Пол Кругман

Выход из кризиса есть!

Безработным, которые заслуживают лучшего

Предисловие к первому изданию Что же теперь делать?

Эта книга об экономической депрессии, охватившей Соединенные Штаты Америки и многие другие страны, — депрессии, которая продолжается уже несколько лет и не имеет каких-либо признаков скорого окончания. Нет нужды говорить об огромном количестве опубликованных и готовящихся к выходу изданий, посвященных финансовому кризису 2008 года, положившему начало нынешней депрессии, однако я убежден в том, что моя книга отличается от большинства других, поскольку отвечает на иной вопрос. Подавляющая часть массива литературы о нашей экономической катастрофе спрашивает: «Как это случилось?» — а я говорю: «Что же теперь делать?»

Эти два вопроса связаны между собой, что совершенно очевидно, но ни в коем случае не идентичны. Одно дело — знать причины заболеваний сердца, и совсем другое — уметь их лечить. То же самое относится к экономическому кризису. В данный момент нас больше всего должно интересовать лечение. Очередная научная работа или редакционная статья — а я прочитал их очень много — о мерах по предотвращению финансового кризиса в будущем вызывают у меня некоторое раздражение. Да, это важная проблема, но, поскольку нам еще предстоит восстанавливаться после кризиса, не должна ли такого рода реабилитация стать нашей первоочередной задачей?

Дело в том, что мы пока живем в тени экономической катастрофы, четыре года назад обрушившейся и на Старый Свет, и на Новый. Валовой внутренний продукт, обычно повышающийся на пару процентов в год, едва достиг докризисного уровня даже в странах, где относительно быстро восстанавливаются темпы роста, а в нескольких европейских государствах он упал в десятки раз. Тем временем по обе стороны Атлантики безработица остается на таком уровне, который до кризиса считался немыслимым.

По моему мнению, самый разумный взгляд на продолжающийся экономический кризис — признать факт депрессии. Конечно, это не Великая депрессия, по крайней мере для большинства наших современников, хотя стоит поинтересоваться мнением жителей Греции, Ирландии и даже Испании — там безработица поднялась до 23 %, а среди молодежи до 50 %. Тем не менее по существу мы имеем дело с тем же типом ситуации, который описывал Джон Мейнард Кейнс в 30-х годах ХХ века: экономика пребывает в состоянии хронически пониженной активности в течение длительного времени, не проявляя заметных тенденций ни к оздоровлению, ни к окончательному краху.

Безусловно, такое положение дел неприемлемо. Некоторые экономисты и государственные деятели, похоже, довольны тем, что избежали этого самого окончательного краха, но на самом деле эта хронически пониженная активность выражается в первую очередь в безработице, что наносит людям огромный ущерб, причем со временем он усиливается.

Значит, очень важно принять меры для реального, полного восстановления экономики. И еще кое-что: мы знаем, или, по крайней мере, должны знать, как это сделать. Несмотря на все различия в деталях, обусловленных экономическими, технологическими и социальными изменениями, которые произошли за 75 лет, переживаемые нами беды очень похожи на те, что происходили в 30-х годах прошлого столетия, а нам известно, что тогда делали высокопоставленные политики, — анализ Кейнса и других экономистов подсказывает, как надо реагировать на трудности сегодня.

К сожалению, мы не используем знания, которыми обладаем, поскольку слишком многие люди, облеченные властью, — политики, государственные чиновники, а также более многочисленный класс говорящих и пишущих, формирующих общественное мнение, — по разным причинам предпочли забыть уроки истории и выводы нескольких поколений экономистов и заменить давшиеся большим трудом познания идеологически и политически удобными предубеждениями. Более того, среди тех, кого мы с сарказмом называем «большие дяди» [1], принято полностью отбрасывать главный постулат Кейнса, сказавшего, что экономить следует во время бума, а не спада. Сейчас правительства должны тратить больше, а не меньше, пока частный сектор снова не будет готов тянуть экономику вперед, однако возобладала политика строгой экономии, разрушающая рынок труда.

Таким образом, я в своей книге пытаюсь противостоять общепринятой, но деструктивной точке зрения и обосновать стимулирующую, создающую новые рабочие места политику, которой надо руководствоваться. Для этого нужны факты, поэтому в книге есть диаграммы и графики, но я надеюсь, что моя работа не будет воспринята как узкоспециальная и недоступная для людей, профессии которых не связаны с изучением экономики. В сущности, я попытаюсь действовать через головы «больших дядь», ведущих нас, не важно, по каким причинам, по неверной дороге, с огромными потерями для экономики и общества в целом, и апеллирую к мнению тех, из кого состоит это самое общество, в надежде подтолкнуть их к правильным действиям.

Возможно — всего лишь возможно, — ко времени выхода книги в свет наша экономика уже будет стремительно двигаться к настоящему восстановлению, и необходимость в моем призыве отпадет. Я искренне на это надеюсь, но глубоко сомневаюсь, что сие произойдет. По всем имеющимся признакам без смены политического курса экономика еще долго будет оставаться слабой. Моя цель — при помощи широкой общественности оказать давление на политиков, чтобы сменить нынешний курс и покончить с экономическим спадом.

Предисловие ко второму изданию

[2]

Я закончил свою книгу «Выход из кризиса есть!» в феврале 2012 года на фоне абсолютной неопределенности: что будет происходить в ближайшее время. Кто победит на выборах президента США в ноябре? Продолжит ли кризис терзать Европу? И сможет ли основная мысль книги сохранить актуальность вопреки результатам?

Некоторые из этих неопределенностей в настоящее время устранены. На выборах демократы одержали — хоть и не полную — победу: они оставили Барака Обаму в Белом доме и увеличили свое преимущество в сенате, но республиканцы сохранили большинство в палате представителей. Финансовые рынки в Европе несколько успокоились, в основном благодаря поддержке Европейского центрального банка, но реальный сектор экономики продолжает падать по всему континенту. В частности, и без того ужасная ситуация в Южной Европе стала еще хуже: и в Греции, и в Испании уровень безработицы выше, чем в США времен Великой депрессии. В целом вся еврозона в течение 2012 года плавно перешла в состояние рецессии.

Повлияли ли эти события на главную мысль моей книги? К сожалению, ответ «нет». Наоборот, мысль о том, что мы находимся на грани огромной неизбежной катастрофы, сейчас актуальна как никогда. Развитые страны остаются в депрессии, десятки миллионов мужчин и женщин безрезультатно ищут работу, а экономический потенциал вместе с триллионами долларов тратится впустую. Тем очевиднее, что эта депрессия ничем не оправдана — всего лишь результат недостаточного спроса. И если бы правительство сменило курс от провальной политики жесткой экономии к поощрению стимулирования, мы смогли бы восстановиться достаточно быстро.

Давайте взглянем на нынешнюю ситуацию, в частности, на перспективы развития Америки теперь, когда выборы президента уже позади.

Беда строгой экономии Европы

Если вы хотите понять, где мы сейчас находимся, этот график будет хорошей отправной точкой. Он показывает соотношение уровня безработицы в США и в еврозоне — группе богатых стран, которые приняли евро в качестве единой валюты. График иллюстрирует два ключевых момента: обе стороны Атлантики находились в кризисе в 2007-10 годах, но потом их пути разошлись.

На раннем этапе, с конца 2007 по начало 2010 года, и Европа, и Америка погрузились в депрессию и пережили быстрый рост уровня безработицы. Подъем был более резким в США, где увольнять людей проще, чем в большинстве стран Европы. Тем не менее это был сильнейший удар по Североатлантической экономике со времен Великой депрессии.

Несмотря на это пути обеих сторон начали расходиться с 2010 года. Америка начала увеличивать количество рабочих мест. Хотя первоначально снижение безработицы в некоторой степени было статистической иллюзией (как описано ниже), в 2011-12 годах появилась четкая тенденция улучшения экономики. Ситуация в Европе, напротив, становилась все хуже и хуже. К 2012 году континент официально находится в состоянии рецессии.

Чем вызвано такое расхождение? Объяснение можно найти в главе 11, в которой описывается ситуация 2010 года, когда сторонники строгой экономии призывали правительство сокращать расходы и взвинчивать налоги даже в условиях массовой безработицы. В Соединенных Штатах, где эти призывы имели ограниченный характер, политика строгой экономии тем не менее проводилась органами государственной и местной власти. А в Европе эти сторонники одержали победу в политической дискуссии. Строгая экономия стала обязательным условием для помощи странам-должникам. Считается, что, если бы США провели сокращение расходов и повышение налогов в тех же масштабах, что и Греция, они получили бы 2,5 триллиона долларов за год. Между тем страны, не имевшие проблем с займами, такие, как Германия и Нидерланды, стали проводить политику умеренной экономии. Таким образом, общим результатом для Европы стало сокращение денежного потока.

По теории строгой экономии, все негативные последствия от этого резкого сокращения должны были компенсироваться улучшением потребительской и деловой уверенности — как я выразился, «фея уверенности» придет на помощь. В действительности, однако, ей это не удалось. В результате, в то время как Америка постепенно справлялась с последствиями финансового кризиса, Европа с 2010 года все сильнее погружалась в депрессию с растущими темпами спада в течение 2012 года.

Стоит упомянуть Соединенное Королевство, которое не приняло евро в качестве единой валюты и имеет большую политическую независимость. Британия могла бы использовать эту независимость — проявляющуюся, в частности, в очень низкой стоимости заемных средств, — чтобы избежать провала, постигнувшего Европу. К сожалению, правительство Кэмерона, пришедшего к власти в 2010 году, поддерживает политику строгой экономии и следует ей, пожалуй, больше, чем любая другая развитая страна. И хотя есть некоторые споры об относительной важности экономии по сравнению с другими факторами, подавляющими британскую экономику, одно можно сказать наверняка: уровень ВВП Соединенного Королевства сейчас сопоставим с уровнем ВВП Америки и Японии времен кризиса и даже с ВВП стран еврозоны.

Хорошая новость в том, что хотя бы некоторые члены политической элиты признают свои ошибки. В частности, октябрьский номер «World Economic Outlook», издаваемого Международным валютным фондом, содержал поразительное признание своей вины в последствиях политики жесткой экономии. МВФ сообщил, что экономика ряда европейских стран развивается хуже, чем ожидалось, он также признал, что эти ошибочные предсказания связаны с введением жесткой экономии и что страны, которые сильнее всех сократили расходы и/или повысили налоги, находятся сейчас в самом невыгодном положении. Вывод МВФ? В условиях депрессии «финансовые мультипликаторы [3]» — эффект развития или сокращения экономики правительством — гораздо больше, чем МВФ и другие организации, такие как Европейская комиссия, могли ожидать. На самом деле МВФ сделал вывод, что мультипликаторы находятся более-менее на соответствующем уровне, как и утверждали кейнсианцы.

К сожалению, на момент написания этого текста у меня нет никаких данных о том, что другие ключевые игроки в европейской драме готовы принять эту информацию к сведению. В Греции и Португалии «тройка» — МВФ, Европейский центральный банк и Европейская комиссия — по-прежнему настаивает на необходимости жесткой экономии в качестве условия для экстренных займов, несмотря на неопровержимые доказательства губительности этой теории. Хотя Центральный банк заявил о своей готовности покупать облигации таких «проблемных» стран, как Испания и Италия, он также дал понять, что Испания, которая уже придерживается жесткой политики строгой экономии, может сделать больше для обеспечения таких покупок.

Что необходимо предпринять, чтобы спасти Европу? Рецепт я предложил в главе 10: меньше строгой экономии в странах-должниках, некоторая финансовая экспансия в страны-кредиторы и экспансионистская политика Европейского центрального банка, направленная на повышение инфляции по всей Европе. Неясно, однако, когда такие меры станут наконец политически приемлемыми, и неясно также, сколько времени осталось у Европы.

Продолжение и обострение депрессии в Европе — не просто страшная человеческая трагедия. Это также может иметь ужасные политические последствия. В Греции растет влияние радикальных партий, в том числе фашистской «Хриси Авги». В Испании, в частности в Каталонии, переживают подъем сепаратистские движения. Никто не знает, где находится предел, но отголоски 1930-х годов слишком сильны, чтобы быть проигнорированными.

Частичное восстановление Америки

С 2010 года у Соединенных Штатов было два больших преимущества по сравнению с Европой. Во-первых, наша единая валюта опирается на одно правительство, так что регионы, находящиеся в депрессии, не столкнулись с «кризисом в европейском стиле»: жилищный бум и банкротство Флориды не сильно отличались от испанских, но Флорида могла рассчитывать на Вашингтон, который обеспечил социальное страхование, оплатил медицинские счета и выручил ее банки. В результате ничего подобного европейскому финансовому кризису Америку не затронуло.

Другим преимуществом является то, что приверженцы политики строгой экономии не имели такого влияния по эту сторону Атлантики, как в Европе. Правда, им удалось увести экономическую дискуссию от нехватки рабочих мест к предполагаемой угрозе со стороны дефицита — угрозе, которая, как описано в главе 8, всегда была плодом их воображения. (Как и предсказывали кейнсианцы, стоимость заимствований США остается на рекордно низком уровне, несмотря на высокий долг и большой дефицит.) Но фактически, переход к политике строгой экономии в Америке был не очень заметным — в основном сокращение расходов на уровне штата. Соединенным Штатам, другими словами, удалось избежать серьезных политических ошибок, из-за которых сейчас страдает Европа, — и в экономике США наблюдается реальный, хоть и не достаточный прогресс. К сожалению, он сейчас остановился, и даже выборы президента 2012 года не смогли решить эту проблему.

Как показано на рисунке выше, официальный уровень безработицы в США существенно отличается от своего пика в конце 2009 года. Некоторый спад — на самом деле статистическая иллюзия: человек больше не считается безработным, если он перестает активно искать работу, так что эти препятствия затрудняют возможность измерить уровень безработицы. С осени 2011 года, однако, наблюдается реальное улучшение ситуации на рынке труда — занятость среди американцев трудоспособного возраста растет быстрее, чем население.

Эти достижения отражают «естественный процесс заживления», описанный в главе 12. Компании снова стали покупать оборудование и программное обеспечение, чтобы идти в ногу с развитием технологий. Годы спада на рынке жилья со времен лопнувшего мыльного пузыря закончились, и он начинает постепенно восстанавливаться. Семейные долги постепенно снижаются по отношению к доходам, позволяя людям вернуться к более высокому уровню расходов.

Очень важно, однако, не переоценивать достижения: экономика США по-прежнему находится в глубокой депрессии.

Рассмотрим, в частности, проблему застойной безработицы, которая, безусловно, является худшим бедствием, затронувшим американских рабочих. До финансового кризиса она не была настолько сильной — несмотря на то что число безработных в октябре 2007 года составило 6,8 миллиона человек, только 750 тысяч из них находились без работы в течение года и более. Четыре года спустя их количество возросло более чем в 6 раз, до 4,1 миллиона, и несмотря на признаки восстановления в октябре 2012 года было еще 3,6 миллиона американцев, находящихся без работы более года.

Суть в том, что, хотя экономика США делает успехи, прогресс гораздо медленнее, чем должен быть, что причиняет огромные ненужные страдания американским работникам и членам их семей. И есть реальный риск, что политический тупик может нарушить даже это недостаточное восстановление, спасибо «финансовой скале [4]».

На самом деле это выражение, придуманное Беном Бернанке, доставляет большие неудобства, поскольку заставляет некоторых людей ошибочно полагать, будто надвигающаяся проблема связана с дефицитом бюджета. Лично я предпочитаю термин, предложенный Брайаном Бетлером, обозревателем сайта Talking Points Memo, «бомба экономии», бомба, фитиль которой дважды подпалили республиканцы. Во-первых, в 2001 году тогдашний президент Джордж Буш «пропихнул» программу мощного сокращения налогов в Конгресс, используя такой парламентарный прием, как примирение в обход обструкции. По правилам сената, закон, принятый таким образом, терял силу в конце 2010 года; Буш не возражал отчасти потому, что ожидал, что республиканцы все еще будут под его контролем, когда срок действия истечет, кроме того, наличие конечного срока скрывало истинную стоимость бюджета.

Как оказалось, однако, когда наступило 31 декабря 2010 года, в Белом доме уже были демократы. Тем не менее вместо того чтобы поднять налоги вопреки депрессии, в которую погрузилась экономика, Обама продлил закон Буша еще на два года. Теперь, когда выборы позади, он хочет, чтобы некоторые из сокращений — те, что приносят пользу богатым американцам, — потеряли силу. Однако республиканцы по-прежнему контролируют палату и в настоящее время угрожают блокировать любой закон о налогах, если он предполагает удерживать цены на низком уровне. Если тупиковая ситуация не разрешится, налоги, которыми облагаются и средний класс, и богачи, резко вырастут, нанеся существенный удар в тот момент, когда экономика находится в депрессии. Помимо этого, в 2011 году республиканцы пригрозили заблокировать решение о вынужденном повышении потолка госдолга США, препятствуя займам правительства, необходимым для оплаты своих счетов. Чтобы избежать такого исхода, имевшего возможно катастрофические последствия, они потребовали вести политику уступок — и президент предпочел не проверять их на вшивость, а провести переговоры о сделке, которая урезала бы доходы к концу 2012 года, если бы дальнейшее соглашение не было достигнуто. Никакого соглашения на момент написания этого текста не было.

Да, и в довершение всего этого, несколько важных экономических стимулов — в основном временное сокращение налога на заработную плату и увеличение пособий по безработице — теряют силу в конце 2012 года.

Все это означает, что если подобная тупиковая ситуация не разрешится, то правительству США автоматически придется прибегнуть к политике строгой экономии, повышению налогов и сокращению расходов, как в Европе. Это определенно не то, что доктор прописал.

Тем не менее это может произойти в любом случае. С точки зрения президента Обамы, он сталкивается с попыткой шантажа: республиканцы грозятся разрушить экономику, если он не даст им то, чего они хотят. Он фактически допустил такой шантаж в конце 2010 года и еще раз в 2011-м; если он планирует занять какую-либо позицию, трудно было бы выбрать лучшее время, чем после его торжественного переизбрания. И, снимая свою макроэкономическую шляпу, я бы лично хотел призвать его проверить решимость Республиканской партии. Краткосрочные макроэкономические последствия, конечно, могут быть не очень приятными, но на кону куда более важные вещи.

Между тем республиканцы, возможно, и потерпели поражение, но все еще составляют большинство в палате представителей. И хотя в интересах бизнеса избежать «бомбы экономии», правые — разозленные из-за того, что не смогли «пропихнуть» своего президента в Белый дом — сохраняют власть над партией.

Все это говорит о том, что к концу 2012 года соглашение, вероятно, не будет достигнуто. Это необязательно будет бедствием: еще одна проблема языка «финансовой скалы» заключается в том, что он ошибочно внушает мысль о катастрофичности даже небольшого провала на переговорах. Правда в том, что мы, наверное, сможем прожить несколько месяцев в 2013 году с незначительным экономическим ущербом. Мое мнение — и это только предположение, которое может быть опровергнуто к тому времени, как вы прочтете эту книгу, — что пройдет некоторое время в 2013 году, прежде чем сделка будет завершена, но давление со стороны бизнес-сообщества будет настолько сильным, что республиканцы будут вынуждены поддаться до того, как смогут причинить серьезный вред.

Даже если это и произойдет, основная экономическая ситуация по-прежнему будет неудовлетворительной: Америка будет продолжать свое восстановление, сопровождающееся бессмысленными страданиями и экономическими потерями. Так что может и должно быть сделано?

Пути развития

Американская экономика все еще в депрессии, и правила депрессивной экономики никто не отменял: все, что нам нужно, прежде всего, это увеличение расходов, чтобы помочь безработным и неиспользуемым производственным мощностям заработать. И самый лучший, самый верный способ сделать это — заставить правительство тратить больше, что, как я говорю в этой книге, легко можно достичь путем предоставления достаточной помощи органам местного самоуправления, позволив им снова нанять на работу эти сотни тысяч учителей, рабочих по ремонту дороги и т. д.

К сожалению, ситуация на политической арене не так благоприятна, как можно было бы надеяться. Республиканцы по-прежнему контролируют палату представителей, и, хотя они наверняка обескуражены провалом на президентских выборах и выборах в сенат, их нелегко будет убедить в необходимости принятия правильных решений. Что еще можно сделать?

Ответ заключается в том, что ФРС должна сделать больше. Еще в 2000 году, когда Япония страдала от сильного экономического спада, профессор по имени Бен Бернанке призвал Банк Японии проявить «решимость Рузвельта» и сделать все возможное, чтобы помочь экономике двигаться дальше. Как я объясняю в книге, тот факт, что подобная решимость похоже отсутствует, раз Бернанке — теперь уже главе Федеральной резервной системы — пришлось столкнуться с подобной ситуацией в Америке, стал большим разочарованием. Но есть признаки того, что ФРС наконец добьется успеха — возможно, освободится от страха, вызванного выборами, что она ускоряет темпы экономики, чтобы помочь кампании Обамы.

До сих пор ФРС предпринимала лишь небольшие шаги в сторону более агрессивной политики. Ключевым моментом для ФРС, по мнению большинства анализов, является убедить инвесторов в том, чтобы позволить несколько большую инфляцию в среднесрочной перспективе. И хотя дело, похоже, движется в этом направлении, эти шаги сейчас похожи скорее на туманные намеки, чем на твердые обязательства. Хорошая новость в том, что заботы по поводу инфляции кажется отошли на дальний план и ФРС готова пойти на риск ради полной занятости.

Тем не менее ФРС не может в одиночку провести полное выздоровление. Она нуждается в помощи. И часть этой помощи заключается в облегчении бремени задолженности. В частности, Федеральное агентство по финансированию жилищного строительства, которое курирует «Fannie Мае» и «Freddie Mac», все еще способно обеспечить облегчение долгового бремени одним росчерком пера. Все, что нужно сделать, это отказаться от требований по выплатам в пользу рефинансирования закладных, находящихся в собственности Freddie/Fannie, и миллионы домовладельцев могут уменьшить свои траты с помощью рефинансирования по более низким ставкам.

Наконец, несмотря на то что путь к финансовому стимулированию может оказаться политически не простым, это не повод сдаваться. Действительно, некоторые демократы в Конгрессе требуют, чтобы краткосрочная экономическая поддержка стала частью любой сделки в рамках «бомбы экономии»; это очень хорошая идея. И как итог 2013 года, Обама должен сослаться на то, что Республиканская партия неоднократно стояла у него на пути, и потребовать, чтобы они убрались с дороги.

Эта депрессия еще далека от своего завершения, хотя нет никаких оснований для того, чтобы она затягивалась. Правда, есть еще политический и идеологический барьеры, мешающие политике, которая может принести быстрое восстановление. Эти барьеры постепенно преодолеваются — и это обязанность всех, кто имеет влияние на общественность, чтобы ускорить этот процесс и оказать помощь многострадальным безработным. У нас есть инструменты; все, что нам нужно, — это ясность мысли и воля. В наших силах найти выход из этого кризиса.

Глава 1. Насколько все плохо?

— Думаю, на различных рынках начинают появляться первые зеленые ростки, и постепенно возвращается определенная уверенность, которая послужит началом позитивной динамики к восстановлению экономики.

— Вы видите эти ростки?

— Да. Я их вижу.

Бен Бернанке, глава Федеральной резервной системы. Интервью телешоу «60 минут», 15 марта 2009 года

В марте 2009 года Бен Бернанке, не относящийся к числу самых жизнерадостных и романтичных людей, излучал оптимизм относительно экономических перспектив. После краха «Lehman Brothers», произошедшего шестью месяцами раньше, американская экономика вошла в крутое пике, но глава Федеральной резервной системы, появившийся в телешоу «60 минут», объявил о приближении «экономической весны».

Высказывание Бернанке стало знаменитым — не в последнюю очередь из-за удивительного сходства со словами Чонси Гардинера из фильма Хэла Эшби «Будучи там» («Being There»), недалекого садовника, которого принимают за мудреца. В одной из сцен на просьбу прокомментировать экономическую ситуацию Чонси заверяет президента: «Пока корни целы, в саду все хорошо… Весной ждите роста». Шутки шутками, но оптимизм главы Федеральной резервной системы разделяли многие. В конце 2009-го журнал «Time» назвал Бена Бернанке человеком года.

К сожалению, дела в саду обстояли неважно, и обещанного роста мы так и не дождались.

Справедливости ради следует отметить, что Бернанке верно предсказал ослабление кризиса. Паника, охватившая финансовые рынки, утихла, и спад замедлился. По официальным данным Национального бюро экономических исследований, так называемая Великая рецессия, начавшаяся в декабре 2007 года, закончилась в июне 2009-го, и экономика стала восстанавливаться. Но если это и было восстановлением, то большинству американцев оно не принесло облегчения. Работы не хватало, и все больше семей лишались сбережений, домов и, что хуже всего, надежды. Действительно, уровень безработицы, достигший пика в октябре 2009 года, затем стал снижаться, но темпы восстановления оставались черепашьими. Прошло несколько лет, а мы все еще ждем позитивной динамики, о которой говорил Бен Бернанке.

Так обстояли дела в США, где, по крайней мере, отмечалось формальное восстановление. Другие страны не добились и этого. В Ирландии, Греции, Испании, Италии долговые проблемы и программы строгой экономии, призванные вернуть людям уверенность в завтрашнем дне, не только препятствовали какому-либо восстановлению — они вызвали новый экономический спад и рост безработицы.

Страдания людей не прекращаются. Я пишу эти строки почти через три года после того, как Бернанке подумал, что видит «зеленые ростки», через три с половиной года после краха «Lehman Brothers» и через четыре года после начала Великой рецессии. Жители наиболее развитых стран, богатых ресурсами, талантами и знаниями — а это основа процветания и достойного уровня жизни, — по-прежнему испытывают сильнейшие страдания.

Далее я попытаюсь подтвердить некоторые аспекты этих страданий фактами. Основное внимание будет уделено Соединенным Штатам, поскольку это мой дом и страна, которую я знаю лучше всего. О бедах, обрушившихся на другие государства, речь пойдет чуть позже. Начну я с самого важного. Одновременно это то, с чем у нас дела обстоят хуже всего, — безработица.

Сокращение занятости

Говорят, экономисты могут назвать стоимость всего, но не его ценность. И знаете что? В этом заявлении содержится большая доля правды: экономисты изучают в основном денежный оборот и потребление, поэтому имеют естественную склонность предполагать, что главное — деньги и товары. Однако стоп! Существует раздел экономики, занимающийся исследованием того, как самооценки благополучия, например счастья или удовлетворенности жизнью, связаны с другими аспектами бытия. Да, речь идет о так называемом исследовании счастья — в 2010 году Бен Бернанке даже произнес речь на эту тему, озаглавив ее «Экономика счастья» («The Economics of Happiness»). Результаты этого исследования сообщают нам кое-что очень важное о неприятной ситуации, в которой мы оказались.

Действительно, исследование счастья показывает, что, когда человек может позволить себе покупать предметы первой необходимости, деньги перестают играть решающую роль. Вклад богатства в уровень счастья не равен нулю — население богатых стран в среднем в большей степени удовлетворено жизнью, чем население бедных. Кроме того, существенное значение имеет благосостояние тех, с кем человек себя сравнивает, именно поэтому сильное неравенство может оказывать на общество разрушающее воздействие. Однако в конечном счете роль денег не столь велика, как хотели бы верить истовые приверженцы культа материальных благ и многие экономисты.

Как бы то ни было, сие не значит, что экономические аспекты располагаются в конце шкалы истинных ценностей. Существует один определяющийся экономикой фактор, от которого в огромной степени зависит благополучие человека: наличие работы. Люди, желающие работать, но лишенные такой возможности, сильно страдают не только из-за потери доходов, но и из-за снижения самооценки. Это главная причина, почему массовая безработица, которую мы наблюдаем в Америке на протяжении последних четырех лет, является настоящей трагедией.

Насколько серьезна проблема безработицы? Этот вопрос требует подробного изучения.

Безусловно, нас интересует вынужденная безработица. Не будем принимать в расчет тех, кто не работает потому, что не хочет, или тех, кто не занят в рыночной экономике, — пенсионеров, вышедших на заслуженный отдых, или домохозяек, решивших все свое время посвятить семье. То же самое относится к инвалидам, чья нетрудоспособность достойна сочувствия, но не вызвана экономическими причинами.

Люди, заявляющие, что такого понятия, как вынужденная безработица, попросту не существует и любой человек может найти работу, если не слишком привередничает относительно заработной платы и условий труда, были всегда. В 2010 году кандидат от Республиканской партии на выборах в сенат Шэрон Энгл заявила, что безработные испорченны и предпочитают жить на пособие вместо того, чтобы устроиться на работу. В октябре 2011 года кое-кто из сотрудников Чикагской биржи издевался над протестующими против неравенства демонстрантами, сбрасывая им на голову бланки заявления о приеме на работу в «McDonald’s». Некоторые экономисты, например Кейси Маллиган из Чикагского университета, автор множества статей для сайта «New York Times», настаивали, что резкое падение занятости после финансового кризиса 2008 года отражало не отсутствие рабочих мест, а усилившееся нежелание работать.

Классический ответ таким людям можно найти в самом начале романа «Сокровища Сьерра-Мадре» («The Treasure of the Sierra Madre»), больше известного по экранизации 1948 года с такими звездами, как Хамфри Богарт и Уолтер Хьюстон: «Всякий, кто хочет работать и настроен серьезно, обязательно найдет работу. Только не обращайтесь к человеку, который вам это говорит, поскольку у него нет работы и он не знает никого, кому было бы известно о вакансии. Именно поэтому он дает вам такой щедрый совет, демонстрируя братскую любовь, а также то, как мало он знает о мире».

Все точно. Кстати, о работе в «McDonald’s»: в апреле 2011 года компания объявила о создании 50 тысяч новых рабочих мест. Было подано около 1 миллиона заявлений.

Другими словами, если вы не оторваны от реальной жизни, то знаете, что вынужденная безработица не миф. В настоящее время ее уровень очень велик.

Насколько серьезна проблема вынужденной безработицы и насколько ухудшилось положение дел в этой области?

Оценка безработицы в США, которая нам известна из выпусков новостей, основывается на опросе взрослого населения. Его проводят для подсчета числа работающих и активно ищущих работу людей. Безработным считается тот, кто в данный момент не работает, но активно ищет работу. В декабре 2011 года число таких американцев достигло 13 миллионов — сравните с 6,8 миллиона в 2007 году.

Это стандартное определение безработицы не учитывает многие неприятные ситуации. Как быть с людьми, которые хотят работать, но не заняты активными поисками из-за отсутствия вакансий или потому, что уже впали в уныние после бесплодных поисков? А с теми, кто хочет работать полный день, но им предлагают лишь частичную занятость? Конечно, Бюро трудовой статистики США пытается учитывать этих несчастных в индикаторе безработицы на уровне U6 [5]. Согласно этому показателю работы не имеют около 24 миллионов американцев — примерно 15 % трудоспособного населения — в 2 раза больше, чем до кризиса.

И уж конечно, никакой показатель не способен отразить всю глубину человеческих страданий. В большинстве современных американских семей работают оба супруга, и, если один из них теряет работу, такие семьи сталкиваются с финансовыми и психологическими трудностями. Существуют также категории работников, которые сводили концы с концами, устраиваясь на вторую работу, но в настоящее время не могут найти подходящий приработок, или те, кто рассчитывал на доплату за сверхурочную работу, которой больше нет. Сократились доходы и у независимых предпринимателей. Многие квалифицированные специалисты, привыкшие к высокооплачиваемой службе, вынуждены соглашаться на место, не требующее их квалификации. И так далее, и так далее.

Официальной оценки числа американцев, оказавшихся в этой полутени официальной безработицы, не существует, однако в июне 2011 года групповой опрос потенциальных избирателей (группа, по всей видимости, находящаяся в более выгодном положении, чем общество в целом), проведенный «Democracy Corps», выявил, что треть американцев либо сами лишились работы, либо работу потерял кто-то из членов их семьи, а еще у трети есть знакомые, оставшиеся без работы. Более того, почти 40 % семей пострадали в результате сокращения рабочего времени, зарплат или премий.

Таким образом, трудности коснулись огромного числа людей. Но это еще не все: плохое состояние экономики нанесло миллионам американцев и гражданам других стран чрезвычайно глубокие раны.

Разрушенная жизнь

В такой сложной, динамичной системе, как современная американская экономика, всегда есть безработные. Ежедневно одни предприятия закрываются, и, следовательно, исчезают рабочие места, а другие расширяются и набирают новый персонал, сотрудники увольняются сами или их по разным причинам увольняют, и бывшие работодатели находят им замену. В 2007 году, когда рынок труда был благополучен, около 20 миллионов человек уволились или были уволены, а еще большее количество было принято на работу.

Этот сложный процесс означает, что безработица сохраняется даже в хорошие времена, поскольку для поисков нового места всегда требуется определенный срок. Осенью 2007 года, несмотря на вполне благополучное состояние экономики, в стране насчитывалось почти 7 миллионов безработных. На пике бума 90-х годов ХХ века, когда бытовала шутка, что работу может найти любой, кто пройдет «тест с зеркальцем» (если зеркало от его дыхания затуманится, это свидетельствует о том, что человек жив), число безработных тоже исчислялось миллионами.

Впрочем, в периоды процветания люди, как правило, недолго остаются без работы. В хорошие времена число ищущих ее примерно соответствует количеству открывающихся вакансий, и в результате большинство довольно быстро находит работу. До начала кризиса из 7 миллионов безработных американцев только каждый пятый был без работы 6 месяцев или дольше, а каждый десятый — год и больше.

С началом кризиса ситуация коренным образом изменилась. Сейчас на каждое новое рабочее место имеется 4 претендента: это значит, что при потере работы найти новую очень непросто. 6 миллионов американцев, почти в 5 раз больше, чем в 2007 году, остаются без работы дольше полугода, а 4 миллиона не могут ее найти не меньше года. До кризиса таких было 700 тысяч.

Это почти новое явление в жизни американцев. Я говорю «почти», поскольку длительная безработица была обычным делом во времена Великой депрессии, но после ее окончания ничего подобного не случалось. Похоже, американцы оказались в капкане постоянной безработицы.

Продолжительная безработица деморализует человека. В Америке, где система социальной защиты слабее, чем в других развитых странах, это легко может превратиться в кошмар. Потеря работы часто означает, что у человека больше нет медицинской страховки. Пособие по безработице, которое обычно не превышает треть утраченного дохода, выплачивается лишь определенное время; например, в 2010–2011 годах отмечалось некоторое снижение безработицы, но число безработных американцев, не получающих пособие, удвоилось. При длительном отсутствии работы разрушаются финансы домашнего хозяйства — истощаются семейные сбережения, не оплачиваются счета, люди теряют право на дома.

И это еще не все. Совершенно очевидно, что причины продолжительной безработицы обусловлены макроэкономическими явлениями и ошибками экономической политики и не зависят от конкретного человека, но данное обстоятельство не спасает жертвы от страданий. Действительно ли отсутствие работы в течение длительного времени снижает квалификацию и уменьшает шансы найти работу? Неужели сам факт продолжительной безработицы свидетельствует о том, что человек неудачник? Возможно, нет, но многие безработные думают именно так, и для них это самое главное. Сегодня, потеряв работу, найти новую очень сложно, а после достаточно длительного отсутствия работы на человека уже смотрят как на неспособного найти ее.

Прибавьте к этому ущерб для внутреннего мира американцев. Если у вас есть знакомый, который долго не может устроиться на работу, вы поймете, что я имею в виду. Даже если финансовых трудностей нет, удар, нанесенный по чувству собственного достоинства и самоуважению, может быть разрушительным. Материальные проблемы, естественно, только ухудшают ситуацию. Говоря об «исследовании счастья», Бен Бернанке подчеркивает следующий вывод: счастье в значительной степени зависит от ощущения возможности управлять своей жизнью. Подумайте, что происходит с этим ощущением, когда вы хотите работать, но уже много месяцев не в состоянии устроиться, когда ваша жизнь разрушается из-за того, что заканчиваются средства к существованию. Удивляться результатам исследований не стоит: продолжительная безработица становится причиной тревожного состояния и психологической депрессии.

Тем временем необходимо вспомнить о тех, у кого еще нет работы потому, что они впервые вступают на рынок труда. Да, быть молодым в наше время нелегко…

За период кризиса безработица среди молодежи, как и среди представителей других возрастных групп, почти удвоилась, немного уменьшившись затем. Поскольку и в хорошие времена уровень безработицы среди молодежи бывает гораздо выше, чем среди людей постарше, это означает еще больший рост доли безработных.

Молодые работники, якобы имеющие наибольшие шансы благополучно пережить кризис, — недавние выпускники университетов, которые в большей степени, чем все остальные, обладают знаниями и навыками, отвечающими потребностям современной экономики, — тоже оказались беззащитными. Приблизительно каждый четвертый из недавно закончивших университет или не имеет работы, или занят неполный день. Отмечалось также существенное падение зарплаты у тех, кто уже нашел место на рынке труда, вероятно, потому, что многие выпускники соглашаются на низкооплачиваемую работу, не требующую от них полученных профессиональных знаний.

И еще одно: резко возросло число американцев в возрасте от 24 до 34 лет, живущих с родителями. Это вовсе не внезапный всплеск сыновней или дочерней любви, а существенное сокращение возможностей покинуть родное гнездо.

Такая ситуация очень расстраивает молодых людей. Вместо того чтобы строить свою жизнь, они вынуждены ждать, когда такая возможность появится. Конечно, все они задумываются о будущем. Насколько длинной окажется тень их сегодняшних проблем? Как скоро можно будет полностью оправиться от несчастливого стечения обстоятельств — того, что окончание их учебы совпало с экономическим спадом?

Не исключено, что никогда.

Лайза Кан, экономист Йельской школы менеджмента, сравнила карьеру выпускников университетов, закончивших учебу в годы высокой безработицы, с карьерой тех, чей выпуск пришелся на период экономического подъема. Те, кому не повезло, показывали значительно худший результат, причем не только в первые годы после окончания университета, но и на протяжении всей жизни. При этом прошлые периоды высокой безработицы были относительно короткими по сравнению с нынешним, а значит, на этот раз долговременный ущерб для жизни молодых американцев окажется еще большим.

Доллары и центы

Деньги? Кто-то говорит о деньгах? До сих пор я о них не упоминал — по крайней мере, прямо. Это было сделано намеренно. Несмотря на то что переживаемая нами катастрофа по большей части связана с рынками и деньгами, дело вовсе не в доходах и расходах, и катастрофической ситуацию делает человеческий фактор, а не материальные потери.

И все-таки поговорим о материальных потерях.

Для оценки общих результатов экономической деятельности чаще всего используется такой показатель, как реальный валовой внутренний продукт, или реальный ВВП. Этим термином обозначают общую стоимость произведенных экономикой товаров и услуг, скорректированную с учетом инфляции. Грубо говоря, это продукт (естественно, включая услуги), произведенный экономикой за определенный период времени. А поскольку доход получается от продажи продукта, реальный ВВП также эквивалентен полученному доходу и определяет размер пирога, который затем делится на зарплаты, прибыль и налоги.

До кризиса реальный ВВП Америки увеличивался в среднем на 2–2,5 % в год. Это обусловлено усилением производственного потенциала экономики: каждый год росла численность рабочей силы и появлялись новые, более совершенные технологии. Время от времени наблюдались и непродолжительные спады — рецессии, когда темпы экономики не росли, а сокращались (как и почему это происходит, я объясню следующей главе), но подобные спады, как правило, были нечастыми и короткими, а вслед за ними наблюдался бурный рост, когда экономика отвоевывала утраченные позиции.

До нынешнего кризиса худшим со времен Великой депрессии спадом в американской экономике считалась двойная рецессия 1979–1982 годов — две рецессии подряд, которые лучше рассматривать как один кризис с небольшой передышкой посередине. В нижней точке кризиса, в конце 1982 года, реальный ВВП снизился на 2 % по сравнению с предыдущим пиком. Но экономика восстановилась, прибавляя в следующие два года по 7 % — «утро в Америке» [6], и затем вернулась к нормальным темпам роста.

Великая рецессия — экономический спад с конца 2007 до середины 2009 года, когда экономика стабилизировалась, была динамичнее и резче. За 18 месяцев реальный ВВП упал более чем на 5 %, и, что еще важнее, не было фазы быстрого восстановления. После окончания рецессии темпы роста оставались ниже нормы. В результате сейчас производится намного меньше товаров и услуг, чем ожидалось.

Бюджетное управление конгресса США публикует широко используемый показатель потенциального реального ВВП, определяемого как оценка устойчивого производства, при котором использование ресурсов не усиливает и не ослабляет инфляционное давление. Представьте, что машина экономики работает на полную мощность, но не перегревается — это и есть цель, к которой мы можем и должны стремиться. Примерно в таком состоянии пребывала экономика США в 2007 году и такой оставалась бы сейчас, если бы сохранились средние темпы роста.

Некоторые экономисты считают, что подобные оценки вводят в заблуждение и мы переоцениваем наши способности создавать товары и услуги. В главе 2 я объясню, почему не согласен с их точкой зрения, пока же примем оценку Бюджетного управления конгресса США на веру. То есть в данный момент американская экономика работает на 7 % ниже своих возможностей. Другими словами, в настоящее время мы ежегодно производим приблизительно на 1 триллион долларов меньше товаров и услуг, чем можем и должны.

Это сумма за год. Если сложить потери с момента начала кризиса, получится около 3 триллионов долларов. Учитывая сохраняющуюся слабость экономики, данная сумма должна значительно увеличиться. Нам очень повезет, если удастся ограничить общие потери «всего лишь» 5 триллионами долларов.

Это потери не только на бумаге, как в случае лопнувших мыльных пузырей высокотехнологичных компаний или рынка жилья, когда богатство и не было реальным. Мы говорим о ценном продукте, который мог и должен был быть произведен, о зарплатах и прибыли, которые должны были быть получены, но всего этого не случилось. Этих 5 триллионов долларов — или 7 триллионов, а может, и больше — нам уже никогда не вернуть. Вероятно, экономика в конце концов восстановится, но в лучшем случае лишь вернется к обычным трендам, не компенсировав годы застоя.

Я намеренно говорю о лучшем случае, поскольку есть все основания полагать, что продолжительная слабость экономики будет иметь долговременные последствия.

Потерянное будущее

Среди всех оправданий того, что для прекращения депрессии в экономике не предпринимается никаких мер, сторонники бездействия чаще всего повторяют одно: необходимо сосредоточиться не на краткосрочной перспективе, а на долгосрочной.

Такая точка зрения неверна по многим причинам, которые будут рассмотрены далее. Среди прочего это отказ признать ответственность за понимание сути нынешней депрессии. Легко поддаться искушению и отмахнуться от всех неприятных моментов, беспечно рассуждать о долгосрочной перспективе, но это путь лентяев и трусов. Я хочу напомнить одно из самых известных высказываний Джона Мейнарда Кейнса: «Долгосрочная перспектива — плохой советчик в текущих делах. В долгосрочной перспективе все мы умрем. Экономисты слишком облегчили бы свою задачу и лишили бы ее какой бы то ни было ценности, если бы во время бури только и сказали нам, что, когда шторм будет далеко позади, океан снова успокоится».

Сосредоточиться исключительно на мерах долгосрочного характера — значит проигнорировать страдания людей, вызванные нынешней депрессией, и их разрушенную жизнь. И этим дело не ограничивается. Краткосрочные проблемы — если так можно назвать продолжающийся пятый год кризис — негативно влияют на долгосрочные перспективы, причем разным образом.

Я уже говорил о двух таких каналах влияния.

Первый — это разрушающий эффект продолжительной безработицы: если людей, долгое время остающихся без работы, начинают рассматривать как неспособных ее найти, в долговременном плане это приводит к сокращению эффективной рабочей силы экономики, а следовательно, к уменьшению ее продуктивности. Примерно в таком же положении оказываются выпускники университетов, вынужденные соглашаться на работу, не требующую полученных при учебе профессиональных навыков: время идет, и они могут обнаружить, что низведены до уровня неквалифицированных работников, по крайней мере, в глазах потенциальных работодателей, что делает образование ненужным.

Второй канал негативного влияния кризиса на будущее — низкий уровень инвестиций. Бизнес вкладывает мало средств в увеличение своей производственной способности: после начала Великой рецессии продуктивность упала примерно на 5 %, поскольку компании сократили старые производственные мощности и не заменили их новыми. Низкие инвестиции в бизнес окружены многочисленными мифами, но загадки тут никакой нет. Их число сократилось из-за того, что низкие продажи не позволяют бизнесу полностью использовать уже имеющиеся мощности производства.

Проблема заключается в том, что когда — и если — экономика наконец начнет восстанавливаться, она столкнется с ограничениями производственной способности, и заторы возникнут намного раньше, чем в случае, если бы продолжительный кризис вынудил бизнес прекратить инвестирование.

И последнее, но не менее важное: реакция (неверная) на кризис несет угрозу для социальных программ, нацеленных в будущее.

Политики и эксперты в один голос утверждают, что в XXI веке огромную роль играет образование молодежи, однако продолжающийся спад, ставший причиной финансового кризиса, привел к временному увольнению 300 тысяч школьных учителей. Тот же финансовый кризис вынудил федеральные и местные власти отложить или отменить инвестиции в транспортную инфраструктуру. Например, были аннулированы такие проекты, как крайне необходимый второй железнодорожный тоннель под Гудзоном, скоростные железнодорожные магистрали в Висконсине, Огайо и Флориде, трамвайные сети в нескольких городах и т. д. После начала кризиса государственные инвестиции, скорректированные на инфляцию, резко сократились. И вновь это означает, что с началом восстановления экономики мы тут же столкнемся с проблемой нехватки ресурсов.

Стоит ли беспокоиться из-за этих будущих жертв? Международный валютный фонд изучил последствия прошлых финансовых кризисов в нескольких странах. Результаты данных исследований вызывают беспокойство — подобные катаклизмы не только наносят значительный ущерб в краткосрочном плане, но и, похоже, имеют серьезные долговременные последствия, выражающиеся в более низких темпах роста экономики и более высоком уровне безработицы. И еще: факты свидетельствуют о том, что эффективные меры по ограничению продолжительности и глубины экономического спада, следующего за финансовым кризисом, смягчают и указанный долговременный ущерб. Следовательно, верно и обратное — неспособность к воплощению в жизнь таких мер, а именно это и происходит сейчас, означает согласие на более скромное — если не сказать ожесточенное — будущее.

Беды других стран

До сих пор я говорил о США, и на это есть две очевидные причины: во-первых, Америка — моя страна и за нее я переживаю больше всего, а во-вторых, эту страну я лучше всего знаю. Но беды США не уникальны.

В Европе, в частности, такая же безрадостная картина. В целом в Старом Свете уровень безработицы вырос меньше, чем в США, но последствия ее так же тяжелы. Что касается ВВП, дела в Европе обстоят хуже. Более того, в разных странах ситуация значительно отличается. Германию кризис пока почти не затронул (посмотрим, что будет дальше), но другие европейские государства переживают настоящую катастрофу. В Америке особенно тяжело приходится молодежи, безработица среди которой составляет 17 %, но подлинный кошмар мы наблюдаем в Италии, Ирландии и Испании, где безработица среди молодых людей составляет 28, 30 и 43 % соответственно.

Преимуществом Европы является более сильная система социальной защиты, значительно ослабляющая прямые последствия безработицы. Потерявший работу европеец не лишается медицинской страховки. Кроме того, относительно высокие пособия значительно снижают угрозу ограничений в питании и потери жилья.

При этом сложное сочетание единства и разобщенности Европы — большинство европейских стран ввели единую валюту, но без какого-либо политического и экономического объединения, которого требует такой шаг, — стало гигантским источником слабости и цепной реакции кризиса.

Как и в США, в Европе он по-своему отразился на разных регионах. Самый сильный спад наблюдается там, где до этого происходил бурный рост, — Испанию можно сравнить с Флоридой, а Ирландию с Невадой. При этом властям Флориды не нужно беспокоиться по поводу оплаты медицинского страхования и социального обеспечения, поскольку это забота федерального правительства. Испании же предстоит решать эти задачи самой. Греции, Португалии и Ирландии тоже. Таким образом, в Европе экономический спад вызвал финансовый кризис, при котором частные инвесторы больше не желают кредитовать некоторые страны. Реакция на эту экономическую катастрофу — отчаянные попытки сократить расходы — привела к росту безработицы до уровня времен Великой депрессии и, похоже, толкает Европу к новому спаду в экономике.

Политика отчаяния

За Великую депрессию пришлось заплатить не только экономическими потерями или страданиями людей, вызванными массовой безработицей. Она имела ужасающие последствия и в политике. Стоит обратить внимание на следующий факт. Рост популярности идей Гитлера сегодня принято связывать с гиперинфляцией 1923 года, однако в действительности к власти его привела экономическая депрессия начала 30-х годов ХХ столетия, которая в Германии была сильнее, чем в остальных странах Европы, из-за дефляционной политики, проводимой рейхсканцлером Генрихом Брюнингом.

