч разговаривал с детьми, которые думали, что они взрослые, и почувствовал себя никчемным.

«Взрослые источают никчемность, как тут ребенку не стать взрослым?» – думал Семен Семеныч.

Ты давно последний раз ощущал себя по – настоящему сопричастным? Хотя бы себе самому…

* * *

– Я смеюсь, когда вы говорите мне о «правилах», – апеллировал Семен Семеныч к собеседникам. – Это просто смешно!

– Правила – это законы, а законы нужно исполнять, а не смеяться над ними! – отвечали

они ему.

– Не знаю, что там до законов, но у вас же нет правил без исключений!

– Да, и исключения диалектически подтверждают правила, – прервали они Семен Семеныча.

– Но правило для исключения уже не является правилом, ведь так? – спрашивал их Семен Семеныч.

– Да, здесь отношение обратное… – отвечали они.

– Я не спрашиваю вас об отношении, я спрашиваю вас о правиле – правило или не правило?!

Как ты относишься к «принципам»?..

* * *

Семен Семеныч увязывал два события: однажды в компании пьяных он почувствовал себя пьяным, будучи трезвым, а другой раз в компании пьяных он почувствовал себя трезвым, будучи пьяным…

Семен Семеныч осмысливал: «Какая компания мне дороже?»

Ответ никак не приходил к нему в голову, но в одном он был уверен совершенно: «В первую ходить дешевле».

Что такое «дорогой друг»?

* * *

Семен Семеныч был вхож в элитные компании, смотрел на людей и сострадал им. Он знал отношения людей внутри низшего сословия и не видел разницы между «верхом» и «низом». Он знал ученых и безграмотных, искусствоведов и простых работяг, критиков и критикуемых, правозащитников и каторжников, судей и заворовавшихся чиновников… Он не находил разницы.

«Человек горделив, но это гордость раба. Чем выше поднята голова, тем дороже ее обладатель хочет быть продан», – рассказывал он сам себе.

Семен Семеныч хотел застрелиться, но решил не делать этого до тех пор, пока не отыщет рабовладельца…

Ты знаешь себе цену?

А ты видел своего рабовладельца?..

* * *

Семен Семеныч жил в демократической стране, граждане которой гордились предоставленной им свободой выбора.

Состоялись выборы руководства страны, но Семен Семеныч не пошел к урнам для голосования.

– Вы не дорожите предоставленной вам свободой выбора? – обвиняющим тоном спросили его.

– Я горжусь не предоставленной мне свободой, а моей свободой, в том числе и не выбирать.

Что значит «делать выбор»?

* * *

Семен Семеныч много и с интересом читал, но вот наступил такой момент, когда Семен Семеныч уже не мог больше читать…

Что бы он ни прочел, все казалось ему пустым и бессмысленным. Тексты книг, казалось, были созданы их авторами лишь для того, чтобы быть созданными.

– Графоманы! – крикнул Семен Семеныч в отчаянии и вдруг с ужасом подумал о своих книгах.

Впору было застрелиться, но он взял в руки перо…

«А хотел ведь написать завещание», – думал Семен Семеныч, не без удовольствия проглядывая текст новой своей книги.

Ты знаешь, где искать решение?

А когда?

* * *

«Человек – очень странное животное: большое, а не слон, двуногое, а не кенгуру, хищное, а не лев, – рассуждал Семен Семеныч. – Но почему же, несмотря на все это, его не держат в зоопарке?»

Ты готов назвать Семен Семеныча гуманистом?

* * *

Семен Семеныч обвинил жизнь в отсутствии справедливости, справедливость – в беспомощности, беспомощность – в…

И чего-то Семен Семеныч тяготеет к самоубийству?..

* * *

Метро. Давка. Семен Семеныч. Мужик с тележкой.

– Вы бы подвинулись, а я бы, с вашего разрешения, поставил бы ее на ваше место, – говорил мужик с тележкой Семен Семенычу, выдавливая его ею с его места. – А то она людям будет мешать, – закончил свою мысль мужик с тележкой.

Семен Семеныч уступил свое место в углу вагона и оказался в самой толчее. Мужик почувствовал обращенные на него удивленные взоры находящихся рядом пассажиров.

– Ну что вы?! – удивился он в свою очередь. – Я же спросил разрешения, а как бы вы поступили на моем месте?

Семен Семеныч подумал: «А и действительно, он ведь мог и не спросить разрешения».

Философ Семен Семеныч, узнав об этом, сказал Семен Семенычу из метро:

«Неизвестно, помешала бы эта тележка другим, но нашему Семен Семенычу она помешала вполне определенно».

Какую цену ты вообще способен платить?..

Чем ты руководствуешься?

* * *

Семен Семеныч не верил, что мужчины отличаются от женщин. Когда ему показали это наглядно, он разразился безудержным смехом:

– И это все?! И из этого столько шума?!

Что ты можешь возразить Семен Семенычу?

Что ты при этом чувствуешь?

* * *

Семен Семеныч стоял на берегу Волги с пистолетом в руках.

«Третья осечка, – обреченно думал Семен Семеныч, – мне никогда не застрелиться… Где же справедливость? Есенин, Маяковский, Вейнингер, Цвейг, Фрейд – да, а я – нет! Где справедливость?!»

Что такое справедливость?

* * *

Семен Семеныч вывел формулу сексуальности.

Согласно этой формуле косметический хирург сделал ему лицо и тело, балетмейстер поставил ему соответствующую формуле пластику, оперные мастера добились необходимых характеристик от голоса Семен Семеныча. Да и сам он старался…

И у него получилось – он влюбился!

Можно ли придумать формулу жизни?

* * *

Семен Семеныч поцеловал даме руку. Она засмущалась, не зная, как следует отнять ее после поцелуя. Семен Семеныч засмущался оттого, что засмущал. Все, кто это видели, засмущались от увиденного. А те, кто не видел, но был с видевшими, засмущались от возникшей неловкости. А те в свою очередь…

Не обидно ли, что нас объединяют аффекты?

* * *

Семен Семеныч был укорен в потворстве «несправедливости».

– Вот еще не понимаю это ваше странное слово: «справедливость»! Дня не проходит, чтобы не услышать призывного вопля: «Где же ты, справедливость!» Вот и я говорю: а и действительно, где она, эта справедливость, где она вообще может быть? На небе? В кабинете директора фабрики мягких игрушек? В книге, законе? Где?! «Виноватых бьют, а победителей не судят» – вот она, ваша «справедливость»! И никого уже не интересует, что первый, может быть, и не виноват в том, в чем виноват, а второй победил, не победив!

Что значит «я справедлив!»?

* * *

Семен Семеныч уже вырос, стал большим, и для него перестали существовать проблемы. Так… Только всякая мелочь.

Но вот однажды вся эта мелочь одномоментно собралась и вся скопом на него навалилась, он не выдержал и… стал маленьким.

Не случайно ли поэтому Семен Семеныч всегда сомневался относительно собственных размеров при выборе новой одежды или обуви?..

Что ты думаешь о своем пространстве?

Ты когда-нибудь чувствовал себя «гражданином Вселенной»?

А «песчинкой на дне мирового океана»?

Что все это значит?..

* * *

Семен Семеныч был человек пунктуальный и никогда не опаздывал. Он всегда думал о других, боялся поставить их в неловкое положение, заставить ждать, волноваться, переживать.

«Я не должен быть поводом их беспокойства, – думал Семен Семеныч, – у них и так достаточно поводов!»

Однако же зазноба его отнюдь не была пунктуальной и всегда опаздывала: «Ничего, подождут, ничего с ними не сделается», – говорила она и, в сущности, тоже была права.

Однажды Семен Семеныч спросил у нее:

– Милая, почему ты все время опаздываешь? Разве так можно?

На что «милая» отвечала:

– Есть, конечно, случаи, когда опаздывать никак нельзя.

– Да? – удивился Семен Семеныч и подумал о свидании.

– Да, например, на похороны! – выпалила «милая» его зазноба.

«Ничего, завтра она точно не опоздает ко мне на свидание!» – веселый и жизнерадостный, думал этим вечером Семен Семеныч, протирая любимый пистолет.

Как же он не подумал, что она всегда опаздывает?

Делать и говорить – не одно и то же, хотя говорить – это делать.

Как бы тут навести порядок?

* * *

Семен Семенычу доказывали, что нечто не могло произойти, потому что у него к тому просто не было свойств.

– Вы что, не понимаете?! – сердились на Семен Семеныча. – Этого просто не могло произойти, потому что к тому не было ни причин, ни оснований!

Семен Семеныч слушал их, потупив рассеянный взор, а потом, как будто стесняясь, произнес:

– Ну… Ведь… Кирпичи по небу не летают, но они с него падают…

Какой человек радуется неизвестному и печалится от определенности?

* * *

Я спросил у Семен Семеныча, сколько ему лет.

Он не ответил.

Ты не знаешь почему?..

* * *

У Семен Семеныча был пистолет – железный такой, забавный…

Семен Семеныч любил с ним играться, показывал его гостям, разыгрывал партии из различных пьес, которые сам же и придумывал. Короче говоря, развлекался как мог.

Но однажды пистолет выстрелил и убил Семен Семеныча. А странные люди говорили потом, что Семен Семеныч застрелился…

И ведь что мы себе думаем!..

* * *

Семен Семеныч даже отказался от официального защитника… А его приговорили к смертной казни по обвинению…

Мы приводим заключительную часть его «последнего слова»:

– Разве можно быть собственно виноватым, при том что существует институт «косвенной вины»? Если я могу быть «без вины виноватым», могу ли я быть виноват сам по себе? Но если я могу быть «косвенно виноват», значит, в любом случае я не могу быть виноват без так называемого «вне». Что может быть причиной моей вины, кроме событий вне меня? А если мою вину определяет то, что вне (если без него вина невозможна), опять же – могу ли я быть собственно виноватым?..

Говорят, что суд взял год на пересмотр дела.

Семена Семеныча все-таки приговорили… К самоубийству.

«Божий суд» придумали от безысходности?

* * *

У Семен Семеныча был очень большой нос, и это часто отмечали сверстники. Семен Семеныч обижался.

– Ну что ты дуешься? – говорили они ему. – Это же правда.

На что он всегда отвечал:

– Есть правда, а есть глупость.

О чем ты сейчас вспомнил?..

* * *

Друг Семен Семеныча ругал эстетов на чем свет стоит:

– Прекрасное им подавай! Сами уже не знают, что им прекрасное, а что нет! Квадрат, видите ли, черный! Тьфу!!! Это надо же было такую «прекрасность» сочинить!

– Ну… Будет тебе, – несколько смущенно вступился за эстетов Семен Семеныч, – я тоже ведь люблю красивое – людей красивых люблю, поступки красивые, жизнь саму… – сказал и покраснел.

– И ты туда же! Тьфу! Все вы эстеты такие – удовольствия вам подавай, удовольствия и еще раз удовольствия!

Семен Семеныч задумался:

«А и действительно, это ведь сплошные удовольствия: красивые люди, поступки, природа, жизнь… Неужто я эгоист?» – разочаровался в самом себе Семен Семеныч, разочаровался и застрелился.

Красивый был человек! А поступок какой! А жизнь! Ух!..

* * *

Семен Семенычу предложили застрелиться, а он отказался.

– Он поражен гордыней, – говорили о нем.

Все отвернулись от Семен Семеныча, а он застрелился.

– Раскаялся, – говорили они теперь.

Что такое «интерпретация»?

* * *

– О милая муха, если бы ты знала, как мне претит убийство, ты бы никогда не стала егозить передо мной с такой беспардонной навязчивостью. Но ты этого не знаешь, а я ничего не могу с собой поделать… – говорил мухе Семен Семеныч.

Неизвестно, поняла эта муха его слова или же нет, но исчезла, и страшного не случилось.

Вечером этого дня жена Семен Семеныча не вняла предупреждениям. Мало того, не хотела отпускать и самого Семен Семеныча! Но он все-таки ушел. Ушел, застрелившись.

Ты знаешь, что такое брак?

* * *

Семен Семеныч читал лекцию в общественном лектории.

– Прошлого уже нет, а будущего еще нет, есть только настоящее – остальное иллюзия, игра памяти и потому пустое, – говорил как-то Семен Семеныч.

– Что за чушь вы несете?! – взбеленилась пышная женщина и нервно заерзала на стуле.

– Я говорю, что есть только сейчас, что нужно жить настоящим, – любезно пояснил Семен Семеныч свою мысль.

– Так что же, вы призываете нас жить одним днем? – не унималась тетенька.

– Я не призываю, – смутился Семен Семеныч, а потом подумал и добавил: – я говорю вам, что вы можете жить всей жизнью сразу…

Если иллюзия нам интереснее настоящего, так кто же мы такие? И живем ли?

* * *

В параллельных мирах жили два совершенно одинаковых Семен Семеныча, с той только разницей, что один был женат и очень любил свою жену, а другой не был женат, но также очень любил одну женщину.

Они обе изменили своим Семен Семенычам, потому что, видимо, очень захотели тех, с кем изменили. Семен Семенычи об этом знали.

Когда женатый Семен Семеныч встретил после этого свою супругу, он обнял ее и испуганно – дрожащим голосом (а может быть, и с обидой) произнес:

– Все в порядке? Ты вернулась?..

Та кивнула головой. По лицу Семен Семеныча потекли мокрые слезы, а она почувствовала себя «дрянью».

Когда же встретилась вторая пара, Семен Семеныч игриво, с ноткой журения (а может быть, и сожаления) сказал ей:

– Я надеюсь, тебе понравилось…

– Ну как тебе сказать… – таким же тоном отвечала она. – Я захотела вернуться…

А какая, казалось бы, разница: «свою жену» и «одну женщину»…

* * *

– Я не знаю, что будет со мной через минуту. И слава богу! – восторженно декларировал Семен Семеныч.

Лично я уверен на все сто процентов, что, по крайней мере, сегодня Семен Семеныч не застрелится…

* * *

– Почем у тебя измена, голубчик?

– …

– А у него?

– …

– А чистая ли у вас измена?

– …

– Обижаю?

– …

– Ладно, ладно… А что за плату вы берете?

– …

– Понятно, вижу… А чья это измена в такую цену?!

– …

– Ах «не чья, а для кого»…

– …

– Ну так для кого же?..

– …

– Спасибо…

Ничего не напоминает?

* * *

– Боль – это чувство или ощущение? – допытывался Семен Семеныч у палачей.

– Ощущение, – говорили они ему.

– Так вот почему вас называют «бесчувственными», – догадался Семен Семеныч.

– Боль – это чувство или ощущение? – допытывался Семен Семеныч у инквизиторов.

– Чувство, – улыбаясь, отвечали они.

– Не зря все вы священники! – неуверенно провозгласил Семен Семеныч и вышел вон в полном смущении.

Почему боли боятся больше смерти?

* * *

Встретились три человека: человек, обладающий западным умом, человек, обладающий восточным умом, и Семен Семеныч.

Семен Семеныч рассказывал им про свое самоубийство и феномен познания.

Человек, обладающий западным умом, сказал: «Анализ показывает, что влечение к смерти – это патологическое состояние, вызванное расстройством психической сферы, поэтому такой человек недостоверен в вопросах познания».

Человек, обладающий восточным умом, сказал: «Синтез показывает, что самоубийство – это естественный акт ухода из жизни суицидента, а так как он уходит из жизни, то вопрос о познании отпадает».

Семен Семеныч почесал голову, понял, что зря им все это рассказывал, расстроился и пошел прочь.

Все было как всегда – пустота, пистолет, пули…

Семен Семенычу стало холодно, он сжался и почувствовал себя маленьким, потерянным, беззащитным. Он уменьшался до размеров ничто и вдруг почувствовал себя теплым, и в это мгновение весь мир словно развернулся перед ним.

И все было как всегда: небо, закат, тени деревьев, шелестящий звук ковыля и призывный крик свободной птицы…

Чем ценна сущность?

* * *

Семен Семеныч оказался в просторной комнате с разговаривающими на высоких тонах людьми, каждый из них был озабочен собой, своими идеями, пребывая в своем же собственном, обычном для всех нас мире иллюзий.

– Да как вы, черт возьми, не можете понять, что нам в таком случае придется признать свое поражение?!! – сорвался на крик один из участников беседы.

А крик этот предназначался Семен Семенычу…

Наступила небольшая пауза, глаза участников встречи словно бы сами собой перетекли взглядами на Семен Семеныча и кричавшего господина.

– Вы уж простите меня, что я вас так раздосадовал, я, право, не хотел, – тихо ответствовал Семен Семеныч, но в воцарившейся тишине его слова услышали все.

– Ой, а я что-то не сдержался, вы уж, батенька, простите меня, я… Вы уж… Ну, в общем… Ради бога, не сердитесь на дурака! – его собеседник застеснялся, замялся.

В общем, стреляться не пришлось.

Что такое крик?

Что значит: «я не могу до тебя докричаться»?

Бывает так, что ты кричишь в одиночестве?

Что такое крик?

* * *

О, если бы вы знали, как Семен Семеныч сетовал на других за то, что они его не понимают! А это ведь действительно его мучило. И вот в один прекрасный день он, расстроившись по этому поводу больше обычного, решил застрелиться.

Семен Семеныч подвел дуло к виску, закрыл глаза, глубоко и шумно вздохнул, наступила тягостная пауза… и… Он в недоумении повел дулом, посмотрел в ствол, потом прямо пред собой, опять в ствол… И засмеялся безудержным смехом:

– Это надо же – сам себя не понимаю, а от других требую!

Как ты думаешь, застрелится ли Семен Семеныч завтра?

* * *

– Тот, кто говорит, что возможность выбирать – большое счастье, никогда не реализовывал этой возможности, – сказал как-то Буриданов осел Семен Семенычу, но тот стал спорить…

В каких отношениях состоят «возможность» и «выбор»?

* * *

«Можно я застрелюсь?» – спросил один Семен Семеныч у другого Семен Семеныча и, не дождавшись ответа, застрелился.

Зачем мы спрашиваем?

* * *

Помнится, как-то Семен Семеныч собирался застрелиться, потому как ему действительно было плохо и никто не оказывал ему «эмоциональной поддержки».

Он ходил мимо родных и любимых, делал печальные глаза, но все были заняты своими делами…

Что ты можешь сказать об одиночестве?

Верно ли, что Семен Семеныч в этом не одинок?

Застрелится ли он, если подумает над этим вопросом?

* * *

Семен Семеныч пришел домой после некоторого рода личных перипетий с совершенным желанием застрелиться.

И не сделал этого.

Вот его дневниковая запись, датированная вечером этого дня:

«Чувство вины, вдруг по – дружески зашедшее погостить, очищает, ибо в таком виде указывает на то, что действительно следует делать. Хотя… А ну ее к черту!»

Чему вина научила Семена Семеныча?

* * *

Семен Семеныч помог больному человеку перейти через улицу, но оказалось, что последнему в обратную сторону…

За что мы благодарим по – настоящему?

* * *

Семен Семенычу часто говорили, что «в мире все должно быть уравновешено». И хотя Семен Семеныч мог понять это умом, но сердце его согласия ему на то не давало.

– Я знаю, что «слабость» должна быть уравновешена «поддержкой», – говорил Семен Семеныч, – но вот, например, «сила», чем она должна быть уравновешена? Другой «силой»? «Несправедливостью»? «Слабостью»? «Пустотой»? – Чем?!

Зачем мы всю жизнь подбираем грузы для уравновешивания «силы»?..

* * *

Эгоисты не верили в понятие «вместе» и с фарисейской заковыристостью вопрошали Семен Семеныча об этом слове.