Может ли нечто подобное произойти сегодня? В настоящее время существует глубоко укоренившееся и оправданное неприятие параллелей с нацизмом (например, «закон Годвина» [7]), и нам трудно представить, что подобное может произойти в XXI веке. Тем не менее было бы глупо недооценивать опасность, которую представляет собой продолжительный кризис для демократических ценностей и институтов. И действительно, во всем западном мире наблюдается явный рост экстремизма: усиливаются радикальные движения против иммиграции и националистические настроения, а также — да-да! — авторитаризм. Похоже, одна из европейских стран, Венгрия, уже вступила на путь возвращения к режиму того типа, которые в 30-х годах прошлого столетия существовали во всей Европе.

У США тоже нет иммунитета. Сможет ли кто-то отрицать, что за последние несколько лет Республиканская партия стала намного более радикальной? И даже несмотря на это, у нее есть все шансы в конце 2012 года победить на выборах и в конгресс, и в Белый дом.

Не сдаваться!

Я только что нарисовал картину огромной человеческой катастрофы, но катастрофы на нашей планете не редкость. История изобилует такими бедствиями, как наводнения и голод, землетрясения и цунами. Ужасной — и неприемлемой! — нынешнюю трагедию делает тот факт, что ее можно было избежать. Не было никакого нашествия саранчи, мы не утратили свои высокие технологии. Америка и Европа должны были стать богаче, а не беднее, чем пять лет назад.

Природу данной катастрофы также нельзя назвать загадочной. У политических лидеров времен Великой депрессии было оправдание: никто не понимал, что происходит и что с этим делать. Современные руководители уже не могут воспользоваться такой отговоркой. Сегодня мы обладаем и знаниями, и инструментами, чтобы положить конец страданиям людей.

Тем не менее мы этого не делаем. В следующих главах я попытаюсь объяснить почему — каким образом симбиоз эгоизма и искаженной идеологии не позволяет справиться с проблемой, у которой есть решение. Должен признать: наблюдение за нашей полной неспособностью сделать то, что требуется делать регулярно, приводит меня в отчаяние, но это неверная реакция.

В последнее время я понял, что часто слушаю замечательную песню, впервые исполненную в 80-х годах прошлого столетия Питером Гэбриелом и Кейт Буш. Их дуэт рассказывает о массовой безработице, хотя точное время и место действия в песне не названы. В мужском голосе сквозит отчаяние: «На любую работу слишком много желающих» — а женский ободряет: «Не сдавайся!»

Наступили ужасные времена, причем еще хуже они становятся от осознания того, что всего этого можно было избежать. И все-таки сдаваться нельзя! Мы можем положить конец кризису. Нужны лишь ясность мысли и политическая воля.

Глава 2. Депрессивная экономика

Мир не сразу осознал, что сейчас мы живем под угрозой одной из величайших экономических катастроф в современной истории. Но теперь, когда обыкновенные люди поняли, что происходит, они, не зная почему и отчего, могут быть подвержены чрезмерным страхам, а ведь прежде, когда беда только подступала, они не проявляли ни малейшего беспокойства. Люди начинают сомневаться в будущем. Неужели приятная жизнь заканчивается и предстоит столкнуться с мрачными реалиями? Или это просто ночной кошмар? Если так, то как скоро он пройдет?

Сомнений быть не должно. Это ночной кошмар, и утром он рассеется. Природные ресурсы и возможности человека так же богаты и продуктивны, как раньше. Поступательное движение, направленное на разрешение материальных проблем повседневного существования, нисколько не замедлилось. Как и раньше, мы способны обеспечить каждому высокий — я имею в виду выше, чем 20 лет назад, — уровень жизни, а вскоре поднимем его еще сильнее. Нас не обманывали. Мы навлекли на себя колоссальные неприятности, не справившись с управлением тонкой и сложной машиной, механизмы работы которой не до конца понимаем. Результат таков, что на какое-то, может быть довольно долгое, время богатство и процветание могут стать недостижимыми.

Джон Мейнард Кейнс. Великая депрессия 1930 года (The Great Slump of 1930)

Приведенные выше слова были написаны больше 80 лет назад, когда мир скатывался к кризису, который впоследствии назовут Великой депрессией. Однако, если отвлечься от несколько старомодного стиля, они звучат вполне современно. Сейчас, как и тогда, люди живут под угрозой экономической катастрофы. Сейчас, как и тогда, люди внезапно обеднели, хотя ни знаний, ни ресурсов у нас не стало меньше. Что же оказалось причиной этой бедности?

Сейчас, как и тогда, богатство и процветание могут стать недостижимыми на довольно долгое время. Почему это происходит? На самом деле никакой загадки нет. Мы понимаем — или должны были понимать, если бы большинство не отказывалось слушать, — как все случилось. Кейнс предложил аналитические основы, необходимые для осмысления сути депрессии. Современная экономика также может опираться на догадки его современников Джона Хикса и Ирвинга Фишера, догадки, которые современные экономисты расширили и уточнили.

Основная идея моей книги заключается в следующем: все это могло не произойти. В той же статье Кейнс утверждает, что экономика страдает от «проблем с магнето» — старомодный термин, указывающий на неполадки в электрооборудовании автомобиля. Более современная и точная аналогия — сбой программного обеспечения. В любом случае суть в том, что проблема не в самой машине экономики, которая нисколько не утратила своей мощности. Мы говорим о технической заминке, о сложности организации и координации — колоссальных неприятностях, как выразился Кейнс. Устранив эту неполадку, мы вернем экономику к жизни.

В настоящее время многие считают эту идею абсолютно неправдоподобной. Логично предположить, что у серьезных проблем должны быть серьезные причины, и массовую безработицу обусловливает нечто весьма сложное, а не какая-то мелочь. Вот почему Кейнс использовал аналогию с магнето. Всем известно, что иногда замена аккумулятора, стоящего 100 долларов, способна оживить заглохший автомобиль, за который заплатили 30 тысяч, и Кейнс надеялся убедить своих современников, что подобная диспропорция между причиной и следствием может иметь место и в случае кризиса. Однако эта точка зрения была и остается неприемлемой для многих специалистов, в том числе считающих себя высококвалифицированными.

Причина отчасти в том, что объяснять такой упадок относительно небольшим сбоем представляется неправильным. Безусловно, вносит свою лепту и сильное желание рассматривать экономику как моралите — якобы тяжелые времена служат наказанием за десятилетия предшествующих излишеств.

В 2010 году нам с супругой представилась возможность послушать речь немецкого министра финансов Вольфганга Шойбле, посвященную экономической политике. В разгар его выступления жена вдруг наклонилась ко мне и шепнула: «На выходе из зала нам вручат розги, чтобы мы могли сами себя высечь». Действительно, герр Шойбле слывет среди руководителей финансовых ведомств самым яростным проповедником теории Божией кары, однако он в этом не одинок. Люди, произносящие такие слова — объявляющие, что наши проблемы имеют глубокие корни, у них нет простого решения, и мы должны быть готовы затянуть пояса, — выглядят мудрыми реалистами, хотя на самом деле жестоко ошибаются.

В данной главе я надеюсь убедить вас, что в действительности мы имеем дело с «проблемой магнето». Источники наших бед незначительны, и ситуацию можно сравнительно быстро и легко исправить, если власти предержащие осознают реальное положение дел. Более того, для подавляющего большинства людей процесс оздоровления экономики не будет болезненным и не потребует от них жертв. Наоборот, окончание этой депрессии принесет всем им удовлетворение, за исключением тех, кто политически, профессионально или эмоционально поверил в ошибочные экономические доктрины.

Пришла пора прояснить следующее: говоря о незначительности причин нашей финансовой катастрофы, я не утверждаю, что они случайны или возникли внезапно. Не утверждаю я также, что вытащить нас из этой ямы — легкая политическая задача. Чтобы ввергнуть нас в эту депрессию, потребовались десятилетия неверной политики и воплощения в жизнь ошибочных экономических теорий, которые, как будет сказано в главе 4, на протяжении долгого времени служили не государству в целом, а горстке очень богатых и чрезвычайно влиятельных людей. Неверная политика и ошибочные идеи настолько сильно овладели умами нашей политической элиты, что сменить курс ее представителям очень трудно даже перед лицом экономической катастрофы. Казалось бы, вопрос чисто экономический, однако остановить и повернуть вспять кризис не так-то просто. Быстрое восстановление производства возможно лишь при наличии ясности мышления политиков и их же воли к действиям.

Рассмотрим следующую аналогию. Допустим, вы женщина и ваш муж по какой-то причине на протяжении нескольких лет не следил за состоянием семейного автомобиля. Теперь машина не заводится, но супруг отказывается даже обсуждать замену аккумулятора, отчасти из-за того, что таким образом косвенно признает свою неправоту, и настаивает, чтобы члены семьи ходили пешком или пользовались автобусом. Совершенно очевидно, что у вас серьезная проблема, вполне возможно, даже неразрешимая. Но это проблема со спутником жизни, а не с семейным автомобилем, который отремонтировать вовсе несложно.

Хорошо, хватит метафор. Давайте поговорим о том, что не так с мировой экономикой.

Спрос определяет все

Почему уровень безработицы так высок, а объем экономики так низок? Потому что мы — под местоимением «мы» я подразумеваю потребителей, бизнес и правительство — недостаточно тратим. После того как лопнули два мыльных пузыря на рынках недвижимости в Америке и Европе, расходы на жилищное строительство и потребительские товары резко сократились. Вслед за этим сократились инвестиции в бизнес, поскольку наращивать производство при снижении продаж нет смысла. Были также урезаны государственные расходы на местном и федеральном уровне, а некоторые правительства столкнулись с нехваткой поступлений в бюджет. Низкие расходы, в свою очередь, ведут к высокой безработице: предприятия не производят продукт, который не могут продать, и, следовательно, не нанимают работников для его изготовления. Мы страдаем от серьезного снижения спроса.

Отношение к сказанному выше может быть разным. Одни эксперты считают это настолько очевидным, что даже не удостаивают обсуждения, другие называют это полной чушью. На политической арене есть игроки — серьезные, реально влияющие на все происходящее, — которые не верят, что экономика в целом может страдать от недостатка спроса. Они говорят, что низким может быть спрос на некоторые товары, но всеобщее его снижение просто невозможно. Почему? Потому, утверждают они, что люди должны на что-то тратить свои доходы.

Кейнс называл это заблуждение законом Сэя. Другое его название — взгляд казначейства. Речь идет не о нашем Министерстве финансов, а о британском казначействе 30-х годов прошлого столетия, которое утверждало, что государственные расходы всегда замещают равный объем расходов частного сектора. Чтобы показать, что я спорю не с вымышленными противниками, приведу слова Брайана Ридла — главы «Heritage Foundation», прозвучавшие в начале 2009 года в интервью «National Review»:

…

Большой кейнсианский миф заключается в том, что вы можете тратить деньги и таким образом увеличивать спрос. Это действительно миф, поскольку у правительства нет хранилища с деньгами, чтобы распределять их в экономике. Каждый доллар, направляемый правительством в экономику, сначала должен быть получен в виде налогов или займов из экономики. Вы не создаете дополнительный спрос, а просто перемещаете его от одной группы людей к другой.

Отдадим Ридлу должное. В отличие от многих консерваторов он не отрицает, что его аргумент применим к любому источнику новых расходов. То есть глава «Heritage Foundation» признает: утверждение о невозможности повысить занятость при реализации программы дополнительных государственных расходов одновременно является утверждением, что занятость также не повысит, скажем, и резкий рост инвестиций в частный сектор. Кроме того, этот аргумент применим не только к увеличению государственных расходов, но и к их сокращению. Если, например, обремененные долгами потребители решат потратить на 500 миллиардов долларов меньше, эти деньги — по утверждению таких, как Ридл, — должны попасть к банкам, которые их ссудят, и тогда бизнес или другие потребители потратят на 500 миллиардов больше. Если бизнесмены боятся, что этот «социалист» в Белом доме сократит их инвестиционные расходы, то деньги, которые при этом высвобождаются, будут потрачены более храбрыми предпринимателями или потребителями. По логике Ридла, общее снижение спроса не способно нанести ущерб экономике, поскольку его просто не существует.

Я не согласен с подобной аргументацией. И большинство здравомыслящих людей тоже. Но как показать, что это не так? Как убедить людей в ошибочности подобных взглядов? Разумеется, можно начать приводить логические доводы, но, по моему опыту, попытка дискутировать с убежденным антикейнсианцем заканчивается демагогией — игрой в слова, никого ни в чем не способной убедить. Можно составить несложную математическую модель, чтобы проиллюстрировать свои доводы, но это работает только с экономистами, а не с теми, кто выбрал себе совсем другую профессию (впрочем, с некоторыми экономистами это тоже не работает).

Можно рассказать историю из жизни, что подводит меня к любимому примеру из области экономики — кооперативу нянь.

Эта история впервые появилась на страницах журнала «Journal of Money, Credit and Banking». Статья Джоан и Ричарда Суини называлась «Монетаристская теория и великий кризис кооператива нянек с Капитолийского холма» («Monetary Theory and the Great Capitol Hill Baby Sitting Co-op crisis»). Авторы поведали о собственном опыте. Супруги Суини были членами кооператива нянь, объединявшего около 150 молодых пар, преимущественно служащих конгресса, которые экономили деньги на нянях, присматривая за детьми друг друга.

Серьезным преимуществом кооператива оказалась относительно большая численность его членов, поскольку шансы найти няню на вечер, который родители хотели провести вне дома, были высоки. Впрочем, существовала и проблема. Как убедиться в том, что каждая супружеская пара в равной степени участвует в работе кооператива?

Решение было найдено — им стала система сертификатов. Вступавшим в кооператив супружеским парам выдавали по 20 купонов, каждый из которых соответствовал получасу работы няни. (При выходе из кооператива требовалось вернуть столько же купонов.) За работу в качестве няни родители выдавали соответствующее число купонов. Благодаря такой системе каждая супружеская пара оказывала столько же услуг, сколько получала, поскольку отданные купоны требовалось восполнять.

И все-таки со временем у кооператива нянь начались сложности. Большинство родителей стремились иметь определенный запас купонов на тот случай, если услуги няни потребуются несколько раз кряду. По причинам, в которые нет смысла углубляться, в какой-то момент число находящихся в обращении купонов оказалось значительно меньше, чем желали члены кооператива.

Как развивались события? Супруги, встревоженные истощением запаса купонов, старались сидеть дома, пока не пополнят его, присматривая за чужими детьми. Но ведь другие родители поступали точно так же! Возможность заработать купоны уменьшилась. Это привело к тому, что супружеские пары, испытывавшие нехватку купонов, стали еще реже проводить вечера вне дома, и объем оказываемых кооперативом услуг резко сократился.

Короче говоря, в кооперативе нянь началась депрессия, продолжавшаяся до тех пор, пока экономисты из числа членов этой организации не убедили правление выпустить дополнительные купоны.

Какие выводы можно сделать из этой истории? Если вы скажете, что никакие, поскольку история донельзя банальна, пусть вам будет стыдно. Кооператив нянь с Капитолийского холма — это реальный пример монетаризма, только в миниатюре. У него отсутствуют многие черты системы, которую мы называем мировой экономикой, но имеется одна особенность, очень важная для понимания того, что с мировой экономикой произошло, — особенность, которую, похоже, никак не могут понять политики и высокопоставленные чиновники.

О чем идет речь? О простом факте: ваши расходы — это мои доходы, а мои расходы — ваши доходы.

Разве это не очевидно? Оказывается, для многих, кто облечен властью, нет.

Так, например, этого явно не понимает спикер палаты представителей конгресса Джон Бейнер, выступавший против экономической политики президента Обамы, утверждая, что в трудные для американцев времена правительство тоже должно затянуть пояс. (К величайшему изумлению экономистов-либералов, та же мысль в конечном счете прозвучала и в речах самого Барака Обамы.) Между тем Бейнер не задал себе следующий вопрос: если рядовые граждане затягивают пояса, то есть меньше тратят, и правительство тоже урезает расходы, кто будет покупать произведенный Америкой продукт?

Аналогичным образом утверждение, что доход любого человека — и любой страны тоже — является чьим-то расходом, не очевидно для многих немецких чиновников, указывающих на развитие своей страны с конца 90-х годов ХХ века до сегодняшнего дня как на пример для всех остальных. Ключевым для этого развития было движение Германии от отрицательного сальдо торгового баланса к положительному, то есть сначала за рубежом приобреталось больше товаров, чем продавалось за границу, а затем наоборот. Но такое стало возможным только благодаря тому, что в других странах (в основном в государствах Южной Европы) усиливался торговый дефицит. Теперь мы все попали в беду, но продавать больше, чем покупаешь, невозможно. Однако немцы, похоже, этого не понимают. По всей видимости, они просто не хотят этого понимать.

Кооператив нянь, несмотря на всю свою простоту и крошечные масштабы, обладает этой важной, но не очевидной для всех чертой, характерной и для мировой экономики, поэтому его опыт может служить «экспериментальным полем» для некоторых экономических идей. В данном случае мы усвоили по крайней мере три важных урока.

Во-первых, стало понятно, что общий дисбаланс спроса действительно возможен. Когда члены кооператива нянь, испытывавшие недостаток купонов, решили перестать тратить их на развлечения вне дома, это не привело к автоматическому увеличению расхода купонов другими членами. Наоборот, уменьшение возможности заработать купоны заставило всех тратить меньше. Люди, думающие как Брайан Ридл, правы в том, что расходы обязательно должны быть равны доходам: число купонов за работу няни, полученных за неделю, в точности равно числу отданных, но это не значит, что люди всегда будут тратить столько, чтобы полностью использовать производственные мощности экономики. Вполне возможна ситуация, когда достаточная часть мощности останется неиспользованной и снизит доходы до уровня потребления.

Во-вторых, экономика действительно может стать слабее из-за «проблем с магнето», то есть из-за ошибок координации, а не дефицита производственных возможностей. Трудности кооператива были обусловлены не тем, что его члены плохие няни, не высокими налогами, не заоблачными зарплатами в государственном секторе, отбивающими охоту сидеть с чужими детьми, и не неизбежной расплатой за прошлые излишества. Причина проблем на первый взгляд банальна: недостаток купонов, создавший, как выразился Кейнс, «колоссальную неразбериху», обрушившуюся на членов кооператива, каждый из которых пытался добиться того, что невозможно для группы в целом, — пополнить запас купонов.

Это очень важный вывод. Несмотря на разницу в масштабах, нынешний кризис глобальной экономики, которая приблизительно в 40 миллионов раз больше кооператива нянь, по сути проблем очень похож на кризис в этой организации. В целом население нашей планеты пытается купить меньше товаров и услуг, чем способно произвести, тратить меньше, чем зарабатывает. Такое возможно для отдельного человека, но не для всего мира. Результатом является сумятица, которую мы сейчас видим вокруг.

Позвольте сказать еще кое-что, предложив короткое и упрощенное предисловие к длинному и более подробному анализу. Если взглянуть на состояние мировой экономики накануне кризиса, скажем в 20052007 годах, мы увидим следующую картину. Люди с готовностью ссужали крупные суммы денег другим людям, а те их с удовольствием тратили. Американские корпорации отдавали излишки наличных денег инвестиционным банкам, которые, в свою очередь, использовали эти средства для кредитования покупки жилья. Немецкие банки ссужали излишки испанским банкам, также использовавшим полученные средства для кредитования желающих приобрести жилье, и т. д. Часть ссуд шла на покупку новых домов, так что в конечном счете деньги тратились на строительство. Другая часть ссуд шла на то, чтобы изъять деньги из собственного капитала — он тратился на приобретение потребительских товаров и услуг. И поскольку расходы одних — это доходы других, продажи росли, а найти работу было сравнительно легко.

Тут самое время вспомнить, что ничто не вечно. Кредиторы стали намного более осторожно относиться к выдаче новых займов, и люди, бравшие кредит, были вынуждены резко сократить траты. Проблема заключалась в следующем: никто не стремился занять их место. Внезапно общие расходы мировой экономики резко упали, а раз мои расходы — это ваши доходы, и наоборот, это сопровождалось падением доходов и занятости.

Что можно сделать в такой ситуации? Здесь мы подходим к третьему уроку, который нам преподал кооператив нянь: большие экономические проблемы иногда имеют очень простые и легкие решения. Кооператив справился с трудностями, просто напечатав больше купонов.

Главный вопрос: можно ли подобным образом излечить мировую экономику? Неужели всего лишь выпуск дополнительных купонов за услуги няни, то есть увеличение денежной массы способно вернуть американцам работу?

Да. Истина в том, что обычный способ выхода из рецессии — именно печатание дополнительных купонов за услуги няни. В последние 50 лет задачу окончания спада производства решала в основном Федеральная резервная система, которая, грубо говоря, регулирует массу обращающихся в экономике денег. Когда в ней наблюдается рецессия, Федеральная резервная система включает печатный станок. До сих пор этот способ работал. Он отлично сработал после серьезного экономического спада 1981–1982 годов, который Федеральная резервная система за несколько месяцев сумела превратить в быстрое восстановление — «утро в Америке». Он сработал, правда более медленно и нерешительно, после экономических спадов 1990–1991 годов и 2001-го.

На сей раз ситуация иная. Я сказал, что Федеральная резервная система (грубо говоря) регулирует денежную массу. На самом деле это учреждение контролирует денежную базу, то есть находящиеся в обращении денежные средства и банковские резервы. Да, с 2008 года Федеральная резервная система эту базу утроила, однако спад в экономике продолжается. Получается, мой вывод, что мы страдаем из-за недостатка спроса, неверен?

Нет. На самом деле неудача монетаристской политики в деле предотвращения нынешнего кризиса была предсказуема — и предсказана. Книгу «Возвращение Великой депрессии?» («The Return of Depression Economics») я написал еще в 1999 году, предупреждая американцев, что Япония уже оказалась в ситуации, когда печатание денег неспособно оживить экономику, и то же самое может случиться с США. Тогда часть экономистов разделяла мои тревоги. Среди них был и не кто иной, как Бен Бернанке, нынешний глава Федеральной резервной системы.

Что же с нами произошло? Мы оказались в капкане, известном как ловушка ликвидности.

Ловушка ликвидности

В середине предыдущего десятилетия экономику США двигали вперед два фактора — масштабное жилищное строительство и высокие потребительские расходы. Оба этих фактора, в свою очередь, подпитывались немаленькими и постоянно растущими ценами на жилье, что вело к строительному буму и увеличению расходов потребителей, которые ощущали себя богатыми. Но, как выяснилось, цены на дома были мыльным пузырем, основанным на нереалистичных ожиданиях. Когда он лопнул, резко сократились и строительство, и потребительские расходы. В 2006 году, на пике бума, строители заложили 1,8 миллиона единиц жилья, а в 2010 году всего 585 тысяч. В 2006 году американские потребители приобрели 16,5 миллиона легковых и легких грузовых автомобилей, а в 2010 году только 11,6 миллиона. Еще примерно год после того, как лопнул мыльный пузырь на рынке недвижимости, экономика США держалась на плаву за счет увеличения экспорта, но к концу 2007 года начался спад, который не закончился до сих пор.

Как уже отмечалось выше, Федеральная резервная система ответила резким увеличением денежной базы. В отличие от кооператива нянь ФРС не распределяет купоны среди семей, желая увеличить денежную массу. Государство обычно ссужает деньгами банки, надеясь, что они, как им и следует, начнут выдавать кредиты. (Как правило, банкам не выдают ссуды напрямую. Вместо этого покупаются их облигации, что примерно одно и то же.)

На первый взгляд тут нет ничего общего с действиями кооператива нянь, но на самом деле разница не столь велика. Вспомните одно из правил последнего: при выходе из него требуется вернуть столько купонов, сколько было получено, так что эти купоны можно считать ссудой, выданной правлением. Следовательно, дополнительный выпуск купонов не делает супружеские пары, входящие в кооператив нянь, богаче — им по-прежнему нужно оказывать столько же услуг, сколько они получают. Эта мера повышает ликвидность, то есть увеличивает способность тратить средства по своему желанию, не беспокоясь об их уменьшении.

Перейдем от кооператива нянь к большому миру. У отдельных людей и бизнеса всегда есть возможность повысить свою ликвидность, хотя за это придется заплатить. Можно занять деньги, но под проценты. Федеральная резервная система может еще больше накачать банки деньгами, снижая процентные ставки, то есть цену ликвидности и, разумеется, цену финансовых инвестиций и других расходов. Таким образом, в реальном мире способность ФРС стимулировать экономику реализуется через возможность регулировать ставки процента.

Тут дело вот в чем: процентную ставку можно снижать до определенного уровня. В частности, ее нельзя сделать отрицательной, поскольку, когда она приближается к нулю, становится выгоднее просто сидеть на мешке с деньгами, чем ссужать их другим людям. В нынешнем экономическом кризисе Федеральная резервная система довольно быстро достигла нижней границы: процентные ставки начали снижаться в 2007 году и к концу 2008-го достигли нуля. К сожалению, нулевая процентная ставка оказалась недостаточно низкой, поскольку лопнувший мыльный пузырь на рынке недвижимости нанес экономике слишком большой ущерб. Потребительские расходы остались на невысоком уровне, жилищное строительство не восстановилось, инвестиции в бизнес также не росли — какое может быть расширение, если нет продаж? Уровень безработицы оставался катастрофическим.

Это и есть ловушка ликвидности: ситуация, когда нулевых ставок недостаточно, Федеральная резервная система накачала экономику ликвидностью до такой степени, что средства можно получить практически бесплатно, но общий спрос остается слишком низким.

Теперь позвольте последний раз вернуться к кооперативу нянь, чтобы провести одну, как я надеюсь, полезную аналогию. Предположим, что по какой-то причине все или, по крайней мере, большинство членов кооператива решили в текущем году накопить купоны, оказывая больше услуг, чем получают взамен, чтобы иметь запас на следующий год. В таком случае кооператив ждут неприятности независимо от числа выпущенных купонов. Собирать их и оставлять на следующий год может отдельная супружеская пара, но не кооператив в целом, поскольку невозможно сделать запасы времени, потраченного на присмотр за ребенком. Следовательно, возникает фундаментальное противоречие между тем, что пытаются делать отдельные супружеские пары, и возможностями кооператива: все вместе члены организации не могут тратить меньше купонов, чем получают. Это возвращает нас к основному закону экономики: мои расходы — это ваши доходы, и наоборот. Результатом попыток отдельных семей делать то, что невозможно для группы в целом, станут трудности, а возможно, и крах кооператива, независимо от того, насколько либеральна политика выпуска купонов.

Примерно то же самое случилось с Америкой и мировой экономикой. Когда все вдруг решили, что уровень долгов слишком велик, должников вынудили сократить расходы, но кредиторы не желали тратить больше, и результатом стала депрессия — не Великая депрессия, но все равно экономический кризис.

Тем не менее должен существовать способ исправить ситуацию. Нет никаких причин не использовать такую большую часть производственных мощностей экономики, не обеспечивать работой так много людей, желающих трудиться. Выход действительно есть. Но сначала мне хотелось бы кратко рассмотреть взгляды тех, кто не согласен с моей точкой зрения.

Структурные проблемы?

Я убежден, что наша нынешняя система обеспечения рабочей силой необыкновенно негибка и не подготовлена к решению каких бы то ни было задач. Она не способна адекватно реагировать на возможности, которые может предложить промышленность. Это создает огромное неравенство — полная занятость, сверхурочные, высокие зарплаты и процветание для определенных привилегированных групп и низкий заработок, укороченный рабочий день, безработица и угроза нищеты для остальных.

Эван Клэг

Цитата взята из статьи, опубликованной в журнале Американской статистической ассоциации. В ней приведен аргумент, звучащий сегодня повсеместно: главные проблемы, с которыми мы столкнулись, глубже, чем просто недостаток спроса, а слишком большая часть работающего населения не обладает необходимыми для экономики XXI века навыками, или чересчур многие из работников не готовы к тому, чтобы сменить место жительства либо профессию.

Должен признаться, я вас немного разыграл. Статья была опубликована в 1935 году. Автор утверждал, что, даже если по какой-то причине в Америке резко увеличится спрос на рабочую силу, безработица все равно останется высокой, поскольку работники не соответствуют предъявляемым к ним требованиям, однако он глубоко заблуждался: когда в результате военной эскалации, предшествовавшей вступлению США во Вторую мировую войну, спрос на трудовые ресурсы наконец вырос, все миллионы безработных снова легко нашли свое место на производстве.

Тем не менее сейчас, как и в те времена, наблюдается сильное желание — не ограниченное одной стороной политического водораздела — рассматривать наши проблемы как структурные, которые невозможно разрешить, просто повысив спрос. Продолжая придерживаться аналогии с магнето, ситуацию можно описать так: многие влиятельные люди утверждают, что аккумулятор не работает из-за возможных серьезных проблем с двигателем и трансмиссией.

Иногда данный аргумент формулируется как общий недостаток квалификации. Например, бывший президент США Билл Клинтон (как я говорил, эти взгляды не ограничиваются одной стороной политического водораздела) в телевизионном шоу «60 минут» сказал, что безработица остается высокой потому, что люди не обладают должной квалификацией для появляющихся рабочих мест. Иногда идея преподносится в виде истории, что техника просто делает работников лишними — именно об этом, похоже, говорил Барак Обама в передаче «Сегодня» на канале NBC:

…

В нашей экономике существуют некоторые структурные проблемы, поскольку многие отрасли бизнеса научились быть гораздо более эффективными, используя меньшее число работников. Вы сталкиваетесь с этим, когда приходите в банк, видите банкомат и не идете к кассиру или приезжаете в аэропорт и самостоятельно регистрируетесь на рейс (курсив мой. — П. К.).

Общей для всех этих утверждений является мысль, что ожидать полной занятости в скором времени не следует, поскольку необходимо перевести работников из раздутого сектора жилищного строительства и обучить другим профессиям. Так, например, Чарлз Плоссер, президент Федерального резервного банка Ричмонда, выступает против политики расширения спроса:

…

Не так-то просто быстро превратить плотника в сиделку, а ипотечного брокера в специалиста по компьютерам на производственном предприятии. В конечном счете все утрясется. Люди пройдут переподготовку и найдут работу в других отраслях, но монетаристская политика не способна дать им новую профессию. Монетаристская политика не решит эти проблемы (курсив мой. — П. К.).

Хорошо, но откуда мы знаем, что эта точка зрения ошибочна?

Оттуда, что рисуемая Плоссером картина безработицы — человек был занят в строительной отрасли и не сумел адаптироваться после того, как лопнул мыльный пузырь на рынке недвижимости (типичный безработный), — неверна. Из 13 миллионов человек, не имевших работы в октябре 2011 года, только 1,1 миллиона (8 %) прежде были задействованы в сфере строительства.

В более широком смысле слова, если проблема заключается в том, что много людей имеют невостребованные профессии или живут не там, где есть работа, то у тех, кто обладает нужными навыками и оказался в нужном месте, все должно быть хорошо. У них должна быть полная занятость и расти зарплата. Где же эти счастливцы?

Справедливости ради следует отметить, что на Высоких равнинах [8] действительно отмечается полная занятость и даже нехватка рабочих рук: в Небраске, Северной и Южной Дакоте уровень безработицы один из самых низких в истории США, в основном благодаря увеличению добычи природного газа. Беда в том, что общее население этих трех штатов чуть больше населения Бруклина, а в остальной стране безработица высока.

Нет ни одной профессии или профессиональной группы, где дела обстояли бы хорошо. С 2007 по 2010 год безработица почти удвоилась в каждой категории работников — синие воротнички, белые воротнички, производство и услуги, работники с высшим образованием и без образования. Зарплата, как я уже говорил в главе 1, ни у кого существенно не повышается. Особенно сильно она сократилась у высокообразованных выпускников университетов, поскольку они вынуждены соглашаться на работу, не требующую их знаний и квалификации.

Другими словами, если массовая безработица обусловлена тем, что многие люди не имеют «нужной квалификации», то мы должны найти немало процветающих работников, которые такой квалификацией обладают. Ничего подобного. Мы видим повсеместное обнищание — именно это и происходит, когда экономика страдает от неадекватного спроса.

Таким образом, речь идет об экономике, сжимающейся от недостатка спроса. Частный сектор в целом старается тратить меньше, чем зарабатывает, и в результате наблюдается падение доходов. К тому же мы попали в ловушку ликвидности: Федеральная резервная система не может убедить представителей частного сектора тратить больше, увеличивая массу денег в обращении. Где же выход? Ответ лежит на поверхности. Проблема в том, что многие влиятельные люди отказываются признавать очевидное.

Расходы — путь к процветанию

В середине 1939 года экономика США преодолела пик Великой депрессии, хотя спад продолжался. Правительство тогда еще не собирало полные данные о занятости и безработице, но, насколько мы можем оценить, уровень последней превышал 11 %. Многие люди уже свыклись с отсутствием работы: оптимизму первых лет «Нового курса [9]» был нанесен сильный удар в 1937 году, когда экономика пострадала от второго серьезного спада.

Тем не менее в течение двух лет экономические показатели росли быстрыми темпами, а уровень безработицы снижался. Что же произошло?

Все просто: кто-то стал тратить достаточно, чтобы снова «запустить» экономику. Этим «кем-то», разумеется, было правительство.

Объектом расходов стало в основном разрушение, а не созидание. Как выразились экономисты Роберт Гордон и Роберт Крен, летом 1940 года экономика США вступила в войну. Задолго до Перл-Харбора военные расходы резко выросли — Америка спешила заменить военные корабли и другую технику, отправленную в Великобританию по ленд-лизу, и в стране поспешно строились базы для призванных в армию. По мере того как военные расходы создавали рабочие места и доходы гражданского населения росли, потребительские расходы тоже увеличивались (в конце концов они будут ограничены — нормированы, но это произойдет позже). На рост продаж бизнес также отреагировал ростом расходов.

Таким образом, депрессия закончилась, и все «негибкие и неподготовленные» люди нашли себе работу.

Имеет ли значение, что это были расходы на оборону, а не на какие-либо иные программы? С точки зрения экономики никакой разницы нет: расходы создают спрос, не важно на что. С точки зрения политики, разумеется, это значение надо признать огромным: во время Великой депрессии звучало много предупреждений об опасности чрезмерных государственных расходов, и в результате программы «Нового курса» по созданию рабочих мест оказались слишком незначительными, если учитывать, насколько глубок был кризис. Угроза войны заставила умолкнуть тех, кто проповедовал фискальный консерватизм, открыв дорогу к восстановлению экономики, — именно поэтому летом 2011 года я шутил, что нам нужна ложная угроза вторжения инопланетян, которая приведет к масштабным тратам на меры защиты против нападения из космоса.

Самое главное: для выхода из нынешней депрессии нужно еще одно резкое увеличение государственных расходов.

Неужели так просто? Неужели так легко? В основном да. Разумеется, мы должны обсудить роль монетаристской политики, последствия для внешнего долга, а также меры, необходимые для того, чтобы не допустить нового спада в экономике. Мы должны обсудить способы снижения чрезмерного долга частных лиц, который, возможно, и стал источником кризиса. Наряду с этим надо поговорить о международных аспектах, особенно о ловушке, в которую сама себе загнала Европа. Обо всем этом будет сказано в других главах книги. Основная же мысль — мир нуждается в увеличении бюджетных расходов, чтобы вывести нас из этой депрессии, — останется неизменной. Выход из нынешнего кризиса может и должен быть почти невероятно легким.

Почему же мы ничего для этого не делаем? Чтобы ответить на данный вопрос, нужно обратиться к экономической и, что еще важнее, политической истории. Для начала поговорим подробнее о кризисе 2008 года, который стал предтечей нынешней депрессии.

Глава 3. Момент Мински

Вслед за таким масштабным кредитным кризисом довольно быстро наступает рецессия. В свою очередь, по мере уменьшения спроса и роста уровня безработицы она углубляет кредитный кризис, увеличивая кредитные потери финансовых учреждений. Действительно, в течение года мы пребывали в тисках этой неблагоприятной петли обратной связи. Делеверидж [10] баланса распространился практически на все сферы экономики. Потребители делают меньше покупок, особенно товаров длительного пользования, чтобы увеличить накопления. Бизнесмены отказываются от запланированных инвестиций и увольняют работников, стремясь сохранить наличные средства. Финансовые учреждения сокращают активы, чтобы укрепить капитал и повысить шансы пережить нынешнюю бурю. Мински понимал и эту динамику. Он говорил о парадоксе делевериджа, когда меры, разумные для отдельных людей и фирм и действительно необходимые для возврата экономики в нормальное состояние, тем не менее увеличивают ее бедствия в целом.

Джанет Йеллен, заместитель председателя ФРС. Из речи «Катастрофа Мински: уроки для центробанков» («A Minksy Meltdown: Lessons for Central Bankers»), 16 апреля 2009 года

В апреле 2011 года Институт нового экономического мышления — организация, созданная после финансового кризиса 2008 года для пропаганды этого самого нового экономического мышления, — проводил конференцию в Бреттон-Вудсе (штат Нью-Гемпшир), месте знаменитого совещания 1944 года, заложившего основы послевоенной мировой монетаристской системы. Один из участников конференции, Марк Тома из Орегонского университета, автор влиятельного блога «Economist’s View», после прослушивания нескольких экспертных групп пошутил, что новое экономическое мышление заключается в чтении старых книг.

Остальные не замедлили признать его правоту, однако у того факта, что старые книги снова оказались востребованы, есть веская причина. Конечно, после финансового кризиса экономисты предложили некоторые новые идеи, но, похоже, самым важным изменением в мышлении, по крайней мере среди тех специалистов, которые вообще стремятся пересмотреть свои взгляды в свете продолжающегося бедствия, — меньшей по численности группы, чем можно было надеяться, стало возвращение к идеям, высказанным в прошлом. Один из них, разумеется, Джон Мейнард Кейнс: мы явно живем в мире, описанном этим человеком. Вспоминаем мы и о двух других экономистах прошлого, идеи которых снова, причем вполне заслуженно, стали популярны. Это современник Кейнса Ирвинг Фишер и недавно ушедший от нас Хайман Мински. В новой волне интереса к идеям Мински примечателен тот факт, что при его жизни они находились вне основного русла экономической мысли. Почему же столь много экономистов, включая, как следует из цитаты, предваряющей эту главу, руководителей Федеральной резервной системы, сейчас вспоминают его имя?

Ночь, когда они перечитали Мински

Задолго до кризиса 2008 года Хайман Мински предупреждал экономистов, в большинстве своем сохранявших спокойствие, что подобное нынешней катастрофе не только может произойти — обязательно произойдет.

В то время к нему прислушивались немногие. Мински, который преподавал в Университете Вашингтона в Сент-Луисе, всю свою профессиональную жизнь был в стороне от основных направлений экономической мысли. Он умер в 1996 году, так и оставшись маргиналом, то есть в данном контексте человеком, чье мировоззрение не вписывается в общие понятия — оно резко индивидуально, отличается от общепринятой стратегии. Откровенно говоря, неортодоксальность взглядов Мински стала не единственной причиной его игнорирования со стороны представителей преобладающего направления в экономике. Книги Мински не очень, если не сказать больше, легко читать, редкие самородки блестящих идей разбросаны там по гектарам напыщенных фраз и совершенно необязательной алгебры. Кроме того, он слишком часто поднимал ложную тревогу. Перефразируя старую шутку Пола Самуэльсона [11], можно сказать, что Мински предсказал примерно девять из трех последних крупных финансовых кризисов.

Тем не менее сегодня многие экономисты, в том числе ваш покорный слуга, признают значение гипотезы финансовой нестабильности Мински. И те из нас, опять-таки включая вашего покорного слугу, кто познакомился с его работами совсем недавно, жалеют, что не знали о них раньше.

Главная идея Мински состоит в необходимости сосредоточиться на леверидже — соотношении вложений капитала в ценные бумаги с фиксированным доходом (облигации, привилегированные акции) и в ценные бумаги с нефиксированным доходом (обыкновенные акции). Другими словами, это накопление долга по отношению к активам или доходам. Периоды экономической стабильности, утверждал он, ведут к росту левериджа, поскольку все перестают беспокоиться о том, что заемщики не смогут выплатить долги. Но такой рост в конечном счете приводит к экономической нестабильности. Этот процесс готовит почву для финансового и экономического кризиса.

Попробуем разобраться.

Во-первых, долг — очень полезная вещь. Наше общество было бы гораздо беднее, если бы каждый, кто хочет приобрести дом, был вынужден платить наличные, если бы каждому владельцу малого бизнеса, желающему расширить дело, приходилось платить за это из собственного кармана или приглашать нежелательных партнеров. Долг — это выход для тех, кто в данный момент не может найти применение своим деньгам, заставить их работать, причем не просто так, а на благо тех, кто знает, как их использовать.

Кроме того, хотя на первый взгляд сие может показаться странным, долг не делает беднее общество в целом. Долг одного — это актив другого, и совокупное богатство не зависит от величины долга. Строго говоря, это справедливо только для мировой экономики в целом, а не для каждой страны, и существуют государства, у которых внешняя задолженность гораздо больше зарубежных активов. Однако, несмотря на все, что вы могли слышать о займах у Китая и обо всем прочем, Соединенные Штаты Америки не относятся к данной категории: наша чистая международная инвестиционная позиция, или разница между зарубежными активами и внешней задолженностью, ушла в минус только на 2,5 триллиона долларов. Казалось бы, сумма большая, но по отношению к экономике, которая каждый год производит товаров и услуг на 15 триллионов долларов, не очень. С 1980 года долг США увеличивался быстрыми темпами, однако его стремительный рост не поставил нас в глубокую зависимость от остального мира.

Тем не менее долг сделал нас уязвимыми перед той разновидностью кризиса, которая разразилась в 2008 году.

Совершенно очевидно, что высокий уровень левериджа — долг значительно превышает доход или активы — делает вас беззащитными перед трудностями. Семья, купившая дом только по процентной ипотеке, окажется в невыгодном положении и столкнется с трудностями, если цены на рынке жилья хотя бы немного упадут. У семьи, заплатившей 20 % наличными и постепенно выплачивающей основную сумму долга, больше шансов благополучно перенести снижение цен. Компания, вынужденная тратить львиную долю средств на погашение долга, образовавшегося в результате покупки контрольного пакета акций с помощью кредита, рискует быстро разориться при падении продаж, тогда как свободный от долгов бизнес сможет пережить бурю.

Менее очевидно другое: при высоком уровне левериджа у отдельных людей и компаний становится уязвимой и экономика в целом. При больших долгах ее подстерегает опасность своего рода гибельной спирали, когда все усилия по делевериджу, то есть снижению долга, создают условия, лишь ухудшающие долговые проблемы.

Великий американский экономист Ирвинг Фишер описал эту ситуацию в 1933 году в своей статье «Теория долговой дефляции великих депрессий» («The Debt-Deflation Theory of Great Depressions»), ставшей классической. Эта работа, подобно эссе Кейнса, цитатой из которого я начал главу 2, читается так — если не принимать во внимание архаичную стилистику, — словно написана сегодня. Представим, пишет Фишер, что экономический спад создает ситуацию, в которой многие должники вынуждены принимать срочные меры для снижения долга. Они могут попытаться продать имеющиеся активы и/или сократить расходы и использовать доходы для выплаты долга. Эти меры иногда оказываются эффективными, если не слишком большое число людей и компаний пытаются одновременно выплатить долг.

Здесь следуют бесконечные «если». Если же с долговыми проблемами одномоментно столкнутся многие участники экономической деятельности, их коллективные усилия, направленные на преодоление трудностей, обречены на провал. Если миллионы встревоженных людей попытаются продать дома, чтобы выплатить долг по закладной, или, например, если их дома уже перешли к кредиторам, а те стремятся продать заложенное без права выкупа имущество, результатом станет падение цен на жилье, и еще большее число домовладельцев окажутся в трудном положении, что приведет к дальнейшему росту вынужденных продаж. Если банки забеспокоятся по поводу испанских и итальянских долгов на своем балансе и решат уменьшить риск, продав часть этих долгов, цены на испанские и итальянские облигации пойдут вниз, а это будет угрожать стабильности банков, вынуждая их продавать больше активов. Если потребители сократят расходы, пытаясь погасить долги по кредитным картам, экономика сожмется, уровень безработицы вырастет, и бремя потребительского долга увеличится еще больше. А если дела пойдут достаточно плохо, вся экономика начнет страдать от дефляции — общего снижения цен, что будет означать повышение покупательной способности доллара и, следовательно, увеличение реального долга, даже если в долларовом выражении его стоимость уменьшится.

Ирвинг Фишер охарактеризовал проблему фразой, которая, возможно, спорна, но в целом отражает суть дела: «Чем больше должники платят, тем больше они должны». Он утверждал, что именно этим обусловлена Великая депрессия — спад в экономике США случился при беспрецедентном уровне долга, который сделал экономику уязвимой перед раскручивающейся нисходящей спиралью. По всей видимости, Фишер был прав. Как я уже отмечал, его статья читается так, словно написана сегодня. Или вчера… Похожие, хотя и не столь драматичные обстоятельства объясняют и нынешнюю экономическую депрессию.

Итак, момент Мински

Я попытаюсь дополнить остроумное замечание Фишера о долговой дефляции тоже спорной, но, надеюсь, важной фразой, описывающей текущее состояние мировой экономики: в настоящее время должники не могут тратить, а кредиторы не хотят.

Эта динамика явственно видна на примере европейских правительств. В Старом Свете страны-должники вроде Греции и Испании, которые заняли много денег в благоприятные времена до начала кризиса (в основном для финансирования частных, а не государственных расходов, что в данном случае не важно), столкнулись с финансовым кризисом. Они или вообще не могут занять деньги, или могут, но под очень высокий процент. До сих пор им удавалось избежать истощения средств из-за того, что более сильные европейские экономики, например немецкая, а также Европейский центральный банк находили способы обеспечения их займами. Безусловно, эта помощь сопровождалась определенными условиями: правительства стран-должников обязали вводить программы строгой экономии, сокращая расходы даже на такие жизненно важные отрасли, как здравоохранение.

Впрочем, и страны-кредиторы не стали увеличивать расходы. Беспокоясь о риске невозвращения долгов, они тоже ввели меры строгой экономии, хотя и не такие суровые, как в странах-должниках.

Так вели себя европейские правительства, но подобная динамика наблюдалась и в частном секторе по обе стороны Атлантики. Возьмем, к примеру, расходы американских семей. Мы не в состоянии напрямую проследить изменение расходов семей с разным уровнем долга, но, как указывали экономисты Атиф Миан и Амир Суфи, у нас есть общенациональные данные о долгах и расходах на такие товары, как автомобили и дома. Уровень долга в разных округах США существенно отличается. Миан и Суфи обнаружили, что продажи автомобилей и строительство жилья значительно сократились в округах с высоким уровнем долгов, но не с низким, где оно осталось на том же уровне, что и до кризиса, поэтому общий спрос существенно упал.

Следствием падения общего спроса, как было сказано в главе 2, стали экономический спад и высокий уровень безработицы.

Но почему это происходит сейчас, а не пять или шесть лет назад? И каким образом заемщики так глубоко увязли в долгах? Тут на помощь нам приходит Хайман Мински.

Как указывал Мински, леверидж — повышение уровня долга по отношению к доходу или активам — хорош до тех пор, пока не становится плох. В развивающейся экономике с растущими ценами особенно на такие активы, как жилье, заемщики обычно выигрывают. Вы покупаете дом, почти не вкладывая наличные средства, а через несколько лет получаете существенную прибыль просто потому, что цены на жилье выросли. Биржевой спекулянт покупает акции в долг, потом цена акций вырастает, и чем больше он занял, тем выше его прибыль.

Почему кредиторы не против подобных займов? Дело в том, что, пока дела во всей экономике идут хорошо, такие долги не кажутся очень рискованными. Возьмем хотя бы закладные на дом. Несколько лет назад исследователи из Федерального резервного банка Бостона изучили определяющие факторы не-погашения закладных, когда заемщики не могут или не хотят платить. Выяснилось, что, пока цены на жилье росли, даже потерявшие работу должники редко отказывались погашать закладные. Они продавали дома и выплачивали долг. Так же поступали и другие заемщики. Когда экономика не испытывала трудностей, предоставление займов не считалось очень рискованным.

Дело вот в чем: пока уровень долгов относительно низок, экономические неурядицы, как правило, случаются редко. В экономике с низким уровнем долга заимствования обычно представляются безопасными, а память о неприятностях, связанных с долгом, теряется в историческом тумане. Со временем такое ощущение безопасности ведет к ослаблению стандартов кредитования. У предприятий и частных лиц входит в привычку брать взаймы, и общий уровень левериджа в экономике повышается.

Все это, разумеется, готовит почву для будущей катастрофы. На определенном этапе наступает момент Мински — термин, введенный в обиход Полом Маккалли из инвестиционного фонда «Pimco». Этот момент иногда называют моментом койота Вайла [12], по имени персонажа мультфильма, который прыгает со скалы, зависает в воздухе, смотрит вниз и только потом, в соответствии с законами мультипликационной физики, падает.

Если уровень долга достаточно высок, катализатором момента Мински может стать все, что угодно, — обычный экономический спад, лопнувший на рынке жилья мыльный пузырь и т. д. Конкретная причина особого значения не имеет, важен лишь тот факт, что заимодавцы вновь осознают риски кредитования, а дебиторы вынуждены начать делеверидж, запуская спираль долговой дефляции Фишера.

Теперь обратимся к цифрам. График на с. 83 отображает долг американских семей в процентах к ВВП. Я использовал соотношение с ВВП, или общим доходом, полученным в экономике, чтобы скорректировать влияние инфляции и экономического роста. В 1955 году в долларовом выражении долг был приблизительно в 4 раза выше, чем в 1929-м, но по сравнению с масштабами экономики гораздо ниже.

Уменьшение и увеличение долга американских семей

Долг американцев уменьшился во время Второй мировой войны, что стало основой экономического процветания, однако после 1980 года кривая показателя долга пошла вверх, создав предпосылки для нынешней депрессии.

Источник: «Historical Statistics of the United States», millennial ed. (Oxford University Press) и совет управляющих Федеральной резервной системы.

Один статистический ряд охватывает период с 1916 по 1976 год, а второй — с 1950 года до наших дней. Я показал оба ряда, полагая, что это нужно для того, чтобы увидеть картину в целом.

И какую картину! Резкий рост соотношения долга и ВВП с 1929 по 1933 год — это долговая дефляция Фишера в действии. ВВП снижался, и усилия заемщиков уменьшить долг вызвали сочетание депрессии и дефляции, что еще больше усугубило долговые проблемы. Восстановление экономики в результате реализации «Нового курса», несмотря на все его несовершенство, вернуло уровень долга к исходному состоянию.

Затем началась Вторая мировая война. В это время частный сектор в основном не имел доступа к новым кредитам, а цены и доходы росли. В конце войны уровень долга частных лиц был чрезвычайно низок по отношению к доходам, что вызвало у населения резкое увеличение спроса после отмены нормирования товаров и ограничений военного времени. Многие экономисты (и большинство бизнесменов) предполагали, что после войны Америка снова скатится в депрессию, но случился громадный бум личного потребления, особенно покупки жилья. Этот бум двигал вперед экономику, пока Великая депрессия не превратилась в далекое воспоминание.

Именно угасание памяти о Великой депрессии подготовило почву для беспрецедентного роста долга, начавшегося примерно в 1980 году. Да, это совпало с избранием Рональда Рейгана — политика тоже сыграла свою роль. Долг начал увеличиваться не только потому, что кредиторы и заемщики забыли о возможных неприятностях, но и из-за амнезии политиков и экспертов, которые начали избавляться от постановлений, введенных в 30-х годах, чтобы не допустить повторения бед.

Беды, разумеется, повторились. В результате разразился не просто экономический кризис, а экономический кризис особого вида, при котором разумная на первый взгляд политика зачастую оказывается абсолютно неверной.

Экономика Зазеркалья

Если вы потратите хотя бы немного времени и послушаете, что говорят считающиеся высококвалифицированными специалистами люди о нынешнем состоянии экономики — а моя работа эксперта требует этого, — то в конце концов поймете, в чем главная проблема. Эти люди используют неподходящие метафоры. Они рассматривают экономику США как семью, попавшую в трудную ситуацию, с сократившимися по не зависящим от ее членов причинам доходами, обремененную долгом, который при имеющихся поступлениях в бюджет слишком велик. Выход, по мнению этих людей, есть только один: нужно быть скромными и благоразумными. Мы должны затянуть пояса, урезать расходы, платить по долгам, сократить траты.

Но сейчас кризис совсем другого типа! Доходы уменьшаются именно потому, что мы мало тратим, и сокращение расходов еще больше уменьшит доходы. У нас действительно есть проблема чрезмерного долга, но мы должны деньги не каким-то инопланетянам, а друг другу, и это огромная разница. Что касается сокращения издержек. По сравнению с кем? Если все попытаются сократить затраты, станет только хуже.

Другими словами, мы временно оказались по ту сторону зеркала. Сочетание ловушки ликвидности (даже нулевые ставки процентов недостаточно низки для восстановления полной занятости) и груза чрезмерного долга перенесло нас в мир парадоксов, в котором скромность — это зло, благоразумие — глупость, а большинство мер, за которые ратуют «серьезные» люди, на самом деле лишь ухудшает ситуацию.

О каких парадоксах идет речь? Один из них, парадокс бережливости, обычно рассматривают во вводном курсе экономики, хотя по мере того, как мы все реже вспоминаем о Великой депрессии, этот термин выходит из моды. Представьте ситуацию, когда все одновременно пытаются увеличить сбережения. На первый взгляд усиленное стремление к сбережению должно вылиться в рост инвестиций — больше расходов на новые предприятия, офисные здания, торговые центры, оборудование и так далее, что увеличит будущее богатство. Однако в депрессивной экономике всеобщее стремление к бережливости (и значит, уменьшению расходов) приводит к снижению доходов и ослаблению производства. Спад углубляется, и бизнес не увеличивает, а сокращает инвестиции: когда каждый потребитель в отдельности пытается увеличить свои сбережения, совокупный объем сбережений в конечном счете уменьшается.

Считается, что парадокс бережливости не обязательно обусловлен чрезмерными займами в прошлом, хотя на практике именно этот путь приводит к продолжительному спаду в экономике. Тем не менее долговое бремя становится причиной двух других парадоксов, связанных с уже рассмотренным.

Во-первых, это парадокс делевериджа, который нам знаком. Вспомним остроумную фразу Фишера: чем больше должники платят, тем больше они должны. Мир, где значительная часть отдельных людей и/или компаний пытается выплатить все долги сразу, — это мир уменьшающихся доходов и стоимости активов, в котором проблема долга только усугубляется.

Во-вторых, это парадокс гибкости. Изначально он был описан в старой статье Фишера, но своей современной реинкарнацией, насколько мне известно, обязан экономисту Гаути Эггертссону из нью-йоркского Федерального резервного банка. Суть его в следующем. Как правило, если некая вещь плохо продается, на нее необходимо снизить цену. Таким образом, кажется естественным предположить, что для борьбы с массовой безработицей нужно снизить зарплаты. Консервативные экономисты часто утверждают, что в 30-х годах ХХ века Франклин Делано Рузвельт замедлил восстановление экономики, поскольку его «Новый курс» предполагал увеличение зарплат, тогда как они должны были снижаться. И сегодня нередко звучат голоса в пользу «гибкости» — эвфемизм для сокращения зарплат, то есть рынка труда.

Парадокс в том, что если отдельный работник может увеличить свои шансы на трудоустройство, согласившись на меньшую зарплату, что даст ему преимущество перед другими, то общее уменьшение зарплат ничего не меняет, за исключением одного: доходы каждого уменьшаются, а уровень долга остается неизменным. Большая гибкость зарплат (и цен) только ухудшит ситуацию.

Полагаю, у многих читателей могла появиться следующая мысль: если, как автор только что объяснил, меры, обычно считающиеся действенными и разумными, лишь ухудшают существующее положение дел, не значит ли это, что мы должны делать прямо противоположное? В основном да. В период, когда многие заемщики пытаются экономить и выплачивать долг, очень важно, чтобы кто-то делал прямо противоположное, то есть больше тратил и брал кредиты, и совершенно очевидно, что этим «кем-то» должно быть правительство. Таким образом, мы просто другим путем приходим к выводу Кейнса о государственных расходах как необходимой мере в ответ на депрессию, с которой мы столкнулись.

Как же быть с утверждением, что снижение зарплат и цен ухудшает ситуацию? Означает ли это, что их повышение исправит положение, а инфляция может быть полезной? Именно так, поскольку инфляция снизит долговую нагрузку, а также даст другие полезные эффекты, о которых мы поговорим чуть позже. В более широком смысле слова политика снижения долгового бремени — тем или иным способом, например, при помощи льготного налогообложения выплаты процентов по закладной — может и должна быть шагом на пути к выходу из депрессии.

Впрочем, мы опережаем события. Прежде чем подробно рассматривать стратегию восстановления экономики, я хочу поговорить о более глубоком анализе основных причин нынешнего кризиса. Этому и будут посвящены несколько следующих глав.

Глава 4. Карт-бланш для банкиров

Недавняя реформа регулирования в сочетании с инновационными технологиями стимулировала развитие финансовых продуктов, таких как обеспеченные активами ценные бумаги, залоговые облигации и свопы на дефолт по кредиту, которые способствуют дисперсии риска…

Эти сложные финансовые инструменты внесли вклад в развитие намного более гибкой, эффективной и, следовательно, более устойчивой финансовой системы, чем та, что существовала всего четверть века назад.

Алан Гринспен [13], 12 октября 2005 года

В 2005 году Алана Гринспена все еще называли «маэстро» и считали мудрецом экономики. Его слова о том, что чудеса современных финансов возвестили наступление новой эпохи стабильности, были восприняты как отражение этой самой неоспоримой мудрости. Волшебники с Уолл-стрит, сказал Грин-спен, позаботились о том, чтобы финансовые катастрофы прошлого больше никогда не повторились.

Читая об этом сейчас, не перестаешь удивляться, как глубоко он заблуждался. Прошло меньше трех лет, и финансовые инновации, которые «маэстро» называл источником повышенной финансовой стабильности, — да, именно они! — поставили систему финансов на грань катастрофы. Теперь мы знаем, что продажа обеспеченных активами ценных бумаг — по существу, возможность для банков продавать пакеты закладных и прочих кредитов плохо информированным инвесторам вместо того, чтобы держать их у себя на балансе, — поощряла необдуманное кредитование. Обеспеченным активами ценным бумагам, сформированным путем нарезания «соломкой и кубиками» и перемешивания плохих долгов, первоначально присваивался рейтинг AAA [14], что привлекало доверчивых клиентов, но, как только дела пошли плохо, эти активы стали называть не иначе, как «токсичный мусор». Свопы на дефолт по кредиту помогали банкам делать вид, что их инвестиции безопасны, поскольку кто-то другой застраховал их от потерь. Когда начались неприятности, стало очевидно, что страховые компании, в первую очередь AIG [15], не имеют достаточных средств, чтобы выполнить свои обещания.

Дело в том, что Гринспен был не одинок в своих заблуждениях. Накануне финансового кризиса дискуссии о финансовой системе, как американской, так и европейской, отличались необыкновенным самодовольством. Те немногие экономисты, которых беспокоил рост уровня долга и все более беспечное отношение к рискам, оставались в меньшинстве и даже становились объектом насмешек.

Такое отношение отражалось как на действиях представителей частного сектора, так и на государственной политике: шаг за шагом отменялись правила и нормативы, введенные в 30-х годах прошлого столетия для защиты от банковского кризиса.

Нужно ли регулировать деятельность банков?

Не понимаю, чем занимается правительство. Вместо того чтобы защищать бизнесменов, оно сует свой нос в бизнес! Теперь они даже заговорили о банковских ревизорах! Как будто мы, банкиры, не знаем, как управлять собственными банками! У меня дома лежит письмо какого-то хлыща-чиновника, в котором говорится, что они будут проверять мои бухгалтерские книги. У меня есть девиз, который следует напечатать всем газетам этой страны: «Америка для американцев!» Правительство не должно вмешиваться в бизнес! Снизьте налоги! Наш государственный долг просто невероятен. Больше миллиарда долларов в год! Нашей стране нужен бизнесмен на посту президента!

Гейтвуд, банкир из фильма «Дилижанс» («Stagecoach»)

Подобно другим приведенным мною цитатам 30-х годов, разглагольствования банкира из классического фильма Джона Форда «Дилижанс», за исключением слова «хлыщ», звучат на удивление современно. Если вы не смотрели картину, сообщу вам, что Гейтвуд мошенник. Он растратил все деньги и сейчас бежит из города в этом самом дилижансе.

Осмелюсь предположить, что Джон Форд был невысокого мнения о банкирах, но тогда, в 1939 году, так думали многие. Опыт предыдущего десятилетия, особенно волна банкротств, захлестнувшая Америку в 1930–1931 годах, стала причиной глубокого недоверия к банкирам и потребности в более строгом регулировании их деятельности. Некоторые положения, введенные в 30-х годах, действуют и сегодня, и именно поэтому кризис затронул лишь немногие старые, респектабельные банки, однако другие нормы в 80-90-х были отменены. Не менее важен и тот факт, что по мере изменения финансовой системы правила не совершенствовались. Такое сочетание дерегулирования и неспособности актуализировать действующие нормы стало важным фактором роста долга и последовавшего кризиса.

Начнем с того, чем занимаются банки и почему их деятельность нужно регулировать.

Известно, что банковское дело возникло почти случайно, как побочный продукт совсем другого бизнеса — ювелирного. Из-за высокой стоимости сырья у ювелиров всегда имелись надежные, защищавшие от воров сейфы. И вот кое-кто стал сдавать свои сейфы в аренду: люди, владевшие золотом, но не имевшие сейфа, оставляли свои богатства на попечение ювелира, получая взамен квитанцию, позволявшую в любой момент забрать драгоценный металл.

На этом этапе произошли две любопытные вещи. Во-первых, ювелиры поняли, что не обязательно держать все золото в сейфах. Вероятность того, что все, кто оставил его на хранение, одновременно потребуют золото назад, невелика, поэтому безопаснее (как правило) большую часть ссудить, оставив немного в качестве резерва. Во-вторых, квитанции на сданное на хранение золото начали циркулировать как своего рода валюта. Можно не расплачиваться золотыми монетами, а передать право собственности на их часть, сданную на хранение, и полоска бумаги, соответствующая этим монетам, приобретет такую же ценность, как сам драгметалл.

Именно этим и занимаются банки. Инвесторы обычно ищут компромисс между ликвидностью — возможностью в любой момент получить свои деньги — и доходностью, когда деньги работают, принося новые деньги. Наличные в кармане высоколиквидны, но не приносят дохода. Инвестирование, скажем, в многообещающий стартап [16] при удачном стечении обстоятельств может принести большую прибыль, но при возникновении финансовых трудностей эти средства невозможно быстро перевести в наличность. Функция банков как раз и заключается в том, чтобы решить за инвесторов данную дилемму. Банк обеспечивает вкладчикам ликвидность, поскольку они могут в любое время забрать свои деньги. Львиная доля этих средств приносит прибыль посредством долгосрочных инвестиций, таких как ссуды коммерческим предприятиям и ипотечные кредиты.

Пока все хорошо, банковская деятельность по большей части приносит огромную пользу не только самим банкирам, но и экономике в целом. Однако иногда банковский сектор может столкнуться с проблемами, поскольку эта структура строится на том, что все вкладчики одновременно не пожелают изъять средства. Если по какой-то причине все или, по крайней мере, многие клиенты одновременно решат забрать свои деньги, банк столкнется с серьезными трудностями: свободной наличности у него нет, а если он попытается продать кредиты и другие активы, то выставлять их придется по бросовой цене, что вполне может привести к банкротству.

Но что может вынудить вкладчиков банка одновременно изъять свои средства? Страх, что банк обанкротится… Возможно, из-за того, что слишком много вкладчиков пытаются изъять средства.

Таким образом, неотъемлемой чертой банковской деятельности является возможность массового изъятия вкладов — внезапной потери уверенности, которая вызывает панику и в конечном счете превращается из прогноза в реальность. Более того, массовое изъятие вкладов может оказаться «заразным». Во-первых, паника имеет свойство распространяться на другие банки, а во-вторых, когда один банк выставляет на продажу свои активы по бросовым ценам, падает стоимость активов других, и они сталкиваются с такими же финансовыми трудностями.

Некоторые читатели, наверное, уже заметили явное сходство между логикой массового изъятия банковских вкладов, особенно «заразного», и моментом Мински, когда все одновременно пытаются выплатить долги. Главное отличие состоит в том, что высокий уровень долгов и левериджа во всей экономике, создающий предпосылки для момента Мински, наблюдается достаточно редко, тогда как высокий уровень левериджа у банка — это норма, и внезапная утрата доверия может стать самосбывающимся прогнозом. Можно сказать, что риск массового изъятия вкладов — неотъемлемая черта банковской деятельности.

До 30-х годов ХХ века существовали два главных подхода к проблеме массового изъятия вкладов. Во-первых, сами банки старались выглядеть максимально надежными, при помощи как визуализации — поэтому их здания часто были похожи на громадные мраморные дворцы, — так и очень осторожной политики. В XIX столетии «коэффициент достаточности капитала» часто составлял от 20 до 25 %, то есть стоимость вкладов доходила до 75 или 80 % от стоимости активов. Это означало, что банк XIX века мог потерять от 20 до 25 % денег, которые ссудил, но все равно смог бы полностью расплатиться с вкладчиками. В отличие от тех банков накануне кризиса 2008 года капитал многих финансовых учреждений покрывал лишь несколько процентов активов, так что даже небольшие потери могли «сорвать банк».

Во-вторых, предпринимались попытки создать «кредиторов последней инстанции» — институты, которые могут финансировать банки в случае общего приступа страха среди вкладчиков и таким образом обеспечить им выплаты и нейтрализовать панику. В Великобритании эту роль в начале XIX столетия взял на себя Банк Англии. В Соединенных Штатах на панику 1907 года оперативно отреагировал Дж. П. Морган [17], и понимание того, что всегда рассчитывать на Дж. П. невозможно, привело к созданию Федеральной резервной системы.

Впрочем, в 30-х годах прошлого столетия этих традиционных мер оказалось недостаточно, и в дело вмешался конгресс. Закон Гласса-Стиголла 1933 года и аналогичные законы, принятые в других странах, установили систему «дамб» для защиты экономики от финансовых наводнений. Примерно полвека эта система прекрасно справлялась с поставленной перед ней задачей.

С одной стороны, закон Гласса-Стиголла провозглашал создание Федеральной корпорации по страхованию депозитов (ФКСД), которая гарантировала (и сегодня гарантирует) защиту вкладчиков при крахе их банков. Если вы видели фильм Фрэнка Капры «Эта прекрасная жизнь» («It’s a Wonderful Life»), где есть эпизод с массовым изъятием вкладов в банке главного героя, вам будет интересно узнать, что эта сцена давно устарела: в то время, то есть после Второй мировой войны, вклады уже страховались и массовые изъятия остались в прошлом.

С другой стороны, закон Гласса-Стиголла ограничивал степень риска, на который мог пойти банк. Это было необходимо в связи с введением страхования вкладов, которое могло создать огромный «моральный риск». Иными словами, могла возникнуть ситуация, когда банкиры без всяких помех — все застраховано правительством — собирают много денег и вкладывают в высокорискованные и высокодоходные проекты, посчитав, что в любом случае ничего не теряют. Первая из многочисленных катастроф, связанных с дерегуляцией, произошла в 80-х годах ХХ века, когда ссудо-сберегательные учреждения наглядно продемонстрировали, что такого рода азартная игра, оплачиваемая налогоплательщиками, вполне реальна, а не является лишь теоретически вероятной.

Таким образом, банки обязали подчиняться определенным правилам, которые не позволяли рисковать средствами вкладчиков. Самое интересное, что любой банк, принимающий вклады, был ограничен в выдаче кредитов. Средства вкладчиков нельзя было использовать для игры на фондовых и товарных рынках. Одному и тому же учреждению запрещалось принимать вклады и осуществлять спекулятивные операции. Все это значит, что закон строго разграничивал обычную банковскую деятельность, которой занимались такие банки, как «Chase Manhattan», и инвестиционную банковскую деятельность, на которой специализируется, например, «Goldman Sachs».

Из сказанного выше следует, что благодаря страхованию массовое изъятие вкладов ушло в прошлое, а регулирование заставило банки проявлять большую осторожность в выдаче кредитов, чем до Великой депрессии. Результатом стал продолжительный период относительной стабильности и отсутствия финансовых кризисов, который Гэри Гортон, экономист из Йельской школы менеджмента, назвал временем спокойствия.

Перемены начались в 1980 году.

Да, именно в том году, когда президентом стал Рональд Рейган и начался крутой поворот американской политики вправо. Однако в определенном смысле избрание Рейгана лишь формализовало резкое изменение взглядов на роль государства, которое началось уже при Картере. Администрация Картера инициировала дерегулирование деятельности авиакомпаний, что повлияло на способ передвижения американцев по стране, грузовых автотранспортных перевозок, изменившее систему распространения товаров, а также нефтяной и газовой отрасли. Между прочим, эти меры пользовались и пользуются почти полной поддержкой у экономистов: для того чтобы государство устанавливало тарифы на пассажирские авиа— или автотранспортные перевозки, нет никаких причин, а повышение конкуренции в этих отраслях повсеместно повлекло за собой выигрыш в производительности.

Вспоминая атмосферу того времени, я не удивляюсь, что финансы также стали предметом дерегулирования. Большой шаг в этом направлении также был сделан при президенте Картере, подписавшем закон о дерегулировании депозитных учреждений и денежно-кредитном контроле, который отменил нормы, запрещавшие банкам выплачивать проценты по многим видам вкладов. В 1982 году Рейган подписал закон Гарна-Сен-Жермена, ослаблявший ограничения на виды кредитов, которые могли выдавать банки.

При этом не было принято во внимание, что банковское дело отличается от автомобильных перевозок… В результате дерегулирование привело к повышению не столько эффективности, сколько риска. На первый взгляд разрешение банкам конкурировать при помощи ставок по вкладам выгодно для потребителей, однако постепенно это превращало банковское дело в состязание в безрассудстве — выплачивать вкладчикам «конкурентные» проценты мог себе позволить только тот, кто выдавал сомнительные кредиты. Снятие ограничений на банковские процентные ставки повысило привлекательность рискованных кредитов, поскольку банкиры получили возможность давать ссуды кредиторам, которые обещали заплатить много, но. могли не выполнить обещания. Масштабы расточительности увеличились еще больше, когда были смягчены ограничения на определенные виды деятельности или те, что касались индивидуальных заемщиков.

Эти изменения привели к резкому росту кредитования и рисков кредитования, а также — через несколько лет — к серьезным проблемам для банковского сектора, усиленным тем, что одни банки, чтобы выдавать кредиты, занимали деньги у других.

Курс на дерегулирование с уходом Рейгана из Белого дома не закончился. Одно из самых серьезных послаблений было сделано при следующем президентском правлении, когда победил кандидат от Демократической партии. Билл Клинтон нанес последний удар по директивам времен Великой депрессии, отменив ограничения закона Гласса-Стиголла, разделявшего коммерческие и инвестиционные банки.

И даже эти изменения в регулировании, по всей видимости, были не столь значительны по сравнению с отсутствием необходимых перемен — регулирование не совершенствовалось вместе с изменяющейся природой банковского дела.

В конце концов, что такое банк? Традиционно банком называли депозитарное учреждение, место, где можно сделать вклад, передав деньги в окошко, и в любое время забрать их из того же окошка. Но с точки зрения экономики банком является любое учреждение, берущее краткосрочную и выдающее долгосрочную ссуду, обещающее людям легкий доступ к своим средствам, даже если большая часть этих средств используется для инвестиций, которые невозможно быстро перевести в наличные деньги. Раньше этим занимались учреждения, где в больших зданиях с мраморными полами в ряд сидели кассиры, однако есть и другие варианты.

Один из самых показательных примеров — фонды денежного рынка, которые не имеют физического присутствия, подобно банкам, и не выдают наличные (зеленые бумажки с портретами умерших президентов) как таковые, но в остальном работают почти так же, как текущие чековые счета. Бизнес, ищущий применение наличным деньгам, часто обращается к репо [18], когда заемщики, например «Lehman Brothers», занимают деньги на очень короткий период (нередко всего на одну ночь), используя в качестве залога такие активы, как обеспеченные закладными ценные бумаги. Полученные деньги идут на покупку аналогичных активов. Существуют и другие инструменты, в частности ценные бумаги с аукционной ставкой, которые выполняют те же функции, что и банки, но на них не распространяются правила банковской деятельности.

Эти альтернативные способы осуществления банковской деятельности получили название «теневой банковский сектор». 30 лет назад его доля в финансовой системе была пренебрежимо мала, тогда банковская деятельность осуществлялась в огромных роскошных зданиях с большим числом сотрудников, но к 2007 году теневой банковский сектор обогнал традиционный.

В 2008 году стало ясно, хотя понять это следовало раньше, что теневые банки подвержены тем же рискам, что и обычные. Как у депозитарных учреждений, у них был высокий уровень левериджа, и точно так же, как традиционные банки, они могли потерпеть крах из-за самосбывающегося прогноза — паники вкладчиков. Следовательно, по мере роста доли теневого банковского сектора на него должны были распространяться те же нормы регулирования, которые действовали для обычных банков.

Тем не менее этого не случилось. Способствовала сему политическая атмосфера того времени. Теневому банковскому сектору разрешили расти без всяких ограничений, и он рос все быстрее именно потому, что теневые банки могли позволить себе больший риск, чем обычные.

Неудивительно, что традиционные банки не хотели сдавать позиции, и при политической системе, где все большую роль играют деньги, они быстро добились желаемого. В 1999 году был отменен закон Гласса-Стиголла, разделявший коммерческие и инвестиционные банки. Это произошло по требованию «Citicorp», держателя акций «Citibank», который планировал слияние с инвестиционным банком «Travelers Group» в компанию «Citigroup».

Что мы получили в результате? Нерегулируемую систему, позволявшую банкам пребывать в полном удовлетворении своей деятельностью, которое сформировалось во время спокойствия. Рост долгов и умножение рисков закладывали основы для кризиса.

Большая ложь

Я слышу ваши жалобы. Некоторые из них абсолютно необоснованны. Не банки создали ипотечный кризис. Совершенно очевидно, что именно конгресс заставил их выдавать людям рискованные ипотечные кредиты. Я не утверждаю, что эта политика была совсем уж неверной, поскольку многие из тех, кто приобрел дома, сохранили их; в противном случае у них никогда не было бы собственного жилья.

Именно законодатели вынудили «Fannie» и «Freddie» [19] выдавать, если можно так выразиться, неблагоразумные кредиты. Именно они заставили банки выдавать кредиты всем. А теперь мы хотим очернить банки, потому что это легкая мишень, а конгрессмены, естественно, не собираются признавать свою вину. Одновременно конгресс пытается заставить банки ослабить стандарты кредитования, чтобы увеличить число кредитов. Но ведь как раз за это он же их и критиковал.

Майкл Блумберг, мэр Нью-Йорка, по поводу протестов движения «Захвати Уолл-стрит»

Самоуспокоенность и дерегулирование, о которых я рассказал, были основными характеристиками ситуации, сложившейся в преддверии кризиса. Но вы, возможно, слышали совсем другое объяснение — то, о чем говорит Майкл Блумберг в приведенной выше цитате. По его словам, в росте долгов виноваты либеральные благодетели человечества и чиновники, заставлявшие банки кредитовать ненадежных покупателей домов и субсидировавшие рискованную ипотеку. Такое альтернативное объяснение, возлагающее всю вину на правительство, является догмой правых. С точки зрения большинства, или практически всех республиканцев, это непреложная истина.

Разумеется, сие не так. Глава компании «Fusion IQ» и блогер Барри Ритгольц, который не является политиком, но которого сложно провести, называет такие утверждения большой ложью финансового кризиса.

Но откуда нам знать, что это — большая это ложь или истина? Существует два вида доказательств.

Во-первых, любое объяснение, в котором конгресс США обвиняется в желании обеспечить собственными домами не самые богатые семьи, сталкивается с неудобным фактом: мыльный пузырь на рынке недвижимости стал большим и кредитный бум распространился довольно широко, в том числе на многие рынки и активы, не имеющие никакого отношения к заемщикам с низкими доходами. Ажиотаж на рынке жилья не обошел стороной и Европу. Рост цен, а затем неплатежи и потери после того, как пузырь лопнул, отмечались в секторе коммерческой недвижимости. В США максимальный бум и наибольшее число банкротств пришлись не на городские районы, а на ближние и дальние пригороды, где преимущественно живут хорошо обеспеченные люди.

Во-вторых, подавляющее большинство рискованных ссуд выдавали частные кредиторы, к тому же не охваченные мерами регулирования. В частности, субстандартные кредиты — ипотека для заемщиков, не соответствующих принятым разумным стандартам, — в большинстве своем выдавались частными фирмами, не подпадавшими под действие закона о местных реинвестициях, который был призван стимулировать кредиты членам миноритарных групп, и не контролировавшимися «Fannie Mae» и «Freddie Mac» — агентствами, финансируемыми государством, призванными поощрять ипотечное кредитование. В действительности во время надувания пузыря доля «Fanni» и «Freddie» на рынке недвижимости стремительно уменьшалась, поскольку частные кредиторы брали себе тех заемщиков, от которых отказывались государственные агентства. В конце концов компания «Freddie Mac» стала приобретать субстандартные кредиты у инициаторов кредитования, но все равно осталась подражателем, а не лидером.

В попытке опровергнуть последний аргумент аналитики из правых «мозговых центров», в частности Эдвард Пинто из «American Enterprise Institute», опубликовали данные, из которых следовало, что «Fanni» и «Freddie» гарантировали множество субстандартных и прочих ипотечных кредитов высокого риска, в массовом порядке выдавая кредиты заемщикам, имеющим небезупречную кредитную историю, и тем, кто не удовлетворял строгим требованиям выдачи кредита по каким-либо другим причинам.

Читатели незнакомые с истинным положением дел могут подумать, что «Fanni» и «Freddie» на самом деле активно участвовали в рекламируемом субстандартном кредитовании. Они этого не делали, а прочие высокорискованные операции, как выяснилось, были не такими уж рискованными — уровень неплатежей по ним оказался намного ниже, чем по субстандартным кредитам.

Можно продолжать приводить примеры, но суть вы, наверное, уже поняли. Попытки обвинить в финансовом кризисе правительство оказываются несостоятельными даже при беглом знакомстве с фактами, а желание замолчать эти факты отдает преднамеренным обманом. Возникает вопрос: почему консерваторы так хотят верить сами и заставить поверить других, что во всем виновато правительство?

Ответ очевиден: в противном случае следует признать ошибочной собственную политику, проводившуюся на протяжении нескольких десятилетий. Современный консерватизм верен идее, что ключом к процветанию служат свободные рынки и неограниченное стремление к прибыли и личной выгоде, а усиление роли государства после Великой депрессии не может принести ничего, кроме вреда. Однако на самом-то деле консерваторы, получив власть, принялись демонтировать многие защитные меры времен Великой депрессии, и экономика снова скатилась в депрессию, не такую сильную, как прошлая, но все-таки достаточно серьезную. Консерваторам крайне необходимо объяснить такие реалии, выдвинуть версию, в которой злодеем является воля государства, а не отсутствие таковой.

Безусловно, эти попытки заставляют задуматься об истоках проблемы. Как получилось, что консервативная идеология, вера в то, что государство не решает проблемы, а лишь усугубляет их, так сильно влияет на наш политический дискурс? Ответить на этот вопрос труднее, чем кажется на первый взгляд.

Не очень удачные годы

Из всего сказанного выше вы можете сделать вывод, что начиная с 1980 года история экономики США — это иллюзорное процветание, якобы хорошие времена, пока в 2008 году не накопилась критическая масса долгов. Вполне возможно. Тем не менее эта оценка требует уточнения, потому что на самом деле «хорошие времена» в некотором смысле были не такими уж хорошими.

Начнем с того, что, хотя до 2008 года Соединенным Штатам Америки удавалось не сорваться в пропасть финансового кризиса, опасности дерегулирования банковской системы стали очевидны гораздо раньше — для тех, кто не закрывал глаза.

Фактически дерегуляция сразу грозила катастрофой. Как я уже отмечал, конгресс принял, а президент Рейган одобрил закон Гарна-Сен-Жермена, который глава государства при подписании декларировал как первый шаг всеобъемлющей программы администрации в области финансового дерегулирования. Данный закон призван был разрешить проблему сберегательных учреждений, принимающих денежные средства и выдающих кредиты, которые попали в трудное положение после инфляции 70-х годов. Высокая инфляция привела к увеличению процентных ставок и поставила такие учреждения, выдававшие долгосрочные займы под низкие проценты, в трудное положение. Некоторые сберегательные структуры находились на грани краха, а поскольку вклады в них были застрахованы государством, большая часть убытков легла бы на плечи налогоплательщиков.

Тем не менее политики не желали мириться с суровой действительностью и искали выход. Подписывая закон, Рейган объяснял, как он должен работать. Вот что он сказал:

…

Закон расширит возможности сберегательных учреждений, разрешив им выдавать коммерческие ссуды и увеличить кредитование потребителей.

Он уменьшит их уязвимость перед изменением уровня процентных ставок и нежелательных новостей на рынке жилья. Это, в свою очередь, сделает сберегательные учреждения более эффективной силой в финансировании ипотеки для миллионов американцев.

На практике вышло иначе. Дерегулирование стало причиной классического морального риска, когда владельцы сберегательных учреждений получили стимул к крайне рискованным действиям. В любом случае вкладчиков действия банка не беспокоили, ведь они были застрахованы от потерь. Именно исходя из этого банкирам казалось разумным выдавать ссуды под высокие проценты ненадежным заемщикам (как правило, компаниям-застройщикам). Если повезет, банк получит большую прибыль. В случае неудачи банкир все равно не пострадает. В проигрыше оказывались только те, кто платит налоги.

Кроме того, ослабление регулирования создало благоприятную среду для прямого разворовывания денег, когда кредиты выдавались родственникам и друзьям, которые исчезали вместе с ними. Помните банкира Гейтвуда из фильма «Дилижанс»? В сберегательных учреждениях 80-х годов прошлого столетия таких было много.

К 1989 году стало ясно, что сберегательные организации совсем распоясались. Федеральные власти наконец прикрыли это казино, однако к тому времени потери отрасли уже достигли огромных размеров. В конечном счете налогоплательщикам пришлось выложить 130 миллиардов долларов. По тем временам это была немаленькая сумма — сегодня она эквивалентна 300 миллиардам долларов.

Неразбериха со сберегательными учреждениями была не единственным сигналом того, что дерегулирование представляет большую опасность, чем утверждают его защитники. В начале 90-х годов с серьезными проблемами столкнулись крупные коммерческие банки, в частности «Citi». Причиной стало чрезмерное кредитование коммерческих компаний-застройщиков. В 1998 году, когда развивающиеся страны поразил финансовый кризис, крах всего лишь одного хедж-фонда [20], «Long Term Capital Management», обрушил финансовые рынки точно так же, как крах «Lehman Brothers» десятилетие спустя. Срочные меры, принятые Федеральной резервной системой, в 1998 году предотвратили катастрофу, но само событие должно было послужить предупреждением об опасности, которую представляют неконтролируемые финансы. (Об этом я писал в изданной в 1999 году книге «Возвращение Великой депрессии?», где проводил параллели между крахом хедж-фонда LTCM и финансовым кризисом, который в то время охватил Азию. Оглядываясь назад, должен признать, что тогда я не понимал, насколько велика проблема.)

Этот урок проигнорировали. Непосредственно перед кризисом 2008 года сильные мира сего настаивали — как Гринспен в цитате, приведенной в начале главы, — что все идет хорошо. Более того, они не уставали повторять, что финансовое дерегулирование значительно улучшило общие экономические показатели. И по сей день можно услышать утверждения, подобные тому, что прозвучало из уст Юджина Фамы, известного специалиста по финансовой экономике из Чикагского университета, пользующегося большим влиянием:

…

С начала 80-х годов развитые государства и некоторые крупные игроки международного финансового рынка из числа развивающихся стран переживали период беспрецедентного роста. Разумно предположить, что финансовые рынки и финансовые институты играли важную роль в этом росте, способствуя продуктивному использованию накопившихся в мире сбережений.

Обратите внимание, что Фама писал это в ноябре 2009 года, в разгар экономического кризиса, причину которого большинство из нас видели в вышедших из-под контроля финансах. Впрочем, даже за более длительный период не наблюдалось ничего похожего на «беспрецедентный рост». В Соединенных Штатах Америки темпы экономического роста за 10 лет после отмены регулирования были ниже, чем в предыдущие десятилетия. Настоящий период беспрецедентного роста отмечался после Второй мировой войны, когда жизненный уровень населения практически стал вдвое лучше. На самом деле в результате дерегулирования у семей, имеющих средний достаток, даже перед самым кризисом доходы были больше совсем ненамного, причем из-за увеличения рабочего времени их членов, а не повышения зарплат.

Безусловно, для немногочисленного, но влиятельного меньшинства эра финансового дерегулирования и роста долга действительно стала периодом беспрецедентного роста доходов. И это, несомненно, объясняет, почему лишь немногие прислушивались к предупреждениям о том, что экономика идет по неверному пути.

Другими словами, чтобы понять более глубокие причины нынешнего кризиса, необходимо поговорить о неравенстве доходов и наступлении второго золотого века.

Глава 5. Второй золотой век

Владеть домом величиной с Тадж-Махал и содержать его — это очень дорого. Керри Делроуз, директор по дизайну интерьеров компании «Jones Footer Margeotes Partners» в Гринвиче любезно рассказал мне, сколько стоит должным образом обставить поместье. «Ковры очень дорогие, — сказал он, имея в виду изготовленный на специальном ткацком станке ковер стоимостью 74 000 долларов, который был заказан для спальни клиента. — И портьеры. Только на карнизы — трубки, наконечники, кронштейны, кольца — вы потратите несколько тысяч долларов, до 10 тысяч на каждую комнату. Потом ткани… Для большинства этих комнат, зала, гостиной понадобится от 100 до 150 ярдов ткани. Такое часто бывает. Хлопок в среднем стоит от 40 до 60 долларов за ярд, но большинство тканей, которые мы видим, — это хороший шелк по 100 долларов за ярд».

Таким образом, портьеры всего для одной комнаты обошлись в 20–25 тысяч долларов.

«Безумное везение Гринвича» («Greenwich’s Outrageous Fortune»), журнал «Vanity Fair», июль 2006 года

В 2006 году, непосредственно перед тем, как финансовая система начала расползаться по швам, Нина Мунк опубликовала в журнале «Vanity Fair» статью о строительном буме в городе Гринвич, штат Коннектикут. Она отмечала, что в начале XXI века Гринвич был любимым местом отдыха воротил бизнеса, местом, где создатели или наследники промышленных и финансовых империй строили особняки, соперничавшие с дворцами, замками и поместьями Европы. После Второй мировой войны в Америке лишь немногие могли позволить себе содержать особняк из 25 комнат. Крупные землевладения постепенно дробились и продавались.

Затем на сцене появились управляющие хедж-фондами.

Конечно, большая часть финансовых учреждений сосредоточилась на Уолл-стрит и в лондонском Сити, игравшем аналогичную роль, но хедж-фонды (они в основном занимались спекуляциями с заемными деньгами и привлекали инвесторов, надеявшихся на то, что их менеджеры обладают особой интуицией, позволяющей сорвать баснословный куш) обосновались в Гринвиче, который расположен в 45 минутах езды от Манхэттена. Доходы управляющих этими фондами были не меньше, чем прибыли легендарных «баронов-разбойников» [21], даже с учетом инфляции. В 2006 году 25 самых высокооплачиваемых управляющих хедж-фондами заработали 14 миллиардов долларов — в 3 раза больше, чем суммарная зарплата 80 тысяч учителей Нью-Йорка.

Когда такие люди решают приобрести дом в Гринвиче, цена не имеет значения. Они охотно покупают особняки прежнего золотого века и во многих случаях сносят их, чтобы построить еще большие по размерам дворцы. Но насколько большие? По словам Мунк, площадь нового дома, купленного управляющим хедж-фондом, в среднем составляет 15 000 квадратных футов. Так, например, Ларри Фейнберг из «Oracle Partners» — хедж-фонда, специализирующегося на медицинском страховании, — приобрел дом за 20 миллионов долларов просто на снос. План нового жилища, поданный на согласование городским властям, представлял собой виллу площадью 30 771 квадратный фут. Как саркастически заметила Нина Мунк, это ненамного меньше Тадж-Махала.

Казалось бы, нам какое дело? Нескромное любопытство? Не будем отрицать, что в интересе к жизни богатых и знаменитых присутствует некоторая доля восхищения. Однако тут есть и серьезный мотив.

В конце главы 4 я отмечал, что еще до кризиса 2008 года было трудно понять, почему финансовое дерегулирование считалось удачной мерой. Сумятица и хаос в стане «сберегателей» стали дорогостоящей демонстрацией того, как могут распоясаться банкиры, если их избавить от каких бы то ни было ограничений. Предсказанного кризиса едва удалось избежать, и, помимо всего прочего, экономический рост в эру дерегулирования был меньше, чем во времена жесткой регламентации. Тем не менее некоторые комментаторы — в основном из лагеря консерваторов, но не только — пребывали и продолжают пребывать в странном заблуждении, что время дерегулирования было экономическим триумфом. В предыдущей главе я приводил слова Юджина Фамы, выдающегося финансового теоретика из Чикагского университета, о «беспрецедентном росте» после начала финансового дерегулирования. На самом деле ничего подобного не происходило…

Что же привело Фаму к выводу о «беспрецедентном росте» экономики? Возможно, тот факт, что у некоторых людей — скажем, тех, которые спонсировали конференции по теории финансов, — действительно наблюдался беспрецедентный рост доходов.

На с. 115 я привожу два графика. На верхнем изображены показатели доходов американских семей после Второй мировой войны, скорректированные с учетом инфляции. Один из них — средний доход семьи, или суммарный доход, поделенный на число семей. Даже в этом показателе нет и намека на «беспрецедентный рост» с началом финансового дерегулирования. На самом деле до 1980 года темпы роста были выше, чем в последующем. Вторая кривая отображает медианный доход семьи — у одной половины населения доход больше этого уровня, у другой — меньше. Как видите, после 1980 года доход типичной семьи рос намного медленнее, чем раньше. Почему? Потому что плоды экономического роста доставались в основном немногочисленной группе людей, находящихся, что называется, на самом верху.

Доход

Даже средний доход — доход обычной семьи — не взлетел вверх в период дерегулирования, а медианный доход — доход семей в центре распределения — рос черепашьими темпами…

Доход 1 % самых богатых

.. но средний доход 1 % самых богатых резко увеличился.

Источник: Census U. S., Piketty T., Saez E. Income Inequality in the United States: 1913–1998//Quarterly Journal of Economics. February, 2003.

На втором графике показано, как обстояли дела у людей на вершине пирамиды — в данном случае у 1 % самых богатых, против которых выступали представители движения «Захвати Уолл-стрит». У первых с началом финансового дерегулирования рост доходов действительно стал беспрецедентным. Скорректированные с учетом инфляции, их доходы по сравнению с 1980 годом выросли почти в 4 раза. Это значит, что элита получила огромную выгоду от дерегулирования, а суперэлита и сверхэлита — самые богатые (0,1 и 0,01 %) — еще большую. Доходы одной десятитысячной самых богатых американцев увеличились на 660 %. Именно это обстоятельство объясняет появление в Коннектикуте тадж-махалов.

Необыкновенный рост доходов элиты даже при не самых блестящих успехах экономики и скромном росте доходов среднего класса вызывает два вопроса. Первый: почему так случилось? Этот аспект я затрону лишь вкратце, поскольку он не является главной темой моей книги. Второй вопрос — какое отношение это имеет к экономической депрессии, которую мы сейчас переживаем? Сложная, но очень важная тема.

Попробуем разобраться с резким ростом доходов представителей высших слоев общества.

Почему богатые становятся еще богаче?

До сих пор дискуссии об усиливающемся неравенстве часто сводились к растущему вознаграждению за высокую квалификацию. Утверждалось, что современные технологии создают спрос на высокообразованных работников, уменьшая потребность в монотонном и/или физическом труде. Поэтому высокообразованное меньшинство опережает менее квалифицированное большинство. Так, например, в 2006 году глава Федеральной резервной системы Бен Бернанке, говоря об усиливающемся неравенстве, предположил, что его основная причина — увеличивающийся разрыв в доходах 20 % высокообразованных работников и остальных 80 %.

Следует признать, что доля истины в его словах есть: в последние 30 лет доходы людей, имеющих хорошую калификацию, росли быстрее. Заработная плата американцев, закончивших университет, увеличилась по сравнению с теми, кто получил только среднее образование, а зарплата прошедших последипломное обучение выросла по сравнению с заработной платой остановившихся на степени бакалавра.

Конечно, сосредоточившись исключительно на разнице зарплат, определяющейся образованием, мы не увидим не просто элемент общей картины, а большую ее часть. Дело в том, что самые высокие доходы получили не все работники, имеющие высшее образование, а горстка очень богатых людей. У преподавателей средней школы, как правило, за плечами университет, они имеют степень магистра или доктора, однако рост их доходов, мягко говоря, несравним с ростом доходов руководителей хедж-фондов. Вспомним, что 25 руководителей таких фондов заработали в 3 раза больше, чем 80 тысяч нью-йоркских учителей.

Девиз движения «Захвати Уолл-стрит» — «Нас 99 %», и он гораздо понятнее, чем рассуждения представителей истеблишмента о разнице в образовании и квалификации. И такой точки зрения придерживаются не только радикалы. Осенью 2011 года абсолютно внепартийное, в высшей степени респектабельное Управление конгресса США (СВО) по бюджету опубликовало доклад, в котором подробно представлен рост неравенства с 1979 по 2007 год. Оказалось, что за этот период рост доходов у 20 % «верхних» минус 1 %, выступающих под флагом движения «Захвати Уолл-стрит» составлял 65 %. Это совсем неплохо, особенно по сравнению с располагающимися пониже: у семей со средним доходом прибавка была наполовину меньше, а у самых бедных 20 % доходы увеличились лишь на 18 %. В то же время у 1 % наиболее обеспеченных они выросли на 277,5 %, а у 0,1 и 0,01 % сверхбогатых еще больше.

Естественно, увеличение доходов очень обеспеченных приобретает большое значение, когда мы задаемся вопросом, как распределились плоды экономического роста. Согласно докладу СВО, доля чистого дохода 1 % самых богатых выросла с 7,7 до 17,1 % от общего дохода, то есть при прочих равных условиях на долю всех остальных приходится на 10 % меньше. Вопрос можно сформулировать иначе: в какой степени усиление неравенства обусловлено тем, что доходы 1 % самых богатых росли быстрее, чем доходы всех остальных? Широко распространенный критерий расслоения доходов (коэффициент Джини) гласит, что смещение дохода в пользу 1 % наиболее обеспеченных объясняет примерно половину этого усиления.

Почему же 1 %, а если точнее, 0,1 % самых богатых добились намного большего, чем все остальные?

На этот счет у экономистов нет единого мнения, и причины подобных разногласий очевидны. Прежде всего, до недавнего времени многие из них не считали доходы самых обеспеченных достойным предметом для исследования, полагая, что этим сведениям место на страницах таблоидов, помешанных на жизни знаменитостей, а не серьезных научных журналов. Понимание, что доходы богатых — это совсем не пустяки, а один из главных показателей того, что происходит в американской экономике и американском обществе, пришло совсем недавно.

Как только экономисты стали изучать, что происходит у 1 и 0,1 % самых богатых, выявились два неприятных аспекта. Одно лишь обсуждение этого вопроса было равносильно началу боевых действий: распределение доходов в верхних слоях общества считается областью, в которой любой осмелившийся высунуться из окопа принимает на себя огонь «артиллеристов», нанятых для защиты интересов состоятельных. Так, например, несколько лет назад Томас Пикетти и Эммануэль Саез, работа которых позволяет проследить изменения в неравенстве за достаточно долгий период, подверглись ожесточенной критике со стороны Алана Рейнольдса из Института Катона [22]. Кстати, эксперты этого института десятилетиями утверждали, что вопрос неравенства не представляет интереса, и каждый раз, когда их очередной аргумент полностью разбивали, они выдвигали новый.

Более того, даже без учета политики доходы сливок общества не являются подходящим объектом для инструментов, востребованных в экономике. Представители моей профессии в большинстве случаев имеют дело со спросом и предложением (с другими аспектами экономики, разумеется, тоже), но это основные инструменты для анализа, а те, кто получает запредельно высокие доходы, не живут в мире спроса и предложения.

Довольно точное представление о том, кто такие эти 0,1 % самых богатых, дает работа экономистов Джона Бакии, Адама Коула и Брэдли Хейма. В основном члены правлений корпораций и финансовые воротилы. Почти половина доходов 0,1 % самых богатых приходится на высших руководителей нефинансовых компаний, а вторая половина достается представителям финансового сектора. Добавив к ним юристов и тех, кто занимается недвижимостью, получим почти три четверти.

Учебники экономики утверждают, что на конкурентном рынке каждому работнику платят за предельный продукт — вклад данного работника в совокупный продукт. Но каков предельный продукт члена правления корпорации, руководителя хедж-фонда или, если уж на то пошло, юриста корпорации? Никто точно не знает. А если посмотреть, чем в действительности определяются доходы таких людей, станет ясно, что этот процесс практически не имеет отношения к их экономическому вкладу во всеобщее процветание.

Безусловно, кто-нибудь может спросить: «А как же Стив Джобс или Марк Цукерберг? Разве они разбогатели не благодаря созданию ценных продуктов?» Конечно благодаря, но лишь очень немногие из 1 и даже 0,01 % самых богатых заработали состояние таким образом. В большинстве случаев речь идет о руководителях компаний, созданных не ими. Они могут владеть большим количеством акций или фондовых опционов в своих компаниях, однако получили эти активы в составе зарплатного пакета, а не благодаря тому, что основали этот бизнес. И кто же решает, что входит в их зарплатный пакет? Как известно, заработную плату руководителей устанавливают комиссии по вознаграждениям, которые формируют… те же самые руководители.