– Человек нарисовал деньги, – ответствовал Семен Семеныч, – человек изготовил деньги, – продолжал Семен Семеныч, – человек ознакомил человека с деньгами, – почти закончил повествование Семен Семеныч, – но они не стали деньгами, пока не стали ими для всех…

Спрашивающие были удовлетворены совершенно и, довольно покачивая головами, пошли прочь.

«Неудачный пример», – подумал Семен Семеныч, глядя им вслед.

Потом он посмотрел наверх, и на секунду ему показалось, что небо есть лишь для него одного…

Ты знаешь способ быть вместе?

* * *

Семен Семеныч отыскивал основания:

– Основание моего дома – фундамент, основание фундамента моего дома – поверхностные слои почвы, основание поверхностных слоев почвы…

Так в своих размышлениях Семен Семеныч дошел до поверхности земли с другой стороны планеты. Из чего сделал вывод, что его дом висит и ни на чем не основывается.

А какие основания намерены искать вы?

* * *

Семен Семеныч по профессии был патологоанатом, как-то его спросили о естественной смерти.

– Я вижу, что жизнь – это движение, как оно есть. Коли так, то жизнь – это процесс. Процесс не имеет начала и конца, тем он и отличается от подземной железной дороги. Значит, человек естественно умирает тогда, когда в нынешнем его состоянии он исчерпан как процесс. Только в этом случае смерть естественна, даже если это самоубийство… Другое дело, что только истинный гений может знать, чувствовать конец себя как процесса…

«Представьте теперь, насколько надо быть уверенным в себе человеком, чтобы покончить жизнь самоубийством! Но коли есть такая уверенность, то зачем самоубийство?..» – писал патологоанатом Семен Семеныч.

Ты не чувствуешь себя собственным патологоанатомом?

* * *

У Семен Семеныча спросили:

– Что именно удерживает вас от самоубийства?

Он ответил:

– Есть два человека – про одного я знаю, и он знает, что я ему нужен, а относительно другого я чувствую, и он ощущает, что мы нужны друг другу, причем первое решено, а второе, возможно, так никогда и не решится. Теперь решайте сами…

Что ты сделал для того, что удержаться от самоубийства?

* * *

Когда жена Семен Семеныча сетовала на него за то, что он не позвонил, чтобы предупредить, что задерживается, он перебарывал внутреннее возмущение и своим «гигантским интеллектом» понимал: надрывный, обидчивый голос его супруги продиктован, конечно же, не тем именно, что она «очень беспокоилась», а он такой «невнимательный», как она говорит и считает, хотя и это есть, а тем, что ей просто было без него очень одиноко…

Но когда таким образом просят о внимании и пытаются освободиться от одиночества, уже ничто не может заставить того, кто может помочь в этом, сделать необходимый шаг.

Остановившийся на гребне противоположных тенденций, Семен Семеныч застрелился.

Где мы держим свои истинные чувства?

Для кого, интересно?..

* * *

Семен Семеныч мучился нехваткой времени, ему всегда для чего-то не хватало времени. Но вот так случилось, что Семен Семенычу было недоступно это «что-то», и он не мог использовать по назначению образовавшееся у него время.

«Господи!.. – сетовал Семен Семеныч. – Это надо же, столько дел, а я так бездарно трачу свое время!»

Умеем ли мы использовать одиночество во благо?

* * *

Семен Семеныча считали мудрецом, но так, потихоньку считали, как это водится. Конечно, он ведь еще не умер! И был у Семен Семеныча друг, но другу этому не интересен был сам Семен Семеныч, его интересовало что-то большее.

– Большее – во мне, – говорил Семен Семеныч своему другу и не лукавил.

Когда же Семен Семеныч застрелился, то друг поспешил вскрыть его тело и не обнаружил в нем ничего, кроме обычных, слегка закуренных легких, простреленного сердца, головного мозга, кишечника толстого и тонкого, сосудов разных и т. п.

– Что же тут большее? – недоумевал друг Семен Семеныча. – В атласе анатомическом все то же самое!

Зачем же мы ищем, когда нам дают и так?

* * *

Семен Семеныч пришел вечером к своему старому другу. Пришел и почувствовал какое-то тягостное смятение в его душе. Друг его чего-то страстно желал, сам того явственно не осознавал и, конечно, не мог получить желаемое…

– Ты расстроен? – тактично, мягко и очень нежно спросил его Семен Cеменович.

– Нет. Ты перестал меня чувствовать, – ответ прозвучал категорично, с какой-то диковатой резкостью.

Семен Семеныч не стал возражать, думал застрелиться и все уже к тому приготовил – правки к завещанию, снял с предохранителя пистолет.

Наутро он читал лекцию студентам:

«Живая природа нашла себя в развитии. Но для этого ей постоянно приходится экспериментировать, она привлекает к тому даже внешний фактор, например ионизирующее излучение, порождающее мутацию генов. Такой мутант, если он не соответствует хотя бы одному условию, предъявляемому ему средой, выбраковывается ею целиком… Она может себе это позволить».

Ты догадываешься, о чем он хочет сказать?

* * *

Семен Семеныча как-то спросили: «Что такое юмор?»

Он засмеялся.

Ответил ли бы он на вопрос, если бы заплакал?

* * *

Семен Семеныч был физиком – теоретиком. Без понимания работы гигантских систем решить те задачи, которыми занимался Семен Семеныч, было невозможно. Человек – это, по мнению Семен Семеныча, и была та гигантская система, которую стоило изучать, чтобы понять другие гигантские системы, пусть и не столь гигантские. Так он работал, так открывал и так любил. Он всегда признавался тому, с кем было связано возникновение очередной его идеи в том, что именно он – этот человек – послужил ему поводом к ней, и, надо сказать, что делал это Семен Семеныч с искренней признательностью…

– Вот видишь, какой я хороший! – говорил такой человек в первый момент. – Впрочем, ерунда, – смущался он, – не стоит благодарности… – добавлял он чуть позже, ощущая себя неуютно.

А Семен Семеныч опускал голову и думал:

«Мало того что мой труд кажется им пустяшным, простым совпадением, бездумной, элементарной манипуляцией знаками, бог с ним… Но неужели же они не чувствуют той моей боли, которая рождает эти идеи? Они добьются, что я возненавижу их!..» – добавлял он в отчаянии, чуть погодя.

Ты знаешь, что такое труд психологической помощи другому человеку?..

* * *

Семен Семеныч предлагает вам определиться с главным приоритетом.

* * *

Большой любезный друг Семен Семеныча был настроен к межчеловеческим отношениям как к зависимости, соперничеству, борьбе, а подчас даже и драке. Хоть Семен Семеныч и понимал, что дело в скуке, сочетающейся в этом его друге с нереализованной активностью, он все-таки решился «пофилософствовать» по данному вопросу, несмотря на то (заметим это лишь справедливости ради) что этот его друг избегал слушать подобные философствования даже от Семен Семеныча.

– Наше видение мира – это не функция глаз, это скорее зрение нашего ума. Так вот, о «толке»… Какой толк в таком видении мира? Всякий из нас не застрахован от смерти под колесом автомобиля, от рук маньяка или тяжелой болезни. Но это не означает, что всякая машина стремится нас сбить, всякий человек – маньяк, а болезни в принципе неизлечимы…

Как следует пользоваться палитрой красок, которой мы раскрашиваем наш мир?

Вместе или по отдельности? В каких пропорциях смешивать?..

Ты не чувствуешь подвоха?..

* * *

Семен Семеныч совсем уже собрался застрелиться – зарядил пистолет, оделся в чистое…

Но вот ему явилась Жизнь и спросила:

– Тебе ведь хорошо со мной, зачем же ты гонишь меня?

Он улыбнулся и оставил ее…

Он оставил, она осталась…

* * *

Семен Семеныч читал лекцию:

«Судьба зерна, упавшего в землю, зависит от внешних условий, но если эти условия будут созданы – оно не сможет не прорасти. Человек же может совершить самоубийство, пренебрегая всем внешним миром. Выросшее растение не может не дать плода, человек же может абортировать зародыш, решая за другого. Растение всегда принесет пользу, а человек… Природа естественна и лишь потому существует. Человек способен на противоестественное действие, а потому может погубить и себя, и природу. Впрочем, его отношения с внешним дают ему на это полное право. Но именно поэтому верно и другое утверждение – стремление к естественности – это и есть подлинный инстинкт самосохранения. Но что такое естественность при таком отношении с внешним? – вот в чем вопрос».

Зал молчал. Семен Семеныч удалился, и бог знает зачем…

А ты что по этому поводу думаешь?

* * *

Семен Семеныч заметил, что к вечеру люди позволяют себе смотреть друг на друга дольше, пристальнее и спокойнее.

Сначала он связал это с желанием, но потом понял, что дело скорее не в эгоистическом желании, которого хватает и днем, а в ощущении собственной желанности…

Что такое «взгляд»?

* * *

Семен Семеныч встречал людей, которые говорили ему, что мир устроен просто.

А Семен Семеныч вспоминал при этом любимых своих людей, с которыми ему пришлось расстаться, тех, кто ушел в иной мир, а был так реален, был рядом, пробуждая надежды на будущее. Он думал о том, как страдали те, за одну слезинку которых он, не медля бы ни секунды, отдал свою жизнь. Он думал о том, что он ничего не знает и что неизвестность не только впереди его, но что и позади него тоже неизвестность…

Идеи о том, что мир устроен просто, Семен Семеныч не принимал. Но именно вопреки этому он откладывал то, что неизбежно.

Ты был когда-нибудь на пороге самоубийства?

* * *

Маленький мальчик смотрел на взрослых и думал:

«Странные они люди… Вот я: хочу – играю, хочу – не играю, и мне для этого даже игрушки не нужны. Или вот если я хочу, то пойду спать, а захочу – не буду спать, даже если они меня в постель положат… А что они? «Надо», «положено», «так делают», «правильно», «плохо». Тоскуют. А чего – сами не знают. Странные они люди…»

Когда так думал немощный Семен Семеныч – его называли безумным, а в лучшем случае просто «романтиком».

Что такое свобода?

* * *

Семен Семеныч блестяще рассказывал и дискутировал. Его диалоги потрясали современников точностью, меткостью, ясностью и глубиной мысли.

– Почему вы не записываете свои мысли? – удивлялись современники. – Вы же войдете в вечность, обретете в веках бессмертие, создав такой труд!

– Я и так в вечности, – отвечал на это Семен Семеныч, – где еще мне быть? А что касается будущих поколений… Весь мир начался, когда я родился, и умрет, когда я умру. Все остальное – сказка, рассказанная другими. Сказка, в которую я могу верить, а могу и не верить. Это дело вкуса, войти же в сказку так же нелепо, как и выйти из нее…

Они долго обсуждали потом позицию Семен Семеныча в свете восточной философии, а Семен Семеныч смотрел на это со стороны и забавлялся.

Как следует прожить жизнь?

* * *

Счастливый человек, счастливый настолько, насколько вообще можно быть счастливым, сказал как-то Семен Семенычу:

– Я, как птица, вырвался из клетки и забыл про нее!

– Значит, свобода – это не просто свобода, – это одна только свобода, – открыл в этот момент Семен Семеныч.

Тебя не смущают ратующие за свободу, но говорящие о зависимости?

* * *

Семен Семеныч в очередной раз, пребывая в полном отчаянии, мучился вопросом:

– Почему люди, которых я люблю, постоянно задают мне задачки, которые я не в силах разрешить? Мои дальние знакомые понятны мне в значительно большей степени…

Поразмыслив таким образом, он вывел закономерность: «чем ближе – тем непонятнее». Опечалился и только было собирался застрелиться, как вдруг радостно рассмеялся. Он настолько восхищен был жизнью в эту минуту, что никогда более казусы его взаимоотношений с близкими людьми не подталкивали его к подобному поступку…

Так что же имеет большую цену?

А большую ценность?

Значимость?..

Истинность?..

* * *

Семен Семеныч тихонько – тихонько спрашивал свою любимую:

– Ты понимаешь, «зачем» я тебе нужен?

Она молчала и смотрела куда-то в сторону…

– Я не знаю, «зачем», просто, когда я думаю, что тебя не будет… – ее глаза налились слезами, ее тонкие нежные губки словно бы от обиды подались вперед, дыхание перехватило…

– Лучше думай обо мне, пока я есть, – едва смог вымолвить Семен Семеныч, и они оба расплакались.

О чем думать?..

* * *

Семен Семеныч беседовал с профессором этики:

– Что самое важное в человеке? – спросил профессор Семен Семеныча.

– Добро, я думаю, – ответил Семен Семеныч.

– М – м-м… – промычал этик. – А самое пагубное, значит, в человеке – зло, – заключил он.

– А при чем тут зло? – удивился Семен Семеныч. – Не знаю такого…

– Ну как же, – настаивал этик, – это же парная добру этическая категория! Антоним!

– Ну, во – первых, добро – это вам не загнанная лошадь из двойной упряжи, нечего с ним никого хомутать. А во – вторых, я не понял, разве в вашей этике злу нашлось место? Чего в таком случае стоит эта ваша «этика»?!

– Тогда что такое это ваше «добро»?! – не выдержал, взбеленился и заскандалил этик.

– Ну… – разочарованно протянул Семен Семеныч. – Вы и этого не знаете? Знаете что, – нежно и с какой-то искоркой в глазах обратился к профессору Семен Семеныч, – выкиньте вы эту свою этику на свалку, ничего не потеряете, только приобретете! – сказал и улыбнулся.

Этика живет только в действии, не так ли?

* * *

Семен Семеныч из опыта знал, что «дорога в никуда» – это именно дорога.

Что бы это значило?

* * *

Гамлет как-то встретился с Семен Семенычем. Они разговорились о флейте…

– Вообще-то я хочу умереть, – говорил Гамлет Семен Семенычу, – но когда мы разговариваем с вами о флейте – я, наоборот, хочу жить!

– Я, знаете ли, тоже хочу… застрелиться, – ответствовал Семен Семеныч, – но с вами забываю об этом.

– Не значит ли это, что две смерти рождают жизнь? – задумался Гамлет.

– Нет, это одна память рождает сразу две смерти…

Обрати внимание на то, как память рушит настоящее.

Вспоминаешь ли ты об одиночестве, когда тебе удается преодолеть его?

К чему я об этом спросил?..

* * *

«Да здравствует неопределенность будущего!» – с таким плакатом Семен Семеныч вышел на профсоюзную демонстрацию.

Его побили сами демонстранты, а он не расстроился и не застрелился, даже порадовался.

Стражи порядка со своей стороны побили демонстрантов, которые после этого расстроились, а их вожди даже застрелились…

Если я скажу, что определенность будущего в его неопределенности, ты будешь знать, что делать?

* * *

Семен Семеныч был в океане и встретился там с дельфином. Этот зверь был красив и свободен. Встретившись, они плыли вместе – так они знакомились друг с другом, не говоря друг другу ни слова, в словах просто не было нужды. Они плыли бесцельно, наслаждаясь лишь движением и взаимностью. И время перестало существовать для них – а была лишь радость, блаженное спокойствие и красота…

То, что с ними произошло, никогда не будет отражено в словах.

Так Семен Семеныч научился любить…

Мы ведь постоянно ошибаемся насчет любви… Но там ли мы ищем ошибку?

* * *

Семен Семеныч вел образ жизни, не предрасполагающий к заболеванию испанкой, а заболел.

Расстроился Семен Семеныч и застрелился.

Оказывается, испанку не интересовал образ жизни Семен Семеныча, ее, по всей видимости, интересовала только жизнь…

А ведь это у всех так…

* * *

Семен Семеныч мечтал быть большим и малым, сильным и слабым, помогать и чувствовать поддержку… Когда у него это получилось, он стал святым.

Ты думаешь, он ушел? Нет, он остался.

* * *

Семен Семеныч плыл с аквалангом по океанским глубинам и увидел чудеснейшую, завораживающую игру огромных синих китов. Как же грациозно и нежно танцевала эта пара многотонных творений природы, создавая высокие и сильные волны!

И тут Семен Семеныч вспомнил умирающего малька, безжалостно выброшенного на берег такой вот волной…

Многие думают, что красота может убивать, но так ли это?..

Я думаю, что подобные размышления – это лишь попытка, причем абсурдная, спастись от собственных страхов.

Впрочем, это я думаю.

* * *

Семен Семеныч решил за кого-то сложную задачку.

– А лавры ему?! – недоуменно и чуть – чуть рассерженно спрашивали Семен Семеныча знавшие об этом люди.

Семен Семеныч задумался, улыбнулся и ответил:

– Лавры, надо сказать, в нашей полосе не произрастают, – потом еще чуть – чуть подумал и добавил: – я же пытаюсь вырастить на ней радость…

Мне кажется, что мудрому человеку следует усвоить первую аллегорию и по – настоящему оценить вторую…

Впрочем, это мне кажется.

* * *

Семен Семеныч любил думать…

Всю жизнь он искал корпускулу – единую и неделимую, основу всего. Он не раз находил ее и безупречно доказывал, что это именно она. А после, когда он обращал свой взгляд на нечто иное, не относящееся к идеям о корпускуле, понимал, что ошибся насчет своей очередной «корпускулы».

Вот в такую точно минуту разочарования он и решил было застрелиться, а не застрелился…

Он нашел корпускулу?..

* * *

Жил – был один Семен Семеныч, который хотел застрелиться, но так и не застрелился.

И жил – был другой Семен Семеныч, который не хотел застреливаться, а застрелился…

Чем мы занимаемся?..

* * *

Это был очень насыщенный день. Семен Семеныч был похож на юлу: целые сутки крутился, что-то делал и делал, не уставая, не присаживаясь ни на секунду, не снижая ни темпа, ни эффективности.

– Когда ты устаешь? – спросили его.

– Когда мне приходится ворочать события, чтобы они были.

– И ты не устал сегодня?!

– Нет, потому что сегодня не я ворочал событиями, а события ворочали мною.

Твои события – имплантант?

* * *

У Семен Семеныча было две жены. Одной он изменял, а другой нет, хотя интимные отношения имел с обеими…

Как так?..

* * *

Все почему-то думали, что Семен Семеныч приходит, чтобы уйти. А Семен Семенычу и в голову не приходило увязывать столь разные разницы…

Кто выгнал Семен Семеныча?

* * *

Она говорила Семен Семенычу:

– Пора!

Он отвечал ей:

– Я сам знаю, когда пора!

За них обоих решила природа.

Какова человеческая жизнь?

Просто самоучитель или субъективные мнения автора

Книга третья

Интеллектуал

Как это ни парадоксально, но понятие «интеллектуал» так же удалено от понятия «интеллект», как Северный полюс от Южного, – они никогда не сойдутся! Любой официально признанный замер интеллекта (IQ) представляет собой необходимость отгадывать задачку, загаданную каким-то академиком от психологии. Глупость! Конечно, при известной доле воображения можно представить себя Эдипом, разгадывающим тайны Сфинкса… Но, бог мой, как зануду от психологии уподобить крылатой деве с туловищем льва?! Чур меня, чур!

В том-то вся и штука, что «пробы» на интеллектуальность не существует, равно как и глупость замерить невозможно ни при каких обстоятельствах. И те и другие находят друг друга по какому-то «внутреннему чутью», особенно в этом преуспевают последние… Интеллектуал не разгадывает загаданные кем-то задачки, он видит задачки вокруг себя, находит, они бросаются ему в глаза. Это его собственные задачки… Он любит дать своей голове возможность размяться, он наслаждается этой возможностью. Он создает для себя эти возможности, наслаждаясь тем, как поставленный, обнаруженный им вопрос поддается раскрытию, тает, словно кусочек льда в теплой ладони, превращаясь в прозрачную каплю воды.