Самые высокооплачиваемые работники в финансовой отрасли действуют в среде, где конкуренция наиболее высока, однако есть все основания полагать, что и их заработки превышают реальные достижения. Руководители хедж-фондов, например, получают зарплату за то, что управляют чужими деньгами, а также процент от прибыли. Это создает у них стимул для рискованных инвестиций с высоким уровнем левериджа: в случае удачи их ждет большое вознаграждение, а при неудаче возвращать уже полученное не придется. В результате в среднем, если учесть тот факт, что многие хедж-фонды терпят крах и инвесторы заранее не знают, какие из них разорятся, последние получают не очень большую прибыль. Фактически, как сказано в работе Саймона Лэка «Мираж хедж-фондов» («The Hedge Fund Mirage»), за последнее десятилетие инвесторам хедж-фондов в среднем было выгоднее вкладывать деньги в казначейские векселя, и многие из них вообще ничего не заработали.

Вы можете подумать, что инвесторы должны разумнее относиться к этим неравноценным стимулам, а в более широком смысле осознать то, что написано во многих книгах: «предыдущий успех не гарантирует будущие результаты», то есть управляющему, благодаря которому в прошлом году инвесторы хорошо заработали, могло просто повезти. Впрочем, факты свидетельствуют, что многие инвесторы, причем не только неискушенные люди, остаются весьма доверчивыми и надеются на финансовый гений игроков рынка, несмотря на многочисленные свидетельства того, что такие вложения, как правило, нерентабельны.

И еще одна деталь. Даже когда финансовые магнаты зарабатывают деньги для инвесторов, в большинстве случаев они не создают ценности для общества, а фактически экспроприируют их у других игроков рынка.

Наиболее очевидно это в случае с «плохими» банками. В 80-х годах прошлого столетия владельцы сберегательных учреждений получали большую прибыль, идя на серьезный риск, а убытки ложились на плечи налогоплательщиков. В начале XXI века банкиры вернулись к подобной практике, заработав огромные деньги на выдаче сомнительных ипотечных кредитов, либо продавая их неосведомленным инвесторам, либо получив помощь государства, когда начался кризис.

То же самое можно сказать и о большинстве операций с частными акциями, когда компания покупается, реструктурируется, а затем снова продается. (Именно этим занимался Гордон Гекко в кинофильме «Уоллстрит», а Митт Ромни в реальной жизни.) Справедливости ради следует заметить, что некоторые компании, специализирующиеся на операциях с частными акциями, принесли много пользы, финансируя стартапы в сфере высоких технологий и других областях. Во многих случаях, однако, прибыль была получена за счет того, что Ларри Саммерс [23] — да, тот самый Ларри Саммерс! — называл злоупотреблением доверием (в статье с тем же названием): нарушение условий контрактов и соглашений. Возьмем, к примеру, дело «Simmons Bedding», легендарной компании, основанной в 1870 году и объявившей о банкротстве в 2009-м, в результате чего многие ее сотрудники лишились работы, а кредиторы денег. Вот как описывает путь к банкротству «New York Times»:

…

Для многих инвесторов продажа компании стала бы катастрофой. Только держатели облигаций могли потерять 575 миллионов долларов. Крах компании разорил бы и таких сотрудников, как Ноубл Роджерс, который проработал в «Simmons» 22 года, в основном на заводе в окрестностях Атланты. Он входит в число 1000 работников — более четверти всего персонала, — уволенных за последний год.

И все-таки компания «Thomas H. Lee Partners» из Бостона не только не пострадала, но и получила прибыль. Инвестиционная фирма, которая купила «Simmons» в 2003 году, заработала 77 миллионов долларов даже тогда, когда компанию стали преследовать неудачи. THL получила от нее сотни миллионов долларов в виде дополнительных дивидендов. Кроме того, она выплатила самой себе миллионные вознаграждения, сначала за покупку компании, а затем за помощь в управлении ею.

Доходы самых богатых отличаются от доходов тех, кто располагается «внизу»: они в меньшей степени связаны и с экономическими законами, и с вкладом в экономику в целом. Но почему в 80-х годах прошлого столетия они резко взлетели вверх?

Отчасти это объясняется явным ослаблением финансового регулирования, которое обсуждалось в главе 4. Жесткая регламентация работы финансовых рынков, характерная для США в 30-70-х годах, была преградой на пути возможностей для самообогащения, открывшихся в 80-х. Высокие доходы в финансовой сфере, вероятно, оказались «заразными» в отношении оплаты высших руководителей компаний. По крайней мере, огромные зарплаты на Уолл-стрит явно облегчили комитетам по компенсациям обоснование большого жалованья в отраслях, не связанных с финансами.

Томас Пикетти и Эммануэль Саез, о работе которых я уже упоминал, утверждали, что высокие доходы в значительной степени зависят от социальных норм. С ними согласен Лукиан Бебчук из Гарвардской школы права, который главным ограничителем зарплаты руководителей корпораций называет неприкрытое давление. Подобные аргументы предполагают, что изменения политического климата после 80-х годов ХХ века способствовали тому, что можно назвать грубым применением силы для получения высоких доходов. Раньше такое считалось неприемлемым. Тут важно подчеркнуть, что резкое ослабление профсоюзов в 80-х годах устранило одного из ключевых игроков, который мог протестовать против непомерных зарплат руководителей.

Недавно Пикетти и Саез добавили еще один аргумент. По их мнению, резкое снижение налогов на высокие зарплаты побудило руководителей еще больше расширить границы допустимого в погоне за рентой, причем за счет остальных сотрудников. Почему? Потому что отчисления в их карман с более высокого чистого дохода выросли, и, надеясь на личную выгоду, руководители были готовы рискнуть навлечь на себя недовольство или нарушить законы нравственности. Как отмечали Пикетти и Саез, это довольно сильная негативная корреляция между наибольшими ставками налога и долей дохода 1 % самых богатых, причем наблюдаемая за длительный период и в разных странах.

Из всего сказанного я делаю вывод, что резкий рост доходов самых состоятельных следует воспринимать как отражение тех же социальных и политических факторов, которые способствовали ослаблению финансового регулирования. Ослабление регулирования, как мы уже видели, важно для понимания причин начала кризиса. Но какова роль самого неравенства?

Неравенство и кризис

До начала финансового кризиса 2008 года я часто выступал перед неспециалистами, рассказывая о неравенстве доходов и отмечая, что у самых богатых они выросли до размеров, невиданных с 1929 года. Естественно, мне задавали вопрос, не значит ли это, что мы стоим на пороге новой Великой депрессии, и я отвечал, что это не обязательно и прямой зависимости между сильным неравенством и экономической катастрофой нет.

Кто мог знать?..

Тем не менее корреляция не равнозначна причинно-следственной связи. Тот факт, что за возвратом к уровню неравенства, существовавшему до Великой депрессии, последовал экономический спад, может быть простым совпадением. В то же время он может объяснять общие причины обоих явлений. Что мы знаем наверняка и что можем лишь предполагать?

Вне всяких сомнений, общие причины есть. Приблизительно в 1980 году в Соединенных Штатах Америки, Великобритании и в некоторой степени в других странах наблюдался серьезный политический поворот вправо. Этот поворот повлек за собой изменение политики, особенно в части максимальных ставок налогов, а также изменение социальных норм, в частности ослабление неприкрытого давления, которое сыграло существенную роль в резком росте доходов самых богатых. Тот же самый поворот вправо привел к финансовому дерегулированию и неспособности контролировать новые виды банковской деятельности, которые, как говорилось в главе 4, в значительной степени создали условия для кризиса.

И все-таки есть ли прямая причинно-следственная связь между неравенством доходов и финансовым кризисом? Возможно, но доказать ее очень сложно.

Так, например, популярная версия о связи неравенства и кризиса — рост доли дохода, получаемой богатыми, подрывает совокупный спрос вследствие сокращения покупательной способности представителей среднего класса — при возможности взглянуть на цифры оказывается неубедительной. Теория «недостаточного потребления» основана на предпосылке, что доходы сосредоточиваются в руках меньшинства, потребительские расходы сокращаются, а сбережения растут быстрее, чем инвестиционные возможности. Однако в действительности потребительские расходы в США оставались на высоком уровне, несмотря на увеличение неравенства, и личные сбережения в эру финансового дерегулирования и роста неравенства не увеличивались, а, наоборот, постепенно сокращались.

Более логичным представляется противоположное утверждение: растущее неравенство привело к чрезмерному, а не к недостаточному потреблению. Если точнее, увеличившийся разрыв в доходах заставил «отстающих» влезать в непомерные долги. Роберт Франк из Корнеллского университета утверждает, что рост доходов элиты ведет к так называемому каскаду потребления, который заканчивается уменьшением сбережений и ростом долга:

…

Богатые тратили больше просто потому, что у них много лишних денег. Их расходы сдвигают систему координат, формирующую потребности тех, кто находится на ступень ниже и вращается в «перекрывающихся» социальных слоях. Эта вторая группа тоже увеличивает расходы, что сдвигает точку отсчета тех, кто стоит еще на ступень ниже, — и так далее, вниз по лестнице доходов. Данный каскад значительно затрудняет семьям из среднего класса достижение поставленных финансовых целей.

Такие же выводы содержатся в работе Элизабет Уоррен и Амелии Тиаги. В их книге «Ловушка двойного дохода» («The Two-Income Trap»), вышедшей в 2004 году, отслеживается нарастающая волна банкротств физических лиц, которые начались задолго до общего финансового кризиса и должны были быть восприняты как тревожный сигнал. (Уэррен, профессор Гарвардской школы права, была апологетом финансовой реформы: созданное недавно Агентство по финансовой защите потребителей — ее детище. Позже Элизабет Уоррен выставила свою кандидатуру на выборах в сенат.) Авторы показали, что существенным фактором в этих банкротствах было растущее неравенство государственного образования, что, в свою очередь, стало отражением неравенства доходов: семьи из среднего класса старались покупать дома в районах, где имелись хорошие школы, для чего приходилось брать ссуды, которые делали их уязвимыми в случае болезни или потери работы.

Это серьезный и важный аргумент, но мне кажется (возможно, это нечто большее, чем догадка, учитывая, как плохо мы понимаем некоторые из этих каналов влияния), что самый большой вклад роста неравенства в нынешний экономический кризис внесла и продолжает вносить политика. Когда мы спрашиваем, почему высшие должностные лица не видели опасности финансового дерегулирования, а после 2008 года они точно так же не видят опасности неадекватной реакции на экономический спад, на память сразу приходит знаменитая фраза Эптона Синклера: «Трудно заставить человека что-то понять, когда его зарплата определяется тем, что он этого не понимает». За деньги можно купить влияние, а за большие деньги — большое влияние. Политика, которая привела нас туда, где мы сейчас находимся, не принесла особой пользы большинству, но для немногих людей на самом верху оказалась весьма и весьма выгодной, по крайней мере на какое-то время.

Элита и политэкономия неверной политики

Как я отмечал в главе 4, в 1998 году «Citicorp» — держатель акций «Citibank» — объединилась с «Travelers Group», и образовалась компания «Citigroup». Эта сделка — высшее достижение Сэнди Вейла, который стал руководителем нового финансового гиганта. Существовала лишь одна небольшая проблема: слияние было незаконным. «Travelers Group» — страховая компания, также владевшая двумя инвестиционными банками, «Smith Barney» и «Shearson Lehman», а согласно закону Гласса-Стиголла коммерческие банки, такие как «Citi», не имели права заниматься страхованием и инвестиционной деятельностью.

Дело происходило в современной Америке, и Вейл решил изменить закон, прибегнув к помощи Фила Грэмма — сенатора из Техаса, председателя комитета по банковским, жилищным и городским вопросам. На этой должности Грэмм преуспел в принятии мер дерегулирования. Его высшим достижением стал закон Грэмма-Лича-Блайли 1999 года, который фактически отменил закон Гласса-Стиголла и задним числом легализовал слияние «Citi» и «Travelers».

Почему Грэмм оказался таким услужливым? Вне всяких сомнений, сенатор искренне верил в благо дерегулирования, но у него также имелись существенные стимулы для того, чтобы эта убежденность усилилась. Еще во время пребывания на Капитолийском холме он получил солидные пожертвования на избирательную кампанию от финансового сектора, который был его главным спонсором, а когда расстался с креслом сенатора, то вошел в совет директоров UBS — еще одного финансового гиганта. И дело тут не в партийной принадлежности. Демократы также поддерживали отмену закона Гласса-Стиголла и финансовое дерегулирование в целом. Ключевой фигурой в продвижении инициативы Грэмма был Роберт Рубин, в то время занимавший должность секретаря Министерства финансов. До того как войти в состав правительства, Рубин был сопредседателем «Goldman Sachs», а после ухода с государственной должности стал вице-президентом… «Citigroup».

Я несколько раз встречался с Рубином и сомневаюсь, что его подкупили, — в любом случае он уже был настолько богат, что не нуждался в работе после ухода с госслужбы. Однако Рубин согласился. Что касается Грэмма, насколько мне известно, он искренне верил и верит во все, что делал. Тем не менее твердо держаться своих убеждений ему, вероятно, помогал тот факт, что все его действия способствовали пополнению избирательного счета, когда он был в сенате, а затем и личного банковского.

В целом влияние денег на формирование политики следует воспринимать как многоуровневый процесс. Есть откровенная коррупция — политиков просто покупают, либо взносами на избирательную кампанию, либо личным вознаграждением. Но чаще (скорее всего, в большинстве случаев) все происходит цивильнее и незаметнее: политиков вознаграждают за то, что они заняли ту или иную позицию. Это заставляет их еще упорнее держаться данной позиции: они думают, что их не покупают, но со стороны трудно понять разницу между тем, во что они реально верят, и убеждениями, за которые им заплатили.

Есть и другой, еще более завуалированный уровень: богатство дает доступ во властные структуры, а это обеспечивает личное влияние. В отличие от людей с улицы богатейшие банкиры вхожи в Белый дом и кабинеты сенаторов. Попав в эти кабинеты, они могут быть очень убедительными, не только из-за даров, которые предлагают, но и просто благодаря своему положению в обществе. Обеспеченные отличаются от нас с вами, и не только потому, что одеваются у лучших кутюрье. Они уверены в себе и производят впечатление людей, которые знают, что нужно делать, — это приходит вместе с успехом. Их образ жизни притягателен, даже если у вас нет намерения подражать им. Что же касается, по крайней мере, людей с Уолл-стрит, то они обычно очень умны и при личной беседе производят прекрасное впечатление.

Влияние, которое способны оказывать богачи даже на честных политиков, давным-давно сформулировал Генри Луис Менкен, описывая падение Эла Смита, который из пламенного реформатора превратился в непримиримого противника «Нового курса»: «Сегодня Эл уже не политик первого сорта. Союз с богатыми, вероятно, поколебал и изменил его. Он сделался игроком в гольф…»

Да, все это было и раньше, но политическое преимущество богачей становится сильнее, когда они еще больше богатеют. Подобное преимущество применимо не только к политике и событиям, происходящим в Соединенных Штатах. Мэттью Иглесиас из журнала «Slate», размышляя об удивительной готовности политических лидеров Европы согласиться на меры строгой экономии, выдвигал предположение о личной заинтересованности:

…

Логично предположить, что премьер-министр страны будет пытаться проводить политику, которая позволит ему переизбраться на новый срок.

Это доминирующая стратегия, причем независимо от перспектив. Но мне кажется, что в эру глобализации и объединения Европы руководители маленьких стран находятся в несколько иной ситуации. Если вы уходите с должности, заслужив уважение давосского форума, то можете занять место в Европейской комиссии, МВФ или других влиятельных организациях, даже несмотря на глубочайшее презрение собственного народа. Наоборот, такое презрение может быть плюсом. Возможно, безоговорочная демонстрация солидарности с «международным сообществом» — это именно то, чего хочет международное сообщество, и такая солидарность проявляется даже перед лицом серьезного сопротивления собственных избирателей.

Думаю, что и Брайан Коуэн, который в конечном счете привел к краху партию Фианна Файл Fianna Fáil) [24], может рассчитывать на многообещающее будущее в международных организациях, рассуждая о необходимости нелегкого выбора.

И еще одно замечание: финансовая отрасль оказывала серьезное влияние и на Демократическую партию, и на Республиканскую, но в более широком смысле воздействие огромных денег больше ощу щалось на республиканцах, которые идеологически в любом случае склонны защищать интересы 1 или 0,1 % самых богатых. Эта разница, вероятно, объясняет удивительное открытие, сделанное политологами Китом Пулом и Говардом Розенталем, которые использовали результаты голосования в конгрессе для измерения политической поляризации и различий между партиями почти за все прошлое столетие. Они обнаружили сильную корреляцию между долей в совокупном доходе 1 % самых богатых и уровнем поляризации в конгрессе. В первые 30 лет после Второй мировой войны, отмеченные относительно равным распределением доходов, также наблюдалось широкое межпартийное сотрудничество, а наличие немаленькой группы политиков-центристов позволяло принимать более или менее согласованные решения. После 1980 года Республиканская партия сдвинулась вправо — одновременно с ростом доходов элиты, — и политические компромиссы стали почти невозможными.

Это снова возвращает меня к связи между неравенством и новой экономической депрессией.

Растущее влияние богатых привело к политическим решениям, которые не нравятся таким либералам, как я, — сглаживание прогрессивной шкалы налогов, урезание помощи бедным, сокращение финансирования государственного образования и т. д. Впрочем, для темы данной книги важнее то, как политическая система последовательно проводила политику дерегулирования и отказа от регулирования, несмотря на многочисленные тревожные сигналы, свидетельствующие о том, что нерегулируемая финансовая система — это верный путь к катастрофе.

Дело в том, что подобное упорство выглядит не столь загадочно, если учесть растущее влияние самых состоятельных. Прежде всего, источником доходов многих богачей служила нерегулируемая финансовая система, поэтому они были прямо заинтересованы в расширении мер дерегулирования. Кроме того, несмотря на все вопросы относительно общей экономической ситуации после 1980 года, экономика развивалась очень хорошо — на радость элите.

Таким образом, если растущее неравенство и не являлось непосредственной причиной кризиса, оно формировало политическую среду, в которой было невозможно заметить тревожные признаки и должным образом на них реагировать. В следующих двух главах мы поговорим о том, как неравенство создало интеллектуальную и политическую атмосферу, снижавшую наши возможности эффективно реагировать на разразившийся кризис.

Глава 6. Экономика темных веков

Макроэкономика как отдельная область экономики родилась в 40-х годах прошлого столетия, что стало частью интеллектуальной реакции на Великую депрессию. В то время этим термином обозначали раздел теоретических и практических знаний, которые, как мы надеялись, могли предотвратить повторение экономической катастрофы. Резюме моего выступления заключается в том, что макроэкономика в ее первоначальном значении добилась успеха: главная проблема по предотвращению экономического кризиса была решена, причем решена на многие десятилетия.

Роберт Лукас, лауреат Нобелевской премии 1995 года по экономике, президент Американской экономической ассоциации, 2003 год

С учетом наших сегодняшних знаний, уверенность Роберта Лукаса в том, что депрессии остались в прошлом, очень похожа на самонадеянность. На самом деле многим из нас она казалась самонадеянностью еще тогда: азиатский экономический кризис 19971998 годов и непрекращающиеся трудности Японии очень напоминали то, что случилось в 30-х годах ХХ столетия, и заставляли задуматься, не выходит ли ситуация из-под контроля. Этим сомнениям я посвятил книгу «Возвращение Великой депрессии?», вышедшую в свет в 1999 году (в 2008 году, когда все мои страхи сбылись, вышло второе, дополненное издание).

Да, Лукас — лауреат Нобелевской премии, выдающаяся, практически доминирующая фигура в макроэкономике в 70-х и 80-х годах — был прав, утверждая, что после 30-х экономисты многому научились. Скажем, специалисты 70-х годов действительно знали достаточно, чтобы предотвратить подобие Великой депрессии.

А затем большинство экономистов стали забывать то, чему они научились…

В то время как мы пытаемся справиться с нынешним экономическим кризисом, огорчительно наблюдать, до какой степени экономисты усугубляют проблему, но не помогают ее решить. Многие, хотя и не все ведущие специалисты защищали финансовое дерегулирование, даже понимая, что оно делает экономику более уязвимой перед кризисом. Затем, когда он уже разразился, большинство известных экономистов яростно и при этом безграмотно выступали против любого эффективного ответа. Как это ни прискорбно, одним из тех, кто выдвигал невежественные и деструктивные аргументы, был сам Роберт Лукас.

В конце первого десятилетия XXI века, осознав, что в решающий момент коллеги терпят неудачу за неудачей, я нашел подходящее, на мой взгляд, определение происходящему: «темные века макроэкономики». Смысл заключался в следующем: ситуация отличалась от той, что была в 30-х годах, когда никто не знал, что думать о депрессии, и нужно было нетрадиционное экономическое мышление, чтобы найти выход. Та эпоха была, если можно так выразиться, каменным веком экономики — научных инструментов еще не существовало. В 2009 году они уже были известны, а затем. утеряны. На авансцену вышли новые варвары.

Как такое могло произойти? Думаю, тут сыграла свою роль гремучая смесь — политика и вышедшая из-под контроля социология.

Кейнсофобия

В 2008 году мы неожиданно обнаружили, что живем в кейнсианском мире, то есть в том, который Джон Мейнард Кейнс в 1936 году описал в своем главном труде «Общая теория занятости, процента и денег» («The General Theory of Employment, Interest, and Money»). Я имею в виду, что мы столкнулись с недостатком спроса, который стал главной экономической проблемой, а недостаточные технократические меры вроде снижения ставки финансирования Федеральной резервной системы помочь в сложившейся ситуации не могли. Для эффективной борьбы с кризисом нам требовалась более активная политика государства в форме временного увеличения бюджетных расходов, чтобы бороться с безработицей, а также усилий по сокращению чрезмерной ипотечной задолженности.

Может показаться, что эти меры тоже относятся к технократическим, не связанным с более широким вопросом распределения доходов. Сам Кейнс называл собственную теорию умеренно консервативной по своим последствиям, согласующейся с законами экономики, основанной на принципах частного предпринимательства. Тем не менее политические консерваторы, особенно те, кто наиболее рьяно защищал интересы богатых, с самого начала яростно оппонировали Кейнсу.

Именно яростно. Считается, что его идеи в университеты Америки принес учебник по экономике Пола Самуэльсона, впервые изданный в 1948 году. На самом деле это была вторая попытка. Написанная раньше канадским экономистом Лори Таршисом книга была, что называется, похоронена правой оппозицией, в том числе при помощи организованной кампании, в результате которой многие университеты отказались от этого учебного пособия. Впоследствии в своей книге «Бог и человек в Йеле» («God and Man at Yale») Уильям Ф. Бакли с гневом обрушился на Йельский университет, не в последнюю очередь за то, что там позволили себе преподавать экономику по Кейнсу.

Это продолжалось очень долго. В 2005 году правый журнал «Human Events» включил «Общую теорию» Кейнса в число десяти самых вредных книг XIX и XX веков вместе с «Моей борьбой» («Mein Kampf») Адольфа Гитлера и «Капиталом» («Das Kapital») Карла Маркса.

Откуда такое сопротивление книге, проповедующей «умеренно консервативные» идеи? Похоже, отчасти это объясняется тем, что даже мысль об ограниченном и целевом вмешательстве государства, к которому призывали кейнсианцы, всегда воспринималась консерваторами как первый опасный шаг: стоит уступить, признав, что государство может успешно бороться с кризисами, как оглянуться не успеешь, а мы уже живем при социализме. Риторическое объединение кейнсианства с централизованным планированием и радикальным перераспределением, прямо отрицавшимися самим Кейнсом, который заявлял, что «есть такие нужные виды человеческой деятельности, для успешного осуществления которых требуются меркантильная заинтересованность и общие условия частной собственности на капитал» [25], практикуется почти всеми правыми, в том числе экономистами, которые прекрасно знают, что это неправда.

Еще одну гипотезу высказал современник Кейнса Михал Калецки (он, как ни странно, был социалистом) в своем классическом эссе, вышедшем в свет в 1943 году:

…

Сначала нужно проанализировать нежелание «капитанов индустрии» согласиться с вмешательством государства в вопросы занятости. На любое расширение государственной деятельности бизнес смотрит с подозрением, но образование рабочих мест на деньги правительства создает особый аспект, делающий это сопротивление особенно сильным. При невмешательстве государства в экономику уровень занятости в значительной степени зависит от так называемого состояния уверенности. Если уверенность падает, частные инвестиции уменьшаются, что приводит к снижению производства и занятости (как напрямую, так и опосредованно вследствие снижения доходов, направляемых на потребление и инвестиции).

Это дает капиталистам мощный инструмент косвенного контроля над политикой правительства: следует тщательно избегать всего, что может нарушить состояние уверенности, поскольку это вызовет экономический кризис. Тут есть нюанс: если правительство научится повышать занятость при помощи собственных расходов, этот инструмент контроля станет неэффективным, поэтому бюджетный дефицит, необходимый для осуществления государственного вмешательства, следует считать опасным. Социальная функция теории «устойчивых финансов» заключается в том, чтобы поставить уровень занятости в зависимость от состояния уверенности.

Когда я впервые прочитал эти слова, они показались мне радикальными, а сейчас представляются очень правдоподобными. Сегодня аргумент под названием «уверенность» используется повсеместно. Вот, например, как крупный игрок на рынке недвижимости и медиамагнат Морт Цукерман начал публицистическую статью в «Financial Times», отговаривая президента США от принятия популистских мер любого рода:

…

Усиливающиеся разногласия между администрацией Обамы и бизнесом тревожат страну. В президенте разочаровались работодатели, чье беспокойство относительно налогов и возросших издержек новых мер регулирования сдерживает инвестиции и рост экономики. Правительство должно понять, что уверенность — это необходимое условие, чтобы бизнесмены вкладывали деньги в новые проекты, рисковали и возвращали миллионы безработных к производительному труду.

В действительности же не существовало и не существует никаких свидетельств того, что беспокойство относительно налогов и возросших издержек новых мер регулирования играет в торможении экономики существенную роль. Калецки утверждал: подобные заявления не возымеют действия, если общественность поймет, что кейнсианская политика способна создавать рабочие места. Таким образом, мы имеем дело с особой неприязнью к государственной политике по непосредственному созданию новых рабочих мест — помимо общего страха, что идеи Кейнса могут сделать законным вмешательство государства в экономику.

Соединив эти мотивы, можно увидеть, почему авторы и институты, прочно связанные с верхами, имеющими преимущество при распределении доходов, неизменно враждебны к постулатам кейнсианства. За 75 лет, прошедших после выхода в свет «Общей теории» Кейнса, этот подход не изменился. Изменились лишь доходы (богатые стали еще богаче), а следовательно, и влияние больших денег на политику. Сегодня консерваторы сдвинулись далеко вправо даже по сравнению с Милтоном Фридманом, который, по крайней мере, признавал, что монетаристская политика может быть эффективным инструментом стабилизации экономики. Взгляды, считавшиеся 40 лет назад радикальными, сегодня являются частью официальной доктрины одной из двух главных политических партий США.

Более деликатный вопрос: в какой степени сильная заинтересованность 1 %, а если точнее, 0,1 % самых богатых влияет на дискуссию среди ученых-экономистов? Вне всяких сомнений, это влияние должно быть. Предпочтения спонсоров университетов, доступность стипендий, выгодные консалтинговые контракты и так далее — все это поощряет экономистов не просто отворачиваться от кейнсианских идей, но и забывать большую часть того, что было усвоено в 30-х и 40-х годах прошлого столетия.

Безусловно, влияние денег не зашло бы так далеко, не способствуй этому вышедшая из-под контроля научная социология. Абсурдные в своей основе представления стали догмой при анализе как финансов, так и макроэкономики не без участия социологов.

Очень редкие исключения

В 30-х годах ХХ века финансовые рынки не пользовались особым уважением — по очевидным причинам. Кейнс уподоблял их «тем газетным конкурсам, в которых участникам предлагается выбрать фотографии 6 самых хорошеньких девушек из 100 снимков, и приз получит тот, чей выбор будет наиболее близко соответствовать среднему вкусу всех участников состязания. Таким образом, каждый из соревнующихся должен выбрать не те лица, которые он лично находит наиболее симпатичными, а те, которые, как он полагает, скорее всего удовлетворяют вкусам других».

Кейнс считал очень неудачной идеей позволить таким рынкам, в которых спекулянты стараются перещеголять друг друга, диктовать важные решения бизнесу: «Когда расширение производственного капитала в стране становится побочным продуктом деятельности игорного дома, трудно ожидать хороших результатов» [26].

Примерно к 1970 году изучением финансовых рынков, по всей видимости, стали заниматься люди, похожие на вольтеровского доктора Панглосса, уверявшего, что мы живем в лучшем из всех возможных миров. Разговоры об иррациональности инвесторов, мыльных пузырях финансового рынка, деструктивной спекуляции практически исчезли из научного дискурса. Доминировала гипотеза эффективных рынков, которую продвигал Юджин Фама из Чикагского университета. Она заключается в рациональности инвесторов и отсутствии информационного дисбаланса. (Например, стоимость акций компании всегда точно отражает ценность этой компании, с учетом доступных сведений о прибыли, перспективах бизнеса и т. д.) В 80-х годах ХХ века экономисты, в частности Майкл Дженсен из Гарвардской школы бизнеса, утверждали, что, поскольку финансовые рынки всегда устанавливают правильные цены, то лучшее, что могут сделать руководители корпораций — не только для себя, но и для экономики, — это максимизировать стоимость акций. Другими словами, финансисты свято верили: мы должны отдать развитие экономической структуры государства во власть того, что Кейнс называл игорным домом.

Не буду отрицать, что такая трансформация в экономической науке была обусловлена внешними событиями. Действительно, воспоминания о 1929-м постепенно таяли, но рынки сначала играли на повышение (есть множество примеров неумеренных спекуляций), а затем начинали играть на понижение. В 1973–1974 годах, например, акции потеряли 48 % своей стоимости, да и обвал акций в 1987-м, когда по совершенно непонятной причине индекс Доу-Джонса за один день упал примерно на 23 %, должен был вызвать хотя бы некоторые сомнения в рациональности рынка.

Впрочем, эти события, которые Кейнс посчитал бы свидетельством ненадежности рынков, не смогли навредить красоте идеи. Модель, которую разработали финансовые теоретики, предположив, что всякий инвестор рационально поддерживает баланс «риск против прибыли», — так называемая модель оценки финансовых активов (Capital Asset Pricing Model, CAPM), удивительно изящна. А если вы примете ее допущения, она будет еще и очень полезна! CAPM подсказывает не только как выбирать портфель активов, но и, что еще важнее с точки зрения финансовой отрасли, как оценивать деривативы, или сделки со сделками. Изящество и кажущаяся полезность новой теории привели к серии Нобелевских премий ее создателям, а многие последователи этой идеи получили признание в научном мире. Вооруженные новыми моделями и глубочайшими знаниями — все больше тайн применения CAPM требовало вычислений, доступных разве что математикам и физикам, — тихие профессора из школ бизнеса могли стать и становились «космическими специалистами» на Уолл-стрит, получая соответствующие зарплаты.

Честно говоря, финансовые теоретики приняли гипотезу эффективного рынка не только потому, что она была изящна, удобна и прибыльна. Они собрали довольно много статистических данных, которые на первый взгляд подтверждали их теорию. Но. эти данные были странно ограниченны. Экономисты по финансовой работе редко задавали, казалось бы, очевидный вопрос (впрочем, на него нелегко ответить): имеют ли смысл цены на активы по отношению к таким основополагающим реалиям бытия, как доходы? Вместо этого они спрашивали, имеют ли смысл цены на активы по отношению к другим ценам на активы. Ларри Саммерс, который на протяжении первых трех лет президентского срока Барака Обамы занимал в его администрации пост главного советника по экономике, однажды высмеял профессоров-финансистов, придумав метафору о «кетчупных экономистах», которые будто бы доказали, что бутылка кетчупа емкостью в две кварты стоит в два раза дороже, чем бутылка кетчупа емкостью в одну кварту, и сделали из этого вывод, что рынок кетчупа в высшей степени эффективен.

Ни эти насмешки, ни более вежливая критика не возымели действия. Теоретики финансового дела продолжали считать, что их модели в целом верны, и точно так же полагали очень многие из тех, кто принимал решения наверху. Не последним из них был Алан Гринспен, чье нежелание прислушиваться к призывам ограничить субстандартное кредитование или заняться все больше раздувающимся мыльным пузырем на рынке недвижимости в значительной степени обусловливалось убежденностью в том, что в современной экономике все под контролем.

Казалось бы, можно предположить, что масштабы финансовой катастрофы, поразившей мир в 2008 году, и тот факт, что все эти якобы совершенные финансовые инструменты превратились в оружие массового поражения, ослабили позиции теории эффективных рынков. Ничего подобного.

Да, сразу после краха «Lehman Brothers» Грин-спен признал, что он шокирован и не в силах поверить в произошедшее. Он сказал, что система его интеллектуальных воззрений рухнула… Однако к марту 2011 года Гринспен вернулся на прежние позиции, призывая остановить попытки (очень слабые) усилить финансовое регулирование после того, как кризис разразился. С финансовыми рынками все в порядке, писал он в «Financial Times»: «За очень редкими исключениями (например, в 2008 году) глобальная «невидимая рука» сформировала относительно стабильные валютные курсы, ставки процента, цены и зарплаты».

Эй, а как же катаклизмы, время от времени происходящие в мировой экономике? Политолог Генри Фаррелл быстро отреагировал на эти слова в своем блоге, предложив читателям привести другие примеры «очень редких исключений» (скажем, «за очень редким исключением, японские ядерные реакторы устойчивы к землетрясениям»).

Печально то, что мнение Гринспена получило широкое распространение. Лишь немногие финансовые теоретики изменили свою точку зрения. Непоколебимым остался Юджин Фама — автор гипотезы эффективных рынков. Он настаивает на том, что кризис вызван вмешательством государства, особенно ролью, которую сыграли компании «Fannie Mae» и «Freddie Mac» (большая ложь, о которой я говорил в главе 4).

Подобная реакция объяснима, хотя и непростительна. Для Гриспена и Фамы признание того, что рельсы финансовой теории завели нас далеко в сторону, равносильно признанию, что всю свою профессиональную карьеру они двигались в тупик. То же самое можно сказать о ведущих специалистах в области макроэкономики, которые несколько десятилетий пропагандировали взгляды на экономические механизмы, полностью опровергнутые недавними событиями, и которые тоже не хотят признавать свои ошибки.

Это еще не все. Упорствуя в заблуждениях, они способствовали снижению эффективности реакции на тот кризис, в который мы погрузились.

Шушуканье и смешки

В 1965 году журнал «Time» процитировал самого Милтона Фридмана, заявившего, что теперь мы все кейнсианцы. Потом Фридман пытался объяснять, что его неправильно поняли, но факт остается фактом: несмотря на то что Милтон Фридман был сторонником доктрины, известной как монетаризм и позиционирующейся как альтернатива идеям Кейнса, на самом деле основные положения этих теорий различались не так уж сильно. И действительно, когда в 1970 году Фридман опубликовал работу под названием «Теоретические основы монетаристского анализа» («A Theoretical Framework for Monetary Analysis»), многие экономисты были шокированы, до какой степени они оказались похожи на кейнсианскую теорию. Дело в том, что в 60-х годах ХХ века специалисты в области макроэкономики разделяли общепринятую точку зрения на рецессии, а расхождение во взглядах на надлежащую в этом случае политику отражало несогласие по практическим вопросам, а не глубокий философский водораздел.

Впрочем, с тех пор специалисты по макроэкономике разделились на две большие фракции — «приморских» экономистов (в основном из американских университетов на побережье), более или менее разделяющих взгляды Кейнса на причины рецессии, и «пресноводных» (в основном из университетов внутренней части страны), считающих такую точку зрения не просто неправильной — полной чепухой.

«Пресноводные», по сути, являются твердыми сторонниками невмешательства государства в экономику. Они убеждены, что настоящий экономический анализ начинается с догм — люди рациональны, и рынки работают. Эти предпосылки категорически исключают возможность экономического спада просто из-за недостатка спроса.

Но разве рецессии не выглядят как периоды, когда на всех, кто желает трудиться, просто не хватает рабочих мест? Верить в такое, не имея доказательств, нельзя, отвечают «пресноводные» экономисты. На их взгляд, стабильная экономика устроена так, что общий обвал спроса невозможен, а значит, его и не бывает.

Однако рецессии — спады производства или замедление темпов его роста — все-таки случаются. Почему? В 70-х годах прошлого столетия Роберт Лукас — ведущий «пресноводный» экономист, лауреат Нобелевской премии — утверждал, что рецессии были обусловлены временным хаосом: работники и компании из-за инфляции или дефляции не могли сразу осознать изменения в уровне цен в своем конкретном бизнесе. Кроме того, Лукас предупреждал, что любая попытка бороться с деловым циклом будет контрпродуктивной: активные действия, утверждал он, приведут лишь к усилению хаоса.

В то время, когда складывалась эта теория, я учился в магистратуре. Помню, как это было интересно — молодых экономистов особенно привлекала строгость математических выкладок. Однако «проект Лукаса», как его называли, быстро сошел на нет.

В чем же дело? Экономисты, пытающиеся снабдить макроэкономику базовыми элементами, слишком увлеклись, привнеся в свою теорию нечто вроде миссионерского рвения и не принимая никаких возражений. В частности, они во всеуслышание объявили о смерти кейнсианской экономики, не позаботившись предложить приемлемую альтернативу. В 1980 году Роберт Лукас — с одобрением! — заявил, что на исследовательских семинарах участники шушукаются и хихикают, когда кто-то начинает излагать кейнсианские идеи. Кейнс и все, кто на него ссылались, были изгнаны из многих аудиторий. Наряду с этим их перестали печатать в профессиональных изданиях.

Итак, антикейнсианцы трубили победу. Тем не менее их собственный проект потерпел неудачу. Выяснилось, что новые модели не объясняют основные факты, характерные для рецессий. Впрочем, мосты были сожжены. После шушуканья и смешков уже невозможно повернуть на 180 градусов и признать, что рассуждения экономистов-кейнсианцев звучат разумно.

Таким образом, антикейнсианцы все глубже увязали в болоте своих заблуждений, сильнее отдаляясь от реалистичного взгляда на экономические кризисы и их причины. В настоящее время в макроэкономической науке доминирует теория реального экономического цикла, утверждающая, что рецессии на самом деле являются рациональным и даже эффективным ответом на технологические потрясения, о причинах которых ничего не говорится, и что снижение занятости во время спада или замедления темпов роста производства обусловлено добровольным решением работников взять отпуск, пока условия на рынке труда не улучшатся. Звучит абсурдно. Это и есть абсурд, однако именно теория, основанная на абстрактной математической модели, вымостила дорогу к известности и успеху работам по теории реального экономического цикла. В конечном счете ее адепты приобрели такое влияние, что молодым экономистам, имеющим другие взгляды, трудно получить работу во многих крупных университетах. (Я уже говорил, что мы страдаем от вышедшей из-под контроля научной социологии.)

Впрочем, «пресноводным» экономистам не удалось полностью настоять на своем. Некоторые их коллеги ответили на очевидную неудачу проекта Лукаса тем, что вновь вернулись к идеям Кейнса, несколько освежив их. Теория неокейнсианства нашла приют в Массачусетском технологическом университете, Гарварде и Принстоне — да, все рядом с побережьем! — и в таких определяющих экономическую политику учреждениях, как Федеральная резервная система и Международный валютный фонд. Неокейнсианцы были готовы отказаться от гипотезы о совершенных рынках, или о совершенной рациональности, или от обеих этих теорий, добавив достаточно несовершенства, чтобы получить более или менее кейнсианский взгляд на рецессии. «Приморские» экономисты выступали за активную политику борьбы с этим явлением.

И все-таки последние не устояли перед обаянием теории рациональных индивидов и совершенных рынков. Они старались по возможности минимизировать отклонения от ортодоксальной неоклассической теории. Это означало, что в самых популярных моделях экономики не было места для таких понятий, как мыльные пузыри на том или ином рынке и крах банковской системы, несмотря на тот факт, что в реальном мире подобные вещи время от времени происходят. Даже экономический кризис не повлиял на фундаментальные взгляды неокейнсианцев. В результате такие сторонники данного направления, как Кристи Ромер [27] или, если уж на то пошло, Бен Бернанке, смогли предложить разумный ответ на вопрос, как выйти из кризиса (в частности, резко увеличив кредиты Федеральной резервной системы и временно повысив бюджетные расходы). К сожалению, этого нельзя сказать о «пресноводных» экономистах.

Кстати, если вам интересно: я сам считаю себя в чем-то неокейнсианцем и даже публиковал статьи в этом духе. Я не очень верю в гипотезу о рациональности и рынках, без которой не обходятся многие современные математические модели, включая мою собственную, и часто обращаюсь к классическим идеям Кейнса, но считаю такие модели полезными для тщательного анализа некоторых вопросов — подход, получивший широкое распространение у «приморских» экономистов. В своей основе противостояние «приморских» и «пресноводных» — это противостояние прагматизма и квазирелигиозной уверенности, которая лишь усиливается по мере того, как факты опровергают «истинную веру».

В результате многие экономисты вместо того чтобы оказать помощь во время кризиса, развязали войну сродни крестовому походу.

Халтурная экономика

Долгое время не имело особого значения, чему учат и, что еще важнее, чему не учат экономистов в аспирантуре. Почему? Ответ может показаться парадоксальным. Потому что Федеральная резервная система и подчиненные ей учреждения держали все под контролем.

Как я объяснял в главе 2, бороться с обычным спадом производства или замедлением темпов его роста несложно: Федеральная резервная система должна напечатать больше денег и понизить процентные ставки. На практике задача оказывается гораздо труднее, потому что ФРС требуется оценить дозу монетаристского «лекарства», а также просчитать момент, когда оно уже не нужно, и все это в обстановке непрерывно меняющихся данных и существенного временного лага [28] между действиями и результатами. Но эти трудности не помешали попыткам ФРС сделать эту работу. В тот период, когда многие теоретики макроэкономики удалились в вымышленный мир, Федеральная резервная система стояла на реальной почве и продолжала спонсировать исследования, относящиеся к ее деятельности.

Но что, если экономика столкнулась с действительно серьезной рецессией, которую нельзя остановить одной лишь монетаристской политикой? Да, такая рецессия стала неожиданностью — ведь Милтон Фридман говорил, что это невозможно.

Даже те, кому не нравятся политические взгляды Фридмана, не могут не признать, что он великий экономист, прояснивший очень многие важные нюансы. К сожалению, одно из самых значительных его заявлений — что Великая депрессия никогда бы не случилась, если бы ФРС должным образом делала свою работу, и что соответствующая монетаристская политика поможет не допустить повторения подобного — почти наверняка было ошибочным. Эта ошибка имела серьезные последствия: практически полное отсутствие дискуссии как в ФРС и подчиненных ей структурах, так и в научной среде относительно возможных действий в том случае, если монетаристской политики оказывается недостаточно.

Чтобы вы получили представление о том, какие настроения преобладали до начала кризиса, позвольте напомнить, что сказал Бен Бернанке в 2002 году на конференции в честь 90-летия Фридмана: «В заключение, хотя я являюсь официальным представителем ФРС, хочу сказать Милтону и Анне: в том, что касается Великой депрессии, вы правы — мы допустили ее. Мы очень сожалеем. Но благодаря вам мы больше никогда этого не сделаем».

В реальной жизни произошло следующее. В 2008–2009 годах ФРС делала все то, что, по мнению Фридмана, следовало делать в 30-х годах ХХ столетия, но экономика все равно не избавилась от синдрома, который, конечно, не был таким тяжелым, как Великая депрессия, но явно напоминал ее. Более того, многие экономисты не только не были готовы помочь и защитить идею о принятии дополнительных мер, но и воздвигали на этом пути новые препятствия.

Самым удивительным и обескураживающим, иначе не скажешь, в таких препятствиях было абсолютное невежество, которое демонстрировали эти люди. Помните, в главе 2 я цитировал Брайана Ридла из «Heritage Foundation», чтобы проиллюстрировать ошибочность «закона Сэя»? Да, в начале 2009 года Юджин Фама и Джон Кокрейн — влиятельные экономисты из Чикагского университета — точно так же объясняли, почему фискальные стимулы не принесут никакой пользы, и представляли это давно опровергнутое заблуждение как глубокую мысль, которую почему-то не могли понять три поколения экономистов-кейнсианцев.

Это не единственный аргумент невежд против стимулирования экономики. Например, Роберт Барро из Гарварда утверждал, что большинство мер может быть компенсировано обвалом потребительских расходов и инвестиций. Он любезно напомнил, что именно так и произошло, когда во время Второй мировой войны резко выросли государственные расходы. Вероятно, никто не подсказал Барро, что потребительские расходы могли упасть из-за карточной системы, введенной во время войны, а частные инвестиции сократиться из-за временного запрета на необязательное строительство. Тем временем Роберт Лукас заявлял о неэффективности стимулирования экономики, ссылаясь на принцип, известный как эквивалентность Риккардо, и тут же демонстрировал, что либо не знает, как этот принцип работает, либо забыл.

Тут будет уместен небольшой комментарий. Многие экономисты, выступавшие с подобными заявлениями, пытались высмеять тех, кто ратовал за стимулирование. Кокрейн, например, говорил, что оно «противоречит всему, чему учат студентов в университетах начиная с 60-х годов. Это [кейнсианские идеи] выдумки, оказавшиеся ложью, а сказки, которые мы слушали в детстве, могут успокоить в минуты стресса, но это не делает их правдивыми».

Тем временем Лукас отверг анализ Кристины Ромер — главного экономического советника президента Обамы и выдающегося исследователя (помимо всего прочего) Великой депрессии, назвав его халтурной экономикой, а Барро предположил, что лично я недостаточно компетентен, чтобы рассуждать о макроэкономике.

Интересно отметить, что все экономисты, о которых я упоминал, придерживаются консервативных политических взглядов. В определенной степени их можно считать сторонниками Республиканской партии. Однако они не стали бы столь поспешно делать подобные заявления и демонстрировать свое невежество, если бы за предыдущие три десятилетия вся экономическая наука не сбилась с пути.

Справедливости ради следует сказать, что некоторые экономисты — и среди них Кристи Ромер — никогда не забывали о Великой депрессии и ее уроках. В настоящее время, на четвертом году кризиса, появляется все больше блестящих работ по фискальной политике, в основном молодых экономистов. Эти работы в целом подтверждают эффективность стимулирования и подразумевают, что его масштабы должны значительно расшириться, но в решающий момент, когда нам действительно нужна была ясность мысли, хор экономистов, больше похожий на какофонию, скорее мешал, чем помогал обосновать необходимые действия.

Глава 7. Анатомия неадекватного ответа

Я вижу следующий сценарий развития событий: слабый план стимулирования, возможно, даже слабее того, который мы обсуждаем сейчас, призван получить дополнительные голоса для Республиканской партии. Этот план ограничивает рост безработицы, но все-таки недостаточно — ее уровень достигает приблизительно 9 % и медленно снижается. А потом Митч Макконнелл говорит: «Смотрите, увеличение государственных расходов не дает результатов».

Будем надеяться, я ошибаюсь.

Мой блог, 6 января 2009 года

Барак Обама принял присягу президента Соединенных Штатов Америки 20 января 2009 года. В своей инаугурационной речи он признал, что экономика находится в тяжелом положении, но пообещал быстро предпринять смелые действия, способные положить конец кризису. И действительно, долго ждать не пришлось — уже к лету 2009 года снижение темпов производства замедлилось.

Однако действия главы государства трудно назвать смелыми. Краеугольный камень экономической стратегии Обамы, закон о восстановлении экономики и реинвестировании, стал самой масштабной в истории США программой по созданию новых рабочих мест, но, к сожалению, не адекватной поставленной задаче. И понятно это было сразу. В январе 2009 года, когда стали проявляться наброски плана, озабоченные экономисты, не связанные с Белым домом, открыто выражали беспокойство по поводу возможных финансовых и политических последствий предлагаемых полумер. Сейчас нам известно, что эти сомнения разделяли и некоторые экономисты, сотрудничающие с Обамой, включая главу экономического совета при президенте Кристину Ромер.

Будем справедливы к главе государства — провал Барака Обамы не единственный. Другие главы развитых стран тоже просчитались. Правительства и центральные банки стали проводить политику дешевых денег и помощи коммерческим банкам, чтобы предотвратить полный развал финансовой системы, случившийся в начале 30-х годов прошлого столетия и повлекший за собой трехлетний кредитный кризис, который стал главной причиной Великой депрессии. (Похожий кредитный кризис наблюдался и в 20082009 годах, но он был не таким продолжительным — с сентября 2008 до конца весны 2009 года.) Такие действия государства не смогли предотвратить стремительный и непрерывный рост уровня безработицы, а когда первый блок ответных мер не дал ожидаемого эффекта, правительства развитых стран не только не признали неудачу, но и сделали ее флагом того, что для создания рабочих мест больше ничего не может и не должно осуществляться.

Итак, предпринятые действия результата не дали. Почему?

С одной стороны, политики, имеющие более или менее правильные представления о потребностях экономики, в том числе президент Обама, проявили нерешительность, не были готовы сначала признать, насколько серьезные меры требуются, а впоследствии согласиться, что все, сделанное ими в первом раунде, было неадекватным. С другой стороны, люди, чьи представления были ошибочными (консервативные политики и «пресноводные» экономисты), не ведали сомнений и яростно отстаивали свои взгляды. Даже зимой 2008/09, когда от них ожидали хотя бы признания вероятности ошибки, они упорно отвергали все, что противоречило их идеологии. Тем, кто был прав, не хватало энергии, тогда как заблуждавшихся переполняла страсть.

При описании последующих за всем этим событий я сосредоточусь на опыте США, лишь несколько раз обращаясь к тому, что происходило за океаном. Почему? Отчасти потому, что американская история мне лучше известна и — честно говоря — больше меня волнует, а отчасти потому, что особенности европейских процессов, которые обусловлены общей валютой, требуют отдельного анализа.

Итак, давайте посмотрим, как развивался кризис, а затем перейдем к тем судьбоносным месяцам конца 2008 и начала 2009 года, когда стал очевиден катастрофический крах проводимой политики.

Начало кризиса

Момент Мински в Америке был не совсем моментом, а процессом, тянувшимся больше двух лет, причем ближе к концу скорость его резко возросла. Во-первых, готов был лопнуть огромный мыльный пузырь на рынке недвижимости времен президентства Буша-младшего. Постепенно потери на финансовых инструментах, обеспеченных ипотекой, начали сказываться на финансовых же институтах. Затем ситуация достигла критической точки, и крах «Lehman Brothers» стал началом общего обвала теневой банковской системы. В это время нужно было предпринимать смелые, решительные действия, а не просто тушить пожар, но их не последовало.

К лету 2005 года цены на дома в «песчаных» штатах — Флориде, Аризоне, Неваде и Калифорнии — поднялись по сравнению с началом десятилетия на 150 %. В других штатах рост цен был меньше, но по всей стране явно наблюдался бум на рынке недвижимости со всеми признаками классического мыльного пузыря — верой, что цены никогда не упадут, наплывом покупателей, стремившихся успеть до очередного повышения цен, многочисленными спекуляциями. На телевидении появилось даже реалити-шоу под названием «Отремонтируй и продай» («Flip This House»). Однако пузырь есть пузырь. В большинстве городов цены еще росли, но продажа дома происходила гораздо медленнее, чем раньше.

Согласно индексу Кейса-Шиллера [29], общенациональный пик цен на жилье пришелся на весну 2006-го. В последующие годы широко распространенное убеждение, что стоимость домов никогда не снизится, было решительно опровергнуто. Самое сильное снижение цен отмечалось в городах, где во время ажиотажа на рынке недвижимости рост был наибольшим: около 50 % в Майами, почти 50 % в Лас-Вегасе.

Немного удивляет тот факт, что лопнувший мыльный пузырь на рынке недвижимости не привел к немедленной рецессии. Темпы возведения новых домов резко сократились, но какое-то время спад в строительной отрасли компенсировался ростом экспорта — результат слабого доллара, который делал продукцию США конкурентной, снижая затраты. Впрочем, к лету 2007 года трудности на рынке жилья вылились в неприятности для банков, которые стали нести серьезные потери на обеспеченных закладными ценных бумагах — финансовых инструментах, созданных на основе платежных требований из пула закладных, причем часть требований относилась к преимущественным, то есть обладала приоритетным правом на поступающие деньги.

Эти преимущественные требования считались наименее рискованными. И действительно, какова вероятность, что очень многие люди одновременно не смогут выплачивать ипотеку? На самом деле довольно большая — в ситуации, когда дома стоили на 30, 40, 50 % меньше, чем уплатили за них заемщики. Таким образом, большой объем надежных активов, которым агентствами «Standard & Poor’s» или «Moody’s» был присвоен рейтинг AAA, превратился в «токсичный мусор», стоивший во много раз меньше номинала. Часть этого «мусора» сбыли доверчивым покупателям, например фонду пенсионного обеспечения учителей во Флориде, но большая часть осталась в финансовой системе, купленная банками, прозрачными и теневыми. А поскольку уровень левериджа у тех и у других был очень высоким, даже небольшие потери поставили под вопрос выживание многих финансовых институтов.

Насколько серьезна ситуация, стало ясно 9 августа 2007 года, когда французский инвестиционный банк «BNP Paribas» объявил инвесторам двух своих фондов, что они больше не могут забрать деньги, потому что рынки этих активов практически закрылись. Начался кредитный кризис: испугавшись возможных потерь, банки перестали субсидировать друг друга. В конце 2007 года суммарное воздействие спада в строительной отрасли и уменьшения потребительских расходов по мере снижения цен на жилье, а также кредитного кризиса привело к тому, что американская экономика вышла на вираж рецессии.

Тем не менее сначала это не было крутым пике, и еще в конце сентября 2008 года сохранялась надежда, что спад не окажется таким уж глубоким. Многие даже отрицали, что Америка стоит на пороге экономического кризиса. Помните бывшего сенатора Фила Грэмма, который способствовал отмене закона Гласса-Стиголла, а затем перешел на работу в финансовый сектор? В 2008-м он был советником кандидата в президенты от Республиканской партии Джона Маккейна, и в июле того же года заявил, что наша рецессия не настоящая, а существует только в мозгах обывателей. «Похоже, мы превратились в нацию нытиков», — прибавил Маккейн.

На самом деле уже наблюдался явный спад, а уровень безработицы вырос с 4,7 до 5,8 %, хотя настоящий кошмар был еще впереди. Экономика вошла в пике только после краха «Lehman Brothers» 15 сентября 2008 года.

Почему же разорение одного — среднего по размерам — инвестиционного банка принесло столько бед? Дело в том, что крах «Lehman Brothers» вызвал обвал теневого банковского сектора, в особенности той формы непрозрачных операций, которые называются «репо». В главе 4 я упоминал, что репо представляет собой систему, когда игроки финансового рынка, подобные «Lehman Brothers», занимают деньги на очень короткое время — нередко всего на одну ночь — у других игроков, используя в качестве залога такие активы, как обеспеченные закладными ценные бумаги. Это одна из разновидностей банковской деятельности, поскольку участники рынка вроде «Lehman Brothers» имели и долгосрочные активы (те же самые обеспеченные закладными ценные бумаги), и краткосрочные обязательства (репо). Фирмы, которые можно сравнить с «Lehman Brothers», не были связаны почти никакими ограничениями, то есть обычно занимали столько, сколько могли занять, и их долг почти достигал величины активов. Чтобы они начали тонуть, достаточно было лишь плохих новостей (скажем, резкого падения стоимости обеспеченных закладными ценных бумаг).

Короче говоря, операции репо оказались очень уязвимыми перед той версией массового изъятия банковских вкладов, которая стала характерной для XXI века. Именно это и произошло осенью 2008 года. Кредиторы, прежде с готовностью выдававшие ссуды таким заемщикам, как «Lehman Brothers», больше не верили обещаниям контрагентов выкупить временно проданные ценные бумаги и стали требовать новых гарантий, как правило в виде обеспечения дополнительных активов. Между тем активы инвестиционных банков были ограниченны, что означало следующее: они уже не могут удовлетворить свои потребности в деньгах с помощью кредитов. Тогда инвестиционные банки принялись поспешно продавать активы, что еще сильнее опустило цены и вынудило кредиторов требовать более весомых гарантий.

Через несколько дней после краха «Lehman Brothers» эта современная версия массового изъятия вкладов вызвала хаос не только в финансовой системе, но и в финансировании реального сектора. Самые надежные заемщики — правительство США и крупные корпорации с солидным чистым доходом — все еще могли занимать под низкие проценты, но заемщики, которые выглядели даже чуть менее надежными, либо не получали кредиты, либо были вынуждены платить по ним очень высокие проценты. На графике внизу показана прибыль от «высокодоходных» корпоративных облигаций, или «токсичного мусора», ставка по которым до кризиса не превышала 8 %. После краха «Lehman Brothers» она взлетела до 23 %.

Эффект «Lehman Brothers»: высокодоходные корпоративные облигации

Ставки процентов на все активы, кроме самых надежных, после краха «Lehman Brothers» 15 сентября 2008 года резко пошли вверх, способствуя вхождению экономики в крутое пике.

Источник: Федеральный резервный банк Сент-Луиса.

Перспектива полной несостоятельности финансовой системы заставила государственных деятелей сосредоточиться на происходящем, и, когда пришла пора спасать банки, они действовали эффективно и решительно.

ФРС выдала банкам и другим финансовым структурам огромные кредиты, чтобы они не испытывали недостатка в наличных деньгах. Кроме того, были введены разнообразные договоры ссуды, позволившие заткнуть ресурсные дыры, образовавшиеся из-за проблем у банков. После двух попыток администрация Буша провела в конгрессе программу по спасению проблемных активов, в соответствии с которой создавался фонд помощи в объеме 700 миллиардов долларов, использовавшийся в основном для выкупа закладных у банков, что повышало их капитализацию.

Такой метод финансовой помощи подвергался серьезной критике. Банки действительно нужно было спасать, но правительству следовало настоять на более жестких условиях, потребовав за срочную помощь больший процент. В то время я призывал администрацию президента Обамы ввести в «Citigroup» и, возможно, еще нескольких банках внешнее управление, но не для того, чтобы управлять ими в долгосрочном плане, а для того, чтобы налогоплательщики получили полную компенсацию, когда — и если! — банки восстановятся благодаря помощи государства. В противном случае правительство, в сущности, выдаст огромную субсидию акционерам, которые при любом исходе ничего не теряют.

Несмотря на то что финансовая помощь проводилась на слишком щедрых условиях, в целом она принесла пользу. Крупные учреждения были спасены, доверие инвесторов восстановлено, и к весне 2009 года финансовые рынки более или менее вернулись на исходные позиции, когда большинство заемщиков, хотя и не все, снова могли получить ссуду под вполне приемлемые проценты.

К сожалению, этого оказалось мало. Без хорошо отлаженной системы финансов невозможно обеспечить процветание. Стабилизация этой системы является необходимым, но не достаточным условием. В чем Америка действительно нуждалась, так это в плане спасения реальной экономики, производства и рынка труда — таком же эффективном и адекватном стоящей задаче, как план спасения финансов. Но Америке не удалось даже приблизиться к достижению этой цели.

Неадекватное стимулирование

К декабрю 2008 года члены переходной команды Барака Обамы готовились взять на себя управление экономикой США. Уже было ясно, что перспективы у них мрачные. Падение цен на недвижимость и многие акции нанесло сокрушительный удар по благосостоянию американцев. По сравнению с 2008 годом денег, уплаченных при покупке жилья, было меньше на 13 миллиардов долларов — сумма, эквивалентная стоимости произведенных за год товаров и услуг. Потребительские расходы, естественно, резко снизились — как и расходы бизнеса, который также страдал от последовавшего кризиса кредитования, поскольку не было никаких причин расширять дело, лишившееся клиентов.

Что следовало предпринять? Обычно первой линией обороны против рецессии становится Федеральная резервная система, которая при замедлении темпов роста экономики, как правило, снижает процентные ставки, но краткосрочные ставки, устанавливаемые ФРС, уже приближались к нулевым, и уменьшить их было невозможно.

Остается один очевидный ответ — нужны были фискальные стимулы, то есть временное повышение государственных расходов и/или снижение налогов, чтобы увеличить совокупное потребление и создать новые рабочие места. Администрация Барака Обамы действительно разработала меры стимулирования и воплотила их в жизнь — это был закон о восстановлении экономики и реинвестировании. К сожалению, выделенных на его реализацию 787 миллиардов долларов оказалось недостаточно. Конечно, это ослабило рецессию, но было гораздо меньше того, что требовалось для восстановления полной занятости или хотя бы того, чтобы создать ощущение прогресса. И что еще хуже, в сознании избирателей неудача стимулирования дискредитировала саму идею использования бюджетных средств для создания рабочих мест. Шанса повторить эту попытку у администрации Обамы не было.

Прежде чем назвать причины, по которым стимулирование оказалось таким неадекватным, отвечу на два возражения. Их часто слышат люди, разделяющие мои взгляды. Во-первых, мы якобы всего лишь ищем оправдания и пытаемся постфактум объяснить неудачи своей политики. Во-вторых, при президенте Обаме государственные расходы значительно увеличились, поэтому нельзя говорить, что он уделял мало внимания поиску путей выхода из кризиса.

Ответ на первое возражение следующий: вовсе не постфактум. Многие экономисты с самого начала предупреждали, что предложения администрации прискорбно неадекватны. Так, например, через день после подписания закона о стимулировании Джозеф Стиглиц (лауреат Нобелевской премии по экономике 2001 года) из Колумбийского университета заявил следующее:

…

Думаю, большинство экономистов, хотя и не все, согласны, что принятый пакет стимулирующих мер плохо разработан и недостаточен. Я знаю, что он не универсален, но позвольте объясниться.

В первую очередь его недостаточность очевидна из сказанного выше: программа пытается компенсировать падение совокупного спроса, и предусмотренные в ее рамках ассигнования просто слишком малы для этой цели.

Я сам, если такое сравнение будет уместным, публично посыпал голову пеплом, когда стали проясняться очертания плана администрации. Вот что я писал:

…

Понемногу мы начинаем получать информацию о плане стимулирования Обамы, достаточную для того, чтобы предварительно оценить последствия его претворения в жизнь. Суть вот в чем: по всей видимости, перед нами план, который в течение ближайших двух лет сократит общий уровень безработицы меньше чем на 2 %, а возможно, и гораздо меньше.

Проведя расчеты, я выступил с процитированным в начале этой главы заявлением и высказал опасения, что неадекватное стимулирование не способно обеспечить требуемое восстановление и подорвет политическую волю к дальнейшим действиям.

К сожалению, наши — Стиглица и мои собственные — опасения оправдались. Уровень безработицы взлетел выше предполагаемого мной, перевалив за 10 %, а экономические и политические последствия в целом оказались примерно такими, как я предсказывал. Как вы можете убедиться, мы предупреждали о неадекватности экономических стимулов с самого начала, а не придумывали оправдания постфактум.

А что насчет значительного увеличения бюджетных расходов, якобы инциированного президентом Обамой? Действительно, в процентном отношении расходы государства выросли — в 2007 финансовом году (напомню, что финансовый год начинается 1 октября предыдущего календарного года) они составляли 19,7 % внутреннего валового продукта, то есть стоимости всех произведенных товаров и услуг в экономике в данный период, исчисленной в ценах этого периода, а в 2011 финансовом году — 24,1 %, но это увеличение означает вовсе не то, о чем думают многие люди. Почему?

Прежде всего причина увеличения доли государственных расходов в ВВП заключается в снижении самого ВВП. Исходя из предыдущих тенденций следовало ожидать, что экономика США с 2007 по 2011 год будет расти приблизительно на 9 % в год. На самом деле она практически не росла, поскольку за резким спадом с 2007 по 2009 год последовало вялое восстановление, позволившее к 2011-му лишь вернуться на исходные позиции. Даже небольшое увеличение государственных расходов приводило к резкому их росту в процентах от валового внутреннего продукта, поскольку рост самого ВВП был далек от нормального.

С другой стороны, с 2007 по 2011 год наблюдался исключительно быстрый рост бюджетных расходов, но это не означает значительного расширения финансовых операций государства. Повышение расходов было обусловлено в основном срочной помощью нуждающимся в ней американцам.

Темпы роста расходов

Расходы действительно росли быстрее, чем в предыдущие годы, но разница была обусловлена расширением федеральных программ помощи малоимущим в ответ на неблагоприятную экономическую ситуацию.

Источник: Управление конгресса США по бюджету.

Приведенная диаграмма иллюстрирует реальное положение дел на основе данных Управления конгресса США по бюджету. Это федеральное агентство делит расходы на несколько статей. Я выделил две такие статьи — гарантирование минимальных доходов и Медикейд — и сравнил их. Для каждой категории сравнивались темпы роста с 2000 по 2007 год, то есть при консервативной республиканской администрации, между двумя периодами более или менее полной занятости, и с 2007 по 2011 год, во время экономического кризиса.

Гарантирование минимальных доходов — это в основном пособия по безработице и налоговые льготы для работающих, но получающих очень маленькую зарплату. Другими словами, данная статья включает программы помощи бедным и приближающимся к границе бедности американцам, и расходы по этой статье должны расти, если растет число граждан, испытывающих финансовые трудности. Медикейд также является программой помощи нуждающимся, предназначенной для бедняков и тех, кто может пополнить их ряды, поэтому в тяжелые для страны времена расходы на нее тоже должны стать больше. Из приведенной диаграммы очевидно, что все увеличение роста бюджетных расходов может быть приписано программам, которые призваны оказывать экстренную помощь тем, кто из-за экономического кризиса оказался в трудном положении. Вот и все, что можно сказать о действиях президента Обамы относительно резкого увеличения государственных расходов.

И все-таки что же сделал глава государства? Закон о восстановлении экономики и реинвестировании, как официально назывался план стимулирования, первоначально оценивался в 787 миллиардов долларов, хотя часть этих средств составляли налоговые льготы, которые были бы предоставлены в любом случае. И действительно, почти 40 % общей суммы пришлось на налоговые льготы, по всей видимости, вдвое менее эффективные в стимулировании спроса, чем реальное повышение государственных расходов.

Что касается оставшихся денег, значительная их часть пошла на увеличение выплаты пособий по безработице, другая часть — на поддержку Медикейд, а также помощь правительствам штатов и местным властям, чтобы те могли не сокращать социальные расходы в условиях снижения доходов населения. И только относительно небольшая доля относится к тем расходам, которые мы обычно имеем в виду, когда говорим о стимулировании роста экономики (строительство и ремонт дорог и т. п.). Ничего похожего на Управление общественных работ (УОР) в стиле Франклина Делано Рузвельта. (На пике своей деятельности УОР обеспечило работой 3 миллиона американцев, или 10 % работоспособных граждан. В настоящее время сравнимая по масштабу программа дала бы работу 13 миллионам человек.)

Тем не менее в представлении большинства людей почти 800 миллиардов долларов — это большие деньги. Откуда же те из нас, кто профессионально работает с цифрами, знают, что этого было недостаточно? Ответов два: история плюс понимание, насколько велика экономика США.

История свидетельствует о том, что экономические кризисы, которые следуют за финансовыми, обычно оказываются жестокими и продолжительными. Так, например, в 1990 году в Швеции разразился банковский кризис, и, хотя государство вмешалось и выручило банки, за финансовым последовал экономический кризис, в результате чего реальный (с учетом инфляции) ВВП уменьшился на 4 %, восстановившись до предкризисного уровня только в 1994 году. Имелись все основания полагать, что ситуация в США будет ничуть не лучше помимо всего прочего еще и потому, что Швеция могла противостоять своему кризису, увеличивая экспорт в страны, экономика которых по-прежнему была стабильной, тогда как Америке в 2009 году пришлось иметь дело с глобальным кризисом. Вследствие этого, по реалистичным оценкам, меры стимулирования должны были быть рассчитаны как минимум на три года серьезных экономических трудностей.

Экономика США действительно очень велика — в год в ней производится товаров и услуг почти на 15 триллионов долларов. Задумайтесь: американская экономика на пороге трехлетнего кризиса, а меры стимулирования пытаются спасти 45-триллионную экономику (объем производства за три года) при помощи плана стоимостью 787 миллиардов, что меньше 2 % общей суммы расходов за этот период. Не кажется ли вам, что 787 миллиардов — это не так уж много?

И еще одно. План стимулирования предназначался не для долгосрочной поддержки, а для того, чтобы дать экономике импульс к развитию. Максимальное влияние Закона о восстановлении экономики и реинвестировании на то, что происходило, пришлось на середину 2010 года, после чего стало уменьшаться. Выделенной суммы было бы достаточно для ликвидации краткосрочного спада, но перед угрозой продолжительного экономического кризиса, который, напомню, почти всегда следует за финансовым, это жалкие крохи.

Естественным образом возникает вопрос: почему план спасения был настолько неадекватен?

Причины

Позвольте откровенно признаться, что я не намерен тратить время на анализ решений, принятых в начале 2009 года, — слишком много воды утекло с тех пор. Данная книга посвящена вопросу, что делать сейчас, а не разбору ошибок прошлого. Тем не менее избежать краткого описания того, как администрация президента Обамы, в целом придерживавшаяся кейнсианских взглядов, не сумела правильно отреагировать на кризис, невозможно.

Существуют две соперничающие теории, объясняющие, почему меры стимулирования, предпринятые Бараком Обамой, оказались столь неадекватными. Одна ставит во главу угла политические ограничения. Согласно этой теории, президент сделал все, что мог. Вторая постулирует, что администрация не сумела понять, насколько серьезен кризис, а также оценить политические последствия своего неэффективного плана. Лично я считаю, что противники адекватного стимулирования на самом деле проявили упорство, но мы никогда не узнаем, действительно ли они помешали принять план, который мог спасти экономику, поскольку Обама и его помощники даже не пытались приступить к решительным действиям.

Не подлежит сомнениям, что политическая обстановка была сложной, в основном из-за правил работы американского сената, в котором для преодоления обструкции [30] требуется 60 голосов. Похоже, при вступлении в должность Барак Обама ожидал, что его усилия по спасению экономики поддержат обе партии. Он глубоко заблуждался. С первого же дня республиканцы встали в жесткую оппозицию всем его предложениям. В конечном счете президенту удалось обеспечить 60 голосов законодателей, заручившись поддержкой трех сенаторов-республиканцев с умеренными взглядами, но взамен они потребовали урезать общую сумму на 100 миллиардов долларов за счет сокращения помощи штатам и органам местного самоуправления.

Многие эксперты видят в этом требовании сокращения стимулирующих мер демонстрацию того, что о большей сумме речь просто не могла идти. Лично я думаю, что все не так однозначно. Во-первых, в поведении этих трех сенаторов могла иметь место необходимость: законодатели были обязаны добиваться сокращений, чтобы доказать, что они не предали корпоративные интересы. Следовательно, вполне логично предположить, что реально на стимулирующие экономику меры предполагалось ассигновать не 787 миллиардов долларов, а на 100 миллиардов меньше, чем предложил Обама. Если бы он запросил больше, то в любом случае всего бы не получил, но и конечный результат был бы весомее.

Кроме того, компромиссу с этими тремя республиканцами существовала альтернатива: Обама мог утвердить нужную сумму при помощи согласования — парламентской процедуры, позволяющей избежать обструкции и снижающей необходимое число голосов в сенате до 50 (при разделении их поровну решающий голос принадлежит вице-президенту). В 2010 году демократы использовали согласование для принятия реформы здравоохранения. Такая тактика вовсе не редкость: снижение налогов при Буше оба раза — в 2001 и 2003 году — принималось именно при согласовании, причем в последний раз голоса распределились поровну, и решающим оказался голос Дика Чейни.

С утверждением, что Обама получил максимум возможного, есть еще одна проблема: президент и его администрация никогда не называли большую сумму. Наоборот, когда закон представлялся сенату, глава государства заявил, что «вообще-то план именно такой, какой требуется, это верные масштабы». Высокопоставленные чиновники и сегодня не говорят, что план оказался заниженным из-за сопротивления республиканцев, а настаивают, что в то время никто не осознавал потребности в более глобальных мерах. Даже в декабре 2011 года пресс-секретарь Белого дома Джей Карни утверждал следующее: «В то время, в январе 2009 года, ни общество, ни Уолл-стрит, ни ученые-экономисты не знали, в какую глубокую экономическую яму мы попали».

Как уже было сказано, дело вовсе не в этом. Так что же произошло?

Райан Лизза из журнала «The New Yorker» раздобыл и опубликовал докладную записку об экономической политике, которую в декабре 2008 года подготовил для избранного президентом Обамы Ларри Саммерс, впоследствии ведущий экономист новой администрации. Этот документ, насчитывающий 57 страниц, явно писал не один человек, причем не все авторы одинаково хорошо понимали, в чем, собственно, проблема. На с. 11 мы находим показательный фрагмент, в котором приводятся аргументы против значительных ассигнований в экономику. Вот три его главных пункта:

1. Слишком большой пакет помощи может внести хаос в работу рынков и напугать общество, вследствие чего станет контрпродуктивным.

2. Экономика в течение двух следующих лет способна лишь переварить предложенный объем приоритетных инвестиций.

3. В процессе легче восполнить недостаток финансовых стимулов, чем избавиться от излишков. При необходимости можно будет сделать следующие шаги.

В первом из этих пунктов речь, в частности, идет об угрозе со стороны линчевателей облигаций, более подробно о которой мы поговорим в следующей главе. Сейчас же достаточно сказать, что эти опасения не оправдались. Второй пункт не вызывает возражений, только непонятны ограничения помощи штатам и органам местного самоуправления, которые были предусмотрены. После принятия закона «О восстановлении и реинвестировании американской экономики» Джо Стиглиц заметил, что он (закон) обеспечивает небольшую помощь федеральных властей, но явно недостаточную. Значит, придется увольнять учителей и сотрудников системы здравоохранения, одновременно нанимая строительных рабочих. Это немного странно для пакета помощи от государства.

Кроме того, почему был обозначен двухлетний горизонт программы, если существовала вероятность продолжительного экономического кризиса?

И наконец, третий пункт, относительно возможности выделить дополнительные средства, был полностью ошибочен — по крайней мере, для меня это стало очевидно уже тогда. Не могу не сказать, что экономическая команда президента серьезно недооценила политическую ситуацию.

Таким образом, по ряду причин администрация Обамы приняла правильные, но совершенно недостаточные по масштабам меры. Как мы позже увидим, такую же ошибку допустили в Европе, хотя и по другим причинам.

Фиаско на рынке недвижимости

До сих пор речь шла о неадекватности финансового стимулирования, однако серьезная неудача была и на другом фронте — в системе льготного налогообложения выплат процентов по закладным.

По моему мнению, главной причиной уязвимости экономики перед лицом неизбежного кризиса был высокий уровень долгов населения, а ключом к слабости экономики именно США остается тот факт, что люди, обременные долгами, пытаются расплатиться с ними, снижая расходы, а все остальные не желают тратить больше, чем тратили до этого, чтобы компенсировать такое снижение. Задача финансовой политики как раз и состоит в том, чтобы, увеличив государственные расходы, уберечь экономику от глубокого спада, пока в имеющих долги семьях не восстановится финансовое благополучие.

Эта задача допускает и альтернативный, а если точнее, дополнительный способ такого восстановления: напрямую уменьшить долг. В конце концов, долг не всегда является материальным объектом. Часто это договор, некое письменное обязательство, исполнение которого обеспечивает государство. Так почему бы не переписать договоры?

Только не говорите, что эти договоры священны и не подлежат пересмотру. Процедура банкротства, которая уменьшает долг, если его просто невозможно выплатить, давно является неотъемлемой частью экономической системы. Корпорации регулярно и зачастую добровольно прибегают к главе 11 кодекса США о банкротстве, получая возможность остаться в бизнесе, но пересмотреть некоторые свои обязательства — уменьшить их. (После появления этой главы компания «American Airlines» добровольно обанкротилась, чтобы выйти из затратных договоров с профсоюзами.) Частное лицо также может объявить себя банкротом, и тогда ему по соглашению списывают часть долгов.

Как бы то ни было, к закладным на дома всегда относились иначе, чем, скажем, к долгу по кредитной карте. Считалось, что семья, которая не в состоянии выплачивать ипотеку, должна лишиться дома. В одних штатах этим все и заканчивается, а в других кредитор может подать в суд на заемщика, если дом стоит меньше, чем обозначено в закладной на него. В любом случае домовладельцы, не выплачивающие ипотеку, лишаются права на дом. Возможно, для хороших времен это хорошая система, отчасти из-за того, что люди, которые не могут регулярно платить по закладной, обычно продают дом, не дожидаясь перехода права собственности к кредитору, однако нынешние времена нельзя назвать хорошими.

Как правило, в этом свободном плавании лишь немногие домовладельцы оказываются, что называется, ниже ватерлинии, то есть имеют долгов больше, чем стоит их дом. В результате огромного мыльного пузыря на рынке недвижимости, который должен был лопнуть и лопнул, число домовладельцев, попавших в такую ситуацию, превысило 10 миллионов — им принадлежало больше 20 % всех закладных, причем продолжающийся экономический кризис значительно уменьшил доходы многих семей. Таким образом, появилось немало людей, не способных ни выплачивать ипотеку, ни выкупить закладную, продав дом, — лекарство, которое может помочь при эпидемии изъятий заложенной недвижимости.

Изъятие собственности в пользу кредитора — это ужасный итог для всех. Домовладелец, естественно, лишается дома, однако кредитор редко получает выгоду, во-первых, из-за дороговизны самой процедуры, а во-вторых, потому что банки пытаются продать перешедшие в их собственность дома, притом что рынок продаж очень плох. Вероятно, обеим сторонам было бы выгодно заключить соглашение, которое предлагало бы испытывающим трудности заемщикам некоторое послабление, а кредиторов избавляло бы от затрат на изъятие заложенной недвижимости. Выгоду получали бы и другие контрагенты: пустующие, выставленные на продажу дома не улучшают имидж территорий, что наносит вред репутации штатов, а что касается страны в целом, ослабление долгового бремени благотворно повлияло бы на макроэкономическую ситуацию.

Таким образом, казалось бы, все свидетельствовало о необходимости принятия программы ослабления долговой нагрузки, и в 2009 году администрация президента Обамы действительно объявила об этом. Все усилия пошли прахом: лишь немногим заемщикам это принесло пользу, а большинство еще глубже увязло в долгах из-за правил и процедур, достойных пера Кафки.

В чем ошибка? Детальный анализ довольно сложен, а кроме того, скучен, но суть в том, что администрация Обамы никогда не рассчитывала на то, что эта программа окажется действенной, и чиновники до последнего мгновения верили, что все будет хорошо, если им удастся стабилизировать работу банков. Более того, они очень боялись, что консерваторы будут критиковать их программу как подарок тем, кто этого не заслуживает, в результате чего выгоду от ее реализации получат безответственные люди. Разработчики программы до такой степени пытались избавить своих оппонентов от восприятия ее именно как такого подарка, что реализация стала практически невозможной.

Таким образом, это была еще одна сфера жизни, в которой политики показали себя полностью несостоятельными.

Дорога, по которой мы не пошли

История свидетельствует о том, что финансовые кризисы всегда сопровождались продолжительными экономическими, и опыт США после 2007 года подтверждает это. Действительно, американские показатели безработицы и экономического роста были удивительно близки к средним значениям, наблюдавшимся в странах, в прошлом испытывавших те же проблемы. Когда кризис только набирал обороты, Кармен Рейнхарт из Петерсоновского института международной экономики и Кеннет Рогофф из Гарварда опубликовали материал об истории финансовых кризисов под ироническим названием «На этот раз все по-другому» («This Time Is Different») (в действительности все как было, так и есть). Их исследование приводит читателей к выводу, что следует ждать продолжительного периода высокой безработицы, и впоследствии Рогофф скажет, что Америка переживает заурядный тяжелый финансовый кризис.

Но так не должно быть! В любой момент в течение этих трех лет представители высшего эшелона власти могли бы принять меры, существенно улучшившие ситуацию. Эффективным действиям помешали не экономические реалии, а политические подковерные игры.

Двери, ведущие к выходу из депрессии и полной занятости населения, все еще широко открыты. Нам не обязательно терпеть такие страдания.

Глава 8. А что с дефицитом?

Возможно принятие определенных налоговых льгот, которые подтолкнут бизнес к тому, чтобы нанимать работников, а не занимать выжидательную позицию. Мы рассматриваем этот вариант.

Тем не менее очень важно понимать, что если государственный долг увеличивается, даже в процессе восстановления экономики, то в определенный момент люди могут усомниться в том, что с кризисом удастся справиться, и это действительно может привести к двойной рецессии.

Президент Барак Обама, выступление на телеканале Fox News, ноябрь 2009 года

К осени 2009 года стало очевидно, что правы были те, кто предупреждал о недостаточности средств, ассигнованных в рамках первоначального плана стимулирования экономики. Конечно, она уже вышла из свободного падения, но спад был существенным, и не наблюдалось никаких признаков достаточно быстрого восстановления, которое обеспечило бы сколько-нибудь заметные темпы снижения уровня безработицы.

Сложилась именно та ситуация, в которой первоначальный план Белого дома предполагал повторное обращение к конгрессу за выделением дополнительных средств для стимулирования экономики, но этого не произошло. Почему?

Одна из причин заключается в следующем: сбылись опасения тех, кто считал, что, когда первоначальные меры не дадут результата, неадекватность действий правительства дискредитирует саму идею стимулирования в глазах большинства американцев и подтолкнет республиканцев к тому, чтобы занять еще более жесткую позицию.

Была и другая: фокус дискуссии в Вашингтоне переместился в основном от безработицы к долгу и дефициту. Пугающие предупреждения об опасности чрезмерного дефицита превратились в политический шаблон и использовались людьми, считавшими себя большими специалистами, для того, чтобы протрубить о своих масштабах. Из приведенной в начале главы цитаты становится ясно, что в эту игру включился и сам Обама. В его первом послании к нации «О положении в стране» в начале 2010 года содержались предложения о сокращении бюджетных расходов, а не о дополнительном стимулировании. К 2011 году леденящие кровь пророчества катастрофы, если мы немедленно не сосредоточимся на проблеме дефицита (в отличие от долгосрочных мер, которые не приведут к еще большему спаду в экономике), звучали уже отовсюду.

Странно вот что: не существовало и не существует ни одного аргумента в пользу смещения фокуса с занятости на дефицит. Ущерб от безработицы реален и ужасен, тогда как в нынешней ситуации ущерб от дефицита для такой страны, как Америка, по большей части является гипотетическим. Поддающееся количественному определению долговое бремя гораздо меньше, чем можно вообразить, исходя из риторики, а страхи перед долговым кризисом вообще ни на чем не основаны. Прогнозы «ястребов» дефицита постоянно опровергаются фактами, и люди, придерживающиеся точки зрения, что дефицит — никакая не проблема экономики, находящейся в упадке, раз за разом оказываются правы. Более того, те, кто принимал решения об инвестициях на основе предсказаний таких апологетов алармизма [31], как «Morgan Stanley» (2010 год) или «Pimco» (2011 год), в конечном счете потеряли много денег.

Тем не менее преувеличенные страхи продолжают влиять на политику и на политический дискурс. Чуть ниже я попробую объяснить, почему это происходит, но сначала позвольте сказать о том, что утверждали «ястребы» дефицита и что произошло на самом деле.

Невидимые линчеватели облигаций

Раньше я думал, что если бы существовала реинкарнация, то хорошо бы вернуться в этот мир президентом, папой римским или выдающимся игроком в бейсбол. Но сейчас я хотел бы стать рынком облигаций. Он способен напугать всех.

Джеймс Карвилл, представитель штаба президентской кампании Билла Клинтона

В 80-х годах прошлого столетия экономист Эд Ярдени ввел в обиход термин «линчеватели облигаций». Так он назвал инвесторов, которые сбрасывают государственные облигации, наращивая заемные средства, когда теряют доверие к монетаристской и/или фискальной политике государства. Страх бюджетного дефицита обусловлен в основном страхом перед атакой именно таких линчевателей. Сторонники финансового аскетизма, или резкого сокращения бюджетных расходов даже при угрозе массовой безработицы, часто приводят следующий аргумент: мы должны выполнять их требования, чтобы рынок облигаций не обрушился.

Но сами игроки этого рынка, похоже, с этим не согласны. Во всяком случае, его состояние свидетельствует о том, что Америка должна занимать больше, поскольку в данный момент внешний долг США очень невелик. Фактически, с учетом инфляции, процентные ставки опустились ниже нуля, и инвесторы платят правительству США вознаграждение, чтобы оно сохранило их деньги. Да, конечно, это долгосрочные процентные ставки, и ситуация на рынке отнюдь не свидетельствует о том, что в данный момент все в порядке. Она лишь указывает, что инвесторы не предвидят в будущем серьезных проблем.

Не важно, отвечают на это «ястребы» дефицита. Если немедленно не сократить расходы, стоимость заимствований вскоре возрастет. Это равнозначно утверждению, что рынок ошибается. Такое вполне можно допустить, однако очень странно, если не сказать больше, требовать изменить политику, чтобы удовлетворить ожидания игроков рынка, а затем отвергать явные доказательства того, что сам рынок не разделяет ваши опасения.

Тот факт, что процентные ставки не растут, не свидетельствует о скором сокращении дефицита бюджета: на протяжении 2008–2011 годов сочетание мер по снижению налогов и выделение экстренной помощи — и то и другое стало результатом спада в экономике — вынудило правительство США занять более 5 триллионов долларов. И в это время при каждом повышении ставок влиятельные политики объявляли о том, что пришли линчеватели облигаций и Америка больше не сможет занимать столько денег. Тем не менее процентные ставки каждый раз снова снижались, и к началу 2012 года стоимость заимствований в США была близка к ретроспективному минимуму.

10-летние казначейские облигации с фиксированной доходностью (DGS10)

Серый сегмент указывает на рецессию в США.

Федеральный резервный банк Сент-Луиса, research.stlouisfed.org

Источник: совет управляющих Федеральной резервной системы.

Приведенный выше график отражает величину ставок по 10-летним американским облигациям с начала 2007 года вместе с предполагаемой материли-зацией этих неуловимых линчевателей. Цифрами на графике обозначены следующие события:

1. «Wall Street Journal» публикует редакционную статью под названием «Линчеватели облигаций: возвращение сторонников строгой дисциплины в американскую политику», предсказывающую рост процентных ставок, если дефицит бюджета не будет снижен.

2. Президент Барак Обама заявляет в интервью телеканалу Fox News, что возможна двойная рецессия, если США продолжат наращивать внешний долг.

3. «Morgan Stanley» предсказывает, что к концу 2010 года дефицит бюджета вызовет повышение ставок по 10-летним облигациям до 5,5 %.

4. «Wall Street Journal» — на этот раз в разделе новостей, а не в колонке редактора — публикует статью «Опасения по поводу долга поднимают процентные ставки». В ней не приводится никаких доказательств, что именно опасения по поводу долга, а не надежды на восстановление экономики стали причиной небольшого повышения ставок.

5. Билл Гросс из фонда облигаций «Pimco» предупреждает, что процентные ставки в США снижаются только благодаря покупке облигаций Федеральной резервной системой, и предсказывает резкое повышение ставок в июне 2011 года, после окончания действия программы покупки облигаций.

6. Агентство «Standard & Poor’s» снижает кредитный рейтинг правительства США, лишив его высшей отметки AAA.

Однако в конце 2011 года внешний долг США был низок, как никогда. Важно понимать, что речь идет не просто о неверных прогнозах — все мы время от времени ошибаемся. Дело в отношении к дефициту бюджета в экономике, которая находится в состоянии спада, поэтому давайте поговорим о том, почему некоторые люди искренне верят, что государственные заимствования приведут к взлету процентных ставок, и почему сторонники кейнсианского направления правильно предупреждали, что этого не произойдет до тех пор, пока экономика не выйдет из депрессии.

Процентные ставки

Невозможно быть одновременно монетаристом и кейнсианцем — по крайней мере, в моем представлении, поскольку цель монетаристской политики состоит в снижении процентных ставок, чтобы сохранить высокий уровень ликвидности, тогда как в результате кейнсианской политики процентные ставки должны расти.

В конце концов, 1,75 триллиона только что напечатанных долларов — это слишком большая сумма, чтобы пускать ее на рынок облигаций во время кризиса. Я до сих пор не понимаю, кто будет их покупать, но явно не китайцы. Это помогало в хорошие времена, но то, что я называю Кимерикой — союз между Китаем и Америкой, подходит к концу. Возможно, все закончится некрасивым разводом.

Нет, проблема не только в том, что ФРС может выкупить эти свеженапечатанные облигации. Думаю, в следующие недели и месяцы мы станем свидетелями изнурительной борьбы между монетаристской и фискальной политикой, когда рынки поймут, какое огромное количество облигаций должно быть поглощено финансовой системой в этом году. В результате стоимость облигаций пойдет вниз, а процентная ставка вверх, что также повлияет на ставки по ипотеке — полная противоположность того, чего пытается добиться Бен Бернанке в ФРС.

Ниал Фергюсон, апрель 2009 года

Эта цитата из выступления Ниала Фергюсона — профессора истории политики и финансов Оксфордского университета (Великобритания) и профессора экономики школы бизнеса Л. Стерна Нью-Йоркского университета, частого гостя телевизионных передач, который много пишет об экономике, в сжатой форме выражает отношение многих людей к государственным займам. Займы толкают вверх процентные ставки, потому что это дополнительный спрос на скудные ресурсы, в данном случае кредиты, а повышение спроса должно привести к росту цен. В сущности, все сводится к вопросу, откуда приходят деньги.

Его можно задавать, когда ситуация в экономике более или менее подразумевает полную занятость, но даже тогда нет смысла утверждать, что дефицитное расходование противоречит монетаристской политике, о чем говорит Фергюсон. И данный вопрос абсолютно неуместен, когда экономика в кризисе, даже если ФРС снизила до нуля подконтрольные ей процентные ставки, то есть тогда, когда мы попали в ловушку ликвидности, в которой пребывали в тот момент, когда профессор делал свое заявление на конференции, устроенной ПЕН-клубом и «New York Review of Books», и из которой не выбрались до сих пор.

Вспомните главу 2: ловушка ликвидности возникает в ситуации, когда даже при нулевой ставке процента мир в целом не желает покупать столько товаров и услуг, сколько он хочет производить. То есть объем сбережений — сумма дохода, которую люди не хотят тратить на текущее потребление, — больше объема средств, которые бизнес готов инвестировать.

Отвечая на замечания Фергюсона два дня спустя, я попытался объяснить следующее:

…

В сущности, мы наблюдаем начало избыточного предложения сбережений даже при нулевой процентной ставке. Вот в чем наша проблема.

Что делают государственные займы? Они берут на себя часть этих сбережений и в процессе увеличивают совокупный спрос, а значит, и ВВП. Государственные займы НЕ вытесняют личные расходы, по крайней мере до тех пор, пока экономике удается избегать ловушки ликвидности.

При этом масштабные государственные займы вызывают реальные проблемы — в основном рост внешнего долга. Я не хочу преуменьшать эти проблемы. Некоторые страны, в частности Ирландия, были вынуждены прибегнуть к финансовым ограничениям даже перед лицом серьезной рецессии, но факт остается фактом: наша нынешняя проблема, в сущности, является проблемой избыточных сбережений в масштабах всего мира, которые ищут себе применения.

С тех пор как я написал все это, федеральное правительство заняло около 4 триллионов долларов, а процентные ставки снизились.

И откуда же берутся деньги на финансирование всех этих займов? Из частного сектора США, который отвечает на финансовый кризис увеличением сбережений и уменьшением инвестиций. Финансовый баланс частного сектора, или разница между сбережениями и инвестиционными расходами, увеличился с -200 миллиардов долларов в 2011 году до +1 триллиона долларов в 2012-м.

Вы можете спросить, что произойдет, если частный сектор решит: хватит сберегать больше, а инвестировать меньше? Дело в том, что тогда не будет никакого экономического кризиса и правительству не придется иметь дело с большим дефицитом бюджета. Другими словами, все произошло именно так, как предсказывали те, кто понимал логику ловушки ликвидности: в экономике, находящейся под воздействием кризиса, бюджетный дефицит не соперничает с частным сектором за денежные средства и, значит, не способствует повышению процентных ставок. Правительство просто находит применение избыточным накоплениям бизнеса, то есть разнице между тем, что он хочет сберечь, и тем, что готов инвестировать. Такая роль правительства действительно очень важна, поскольку без бюджетного дефицита стремление бизнесменов тратить меньше, чем они зарабатывают, привело бы к глубокой депрессии.

К несчастью для нынешнего состояния экономического дискурса, а следовательно, и реальной экономической политики, пророки финансовой катастрофы не желают слушать никаких возражений. На протяжении трех последних лет они давали разные объяснения, почему процентные ставки отказываются стремительно расти. Это ФРС выкупает долг! Нет, это проблемы в Европе! При этом прорицатели упорно отказывались признавать ошибочность своего экономического анализа.

Прежде чем двигаться дальше, я отвечу на вопрос, который мог возникнуть у части читателей, когда они увидели график на с. 187. Какова причина колебаний процентных ставок, которые отражает кривая?

Все дело в разнице между краткосрочными и долгосрочными процентными ставками. Краткосрочные ставки устанавливает ФРС, и с конца 2008 года они остаются близкими к нулю (в настоящее время ставка по трехмесячным казначейским облигациям составляет 0,01 %). Однако многие заемщики, включая федеральное правительство, хотели бы зафиксировать процентную ставку на более длительный срок, и никто не станет покупать, скажем, 10-летние облигации с нулевой ставкой. Почему? Потому что процентные ставки снова могут повыситься — обязательно повысятся! — и тот, кто связывает свои деньги долгосрочными облигациями, должен получить компенсацию за потерянную возможность иметь большую прибыль, когда и если процентные ставки снова пойдут вверх.

Размер компенсации, которую требуют инвесторы за то, что вложили средства в долгосрочные облигации, зависит от ожиданий, как скоро и как быстро начнут расти краткосрочные процентные ставки. Это, в свою очередь, зависит от перспектив восстановления экономики, в частности от того, когда инвесторы поверят, что она способна выбраться из ловушки ликвидности и набрать обороты и что ФРС начнет повышать ставки, дабы предотвратить возможную инфляцию.

Таким образом, процентные ставки, которые вы видите на с. 187, отражают изменение взглядов на то, как долго продлится экономический кризис. Повышение ставок весной 2009 года, которое «Wall Street Journal» воспринял как приход линчевателей облигаций, в действительности было обусловлено оптимизмом, надеждой, что худшее уже позади и скоро начнется восстановление экономики. Надежда растаяла как дым, а вместе с ней и процентные ставки. Новая волна оптимизма пришлась на конец 2010 года, но и она схлынула. Сейчас, когда я пишу эти строки, надежды практически не осталось — и процентные ставки, соответственно, низкие.

Но подождите! Разве это все? Похоже, такая логика справедлива для Соединенных Штатов Америки, но как быть с Грецией или Италией? Эти страны еще дальше от восстановления, чем мы, но процентные ставки у них взлетели. Почему?

Исчерпывающего ответа придется подождать до более глубокого анализа событий в Европе в главе 10. Сейчас будет лишь краткий предварительный обзо р.

Если вы прочитали мой ответ Фергюсону, то, наверное, заметили: я не отрицаю, что совокупное долговое бремя может стать проблемой. Не потому, что займы американского правительства будут в скором времени конкурировать с частным сектором за финансовые средства, а потому, что достаточно большой долг ставит под вопрос кредитоспособность государства и отбивает у инвесторов желание покупать облигации из страха перед будущим дефолтом. Именно боязнь дефолта определяет высокие процентные ставки по некоторым европейским долгам.

Но грозит ли Америке дефолт — сейчас или в обозримом будущем? История дает отрицательный ответ. Дефицит бюджета и долг США велики, но масштабы экономики страны тоже огромны. По отношению к ее размерам наш долг меньше того, который многие страны, включая нас самих, уже переживали без всякой паники на рынке облигаций. Для оценки размеров государственного долга его обычно делят на ВВП страны — общую стоимость товаров и услуг, произведенных экономикой за год, поскольку ВВП, в сущности, является налоговой базой правительства. График на с. 196 иллюстрирует динамику государственного долга Соединенных Штатов Америки, Великобритании и Японии. Несмотря на то что в последнее время долг США значительно вырос, он все еще ниже уровней, до которых поднимался в прошлом, и гораздо ниже тех, с которыми жила Британия большую часть современной истории, причем без всяких атак линчевателей облигаций.

Стоит также обратить внимание на Японию, государственный долг которой растет с начала 90-х годов ХХ века. Все прошлое десятилетие и даже больше на Японию, как теперь на Соединенные Штаты, постоянно вешали ярлык страны, стоящей на пороге долгового кризиса, но кризис все не наступает, а процентные ставки на 10-летние казначейские облигации Японии в настоящее время составляют около 1 %.

Долг в процентах ВВП

Долг США высок, но в ретроспективе он был и выше.

Источник: Международный валютный фонд.

Инвесторы, понадеявшиеся на рост процентных ставок по японским облигациям, потеряли много денег — так много, что шортинг, или короткие продажи [32], японских государственных облигаций получил название «сделки смерти». Те, кто изучал положение дел в Японии, прекрасно понимали, что должно произойти после того, как агентство S&P в 2011 году понизило кредитный рейтинг США. Ничего, поскольку в 2002 году S&P понижало рейтинг Японии, но с таким же нулевым результатом.

А что же Испания, Греция и Ирландия? Ни одна из этих стран не должна так много, как Британия на протяжении почти всего ХХ века или Япония в настоящее время, однако они действительно переживают атаку линчевателей облигаций. В чем разница?

Ответ потребует более подробных объяснений, но суть вот в чем: есть огромная разница, в какой валюте занимать — собственной или чужой. Британия, США и Япония берут кредиты в своей валюте — фунтах, долларах и иенах. В отличие от них Италия, Испания, Греция и Ирландия даже не имеют собственной валюты, а долги у них в евро, что, в свою очередь, делает их чрезвычайно уязвимыми перед приступами паники. Подробнее об этом мы поговорим чуть позже.

Что делать с долговым бременем?

Предположим неизбежность появления линчевателей облигаций, которые спровоцируют кризис. Должны ли мы даже в этом случае беспокоиться о будущем бремени долга? Ответ однозначен: да. Но тем не менее… Совершенно очевидно, что долг, в который мы погружаемся, пытаясь преодолеть последствия финансового кризиса, станет серьезным бременем в будущем. И все-таки это бремя по своим масштабам несравнимо с действием психологической нагрузки — яростной риторики, к которой прибегают «ястребы» дефицита.