Интеллектуал безразличен в отношении содержания, вся эта бесконечная суета занимает его постольку – поскольку. Истинный предмет его страсти – механизмы, структуры, системы, процессы – то, как организована вся эта майя. Впрочем, и все перечисленное имеет для него лишь проходящую ценность. Содержание для интеллектуала только средство, иногда. Он изучает тот остов, на котором зиждется это содержание, он подлинно озабочен лишь тем, что кроется за всем этим мракобесием. Он внимает тому, что скрыто за всей этой суетой, кружением форм, игрой содержаний, тому, что обладает подлинной ценностью. Он знает, что никогда не найдет это нечто, а если даже и смог бы найти, то не сможет ни вылущить, ни описать, ни представить, ни передать, ни употребить свою находку. Он знает…

Интеллектуал кажется бесчувственным, но подобная оценка, данная интеллектуалу, может принадлежать только тем, кто безнадежно далек от позиции интеллектуала. Глубоко внутри интеллектуала теплится слабый огонек предчувствия (я бы сказал надежды, но это слово слишком вульгарно для всякого интеллектуала), тусклый, но не дай бог ему угаснуть… Разве смерть в смерти? Нет, смерть только в жизни – смерть.

Да, он обязательно должен предчувствовать, предугадывать (тайно, скрыто, незримо), без этого предчувствия (тайного, скрытого, незримого) он умирает, словно отживший свое, некогда зеленый лист. Впрочем, он должен будет умереть и тогда, когда найдет, впрочем, это, наверное, иная смерть. Нет, интеллектуал – это тот лишь, кто ищет, не выдавая подлинной цели своей неусыпной работы, скрываясь за отрицанием смысла всякого содержания и легкой, изящной бравадой, – его знанием механизмов, структур, систем и процессов.

Подлинных интеллектуалов мало, они разобщены, но их единство столь же реально, сколь и то, что они все-таки есть…

Гибель цивилизации

Системы гибнут не от случайного стечения обстоятельств, гибель системы от несоразмерно малой по масштабу и мощности силы – иллюзия. Гибель системы – результат ее предуготованности к гибели. Агонии предшествует период мнимого благополучия – это вводит в заблуждение. Все цивилизации гибли на своем пике; достижение цивилизацией своего пика и есть начало ее гибели. Пик – это инерционный ноль, дальнейшее движение возможно только в обратную сторону. Гибель системы – следствие достижения ею своего расцвета.

Наша цивилизация, эта букашка, затерявшаяся на протянувшейся по бесконечности оси времени, – такая же система, как и биллионы других. Ее срок отмерен; и вовсе не запасом прочности, не успехами «строительства», а количеством допущенных в системе ошибок. Удельный вес последних – т. е. ошибок системы – давно миновал критическую черту. Система еще работает, но это действительно случайность, ее гибели уже ничто не мешает, она просто ждет. Шаг за инициирующим агентом…

Система, предуготованная к гибели, ожидает инициирующий агент, она ожидает своего палача, она ждет сладострастно. Преступник обрекает себя на гибель не в ту секунду, когда восходит на эшафот, а когда совершает свое преступление. Палач – только доводит дело до логического конца; узел же завязывается гораздо раньше. Гибель цивилизации предрешена. Как именно это произойдет, учитывая инвариантность финала, – гибель системы, не так интересно. Невозможно предотвратить неизбежное, его не избежать, а потому стоит ли бегать? Интеллектуал остановится, он будет наблюдать, вкушая все радости жизни, наслаждаясь пониманием остроты момента.

Какой инициирующий агент спровоцирует неизбежную теперь катастрофу? – это не столько интересный, сколько забавный вопрос; хороший повод позабавиться. Интеллектуал лишен бессмысленного и одутловатого сожаления, и если миру суждено погибнуть, то истинному интеллектуалу хочется знать, как это произойдет. Интересны механизмы, структуры, процессы, интересно видеть, как эта огромнейшая конструкция, вроде бы строящаяся на самом деле шаг за шагом, приближает свое крушение. Если нельзя это остановить, то почему не сделать это крушение увлекательным зрелищем? Представление под названием: «Новый вечно старый Вавилон»…

Забавно, наверное, было бы составить своего рода сжатое либретто, где выстроятся в один ряд все участники грядущей драмы – «слабые звенья системы», «ошибочные ходы», «пагубные интеракции». О чем вы хотите думать? Об истощении запасов энергоносителей вследствие их ограниченности и роста потребления? Неизбежных экологических катастрофах, когда ученые умы приспособят к использованию, например, океан или воздушную стихию? Демографическом апокалипсисе, когда количество стариков, чья жизнь на фоне безнадежно слабеющих мозгов будет продолжаться сверх установленной природой меры? Или кого-то заинтересует вопрос о том, как воинственно «первый мир» будет защищаться от экспансии «человеческого материала» мира «третьего»? Может быть, вам интересны процессы накопления генетических дефектов в нитях ДНК, испорченных антропогенной выбраковкой естественного отбора? Возможно, вас заинтересует коллапс, организованный последним геополитическим «колоссом», или девальвация его же фиктивных «денег»? Еще есть вариант подумать о террористическом буме и провоцируемой им панике «добропорядочных граждан», о новом фашизме, о том, как цивилизация потребления потребит самою себя, о вирусах, побеждающих неповоротливые вакцины…

О личности инициирующего агента остается только гадать, расчерчивая весь ансамбль вероятностей, но сие есть приятное угадывание – мы не заложники с этой минуты, мы увлеченные зрители, наша роль куда более приятна, чем какая-либо иная. Впрочем, так или иначе, но мы согласно расчетам застанем-таки кульминационный момент. Начинается действие, мы с интересом разглядываем сценографию – здесь место грядущей гибели Цивилизации. Третий звонок, представление начинается! Завязка сюжета, главные герои, интрига… Не пропустите захватывающее шоу, последняя гастроль началась, спешите видеть! Зрелище обещает быть потрясающим: в стадии своего немыслимого расцвета, на скаку, в апогее своей немыслимой славы с грохотом навернется огромнейшая из Цивилизаций, быть может, последняя из них! «Как мало ценит человек великое!» – воскликнул когда-то поэт, но забыл добавить: «Великое, если оно действительно великое, заставит себя ценить».

Впрочем, весь этот трагифарс меня мало интересует, однако в одном аспекте он занимает меня полностью: озвученная здесь тема, может быть, единственная, которая способна всецело объединить думающих людей, но позволяющая им при этом сохранить детскую непосредственность, открытость и веселость. Если выхода нет, нет необходимости и в какой-либо имитации – на фоне катастрофы мы странным образом способны обрести подлинное умиротворение.

Негероическая эпоха

Мы живем в негероическую эпоху. Сознавать это тяжко… И даже не потому тяжко, что лишены мы возможности любоваться горением Героев (пусть даже фактическим горением на каких-нибудь лицемерных кострах какой-нибудь лицемерной инквизиции), а потому, что мы стали массой, безликой массой, которая совершенно импотентна без своего Героя. Она должна была бы жаждать Его и, возможно не осознавая того, действительно жаждет. В конечном счете он – то, что ей нужно, то, без чего она превращается в тлетворную жижу. Но именно вследствие этой своей абсолютной импотенции она совершенно не способна воспринять своего Героя – для этого тоже кое-что нужно, в противном случае он может быть только насильником.

Реплика о «Герое» из уст современного человека, наверное, звучит смешно, и я рад был бы смеяться со всеми. Ведь смешно, право! И в этом-то все – все смеются: «Какие сейчас герои?! О чем речь?! Куда там!» Сейчас даже Нобелевскую премию не могут вручить человеку – нет такого человека, только «группа ученых». Однако же такой человек, такие люди, безусловно, есть; возможно, их даже больше, чем мы можем себе представить. Но, будучи существами социальными, мы не можем быть человеком без других человеков, а другие человеки не способны воспринять Героя, поэтому его просто не может быть.

«Один шимпанзе – не шимпанзе!» – сказал один замечательный исследователь обезьян. Один человек… Один человек тонет в трясине непомерно разросшегося человечества, его голос глохнет (даже если бы ему и вздумалось кричать), не способный пробиться через бесчисленное эхо голосов, звучащих по тысячам телевизионных каналов, на сотнях тысяч радиоволн, со страниц миллионов печатных изданий и в вопиющей разноголосице Интернета. Это словно бы гигантский слой ваты, словно бы завеса над голосом – звукоизоляция, тишина… Ныне достойные Нобелевской премии (я упоминаю ее здесь лишь как символ) не делают ничего, чтобы позволило им получить эту премию, и это естественно для негероической эпохи, и в этом прочитывается ее обреченность.

В конечном счете все это напоминает какой-то замкнутый круг – отчаянная необходимость Героя делает его явление невозможным, невозможность явления Героя упражняет необходимость в нем. Если же кому-то все-таки вздумается его ждать – это станет окончательной катастрофой. Всякий претендент подвергнется такому испытанию батареей сомнения, что автоматически превратится не в Героя, а в экспериментальное животное, в собаку с выведенной слюнной железой, в кролика с раскроенной черепной коробкой, в лягушку, распластавшуюся с распоротым брюхом на секционной пластине.

Мы заложники своего прогресса – все самое важное сделано, из эпохи познания мы переходим в эпоху потребления. Ньютон рассказал о силе всемирного тяготения (то, что никто не знает, в чем существо этой силы, ничего не меняет, поскольку отсутствие этого знания не мешает использованию соответствующего закона). Современная физика уже дала свой практический выход, далее она движется вхолостую, и ее «сверхмощные ускорители частиц» уже мало кого интересуют. Законы эволюции прописаны и списаны с учета. Палочка Коха открыта, реакция Вассермана работает исправно. Законы наследования поняты, а геном инвентаризирован. Поезда ходят, самолеты летают, машины ездят, средства связи стыкуют абонентов, искусственный мозг придуман – далее только совершенствование деталей, работа «серых тружеников». Завтра кто-то откроет стопроцентное средство от рака и вируса иммунодефицита человека – откроет, его лицо «халифа на час» растиражируют масс – медиа, чтобы через условленный час спрятать в своем безмерном, как черная дыра, архиве.

Время Великого прошло, эпоха Героев стала историей. Что-то еще, наверное, можно изобрести, но наши потребности в основной своей массе удовлетворены полностью. Правда, речь идет только о тех потребностях, удовлетворение которых возможно при помощи техники и технологии, остальные же – сироты… Но эти – остальные и, как мы теперь узнаем, самые важные, – они могут быть удовлетворены только нами самими. Аллилуйя, мы сделали открытие: счастье не продается! Супер! Его можно лишь созидать, пестовать терпеливой работой своего собственного существа… И когда ты понимаешь это, открывается, пронзая все твое бесхозное существо, сознание подлинной необходимости Героя… Но нет Героев, нет Учителей, есть лишь «один человек», теперь «совсем один».

Мы живем в негероическую эпоху, к сожалению, этим сказано даже больше, чем нужно: покуда нет в нашем мире Героев, мы обречены на вселенское одиночество.

Реликт

Что это за «штука», в действительности никто не знает. Эта «штука» меня занимает, но меня не занимает никто из тех, кто сейчас занимается этой «штукой». Хотя, положа руку на сердце, вся эта «штука» как раз и состоит из тех, кто ею занимается, – без них ее бы не было, теперь с ними ее нет. Это не значит, что среди тех, кто занимался этой «штукой» в течение последних ста лет, не было тех, кому следует внимать подобно глашатаям истины. Более того, за указанный срок их было больше, чем за любой другой обозримый с нашей колокольни период. Однако все они с трудом выговаривали название этой «штуки», хотя и именовались ею. И вряд ли кто-то из нынешних их «коллег» назовет нужные имена, не допустив здесь существенной ошибки.

О «этом» ничего нельзя знать по одной простой причине: те, кто «это» делал, умерли, а те, кто делают «это» теперь, занимаются историей «этого», а не «этим». А история – это только история. Вместе с тем «это» может быть лишь в настоящем, поскольку мертвого «этого» нет. Вопрос – было ли когда-то? Я думаю, что до того момента, пока не было науки (в том виде, в котором мы сейчас ее понимаем), «это» было. «Это» должно было реформироваться в момент передачи своих прав науке, сохранив за собой безусловное единовластие, став по – настоящему системообразующим началом, но не смогло. Те, кто могли, не были должным образом услышаны, а может быть, и не очень того хотели. Теперь многие ученые (корифеи науки) делают для «этого» больше, чем «это» само может для себя сделать.

Вся коллизия, как мне представляется, состоит в следующем: было содержание, и был остов этого содержания, когда содержание отошло науке, оказалось, что оставшийся остов совершенно не проработан, слаб и нетехнологичен. Надо было заняться этим остовом. Знание нуждается в том, чтобы им пользовались, а чтобы им пользоваться, его нужно организовывать, а для этого нужен остов. Ныне ситуация такова: знание плодится как на дрожжах, теряя всякие отличительные черты знания (не случайно тиражирование полого обозначения – «информация»), а как с ним управляться – никто не знает, его складируют и разводят руками: «Будем использовать как есть…» Выходит дурно.

Теперь, в нынешнем темпоритме, на «это» – на эту «штуку» – нет времени, зато есть оскомина, которая отторгает живые умы, а без последних здесь никак нельзя. Возможно, кому-то я покажусь пессимистом, но мне, по крайней мере, понятен алгоритм последующих действий: с почетом похоронить эту «штуку» и исключить использование ее наименования «в настоящем времени», далее следует с почетом возвести на полагающееся ей место методологию и вспомнить о том, что знание – это сила; в неструктурированном виде – бессмысленная и беспощадная.

Так я сейчас отвечаю на вопрос о философии.

Дуализм

Все-таки мы все с вами отчаянные дуалисты! Не в том смысле, конечно, что мы рассматриваем духовное и материальное в качестве «равноправных начал», а в том смысле, что, поскольку нам не уйти ни от того ни от другого, монисты из нас не получаются, как бы ни старались. Забавным выглядит «идеалист», который утверждает «первичность духовного, мыслительного и психического», ссылаясь при этом на явления, которые были бы невозможны без его психического аппарата, тогда как последний суть нейрофизиологический, т. е. сугубо материальный, аппарат. Не менее смехотворным выглядит и «материалист», полагающий материю «объективной, первичной, несотворимой и неуничтожимой». Ему и невдомек, что он выводит все эти, с позволения сказать, характеристики «материального», пользуясь цифрами, понятиями и прочими абстракциями, которые есть все та же работа все того же психического аппарата, который, хоть и является по сути нейрофизиологическим, но по факту – функция, а потому не верифицируем в качестве материи.

Мы заплутали в трех соснах. Мы сформулировали две позиции – «идеальное» и «материальное», потом ввели понятие «объективности» и совершенно запутались. Объективно ли «идеальное»? Если вы понимаете хотя бы часть из того, что здесь написано, то безусловно. Объективно ли «материальное»? Некоторые готовы положить голову на отсечение, настаивая на этом допущении. Каков же результат этой «дуалистической» позиции? «Идеальное» – это все, что составляет нас как ощущающих, чувствующих и мыслящих субъектов. Однако мы допускаем «объективность» материального, но вся эта материя является нам в виде «психологического опыта» (иной материи, по вполне понятным причинам, нам не сыскать), который не может быть определен иначе, нежели «идеальное». Мы создаем этот «опыт», описываем его, придумываем ему названия и играем ими, называя результаты этой игры «закономерностями». «Закономерности» – это священная корова, поскольку без них фикция «материального» и фикция «идеального» невозможны, поэтому в них верят как в «объективное» и те, кто считает себя «идеалистами», и те, кто называет себя «материалистами». Так или иначе, но мы верим в то, что мы думаем, в то, что мы думаем, в то, что мы думаем, и думаем, что мы верим. Вот в этакой неразберихе и существует наша методология…

Проблема методологического кризиса, постигшего современную науку, по всей видимости, заключена в наших амбициях. Избавься мы от этой досадной инфекции, то, верно, быстро бы нашлись с очевидным ответом. Мы почему-то свято уверены в том, что избранный нами некогда способ думать («сознательно» и «знаками» в содержательных пространствах) состоятелен. И хотя эта политика уже тысячу раз подводила нас самым драматическим образом, мы то ли из-за страха, то ли по глупости продолжаем реализовывать эти прежние, заведомо обреченные на провал методологические стратегии.

Мы вроде бы и отошли уже от «монизма» и «дуализма» (подобные понятия в современной философской литературе – редкость), однако же в действительности они никуда не делись, ведь о каждом из нас можно сказать: «Этот верит в «вещи», а этот – в «вещи в себе»». То есть мы до сих пор остаемся все в той же дурацкой ситуации, в которой и были прежде, принимая «по умолчанию» ту или иную из двух виртуальных позиций – или «идеалистическую», или «материалистическую». Другое дело, что эта ситуация, бывшая до сих пор просто дурацкой, теперь стала еще и пикантной, поскольку с недавних пор «идеалистом» быть как-то неловко, а «материалистом» – постно.

Не знаю, достаточные ли это аргументы в пользу того, чтобы отказаться от языковых игр… Впрочем, необходимость отказа от них столь очевидна, заложена в самом термине – «языковые игры», что приводить какие бы то ни было аргументы просто бессмысленно. Наши альтернативы прозрачны: мы или играем, будучи играемыми, или обращаемся к тому, что действительно есть, к тому, что лежит за игрой и до игры, к тому, правда, чего нам никогда не понять в свете «истины» (последняя тоже – языковая игра). Это кажется парадоксальным: обратиться к тому, чего мы никогда не сможем понять, но ведь это незнание отнюдь не лишает нас возможности жить этим, быть этим.

Что же лежит за игрой (условно – пространственно) и до игры (условно – временно)? Раньше я говорил, что это возможность игры, и с логической точки зрения этот тезис представляется мне безукоризненным. Теперь же я говорю иначе – это то, чему мы принадлежим, сами того не осознавая. Мы мыслим себя в содержании, но содержание – это только «стечение обстоятельств», были бы в ходу другие «обстоятельства», то и содержание было бы другим. Содержательному противостоит несодержательное, но это не привычная оппозиция «лево – право» или «да – нет», это система: одно (несодержательное) здесь выражается через другое (содержательное).

Мы же привыкли думать, что есть только то, что выразилось (или хуже того – выражено), но совершенно не приучены думать, что в действительности есть только то, что выражается – сообщает себя посредством того, что может быть воспринято. Таким образом, мы думаем, что средство – это и есть деятель, что воспринимаемое – это и есть то, что есть. При таком раскладе трудно не стать дуалистом, а став дуалистом, нельзя не играть, а играя уже ничего нельзя – игра все сделает за тебя. Однако же и мы сами – это «снаружи», то, что воспринимается, а «по факту» то, что мы есть, и это вовсе не одно и то же. Заболтать самого себя в игре слов, дуализмом превратить себя в фантом – это самая незавидная участь из возможных, которой, впрочем, вполне можно избежать.

Познание

Наше познание движется «инсайтами» – этими прорывами от озадаченности к ясности. Впрочем, с «инсайтами» возникла невообразимая путаница, которая лучше всего демонстрирует нашу собственную тотальную дуалистичность.

Впервые в научном мире об «инсайте» заговорил В. Келер: он описал способность человекообразной обезьяны «догадываться». Решая пресловутую задачу «с ящиками и бананом», она не просто методом «проб и ошибок» перемещает эти злосчастные предметы друг относительно друга, полагаясь на «счастливый случай», а внезапно «соображает», что нужно сделать, как употребить эти ящики, чтобы достать вожделенное лакомство. Положа руку на сердце, «пробы и ошибки» обезьяна делает и в этом случае, однако здесь она делает их «внутри головы», комбинируя в ней «образы ящиков», добиваясь желаемой цели. Это «инсайт» первого типа.