Главное, о чем следует помнить: около 5 триллионов долларов, занятых Америкой после начала кризиса, а также триллионы долга, которые непременно еще накопятся, прежде чем экономическая осада будет снята, не придется выплачивать немедленно — или выплачивать вообще. На самом деле нет никакой трагедии в том, что долг продолжает расти, пока он растет медленнее инфляции и темпов экономического роста.

Для иллюстрации этой мысли вспомним, что произошло с 241 миллиардом государственного долга, который накопился у США к концу Второй мировой войны. По современным стандартам сумма не очень велика, но в то время доллар стоил намного больше, а масштабы экономики были значительно меньше, так что это составляло около 120 % ВВП (сравните с 93,5 % ВВП суммы федеральных долгов, долгов штатов и муниципалитетов в конце 2010 года). Как выплачивался этот долг? Да никак.

Вместо этого правительство на протяжении нескольких лет придерживалось политики сбалансированного бюджета. В 1962 году сумма долга была примерно такой же, как в 1946-м, но благодаря сочетанию умеренной инфляции и быстрого экономического роста отношение долга к ВВП уменьшилось на 60 %. Соотношение долга и ВВП продолжало падать в 60-х и 70-х годах даже несмотря на небольшой дефицит государственного бюджета. И только при Рональде Рейгане, когда бюджетный дефицит существенно вырос, долг стал увеличиваться быстрее, чем ВВП.

Теперь посмотрим, какие последствия все это имеет для будущего долгового бремени, которое мы создаем сегодня. Нам даже не придется выплачивать долг. Требуется лишь платить проценты по нему, чтобы сумма долга увеличивалась медленнее, чем темпы роста экономики.

Один из способов достигнуть этой цели — выплачивать такие проценты, чтобы реальная стоимость долга, то есть стоимость, скорректированная на величину инфляции, оставалась постоянной. Это значит, что при росте темпов экономики отношение долга к ВВП будет неуклонно уменьшаться. Для этого придется выплатить сумму, равную величине долга, умноженной на реальную процентную ставку, — процентную ставку за вычетом инфляции. В этом случае Соединенные Штаты Америки продают устойчивые к инфляции ценные бумаги, которые автоматически компенсируют рост цен. Таким образом, процентная ставка этих облигаций отражает ожидаемую процентную ставку обычных ценных бумаг.

В настоящее время реальная процентная ставка 10-летних облигаций — стандартный критерий для оценки ожиданий — находится чуть ниже нулевой отметки. Очевидно, что эта цифра отражает тяжелое состояние экономики и когда-нибудь ставки вырастут. Возможно, поэтому следует использовать докризисную процентную ставку, которая составляла 2,5 %. Какой же будет долговая нагрузка из-за увеличения долга на 5 триллионов долларов после начала кризиса, если государству придется выплачивать такой процент? 125 миллиардов долларов в год.

На первый взгляд сумма большая, но для экономики объемом в 15 триллионов долларов это меньше 1 % национального дохода. Дело не в том, что долг вообще не увеличивает нагрузку на бюджет, а в том, что даже шокирующие и пугающие цифры долга не столь велики, как нам пытаются представить.

Фокус на краткосрочном дефиците: недальновидно

Когда политический дискурс переместился с занятости на бюджетный дефицит — что, напомню, произошло уже в конце 2009 года, причем администрация Обамы тоже приняла участие в смене фокуса, — предложения по дальнейшему стимулированию экономики прекратились и последовал поворот к сокращению расходов. Самое главное, что по мере окончания программ стимулирования федеральные и местные власти были вынуждены существенно урезать бюджеты, сокращая инвестиции и увольняя сотни тысяч государственных служащих, в частности учителей. Тем не менее звучали требования продолжать сокращения, которые объяснялись сохранением бюджетного дефицита.

Есть ли в этом экономический смысл?

Подумайте о влиянии на экономику сокращения расходов на 100 миллиардов долларов, когда она пребывает в ловушке ликвидности — это означает, что спад сохранится, даже если контролируемые Федеральной резервной системой процентные ставки снизятся до нуля, поскольку ФРС не может опустить их еще ниже, чтобы компенсировать отрицательный эффект сокращения расходов. Вспомните, что расходы равны доходам, и поэтому снижение государственных трат напрямую уменьшает ВВП, в данном случае на 100 миллиардов долларов. При снижении доходов люди будут уменьшать и расходы, что приводит к еще большему падению первых, дальнейшим сокращениям бюджета и т. д.

Здесь требуются пояснения. Можно возразить, что сокращение государственных расходов означает сокращение долгового бремени в будущем. И разве нельзя предположить, что частный сектор будет тратить больше, а не меньше? Не приведет ли сокращение госрасходов к укреплению уверенности и, возможно даже, экономическому росту?

Действительно, некоторые представители власти выдвигали подобный аргумент, получивший название «доктрина стимулирующей экономии». Более подробно об этой теории я расскажу в главе 11, особенно о том, почему она так сильно повлияла на дискуссии в Европе, но суть в том, что ни сама логика доктрины, ни якобы подтверждающие ее данные не выдерживают критики. Ограничительная политика в любом случае остается ограничительной.

Вернемся к нашей истории. Сокращение расходов на 100 миллиардов долларов в ситуации, когда экономика попала в ловушку ликвидности, приведет к снижению ВВП как непосредственно через сокращение государственного заказа, так и вследствие того, что ослабление экономики ведет к сокращению расходов бизнеса. После начала кризиса оба этих эффекта многократно подвергались тщательному анализу (часть результатов приведена в послесловии к книге), и выводы оказались неутешительными — конечным результатом станет сокращение ВВП на 150 миллиардов долларов или даже больше.

Таким образом, сокращение расходов на 100 миллиардов долларов на самом деле не уменьшит будущий долг на ту же сумму, поскольку более слабая экономика принесет меньшие доходы и приведет к увеличению расходов на срочные программы помощи, в частности пособия по безработице. Вполне возможно, что общее сокращение долга не превысит половину объявленного сокращения расходов.

Тем не менее это ведь улучшит финансовую картину в долговременном плане? Не обязательно. Спад в экономике не только вызывает массу кратковременных трудностей, но и разрушает перспективы. Люди, долгое время остававшиеся без работы, либо теряют квалификацию, либо воспринимаются как неспособные найти работу. Выпускники университетов, которые не могут устроиться по специальности, вынуждены соглашаться на низкооплачиваемую работу, несмотря на то, что получили хорошее образование. Кроме того, из-за отсутствия спроса бизнес не расширяется, поэтому при восстановлении экономика раньше столкнется с недостатком производственных мощностей. Все, что углубляет экономический спад, лишь усиливает эти проблемы, разрушая не только краткосрочные, но и долгосрочные перспективы.

Теперь представим, что будет с финансами. Даже если сокращение расходов уменьшит будущий долг, оно также снизит и будущие доходы, поэтому способность нести долговое бремя — измеряемое отношением долга к ВВП — фактически может уменьшиться. Попытка улучшить финансовое будущее, сократив расходы в охваченной кризисом экономике, может оказаться контрпродуктивной даже в узком финансовом смысле. Это не теоретические рассуждения: эксперты Международного валютного фонда, изучив ситуацию, пришли к выводу, что такой сценарий реален.

С точки зрения политики совершенно не важно, приводит строгая экономия во время кризиса к буквальному ухудшению финансового положения страны или просто не улучшает его. Достаточно знать, что в такие периоды польза от финансовых ограничений мала (возможно, ее нет вовсе), а издержки велики. Это неподходящее время, чтобы беспокоиться по поводу бюджетного дефицита.

И все-таки, несмотря на все сказанное выше, существует одно серьезное, по крайней мере теоретически, возражение, с которым постоянно сталкиваются те, кто выступает против излишней озабоченности дефицитом бюджета. На него необходимо ответить.

Может ли долг решить проблему, созданную долгом?

Один из самых распространенных аргументов против фискальной политики в нынешней ситуации — на первый взгляд разумный — звучит так: «Вы сами говорите, что сегодняшний кризис стал результатом слишком большого долга, и в то же время предлагаете меры, которые его еще больше увеличивают. В этом нет никакой логики».

На самом деле логика есть, но, чтобы объяснить это, потребуется знание истории.

Совершенно верно, я и мои единомышленники убеждены: одна из основных причин нынешней депрессии заключается в увеличении задолженности населения, что создало условия для момента Мински, когда обремененные долгами семьи вынуждены сокращать расходы. Но как тогда увеличение долга может быть частью мер по решению этой проблемы?

Суть в том, что возражение против дефицитного расходования предполагает, что долг остается долгом независимо от того, кому принадлежат деньги. Такое допущение неверно, в противном случае проблемы вообще бы не было, ведь в первом приближении долг — это деньги, которые мы должны сами себе. Конечно, США должны Китаю и другим странам, но, как мы видели в главе 3, совокупный долг иностранным государствам относительно мал, и не он определяет положение дел. Игнорируя зарубежную составляющую или рассматривая мир в целом, мы видим, что общий уровень долга никак не влияет на совокупные чистые активы: долг одного человека — это доход другого.

Следовательно, размеры долга важны только в связи с распределением чистых активов, если люди, обремененные долгом, сталкиваются с ограничениями, отсутствующими у тех, у кого долг меньше. Другими словами, не все долги равноценны, поэтому сейчас заимствования некоторых субъектов рынка способны помочь устранить проблемы, созданные чрезмерными заимствованиями других субъектов в прошлом.

Дело в следующем. Когда долг растет, занимает не экономика в целом. Это обусловлено тем, что самые нетерпеливые люди — те, кто по какой-либо причине хочет тратить сейчас, а не потом, — занимают у более терпеливых. Главное ограничение такого рода заимствований — опасения терпеливых кредиторов относительно возврата долга, что создает некий потолок возможностей каждого человека взять кредит.

В 2008 году высота этого потолка внезапно снизилась. Это вынудило заемщиков быстро выплачивать долги, что привело к резкому сокращению расходов. Суть проблемы в том, что кредиторы не имеют такого же стимула увеличивать расходы. Низкие процентные ставки помогают, но из-за тяжести «шока делевериджа» даже нулевая ставка недостаточно низка, чтобы заставить их заполнить вакуум, образовавшийся из-за резко снизившегося спроса на кредиты. В результате мы получаем не просто экономический кризис: низкие доходы и низкая инфляция (или даже дефляция) существенно затрудняют выплату долга заемщиками. Напомню, что дефляция подразумевает повышение покупательной способности местной валюты, что проявляется в снижении индекса цен. По сути дела, дефляция — это инфляция с отрицательными темпами роста цен, однако по ряду причин она расценивается как более неблагоприятный фактор, чем инфляция.

Что можно предпринять? Нужно найти способ уменьшить реальную стоимость долга. Это можно сделать, «облегчив» долг. Другой способ — инфляция (более подробно я остановлюсь на этом в следующей главе). В таком случае выигрыш будет двойным: появится возможность иметь отрицательные реальные процентные ставки и «размыть» слишком большой долг. Конечно, в каком-то смысле заемщикам прощаются их прошлые излишества, но не стоит путать экономику и мораль.

Вернемся к утверждению, что долги бывают разными. Действительно, уменьшение долга одновременно уменьшит активы кредиторов — на ту же сумму, на которую станет меньше задолженность заемщиков, но заемщики вынуждены урезать расходы, а кредиторы нет, и это обстоятельство благоприятно для увеличения расходов в масштабах всей экономики.

Что будет, если и инфляция, и достаточное облегчение долга окажутся недостижимыми?

Тогда следует прибегнуть к вмешательству третьей стороны — на сцену должно выйти государство. Предположим, оно может взять кредит на определенный срок и использовать заемные средства, скажем для оплаты строительства железнодорожного тоннеля под Гудзоном или на выплату зарплаты учителям. Истинные затраты общества на это будут очень низки, поскольку государство задействует ресурсы, которые в противном случае остались бы неиспользованными. Кроме того, заемщики уже перестанут нуждаться в срочном облегчении долга, а для достижения полной занятости больше не понадобится тратить бюджетные средства.

Естественно, долги частных лиц отчасти будут заменены государственным долгом, но смысл в том, чтобы перенести долг с субъектов рынка, чьи долги наносят ущерб экономике. В этом случае экономические проблемы будут не такими острыми даже при том, что совокупный долг не уменьшится.

Таким образом, можно сделать вывод о несостоятельности разумного на первый взгляд аргумента, что долговую проблему невозможно решить долгами. Как раз наоборот, и альтернативой станет длительный период ухудшения состояния экономики, который фактически затруднит решение данного непростого вопроса.

Конечно, сценарий гипотетический. Есть ли примеры из реальной жизни? Конечно. Вспомните, что происходило после Второй мировой войны. Причины, по которым она вытащила экономику США из Великой депрессии, никогда не вызывали сомнений: военные расходы быстро и решительно устранили недостаточный спрос.

Сложнее понять, почему после окончания войны Америка снова не скатилась в депрессию. «Montgomery Ward», некогда крупнейшая американская компания розничной торговли, после войны столкнулась с серьезными трудностями из-за того, что ее руководство накапливало запас наличных денег, веря в возвращение депрессии, и проиграла конкурентам, которые воспользовались сильнейшим послевоенным бумом.

И все-таки почему депрессия не вернулась? Самый правдоподобный ответ заключается в том, что подъем экономической активности во время войны значительно уменьшил долговую нагрузку на семьи. Рабочие, которые получали высокую зарплату и в основном были лишены возможности брать кредиты, оказались в ситуации, когда их долг значительно уменьшился по отношению к доходам. После окончания войны они уже могли брать кредиты и покупать новые дома в пригородах. Потребительский бум заменил военные расходы, и в этой ситуации правительство могло благодаря экономическому росту и инфляции снизить отношение долга к ВВП.

Откуда взялась озабоченность дефицитом?

Мы уже убедились, что поворот от занятости к бюджетному дефициту, который имел место в США и, как мы убедимся, в Европе, был большой ошибкой. Тем не менее в обществе началась паника по поводу дефицита бюджета, и это не прекратилось до сих пор.

Совершенно очевидно, что требуется объяснение. Оно обязательно будет, но сначала я хочу обратить внимание на еще один большой страх, который оказал огромное влияние на экономический дискурс, даже несмотря на то, что события доказали его несостоятельность. Речь пойдет о страхе инфляции.

Глава 9. Инфляция: ложная угроза

Пейн. Итак, Питер, что вы думаете об инфляции? Полагаете, в 2010 году она будет в центре внимания? Шифф. Послушайте, я знаю, что в 2010 году инфляция усилится. Выйдет ли она из-под контроля либо подождет до 2011 или 2012 года, но грядет серьезный валютный кризис. Он значительно превзойдет финансовый, и потребительские цены взлетят вверх — вместе с процентными ставками и уровнем безработицы.

Питер Шифф, приверженец австрийской школы экономики [33], в программе Гленна Бека, 28 декабря 2009 года

Зимбабве и Веймарская республика

В последние пять лет, особенно после того, как президентом стал Барак Обама, эфир и газетные колонки заполнены устрашающими прогнозами о грядущей инфляции. И не просто инфляции: предсказывали такую гиперинфляцию, когда Америку ждет участь современной Зимбабве или Веймарской республики 20-х годов прошлого столетия.

Правые искренне поверили этим страхам. Рон Пол, объявивший себя сторонником австрийской школы экономики, апологеты которой регулярно выступают с апокалиптическими предупреждениями относительно инфляции, возглавляет подкомитет по монетаристской политике палаты представителей, и мы должны понимать, что крах президентских амбиций не помешал ему успешно превращать свои экономические взгляды в официальную идеологию Республиканской партии. Конгрессмены-республиканцы ругают Бена Бернанке за обесценивание доллара. Кандидаты в президенты от Республиканской партии соревнуются друг с другом в яростном отрицании якобы инфляционной политики Федеральной резервной системы, и в этом соревновании побеждает Рик Перри, предупреждая главу ФРС, что, если политика бюджетной экспансии будет продолжена, в Техасе ему лучше не появляться.

Панике поддались не только эксцентричные политики. Свой вклад внесли и консервативные экономисты, имеющие солидную репутацию. Так, например, известный монетарист и историк ФРС Алан Мелцер в статье, опубликованной 3 мая 2009 года в «New York Times», изложил следующее грозное предупреждение:

…

…процентная ставка, устанавливаемая Федеральной резервной системой, опустилась почти до нуля, и громадное увеличение банковских резервов, обусловленное тем, что ФРС скупает облигации и закладные, обязательно приведет к высокой инфляции, если это не остановить…

…ни в одной стране, столкнувшейся с огромным бюджетным дефицитом, быстрым ростом денежных запасов и перспективой непрерывного обесценивания валюты, что происходит у нас, не было дефляции. Эти факторы предвещают инфляцию.

Мелцер ошибался. После его предупреждения прошло два с половиной года, а регулируемая ФРС процентная ставка по-прежнему близка к нулю. Федеральная резервная система продолжала скупать облигации и закладные, еще больше увеличивая банковские резервы. Огромный бюджетный дефицит нисколько не сократился. Тем не менее средний уровень инфляции за этот период составил только 2,5 %, а если исключить фактор неустойчивости цен на продукты питания, электроэнергию и природные ресурсы, на чем настаивал сам Мелцер, то всего 1,4 %. Такая инфляция ниже нормы в ретроспективе. И, что особенно любят подчеркивать либеральные экономисты, при Обаме инфляция была намного ниже, чем во время как бы безмятежного «утра в Америке» — второго президентского срока Рональда Рейгана.

Мои единомышленники знали, что так и будет, — пока экономика находится в кризисе, стремительный рост цен невозможен. Об этом свидетельствовали теория и практика, а также история, поскольку в Японии, где после 2000 года в условиях экономического спада огромный бюджетный дефицит сочетается с быстрым ростом денежных запасов, не было и намека на высокую инфляцию, а в настоящее время страна никак не может выбраться из дефляции. Откровенно говоря, мне казалось, что мы тоже можем столкнуться с угрозой последней (почему этого не случилось, я объясню в следующей главе). В любом случае прогнозы, что якобы инфляционные действия ФРС на самом деле не приведут к резкому росту цен, подтвердились.

И все-таки предупреждение Алана Мелцера выглядит разумным, правда? Если ФРС печатает много денег (именно так оплачиваются все облигации и закладные, которые покупает Федеральная резервная система), а правительство принимает бюджет с триллионным дефицитом, почему мы не должны ожидать резкого усиления инфляции?

Причина заключается в экономическом кризисе, в частности — надеюсь, это уже стало знакомым понятием, — в ловушке ликвидности, когда даже нулевые процентные ставки недостаточны для стимулирования расходов, способных восстановить полную занятость. За пределами этого капкана печатание большого объема денег действительно приводит к инфляции, но, если вы в ловушке ликвидности, такого не происходит. В действительности, насколько велика масса денег, выпущенных в обращение ФРС, не имеет значения.

Давайте сначала рассмотрим основные понятия, а потом перейдем к тому, что произошло на самом деле.

Деньги, спрос и инфляция (или ее отсутствие)

Всем известно, что выпуск большой массы денег обычно приводит к инфляции. Но каков конкретный механизм? Ответ на данный вопрос служит ключом к пониманию, почему этого не происходит в ситуации, в которой мы оказались.

Сначала главное. На самом деле Федеральная резервная система не печатает деньги, хотя ее действия могут привести к их эмиссии Министерством финансов. ФРС покупает активы — обычно казначейские векселя [34], или краткосрочный государственный долг США, хотя в последнее время и другие ценные бумаги тоже. Кроме того, ФРС выдает прямые ссуды банкам, что фактически одно и то же (можно считать это покупкой ссуд). Основной вопрос, откуда ФРС берет деньги для приобретения активов. Ответ — из воздуха. Федеральная резервная система обращается, скажем, к «Citibank» и предлагает купить казначейские векселя на сумму 1 миллиард долларов. Приняв предложение, «Citibank» передает ФРС право собственности на векселя, а взамен получает кредит в размере 1 миллиарда долларов, который поступает на резервный счет банка, открытый, как и у всех коммерческих банков, в ФРС. (Эти резервные счета банки могут использовать так же, как мы используем банковские счета: выписывать чеки или по требованию клиентов снимать средства наличными.) Данный кредит ничем не обеспечен. Федеральная резервная система обладает уникальным правом создавать деньги.

Что происходит потом? В спокойные времена «Citibank» не желает, чтобы эти средства без движения лежали на резервном счете, принося небольшой или вообще нулевой доход в виде процентной ставки, поэтому изымает деньги и ссужает их другим. Большая часть ссуженного возвращается в «Citi» либо другой банк — большая, но не все, потому что люди предпочитают хранить часть своих средств наличными, то есть в виде кусочков бумаги с портретами умерших президентов. Деньги, возвращающиеся в банки, могут быть снова выданы в виде кредитов и т. д.

Каким же образом этот процесс трансформируется в инфляцию? Не напрямую. Блогер Карл Смит придумал полезный термин «идеальная инфляция», под которой он понимает убеждение, что печатание денег каким-то образом усиливает рост цен на товары и услуги, причем в обход обычных сил, стимулирующих спрос и предложение. Ничего подобного. Бизнес не принимает решение поднять цену вследствие увеличения денежных запасов. Цену поднимают из-за роста спроса на их продукт, и бизнесмены считают, что могут увеличить цены, существенно не уменьшив число продаж. Люди не требует повышения жалованья из-за того, что прочитали или услышали о кредитной экспансии, — они ищут более высокооплачиваемую работу, потому что она стала более доступной и, следовательно, увеличилась их рыночная власть. Причина того, что печатание денег (на самом деле покупка ФРС активов на необеспеченные деньги, что примерно одно и то же) может привести к инфляции, заключается в том, что кредитная экспансия, запущенная ФРС такими покупками, ведет к росту расходов и повышению спроса.

Из этого следует, что работа печатного станка вызывает инфляцию, создавая бум, перегревающий экономику. Если нет бума, нет инфляции, и при экономическом кризисе нет причин беспокоиться об инфляционных последствиях выпуска денег.

А как же стагфляция — более чем неприятная ситуация, когда инфляция сочетается с высоким уровнем безработицы? Да, такое иногда случается. Нарушения в снабжении, например при неурожае или нефтяном эмбарго, могут привести к росту цен на сырье, даже если экономика в целом погружена в кризис. Это повышение цен, в свою очередь, способно вызвать общую инфляцию, если у многих работников оплата индексируется в соответствии с прожиточным минимумом, что имело место в 70-х годах ХХ века — десятилетие стагфляции, но в американской экономике XXI столетия таких трудовых договоров немного, и мы наблюдали несколько резких скачков цен на нефть, особенно в 2007–2008 годах, которые привели к повышению потребительских цен, но не отразились на зарплатах и поэтому не вызвали новый виток повышения заработной платы и цен.

Безусловно, покупка активов ФРС вполне может привести к стремительному росту цен и резкому росту инфляции. Тем не менее этого не происходит. Почему?

Причина опять та же самая — ловушка ликвидности, когда экономика не может выбраться из кризиса даже при близких к нулю процентных ставках. Фактически эта ловушка тормозит процесс, при котором покупки ФРС обычно приводят к стремительному росту цен и, возможно, инфляции.

Теперь с учетом всего, сказанного выше, рассмотрим цепочку событий, начинающуюся с покупки ФРС пакетов облигаций у банков и оплаты этих облигаций кредитованием банковских резервных счетов. В нормальных условиях существования общества банки не хотят оставлять средства на этих счетах, а стремятся выдать их в качестве кредитов, но сегодня условия далеки от нормальных. Надежные активы практически не приносят прибыли, а значит, надежные кредиты тоже. Зачем же их выдавать? Кредиты, скажем малому бизнесу или корпорациям с сомнительными перспективами развития, приносят больший процент, но они небезопасны.

Поэтому когда ФРС покупает активы, кредитуя резервные счета банков, сами банки по большей части оставляют средства на этих счетах. График ниже иллюстрирует, как со временем менялась общая сумма этих банковских счетов. После краха «Lehman Brothers» она выросла с незначительной до гигантской. Другими словами, ФРС напечатала много денег, которые никуда не пошли.

Резервные счета банков в ФРС

Выделенный сегмент обозначает период рецессии в США. Федеральный резервный банк Сент-Луиса, research.stlouisfed.org

После вмешательства ФРС банковские резервы резко возросли, не вызвав инфляции.

Источник: швет управляющих Федеральной резервной системы.

Теперь, вероятно, следует подчеркнуть: это не значит, что покупки ФРС бесполезны. В течение нескольких месяцев после краха «Lehman Brothers» Федеральная резервная система выдала крупные кредиты банкам и другим финансовым учреждениям, которые, по всей видимости, предотвратили еще больший наплыв требований, чем тот, который мы наблюдали. Затем ФРС вышла на рынок коммерческих бумаг, используемых корпорациями для краткосрочного финансирования, что помогло бизнесу остаться на плаву в период, когда банки не могли обеспечить нужного финансирования. То есть действия ФРС, очевидно, стали преградой на пути усиления финансового кризиса. Однако эти меры не вызвали инфляцию. «Но постойте! — воскликнут некоторые читатели. — У нас действительно высокая инфляция!» Неужели? Давайте посмотрим на цифры.

Насколько высока инфляция?

Чем мы измеряем инфляцию? Основой, как и должно быть, служит индекс потребительских цен, в котором Бюро трудовой статистики США вычисляет стоимость корзины товаров и услуг, предположительно отражающих стандартные покупки среднестатистической семьи. О чем же свидетельствует индекс потребительских цен?

Начнем с сентября 2008 года, когда последовал крах «Lehman Brothers» и ФРС — не случайно! — начала широкомасштабную покупку активов, то есть стала в массовом порядке печатать деньги. За 3 следующих года потребительские цены выросли на 3,6 %, или на 1,2 % в год. Не похоже на высокую инфляцию, которую предсказывали многие, — Америка не уподобилась Зимбабве.

Тем не менее темпы инфляции в этот период не были постоянными. В течение первого года после краха «Lehman Brothers» они упали на 1,3 %, в следующем году выросли на 1,1 %, а еще через год — на 3,9 %. Неужели это начало инфляции?

Ни в коем случае. К 2012 году инфляция явно пошла на спад. За предыдущие 6 месяцев она составила только 1,8 % в годовом исчислении, и рынки, судя по всему, не ожидали ее усиления в будущем. Это не стало неожиданностью для многих экономистов, в том числе для меня (и Бена Бернанке). Дело в том, что мы всегда утверждали: усиление инфляции в конце 2010 года и первой половине 2011-го было временным явлением, отражающим рост мировых цен на нефть и другие природные энергоресурсы, и ни реального инфляционного процесса, ни серьезного усиления инфляции как таковой в США нет.

Что я подразумеваю под «инфляцией как таковой»? Здесь следует вкратце остановиться на термине, который большинство людей понимают неправильно, — базовой инфляции. Зачем нужен этот показатель и как его измеряют?

Базовую инфляцию обычно рассчитывают, исключая из индекса потребительских цен стоимость продуктов питания и электроэнергии. Существуют и альтернативные методики, но все они имеют ту же самую цель.

Позвольте прояснить пару моментов, которые часто вызывают непонимание. Базовая инфляция не применяется, например, для расчета индексации доходов в системе социального страхования. Для этого используют обычный индекс потребительских цен.

Те, кто говорит, что это нелепый показатель, потому что люди вынуждены тратить деньги на еду и электричество и они должны присутствовать в показателе инфляции, не понимают суть. Базовая инфляция не предназначена для исчисления прожиточного минимума. Ее используют для другого — измерения инфляционной инерции.

Смысл вот в чем. В экономике часть цен постоянно колеблется в соответствии со спросом и предложением. Самые очевидные примеры таких товаров — продукты питания и природные ресурсы. При этом многие цены не подвержены подобным колебаниям. Они устанавливаются компаниями, у которых мало конкурентов, или монополизированы государством и пересматриваются раз в несколько месяцев или даже лет. Это относится и к заработной плате.

Главная особенность таких менее гибких цен состоит в том, что поскольку они пересматриваются редко, то устанавливаются с учетом будущей инфляции. Предположим, я обдумываю цену на следующий год и предполагаю, что общий уровень цен, в том числе средняя цена на конкурирующие товары, в течение 12 месяцев поднимется на 10 %. В таком случае я, наверное, назначу цену на 5 % выше, чем если бы принимал в расчет только текущие положение дел.

И это еще не все. Поскольку временно фиксированные цены пересматриваются через определенные интервалы, их новое значение часто бывает догоняющим. Предположим еще раз, что я устанавливаю цены один раз в год и уровень инфляции составляет 10 %. Тогда в момент пересмотра цен они, вероятно, будут примерно на 5 % меньше, чем «должны» быть. Сложив этот эффект с ожиданием будущей инфляции, я, скорее всего, подниму цену на 10 %, даже если в данный момент спрос и предложение более или менее сбалансированы.

Теперь представьте экономику, в которой все поступают точно так же. Это значит, что инфляция становится самосбывающимся прогнозом, если нет серьезного дисбаланса между спросом и предложением. Когда ожидания, скажем, 10-процентной инфляции становятся «заложенными» в экономику, потребуется довольно продолжительный период спада — годы высокой безработицы, — чтобы снизить этот уровень. Примером может служить дезинфляция начала 80-х годов прошлого столетия, когда нам пришлось пережить серьезную рецессию, прежде чем рост цен снизился с 10 до 4 %.

С другой стороны, всплеск инфляции, который не «заложен» таким способом, может быстро сойти на нет или даже обратиться вспять. В 2007–2008 годах повышались цены на нефть и продовольствие, что было обусловлено неблагоприятными погодными условиями и ростом спроса со стороны развивающихся экономик, в частности китайской. Это привело к тому, что инфляция, измеренная индексом потребительских цен, на короткое время подскочила до 5,5 %, но затем цены снова снизились, и инфляция стала отрицательной.

Таким образом, реакция на усиление роста цен зависит от того, временное ли это явление, вроде произошедшего в 2007–2008 годах, или реализовалась разновидность инфляции, которая, по всей видимости, заложена в экономику и с которой будет трудно справиться.

Если внимательно проанализировать период с осени 2010 до лета 2011 года, картина в целом получается похожей на ту, что была в 2007–2008 годах. За 6 месяцев цены на нефть и другие товары поднялись — опять преимущественно благодаря спросу со стороны Китая и других развивающихся стран, но ценовые показатели, исключающие продовольствие и природные ресурсы, повысились гораздо меньше, а рост заработной платы вообще не ускорился. В июне 2011 года Бен Бернанке объявил, что нет никаких серьезных свидетельств, что инфляция становится всеобъемлющей или укоренившейся в нашей экономике. Он сказал, что на самом деле недавнее повышение уровня потребительских цен вызвано подорожанием одного-единственного продукта — бензина, а затем предположил, что в ближайшие месяцы инфляция уменьшится.

Разумеется, за такое безразличие к росту цен он подвергся яростной критике правых. Почти все, кто поддерживал республиканцев, видели в росте цен на товары и услуги не временный фактор, искажающий цифры инфляции, а громадную инфляционную волну, и всякий, кто позволял себе усомниться в этом, мог рассчитывать на язвительный ответ. Однако Бернанке не ошибся: усиление инфляции действительно было временным и к настоящему моменту уже закончилось.

Можно ли верить цифрам? Позвольте мне сделать еще одно отступление и вернуться в мир конспирологических теорий инфляции.

Рост цен упорно не желал ускоряться в соответствии с ожиданиями, и у тех, кто беспокоился по поводу инфляции, была возможность выбрать план действий. Они могли признать свою ошибку, могли просто игнорировать факты, а могли утверждать, что цифры лгут и ФРС скрывает истинный уровень инфляции. Первый вариант, насколько я могу судить, предпочел мало кто. Многие обратились к варианту номер два, не обращая внимания на ошибочность собственных прежних прогнозов. Но были и такие, кто выбрал третий вариант, настаивая, что Бюро трудовой статистики корректирует данные, желая скрыть реальную инфляцию. Эти утверждения получили поддержку специалистов, когда Ниал Фергюсон, о котором я упоминал при обсуждении бюджетного дефицита и его влияния на экономику, использовал авторскую колонку в «Newsweek» для того, чтобы высказать свое мнение: на самом деле уровень инфляции составляет около 10 %.

Откуда мы знаем, что Фергюсон ошибался? Можно взглянуть на расчеты Бюро трудовой статистики США — деятельность этого департамента абсолютно прозрачна — и понять, что они более чем правдоподобны, а можно просто заметить, что если бы инфляция действительно приближалась к 10 %, то покупательная способность населения должна была бы упасть, что противоречит фактам — эта способность замерла, но о резком падении не может быть и речи. Однако лучше всего просто сравнить официальную ценовую статистику с оценками независимых экспертов, особенно с интернет-проектом Массачусетского технологического института (МТИ) «Billion Prices Project». Эти оценки в целом совпадают с официальными цифрами.

Разумеется, Массачусетский технологический институт тоже может участвовать в заговоре.

Таким образом, вся эта паника по поводу инфляции вызвана несуществующей угрозой. Реальная инфляция низка, и с учетом депрессивного состояния экономики в ближайшие годы, скорее всего, будет еще ниже.

В этом нет ничего хорошего. Уменьшающаяся инфляция или, что еще хуже, возможная дефляция значительно затруднят восстановление экономики. Наша цель должна быть противоположной: умеренный рост цен — скажем, базовая инфляция на уровне 4 %. Кстати, именно такими темпы инфляции были во время второго президентского срока Рональда Рейгана.

В защиту высокой инфляции

В феврале 2010 года Международный валютный фонд выпустил документ под названием «Пересмотр макроэкономической политики» («Rethinking Macroeconomic Policy»), написанный главным экономистом этой организации Оливье Бланшаром и двумя его коллегами. Содержание этого документа совсем не походило на то, что ожидаешь услышать от МВФ. Это был своего рода самоанализ, попытка переосмыслить допущения, на которых на протяжении последних 20 лет строили свою политику и Международный валютный фонд, и почти все, кто занимал высокие государственные посты. Самое главное, в нем предполагалось, что центральные банки, такие как ФРС и Европейский центральный банк, нацелены на слишком низкую инфляцию и правильнее, возможно, было бы стремиться к 4 % инфляции, а не 2 % или меньше, что читалось нормой для «разумной» политики.

Многие из нас были удивлены — не столько самим фактом, что Оливье Бланшар, известный специалист по макроэкономике, думает такое, а тем, что ему позволили это сказать. Бланшар много лет был моим коллегой в Массачусетском технологическом институте, и его взгляды на экономические механизмы, надеюсь, не слишком отличаются от моих. Следует отдать должное и МТИ — институт позволяет таким взглядам если не получать официальное одобрение, то хотя бы становиться предметом публичной дискуссии.

Каковы же аргументы в пользу более высокой инфляции? Как мы вскоре убедимся, есть три причины, по которым она принесет пользу в той ситуации, в которой мы оказались. Что произойдет, если в год цены будут расти на 4, а не на 2 %?

Большинство экономистов, пытавшихся посчитать это, отвечают, что издержки окажутся минимальными. Очень высокая инфляция может привести к большим скрытым издержкам как из-за того, что не поощряет использование денег, подталкивая людей к бартерной экономике, так и вследствие серьезных трудностей планирования. Никто не пытается преуменьшить ужасы того, что было в Веймарской республике, когда люди вместо денег расплачивались углем, а долгосрочные контракты и информативная бухгалтерия стали невозможны.

При этом инфляция в 4 % не создает даже намека на подобные эффекты. Повторю, что во время второго президентского срока Рейгана рост цен равнялся 4 % и такой уровень вовсе не казался ужасным.

Между тем у относительно высокой инфляции есть три преимущества.

Более высокий рост цен способен ослабить напряжение, вызванное тем, что процентные ставки не могут стать отрицательными. Это подчеркивали Бланшар и его коллеги. Ирвинг Фишер — тот самый Фишер, что ввел понятие «долговая дефляция» (ключевое в понимании депрессии, в которой мы оказались), — много лет назад сказал, что при прочих равных условиях более высокая ожидаемая инфляция делает заимствования привлекательнее. Если заемщики убеждены, что смогут отдать долг в долларах, которые значительно обесценятся по сравнению с сегодняшним днем, то с большей готовностью будут занимать и тратить при любой существующей ставке процента.

В нормальной ситуации такую готовность брать взаймы сдерживают более высокие процентные ставки. Теоретически и в значительной степени практически более высокая ожидаемая инфляция в точности соответствует более высоким процентным ставкам, но в настоящее время мы попали в ловушку ликвидности, когда ставки процента в определенном смысле «стремятся» к отрицательным, хотя не могут опуститься ниже нуля, поскольку люди просто держат наличные сбережения у себя дома. В этом случае более высокий ожидаемый рост цен не трансформируется — по крайней мере, на первом этапе — в более высокие процентные ставки, что на деле приведет к росту заимствований.

Можно сформулировать это немного по-другому (именно так и сделал Бланшар): если до кризиса обычные темпы инфляции составляют 4, а не 2 %, то краткосрочные процентные ставки держатся на уровне 7, а не 5 %, и тогда при кризисе у ФРС будет больше возможностей для их снижения.

Это не единственная польза более высокой инфляции. Существует такое понятие, как долговой навес — слишком большой долг частных лиц, создающий условия для момента Мински и последующего экономического кризиса. Дефляция, утверждает Фишер, угнетающе действует на экономику, увеличивая реальную стоимость долга. Инфляция же, наоборот, поможет уменьшить его реальную стоимость. В настоящий момент рынки, похоже, ожидают, что в 2017 году уровень цен в США будет на 8 % выше, чем сегодня. Если бы в этот период мы смогли поднять инфляцию до 4 или 5 % в год, цены были бы на 25 % выше и реальная стоимость ипотечного долга оказалась существенно ниже, чем мы ожидаем. Экономика в этом случае намного дальше продвинулась бы по пути устойчивого восстановления.

Существует еще один аргумент в пользу более высокой инфляции, который не особенно важен для Соединенных Штатов Америки, но имеет огромное значение для Европы: наблюдается нисходящая номинальная жесткость заработной платы. Другими словами, работники не желают мириться с явным сокращением зарплаты, и это подтверждено недавним опытом. Если вы скажете, что такое естественно, значит, не понимаете смысла: люди с меньшей готовностью принимают, скажем, сокращение зарплаты на 5 %, чем неизменное жалованье, покупательная способность которого уменьшена инфляцией. Мы ни в коем случае не утверждаем, что они демонстрируют свою глупость или упрямство: когда предлагают согласиться на сокращение зарплаты, возникает подозрение, не использует ли их работодатель в своих интересах, но этот вопрос даже не приходит в голову, если силы, поднимающие стоимость электроэнергии, явно неподвластны местному боссу.

Эта нисходящая номинальная жесткость (прошу прощения, но иногда профессиональный жаргон необходим для конкретизации того или иного понятия), вероятно, обусловливает то, что в США, несмотря на экономический кризис, нет дефляции. Некоторые работники по тем или иным причинам получают прибавку к жалованью, и лишь у относительно небольшой части заработок действительно уменьшается. Общий уровень зарплат по-прежнему медленно растет, несмотря на массовую безработицу, которая, в свою очередь, помогает поддерживать очень медленный рост цен.

Для Америки такое положение дел не проблема. Наоборот, в настоящее время нам меньше всего нужно общее снижение зарплат (оно усугубит долговую дефляцию), но, как станет ясно из следующий главы, это серьезное затруднение для некоторых европейских стран, которым крайне необходимо сократить зарплаты относительно получаемых в Германии. Повторяю, это очень серьезная проблема, однако она не была бы столь серьезна, если бы в предыдущие годы уровень инфляции в Старом Свете составлял 3 или 4 %, а не чуть больше 1 %. Более подробно мы поговорим об этом позже.

Теперь вы можете спросить, какой смысл желать более высокого роста цен? Вспомните, что теория идеальной инфляции несостоятельна: без покупательского бума роста цен просто нет. Но как достичь бума?

Ответ следующий: нам требуется сочетание сильных финансовых стимулов и мер поддержки со стороны ФРС и подобных ей структур в других странах. Впрочем, об этом мы еще поразмышляем, а сейчас подведем некоторые итоги.

В последние несколько лет мы слышали много тревожных прогнозов относительно инфляции. При этом тем, кто понимал природу экономического кризиса, в котором мы оказались, была ясна безосновательность таких предупреждений. Совершенно очевидно, что никаких огромных волн инфляции нет. На самом деле она слишком низка, и в Европе, к которой мы переходим, это один из признаков исключительно опасной ситуации.

Глава 10. Сумерки евро

Прошло 10 лет с тех пор, как первая группа государств — членов Европейского союза сделала важный шаг и ввела общую валюту, евро. После долгих лет тщательной подготовки 1 января 1999 года евро стал официальной валютой для более чем 300 миллионов граждан вновь созданной еврозоны. Три года спустя, в первый день 2002 года, появились сверкающие монеты и хрустящие купюры, заменившие 12 национальных валют в кошельках и карманах людей. Через 10 лет мы отмечаем юбилей существования экономического и валютного союза и самого евро, оцениваем, насколько сбылись наши ожидания. После введения евро мы стали свидетелями благоприятных перемен. Еврозона выросла до 15 стран — в 2007 году в нее вступила Словения, а в 2008-м Кипр и Мальта. Занятость населения и темпы роста экономики увеличиваются, многие показатели улучшаются. Более того, постепенно евро действительно становится международной валютой, и в мировой экономике голос еврозоны звучит все увереннее.

Преимущества, которые принес с собой евро, относятся не только к области статистики. Евро означает широкий выбор, уверенность и больше возможностей в повседневной жизни людей. В этой брошюре мы приводим примеры неоспоримого улучшения реалий для всех европейцев [35].

Введение к брошюре «Десять лет евро: 10 историй успеха» («Ten Years of the Euro: 10 Success Stories»), изданной Европейской комиссией в начале 2009 года

В последние несколько лет экономическое развитие в Европе и Соединенных Штатах Америки напоминает соревнование между больным и немощным или, если хотите, поединок, в котором решится, кто хуже отреагирует на кризис. В данный момент Европа, похоже, вырвалась вперед на пути к катастрофе, но до финиша еще далеко.

Если такое сравнение кажется вам жестоким или похожим на американское зубоскальство, позвольте прояснить: экономические беды Европы действительно ужасны, и не только из-за страданий, которые они причиняют людям, но и из-за политических последствий. Почти 60 лет Европа была вовлечена в своеобразный эксперимент, попытку преобразовать разоренный войной континент при помощи экономической интеграции, направить ее по пути мира и демократии. Вся планета поставила на успех этого эксперимента и в случае неудачи будет обездолена.

Эксперимент начался в 1951 году. Тогда было создано Европейское объединение угля и стали (ЕОУС). Не позволяйте прозаическому названию ввести себя в заблуждение: это оказалась в высшей степени идеалистическая попытка сделать невозможной войну в Европе. Введя свободную торговлю хотя бы углем и сталью — то есть отменив все пошлины и ограничения на заграничные поставки, так что сталелитейные заводы могли покупать уголь у ближайшего производителя, даже если он находился по другую сторону границы, — соглашение принесло экономическую выгоду. Кроме того, теперь французские сталелитейщики стали зависеть он немецких угольщиков и наоборот, так что любые военные действия между странами были бы чрезвычайно разрушительными и, как все надеялись, невозможными.

Создание ЕОУС было большим успехом и примером для ряда аналогичных соглашений. В 1957 году шесть государств Старого Света основали Европейское экономическое сообщество, таможенный союз с зоной свободной торговли внутри и общими пошлинами на импорт из-за пределов союза. В 70-х годах к этой группе стран присоединились Великобритания, Ирландия и Дания. Между тем Европейское экономическое сообщество постепенно расширяло свое влияние, предоставляя помощь беднейшим регионам и поддерживая демократические правительства на всем континенте. В 80-х годах прошлого столетия Испания, Португалия и Греция, избавившиеся от диктаторских режимов, были награждены членством в сообществе, и европейские государства упрочили экономические связи, гармонизировав регулирование, отменив пограничный контроль и гарантировав свободное перемещение рабочей силы.

На каждом этапе выгода от более тесной экономической интеграции сопровождалась еще более высоким уровнем политической сплоченности. Экономическая политика никогда не ограничивалась только экономикой. Она также служила средством стимулирования европейского единства. Так, например, экономические предпосылки для свободной торговли между Францией и Испанией во время правления Франсиско Франко были ничуть не хуже, чем после его смерти (проблемы с вступлением Испании в Евросоюз после смерти диктатора тоже никуда не делись), но цель присоединения демократической Испании к европейскому проекту была намного важнее свободной торговли с тоталитарным режимом. Данное обстоятельство помогает объяснить то, что теперь воспринимается как фатальная ошибка, — решение о переходе на общую валюту. Представители европейской элиты были до такой степени увлечены идеей создания мощного символа единства, что подчеркивали выгоды общей валюты и отмахивались от предупреждений о серьезных недостатках.

Проблема с (единой) валютой

Разумеется, использование нескольких валют сопряжено с реальными издержками, которых можно избежать при введении единой валюты. Бизнес с другими странами более затратен, если требуется менять валюту, иметь в наличии несколько разных и/или держать в банках мультивалютные счета. Возможность колебания курсов привносит элемент неуверенности. Планирование затрудняется, а бухгалтерия становится более запутанной, когда доходы и расходы не всегда исчисляются в одних и тех же единицах. При политическом союзе чем теснее экономические связи между соседями, тем сложнее иметь собственную валюту, поэтому, скажем, идея ввести в Бруклине свой доллар, как в Канаде, была бы неудачной.

Впрочем, наличие собственной валюты дает и существенные преимущества. Наиболее наглядным примером может служить девальвация — обесценивание своей валюты по отношению к другим, которая иногда облегчает процесс адаптации к экономическому шоку.

Рассмотрим одну совсем не гипотетическую ситуацию. Почти все последнее десятилетие экономику Испании двигал вперед беспрецедентный бум на рынке жилья, финансируемый в основном за счет масштабного притока капитала из Германии. Этот бум подпитывал инфляцию и увеличивал испанские зарплаты по сравнению с немецкими. Но оказалось, что основой процветания был мыльный пузырь, который, конечно, лопнул. В результате Испании требуется переориентировать экономику со строительства на производство товаров, однако в настоящий момент испанская промышленность неконкурентоспособна, потому что зарплаты в стране слишком высоки по сравнению с Германией. Как вернуть Испании способность составить конкуренцию?

Один из способов — убедить (или заставить) испанских рабочих согласиться на снижение зарплаты. На самом деле это единственный способ, если у Испании и Германии одна валюта или испанская валюта жестко привязана к немецкой.

А вот если Испания имеет собственную валюту и согласна допустить ее обесценивание, выравнивание зарплат может быть достигнуто простой девальвацией. Снизив, к примеру, курс с 80 до 100 песет за 1 немецкую марку и сохранив зарплаты в песетах, сразу можно получить снижение испанских зарплат по сравнению с немецкими на 20 %.

Почему это сделать легче, чем договориться о снижении зарплат? Лучшее объяснение дал не кто иной, как Милтон Фридман, который обосновал преимущества плавающих обменных курсов в своей классической статье «В защиту плавающих валютных курсов» («The Case for Flexible Exchange Rates») в сборнике «Очерки позитивной экономики» («Essays in Positive Economics»), вышедшем в 1953 году. Вот что он писал:

…

Аргумент в пользу плавающих валютных курсов, как это ни странно, очень похож на аргумент в пользу перехода на летнее время. Разве не абсурдно переводить летом стрелки часов, когда точно такой же результат может быть достигнут тем, что каждый человек изменит свои привычки?

Для этого требуется, чтобы все приходили на работу на час раньше, обедали на час раньше и т. д.

Но совершенно очевидно, что проще всем сразу перейти на летнее время, чем каждому менять свой распорядок, даже если все согласны это сделать.

На валютном рынке ситуация аналогична. Проще позволить меняться одному курсу, обменному курсу валюты, чем зависеть от изменений множества, которые в совокупности образуют структуру внутренней цены.

Совершенно справедливо. Работники всегда возражают против снижения зарплаты, но особенно громко, если не уверены, что у всех остальных она тоже уменьшится, а стоимость жизни будет падать соответственно оплате труда. Насколько мне известно, ни в одной стране мира нет рынка труда и институтов, которые способны безболезненно обеспечить всеобщее снижение зарплат в ситуации, которую я описал для Испании. Однако государства могут добиться снижения относительной величины заработной платы практически мгновенно и без серьезных последствий при девальвации своей валюты.

Введение общей валюты предполагает компромисс. С одной стороны, у единой валюты есть очевидные преимущества: снижение предпринимательских расходов и существенное улучшение планирования. С другой стороны, снижение гибкости может стать серьезной проблемой при асимметричном шоке, например обвале на процветающем рынке жилья в некоторых, но не во всех странах.

Ценность экономической гибкости сложно выразить в цифрах. Еще сложнее подсчитать выгоду от общей валюты. Тем не менее существует обширная экономическая литература, посвященная критерию оптимальной валютной зоны — неуклюжий, но полезный профессиональный термин, обозначающий группу стран, которые выиграют от введения общей валюты. О чем же говорится в этой литературе?

О том, что странам нет смысла вводить общую валюту, если они не имеют тесных экономических связей. В конце 90-х годов ХХ века Аргентина установила фиксированный курс песо по отношению к доллару США — это несколько иное, чем отказаться от собственной валюты, но близко по смыслу. Однако вскоре выяснилось, что это решение было обречено на неудачу. Все закончилось девальвацией и дефолтом. Одна из причин заключалась в том, что экономика Аргентины была слабо связана с американской — на США приходилось лишь 11 % импорта и 5 % экспорта этой латиноамериканской страны. С одной стороны, из-за небольшого объема торговли между Аргентиной и США преимущества фиксированного курса песо-доллар для бизнеса были относительно невелики. С другой стороны, Аргентина терпела двойные убытки из-за колебаний других валют, в частности из-за резкого падения курсов евро и бразильского реала по отношению к доллару, что существенно удорожало аргентинский экспорт.

На этот счет в Европе все было в порядке: приблизительно 60 % торговли стран Старого Света приходится друг на друга и объем этой торговли очень велик. Однако по двум другим критериям — мобильности рабочей силы и фискальной интеграции — Европа не слишком хорошо подходила для объединения валют.

Мобильность рабочей силы занимала центральное место в статье, которая была написана в 1961 году канадским экономистом Робертом Манделлом. С нее, собственно, и началось обсуждение оптимальной валютной зоны. Суть выводов Манделла состоит в следующем: намного легче реагировать на одновременный экономический бум в Саскачеване на юге центральной части Канады и спад в Британской Колумбии, или наоборот, если работники могут свободно перемещаться туда, где есть рабочие места. В реальной жизни люди, желающие работать, свободно перемещаются между канадскими провинциями, а также между штатами США, но между европейскими странами такого свободного перемещения нет. Несмотря на то что с 1992 года европейцы получили право на работу в любой стране Европейского союза, языковые и культурные барьеры настолько высоки, что даже серьезная разница в уровне безработицы приводит лишь к весьма скромной миграции.

Питер Кенен из Принстонского университета обратил внимание на значение фискальной интеграции через несколько лет после публикации статьи Манделла. Чтобы проиллюстрировать мысль Кенена, представим две экономики, на данный момент очень похожие (различия опускаем): в Ирландии и Неваде. И там и там лопнули огромные мыльные пузыри на рынке жилья, затем последовал глубокий спад, вызвавший резкий рост безработицы и множество невозвратов по ипотечным кредитам.

В Неваде эти удары были смягчены, причем существенно, правительством США. Сегодня этот штат платит гораздо меньше налогов в федеральный бюджет, но пожилые жители Невады по-прежнему получают пенсионное пособие, а Медикейд все так же оплачивает их медицинские счета, то есть штату оказывается серьезная помощь. Между тем сохранность депозитов в банках Невады гарантирована Федеральной корпорацией страхования депозитов, а часть потерь из-за невозврата ипотечных кредитов приходится на «Fannie» и «Freddie», которые получили помощь федерального правительства.

Ирландия же может рассчитывать в основном на себя и должна сама помогать своим банкам выплачивать пенсии и выделять деньги на систему здравоохранения из собственных, значительно сократившихся доходов. Тяжелые времена наступили и там и там, но кризис в Ирландии намного глубже, чем в Неваде, что вовсе не удивительно.

20 лет назад, когда начала воплощаться идея о единой европейской валюте, проблемы «общих денег» понимали многие. Развернулась широкая научная дискуссия (я в ней тоже участвовал). Большинство американских экономистов были скептически настроены по отношению к евро, в основном потому, что Соединенные Штаты служили хорошей моделью того, что делает экономику подходящей для единой валюты, а Европа была далека от этой модели. Мобильность рабочей силы, считали мы, слишком низка, а отсутствие центрального правительства и автоматической защиты, которую такое правительство обеспечивает, лишь усиливали сомнения.

Наши предупреждения были проигнорированы. Прелесть, если так можно выразиться, идеи евро, ощущение, что Старый Свет делает важный шаг на пути к окончанию истории войн и становится маяком демократии, — все это оказалось слишком сильным. На вопрос, как Европа будет справляться с ситуациями, когда экономика одних стран на подъеме, а других находится в кризисе — как сейчас в Германии и Испании, — официальные лица отвечали, что все европейские государства будут проводить разумную политику, исключающую асимметричный шок, но, если такое почему-то произойдет, структурные реформы сделают экономики стран Европы достаточно гибкими, способными на необходимые меры.

На практике мы наблюдали этот сильнейший асимметричный шок. Причиной его было само введение евро.

Мыльный пузырь евро

Официально евро был введен в начале 1999 года, но банкноты и монеты появились только три года спустя. (Франк, марка, лира и т. д. стали деноминациями евро; 1 французский франк = 1/6,5597 евро, 1 немецкая марка = 1/1,95583 евро и т. д.) Результат был немедленным и судьбоносным: инвесторы почувствовали себя в безопасности.

Если конкретнее, они уже не боялись вкладывать деньги в экономику стран, которые раньше считались зоной повышенного риска. Исторически процентные ставки на юге Европы были существенно выше, чем в Германии, поскольку инвесторы требовали компенсацию за риск девальвации и/или дефолта. С приходом евро эта «премия» исчезла: испанский, итальянский и даже греческий долги считались почти такими же надежными, как немецкий.

Это привело к значительному снижению стоимости заемных средств на юге Европы и вызвало бум на рынках недвижимости, который быстро превратился в гигантские мыльные пузыри.

Механизм этого бума и пузырей на рынке недвижимости отличался от механизма американского пузыря: меньше изощренных финансовых инструментов, больше прямого кредитования обычными банками. Впрочем, у местных банков было недостаточно средств для поддержки выдаваемых кредитов, поэтому они в массовом порядке пришли на оптовый рынок, занимая средства у банков Центральной Европы, в основном в Германии, где подобного бума не наблюдалось. Таким образом, возникло массированное перетекание капитала из центра Европы на бурно развивающуюся периферию.

Приток капитала подпитывал неснижающийся рост, который, в свою очередь, вел к повышению зарплат: за 10 лет после введения евро затраты труда на единицу продукции (зарплата, скорректированная с учетом производительности) в Южной Европе выросли приблизительно на 35 %, а в Германии только на 9 %. Производство на юге Европы стало неконкурентоспособным, а это означало, что у стран, привлекающих огромные деньги, начал формироваться такой же по размерам торговый дефицит. Чтобы вы могли понять, что произошло и что теперь приходится исправлять, на графике показано увеличение торгового дисбаланса в Европе после введения евро. Одна его часть отображает текущее сальдо (грубая оценка торгового баланса) Германии, а другая — объединенное текущее сальдо стран GIPSI [36] (Греция, Ирландия, Португалия, Испания, Италия). Увеличивающийся разрыв — основа европейских проблем.

Торговый дисбаланс в Европе

После введения евро в экономиках Греции, Ирландии, Португалии, Испании, Италии образовался огромный дефицит текущего сальдо, что отражает уровень торгового дисбаланса. Тем временем у Германии наблюдался сравнимый по размерам профицит.

Источник: Международный валютный фонд.

Лишь немногие понимали, насколько велика опасность. Всех охватило самодовольство, граничащее с эйфорией. Затем пузыри, как водится, лопнули.

Финансовый кризис в Соединенных Штатах Америки стал причиной коллапса в Европе, но коллапс в любом случае был неминуем, раньше или позже. Внезапно евро оказался под воздействием асимметричного шока, который в значительной степени усугубился отсутствием фискальной интеграции.

Дело в том, что лопнувшие мыльные пузыри на рынке жилья — это произошло позже, чем в США, но в 2008 году уже началось — не просто погрузили пострадавшие страны в рецессию: они обернулись громадной нагрузкой на бюджет. Доходы упали вместе с производством и занятостью, расходы на пособия по безработице сократились, и правительства оказались (вольно или невольно) на крючке срочной помощи банкам, поскольку гарантировали не только вклады, но и во многих случаях долги своих банков перед банками стран-кредиторов. Накануне кризиса процентные ставки по долгосрочному долгу Ирландии были чуть ниже, чем ставки по немецким долгам, а ставки по испанскому долгу чуть выше. В настоящее время проценты по испанским долгам в 2,5 раза выше, чем по немецким, а по ирландским — в 4 раза.

Теперь вкратце об ответных мерах в области политики. Для этого необходимо обратиться к некоторым широко распространенным мифам. Дело в том, что история, которую вы, вероятно, слышали и которая фактически стала обоснованием европейской политики, значительно отличается от всего изложенного выше.

Большое заблуждение Европы

В главе 4 я описал и развенчал большую ложь об американском кризисе — утверждение, что его вызвали правительственные структуры, пытаясь помочь бедным. У Европы есть своя искаженная версия, неверное описание причин кризиса, которое фактически ведет к политике, ухудшающей ситуацию.

Я не считаю людей, распространяющих европейскую историю, циниками, как, впрочем, и их американских коллег. Я не вижу сознательной подтасовки фактов и подозреваю, что большинство этих людей верят в то, что говорят, поэтому лучше скажу о большом заблуждении, а не о большой лжи. Суть от этого не изменится — теория абсолютно неверная, а те, кто ее пропагандирует, подобно их заокеанским коллегам, категорически не желают видеть факты, противоречащие их взглядам.

Большим заблуждением Европы я называю убеждение, что европейский кризис обусловлен в основном финансовой безответственностью. Согласно этой версии, государства допустили чрезмерный дефицит бюджета, позволив себе слишком глубоко залезть в долги, и теперь очень важно установить правила, которые предотвратят повторение такой ситуации.

Читатели могут спросить: «Ведь именно это и случилось с Грецией?» Совершенно верно, хотя греческий случай несколько сложнее. Суть в том, что этого не произошло во всех остальных охваченных кризисом странах, а если речь идет только о Греции, то кризиса не было бы вообще — ее экономика невелика, менее 3 % совокупного ВВП стран зоны евро и лишь 8 % совокупного ВВП стран зоны евро, переживающих кризис.

Насколько сильно вводит в заблуждение «эллинизация» европейского дискурса? Можно, конечно, ссылаться на финансовую безответственность Португалии, правда, не такую масштабную, но у Ирландии накануне кризиса были профицит бюджета и низкий уровень долга. В 2006 году Джордж Осборн, в настоящее время определяющий экономическую политику Великобритании, называл эту страну блестящим примером искусства возможного в проведении долгосрочной экономической политики. Испания также имела профицит бюджета и небольшой долг. В Италии высокий уровень долга остался в наследство от 70-х и 80-х годов прошлого столетия, когда экономическая политика действительно была безответственной, однако соотношение долга и ВВП неуклонно уменьшалось.

Соотношение долга и ВВП стран GIPSI

До начала кризиса в группе стран, переживающих в настоящее время финансовые трудности, показатели долга неуклонно снижались.

Источник: Международный валютный фонд.

Как все это понимать? Приведенный график отображает размеры долга в процентах от ВВП для «средней» страны, в настоящее время переживающей кризис, то есть среднее, взвешенное по ВВП отношение долга к ВВП для стран GIPSI. До 2007 года это среднее значение неуклонно уменьшалось — группа GIPSI совсем не выглядела транжирой, и финансовое положение входящих в нее государств постепенно улучшалось. Их долги резко выросли только после начала кризиса.

Тем не менее многие облеченные властью европейцы, особенно немецкие политики и государственные деятели, а также руководство Европейского центрального банка (ЕЦБ) и влиятельные специалисты финансовой и банковской сфер твердо стоят на своем, и даже сегодня никакие аргументы против «большого заблуждения» не могут поколебать их уверенность. В результате проблема реакции на кризис часто формулируется в терминах морали: люди попали в беду из-за собственных грехов и должны искупить вину страданиями.

Это крайне неудачный подход к реальным трудностям, с которыми столкнулась Европа.

Главная проблема Европы

Ситуация в Старом Свете, а если конкретнее, в зоне евро, в общем — то есть при сложении показателей всех стран, сделавших евро своей валютой, — выглядит не так уж плохо. Долги частных лиц и государств несколько ниже, чем у США, что оставляет больше пространства для маневра. Инфляция приблизительно такая же, как у нас, и нет никаких признаков ее увеличения. Кроме того, у Европы в целом сбалансированный текущий счет, а это значит, что не требуется привлекать капитал извне.

Но Европа не едина. Это совокупность отдельных стран с собственным бюджетом и собственным рынком труда, но без собственной валюты. В этом и кроется причина кризиса.

Возьмем, к примеру, Испанию, экономику которой я считаю характерным примером кризиса в зоне евро, и на какое-то время забудем о дефиците государственного бюджета. Как мы уже видели, в первые восемь лет существования евро в Испании наблюдался массированный приток денег, создавший предпосылки для возникновения мыльного пузыря на рынке недвижимости, что привело к значительному росту зарплат и цен относительно крупнейших экономик Европы. Главная проблема Испании, из которой проистекают все остальные, заключается в необходимости вернуть зарплаты и цены на прежний уровень. Как это можно сделать?

Начнем по порядку. Предположим, что ЕЦБ придерживается политики «дешевых» денег, а немецкое правительство ввело меры финансового стимулирования. Это означает полную занятость в Германии даже при сохранении высокого уровня безработицы в Испании. Таким образом, зарплаты в Испании вырастут незначительно или останутся на прежнем уровне, тогда как в Германии существенно увеличатся, в Испании издержки не изменятся, а в Германии вырастут. И это будет относительно легкий вариант для Испании — не легкий, а всего лишь относительно легкий.

Но немцам ненавистна даже мысль об инфляции — все еще из-за воспоминаний о событиях начала 20-х годов прошлого столетия. (Как это ни странно, гораздо хуже память о дефляционной политике начала 30-х годов, которая создала условия для прихода к власти всем известных политических деятелей. Подробнее об этом мы поговорим в главе 11.) Еще важнее то, Европейский центральный банк обязан поддерживать стабильность цен, и точка. Остается открытым вопрос о степени этой обязательности, и я подозреваю, что ЕЦБ может найти способ для обоснования умеренной инфляции, несмотря на то, что записано в документе, регулирующем его работу. Тем не менее высокая инфляция считается большим злом независимо от возможных последствий политики поддержания низкой инфляции.

Теперь посмотрим, что это значит для Испании — стране придется снижать издержки при помощи дефляции, процесса, который на еврожаргоне получил название «внутренняя девальвация». Достичь этого очень трудно из-за нисходящей жесткости заработной платы: уровень зарплат уменьшается медленно и неохотно даже при угрозе массовой безработицы.

Любые сомнения относительно нисходящей жесткости заработной платы могут быть развеяны статистикой. Возьмем, к примеру, Ирландию, которую принято считать страной с необычайно гибким рынком труда — еще один эвфемизм, обозначающий ситуацию, когда работодатели могут относительно легко увольнять работников и/или снижать им заработную плату. Несмотря на несколько лет очень высокого уровня безработицы (в данный момент около 14 %), зарплаты в Ирландии сократились только на 4 % от максимального уровня. Да, страна проводит внутреннюю девальвацию, но очень медленно. То же самое происходит в Латвии, которая не входит в зону евро, но отвергла предложение о девальвации своей валюты. В Испании средние зарплаты даже немного выросли, хотя уровень безработицы чрезвычайно высок, но это отчасти может быть статистическим заблуждением.

Кстати, если вам нужна иллюстрация утверждения Милтона Фридмана, что намного легче снизить зарплаты и цены, просто девальвировав валюту, посмотрите на Исландию. Крошечное островное государство прославилось масштабами финансовой катастрофы, и можно ожидать, что дела там обстоят хуже, чем в Ирландии. Однако Исландия отказалась отвечать по долгам безответственных банкиров. Кроме того, у страны было преимущество собственной валюты, что очень помогло восстановлению конкурентоспособности: правительство просто позволило кроне обесцениться, и цены в евро снизились на 25 %.

У Испании собственной валюты нет. Это значит, что для сокращения издержек ей и другим странам придется пережить продолжительный период очень высокой безработицы, достаточно высокой, чтобы зарплаты медленно уменьшались. И это еще не все. До начала кризиса в странах, которые сейчас вынуждены сокращать расходы, отмечался самый высокий уровень долга частных лиц. Теперь эти государства столкнулись с дефляцией, увеличивающей реальное долговое бремя.

А как же финансовый кризис и растущие ставки по государственным долгам в Южной Европе? В значительной степени этот финансовый кризис является побочным эффектом лопнувших мыльных пузырей и чрезмерных расходов. После начала кризиса дефицит бюджета увеличился, а когда власти стали оказывать экстренную помощь банковской системе, долг внезапно вырос. Средства, к которым обычно прибегают государства, чтобы справиться с чрезмерной долговой нагрузкой, — сочетание инфляции и экономического роста, уменьшающее соотношение долга и ВВП, — для стран зоны евро, обреченных на годы дефляции и стагнации, не годились. Неудивительно, что инвесторы сомневаются, захотят и смогут ли государства Южной Европы полностью выплачивать долги.

И это опять же не все. В кризисе зоны евро присутствует некий элемент, еще один недостаток общей валюты, оказавшийся неожиданным для многих людей, в том числе для меня. Выяснилось, что страны, не имеющие собственной валюты, чрезвычайно уязвимы перед самосбывающейся паникой, когда усилия инвесторов избежать потерь в случае дефолта и становятся причиной дефолта, которого они так боялись.

Впервые эту мысль высказал бельгийский экономист Пауль де Грауве, отметивший, что процентные ставки по долгу Великобритании намного ниже ставок по испанскому долгу — 2 и 5 % соответственно, несмотря на то, что у Великобритании долг и дефицит бюджета выше, а финансовая ситуация, по всей видимости, хуже, даже с учетом испанской дефляции. Но, как указал де Грауве, в отличие от Великобритании, Испании угрожает опасность замораживания ликвидности.

Он имел в виду следующее. Сегодня почти у каждого государства есть долги, причем не все они размещены в виде 30-летних облигаций. Имеется большой объем «быстрого» долга со сроком погашения всего несколько месяцев, а также двух-, трех— и пятилетние облигации, срок выплаты по которым истекает в каждом текущем году. Правительства, чье существование зависит от способности продлить срок выплаты этих долгов, по существу продают новые облигации, чтобы платить по старым. Если по какой-то причине инвесторы откажутся покупать новые ценные бумаги, даже в целом кредитоспособное государство будет вынуждено объявить дефолт.

Возможно ли такое в Соединенных Штатах Америки? Как это ни странно, нет. Федеральная резервная система может вмешаться и обязательно вмешается — выкупит федеральный долг, фактически напечатав деньги для покупки государственных облигаций. То же самое относится к Великобритании, Японии и любой другой стране, которая делает заимствования в своей валюте и имеет собственный центральный банк. Но этот сценарий возможен в странах зоны евро, которые не могут рассчитывать на экстренную помощь Европейского центрального банка. Если государство, входящее в зону евро, будет вынуждено объявить дефолт из-за недостатка наличных средств, существует опасность, что оно никогда полностью не выплатит внешний долг.

В результате тут же возникает опасность кризиса, обусловленного самосбывающейся паникой, когда боязнь дефолта, вызванного нехваткой наличных денег, заставляет инвесторов избавляться от государственных облигаций, эту самую нехватку и провоцируя. Этот кризис еще не разразился, но уже видно, как существующее беспокойство относительно его вероятности может заставить инвесторов потребовать повышения процентных ставок по долгам тех стран, которые потенциально подвержены самосбывающейся панике.

Конечно, с начала 2011 года наблюдается явное неравенство: страны, сделавшие своей валютой евро, столкнулись с более высокой стоимостью заимствований по сравнению с государствами, где экономическая и финансовая ситуация аналогичны, но сохранилась собственная валюта. Это не только Великобритания и Испания. Мой любимый пример — три страны на севере Европы (Финляндия, Швеция и Дания), каждая из которых считалась в высшей степени кредитоспособной. Тем не менее Финляндия, входящая в зону евро, столкнулась с более высокой стоимостью заимствований, чем Швеция, сохранившая собственную, свободно меняющуюся валюту, и даже Дания, установившая фиксированный обменный курс к евро, но все-таки имеющая свою валюту, и значит, возможность самостоятельно справиться с дефицитом наличных денег.

Спасение евро

Похоже, если принять во внимание трудности, которые в настоящее время переживает евро, евроскептики, предупреждавшие, что их континент не очень подходит для введения единой валюты, были правы. Более того, страны, не перешедшие на евро (Великобритания, Швеция), сталкиваются с меньшими проблемами, чем их соседи, его использующие. Следует ли из этого, что попавшие в затруднительное положение государства должны просто сменить курс и вернуться к независимым валютам?

Не обязательно. Даже такие предсказатели сумерек евро, как я, понимают, что в нынешних условиях отказ от общей валюты будет иметь очень серьезные последствия. Прежде всего, любая страна, изъявившая желание покинуть зону евро, тут же столкнется с массовым наплывом требований к банкам, поскольку вкладчики бросятся переводить свои средства в более надежные страны зоны евро. Возвращение драхмы или песеты создаст громадные юридические проблемы, поскольку все попытаются определить сумму долга или контракта, деноминированного в евро.

Более того, отказ от евро станет серьезным политическим ударом по более широкому европейскому проекту — достижению единства и демократии через экономическую интеграцию, а, как я отмечал в самом начале главы, этот проект очень важен не только для Европы, но и для всего мира.

Каков же оптимальный путь к спасению евро? И как достигнуть этой цели?

Первое, и самое срочное, — Европа должна положить конец приступам паники. Тем или иным способом необходимо гарантировать адекватную ликвидность — дать гарантию, что у государств просто не закончатся наличные деньги из-за паники на рынке, сравнимую с гарантией, которая на практике существует для стран, занимающих в собственной валюте. Очевидный способ достижения этой цели — готовность Европейского центрального банка покупать государственные облигации стран Старого Света.

Далее, государствам, где цены и расходы запредельно высоки (европейские страны с большим торговым дефицитом, который они больше не могут себе позволить), нужно найти приемлемый путь к восстановлению конкурентоспособности. На короткое время страны с профицитом торгового баланса должны стать главным источником спроса на экспорт стран с торговым дефицитом. Со временем, если этот путь не приведет к сильной дефляции в последних, в странах с торговым профицитом надо будет задействовать умеренную, но заметную инфляцию, а также несколько меньший, но все-таки существенный рост цен на товары и услуги — скажем, 3 или 4 %, во всей еврозоне. Это потребует политики серьезной монетаристской экспансии со стороны ЕЦБ в сочетании с финансовым стимулированием в Германии и некоторых других, менее крупных странах.

И наконец, хотя в основе трудностей лежат вовсе не фискальные аспекты, в настоящее время у стран, имеющих дефицит торгового баланса, действительно есть проблемы долга и бюджетного дефицита, поэтому им придется принять меры строгой экономии и привести в порядок свои финансы.

Вот что требуется для спасения евро. А что мы видим в действительности?

Во-первых, меня приятно удивил Европейский центральный банк после того, как его главой стал Марио Драги, сменивший Жана-Клода Трише. Да, Драги решительно отверг требования выкупать государственные облигации стран, переживающих кризис, однако сумел достичь той же цели обходным путем, объявив о программе, согласно которой ЕЦБ будет предоставлять неограниченные кредиты частным банкам, принимая в качестве залога государственные облигации европейских стран. В результате в настоящее время снизилась вероятность самосбывающейся паники, ведущей к резкому росту процентных ставок по европейским государственным облигациям.

И даже при этом «экстремальные» страны (Греция, Португалия и Ирландия) оказались исключенными из рынков частного капитала. Им приходится рассчитывать на ряд экстренных программ кредитования от «большой тройки» из более сильных европейских государств, ЕЦБ и Международного валютного фонда. К сожалению, «тройка» выделяет слишком мало денег — и слишком поздно. В обмен на экстренное кредитование от стран, переживающих кризис, требуют немедленного введения драконовских мер по сокращению расходов и увеличению налогов — эти программы только усугубляют экономическую депрессию и оказываются недостаточными даже для поддержки бюджета, потому что сжимающаяся экономика приводит к падению налогов с оборота.

Между тем для того, чтобы создать обстановку, в которой страны с торговым дефицитом могли бы начать восстанавливать конкурентоспособность, ничего не было сделано. Даже притом что такие государства подталкивали к строгой экономии, в странах, имеющих профицит, принимались собственные программы экономии, подрывавшие надежды на рост экспорта. Решительно отвергая необходимость несколько большей инфляции, Европейский центральный банк в первой половине 2011 года поднял процентные ставки, дабы предупредить угрозу инфляции, существовавшую только в фантазиях его руководителей. (Впоследствии ставки снизили, но огромный ущерб уже был нанесен.)

Почему же Европа так неудачно отреагировала на кризис? Частично я уже ответил на этот вопрос: похоже, большинство европейских лидеров твердо придерживаются «эллинизированной» версии, полагая, что все, а не только Греция, страдают из-за собственной финансовой безответственности. Ложное убеждение естественным образом приводит к реализации ошибочных мер: если причиной болезни было финансовое расточительство, то лекарством должно стать финансовая добродетель. Другими словами, экономика рассматривается как моральная категория, причем грехи, за которые последовало наказание, по большей части выдуманы.

Это лишь один аспект. Неспособность Европы заняться реальными проблемами и сосредоточение на проблемах несуществующих вовсе не уникальны. В 2010 году большая часть политической элиты по обе стороны Атлантики точно так же увлеклась ошибочными теориями относительно внешнего долга, инфляции и экономического роста. В следующей главе я попытаюсь объяснить природу этих заблуждений, а также, что гораздо сложнее, почему так много людей, обладающих властью, поверили в них.

Глава 11. Сторонники строгой экономии

Одно сокращение за другим: многие экономисты говорят, что тут есть явная угроза дефляции. Каково ваше мнение?

Не думаю, что эта угроза может материализоваться. Наоборот. Инфляционные ожидания очень хорошо согласовывались с нашей оценкой — менее 2 %, ближе к 2 % — и оставались таковыми во время недавнего кризиса. Что касается экономики, предположение, что меры строгого контроля расходования денег могут вызвать стагнацию, ошибочно. Ошибочно?

Да. На самом деле в данных обстоятельствах все, что помогает укрепить уверенность частных лиц, фирм и инвесторов в устойчивости государственных финансов, полезно для ускорения экономического роста и создания новых рабочих мест. Я твердо убежден, что в нынешней ситуации политика укрепления доверия стимулирует, а не тормозит восстановление экономики, поскольку сегодня ключевым фактором является уверенность.

Интервью президента Европейского центрального банка Жана-Клода Трише итальянской газете «Фа Repubblica», июнь 2010 года

В течение нескольких пугающих месяцев, последовавших за разорением «Lehman Brothers», почти все крупные государства согласились, что нужно бороться с внезапным падением расходов частного сектора, и обратились к политике финансовой и монетаристской экспансии — увеличить расходы, снизить налоги, напечатать денежную базу — в попытке ограничить ущерб. В своих действиях они опирались на уроки Великой депрессии, за которые была уплачена высокая цена.

В 2010 году случилось нечто невообразимое: большая часть мировой политической элиты — банкиры и руководители финансовых ведомств, которые определяют общепринятые взгляды, — решила забыть уроки истории, отбросить учебники и объявить черное белым. Другими словами, внезапно вошли в моду призывы сокращать расходы, взвинчивать налоги и даже процентные ставки, несмотря на угрозу массовой безработицы.

И это действительно произошло: к весне 2010 года, когда Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) опубликовала последний доклад о ситуации в экономике, уже утвердилось доминирование сторонников срочных мер строгой экономии — «экономов», как удачно назвал их финансовый аналитик Роб Паренто.

ОЭСР — это своего рода мозговой центр. Организация имеет штаб-квартиру в Париже и финансируется богатыми странами, из-за чего экономически развитый мир иногда называют просто «ОЭСР» — членство в этом клубе стало почти синонимом статуса развитого государства. В сущности, это конвенционный институт — место, где документы согласовываются чуть ли не по буквам.

И какой же совет этот глашатай здравого смысла дал правительству США весной 2010 года, когда инфляция была низкой, уровень безработицы очень высоким, а стоимость государственных заимствований рекордно маленькой? Власти Америки должны немедленно приступить к сокращению бюджетного дефицита, а Федеральная резервная система к концу года существенно повысить краткосрочные процентные ставки.

К счастью, правительство Соединенных Штатов не последовало этому совету. После завершения программы мер поддержки, принятой администрацией президента Обамы, наблюдалось некоторое пассивное ужесточение финансовой политики, но никак не сдвиг в сторону строгой экономии. ФРС не только поддерживала низкие процентные ставки, но и объявила о программе покупки облигаций, пытаясь придать вялому восстановлению экономики новый импульс. В Великобритании же в результате выборов к власти пришла коалиция консерваторов и либерал-демократов, которые отнеслись к совету ОЭСР серьезно и приняли программу упреждающих бюджетных сокращений, даже несмотря на то, что Великобритания, подобно Америке, столкнулась с высокой безработицей и очень низкой стоимостью заимствований.

Тем временем на Европейском континенте строгая финансовая дисциплина становилась все более популярной, и в начале 2011 года ЕЦБ поднял процентные ставки, несмотря на глубокий экономический спад в зоне евро и отсутствие серьезной угрозы инфляции.

ОЭСР была не единственной организацией, требовавшей монетаристских и фискальных ограничений даже в условиях кризиса. К ней присоединились другие, в том числе Банк международных расчетов (БМР) со штаб-квартирой в Базеле, а также известные экономисты, например Рагурам Раджан из Чикагского университета, и влиятельные бизнесмены, в частности глава инвестиционного фонда «Ртсо» Билл Гросс. В Америке лидеры республиканцев начали приводить аргументы в пользу строгой экономии, чтобы оправдать собственные призывы к сокращению расходов и жесткой монетаристской политике. Конечно, некоторые люди и организации сопротивлялись этой тенденции — примечательно и особенно приятно, что Международный валютный фонд оставался рупором того, что я называю разумной политикой. Справедливости ради следует отметить, что в 2010–2011 годах люди, которых я вслед за блогером Дунканом Блэком называю «большими дядями», — те, к кому прислушиваются влиятельные и уважаемые специалисты, — все больше склонялись к мнению, что жесткая экономия не принесет пользы, несмотря на отсутствие каких-либо признаков полного восстановления после финансового кризиса и его последствий.

Что же стояло за этим внезапным изменением политической моды? Собственно, на сей вопрос можно ответить, если попытаться понять основные аргументы, которые приводились в пользу ужесточения фискальной и денежной политики, или мотивы тех, кто с такой готовностью отказывался от битвы с безработицей.

В данной главе я попытаюсь рассмотреть оба варианта, но сначала обратимся к сути.

Сделать это не так просто: попытка опровергнуть доводы «экономов» напоминает стрельбу по движущейся мишени. В первую очередь это касается процентных ставок — у меня часто возникало ощущение, что сторонники высоких процентных ставок играют в «кельвинбол» — игру из комиксов «Кельвин и Хоббс» («Calvin and Hobbes»), в которой участники постоянно придумывают новые правила. ОЭСР, БМР, многие экономисты и финансисты, похоже, были абсолютно уверены в том, что процентные ставки следует повышать, но объяснения причин постоянно менялись. Такое непостоянство, в свою очередь, заставляет предположить, что истинные мотивы требований ужесточить политику имеют мало общего с объективными оценками экономики. Это также означает, что я не в состоянии опровергать аргументы в пользу режима строгой экономии: они очень разные и не всегда согласуются друг с другом.

Начнем с довода, который, по всей видимости, имел наибольшую силу, — страха, а если конкретнее, страха, что государства, которые не откажутся от призывов (и их воплощения на практике) к строгой экономии даже при угрозе высокой безработицы, ждет долговой кризис, подобный тому, что переживает сейчас Греция.

Фактор страха

Концепция политики строгой экономии возникла не на пустом месте. Даже в первые месяцы после краха «Lehman Brothers» звучали голоса, осуждавшие попытки спасти крупные экономики при помощи дефицитного финансирования и включения печатного станка, однако в разгар кризиса они перестали быть слышны — их заглушил хор тех, кто призывал к немедленным стимулирующим мерам. Правда, к концу 2009 года финансовые рынки и мировая экономика стабилизировались, так что необходимость в срочных действиях вроде бы отпала. Затем начался греческий кризис, за который антикейнсианцы всего мира ухватились как за пример того, что произойдет с остальными, если свернуть с прямой и узкой тропинки финансово-бюджетных добродетелей.

В главе 10 я уже отмечал, что греческий долговой кризис был уникален даже для Европы и долговой кризис остальных стран зоны евро стал результатом финансового кризиса, а не наоборот. Тем временем в государствах, сохранивших собственную валюту, не наблюдалось и намека на греческий сценарий накопления внешнего долга, даже при большом долговом бремени и дефиците бюджета, как у Соединенных Штатов Америки, а также Великобритании и Японии.

Ни одно из этих наблюдений, похоже, не учитывалось в дискуссии о том, что надлежит делать в экономике. В исследовании, посвященном взлету и падению кейнсианской политики в период кризиса, политолог Генри Фаррелл отмечал: «Коллапс доверия участников рынка в Греции был интерпретирован как притча о рисках бюджетного расточительства. Государствам, столкнувшимся с серьезными бюджетными трудностями, грозит катастрофически быстрое снижение доверия игроков рынка и, возможно, полный крах». Действительно, у политиков вошло в моду предупреждать всех нас о неминуемом апокалипсисе, который ждет человечество, если мы немедленно не примем меры для сокращения бюджетного дефицита. Эрскин Боулз, сопредседатель — от Демократической партии! — согласительной комиссии, которая должна была представить долговременный план сокращения бюджетного дефицита, в своем докладе конгрессу в марте 2011 года, через несколько месяцев после того, как комиссия не смогла прийти к соглашению, пророчествовал, что теперь бюджетный кризис может разразиться со дня на день:

…

От этой проблемы никуда не деться, и, по утверждению бывшего главы ФРС и агентства «Moody’s», ее существование все равно придется признать. Возможно, через два года, возможно, немного раньше или немного позже. Остановитесь и представьте на минуту, что случится, если банкиры в Азии подумают, что мы не будем придерживаться твердой позиции относительно нашего долга, что мы не в состоянии выполнять свои обязательства, и просто перестанут покупать наши долги.

Что произойдет с процентными ставками?

Что произойдет с американской экономикой? Если мы не приступим к решению этой проблемы, рынки нас полностью разорят. Проблема реальна, решения болезненны, но действовать необходимо.

Затем сопредседатель этой же комиссии Алан Симпсон выступил с утверждением, что это случится раньше чем через два года. Тем временем реальные инвесторы, похоже, совсем не беспокоились: процентные ставки по долгосрочным облигациям США — по словам Боулза и Симпсона — оставались низкими по историческим меркам и в течение 2011 года упали до рекордного уровня.

Стоит упомянуть еще о трех аспектах. Во-первых, в начале 2011 года у алармистов имелось любимое объяснение явного противоречия между их пугающими заявлениями о неминуемой катастрофе и процентными ставками, сохраняющимися на низком уровне: по их утверждениям, Федеральная резервная система искусственно поддерживала низкие процентные ставки, скупая долги по программе смягчения денежно-кредитной политики. Ставки взлетят в июне, после завершения программы, предрекали они. Не взлетели. Во-вторых, проповедники неминуемого долгового кризиса видели подтверждение своих взглядов в том, что в августе 2011 года агентство «Standard & Poor’s» снизило кредитный рейтинг США, лишив его статуса AAA. Звучали заявления, что рынок сказал свое слово, но слово сказал не рынок, а рейтинговое агентство — то самое, которое вместе с другими присвоило кредитный рейтинг AAA многим финансовым инструментам, в конечном счете превратившимся в «токсичный мусор». Реакция реального рынка на снижение рейтинга «Standard & Poor’s» была… никакой. Даже наоборот — в США стоимость заимствований пошла вниз. Как отмечалось в главе 8, это не стало сюрпризом для специалистов, изучавших опыт Японии: в 2002 году, когда экономическая ситуация в этой стране напоминала то, что происходило в США в 2011 году, «Standard & Poor’s» и его конкурент «Moody’s» понизили кредитный рейтинг Японии, но ничего страшного не случилось.

И наконец, даже если всерьез воспринимать предупреждения о наступающем долговом кризисе, совершенно не очевидно, что немедленное ужесточение финансовой политики — сокращение расходов и взвинчивание налогов, когда экономика уже на спаде, — поможет его предотвратить. Одно дело — те же меры, когда ситуация в экономике близка к полной занятости, а центральный банк поднимает ставки для предотвращения инфляции. В таком случае сокращение расходов не угнетает экономику, поскольку центральный банк способен компенсировать подавляющий эффект, снижая или, во всяком случае, не повышая процентные ставки. Если экономика переживает глубокий спад и процентные ставки уже близки к нулю, сокращение расходов не поможет. Такая мера лишь еще больше повредит экономике — приведет к снижению государственных доходов, сводя на нет, по крайней мере частично, попытку сокращения бюджетного дефицита.

Так что если вы беспокоились по поводу возможной потери уверенности или относительно перспектив бюджета, экономическая логика подсказывает, что строгой экономии придется подождать, то есть должны существовать долгосрочные планы сокращения расходов и увеличения налогов, но такие меры следует вводить только после того, как экономика окрепнет.

«Экономы» отвергали эту логику, настаивая на том, что для восстановления уверенности необходимы немедленные сокращения и эта самая восстановленная уверенность сделает данные сокращения стимулом к развитию экономики, а не наоборот. Тут мы подходим ко второму аспекту аргументации — спору о влиянии режима строгой экономии на производство и уровень безработицы.

Фея уверенности

Эту главу я начал цитатой из интервью Жана-Клода Трише, который до осени 2011 года занимал пост президента Европейского центрального банка. Его слова отражают необыкновенно оптимистичную и необыкновенно неумную теорию, проникшую в коридоры власти в 2010 году. Эта теория не отрицает, что прямым следствием урезания государственных расходов будет сокращение спроса, при прочих равных условиях ведущего к экономическому спаду и росту уровня безработицы. Тем не менее Трише и те, кто разделял его точку зрения, настаивали, что этот непосредственный эффект с лихвой компенсируется «уверенностью».

Еще раньше я назвал эту теорию феей уверенности, и название, похоже, прижилось. В чем же суть? Неужели сокращение государственных расходов способно увеличить спрос? Да, способно. Действительно, есть пара вариантов, при реализации которых сокращение расходов может привести к усилению спроса. Это снижение процентных ставок и ожидание будущего снижения налогов.

Снижение процентных ставок работает следующим образом. Впечатленные усилиями правительства по уменьшению дефицита бюджета инвесторы пересматривают в сторону снижения свои ожидания относительно будущих государственных заимствований и, следовательно, уровня процентных ставок. Долгосрочные процентные ставки отражают ожидания уровня процентных ставок в будущем, поэтому ожидание сокращения государственных заимствований может привести к немедленному снижению процентных ставок, а это, в свою очередь, стимулирует рост инвестиционных расходов.

Меры строгой экономии могут впечатлить и потребителей: решимость государства сократить свои расходы вызывает у них надежду на будущее снижение налогов. Вера в ослабление налоговой нагрузки способна заставить людей чувствовать себя богаче. Она же подтолкнет потребителей к увеличению расходов — опять-таки немедленно.

Таким образом, вопрос не в том, способен ли режим строгой экономии стимулировать экономику при реализации этих вариантов, а в том, насколько оправданна вера в то, что благоприятные эффекты снижения ставок и ожидаемого уменьшения налогов компенсируют непосредственный угнетающий эффект сокращения бюджетных расходов, особенно в нынешних условиях.

На мой взгляд — его разделяют многие экономисты, — ответ ясен: стимулирующая экономия крайне маловероятна и в целом, и в особенности с учетом состояния, в котором пребывал мир в 2010 году и продолжает пребывать два года спустя. Повторяю, для доказательства утверждений, подобных тому, что сделал Жан-Клод Трише в интервью газете «La Repubblica», просто существования этих связанных с уверенностью эффектов не хватит. Необходимо, чтобы они были достаточно сильными для компенсации непосредственного угнетающего эффекта мер строгой экономии. Такое трудно представить для фактора процентных ставок, поскольку в начале 2010 года их уровень был уже низким, а сейчас, когда я пишу эту книгу, снизился еще больше. Что касается эффекта ожидания налоговых послаблений, попробуйте вспомнить, кто из ваших знакомых решает, сколько он может потратить в этом году, пытаясь оценить, как принимаемые сегодня решения властей предержащих в области фискальной политики отразятся на его налогах через пять или десять лет?

Не важно, отвечают «экономы»: мы располагаем убедительными эмпирическими доказательствами своих утверждений. Об этом стоит рассказать.

За десять лет до кризиса, в 1998 году, экономист из Гарварда Альберто Алесина опубликовал статью под названием «Фискальное регулирование» («Tales of Fiscal Adjustments»), посвященную странам, которые стремились сократить большой дефицит бюджета. В своем исследовании Алесина приводил доводы в пользу сильного влияния уверенности — настолько сильного, что во многих случаях меры строгой экономии ведут к экономическому росту. Вывод неожиданный, но тогда он не стал предметом пристального внимания — и критического анализа тоже, как того можно было ожидать. В 1998 году большинство экономистов все еще полагали, что ФРС и другие центральные банки в любой момент могут принять все необходимые меры для стабилизации экономики, поэтому влияние фискальных мер не казалось сколь-нибудь существенным.

Естественно, совсем иной была ситуация в 2010 году, когда главным в спорах об экономической политике стал выбор между усилением стимулирования и строгой экономией. Сторонники последней ухватились за давний вывод Алесины, а также за его новую работу, написанную в соавторстве с Сильвией Ардагной, где предпринималась попытка выявить серьезные изменения фискальной политики для многих стран и широкого спектра временных интервалов, а также утверждалось, что есть немало положительных примеров стимулирующей экономии.

Эти заявления были подкреплены апеллированием к историческим примерам. Взгляните на Ирландию 80-х годов ХХ века, говорили авторы, на Канаду середины 90-х или другие страны. Они значительно сократили дефицит бюджета, и их экономика переживала подъем, а не спад.

В спокойные времена новейшие научные исследования играют очень скромную роль в дебатах о реальной политике, но так, наверное, и должно быть. Кто из политических деятелей в разгар жарких споров действительно способен оценить качество профессорского статистического анализа? Лучше перенести научные дебаты на потом, а сейчас заняться делом. Выводы Алесины и Ардагны были мгновенно приняты и одобрены высокопоставленными политиками всего мира. Это очень печально, поскольку при внимательном изучении ни статистические данные, ни исторические примеры не выдерживают критики.

Почему? Главных причин две: ложная корреляция и тот факт, что фискальная политика не единственное средство улучшить ситуацию.

Что касается первой причины, рассмотрим стремительный переход США от дефицита к профициту бюджета в конце 90-х годов прошлого столетия. Этот переход ассоциировался с быстро растущими темпами производства, но можно ли считать его демонстрацией стимулирующей экономии? Нет, нельзя: и экономический бум, и сокращение бюджетного дефицита в значительной степени отражали третий фактор — технологический бум и некий фантом, который толкал экономику вперед, но также вызывал рост стоимости акций, что, в свою очередь, трансформировалось в увеличение налогов с оборота. Корреляция между сокращением дефицита и укреплением экономики не отражала причинно-следственную связь.

Да, Алесина и Ардагна исключили один источник ложной корреляции — уровень безработицы, но при тщательном изучении их работы становится ясно, что этого недостаточно. Примеры жестких фискальных мер и финансового стимулирования не соответствуют событиям реальной политики — например, авторы не упомянули ни о масштабных усилиях по стимулированию экономики в Японии в 1995 году, ни о повороте к мерам строгой экономии в 1997-м.

В 2011 году аналитики из Международного валютного фонда попытались взглянуть на проблему через призму общедоступной информации об изменениях фискальной политики, чтобы выявить примеры строгой бюджетной экономии. Что же они обнаружили? То, что жесткие бюджетные ограничения угнетают, а не стимулируют экономику.

И даже этот подход, по всей видимости, недооценивает, насколько кейнсианским стал теперь мир. Почему? Потому что правительства обычно способны сгладить эффект строгой бюджетной экономии, в частности снижая процентные ставки и/или девальвируя валюту, но эти меры недоступны большинству стран, экономика которых затронута нынешним глобальным кризисом.

Рассмотрим еще один пример. В середине 90-х годов ХХ века Канада резко сократила дефицит бюджета, сохранив высокие темпы экономического роста. Когда в Великобритании пришло к власти нынешнее правительство, его члены часто приводили в пример Канаду, обосновывая свое убеждение тем, что режим строгой экономии не вызовет резкого экономического спада. Но если взглянуть на то, что происходило в тот период в Канаде, мы увидим прежде всего резкое падение процентных ставок. В современной Великобритании, где ставки уже и так очень низкие, подобное неосуществимо. Кроме того, у Канады была возможность значительно увеличить экспорт в переживающую экономический подъем соседнюю страну — Соединенные Штаты Америки (отчасти благодаря серьезному обесцениванию канадского доллара). Для Великобритании это тоже было нереально, поскольку ее сосед — зона евро — переживал экономический спад, а слабость экономики этой зоны обусловила слабость ее общей валюты.

Можно привести и другие примеры, но их и так уже немало. Суть в том, что шумиха вокруг якобы существующих свидетельств в пользу стимулирующей экономии была сильнее, чем их убедительность. И действительно, после серьезного анализа основания для веры в эффективность жесткой экономии быстро исчезли. Трудно удержаться от вывода, что политическая элита с готовностью поверила Але-сине с Ардагной, не проверив надежность их доказательств, поскольку в этих работах говорилось то, что власти предержащие хотели услышать. Но почему же они хотели услышать именно это? Хороший вопрос. Прежде чем ответить на него, посмотрим, как проходит один масштабный эксперимент по строгой экономии.

Британский эксперимент

Большинство государств, реализующих политику жесткой экономии, несмотря на высокий уровень безработицы, делают это по принуждению. Греция, Ирландия, Испания и кое-кто еще оказались не в состоянии выплачивать внешний долг и были вынуждены сократить расходы, а также повысить налоги, выполняя требования Германии и других стран, предоставляющих экстренные займы. И только одно правительство начало добровольно проводить политику строгой экономии из-за того, что верило в фею уверенности, — правительство Дэвида Кэмерона в Великобритании.

Жесткие меры Кэмерона стали в некотором роде политическим сюрпризом. Конечно, Консервативная партия проповедовала строгую экономию еще до выборов 2010 года, но сформировать правительство консерваторы смогли только в коалиции с либерал-демократами, которые, как все ожидали, станут сдерживающей силой. Однако либерал-демократы попали под влияние энтузиазма тори… Вскоре после вступления в должность Кэмерон объявил о программе масштабного сокращения государственных расходов, и, поскольку в Великобритании, в отличие от Америки, политическая система не позволяет упорному меньшинству отклонить политику, навязываемую сверху, план строгой экономии был приведен в действие.

Политика Кэмерона имела прямое отношение к уверенности. Представляя первый после своего вступления в должность бюджет, канцлер казначейства (министр финансов) Джордж Осборн заявил, что, если не сократить расходы, Великобританию ждут повышение процентных ставок, разорение предприятий, резкий рост уровня безработицы и, возможно, даже катастрофическая утрата уверенности в восстановлении экономики. «Мы не можем позволить, чтобы это случилось, — сказал Осборн. — Этот бюджет должен решить проблему внешнего долга нашей страны. Этот бюджет должен вселить уверенность в нашу экономику. Этот бюджет неизбежен».

В США политика Кэмерона вызвала одобрение как консерваторов, так и центристов. В частности, не скупился на похвалы Дэвид Бродер из «Washington Post»: «Кэмерон и его партнеры по коалиции сделали решительный шаг, оставив без внимания предупреждения экономистов, что большая доза сильнодействующего средства может повредить пациенту — восстановление британской экономики прекратится, и страна снова будет ввергнута в кризис».

И что же мы видим?

Да, процентные ставки в Великобритании остаются низкими, но то же самое наблюдается в США и Японии, внешний долг которых еще больше, но резкого поворота к режиму строгой экономии не было. Как правило, инвесторы не испытывают опасений, если речь идет о любой развитой стране, имеющей стабильное правительство и собственную валюту.

Но как же фея уверенности? Укрепилась ли вера инвесторов и потребителей, когда Британия пошла по пути строгой экономии? Вовсе нет. Наоборот, уверенность бизнесменов упала до уровня, невиданного с разгара финансового кризиса, а уверенность потенциальных покупателей стала даже ниже, чем в 2008–2009 годах.

В результате мы видим экономику, которая так и не выбралась из глубокой депрессии. Как отмечают эксперты Национального института экономических и социальных исследований, этого британского мозгового треста, в определенном смысле Великобритания хуже справляется с кризисом, чем во времена Великой депрессии: через четыре года после ее начала британский ВВП восстановился до прежнего уровня, тогда как сейчас до показателей начала 2008-го еще очень далеко. Не могу не сказать о том, что Великобритания, похоже, оказалась на пороге нового экономического кризиса.

Вряд ли можно привести более убедительное доказательство, что «экономы» ошибались. Тем не менее Кэмерон и Осборн твердо стоят на своем, отказываясь сменить курс.

Положительным в британском эксперименте является тот факт, что Банк Англии — аналог Федеральной резервной системы США — продолжал делать все возможное, чтобы противостоять экономическому спаду. За это он заслуживает особой награды, поскольку очень многие требовали не только проведения жесткой бюджетной политики, но и повышения процентных ставок.