«Инсайт» второго типа описан З. Фрейдом, но здесь речь идет уже не о практической задаче, но о задаче виртуальной. «Психологические комплексы», не копирующие реальность, а составляющие самого человека, двигаются «внутри» его головы хаотично, как льдины во время ледохода. Основатель психоанализа рассматривал в качестве «инсайта» ситуацию, когда эти виртуальные конструкции складываются, благодаря магии его искусства, обратно – в прежде единую ледяную поверхность. Внезапное осознание пациентом какой-то закономерности, феномена, обстоятельства – это и есть «инсайт» второго типа.

«Инсайт» третьего типа – это дзэн – буддийское «сатори», о чем вряд ли стоит говорить подробно, поскольку это и по определению невозможно, и по факту затруднительно. Здесь человеку открывается, что майя – это майя, а по – настоящему важное – это то, чего он доселе не видел.

Первый тип «инсайта» есть своего рода решение задачи, при которой действия осуществляются с психическими репрезентациями «внешнего мира», но без своего «внешнего компонента»; можно сказать, что они являются собственно психологическими. «Инсайт» второго типа – это решение «умственной задачи», где в сознании происходит завершение ситуации, созданной самим же этим сознанием. «Инсайт» третьего типа – это состояние, при котором уничтожается внеположенность реальности ее психическому дубликату. И в этом вся сущность нашего с вами дуализма: с одной стороны, действительность, которая дана нам в психологическом опыте, с другой стороны, наша деятельность – разумеется, всегда психическая с этим психическим опытом. А по ту сторону этого мракобесия – жизнь, которая проходит мимо нас именно потому, что мы пытаемся ее в самом широком смысле этого слова – представить (дать) себе.

Да, нам никуда не уйти от содержательного ограничения, которое довлеет над всеми нашими философскими вывертами и состоит в следующем: все, что мы имеем, – это один только «психологический опыт», а «идеальное» и «материальное» – это не более чем произвольные обозначения явлений на этой карте. «Объективно» то, что в мозгу нет разницы между «идеальным» и «материальным» – там все едино: электрические импульсы и химические реакции. А тот факт, что мы придаем одним – один статус, а другим – другой, есть то единственное, что действительно отличает нас от обезьяны. Но, право, здесь совершенно нечем гордиться, ведь обезьяна отличает это лучше, не имея нужды задаваться подобными вопросами.

Достоверно отличить «инсайт» первого типа от «инсайта» второго типа мы уже не можем, поскольку слишком усложнили, а по правде говоря, засорили систему. Теперь в ней столько «шумов», что различить сообщение не представляется возможным; задумаемся: обезьяна из классического эксперимента не видит «ящиков», ведь «ящик» – это слово, а мы видим… Но как можно видеть слово?! Обезьяна видит элемент реальности, мы видим элемент сознания, она может взаимодействовать с реальностью, мы можем пребывать лишь в интеракциях собственного сознания.

Мы, таким образом, гордимся собственной неспособностью жить; наша жизнь бесповоротно поделилась надвое: с одной стороны, подсознание, с другой – сознание. Они воюют, а мы в этой войне, которая есть буря в стакане воды, невинные жертвы. Здесь, в этой бойне, нет и не может быть ни победителей, ни побежденных, поскольку территория, за которую идет бой, существует лишь благодаря самой этой войне. Не будь этого «локального конфликта», не будет и повода для раздоров.

Мы полагаем, что, когда мы взаимодействуем с некой действительностью, мы взаимодействуем с этой действительностью, но на самом деле мы взаимодействуем с собственным «психологическим опытом», через который нам и дана эта действительность. При этом собственно этой действительности, может быть, и нет в действительности, а то, с чем мы взаимодействуем, может статься, только фантом, сотканный из элементов нашего «психологического опыта», снятого с другой действительности. Где тут что, никогда нельзя сказать наверняка, а осуществлять здесь какое-то «познание» – это вообще чистой воды профанация. Только такой методологический подход, в основе которого лежит использование несодержательных принципов, способных оптимальным образом структурировать содержательность, снимает эту проблему, освобождая нас к жизни.

Таков мой «инсайт»…

Методология

Методология – это способ конструировать знание. Но если все доступное нам знание рождено «играми разума», играми, где действительность подменяется представлениями о действительности, то участь методологии незавидна – она заведует мертвыми душами, которые продаются и покупаются, по факту отсутствуя. Подобная политика, конечно, может принести какую-то прибыль, однако она не решает главного вопроса, она не решает нашей проблемы, она не способствует улучшению качества нашей жизни. Драматичность этой недальновидной политики очевидна – мы медленно, но неотвратимо движемся к собственному концу. Как приговор звучат слова, завершающие один из дзэнских коанов о смерти монаха: «Вот ты какой! – восклицает Учитель. – Знал, как умереть, но не знал, как жить».

По всей видимости, нам все-таки никуда не уйти от содержательности (по крайней мере, большинству из нас), однако даже этот печальный тезис не утверждает, что нам следует забыть о несодержательном. То есть жизнь, которая лежит по ту сторону сознания и психического вообще, конечно, будет предъявлять нам (как субъектам сознания, как психическим аппаратам) некие требования, и с этим нужно согласиться: бедность, болезни и смерть – вещи, с которыми трудно спорить. Но это вовсе не свидетельствует о том, что, будучи в бедности, болезни и осознавая собственную конечность, мы не имеем возможности быть «непривязанными».

Вся содержательность – это условность, ибо зависит от другой содержательности, которую мы используем в качестве своего рода меры для этой – первой здесь – содержательности. Действительность, безусловность, реальность есть то (как бы парадоксально сие ни прозвучало), что лишено содержания, то, что нельзя пощупать, то, что представляет собой возможность, каким-то образом овеществленную в процессе нашего содержательного (посредством нашего психического аппарата) взаимодействия с ней.

Мы неизбежно искажаем, ограничиваем эту возможность своей содержательностью, и горе нам, если мы не заметим этого, если мы решим, что явленное нам есть то, что являлось. Корректно было бы думать, что явленное свидетельствует о том, что являющее явленное есть; корректно было бы строить свою гносеологию, основываясь на этом понимании, а не на допущении, что «взятое нами» идентично тому, что нам «давалось». Пусть мы никогда не узнаем, что нам было «дано», пусть навсегда мы обречены знать лишь то, что мы «взяли» из «этого», но сам факт подобного понимания собственной ограниченности делает нас сопричастными тому, что мы есть, ведь мы и сами лишь то, что мы «взяли» из того, что есть.

Несодержательный подход позволяет создать целостную модель действительности, которая всегда открытосистемна, но в практике содержательного подхода рассыпается на множество инкапсулированных закрытых систем. В практике господствующей ныне закрыто – системной методологии из-за «языковых козней» мы получаем «срезы» вещей или явлений вместо их фактического объема, вместо их самих. При этом достоверность тут нулевая, поскольку ни одна вещь (или явление) не может лежать в плоскости какого-то «среза», будучи «объемной».

Для большей ясности следует представить себе то различие «заключений», которое мы будем иметь, если, с одной стороны, опишем человека как набор систем и их свойств (анатомической, гистологической, физиологической, функциональной, биохимической и т. д.), а с другой – его же, но целиком (без этого разделения), в интеграле фактического действия. Очевидно, что последнее – это верх желаемого, однако также очевидно и другое: если мы подходим к решению данной задачи, основываясь на содержательной методологии, то можем получить только эту нефункциональную, некорректную, лишенную всякого права на достоверность «сумму», о которой шла речь в первом случае.

Как обойтись с психологическим опытом корректно, как отличить в нем психологическое от опыта и опыт от психологического? Ответ на этот вопрос может дать только несодержательная методология, а потому она, может быть, то единственное, что действительно заслуживает нашего внимания (но не мешайте бессмыслицу фраз с методологией, интересна лишь та методология, которая плоть от плоти – психологический опыт). Кратчайший путь можно расчертить лишь по карте, любое отклонение от заданного пути мы увидим, сверясь с траекторией, нанесенной на карту. Методология – карта, правила работы с нею – также методология. Что-что, а методология дает определенность, именно она и ставит задачи, именно она озадачивает так, как следует.

Принципы

Язык, способный обеспечить несодержательную методологию, в корне отличается от нашего обыденного языка. Задача последнего – именовать вещи (события, факты, явления); это именование имеет прагматическую цель – за каждым именем вещи кроется инструкция по ее использованию. Эта инструкция, по сути, вменяет мне алгоритм действий – то, как я должен использовать вещь, названную таким-то образом: если это «стул», то я должен на нем сидеть, если это «стол», то я должен сидеть за ним. Таким образом, обыденный язык дает мне срезы овеществленной действительности, преломляет явленное в соответствии с моими потребностями. Мы имеем здесь многоуровневое искажение, продолжать эту игру, претендуя на познание, бессмысленно.

Нам, если мы занимаемся методологией, следует руководствоваться прагматизмом познания, а не прагматизмом потребностей, последние много уже и склонны к еще большему сужению. Слова языка несодержательной методологии должны быть несодержательны, иначе говоря, они не должны предписывать мне алгоритм использования вещи, они должны расчерчивать передо мной структуру того, с чем я имею дело. В обыденной жизни я имею дело со словами обыденного языка; осуществляя познание в системе методологической практики, я имею дело с действительностью, чуждой моим потребностям, значительно их превосходящей. Слова, которые я использую в последнем случае, должны позволить мне избежать содержательности, а потому главный критерий, отличающий язык методологический от языка обыденного, состоит в способности одних и тех же слов структурировать действительность вне зависимости от специфики содержания.

С чем бы мы ни имели дела, мы имеем дело с «процессом», и таково одно из слов методологического языка. Каждый из этих процессов обладает своей индивидуальностью, которая есть его сущность и которую можно было бы именовать «центром». Эти «центры» входят в «отношение» друг с другом, поскольку имманируются они лишь в процессе взаимодействия, при этом возникает нечто, что и воспринимается, это нечто – «третье». Вместе с тем каждый «процесс» обладает «целостностью», т. е. его нельзя сепарировать от других «процессов», не допустив при этом искажения сепарированного; а потому «целостность» – это залог «системности» (открыто – системности). Каждый «процесс» обладает «возможностью» своего «овеществления», при этом он или «предуготован» к этому, или «инициирует» на это иной «процесс». Точка «инициации» «предуготованности» является «критической точкой», прохождение которой свидетельствует о невозможности движения вспять, теперь только «развитие», которое есть пассаж «центра» «несодержательного» «процесса» в теле «содержательности». Здесь в дело вступают «содержательные ограничения», которые свидетельствуют об ограничениях, которые накладывает «содержание» на «овеществленную» «несодержательность»…

Эти слова – «процесс», «центр», «отношение», «третье», «возможность», «целостность», «система», «овеществление», «предуготованность», «инициация», «содержательные ограничения», «критические точки» и т. д. – суть принципы, которые инвариантны любому содержанию. Какую бы систему мы ни взяли к своему рассмотрению, мы можем развернуть ее в этих терминах. Возникнет структура, после чего содержание рассматриваемой нами системы само ляжет в отведенные ему ячейки этой структуры. Иными словами, речь идет об инструменте, который позволяет структурировать знания об изучаемой системе, инструменте, позволяющем и организовывать, и использовать, и получать новое знание.

Когда Алексея Алексеевича Ухтомского спросили, почему он назвал открытый им психический феномен «доминантой», он ответил: «А разве что-нибудь изменилось, назови я доминанту как-то иначе? Назвал как назвал…» Примерно так же я мог бы ответить на вопрос о принципах. Почему именно «принципы»? А потому, что называй их как хочешь, это все равно принципы. Знание должно быть технологичным, а потому принципы, которые функционируют инвариантно содержанию, являются лучшим и, быть может, единственным гносеологическим средством. Конечно, на бумаге все это выглядит сухо и, наверное, не впечатляет. Но практика использования этой – несодержательной – методологии в психологии, в этой самой сложной, быть может, из открытых систем, позволяет взглянуть на этот инструмент по – другому. И если Джордано Бруно говорил: «Она все-таки вертится!» – я готов сказать: «Это все-таки работает!»

Содержательные ограничения

Положение о «содержательных ограничениях» является наиважнейшим. В чем его суть? Подумайте о силе трения – это идеальный пример содержательного ограничения. Как бы мы ни старались, от трения невозможно избавиться – и оно тормозит, но, с другой стороны, не будь трения, не было бы и движения. По этой формуле являет себя всякое содержательное ограничение – то, что не может быть устранено, будучи потому ограничением и одновременно средством.

Все наше с вами существование – это жизнь, обеспеченная и лимитированная содержательными ограничениями, причем жизнь в самом широком понимании смысла этого слова. Кажется парадоксальным, но если бы я не встречал препятствий (содержательных ограничений), то я бы и не двигался. Причем необходимость двигаться – это тоже содержательное ограничение. Куда ни кинь – мы в плену и под защитой содержательных ограничений…

Мой психический аппарат – это, как нетрудно догадаться, тоже содержательное ограничение. Я воспринимаю мир так, как это дозволяет мне мой психический аппарат (т. е. во времени, пространстве, модальности, интенсивности), и я не могу воспринимать его иначе – это содержательное ограничение, которое повергает меня в гносеологическую тоску, однако же без этого ограничения я бы и вовсе не мог ничего воспринимать.

Мои желания (берем их как условную «часть» моего психического аппарата) – это тоже содержательное ограничение. Избавься я от желаний, я бы избавился и от страданий – мечта блаженного идиота! Однако в этом случае я бы вряд ли вообще мог что-либо испытывать, я бы превратился в бессмысленный безответный кусок материи. Что ж, я вынужден постоянно, мучительно согласовывать свои желания с возможностями среды, я вынужден страдать, однако я могу жить.

Наконец, собственно механизмы моего психического аппарата – это все те же содержательные ограничения. Я детерминирован инстинктом самосохранения (его индивидуальной, групповой и видовой составляющими), я все облекаю в стереотипы, которые актуализируются друг за другом по принципу доминанты, каждая из которых представлена психическими состояниями и обозначениями (названиями) этих психических состояний. Игра этих сил создает меня, и я потому являюсь собственным содержательным ограничением.

Все это настолько очевидно, что этого в действительности никто не замечает. Более того, мы выгибаем колесом грудь и задираем голову, утверждая бессмысленность: содержательное ограничение может быть преодолено, нужно только захотеть. Мы-то, пожалуй, и можем захотеть, да вот нельзя заставить содержательное ограничение соответствовать наших хотениям, нельзя заставить хотеть содержательное ограничение.

Содержательное ограничение не терпит подобного к себе отношения, игнорируя его или хотя бы просто не отдавая ему должное, мы впадаем в допущения, которые становятся краеугольным камнем наших ошибочных суждений и действий. Нам бы следовало не отбрыкиваться, подобно строптивой кобыле, от содержательных ограничений, а, напротив, рачительно их учитывать, изучать, холить и лелеять. Зачем? Это очень просто: когда я знаю, что имею дело с содержательным ограничением, которое не может быть преодолено, я не трачу сил на его преодоление. Вместе с тем, зная содержательные ограничения, я знаю и то, что я могу предпринять, двигаясь между зазорами, образуемыми в структуре содержательных ограничений, опираясь на обнаруженные мною содержательные ограничения как на подножки, пользуясь ими как альпинистской страховкой.

Кому-то, возможно, все это кажется проповедью пессимизма. Что ж, подобному мыслителю я могу лишь посочувствовать. В социальной жизни главным содержательным ограничением является желание (или нежелание) другого (Другого), все наши отношения – это отношения с этими желаниями (или нежеланиями) других, которыми они нам, собственно, и являются. Желание (или нежелание) Другого – это то, что не может быть изменено (вменено, создано, подтасовано), он или хочет, или не хочет. Всякий, кто считает себя Господом Богом, способным повлиять на желания (или нежелания) Другого (а таких «божеств», к сожалению, среди нас большинство), обрекает себя этим собственным заблуждением на абсолютное одиночество.

Мы должны правильно понять идеологию понятия «содержательное ограничение» – это не ограничение наших возможностей, это способ увидеть лежащие перед нами возможности, которые пролегают как раз меж этих рифов, а потому так их можно увидеть.

Диалектика

Диалектика, по крайней мере та диалектика, которая досталась нам от «нового времени», когда идея о «диалоге» была подменена идеей о том, что все в своем развитии приходит к собственному – «диалектическому» – отрицанию (это и есть «последняя» диалектика), есть лучшая иллюстрация той блистательной профанации, на которую способно наше с вами мышление. Отказ от этой диалектики был бы в этой связи очевидным свидетельством просветления нашего рассудка или же, на худой конец, хотя бы демонстрацией нашей готовности к этому просветлению.

Диалектическая идея порождена отсутствием понимания всего перечня действующих в системе сил, а также полным непониманием того, что такое сущность процесса. Все, что мы наблюдаем или можем наблюдать в качестве процессов, – не истинные эти процессы, каковы они в действительности, т. е. в не доступной нам реальности. Мы видим процессы лишь овеществленными, обретшими содержательную форму, исказившимися в этой форме, представшими в ней, чтобы стать «смертными», а следовательно, мы не видим самих этих процессов. Более того, мы видим, как содержание этого процесса сходится в схватке не с другими процессами, а с содержательными воплощениями этих – других – процессов. Сами же процессы не находятся и не могут находиться в конфликте, ибо они не содержательны, а несодержательность не знает ни ограничений, ни препятствий, ни противопоставлений, ни требований, что само по себе делает «конфликт» между ними невозможным.

Любой процесс перерождается – это истинная правда; в этом случае, условно говоря, не выводя на свет юродствующую здесь языковую игру, диалектика не врет. Но происходит это перерождение процесса не потому, что в самом этом – любом – процессе заложена некая генетическая ошибка, как убеждает нас диалектика. Ничуть не бывало! Гибнут с течением времени не эти подлинные процессы сами по себе, а гибнет (отмирает, редуцируется, рассасывается) их содержательная оболочка. Сам процесс, «проживший» эту свою жизнь в этой своей «реинкарнации», лишь переродился, а не исчез; его существо прошло данный свой очередной пассаж в содержательности, напитавшись от произошедшего и посредством этого изменившись (в том смысле, в котором может «измениться» несодержательное).

Содержательность существует во времени, пространстве, модальности и интенсивности (содержательное ограничение, накладываемое нашим психическим аппаратом), именно поэтому нам может казаться, что процесс «был» или «не был», «родился» или «умер», находится «на пике» или «в упадке», «силен» или «слаб», «хорош» или «плох» и т. п. На самом деле ничего этого здесь нет, что очевидно, дай мы себе труд вылущить соответствующее, упомянутое содержательное ограничение, расцени мы его, как и положено. Процессы, не имеющие «начала», «текут» не «прекращаясь», их «изменение» – это «изменение» их сущности, которое не может быть понято как «изменение» (в привычном понимании этого слова), поскольку здесь, в их подлинной несодержательной обители, нет качества.

Образно выражаясь, все, что мы видим, – это лишь игра волн на поверхности мирового океана, и смехотворной оказывается попытка отождествить их движение с динамикой существования всего и самого океана как единой системы. Апологеты диалектики подобны нашим далеким предкам, полагавшим, что Солнце крутится вокруг Земли просто «потому», что так кажется. Конечно, все их выводы нелепы, несуразны, зачастую откровенно абсурдны, но ведь у авторов этих выводов всегда есть возможность сослаться на некую, никому не ведомую и никем не понятую «диалектичность»… Содержание дает повод для языковых игр, ибо оно и есть по большей части язык (в витгенштейновском его понимании).

У содержания есть одна отвратительная черта, которая посредством языковых игр путает все карты, и, вероятно, именно это заставляет моих оппонентов верить в свои ошибки. Лишь один иллюстративный пример: именно языковая игра содержательности допускает существование «нуля» – здесь есть содержание («натуральное число»), а здесь нет содержания («ноль»). Но не нужно, наверное, быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что «ноль» – это фикция, в природе не может быть «ноля», не может быть «ноля» стульев, поскольку «ноль» стульев – это то же самое, что и «ноль» столов, «ноль» помидоров и «ноль» идиотов. Однако содержание допускает и даже предполагает в каком-то смысле существование «ноля», при этом чаще всего этот «ноль» (и это уже вовсе никуда не годится!) теряется диалектиками…

Это диалектика заставляет нас ходить «по спирали», это диалектика лишает нас возможности видеть единое поступательное движение жизни, в которой нет и не может быть ни повторов, ни ремейков. Диалектика пытается убедить нас в том, что мы вернемся к тому, с чего начали, что мы уходим туда, откуда пришли, словно бы мы уходим такими же, какими мы приходили. Если мы уходим другими, разве мы можем уйти туда же?.. Подобные рассуждения кажутся мне по меньшей мере странными. Но даже если с нами все происходит именно таким образом – из пепла вышел и в пепел обратился, – это не убеждает меня в том, будто бы все, что я делаю, лишено вообще какого-либо смысла.

Скорее я готов признать, что все происходившее со мной было лишь иллюзией, что ничего на самом деле со мной не происходило, нежели соглашусь с тем, что ничего вследствие происходившего не изменилось, а если изменилось, значит, было чему меняться. Пусть я, пребывая в содержательности, воспринимаю все во времени и пространстве, пусть я никогда не узнаю настоящего, подлинного, основы основ, но странно было бы думать, что это незнание отменяет то, что я не смог узнать, а если оно есть, то и я есть, а если этого нет, то и я лишь галлюцинация. «Движение», «изменение» и т. п. – это только метафоры, но такими же метафорами являются «смерть» и «рождение», «падение» и «взлет», «истина» и «заблуждение». Я могу позволить себе жить в перечне последних, т. е. я могу доверить себя иллюзии, но что это даст?

Зачем нам диалектика, если не для того, чтобы умолчать, пропустить, не заметить, сделать вид, что мы не замечаем отсутствия у нас достаточных знаний об играх содержательности? Диалектика, таким образом, необходима, с тем чтобы сохранить хорошую мину при дурной игре. С другой стороны, содержательность, данная нам в знаках (словах), действительно, хотя и тут лишь отчасти, «подчиняется законам диалектики», ибо слова (знаки) ведут «свою игру», которая неизбежно диалектична: начинаем где хотим и приходим куда хотим (сама логика «слова», как феномена, предполагает возможность ассоциирования одного слова с другими словами). Но в этом смысле роль диалектики – это объяснять самою себя, т. е. дать фиктивное обоснование фикции.

Диалектика – это то, что попирает достоверность, а без достоверности все теряет всякий смысл. И не нужно упрекать меня в непоследовательности, порочна сама диалектическая идея, хотя процессы есть, они взаимодействуют своим овеществленным существом с другим содержанием, так что мы видим движение, но описывать его диалектически – значит допускать ошибку.

Стена языка

Как Жаку Лакану вообще пришла в голову такая замечательная формулировка – «стена языка»?! Она дорого стоит! Но хорошо ли мы понимаем смысл этой формулировки? С кем или с чем разделяет меня язык?

Очевидно, что он разделяет меня с другими людьми, поскольку то, что говорю я, «дословно» понятно только мне самому. Каждое из произносимых мною слов предполагает нечто, это «нечто» – лежащее за этим словом его значение, но это значение есть результат моих (и только моих) собственных отношений с окружающим миром. Ни у кого другого нет того психологического опыта, который составляет меня самого, у меня нет психологического опыта, который составляет плоть и кровь «psycho» другого.

Используя слова, я пытаюсь передать своему собеседнику мой опыт, по факту же я сообщаю ему только его собственный, ведь за словом, которое я отправил ему, у него стоит его, а не мое значение! Мы только играем в игру под названием «взаимопонимание», а в действительности мы – каждый из нас – жонглируем личным опытом: мы, внимая другому, пользуемся своим собственным «строительным материалом» и громоздим им искусственные модели действительности, следуя, словно чертежу, чужому высказыванию.

Таковы ли границы «стены языка»? Нет, безусловно. Есть еще окружающий меня мир, но что я знаю о нем? Все, что я знаю, – это слова. Все, что жадно или квело хватает мой взгляд, – это предметы, которые для меня есть слова. Я не вижу просто «нечто», я вижу конкретные предметы – то, что выделено языком в отдельные слова. Предмет (читай: слово) – это то, что я использую, то, что я использую согласно свернутой в слове инструкции.

На «стуле» сидят – это способ использования предмета, который я называю «стулом»: «стул» – это то, на чем сидят. «Сидят» – это способ использования ягодиц (когда ягодицы относительно изолированно располагаются на относительно горизонтальной поверхности). Часто сидят за «столом», где «стол» – это то, что используется для письма, еды и множества других дел, каждое из которых, впрочем, в свою очередь, есть тоже инструкция, предписывающая функцию этого дела, последние делают «стол» «столом». В конечном счете все это – весь окружающий меня мир – есть система взаимосвязанных названий, каждое из которых есть свернутая функция, предписывающая мне правила игры (правила использования того, что наречено тем или иным словом). «Стеной языка» я исключен из мира, поскольку он дается мне искаженным моим языком.

Все ли на этом? Разве недостаточно того, что я не могу говорить с другим о себе так, чтобы он мог услышать меня? Разве не достаточно того, что мир предоставлен мне не живым движением, а какой-то уродливой фотографией, посмертным слепком живого существа? Разве же всего этого недостаточно?! Оказывается, что нет. «Стена языка» пролегает не только между мной и другим, между мной и миром, но между мной и мной…

Что такое мой опыт – это значения, которые я предполагаю за каждым произнесенным мною словом? Это мои ощущения от взаимодействия с той или иной гранью реальности, т. е. это не реальность (специально уточню это), а ощущения от взаимодействия с реальностью. И эти ощущения – я сам. Я – это множество моих ощущений – возникших и запечатленных. Но они возникли от моих собственных конструкций, созданных мною же по чертежам, данным мне высказываниями других, от «предметов», которые есть слова, то бишь от использования инструкций.

И это не все! Я сам называю себя, а значит, мое я – это тоже некая инструкция о том, как мне следует использовать самого себя. То есть я – это фикция, ибо как я могу использовать самого себя, чем отличается эта авантюра от попыток небезызвестного барона вытащить себя за волосы из болота?! И ведь я еще разговариваю с самим собой, так, словно бы нас много и нам есть что обсудить друг с другом. Как мне смешно, когда люди с ужасом говорят о раздвоении личности! Боже праведный, они и не представляют, насколько точно это отражает их собственную «здоровую» сущность!

Я разрушен, разорван, размолот жерновами языка. «Стена языка» пролегает во мне, в каждой, самой мизерной пяди меня. Она, как нож гильотины, держит свой путь между двумя оконечностями (смешная фраза!) моей шеи – «головной оконечностью» и «оконечностью телесной». И знаете, что самое страшное?.. Это не лишает меня жизни, более того, это самовоспроизводящаяся субстанция! Она черпает себя из себя самой, порождая великую мистификацию жизни – мысль.

Невозможность содержательной коммуникации

В одной из своих лучших методологических работ (лучшей – это моя личная оценка) я попытался показать невозможность содержательной коммуникации, т. е. представить «неопровержимые доказательства» в пользу того, что мы, вступая в диалог с другим человеком (а также и текстом), неспособны понять то, что нам сообщается, мы не можем донести до другого и своей собственной мысли. Я представляю «неопровержимые доказательства» в пользу того, что меня (включая и мои «неопровержимые доказательства»), равно как и любого другого, нельзя понять. Нелепость, не правда ли?.. Это выглядит как абсолютный парадокс, но именно в этом-то все и дело! Здесь важны два пункта.

Сначала о самой «невозможности содержательной коммуникации». Для сообщения я использую речь, а если даже и пытаюсь сообщить что-то как-то иначе, то все равно использую речь, думая о том, что пытаюсь сообщить. За каждым словом в моей речи стоит некоторое значение (слово обозначает что-то, что я «ощущаю» или имел случай «ощущать»), но это всегда мое личное значение, поскольку оно – это мой личный психологический опыт, которого нет у другого человека.

У каждого из нас даже «опыт» «стула» свой; а потому, когда я говорю «стул», я понимаю под этим мой психологический опыт «стула», тогда как реципиент моего сообщения понимает под этим – «моим» – словом свой психологический опыт «стула». По сути, мы говорим о разных «стульях» (даже если речь идет об «одном и том же» стуле), но здесь конфликт не так очевиден, как если бы речь шла о «боли», о «любви» или даже о каких-нибудь «кварках». Какой бы ни была содержательность, она – это я (или не – я), т. е. я должен сообщить себя другому (или другой себя – мне), а это в принципе невозможно. У нас возникает лишь иллюзия взаимопонимания с большим или меньшим «прагматическим изъяном».

В непосредственном контакте с другим человеком мы не в силах ощутить эту «невозможность содержательной коммуникации». Нам кажется, что нас понимают, ведь собеседник слушает нас, отвечает нам, реагирует на наши высказывания. Но на самом же деле он «слушает» свои значения того, что мы говорим, реагирует на свой собственный психологический опыт, он отвечает нам собой, а не нами. Да мы и сами не можем ощутить непонятности собственных высказываний, ведь наше мышление диалогично: мы формулируем свою мысль в словах, и нам она понятна. Вот я читаю то, что только что написал, и понимаю, что написал… Но понял ли я то, что написал, когда прочел, или еще до того, как написал, еще до того, как облек эту идею в слова! Конечно, «до», и всегда так! Иначе я бы считал себя наделенным даром автоматического письма, причем каждый человек должен был бы подозревать в себе эту способность, но нет, таких людей, если верить психопатологии, лишь редкие единицы.

Сначала мы способны лишь ощутить то, что родилось в нас, – схватить, таким образом, суть мысли. Сразу вслед за этим мы непременно формулируем свою мысль, и уже сформулированной мы, как нам кажется, прекрасно ее понимаем. Но ведь в этом случае в нас говорит это наше дословесное понимание, та пойманная нами за хвост суть мысли, возникшая еще до облечения ее в прокрустово ложе слов! Вот поэтому-то мы и не можем, не в силах, проверить, проконтролировать понятность своей собственной мысли для другого. Впрочем, и сомневаться в оной для говорящего нет никаких оснований, ведь он-то ее понимает! По крайней мере, что-то свое он действительно понимает…

Теперь о «неопровержимых доказательствах»… Здесь дело в структуре: если мы способны расчертить структуру, представить ее, а это возможно не указанием на нее (так, как мы указываем на какой-нибудь предмет), но формированием ее границ, то содержание этой структуры уже не будет иметь принципиального значения. Всякий увидит, что эта структура предполагает какие-то возможности, а какие-то нет, всякий сможет понять, чего следует ожидать от этой структуры, а чего не следует. Именно благодаря подобной тактике Дмитрий Иванович Менделеев «открыл» недостающие элементы своей таблицы, хотя ни он, ни кто-либо иной их и в глаза еще не видел. Тем самым этот замечательный ученый продемонстрировал нам то, что содержание вполне можно проигнорировать, впрочем, данный пример скорее аллегория, нежели «прецедент», поскольку в основе здесь все-таки лежала содержательная закономерность.

Я попытался расчертить такую структуру, представив на суд публики отношения между человеком и окружающим его миром, точнее говоря, «процесс» «отношения» между двумя соответствующими «центрами». Получилось, на мой взгляд, убедительно, хотя, конечно, только на мой взгляд…

Способы думать

«Способы думать» – это из Людвига Витгенштейна, из «божественного Людвига». Как ни странно, только понимание этой «штуки» и дает нам право думать. Тут сокрыта поразительная вещь, которая с трудом может уложиться даже в хорошо натренированной подобными «головоломками» голове.

Об одних и тех же вещах можно думать по – разному: можно скользить по поверхности, занимаясь пространным перечислением и «выведением» банальных закономерностей; можно думать аналитически, пытаясь «проникнуть в суть» проблемы, «увидеть» скрытые в ней взаимосвязи; можно думать прагматически – соизмеряя наблюдаемое с собственными насущными интересами; можно думать идеалистически, соизмеряя всякое событие со «смыслом бытия» и «космической бессмысленностью»; можно думать синтетически – складывая найденные кем-то закономерности в единые схемы. Можно думать бог знает как…

Но об этом ли говорил Витгенштейн, эти ли различия он держал в голове, говоря о способах думать? Мне представляется, что подобный, по сути психологический, подход не мог его увлечь по – настоящему. Критерий, который следовало бы полагать в различении «способов думать», лежит совсем в иной плоскости, и лежит он, как это ни покажется странным, не столько в «способах думать», сколько в «способах верить».

Верите ли вы в то, что перед вами книга? Способны ли вы усомниться в этом? Можете ли вы представить себе, что это лишь иллюзия? Может быть, обман восприятия, может быть, сон, а может быть, что это не книга, а просто такая вещь, которая так называется. Или же, напротив, вы скажете: «Нет, никаких сомнений быть не может. Передо мной книга, причем это именно книга, поскольку так выглядят все книги. Более того, я читаю ее своими глазами, которые видят буквы, напечатанные на офсетной бумаге, заброшюрованной в твердый переплет».

Вопрос здесь на самом деле состоит не в том – книга перед вами или не книга, написано в ней что-то или не написано, а в том – готовы ли вы беззаветно верить в это. Проблема достоверности зиждется на готовности сомневаться, подвергать сомнению, видеть места, где может закрасться ошибка, или же допускать, верить в то, что такие места могут быть, а мы, возможно, попались на какую-то из таких уловок. Парадоксально, но достоверность основана на том, что мы готовы сомневаться в достоверности.

Убедительное – убедительно, но оно может быть явлением, несравненно далеким от истины. Убедительным кажется утверждение, что солнце крутится вокруг земли, но это, как мы теперь знаем, заблуждение, причем исключительное заблуждение. Но если мы не сомневаемся, если мы целиком и полностью верим в «убедительное», то мы просто не будем искать возможных ошибок, «иллюзии убедительности», мы пропустим возможно царящие здесь противоречия, а потому никогда не покинем этого своего «места заключения».

Как мы становимся такими «верующими»? Кто вводит нас в заблуждение: наши органы чувств, наша культура и воспитание, а также усвоенные нами стереотипы поведения или, быть может, какие-то внешние, никоим образом не зависящие от нас обстоятельства? Что мешает нам сомневаться в «очевидном»? Понимая все это, мы оказываемся готовыми встретиться с парадоксами, далее останется лишь изжить их, изменив собственную картину мира, наше представление о нем.

После Витгенштейна были «структуралисты» – прежде всего Мишель Фуко и Ролан Барт, те, кто стал думать еще одним способом; здесь в основу полагался не вопрос достоверности, а вопрос об «организации». Большая часть того, с чем мы имеем дело, является порождением нашего собственного, непосредственного бытия, а не тем, что было прежде него. Но мы в основном расцениваем то, что видим, как непосредственную, неизбежную, предписанную нам данность, а потому с серьезным видом говорим о том, с чем мы имеем дело, хотя можем и вовсе не иметь с этим никакого дела.

Если мы спрашиваем себя, зачем мы делаем то-то и то-то, и не находим действительного ответа, начиная свое изложение со слов «потому что»; если мы задаемся вопросом о том, что заставляет нас реагировать так, а не иначе; если мы идентифицируем игру как игру и готовы признать, что являемся заложниками игры, не способными видеть свою зависимость от этой игры, то открывается возможность думать о том, что можно жить как-то иначе. Мы получаем шанс освободиться от того, чем мы не являемся, чтобы быть теми, кто мы есть на самом деле. И это, безусловно, особенный способ думать…

Мне показалось, что еще одним способом думать является в каком-то смысле интеграл двух первых, представленных выше. Я увидел парадокс в том, что мы, являясь существами материальными и биологическими, отделены от мира; в том, что, являясь существами социальными, мы исключены от подлинного социального взаимодействия; наконец, мне в какой-то момент показалось странным, что мы без конца думаем о том, что не приносит нам никакой радости, кроме пресловутой «пользы», и совершенно не думаем о том, что вся наша скоротечная жизнь отчаянно нуждается в том, чтобы быть счастливой. Эти вопросы не праздны и не высокопарны, как может показаться на первый взгляд. Они – единственные, которые имеют подлинный смысл, ведь нам так не хватает единства с тем, чему мы принадлежим и с чем по какой-то чудовищной ошибке мы не чувствуем себя едиными.

Мой способ думать, который я беру на себя смелость добавить к тем, которые уже были перечислены и вызывают во мне истинное восхищение, состоит в следующем: меня занимает парадокс – имея одну – единственную жизнь, я не знаю, как следует ее проживать. Дело не в том, что я не знаю, «чем себя занять» (с этим-то как раз у меня проблем не возникает), а в том, что я не знаю, «как перестать раздваиваться» между миром и собой (как частью этого мира), между мною и теми, к кому я себя отношу – моими «соплеменниками». Мой способ думать – это видеть эту раздвоенность, разорванность, пустоту этого разрыва. Я устал жить наполовину, но ведь получается именно так, поскольку мой способ думать, который, надеюсь, вернет мне мою утраченную целостность, только начинает прокладывать себе свою дорогу.

Поступок

«Философия поступка» – слишком пафосная формулировка, чтобы выглядеть вполне серьезной. Впрочем, нам следует помнить, что философия – это «любовь к мудрости», а наша жизнь – это наши поступки, так что в пафосе «философии поступка» есть свое здоровое зерно. Многое кажется амбициозным лишь до тех пор, пока не понимаешь серьезности вопроса, потом эти «амбиции» воспринимаются как недостаточные…

Всякое наше действие имеет свои последствия – данное утверждение, как мне представляется, достаточно очевидно и не требует пояснений. Последствия эти могут быть как положительными (это, разумеется, субъективная оценка), так и отрицательными. Причем все эти последствия – это последствия моего действия и, таким образом, мои последствия. Их я получаю в полном объеме, на эти «дивиденды» со своих «вложений» я и живу. В этом смысле все, что мы делаем, мы делаем для себя. От природы своей мы эгоистичны – это биология, но мы недостаточно дальновидны, чтобы использовать эту свою особенность с выгодой для себя и, как следствие, для других, ибо если ты смотришь дальше собственного носа, то знаешь: нет и не может быть такой выгоды, которая была бы выгодна только одной стороне.

Нанесенное мною оскорбление изменит ко мне отношение точно так же, как и сделанная мною любезность. Мои попытки «сэкономить», «скроить», «выиграть» – лучший способ войти в полосу тотальной убыточности; напротив, осуществляя «трату», я обогащаюсь, сам зачастую того не понимая. Мое потворство собственным слабостям сделает меня ущербным, мое движение вопреки сопротивлению делает меня сильным. Моя злоба способна нанести моей жизни непоправимый урон, а моя доброжелательность – улучшить субъективное качество моей жизни. Но как мы мало задумываемся об этом!..

Я сожалею, что люди недостаточно эгоистичны, чтобы по – настоящему думать о самих себе. Не «любить самих себя», что кажется мне своего рода извращением, но именно думать, заботиться о самих себе. В нас пытались и пытаются воспитывать ни на чем не основанный «идеалистический альтруизм»; нам говорили: «Будьте хорошими, поступайте правильно, и вам воздастся!» Быть может, это правильно, но так дела не делаются. Подобные морализаторские концепции повисают в воздухе – они не являются ни средством, ни инструментом.

Если бы во мне воспитывали здоровый эгоизм, если бы во мне воспитывали способность к «философии поступка», если бы меня научили видеть последствия, которые неизбежно поспешествуют каждому моему поступку, последствия, которые мне придется испить целиком и полностью, хочется мне того или нет, то, верно, меня не пришлось бы убеждать в необходимости быть альтруистом, я бы и сам хотел им быть, это стало бы не моей повинностью, но моим желанием. Разумеется, можно заставить меня поступать тем или иным образом, но разве же не лучше создать условия (создать их в моей голове), чтобы я хотел делать то, что принесло бы пользу и мне, и окружающим?

Мораль – это палка, которая неизбежно бьет тебя – или тем, или другим концом. Вменяемая мне мораль – это способ выказать мне недоверие, ведь если меня необходимо заставлять быть «хорошим», значит, предполагается, что я «не хорош»; в самом лучшем случае она предполагает мою несообразительность – неспособность понять, что не допускать ошибок выгоднее, чем допускать их. Ратуя за мораль, мы, сами того не замечая, предаем сами себя и создаем все условия для самых разнообразных «злоупотреблений». Почему мы так тяготеем к искусственности, когда естественные условия дают нам такую богатую и плодородную почву для фактического улучшения нашей жизни?

Главная ценность жизни, и в этом я уверен абсолютно, в радости – в моей радости и в радости тех, кто мне дорог. Поэтому если я хочу сделать что-нибудь по – настоящему для себя – я доставляю радость другим, другим – чтобы иметь возможность радоваться самому. Не бывает подлинной радости «в одиночку», радость – это ощущение защищенности и сопричастности, а потому, если я радею о собственном счастье, мне придется прежде всего радеть за счастье других. И это не одолжение и не ссуда, это то, что я делаю для себя, ведь все, что я делаю, для себя…

Иллюзии

Под «ошибкой» я понимаю поступок, который мы совершаем, не сообразуясь с его неблагоприятными последствиями, не понимая того, что эти неблагоприятные последствия нам самим и придется испить до самого дна. Если бы мы «видели» неблагоприятные последствия собственных «ошибочных» действий, то мы никогда бы не допускали ошибок, это было бы для нас естественным – избегать подобной глупости, сообразуясь с инстинктом самосохранения, реформированным здравым рассудком. Но только ли все дело в нашей недальновидности? И да и нет, но здесь речь идет еще и о иного рода недальновидности…

Мы жертвы своих иллюзий, количество которых беспримерно и не поддается никакому учету. Впрочем, мне думается, их вполне можно свести к четырем основополагающим – иллюзии опасности, иллюзии счастья, иллюзии страдания и иллюзии взаимопонимания. Каждая из них, конечно, ветвится и множится, но, в сущности, выбор невелик: мы видим опасности, которые есть лишь плод нашего воображения (поскольку будущее неизвестно, а всякая опасность – это «из будущего»); нам кажется, что счастье скрывается где-то за поворотом, за горизонтом, что до него нужно только дойти, набраться сил и дойти, и вот мы постоянно находимся в дороге, бредем, ждем, верим и, по вполне понятным причинам, не бываем счастливы; ко всему прочему нам мило страдание, мы находим в нем какой-то смысл и какую-то особую прелесть, мы готовы страдать, хотя, по правде сказать, задумавшись, даже вряд ли сможем пояснить, что это значит «страдать»; наконец, мы все пьяны иллюзией взаимопонимания, которую ищем в процессе содержательной коммуникации, которая по определению невозможна. Вот, собственно, и вся любовь… Простите, вся жизнь, хотя любовь – это, конечно, тоже иллюзия…

Впрочем, мне следует оговориться, в предыдущем абзаце отнюдь не утверждается отсутствие опасностей, невозможность счастья, выдуманность страдания, нецелесообразность контакта между человеками и ненужность любви. Я говорю совсем о другом, я говорю о том, что мы полны соответствующих иллюзий и именно поэтому нам заказано и счастье, и естественная, живая радость, и взаимность, и, наконец, как воплощение всего этого, некая кульминация всего этого – любовь (впрочем, здесь это слово почему-то кажется мне пошлым, поэтому я пойду на тавтологию, заменю ее на слово «взаимность»), взаимность.

Наш основной порок – это страх, продукт иллюзии опасности. Мы готовы бояться всего и вся, хотя все, чего мы можем бояться, находится в будущем, в том, чего еще нет, а потому и опасностей в действительности нет. Они, конечно, встречаются, но тогда и откуда, когда и где их никто не ждет. Неприятности – это то, что нечаянно нагрянет, когда их совсем не ждешь. Страх, таким образом, есть признак нашей слепоты и результат нашей, усвоенной еще в раннем детстве, привычки бояться. На страхе «благополучно» произрастает тщедушное древо нашей культуры: наша мораль – это наш перенаправленный страх, наши псевдоблагородные поступки – это наш секуляризованный страх, наш страх собственной персоной – это служение нашему страху, сопряженное с обязательным предательством самого себя.

Наше страдание – это страдание, но страдание по сути своей бессмысленное, и в отношении нас самих беспощадное и губительное. Причины нашего страдания можно указать две – одну «генетическую», другую «этиологическую». Мы страдаем по шаблону, по заготовленной, выработанной у нас привычке, а также в связи с тем высоким статусом, который в нашей культуре отведен страданию, – все это «генетические» причины нашего с вами страдания. «Этиологическая» причина нашего страдания представлена тремя факторами, это легко понять, если принять за данность (а это именно данность) то, что невозможно сострадать страху, глупости или боли, но невозможно представить себе страдание, которое бы не было в своем основании страхом, глупостью или болью. Я думаю, мы должны решить для себя один вопрос, а именно: «Какой смысл (какова цель, какой резон) в страдании?» И у меня нет сомнений, что ответ на этот вопрос един для всех и другим быть не может: «В страдании нет никакого смысла».

Труднее всего, конечно, расставаться с иллюзией счастья, а также, наверное, с иллюзией взаимопонимания (о последнем мы уже говорили). Счастье – это радость, которая не обусловлена удовлетворением какой-то конкретной потребности (такую радость мы, сколь бы невротичными мы ни были, действительно способны время от времени испытывать), радость, которая наполняет человека лишь потому, что он свободен от страха, не видит смысла в страдании и думает о том, что важно то, как ты проживаешь жизнь, а не то, что составляет эту жизнь. Жизнь может быть составлена из самых натуральных неприятностей, но это вовсе не заставляет нас чувствовать себя несчастными, несчастными мы можем быть только по собственному «волеизъявлению». И по этой причине счастье не скрывается где-то за поворотом, «там, за горизонтом», а есть непосредственное переживание настоящего момента, который замечателен просто потому, что ты можешь жить.

Последний пункт – это иллюзия любви, эта самая термоядерная из всех иллюзий. Здесь есть все – здесь мы находимся под пятой иллюзии счастья, здесь мы мучаемся иллюзией взаимопонимания, здесь мы тешим себя страданием и здесь раззадориваем себя иллюзией опасности. На самом же деле во всех подобных случаях мы являемся никчемными заложниками сексуальной доминанты и тех игр сознания, которые спровоцированы все той же сексуальной доминантой, разжигающейся более всего, как и положено доминанте, в случае категорического отказа: «Нет, я тебя не хочу!»

Любовь, и факт этот можно признать строго научным, есть восхищение, в ней главное – это готовность довериться и отдаться (именно по этой причине в обнимку со словом «любовь» и ходит слово – «предательство»). Но чаще всего подобный поступок – своего доверия и вверения себя – не является актом дарения, по факту – это лишь глубоко эгоистичная (причем категорически не в том замечательном, заслуживающем уважения смысле слова «эгоизм», который я пытался изложить выше) попытка вменить другому ответственность: «Возьмите меня, я ваша навеки!»

Восхищаться можно и нужно, но при этом нельзя терять собственного лица, поскольку дарить себя в таком уничижительном – безлицем – виде просто неприлично – это не подарок, а, напротив, банальное воровство. Нужно уметь удивляться инаковости Другого, дивиться его индивидуальности, неповторимости, его способностям, хотя бы уж тем, которые ты не в силах понять. Но навязывать себя, а любящий всегда навязывает себя, – это высшая степень насилия, поскольку, «обезоруженные», мы не оставляем Другому право выбора, и он вынужден быть просто другим.

Конечно, под правило, касающееся восхищения в любви, не подпадают случаи, когда это восхищение вызвано тем, что ты не способен понять возлюбленного просто потому, что в основании его действий глупость, которую, по вполне понятным причинам, понять невозможно. Вообще говоря, если ты не хочешь постоянно попадать впросак (в том числе и со своей «любовью»), следует быть или стать очень тонким ценителем глупости, как своей собственной, так и чужой…

Homo-не-Sapiens

Этот подвид – Homo – не – Sapiens – придуман моей иронизирующей натурой для всех, кто является официальным представителем вида Homo Sapiens, т. е. для каждого из нас. Иначе говоря, я бы предложил переименовать наш вид – Homo Sapiens – в вид Homo – не – Sapiens, поскольку, во – первых, это определение куда больше соответствует действительности, нежели находящаяся в ходу номенклатура, а во – вторых, это даст нам некую отправную точку в область здравомыслия, которая до сих пор является для нас тайной, сокрытой за семью печатями.

Что я имею в виду, когда называю «Человека Разумного» «Человеком Неразумным»? Нам всем кажется, что мы способны думать, и это более или менее соответствует действительности (впрочем, если хотя бы слегка ужесточить критерии, то и это окажется чем-то запредельным), а также действуем в соответствии с собственным разумением (что и вовсе является абсолютным и категорическим заблуждением). Речь, разумеется, не идет о пресловутом «фрейдовском бессознательном», я думаю сейчас скорее о великих русских физиологах, а не о венских фантазерах, а также прочих магах и кудесниках «психологического балагана». Впрочем, русские физиологи ничего подобного тоже не постулировали и ровно так же, как и Фрейд с сотоварищами, ошибались насчет человеческой натуры, сильно преувеличивая ее возможности.

Наше фактическое поведение определяется отнюдь не нашим здравым рассуждением, в основе всего лежат, с одной стороны, наши потребности, а с другой – способы их реализации посредством психических механизмов, психических механизмов, которыми мы располагаем или которые нами располагают (последнее, конечно, формулирует проблему точнее). Сознание играет в этом деле роль второстепенную – оно по большому счету лишь оправдывает то, что мы делаем; правда, оно настолько самозабвенно выполняет эту свою работу, что возникает оказия – это «самооправдание» задает системе инерцию, причем чем сильнее развита, чем объемней (т. е. «тяжелее») наша когнитивная конструкция, наши «серые клеточки», тем большую инерцию получает система. Иными словами, мы имеем импульс, идущий «снизу» – от наших потребностей и психических механизмов; далее он с легкостью подхватывается «когнитивной надстройкой», которая начинает свое движение в заданном ей направлении. Потом в какой-то момент она – эта «надстройка» – по инерции заходит дальше того поля, которое было актуализировано «низом», и провоцирует этот самый «низ» на некие новые акты, направленные на стабилизацию всей системы в целом, грозящей потерять равновесие. Дальше этот «низ» снова влияет на «верх» аналогичным образом, весь цикл повторяется, а мы получаем таким образом некий perpetuum mobile.

Вся наша деятельность описывается этой нелепой на самом деле формулой. Наша влюбленность – классический пример подобного недоразумения, что прекрасно показал Роллан Барт. Влюбленный – это человек, находящийся в плену своей сексуальной потребности, ставшей его доминантой. Далее этот влюбленный «мыслит» – идет в дело его «любовный дискурс», который и заводит его настолько далеко, что он совершенно лишается своей сексуальной потребности. Однако «очнувшийся» в этом новом для себя положении влюбленный субъект обнаруживает себя в совершенно ином месте, отличном от точки старта, он изумленно озирается и хватается за что-то, что любезно ему уже в этой, изменившейся ситуации. Разумеется, это создает условия к тому, чтобы актуализировалась какая-то иная потребность, находящаяся «внизу», она подталкивает эту новую активность субъекта, он снова подхватывает инициативу и вновь, через какое-то время оказывается бог знает где. И вот таким забавным способом мы прогрессируем…

Вообще говоря, нам давно следует понять одну очень важную вещь: мы заложники процессов, которые мы не можем, не способны осмыслить должным образом, поскольку находимся «внутри» системы (проблема, правда, состоит и в том, что когда мы находимся «вне» этой системы, наша способность осмыслить эти процессы отрицательно компенсируется невозможностью действовать в этой системе, так что знания такого рода становятся неприложимыми к действию, далее нам придется вернуться «вовнутрь», где мы мгновенно ослепнем). Кроме того, мы не знаем, на что нам следует ориентироваться, поскольку вынуждены принимать за ориентир то, что нам нравится, а не то, что следовало бы принять за ориентир, чтобы достичь оптимального результата. Наше развитие – и как отдельных субъектов, и как гигантской группы субъектов (культуры, цивилизации) – происходит абсолютно нецеленаправленно, но по механизму целенаправленности, а зачастую даже и целеполагания (что в подобных обстоятельствах особенно забавно!).

Нам кажется, что мы знаем, куда идем и зачем мы туда идем, но это ошибка – в действительности мы просто не можем этого знать. Так устроено, что наше знание, касающееся нашей же жизни, – это всегда лишь неприложимое к делу абстрактное представление. Мы неразумны…

Развитие

Вопрос: «Какую идею я считаю самой вредной?» Ответ: «Самой вредной я считаю идею развития». Ответ принадлежит человеку, который сам долгое время занимался феноменом развития, изучал его методологически, проводил научные эксперименты, писал по этому поводу статьи и даже книги… Но! Но я – этот человек – считаю идею развития вредной. Этим я отнюдь не утверждаю отсутствие феномена развития, а тем более не сочиняю какой-то заговор, который должен покрыть феномен развития завесой тайны. Я просто полагаю, что идея развития – идея описательная (т. е. она всегда запаздывающая), в ней нет никакого проку, более того, добавление к развитию, которое, безусловно, само собой идет своим собственным ходом, еще и идеи развития откровенно вредно, а потому об этом – ее – не следует думать.

Рассуждая о развитии, мы вступаем в область всегда и тотально умозрительной метафизики. Все находится в развитии – это естественный процесс, с которым ничего не поделаешь, его можно лишь наблюдать (можно, кстати, делать это с упоением), но когда мы рассуждаем о развитии, то в дело примешивается наше желание, которое, понимаем мы это или нет, чудовищным образом искажает фактическое положение дел. Мы начинаем думать о том, чего бы нам хотелось «поиметь» в результате своего или какого-либо иного развития и как этого добиться. Но мы не знаем ни того, что нам в действительности нужно, поскольку знать это можно, только испытав «желаемое» на опыте, а тут только фантазерство и предположения; ни того, что именно для этого должно быть сделано, ведь кажущийся путь – искусственная конструкция, не учитывающая всех взаимосвязей развивающейся системы.

Идея развития внушает нам мысль о том, что должно быть достигнуто; так реальность подменяется вымыслом. Это делают наука, культура в целом и, конечно, религия. При этом всегда указывается желаемое, а «побочные эффекты» или не могут быть спрогнозированы, или «как-то сами собой» вытесняются. Хотелось бы думать, что представление о будущем изменяет настоящее – если я думаю, что будущее должно быть таким-то, то начинаю поступать в настоящем соответственно этой гипотезе. В действительности же представление о будущем изменяет лишь представление о настоящем, и если раньше, до этого своего рассуждения, мы жили в том, в чем жили, то теперь, после этого рассуждения, мы живем в представлении, а это самая ненадежная опора.

Тенденциозность в отношении настоящего, задаваемая идеей развития, неизбежно слепит «развивающегося», и вместо того чтобы исследовать и разрабатывать свое настоящее (в том же благородном смысле, в котором геологи исследуют и разрабатывают природные ландшафты), он – этот «развивающийся» – полагает, что процесс изучения закончен и пора, значит, получать дивиденды, тогда как подлинным дивидендом является сам процесс изучения. Тут нетрудно заметить, как мы попадаем впросак: оказывается, что идея развития не потенцирует, а напротив, блокирует, тормозит развитие. Человек благодаря работе идеи развития думает, что он знает все о своем грядущем развитии, и именно потому останавливается – ему начинает казаться, что раз он все «знает», то, значит, этот путь уже можно считать пройденным! Однако же знание о том, как сварить суп, не делает нас сытыми, впрочем, здесь подобные «нюансы» почему-то и всегда игнорируются – «Право, какой пустяк!»

Нас – страждущих – увещевают, рассказывая о том, что якобы ждет наше существо впереди (это и есть «идея развития»), а потому мы всегда голодны. В этом порок всех пророчествующих, всех, кто говорит от имени бога (научного, культурного, религиозного) или считает себя таковым. Если бы эти пророчествующие сохраняли хотя бы «игровой момент», превращали свои речи в подобие милой шалости, в интригу, флирт, то проблема, вероятно, не была бы столь серьезной. Вменяя нам виртуальный голод, они, хоть и останавливают нас (о чем я сказал чуть выше), с другой стороны, делают нас ненасытными, причем не виртуально, а самым что ни на есть фактическим образом. Мы начинаем погоню за несуществующим «зайцем», мы изобретаем технологии, средства и методы этого метауровня и совершенно лишаемся какого-либо реального уровня.

Задумаемся, если пророчествующие действительно знают, что заявленная ими цель может быть достигнута, если известно им, что время – иллюзия, если не смущены они истиной – «все уже было», почему же не говорить им так, как если бы грядущее стало уже настоящим, так, словно бы вершина взята, а препятствия пали? Неужели же они боятся того, что их проповедь, может статься, лишь сотрясание воздуха?! Если же они не способны на это, если это нельзя сделать так, то, верно, их «цель» в развитии их идеи развития – чистой воды бессмыслица. К сожалению, мы верим тем, кто проповедует, а не тем, кто достиг, поскольку те, кто достиг, уже не испытывают в подобных проповедях нужды, и услышать их потому у нас нет никакого шанса.

Ожидание бессмысленно, ведь то, что придет, – неизвестно, а потому не может быть ожидаемо. Ожидание – это вывернутое наизнанку, а потому нераспознанное нами наше же известное нам наше желание. Придет же то, что придет, и то, что придет, никак не сопряжено с нашим желанием. Нам же надлежит жить так, словно бы оно – желаемое – уже стало явью, нам следует услышать, сколь многое заключено в блаженном слове: «Довольно!» И только иллюзия развития способна спутать все карты, ведь она, как и наркотик, лишь провоцирует желание, которое и становится содержанием дела, мы «подсаживаемся», мы оказываемся зависимыми, причем там, где этого вполне можно было бы избежать.

Только тот, кто способен разрешить этот ребус, преодолеет иллюзию, подменившую собою жизнь. Побеждает не тот, кто борется со страхом, а тот, кто не верит ему и действует соответственно. Преодолевает скорбь не тот, кто тщит себя надеждой, а тот, кто готов радоваться своему действию. Радость переполняет не того, чьи желания исполнились, но того, кто исполнил самого Себя.

Поведение в отношении поведения

Когда-то мне придумалась такая тавтология: «поведение в отношении собственного поведения» (надеюсь, это выглядит забавно, поскольку избыточная серьезность во всем, что касается «психологических практик», делает последние сущим извращением). Работа с невротиками, к которым, кстати, я отношу и себя, заставляет меня думать, что мы не должны серьезно относиться к тому, что мы чувствуем, желаем, переживаем, думаем. Все это – порождение тех психических процессов, которые составляют нас, но не являются нами. Мы – наше подлинное «Я» – не являемся мистическим демиургом, но при желании и большом старании можем стать хорошими управляющими собственного психического аппарата. Наш психический аппарат выражается нашим поведением, когда мы влияем на свой психический аппарат, зная те законы, по которым он скроен, мы также осуществляем некое поведение. Вот таким образом и возникла эта на первый взгляд тавтологическая конструкция: поведение в отношении собственного поведения.

К сожалению, мы с излишним пиететом относимся к тому, что с нами самими в нас самих происходит. Мы прислушиваемся к своим чувствам, переоцениваем значимость своих желаний, отдаемся своим переживаниям, верим тому, что мы думаем. Все это кажется нам естественным – это ведь «мы»! Ой ли… Все эти наши чувства, желания, переживания, думы и т. п. психологическая эквилибристика – результат нашего взаимодействия с окружающей средой (здесь важно одно существенное уточнение: наш организм и наш психический аппарат тоже являются средой нашего «обитания»), будь эта окружающая среда иной, то и все эти «номера» были бы другими. Как можно воспринимать их серьезно?! Однако же воспринимаем…

Когда мы относимся к поведению своего психического аппарата серьезно, мы оказываемся у него в заложниках, мы подчиняемся тому, кто (что), по самой сути своей, является нашим подчиненным, услужителем, а в каком-то смысле даже должником. Вся эта история напоминает гофмановскую историю Цахеса или головокружительную карьеру Тараканища от Корнея Ивановича. Но мы, кажется, совсем не понимаем этого и не думаем о своей плачевной роли во всем этом фарсе, роли, которую мы в действительности избрали себе сами, ведь незнание закона, как известно, не освобождает нас от ответственности, и это незнание нельзя объяснить иначе как непростительной нелюбопытностью подобного Незнайки, а также его ленью.

Одно только понимание этого факта: наш психический аппарат – лишь упряжная лошадь (правда, зачастую никоим образом не объезженная), – способно кардинальным образом изменить нашу жизнь. Утрата пиетета перед собственной «психической деятельностью» (последнюю часто выдают за «духовную», «социальную» и бог еще знает какую) освобождает так, как не способна освободить ни одна когда-либо проводимая амнистия. Я думаю, что даже амнистирование обществом таких «злостных пороков», как гомосексуальность или онанизм, не идет ни в какое сравнение с этой амнистией, которую, кстати говоря, мы можем провести только сами (здесь от мнения окружающих ничего не зависит) и причем в любое удобное для нас время.

Осваивая, «объезжая» свой психический аппарат, мы решаем лишь две на самом-то деле небольшие задачки. Мы, с одной стороны, отучаемся от привычек тревожиться и раздражаться, а с другой стороны, обучаемся реагировать на внешние обстоятельства таким образом, чтобы не отторгать, но ассимилировать их. Глупо, если вся жизнь уходит у нас на борьбу с «внутренними демонами», глупо так потратиться. У нас ведь много иных, куда более приятных дел – и для нас самих, и для окружающих, и прежде всего это сами эти наши «окружающие», те, кто приносит нам истинную радость своей радостью, а также дела, в которых мы реализуемся, распространяясь с помощью них далее собственного бытия. Вот, собственно, в этом и весь фокус указанной «тавтологии»…

Нежно любимый мною Фридрих Ницше, страдавший, кстати сказать, серьезной болезнью – идеей развития, – предлагал нам движение к «сверхчеловеку». Я, вообще говоря, мало где соглашаюсь с этим «модусом экзистенциализма», но здесь мое сопротивление его тезису является непримиримым (так что даже и любовь моя здесь не в счет). Прежде чем стремиться к какому-то там «сверхчеловеку», нам бы следовало сначала стать человеком, а для этого необходимы, как минимум, три составляющие. Во – первых, тезис об «эгоизме»: нам следует осознать, что мы все делаем для себя, поскольку все последствия наших действий – это наши последствия, и нам же следует позаботиться о том, чтобы не слишком преуспеть в издержках. Во – вторых, тезис о «иллюзиях»: нельзя верить тому, что кажется убедительным, а вот тому, что составляет несодержательный остов жизни – внимать можно и должно. И в – третьих, тезис о «поведении в отношении собственного поведения»: наш психический аппарат – это вещь, нам подчиненная, которую мы просто обязаны настраивать таким образом, чтобы результаты этой настройки обеспечивали нас тем жизненным уровнем (имеется в виду, конечно, субъективное качество жизни), который, выражаясь аллегорически, оправдывал бы затраты Земли – матушки на наше содержание.

Работа

Секрет нашего психического устройства состоит в следующем: мы не должны работать… Мы не можем не работать. Мечтая об отдыхе, о прекращении всяких трудов и занятий, о том, чтобы «взять так, и ничего не делать», – мы мечтаем о собственной трагедии, полагая это мечтою о счастье. В нас сокрыта гигантская энергия, за непрерывное производство которой отвечает наш инстинкт самосохранения, мы же вынуждены отвечать за ее непрерывное расходование. Наши предки решали сложнейшую задачу – задачу выживания слабого и уязвимого существа в чудовищных условиях «доисторической» жизни. Теперь, когда эта проблема решена, а мы целиком и полностью освобождены от необходимости борьбы за выживание (наше физическое выживание социальными институтами гарантировано настолько, насколько это вообще возможно), эта баснословная – в прямом смысле этого слова – гигантская энергия остается невостребованной.

Впрочем, недолго ей – этой энергии – оставаться невостребованной. Если мы не находим ей достойного применения, она сама отыскивает для себя способы «траты». Большая ее часть, конечно, наматывает круги по нейронным сетям центральной нервной системы, составляя нашу психическую активность; но чуть здесь передозируешь – и возникают сбои, заторы, плотины, на которые излишки нашей энергии набрасываются как голодные псы на парное мясо, набрасываются, с тем чтобы превратить эти заторы в то, что именуется у нас «психологическими проблемами». И так мы невротизируемся, так мы превращаемся в инвалидов, оказываясь посредством наших неврозов «людьми с ограниченными возможностями», причем ограниченными в самом пикантном и труднопроходимом месте – в голове.

Если подобная участь нас не устраивает, то других вариантов нет: мы должны искать работу. Под «работой», разумеется, я понимаю здесь не «общественно – полезный труд» и не использование прав, даруемых нам «трудовым законодательством». Под «работой» я понимаю здесь занятость чем-то, что нас по – настоящему увлекает, т. е. тянет нас само, зацепляет и тянет. Ошибкой было бы думать, что нам следует взвалить на свои плечи какое-то «дело», которое мы будем вынуждены тянуть как ослы, запряженные в арбу. Это «дело» само должно стать вьючным животным, тянущим за собой наше существо.

Жизнь (в самом широком смысле – все происходящее) – это такая штука, которую совершенно не нужно тянуть за лямку, хотя многие из нас привыкли думать, что мы обязательно должны именно тянуть эту массу, как будто бы вся она встанет, стоит нам хотя бы и на короткое время отлучиться. Конечно, если рассудить здраво, если представить себе, что ты отлучаешься не «на время», а навсегда, то подобное нахальство тебя оставляет. Ты понимаешь, что жизнь будет крутиться и вертеться, что она, как «все происходящее», будет продолжаться и после того, как тебя не станет, а потому временная отлучка сейчас не является катастрофой.

Однако же нам нужна эта наша «лямка», но не для того, чтобы тянуть, а для того, чтобы мы могли двигаться, совершая попутно так необходимую нам трату. Человека иногда называют «играющим существом», но мы же, сознаемся себе в этом, совсем разучились играть, мы потеряли ощущение игры, игрового момента. Почему? Да потому, что мы перестали чувствовать взаимодействие себя и жизни – этого «всего происходящего»; мы решили, что жизнь – это то, что мы должны тянуть, так, словно бы она – это некая мертвая масса, в которую мы «вдуваем жизнь». И нет ничего странного в том, что мы перестали чувствовать взаимодействие себя и жизни, а играть с самим собой – это как-то глупо. Короче говоря, нас подвели наше самомнение и наша серьезность…

Работу, которую мы делаем, должна быть; но она должна быть «нашей игрой», и в этой «игре» нам следует взять на себя роль прицепа, а не локомотива: это она должна тянуть нас (а не мы ее), вырывая наше существо из омута заторов, в которые мы неизбежно попадаем по причинам, определенным нашим собственным устройством. Впрочем, здесь важен один нюанс – «неблагородная» роль «прицепа» не должна нас смущать, напротив, она должна занимать нас и тешить. Это замечательно – быть «прицепом жизни»: видеть любопытное, чувствовать свое любопытство и двигаться в соответствии со своим любопытством.

Мы необычайно одаренные существа, к сожалению, правда, наша одаренность, вследствие перенаселения планеты Земля, практически никому не нужна. Ну и пусть, ведь то, что мы делаем, мы делаем не для них (кого-то), а для себя – нам нужна эта занятость, чтобы потратить огромные избытки своей жизненной силы, нам необходимо ощущение своей вовлеченности в жизнь, которая потягивает нас за нашу лямку с помощью нашего любопытства; и наконец, это нам самим нужно само это наше любопытство, чтобы все происходящее не было бы нам в тягость, а было бы забавной и милой игрой.

Человек должен работать – это ему нужно.

Религия

Любой социальный феномен рано или поздно устаревает. Отмерла мифология, мистерии инициации и посвящения, отмирают специфические отношения между поколениями, когда «младшие» беспрекословно подчиняются мнению «старших», нет теперь «классов», теряется смысл понятия «национального государства», даже брак – и тот держится теперь лишь на одной только тоненькой ниточке – желании государства сохранить хоть какой-то рычаг воздействия на «законопослушного индивидуума». Странно ли, что религии (как социальному феномену) в современности нет более места?

Что сейчас осталось от религии, если сравнить ее нынешнюю с ней прежней? Да ничего. Одни здания, одежды, люди, считающие себя представителями той или иной религиозной конфессии, и тексты. Я не случайно оговариваюсь – «считающие себя», ведь это именно «мнение», «усмотрение», в значительной степени обусловленное лишь культурально. В действительности нельзя быть представителем веры, а быть представителем конфессии – это все равно что болеть за ту или иную футбольную команду, выбор этой команды – случайность, которую следует редуцировать: ты или болельщик, или нет.

Вера, как и любой другой психический акт, возникает, когда в ней есть необходимость, а также пока сохраняется его возможность. Необходимость объяснять «необъяснимое» отпадает с повышением уровня образования, возможность верить во что-то сохраняется лишь до тех пор, пока предмет веры совпадает с представлением о действительности. Право, трудно верить в предлагаемые сроки «сотворения мира», если ты знаешь о данных углеродного анализа, а если тебе известны законы космообразования и эволюции, то механизмы этого «сотворения» и вовсе кажутся смешными. А верить в аллегорию… Это слишком.

«Но ведь душа-то есть! Ведь я-то не должен умереть! Так чтобы совсем…» – даже если и так, при чем тут религия? При чем здесь вера? Есть душа – и хорошо; а умрешь ты или не умрешь – как можно об этом знать? Просто так верить в это… В том-то все и дело, что верить в это можно только «просто так», т. е. ни для чего, для самоуспокоения и на всякий случай. Впрочем, вера, аргументируемая необходимостью самоуспокоения, используемая как средство самоуспокоения и предпринимаемая с целью застраховаться, – это и вовсе чистой воды порнография.

Религия всегда выполняла этическую функцию, и в этом вся коллизия веры. Когда я полагаю себя неверующим, я в чьих-то глазах могу выглядеть аморальным (и это важно, ведь этика – это то, что между социальными субъектами, а потому «чужие глаза» здесь вещь неотъемлемая). Меня словно бы спрашивают: «А что тебя сдерживает от «недостойных поступков»?» То, что я считаю их недостойными? А как ты можешь считать их недостойными, не будучи верующим, т. е. сопрягающим свой поступок с неким реестром «достойности – недостойности»? И здесь трудно что-либо возразить, остается сказать, что само понятие «достойного» (или «недостойного») ущербно, будучи абстракцией и фикцией. Все время от времени врут, хотя знают, что это недостойно, да и что такое «врать»? По – моему, так это способ ограничить самого себя, чему я, конечно, пытаюсь всячески препятствовать, но делает ли это мой поступок «достойным»?

«Бог» стал у нас гуманоидом, который слышит и понимает, к которому можно обратиться и попросить. Но все это достаточно странно. Если ты понимаешь, что Высшее Существо беспредельно, то Оно просто не может изменить самого себя, а ведь именно это ожидается от Него, когда мы просим: «Сделай не так, сделай эдак!» И ведь именно в эту ошибку ввергает нас религия…

«Верующий ли вы человек?» – этот вопрос кажется мне абсурдным. Глупо отвечать на вопрос: «Вы верите, что земля круглая?» – «Да, верю». Еще глупее отвечать на вопрос: «Вы верите, что есть внеземные цивилизации?» – «Нет, не верю». Я бы спрашивал так: «Живете вы, радуясь?»

Бог

Итак, что мы знаем о заявленной теме – о Боге? Во – первых, мы знаем, что ничего не знаем о Боге, кроме разве того только, что о Нем говорят. Во – вторых, мы знаем десятки, если не сотни «доказательств» существования Бога, впрочем, число «доказательств», опровергающих Его существование, возможно, даже более внушительно. В – третьих, мы знаем, что никакое «доказательство» само по себе не способно заставить нас уверовать, равно как и наоборот: нет такого «доказательства», которое бы заставило нас разувериться в существовании Бога, если мы в это существование верим. Какие из всего этого можно сделать выводы?

Во – первых, никакие наши знания сами по себе к делу веры не имеют никакого отношения, а вера – имплицитно иррациональна. Во – вторых, вера есть то, что можно было бы назвать «религиозным чувством», однако поскольку в «массовом сознании» бродят различные религиозные учения, то во внутреннем психологическом пространстве индивида данное «религиозное чувство» называется не иначе как «Бог в моей жизни». В – третьих, и это самое печальное, поскольку наши мысли – это наши мысли, то Бог, о котором думают, Богом не является.

Все начинается с «религиозного опыта», точнее говоря, даже не с религиозного, а просто с «опыта» – ощущения, некоего психологического состояния, истинные причины которого (как, впрочем, и большинства других наших психологических состояний) нам неведомы – это означаемое (значение), то, что будет означено (названо). Но человек – это существо, страшащееся неизвестности более чего бы то ни было. Преуспевшее в объяснениях, это существо мириться с подобным положением дел не способно. «Все может быть объяснено!» – вот наш девиз, чем-то очень напоминающий аутотренинг невротика, страдающего комплексом неполноценности.

При этом, что поразительно, мы, например, столько знаем о геноме человека, что дальше, кажется, некуда, но ведь мы не можем понять элементарнейшей вещи, а именно: как из этой примитивной, по сути, цепочки нуклеотидов, из этой неживой материи (!) появляется то, что является жизнью, причем во всей ее сложности и многогранности. О Боге же мы знаем гораздо меньше, нежели о геноме (если вообще хоть что-нибудь о Нем знаем), однако же пребываем в полном удовлетворении от собственных объяснений о малейшем жизненном явлении, увязывая его с «Божественным промыслом» и еще бог знает чем. Как такое возможно?!

Ответ, к сожалению, слишком прост и незамысловат, чтобы можно было говорить о нем вслух, не краснея. Психическая организация неизменно стремится к стабильности, которую, впрочем, сама же с завидным постоянством и нарушает. Поэтому если происходит что-то (и с нами, в нас, в том числе), что нарушает виртуальную стабильность нашего виртуального же психического бытия, то включаются примитивные механизмы защиты, призванные восстановить нарушенный баланс, закрывая «белые пятна» другими «белыми пятнами», которые, впрочем, кажутся нам «цветными», – это слова.

Именно с этой целью – виртуального спасения от виртуальной катастрофы – нами и используются объяснения, начинающиеся с элементарных называний (означений) и заканчивающиеся стройными теориями (компиляциями означающих). Причем объяснение – как простое (означение), так и сложное (теория, концепция, традиция) – может быть абсолютно нелепым, ни на чем не основанным, просто абсурдным; но ради стабильности, ради чувства определенности мы согласимся с ним не моргнув глазом. Ситуация с «религиозным опытом» именно такова.

Впрочем, во всем этом таится и ужасная каверза, поскольку, как известно, сказал «А» – придется говорить и «Б»; сознание одним называнием неизвестного утолить свою жажду к «определенности» не может. Однако создание любой теории, любой системы, где множество означающих сплетается в единую сеть взаимопоясняющих понятий, всегда есть создание новой реальности, реальности виртуальной, но это никогда не реальность первичная, и даже не ее отражение, но лишь отображение – искаженное, если не сказать изуродованное.

С тем чтобы придать этому отображению хоть сколько-нибудь достойную форму, мы готовы пойти на любые допущения, додумывая фактически любые недостающие, как нам кажется, детали, элементы, кусочки нарождающейся картины. Именно такова религия, растущая как на дрожжах из идеи Бога; религия, которая начинается с элементарного психического акта произвольного означивания означающего и заканчивающаяся жесткими определениями и инструкциями, адресованными верующему.

Здесь мы видим, как созидается здание языка – последовательно, неутомимо, изощренно. От своего закладного камня оно получает название – религия; и претендуя на то, чтобы быть «пространством Бога», оно не способно даже разместиться в этом пространстве, поскольку само это пространство, если, конечно, мы допускаем его существование, раскинулось от края до края – под, над, вокруг этого здания, но никак не в нем и уж никак им не являясь. Мы ничего не узнали с помощью языка о Боге, нам с помощью него рассказали о «Нем».

Однако жесткая связка – означаемое – означающее придает этой конструкции необыкновенную устойчивость, субъективно выражающуюся в чувстве уверенности, или, проще говоря, веры. Эта связка – суть, некое подобие цемента, скрепляющего отдельные камни в огромную стену, однако же, разбив скалу на множество камней, мы лишили себя горной вершины. За возникшей стеной, быть может, удобно, однако это не прежний величественный монолит, который существовал до сих пор, не пытаясь быть удобным, но будучи настоящим.

О пространстве Бога можно, видимо, говорить, двумя способами: или как это делал Спиноза, обличая в царственные одежды этого термина всякое наблюдаемое нами движение бытия, или же никак, т. е. молчанием. Поскольку же все, что будет получено нами в первом случае, есть часть, а не целое, я не думаю, что было бы резонным вообще говорить о Боге. Кроме того, все, что будет сказано в первом случае, коснется только того, что наблюдаемо (в том или ином смысле), а наблюдение имплицитно содержит в себе наблюдающего; следовательно, все, что мы можем сказать о Боге, будет так или иначе рассказом о гуманоиде, но «я» – это фикция.

Говоря о Боге, мы уничтожаем Бога; Бог будет там, где не будет того, что мы считаем «я», а «я» – суть, первое слово, с которого начинается «осмысленный» язык. Круг замкнулся, и, видимо, единственный выход из этого круга – молчание. Удастся ли нам наше «молчание»? Вероятно, это возможно, но лишь в том случае, если мы научимся так пользоваться языком, что вершиной этого умения будет подлинное Молчание.

Прикосновение самоубийства

Есть в нашей с вами жизни два феномена, которые бы следовало рассмотреть как некие противопоставленные друг другу экстремумы, создающие линию, а точнее говоря, границы пространства, в пределах которого расположилось наше индивидуальное бытие, жизнь каждого из нас. Странно ли прозвучат эти экстремумы: самоубийство и прикосновение? Я думаю, что странно. Но подобное сопоставление только при поверхностном взгляде кажется парадоксальным, если же мы внимательно вглядываемся в сущность того и другого феномена – в отчаянную абсурдность самоубийства и животворящую сущность прикосновения, то мы не можем не заметить – вся наша жизнь, к великому сожалению, лежит между ними. И продиктовано это «великое сожаление» тем, что лежать бы ей – нашей жизни – не между, а в одной только точке прикосновения, и было бы нам даровано самое настоящее, вечное блаженство, в поисках которого мы стоптали самих себя.

И самоубийство, и прикосновение – те «позиции», где жизнь столбит свою действительность, но если в первом случае этот ее шаг – суть болезненная конвульсия, то во втором случае – ее нарождение. Самоубийство – это то, чем мы расплачиваемся за идею собственной индивидуальности, приятно ощущать себя субъектом, противопоставленным миру, но это ощущение при определенных обстоятельствах может потребовать непомерную плату – доказательство, заключающееся в реализации «права на добровольную смерть». Прикосновение – это то, что режет по живому идею индивидуальности человеческого субъекта (если здесь, конечно, может быть применена такая формулировка – «по живому»), здесь мы растворяемся в другом субъекте (или даже объекте), сливаясь с ним на абсолютно паритетных началах, ведь «площади» нашего соприкосновения, а потому и само наше сообщение себя друг другу здесь всегда одинаковы. В этой паритетности, удивительно уважительном равноправии, впрочем, я и усматриваю эманацию подлинной индивидуальности. Но обо всем по порядку…

Самоубийство – это «общественно значимый протест», им я сообщаю свое «неприкосновенное право вершить собственную судьбу», не сообразуясь с мнением окружающих. Двигаться наперекор требуемому от тебя поведению, двигаться по линии, прочерченной твоей собственной «правдой», соответствующей прочувствованной тобой «истине», – значит проявить собственную индивидуальность, ощутить самого себя, свою целостность, не идентификацию себя, но свою идентичность. Это, если прочувствовать весь пафос этого события, суть способ, адресованный самому себе, заставить себя уважать собственное «я», почувствовать собственную жизнь, пусть и на острие в какой-то момент, но ощутить – «я есмь!» Удивительно, но таковы законы работы этого психического механизма: миллионы людей ощущают самоубийство как свою «собственную истину», как проявление своей подлинной индивидуальности, своей исключительности. Миллионы людей… Правда, нелепо? Правда, ведь это языковая игра.

Да, нам следует помнить главную особенность и одновременно ахиллесову пяту языка: он, если использовать аналогию с работой рецепторных аппаратов, является самым «переносимым» из всех «переносимых» свойств. Суть идеи о «переносимых» и «непереносимых» свойствах, как ее понимал Лев Веккер, состоит в следующем: существуют два принципиально отличных друг от друга типа психического изображения – одно является результатом взаимодействия воспринимающего с объектом (таков любой образ и выражающее его слово, в том числе и образ – слово «самоубийство»); второе – состоянием взаимодействия, которое всегда двустороннее и не является атрибутом лишь одного из взаимодействующих тел, но принадлежит и тому, и другому участнику этого взаимодействия (таково прикосновение).

Именно поэтому первое, о чем у нас идет речь, можно «снять» с объекта и «унести», а потом делать с ним – этим «результатом» – все, что нам заблагорассудится, искажая, извращая и профанируя его; второе же – «не снимаемо» или «не переносимо», невозможно «утащить» с собой деформацию кожной поверхности, которая возникает при нашем физическом взаимодействии с физическим же предметом, эта деформация существует только в момент самого этого взаимодействия. По сути дела, первое здесь – это только репрезентация взаимодействия, второе – само взаимодействие. И нет ничего более уязвимого, нежели репрезентация, и нет ничего более подлинного, нежели само взаимодействие. По первому механизму мы и ввергаем себя в одиночество, которое есть социальный аналог физической смерти, тут потому и гнездится идея самоубийства. По второму же механизму мы, напротив, разрушаем неприступные («на глаз» и «по идее») бастионы собственного одиночества.

До тех пор пока я говорю с другим – он, этот другой, для меня лишь фантазм, лишь плод моих языковых абстракций. В условиях невозможности содержательной коммуникации в диалоге, мы просто профанируем общение, создаем иллюзию общения. И только в тот миг, когда я прикасаюсь к другому, когда наши тела изменяются под действием друг друга, я ощущаю его непосредственную данность, его существование, его действительность, а потому и свою непосредственную данность, свое существование, свою действительность. И именно в этот момент моя жизнь нарождается, словно из блаженного рога изобилия, поскольку я преодолеваю солипсизм своего психического бытия. Прикасаясь к другому, чувствуя его, я более не хочу умирать, я хочу жить, поскольку ощущаю жизнь, которая, как оказывается, нераздельна между мной и им – этим Другим, которая не во мне и не в нем, а лишь в нас.

Жизнь – не медицинское, не философское и не психологическое понятие, это даже не понятие, это факт, облеченный в досужий языковой термин. В нем – в этом слове – факту жизни неудобно, ведь благодаря данному «облечению» факта в словесную форму у нас сразу же возникает искушение говорить и строить концепции, вместо того чтобы делать, работать, как бы банально и топорно ни звучала эта сентенция. Жизнь требует к себе уважения, она требует, чтобы ее проживали, чтобы о ней заботились, чтобы ее не просто хранили, а пестовали. Более того, жизнь – это факт, внушающий восторженное восхищение, сопряженное с молчанием действия, а с не действием речи, которое всегда иллюзорно. Одну из своих наиболее фундаментальных работ О. Розеншток – Хюсси назвал «Бог заставляет нас говорить», однако же психотерапевтический опыт свидетельствует: «говорить» заставляет лишь тот «Бог», которого, по меткому выражению Ф. М. А. Вольтера, «следовало бы выдумать». Но Тот, Кто не может быть выдуман, равно как и жизнь, понятая как факт, не растраченная в суете говорения, требует молчания.

Самоубийство тоже оказывается «фактом», и происходит это именно потому, что к факту жизни подходят как к понятию, слову, концепту, но не как к факту. Только пустопорожняя мысль о жизни может породить безрассудную мысль о добровольном уходе из жизни, о суициде; мысль – бессмыслицу. Если же не мыслить, а думать (надеюсь, что эта дефиниция здесь будет воспринята правильно), то факт суицида становится невозможным. Рассудить, что нет иного выхода из круговорота страдания, кроме как смерть, которая согласно откровению Гаутамы Будды (в этом ракурсе рассмотрения) также страдание, может лишь тот, кто впал в иллюзию мета – фактичности жизни, открывающей путь лишь к мета – фактичности смерти и суицида. Но факт жизни, со всеми ее течениями и порогами, открывает полную абсурдность и невозможность подобного «выхода», факт жизни делает факт суицида сущей нелепостью. И единственный способ ощутить факт жизни в нем в одном – в прикосновении…

Гедонизм

«Зачем мы живем?» «Какой во всем этом смысл?» «Какова цель?» – прекрасные вопросы. Все они способны наилучшим образом испортить жизнь, превратив ее в кромешный ад, который, как известно по многочисленной кино– и прочей такого рода продукции, есть бесконечное блуждание по замкнутому лабиринту.

Искать ответы на эти и подобные им вопросы – дело безумных. Живем – это факт, живем – слава богу. И если цели не ясны, смыслы призрачны и теряются в дымке неизвестности, а всякая определенность в заданной теме – подкрепленная глупостью фантазия, то стоит ли ломать над всем этим голову? Вряд ли. Может сломаться, чай не железная.

Если с чем и следует определиться, то лишь с тем, как жить, как проживать эту жизнь. Это существенно, это важно. Ответа же только два: жить можно или хорошо, или плохо. Третьего не дано. «Хорошо» или «плохо» лишено в данном случае всякого морализаторства, это констатация качества жизни: «мне хорошо», «мне плохо». Если так, то лучше «хорошо», чем «плохо», со времен Эпикура мало что изменилось. Мы разучились наслаждаться – не тонуть в запредельном, вызывающем паралич удовольствии, а наслаждаться, т. е. испытывать усладу радости. Мы превратились в вечно спешащие, бессмысленно суетящиеся автоматы, мы не знаем радости, не знаем покоя, мы не знаем, что есть «хорошо».

«Хорошо» – это удовольствие, гедонизм… Хорошо! Только как? Что это вообще такое? Да и можем ли мы теперь удовлетвориться «тихой радостью», «бесхитростными открытиями», «невинными глупостями», «милыми пустяками»? «Хорошо» – это для нас загадка, мы знаем теперь только – «нормально». Даже удовольствие само по себе – и то категория, определенная нами лишь отчасти. Впрочем, здесь действительно много аспектов, много нюансов. Остановимся лишь на том, что существенно для интеллектуала.

Большая часть неудовольствия связана со страхом (оставляем за скобками неудовольствие, вызванное глупостью и болью). Страх – естественное следствие неизвестности, когда все известно, уже не страшно. Страшно лишь до той поры, пока надеешься избежать пугающего. Когда же эта надежда отправляется ко всем чертям, она уволакивает с собой и страх, что в целом приятно. Знание в этом смысле – вещь, доставляющая немыслимое удовольствие, гедонисту отказываться от этого удовольствия не пристало. Итак, знание…

Оставшаяся часть удовольствия связана с интересом (оставляем за скобками удовольствие, вызванное физиологическими обстоятельствами и радостью, ни на чем не основанной). Интерес вызывает лишь то, что неизвестно, то, что известно, интереса не вызывает и вызывать не может, это печально, но с этим ничего не поделаешь. Единственная возможность для модернизации (перевода известного в неизвестное) кроется в опять-таки возможности увидеть известное по – новому. Это бывает интересно, поэтому к знанию следует добавить умение озадачиваться…

Вот, в сущности, и весь гедонизм интеллектуала – скромно, но со вкусом. Обе возможности получать удовольствие – узнавать и уметь озадачиваться – в нашем распоряжении. Но сумеем ли мы правильно распорядиться этим инструментарием? Периодами мне кажется, что он – этот инструментарий – тупится: когда ты узнаешь больше, чем интересно окружающим тебя людям, возникает девальвация знания («один шимпанзе – не шимпанзе»). Здесь ты в очередной раз озадачиваешься, но как-то совсем не так, как хотелось бы. Ты осознаешь вдруг, что все, сделанное тобою для избавления от одиночества, ввергло тебя в самую бездну этого самого одиночества.

Так что же такое гедонизм, к которому следовало бы стремиться? Я думаю сейчас, что это полный отказ от борьбы, от всякого сопротивления, противодействия. Это чистое, спонтанное действие – движение на незанятых клетках жизни, представляющейся здесь своеобразной шахматной доской, действие, которое совершается тобою так, словно бы есть только они одни, эти не занятые ничем клетки. Так, словно бы ограничения, накладываемые содержательностью, отсутствуют… Но здесь следует обучиться тому, как «ходить» на этом искривленном поле, поле, которое должно восприниматься тобой как неискривленное.

Здесь тебе (как шахматной «фигуре») нужны какие-то новые правила, новые степени свободы, дарованные новым видением мира. «Доска» стала объемной, но способен ли ты ощущать этот объем, достаточны ли возможности твоего психического аппарата, чтобы чисто технически обеспечить тебе это ощущение?.. К сожалению, ответ на этот вопрос носит риторический характер: каков он – «Да!» или «Нет!» – не имеет значения. Даже если «Да!» здесь – «неправильный ответ», у нас просто нет другого выбора, ибо ответ «Нет!» в этом случае – никуда не годится, даже если он «правильный».

Если действительно «правильный ответ» – «Нет!», то с гедонизмом просто ничего не получится, а без гедонизма – не получится ничего, поскольку жизнь теряет при таком раскладе свой всякий смысл – тускнеет и проституируется. Гедонист в этом смысле – это тот, кто играет ва – банк: или счастлив, или пошло все к черту! Однако же эта тактика не должна быть риском, что возможно, на мой взгляд, лишь при отказе от борьбы, от всякого сопротивления. Теперь странный вопрос, который я не могу не сформулировать именно так и только так: хватит ли у нас сил, чтобы заставить себя жить? Ответ за подлинным гедонистом…

Вместо эпилога

Если в названии значится слово «самоучитель» – это, как вы понимаете, означает, что автор фактически снимает с себя полную ответственность за достижение заявленной им в названии цели – будь то игра на гитаре или искусство пасьянса. Я и опечален, что дело обстоит именно таким образом, но, казалось бы, если тебя это так смущает – смени название… Однако же от этого ничего не изменится: назови я эту книгу «учебником» – результат все равно всегда дело рук своего творца. И если я мечтаю виртуозно играть на гитаре или с легкостью раскладывать пасьянсы – это ведь мое собственное умение, следовательно, мне, а не кому-нибудь придется его осваивать. Понятное дело, что такие цели, как «свобода», «философствование», «психологическая чуткость», – это еще более головокружительные номера, нежели музицирование или карточная игра. Так что…

Но это именно «самоучитель», и именно потому, что его цели – это свобода, умение думать корректно и психологическая чуткость. Этому просто нельзя учить – в этих вопросах недопустимо никакое давление, а школярство просто противопоказано. Но я очень хочу, чтобы всякий научился этому! – поэтому я и писал эту книгу. Если вы лишь мельком просмотрели ее, забавляясь персонажем, историями и «меткими замечаниями» автора, – эта работа не достигла своей цели, я сожалею. Каждый вопрос, поставленный в этой книге, требует принятия и истинно глубокого вопрошания – только тогда от ее прочтения будет какой-то толк. Все, что я говорю здесь, я отношу и к себе, причем к себе – в первую очередь. Вместе с тем помните: если что-то кажется вам нелепым – это вам так кажется, если же вы чего-то не можете понять – вы просто не хотите этого, и это ваше право; я со своей стороны лишь могу предложить вам то, что имею, рассчитывая, что это вам как-то поможет.

Так не пишут ни в предисловиях, ни в послесловиях, но я все-таки скажу: мне совершенно неинтересна критика моей работы, мне интересен ее эффект; я писал эту книгу, желая развенчать губительные социальные и мыслительные стереотипы, желая освободить человека для чистого познания. Кто может знать, насколько это мне удалось? Если же эта задача оказалась невыполненной в каком-то конкретном случае, не думаю, что это моя вина. По крайней мере, я не буду чувствовать себя виноватым (возможно, уже просто нечего было разрушать или же невозможно было разрушить). Сопротивляйтесь мне – я даже рад этому. Скажите, что я не открыл Америк, только не вешайте на них амбарных замков. Скажите, что все это уже было сказано; правда, здесь я отвечу: то, что сказано, что все уже сказано, уже было сказано – Экклезиастом.

Эта книга – собеседник. Она разворачивает мышление, переживание, пространство и время читающего, который все-таки задался целью перестать причитать и жаловаться на жизнь, решившись, наконец, достичь желаемого собственными силами. Я знаю, что это возможно, и я желаю этого каждому. Сделать же это за другого – не в моих силах, да и никто не сможет сделать это за другого: чтобы произошло наводнение, вода сама должна выйти из берегов, хотя помощников может быть тьма – тьмущая и они всегда есть, но не будет воды – не будет и наводнения…

Сейчас человечество неустанно кричит о грядущих трагедиях, впрочем, этот крик был популярен во все времена, только если раньше в большей мере опасались Страшного cуда и чумы, то сейчас экологической катастрофы и СПИДа… Кто осмелится утверждать, что что-то изменилось принципиальным образом?.. Я не думаю, что имеет смысл кричать, настало время отдаться своему страху, чтобы он в страхе же и ретировался. Беда ныне, как и прежде, ищется вовне. Я же полагаю, что основная проблема человечества спрятана глубоко в нас самих и, конечно, «далеко за» всеми этими формально – логическими опасениями. Человек – существо социальное, но социальность эта не в отношениях масс, организаций, государств, этике и эстетике, социальность человека – в глубоком и искреннем отношении между двумя. Если вы почувствовали такое отношение с Семен Семенычем (или со мной), эта книга уже дала замечательные результаты. А если не почувствовали – теперь вы знаете «нет», значит, когда-нибудь, при каких-нибудь иных обстоятельствах, яснее будет «да».

Мир слишком сложен – я знаю это, или кажется, что знаю. Но так или иначе, именно по этой причине я и написал «достаточно сложную книгу», ведь она о нем (если мне только это не кажется)… Я догадываюсь, что немногие сразу же вняли моим увещеваниям читать ее вдумчиво, не спеша, осознавая глубину живущих в ней символов, аллегорий, метафор, принципов и тенденций. Впрочем, я и сам дал к тому повод, потешаясь от одного рассказа к другому, отвлекая тем самым своего читателя от основной задачи; но я априори очень нежно отношусь к своему читателю, и нет ничего странного в том, что я хотел порадовать его, в меру своих скромных сил и возможностей.

Но я не писал эту книгу специально для этого, все имеющиеся в ней казусы и забавные эпизоды не придумывались мною специально, а как-то сами собой рождались по ходу. Они приходили ко мне, а я лишь акцентировал их, поскольку прекрасно знаю, что такое читать «философские тексты», которые, к сожалению, очень сложны в своей композиции, точнее, не то чтобы сложны… Они не предполагают читателя – вот что плохо. Я же упростил эти рассказы, насколько это было возможно, надеясь, что основное содержание моего труда родится не в форме слов на этих страницах, а мыслями в голове моего читателя. Только в том случае, если мне это удалось, я могу считать свою работу удачной.

Невозможно получить новое знание, перебирая старые идеи, а существующее философское и психологическое знание ни одного действительно мыслящего человека, на мой взгляд, удовлетворить не может. Философия ходит по кругу однажды поставленных ею проблем, не делая никаких принципиальных уровневых переходов в феномене познания. После Платона ничего лучшего создано не было, хотя вот подпортили многое. Обратитесь к его диалогам, и вы увидите в философском тексте живого человека, а потом почитайте современных экзистенциалистов… Вы поймете, что здесь уже речь идет (и это в лучшем случае!) о клинической смерти. Холодный интеллект растоптал человека как объект своего изучения, Платон же радовал тех, кто был рядом с ним…

Философия и психология в том виде, которые представлены здесь, – это инструменты нашего с вами существования, причем, как мне представляется, хорошие, удобные, эффективные инструменты. Это то, что нужно освоить, пробудить в себе всякому, кто хочет быть свободным и приносить радость любимым людям. Что может быть лучше возможности осчастливить любимого человека?.. Да и что еще в этой жизни может быть нам нужно?

Я благодарен каждому, кто читал эту книгу, и смею надеяться, что это время не было потрачено даром. А еще я надеюсь, что Вы не раз вернетесь к ней – к нашему Семен Семенычу. Спасибо! Удачи! И до свидания…

1996–2002

Андрей Курпатов

Content

Андрей Курпатов
Самоучитель по философии и психологии

От издателя

Парикмахерская в комнате смеха, или Кама-сутра от философии

Семен Семеныч Вопросы и языковые игры

Вместо введения

Книга первая

Самоучитель по философии

Книга вторая

Самоучитель по психологии

Просто самоучитель или субъективные мнения автора

Книга третья

Интеллектуал

Гибель цивилизации

Негероическая эпоха

Реликт

Дуализм

Познание

Методология

Принципы

Содержательные ограничения

Диалектика

Стена языка

Невозможность содержательной коммуникации

Способы думать

Поступок

Иллюзии

Homo-не-Sapiens

Развитие

Поведение в отношении поведения

Работа

Религия

Бог

Прикосновение самоубийства

Гедонизм

Вместо эпилога