«Работа депрессий»

Желание «экономов» урезать государственные расходы и снизить дефицит бюджета даже под угрозой экономического спада ошибочно. На мой взгляд, оно вообще глубоко деструктивно. Тем не менее его нетрудно понять, поскольку устойчивый дефицит бюджета может стать реальной проблемой. Труднее понять стремление повысить процентные ставки. Я был шокирован, когда в мае 2010 года ОЭСР призвала резко поднять процентные ставки, и этот призыв кажется мне очень странным до сих пор.

Зачем поднимать процентные ставки, когда экономика в глубоком кризисе, а риск инфляции невелик? Объяснения продолжают сменять друг друга.

Призывая в 2010 году к резкому повышению ставок, ОЭСР поступала странно — противоречила собственному экономическому прогнозу. Этот прогноз, основанный на построенных организацией моделях, предсказывал в ближайшие годы низкую инфляцию и высокий уровень безработицы. Игроки финансовых рынков, которые в то время были настроены более оптимистично (впоследствии они изменили свою точку зрения), говорили о высокой инфляции. По меркам исторической ретроспективы предсказанные уровни повышения цен на товары и услуги все равно были низкими, но ОЭСР ухватилась за высказывания о росте инфляции, чтобы оправдать политику «дорогих» денег.

К весне 2011 года резкий рост цен привел к усилению реальной инфляции, и Европейский центральный банк посчитал это основанием для повышения процентных ставок. Такая реакция могла бы показаться разумной, если бы не два обстоятельства. Во-первых, было очевидно, что это — временное явление, обусловленное событиями за пределами Европы. Базовая инфляция почти не изменилась и такое усиление реальной инфляции вскоре обратится вспять, что, собственно, и произошло. Во-вторых, как известно, ЕЦБ слишком остро отреагировал на временный, вызванный ростом цен всплеск инфляции в 2008 году, подняв процентные ставки, когда мировая экономика стремительно катилась к рецессии. Не будет же ЕЦБ повторять эту ошибку и через несколько лет? Повторил.

Почему же Европейский центральный банк так упорствовал в своих заблуждениях? Подозреваю, что финансовый мир недолюбливает низкие ставки процентов, причем эта нелюбовь не имеет отношения к страху инфляции, который был спровоцирован в основном для обоснования уже сформировавшегося желания увидеть повышение процентных ставок.

Зачем поднимать ставки процентов в условиях высокой безработицы и низкой инфляции? Было несколько попыток дать приемлемое объяснение, однако все они лишь сбивали с толку.

Так, например, Рагурам Раджан из Чикагского университета опубликовал в газете «Financial Times» статью «Бернанке должен положить конец эре сверхнизких ставок» («Bernanke Must End Era of Ultra-low Rates»). Автор предупреждал, что низкие процентные ставки могут привести к рискованным действиям и инфляции на рынке ценных бумаг. Странный предмет для беспокойства, учитывая более чем очевидную проблему массовой безработицы. Однако Раджан утверждал, что безработицу невозможно победить, усилив спрос (этот аргумент я рассматривал и, надеюсь, опроверг в главе 2) и далее продолжал:

…

Суть в том, что восстановление занятости предполагает, что США должны провести глубокие структурные реформы, чтобы улучшить предложения на рынке труда. Качество финансового сектора, его физическая инфраструктура, а также человеческий капитал — все это нуждается в серьезном усовершенствовании, сложном в политическом отношении. Если такова наша цель, неразумно возрождать схемы спроса, существовавшие до кризиса, проводить ту же монетаристскую политику, которая привела к катастрофе.

Мысль, что достаточно низкие процентные ставки, способствующие улучшению ситуации на рынке труда, могут стать препятствием для экономической гибкости, выглядит странной, однако она знакома тем из нас, кто наблюдал за растерянными экономистами, пытавшимися понять механизм Великой депрессии. Предположения Раджана перекликаются со знаменитым высказыванием экономиста, социолога и историка экономической мысли Йозефа Шумпетера, в котором тот предостерегает против мер оздоровления, которые могут помешать «работе депрессий»:

…

Во всех случаях, а не только в двух, которые мы проанализировали, восстановление происходит само собой. Речь идет о рекуперативных силах нашего промышленного комплекса. Но это не все: анализ приводит нас к выводу, что восстановление устойчиво только тогда, когда оно вызвано внутренними причинами, потому что любое возрождение, обусловленное искусственными стимулами, оставит часть «работы депрессий» несделанной и к непереваренным остаткам диспропорций прибавит новую, которая, в свою очередь, потребует ликвидации, угрожая бизнесу новым кризисом. В частности, наша история предостерегает против мер оздоровления, которые действуют через деньги и кредиты. Дело в том, что основная проблема не в деньгах и кредитах, и политика такого рода сохраняет и множит диспропорции, вызывая в будущем новые трудности.

Когда я изучал экономику, идеи вроде высказанной Шумпетером считались характерными для представи телей «ликвидационистской» школы, утверждавших, что страдания во время кризиса полезны и естественны и никаких мер для их облегчения принимать не нужно. Ликвидационизм, учили нас, был решительно опровергнут практикой. Подобные взгляды критиковал не только Кейнс, но и Милтон Фридмен.

Тем не менее в 2010 году ликвидационистские аргументы, не отличающиеся от предложений Шумпетера (или Хайека), внезапно приобрели вес. Наиболее открыто современный ликвидационизм проявился в работах Раджана, но схожие аргументы я слышал от многих руководителей финансовых структур. Новые доводы, с чего бы вдруг понадобилось воскрешать эту теорию, представлены не были, убедительные причины тоже не озвучены. Откуда столь внезапный поворот?

Полагаю, на этом этапе мы должны обратиться к мотивации. Почему теория строгой экономии оказалась такой привлекательной для людей, которых принято называть очень серьезными?

Причины

Джон Мейнард Кейнс в начале своего главного труда — «Общей теории занятости, процента и денег» — высказал предположение, почему в научных кругах так долго преобладала вера в то, что экономика не может пострадать от неадекватного спроса. Кейнс называл это рикардианской теорией — по имени экономиста начала XIX века Давида Рикардо. Его размышления и сегодня не утратили своей остроты и силы:

…

Полнота победы рикардианской теории — явление весьма любопытное и даже загадочное. Связано это с тем, что теория Рикардо во многих отношениях весьма подошла той среде, к которой была обращена. Она приводила к заключениям, совершенно неожиданным для неподготовленного человека, что, как я полагаю, только увеличивало ее интеллектуальный престиж. Рикардианское учение, переложенное на язык практики, вело к суровым и часто неприятным выводам, что придавало ему оттенок суровой добродетели.

А способность служить фундаментом для обширной и логически последовательной надстройки придавала ему красоту. Властям импонировало, что это учение объясняло многие проявления социальной несправедливости и очевидной жестокости как неизбежные издержки прогресса, а попытки изменить такое положение выставляло как действия, которые могут в целом принести больше зла, чем пользы. То, что оно оправдывало в определенной мере свободную деятельность индивидуальных капиталистов, обеспечивало ему поддержку господствующей социальной силы, стоящей за властями предержащими [37].

Действительно, мысль, что экономическая теория, требующая строгой экономии, одновременно объясняет необходимость усиления социального расслоения, рекомендуя такую политику властям, звучит очень убедительно.

Можно также вспомнить догадку другого экономиста ХХ века, Михала Калецки, который в 1943 году опубликовал очерк о том, как важна для руководителей бизнеса «уверенность». Поскольку к тому, чтобы снова была полная занятость, нет иных путей, кроме как восстановление уверенности бизнеса, отмечал он, бизнес-лобби, по существу, имеет право вето на действия правительства: предложите меры, которые им не нравятся, такие как повышение налогов или усиление власти наемных работников, и они могут выступить с предупреждениями, что это подорвет уверенность бизнеса и ввергнет страну в кризис. Но стоит задействовать монетаристскую и фискальную политику для борьбы с безработицей, как вдруг эта самая уверенность становится не такой уж обязательной, и необходимость рассеивать опасения тех, в чьих руках капитал, значительно уменьшается.

Позвольте предложить еще одно объяснение. Посмотрим, чего хотят «экономы»: фискальной политики, которая сосредоточена на бюджетном дефиците, а не на создании новых рабочих мест, и монетаристской, одержимо сражающейся с малейшим намеком на инфляцию и поднимающей процентные ставки даже при угрозе массовой безработицы. В сущности, все это служит интересам кредиторов, то есть тех, кто выдает кредиты, а не берет взаймы и/или сам зарабатывает себе на жизнь. Кредиторы хотят, чтобы государство считало их долги наивысшим приоритетом, и сопротивляются любым монетаристским действиям, которые либо лишают банкиров доходов на капитал, поддерживая низкие процентные ставки, либо размывают стоимость активов в условиях инфляции.

И наконец, не иссякает желание превратить экономический кризис в моральный критерий, историю, в которой депрессия является неизбежным следствием прошлых грехов, и смягчать ее не нужно. Дефицитное расходование и низкие процентные ставки многим кажутся просто ошибкой, особенно, по всей видимости, главам центральных банков и другим руководителям финансовых учреждений, чье чувство самоуважения в немалой степени поддерживается мыслью, что они взрослые люди, умеющие сказать «нет».

Беда в том, что в нынешней ситуации упорство в продлении страданий своих соотечественников не имеет ничего общего с действиями взрослого, зрелого человека. Это инфантильное поведение — оценивать политику по ощущениям, а не по результату. Оно деструктивно.

Итак, что же нам делать? Как добиться смены курса? Об этом мы поговорим в следующих двух главах.

Глава 12. Сколько времени понадобится?

Наиболее значительными пороками экономического общества, в котором мы живем, являются его неспособность обеспечить полную занятость, а также произвольное и несправедливое распределение богатства и доходов.

Джон Мейнард Кейнс. Общая теория занятости, процента и денег

Нынешняя ситуация напоминает ту, что сложилась в 1936 году. Сейчас, как и тогда, общество страдает от массовой безработицы. Сейчас, как и тогда, отсутствие работы отражает существенные недостатки системы, которая даже в хорошие времена не обеспечивала равенство и справедливость.

Чем должен стать опыт прошлого — источником отчаяния или надежды? Я выбираю надежду. Как бы то ни было, в конечном счете мы решили проблемы, вызванные Великой депрессией, и создали намного более справедливое общество. Можно жаловаться, что состояние благоденствия не продлилось вечно, но в мире нет ничего вечного, за исключением пятен от красного вина на белом диване. Факт остается фактом: после Второй мировой войны у нас были более или менее адекватная занятость и приемлемый уровень неравенства доходов в течение двух поколений. И мы можем снова этого добиться.

Выравнивание — в той или иной мере — доходов будет трудной задачей и, по всей видимости, займет много времени. В последний раз оно произошло очень быстро, в процессе так называемого большого сжатия в годы войны, однако теперь у нас нет военной экономики со всеми ее ограничениями — во всяком случае, я надеюсь на это, — и ожидать мгновенных результатов просто нереалистично.

С точки зрения экономики как таковой проблема безработицы не самая сложная. В период с 1939 по 1941 год, то есть до нападения на Перл-Харбор и вступления Америки в войну, резкое увеличение государственных расходов вызвало рост занятости в стране на 7 %, что по сегодняшним меркам соответствует созданию 10 миллионов новых рабочих мест. Можно возразить, что времена были другими, но главная мысль этой книги как раз и состоит в том, что отличия невелики. Нет никаких причин, по которым при наличии ясного ума и политической воли невозможно повторить прошлый успех. Каждый раз, когда вы слышите, как «говорящая голова» рассуждает о долговременной проблеме, у которой нет быстрого решения, нужно понимать следующее: этот человек может считать себя мудрым, но на самом деле он глуп и жесток. С нынешним кризисом можно и нужно справиться очень быстро.

Если вы читаете мою книгу с самого начала, то, наверное, уже понимаете, какой должна быть стратегия выхода из кризиса. В данной главе я изложу эту стратегию более подробно, однако сначала позвольте ответить на утверждения, что экономика уже выздоравливает сама.

Радоваться рано

Я пишу эти слова в феврале 2012 года, вскоре после публикации данных о безработице, которая оказалась ниже, чем ожидалось. И действительно, в последние несколько месяцев с рынка труда приходили обнадеживающие вести: занятость неуклонно растет, уровень безработицы снижается, число обращений за пособием уменьшается, оптимизм усиливается.

Вполне возможно, что начинают работать естественные рекуперативные силы экономики. Даже Джон Мейнард Кейнс говорил о наличии этих резервов, о том, что амортизация, моральное старение и выход из строя имеющихся машин и помещений в конечном счете оборачиваются проблемами, что побуждает бизнес начать инвестиции и таким образом дать старт процессу восстановления. Можно также отметить, что долговая нагрузка частных лиц постепенно снижается — кто-то сумел выплатить долги, какая-то часть их была аннулирована вследствие разорения заемщика. Значит, необходимость действовать отпала?

Ни в коем случае.

Напомню: заявления о том, что с экономикой все в порядке, звучат уже третий раз. После «зеленых ростков» Бернанке в 2009 году и «лета восстановления» администрации Обамы в 2010-м хорошо бы иметь нечто большее, чем несколько месяцев улучшающихся показателей, прежде чем объявлять о победе.

Самое главное — понять, насколько глубока яма, в которой мы находимся, и насколько незначителен недавний подъем производства. Позвольте предложить следующую оценку нашего текущего состояния: доля имеющих работу среди людей активного трудоспособного возраста проиллюстрирована на графике ниже. Используя этот показатель, я не имею в виду, что доступность работы для более молодых или пожилых американцев менее важна, а просто выбираю надежный индикатор рынка труда, не подвергающийся влиянию таких тенденций, как общее старение населения. Действительно, в последние несколько месяцев отмечалось некоторое улучшение, но оно выглядит почти жалким по сравнению с обвалом, который произошел в 2008–2009 годах.

Уровень занятости среди населения активного трудоспособного возраста

В последнее время на рынке труда появились признаки улучшения, но мы по-прежнему в глубокой яме.

Источник: Бюро трудовой статистики США.

Даже если благоприятная тенденция сохранится, сколько лет потребуется для восстановления полной занятости? Очень много. Я еще не слышал ни одной правдоподобной оценки, устанавливающей время восстановления меньше пяти лет. Наиболее вероятной мне кажется цифра в семь лет.

Безрадостная перспектива. Каждый месяц кризиса наносит долговременный и накапливающийся ущерб нашему обществу, причем этот ущерб выражается не только в сегодняшних бедах, но и в разрушенном будущем. Если существуют меры, которые позволят резко ускорить восстановление — а они существуют! — мы обязаны их реализовать.

«Но как же политические препятствия?» — спросите вы. Разумеется, они есть. Такие препятствия реальны, хотя, возможно, не так уж непреодолимы, как кажется. В данной главе мне хотелось бы абстрагироваться от политики и поговорить о трех главных сферах, в которых экономические меры могут существенно изменить ситуацию. Начнем с государственных расходов.

Тратить сейчас, платить потом

Ситуация в экономике США осталась в целом такой же, как в 2008 году: частный сектор не желает расходовать достаточно средств, чтобы полностью использовать производственные мощности и таким образом дать работу миллионам американцев, которые хотят ее иметь, но не могут получить. Самый простой способ ликвидировать этот разрыв — заменить расходы представителей бизнеса государственными.

Подобные идеи обычно вызывают следующие возражения:

1. Опыт показывает, что финансовое стимулирование не помогает.

2. Увеличение дефицита бюджета не способствует сохранению уверенности бизнеса.

3. Хороших проектов, в которые стоит вкладывать средства, недостаточно.

Первые два возражения уже рассматривались в предыдущих главах, поэтому я лишь вкратце суммирую аргументы и перейду к третьему.

Как было сказано в главе 7, стимулирующие меры администрации Барака Обамы нельзя считать ошибочными. Просто они оказались недостаточными, чтобы компенсировать сильнейший спад в частном секторе, начавшийся еще до того, как начали действовать стимулы. Сохранение высокого уровня безработицы было не только предсказуемо, но и предсказано.

Реальное свидетельство, которое следует принять во внимание, — увеличение числа исследований экономистов о влиянии государственных расходов на производство и занятость, опирающихся на «естественные эксперименты», такие как военные конфликты и укрепление обороны, и на внимательное изучение истории, чтобы идентифицировать основные изменения политики в прошлом и настоящем. Общий их вывод однозначен и ошеломителен: изменение бюджетных расходов вызывает аналогичные изменения в производстве и занятости. Другими словами, при увеличении расходов ВВП и занятость растут, а при их сокращении реальный ВВП и занятость снижаются.

А как быть с уверенностью? В главе 8 я объяснил, что нет никаких причин верить, что даже существенное стимулирование экономики подорвет желание инвесторов покупать государственные облигации США. На самом деле от перспективы более быстрого роста темпов восстановления производства уверенность рынка облигаций может даже укрепиться. А уж уверенность потребителей и бизнесменов обязательно укрепится, если политики начнут стимулировать реальную экономику.

Последнее возражение — о том, на что тратить капиталы, более обоснованно. Кажущееся отсутствие готовых к реализации хороших проектов действительно являлось предметом беспокойства при разработке первых стимулирующих мер администрации президента Обамы. Тем не менее я должен возразить, что и тогда ограничения расходов не были такими жесткими, как представляли многие чиновники. На том этапе было относительно легко добиться значительного временного роста расходов. Почему? Потому что мы могли оказать существенную поддержку экономике, отменив деструктивную политику строгой экономии, которую уже проводили правительства штатов и местные власти.

Я уже упоминал об этой экономии, но насколько велика ее роль, становится понятно, если вспомнить о срочных мерах, которые мы могли бы предпринять, чтобы помочь экономике. В отличие от федерального правительства органам местного самоуправления необходимо каждый год иметь более или менее сбалансированный бюджет, а это значит, что с началом кризиса они вынуждены были сокращать расходы и/или повышать налоги. Стимулирующие меры администрации президента Обамы подразумевали существенную помощь штатам, предназначенную для того, чтобы избежать этих угнетающих экономику мер, однако выделенных средств не хватило даже на первый год. Они закончились, едва успев начаться… Результатом стал серьезный спад, который иллюстрирует график ниже, отображающий число государственных служащих в отдельных штатах и на местах. В настоящее время число их значительно сократилось, причем большая часть увольнений отмечалась в сфере образования.

Занятость на уровне штатов и органов местного самоуправления

Занятость на нижних уровнях государственных структур резко снизилась, хотя должна была увеличиваться вместе с ростом численности населения. В целом сокращен был почти 1 миллион работников (многие из них учителя).

Источник: Бюро трудовой статистики США.

Теперь представим, что могло бы произойти, если бы правительствам штатов и местных органов самоуправления не пришлось экономить. Совершенно очевидно, они не уволили бы всех этих работников. На самом деле их становилось бы больше, хотя бы для того, чтобы удовлетворить потребности растущего населения. Пунктирная линия показывает численность государственных служащих на уровне штатов и на местах, если бы она продолжала увеличиваться вместе с ростом численности населения примерно на 1 % в год. Эти приблизительные расчеты показывают, что при адекватной помощи федерального правительства власти нижних уровней могли бы нанять на 1,3 миллиона больше работников, чем у них есть сейчас. Аналогичный анализ расходов демонстрирует, что, если бы не жесткие бюджетные ограничения, правительства штатов и местные органы самоуправления тратили бы на 300 миллиардов долларов больше, чем тратят теперь.

Таким образом, мы имеем стимулирующие меры в размере 300 миллиардов долларов в год — просто адекватная помощь штатам и местным властям, чтобы они могли отказаться от сокращения бюджета. Это создало бы минимум 1 миллион рабочих мест, а если принять во внимание сопутствующие обстоятельства, то, вероятно, эффект оказался бы намного больше. И сделать это можно быстро, поскольку речь идет об отмене бюджетных сокращений, а не о реализации новых проектов.

Безусловно, новые проекты тоже нужны, и не обязательно столь впечатляющие, как высокоскоростная желездорожная трасса. Они могут быть вполне прозаическими, такими как инвестиции в строительство дорог, совершенствование парка общественного транспорта, системы водоснабжения и т. д. Одним из последствий вынужденной экономии на уровне штатов и миниципалитетов стало сокращение расходов на инфраструктуру, выразившееся в откладывании реализации проектов или отказе от них и т. п. Но ведь можно существенно увеличить расходы, просто вернувшись к тому, что в последние несколько лет отменялось или откладывалось.

Что будет, если реализация части этих проектов потребует продолжительного времени, а экономика полностью восстановится еще до их завершения? С самого начала нынешнего кризиса было очевидно, что риск сделать недостаточно значительно превышает риск чрезмерного. Если государственные расходы угрожают экономике «перегреванием», эту проблему Федеральная резервная система легко решает более быстрым, чем в других обстоятельствах, повышением процентных ставок. Но в реальности произошло то, чего мы все время боялись, — для того, чтобы создавать новые рабочие места, бюджетных средств не хватает, а ФРС не может понизить процентные ставки, поскольку они уже и так нулевые.

В любом случае Федеральная резервная система может и должна сделать больше. Именно к действиям ФРС мы сейчас и перейдем, но сначала хотелось бы отметить, что существует по крайней мере еще один способ, при воплощении в жизнь которого государственные расходы могут обеспечить быстрый подъем экономики, — это дополнительная помощь попавшим в беду людям. Я имею в виду повышение пособия по безработице и другие программы социального обеспечения. Это отчасти предусматривалось первоначальными мерами стимулирования, но выделенных средств было недостаточно, и закончились они слишком быстро. Дайте деньги людям, попавшим в затруднительную ситуацию, и они, весьма вероятно, потратят их, а это именно то, что нужно.

Таким образом, формальных препятствий для масштабного фискального (бюджетно-налогового) стимулирования — новой крупной программы государственных расходов для поддержки экономики — намного меньше, чем кое-кто себе представляет. Мы можем это сделать, и результат окажется еще лучше, если ФРС этим не ограничится.

Федеральная резервная система США

В начале 90-х годов ХХ века Япония вступила в полосу затяжного кризиса, от которого полностью не оправилась до сих пор. Такая ситуация стала следствием неудачной экономической политики, и независимые эксперты не стеснялись об этом говорить. Так, например, в 2000 году один известный экономист из Принстонского университета опубликовал статью, в которой резко критиковал Банк Японии — аналог американской ФРС — за недостаточно решительные действия. Банк Японии, утверждал автор, страдает от причиненного самому себе паралича. Помимо перечисления необходимых конкретных мер для того, чтобы исправить ситуацию, этот эксперт делал общий вывод: Банк Японии должен был любым способом стимулировать быстрое восстановление экономики страны.

Вероятно, некоторые читатели уже догадались, что имя специалиста — Бен Бернанке. Именно он сейчас руководит Федеральной резервной системой, и именно эта суперструктура страдает от самостоятельно вызванного паралича, в котором Бернанке обвинял других.

Подобно Банку Японии, ФРС больше не может использовать обычную монетаристскую политику, которая действует при изменении краткосрочных процентных ставок, и придать экономике дополнительный импульс, поскольку процентные ставки уже приблизились к нулю и снижать их далее невозможно. Бернанке говорил и о других мерах, которые были бы эффективны даже при краткосрочных процентных ставках выше «нулевой нижней границы». Среди предложенных были следующие:

• Использование вновь напечатанных денег для покупки нетрадиционных активов, таких как долгосрочные облигации и долги частных лиц.

• Использование вновь напечатанных денег для компенсации временного снижения налогов.

• Фиксирование целевых значений для долгосрочных процентных ставок, например обязательство поддерживать процентные ставки для 10-летних облигаций ниже 2,5 % в течение четырех или пяти лет (при необходимости ФРС придется выкупить эти облигации).

• Действия на валютном рынке с целью снижения курса своей валюты, что усиливает экспорт.

• Установление более высоких целевых значений инфляции, скажем 3 или 4 % на следующие пять или даже семь лет.

Бен Бернанке указывал на обширный массив экономического анализа и свидетельств в пользу того, что каждая из названных выше мер окажет реальное позитивное воздействие на производство и занятость. (Кстати, идея целевых значений инфляции была высказана мною в статье, опубликованной в 1998 году.) Он также утверждал, что детали не имеют большого значения и на самом деле важно иметь рузвельтовскую решимость, готовность действовать смело и не бояться экспериментов. Короче говоря, делать все необходимое, чтобы экономика страны снова стала развиваться.

К сожалению, глава ФРС Бернанке не последовал совету профессора Бернанке. Справедливости ради следует отметить, что Федеральная резервная система предприняла некоторые действия из перечисленных выше пунктов: выкупила долгосрочные государственные обязательства и обеспеченные ипотекой ценные бумаги, назвав это сбивающим с толку термином «количественное смягчение». Однако мы не увидели и намека на рузвельтовскую решимость делать все необходимое. Вместо смелости и готовности экспериментировать ФРС проявила осторожность — приступила к количественному смягчению, обращаясь к нему время от времени, когда экономика становилась очень слабой, и тут же сворачивая свои усилии, как только новости становились чуть лучше.

Почему же ФРС проявила такую робость, если в работах ее руководителя предлагалось сделать гораздо больше? Одной из причин могло стать давление сверху: республиканцы в конгрессе обрушились на политику количественного смягчения, обвиняя Бернанке в том, что он обесценивает доллар. Губернатор Техаса Рик Перри предупредил главу ФРС, что, рискни он приехать в этот штат, его там как следует проучат.

И это еще не все. Лоуренс Болл из Университета Джона Хопкинса, известный специалист по макроэкономике, изучил, как менялись взгляды Бернанке на протяжении нескольких лет, по протоколам заседаний совета ФРС. Из проведенного Боллом анализа я могу сделать вывод, что Бернанке был ассимилирован коллективным разумом ФРС, а давление группового мышления и соблазн иметь со всеми товарищеские отношения со временем сместили его на позицию, на которой наивысшим приоритетом была не помощь экономике всеми доступными средствами, а сохранение умеренных целей ФРС, что облегчало жизнь самой этой структуре. Грустная ирония заключается в том, что в 2000 году Бернанке критиковал Банк Японии именно за такой подход и нежелание предпринимать что-либо без гарантии успеха.

Независимо от причин пассивности Федеральной резервной системы я хочу заявить следующее: все возможные действия, которые предлагал профессор Бернанке, но которые так и не попытался осуществить председатель ФРС Бернанке, остаются доступными. Джозеф Гагнон, бывший сотрудник Федеральной резервной системы, ныне работающий в Институте международной экономики Петерсона, представил конкретный план для более агрессивного количественного смягчения. ФРС немедленно должна начать реализацию этого или аналогичного проекта. Следует также стремиться к несколько более высокой инфляции, скажем 4 % в ближайшие пять лет, или, в качестве альтернативы, установить целевой уровень ВВП в долларах, который будет предполагать тот же уровень роста цен на товары и услуги. И наконец, Федеральная резервная система должна быть готова принять дополнительные меры, если этого окажется недостаточно.

Поможет ли такая политика ФРС? Не обязательно, но сам Бернанке настаивал на том, что главное — пытаться и не оставлять попытки, если первоначальные меры окажутся неудовлетворительными. Агрессивные действия ФРС с большей вероятностью сработают, если будут подкреплены теми фискальными стимулами, о которых я говорил выше, а также решительными мерами на рынке жилья, что послужит третьей опорой стратегии восстановления.

Действия на рынке недвижимости

Большая часть существующих сегодня экономических неприятностей обусловлена долгами, которые накопились у тех, кто приобретал дома в годы видимого благополучия на рынке жилья, поэтому очевидный способ исправить ситуацию — уменьшить эту долговую нагрузку. Тем не менее попытки облегчить участь домовладельцев, откровенно говоря, полностью провалились. Почему? На мой взгляд, в основном потому, что и план снижения долгового бремени, и его реализация были испорчены страхом, что помощь могут получить недостойные ее должники и это спровоцирует негативную реакцию общества.

Если придерживаться принципа рузвельтовской решимости, то есть принципа «Вы не добились успеха? Пытайтесь, пытайтесь снова», следует еще раз попробовать ослабить долговое бремя, теперь уже с пониманием того, что экономика очень в этом нуждается. Это должно перевесить опасения, что помощь будет оказана людям, которые в прошлом вели себя безответственно.

И даже это еще не все. Как уже отмечалось, существенное сокращение бюджета на уровне штатов и миниципалитетов, как ни странно, облегчает применение фискальных стимулов по сравнению с началом 2009 года, поскольку мы можем серьезно помочь экономике, просто отменив эти сокращения. Продолжительный экономический спад также облегчил, хотя и несколько другим образом, помощь собственникам жилья. Кризис привел к снижению процентных ставок, в том числе по ипотечным кредитам: в разгар бума на рынке жилья ставки обыкновенной ипотеки, как правило, превышали 6 %, а теперь они опустились ниже 4 %.

Обычно домовладельцы используют такое снижение ставок для рефинансирования, уменьшая выплаты по процентам и высвобождая средства, которые могут быть потрачены на другое, что стимулирует экономику. Однако на рынке недвижимости осталось много собственников жилья, не имеющих больших сбережений, а кредиторы не одобряют рефинансирование, если у заемщика недостаточно своих капиталов или если он не может внести дополнительный взнос.

Выход очевиден: найдите способ отменить или, по крайней мере, смягчить эти правила. У администрации президента Обамы действительно была программа рефинансирования доступного жилья, реализация которой подразумевала достижение именно этой цели, но, подобно предыдущим мерам на рынке недвижимости, она оказалась слишком ограниченной и осторожной. Необходима программа массового рефинансирования, и осуществить ее сейчас намного проще, поскольку многие ипотечные кредиты выданы «Fannie» и «Freddie», сегодня национализированными.

Но этого пока не происходит, отчасти потому, что глава Федерального агентства по жилищному финансированию, под надзором которого находятся «Fannie» и «Freddie», не торопится действовать (этого человека назначил на должность президент, но Обама, вероятно, не хочет просто отдать приказ и уволить, если тот не послушается). Это значит, что возможность еще осталась. Более того, как отмечает Джозеф Гагнон из Института Петерсона, массовое рефинансирование будет особенно эффективным, если наряду с ним ФРС предпримет попытку снизить процентные ставки по закладным.

Рефинансирование не исключает необходимость дополнительных действий по ослаблению долговой нагрузки, точно так же, как отмена мер строгой экономии на уровне штатов и органов местного самоуправления не исключает необходимость дополнительных фискальных стимулов. Суть в том, что в обоих случаях экономическая ситуация, сложившаяся за три последних года, открывает возможности для технически несложных, но удивительно эффективных действий, направленных на стимулирование экономики.

Другие средства

Перечисленные выше меры вовсе не являются исчерпывающими. Существуют и иные фронты, на которых можно и нужно вести наступление, в частности международная торговля: уже давно пора занять жесткую позицию в отношении Китая и других стран, манипулирующих валютным курсом, и при необходимости ввести против них санкции. Положительную роль может сыграть даже природоохранное законодательство: поставив цель сокращения (крайне необходимого!) выбросов в атмосферу твердых частиц и вызывающих парниковый эффект газов, а также объявив об их постепенном прекращении, правительство подтолкнет бизнесменов к инвестициям в защиту окружающей среды, что поможет ускорить восстановление экономики.

Не подлежит сомнению, что часть названных мною мер при попытке осуществить их окажется не такой действенной, как можно было надеяться, но эффект от реализации других будет выше ожидаемого. Если не вдаваться в детали, главное — это решимость действовать, проводить политику создания новых рабочих мест и не останавливаться до тех пор, пока не будет достигнута полная занятость.

Если уж на то пошло, еще одним аргументом для начала энергичных действий служит намек на хорошие новости в последних экономических показателях. Похоже, по крайней мере на мой взгляд, что экономика США находится на перепутье: эта машина вот-вот тронется с места, и начнется самоподдержи-вающийся рост. Разумеется, никаких гарантий нет, поэтому самое время нажать на педаль газа и не убирать с нее ногу.

Главный вопрос, конечно, заключается в том, сможет и захочет ли кто-то из властей предержащих последовать совету тех из нас, кто призывает к действиям. Не помешают ли им распри и интриги, без которых политика немыслима?

Разумеется, помешают, но это не причина отказываться от действий. Именно этому будет посвящена последняя глава моей книги.

Глава 13. Выход из кризиса есть!

Надеюсь, мне уже удалось убедить по крайней мере какую-то часть читателей, что переживаемый нами кризис по сути был необязательным: люди не должны испытывать такие страдания, как сейчас. Более того, мы можем выйти из кризиса быстрее и легче, чем всем кажется, — всем, за исключением специалистов, изучавших экономику охваченных кризисом стран и исторические свидетельства эффективности мер, принимавшихся в этих странах.

Тем не менее я уверен, что к концу последней главы даже доброжелательно настроенные читатели начали сомневаться, возможна ли вообще практическая польза даже от самого лучшего экономического анализа. Ведь, исходя из политических реалий, программа восстановления, следующая описанным мною принципам, абсолютно исключена. Не будет ли пропаганда этой программы напрасной тратой времени?

Вот мой ответ на два этих вопроса: не обязательно и ни в коем случае. Шансы на поворот от мании строгой экономии последних нескольких лет к новой цели — созданию рабочих мест — намного выше, чем принято считать, а недавний опыт преподал нам важный политический урок: гораздо лучше защищать свои убеждения и обосновывать необходимые действия, чем пытаться выглядеть разумными, соглашаясь с доводами оппонентов. Компромисс в том, что касается политики, не исключен, если это необходимо, а в том, что касается истины, нет.

Теперь поговорим о возможности решительной смены курса в политике.

Ничто так не способствует успеху, как успех

Политологи всегда делают безапелляционные заявления относительно того, чего хотят и во что верят американские избиратели, и это так называемое общественное мнение часто используется для того, чтобы отвергнуть любые предложения о радикальном изменении политики, по крайней мере исходящие с левого фланга. Нам говорят, что Америка — правоцентристская страна, и это обстоятельство исключает любые серьезные инициативы, предполагающие дополнительные государственные расходы.

Следует признать, что границы справа и слева, которые политика не может нарушить, не вызвав электоральную катастрофу, действительно существуют. Джордж Буш понял это, когда после выборов 2004 года попробовал приватизировать систему социального страхования: общество отвергло его идею, и попытки протолкнуть ее быстро сошли на нет. По всей видимости, сравнимое по радикальности либеральное предложение (скажем, ввести настоящую социальную медицину, сделав всю систему здравоохранения государственной, наподобие программы медицинского обслуживания пенсионеров) ждет та же участь. А вот если речь идет о мерах, которые мы обсуждаем, направленных в основном на помощь экономике (не на ее реформирование!), общественное мнение не столь едино и решительно, как в этом стараются убедить нас ежедневные комментарии.

Ученые мужи и, к моему сожалению, действующие политики из Белого дома любят рассказывать о том, что якобы происходит в головах избирателей. В 2011 году Грег Сарджент из «Washington Post» суммировал аргументы, которые помощники президента Обамы использовали для обоснования принятия программы сокращения бюджетных расходов, а не создания новых рабочих мест: «Это успокоит тех, кто боится, что страна стала неуправляемой, позиционирует Барака Обаму как человека, вернувшего Вашингтону силу, позволит главе государства сказать демократам, что он поставил социальные программы на более прочную финансовую основу и теперь готовится к тому, чтобы перейти к решению других неотложных проблем.

Спросите любого политолога, который занимался исследованием психологии и поведения избирателей, и он посмеется над предположением, что последние руководствуются такой сложной логикой. Мэттью Иглесиас называет научным заблуждением убежденность слишком многих комментаторов, что их любимые вопросы чудесным образом совпадают с тем, что волнует большинство избирателей. Реальные избиратели заняты работой, детьми, бытом — словом, собственной жизнью. У них нет ни времени, ни желания вникать в политические проблемы, не говоря уже об анализе нюансов большой политики, как в авторских газетных колонках. Они видят (и голосуют соответственно), улучшается состояние экономики или нет. Статистический анализ свидетельствует о том, что темпы экономического роста на протяжении трех кварталов перед выборами являются главным фактором, определяющим их результаты.

Получается (урок, который команда Обамы усвоила, к сожалению, слишком поздно), что лучшие политические дивиденды приносит не та экономическая стратегия, которая находит одобрение в фокус-группах, не говоря уже о передовицах в «Washington Post», а та, которая дает реальные результаты. Кто бы ни стал новым главой государства, в его политических интересах проводить правильную экономическую политику, то есть делать все возможное для выхода страны из кризиса, в котором мы сейчас пребываем. Если стимулирующие фискальные и монетаристские меры в сочетании с ослаблением долгового бремени помогут экономике — надеюсь, мне удалось убедить в этом хотя бы часть читателей, такие действия разумны с политической точки зрения и отвечают национальным интересам.

Но есть ли шанс, что предлагаемые меры воплотятся в законопроекты?

Политические возможности

В ноябре 2012 года в Америке пройдут выборы, и предсказать сейчас, как после них будет выглядеть политический ландшафт, невозможно [38]. Тем не менее есть три основных варианта: президент Обама будет переизбран на второй строк, а демократы вновь получат контроль над конгрессом; республиканец (скорее всего, Митт Ромни) победит на президентских выборах, а его партия вдобавок получит большинство в сенате; президента переизберут, но он будет иметь как минимум одну враждебную палату в конгрессе. Что можно сделать в каждом из этих случаев?

При первом варианте — триумфе Барака Обамы — явно легче представить, что США будут принимать меры, необходимые для восстановления полной занятости. По существу, администрация Обамы получит возможность начать все сначала и сделать решительные шаги, на которые не отважилась в 2009 году. Далее. Поскольку Обама вряд ли получит в сенате большинство, позволяющее избежать обструкции, эти решительные шаги потребуют процедуры согласования, которую демократы использовали для принятия программы реформы здравоохранения, а президент Буш — для снижения налогов. Пусть так. Если слабонервные советники предупреждают Обаму о политических последствиях, ему следует вспомнить жестокий урок своего первого срока: с политической точки зрения лучшая экономическая стратегия та, которая дает реальные результаты.

При победе Митта Ромни ситуация, безусловно, будет совсем другой. Если Ромни станет приверженцем консервативной республиканской идеологии, он, естественно, отвергнет любые действия по предлагаемым мною направлениям.

Неясно, однако, верит ли Митт Ромни в то, что говорит. Кроме того, два его экономических советника, Грегори Мэнкью из Гарварда и Гленн Хаббард из Колумбийского университета, придерживаются взглядов на макроэкономику, которые можно назвать кейнсианскими. Судите сами. В самом начале кризиса Мэнкью ратовал за резкое повышение целевого показателя инфляции — идея, которая была и остается неприемлемой для большинства членов его партии. Предложение Мэнкью вызвало вполне предсказуемый шум, и он больше на эту тему не высказывался. Но мы можем хотя бы надеяться, что ближайшее окружение Ромни придерживается более реалистичных взглядов, чем те, которые звучат в речах их кандидата, и что после вступления в должность он снимет маску, открыв свое истинное лицо — прагматика и апологета кейнсианства.

Знаю, знаю — думать, что политик на самом деле циничный обманщик, не верящий в то, что говорит, недостойно гражданина великой страны. Тем не менее усилия по пропаганде создания новых рабочих мест вовсе не обязательно будут потрачены впустую, даже если в ноябре республиканцы получат все.

И наконец, вариант, что Барак Обама снова станет президентом, но демократы потеряют большинство в конгрессе. Что тогда следует делать главе государства и каковы перспективы его действий? Я полагаю, что президент, другие члены Демократической партии и каждый экономист, который придерживается кейнсианских взглядов и является публичной фигурой, должны постоянно пропагандировать политику полной занятости и оказывать непрерывное давление на тех членов конгресса, которые блокируют подобные усилия.

Первые два с половиной года администрация Обамы этого не делала. Сейчас мы располагаем сведениями о процессе принятия решений внутри этой структуры в период с 2009 по 2011 год. Все они свидетельствуют о том, что политические советники президента настоятельно советовали ему не требовать того, что он не в состоянии получить, утверждая, что это продемонстрирует его слабость. Более того, предложения тех, кто вместе с Кристи Ромер настаивал на увеличении расходов на создание новых рабочих мест, были отклонены на том основании, что общество не верит в меры подобного рода и обеспокоено дефицитом государственного бюджета.

В результате такой осторожности даже президент поддается навязчивым страхам относительно бюджетного дефицита, и дискурс уходит в сторону от проблемы создания рабочих мест. Тем временем экономика остается слабой, и у общества есть все основания винить в этом главу государства, поскольку он не занял позицию, отличавшуюся от позиции республиканцев.

В сентябре 2011 года Белый дом наконец изменил подход и разработал программу создания новых рабочих мест, которая значительно уступала той, что в главе 12 предложил я, но тем не менее превзошла ожидания граждан. Шансов на то, что эта программа будет принята палатой представителей, в которой республиканцы сохраняли большинство, не было никаких. Ноам Шейбер из журнала «New Republic» говорит, что представители Белого дома начали беспокоиться о том, что объемы предполагаемой помощи стали источником проблем, и заставили экспертов существенно уменьшить их. На этот раз Обама встал на сторону экономистов, и практика показала, что политики в своем деле некомпетентны. Реакция общества была в целом благожелательной, тогда как устроившие обструкцию республиканцы попали в неприятное положение.

В начале 2012 года, когда дебаты явно сфокусировались на полной занятости, представителям Республиканской партии пришлось обороняться. В результате администрация президента смогла получить бо́льшую часть желаемого — снижение налога на заработную плату, что помогает наполнить наличными карманы работников, и увеличение государственного пособия по безработице — без каких-либо серьезных уступок.

Другими словами, опыт первого срока правления Барака Обамы показывает, что отказ обсуждать проблемы занятости просто из-за сомнений в возможности принять соответствующий закон ошибочен даже как политическая стратегия. С другой стороны, постоянное напоминание о необходимости создания новых рабочих мест может быть удачным политическим ходом и оказать достаточно сильное давление на оппонентов, чтобы принять более эффективные меры.

Можно выразиться еще проще: нет никаких причин не говорить правду о нынешнем кризисе. Это заставляет меня вернуться к тому, с чего я начинал свою книгу.

Моральный императив

Вот к чему мы пришли через четыре с лишним года после того, как в экономике США начался спад. Не исключено, что он уже закончился, но кризис еще нет. Возможно, уровень безработицы в Соединенных Штатах Америки немного снижается (хотя в Европе он растет), однако еще остается таким, какой совсем недавно почитался немыслимым, а сегодня кажется несправедливым. Десятки миллионов американцев переживают огромные трудности, а перспективы нынешней молодежи с каждым месяцем становятся все более туманными. Всего этого можно было бы избежать.

Дело в том, что мы обладаем знаниями и инструментами, чтобы выйти из этого кризиса. Действительно, опираясь на проверенные временем экономические закономерности, справедливость которых была доказана недавними событиями, мы довольно быстро (вероятно, меньше чем за два года) можем вернуться к полной занятости.

Препятствуют восстановлению экономики два фактора — отсутствие интеллектуальной ясности и политической воли. Значит, задача каждого сколько-нибудь влиятельного человека — профессиональных экономистов или политиков, а также неравнодушных граждан — сделать все, чтобы восполнить это отсутствие. Мы можем положить конец нынешнему кризису — и нам нужно бороться за политику, которая позволит это сделать, причем начинать борьбу надо немедленно.

Послесловие. Что мы знаем о влиянии на экономику государственных расходов?

Одна из главных идей моей книги заключается в том, что в экономике, находящейся в глубоком кризисе, когда процентные ставки, которые могут контролировать монетаристские власти, близки к нулю, государственные расходы нужно не сокращать, а увеличивать. Именно резкое увеличение бюджетных расходов помогло США выйти из Великой депрессии, и сегодня мы нуждаемся в чем-либо подобном.

Но действительно ли увеличение государственных расходов стимулирует рост экономики и занятости? В конце концов, многие политики решительно отвергают эту идею, настаивая на том, что государство не может создавать новые рабочие места. С ними согласны и некоторые экономисты. Неужели это всего лишь вопрос поддержки людей, политические взгляды которых совпадают с вашими?

Вовсе не обязательно. Верность своему племени должна иметь не больше отношения к взглядам на макроэкономику, чем к взглядам, скажем, на теорию эволюции или изменения климата, хотя, наверное, здесь мне лучше остановиться.

В любом случае вопрос об экономических механизмах должен основываться на фактах, а не на предубеждениях. Одним из немногих положительных аспектов нынешнего кризиса стала огромная волна основанных на фактах исследований, посвященных влиянию на экономику государственных расходов. О чем же говорят факты?

Прежде чем ответить на этот вопрос, я должен вкратце остановиться на ловушках, которых нужно избегать.

Проблема с корреляцией

Можно подумать, что влияние бюджетных расходов на экономику оценить очень просто — надо лишь посмотреть на корреляцию между уровнем расходов и другими показателями, такими как экономический рост и уровень занятости. Но дело в том, что даже люди, которые обязаны разбираться в этих вопросах, попадают в ловушку, приравнивая корреляцию к причинной связи (см. дискуссию о долге и развитии экономики в главе 8). Позвольте избавить вас от заблуждения, что это полезная процедура. Давайте рассмотрим связанный вопрос: влияние уровня налогов на экономическую деятельность.

Как известно, в Америке правые свято верят в то, что низкие налоги являются ключом к экономическому успеху. Я предлагаю взглянуть на связь между налогами, а если точнее, долей ВВП, собираемой в виде федеральных налогов, и уровнем безработицы за последние 12 лет. Получается следующая картина.

То есть в годы, когда долю налогов можно назвать высокой, безработица была низкой, и наоборот. Не значит ли это, что для снижения безработицы нужно повышать налоги?

Хорошо, но даже те из нас, кому не по душе навязчивая идея снижения налогов, в это не верят. Почему? Потому что тут мы явно имеем дело с ложной корреляцией. Так, например, в 2007 году уровень безработицы был относительно низким, поскольку экономику все еще подпитывал бум на рынке жилья, а сочетание сильной экономики и больших доходов от роста капитала привело к росту федеральных доходов, в результате чего доля налогов казалась высокой. В 2010 году мыльный пузырь на рынке недвижимости лопнул. Экономика пошатнулась, а налоги с оборота оказались в нокдауне. И все-таки изменившийся уровень налогов был следствием других факторов, а не независимой переменной, воздействующей на экономику.

С аналогичными проблемами сталкивается любая попытка использовать исторические корреляции для оценки влияния государственных расходов на экономику. Если бы последняя была лабораторной наукой, мы могли бы решить проблему, проведя контрольные эксперименты. Увы! Эконометрика — специальный раздел статистики, призванный помочь в таких ситуациях, — предлагает ряд методик для выявления реальных причинно-следственных связей, однако на самом деле сложный экономический анализ редко убеждает в чем-либо даже экономистов, особенно если вопрос сильно политизирован. Что же можно сделать?

В одной из последних работ по этой проблеме есть совет проанализировать натурные эксперименты — ситуации, когда мы можем быть уверены, что государственные расходы не обусловлены экономическим развитием и их не инициируют силы, которые также воздействуют на экономику по другим каналам. Откуда берутся эти натурные эксперименты? Как сие ни печально, из катастроф — войн, угроз военных конфликтов и финансовых кризисов, которые вынуждают государство сокращать бюджетные расходы, независимо от состояния экономики.

Катастрофы, пушки и деньги

Как я уже говорил, после того как разразился кризис, последовал шквал научных исследований о влиянии фискальной политики на производство и занятость. Таких работ постоянно становится больше, и многие из них слишком наукообразны, чтобы на них останавливаться. Тем не менее несколько основных моментов отметить стоит.

Прежде всего, Роберт Холл из Стэнфордского университета обратил внимание на значительные изменения государственного заказа в США, причем все они были связаны с войнами, в частности со Второй мировой и войной в Корее. На диаграмме на с. 312 сравниваются изменения военных расходов США с изменением реального ВВП (и то и другое измеряется в процентах к ВВП предыдущего года) за период с 1929 по 1962 год. Каждая точка обозначает один год. Я выделил точки, соответствующие стремительному увеличению государственного заказа во время Второй мировой войны, а также их сокращению после ее окончания. Совершенно очевидно, что большие изменения наблюдались и в годы, когда военные расходы не менялись, в частности во время кризиса с 1929 по 1933 год и восстановления экономики с 1933 по 1936 год. Каждый год, когда отмечалось существенное увеличение военных расходов, был также годом уверенного роста экономики, а их сокращение после Второй мировой войны привело к резкому падению производства.

Эти данные указывают на то, что увеличение государственных расходов способствует росту экономики, а значит, и занятости.

Следующий вопрос можно сформулировать так: какова эффективность этих трат? Сведения о военных расходах США несколько разочаровывают — один потраченный доллар дает около 0,5 доллара роста, но если вы хотя бы немного знакомы с историей военного времени, то поймете: это не позволяет получить полное представление о том, что произойдет при увеличении бюджетных расходов сегодня. Во время Второй мировой войны расходы частного сектора были намеренно ограничены нормированием товаров и запретом на строительство частных домов. Во время войны в Корее правительство пыталось избежать инфляционного давления, резко повысив налоги. Вполне вероятно, что увеличение государственных расходов в нынешней ситуации даст больший эффект.

Государственные расходы и рост экономики, 1929–1962 годы

Резкий рост и сокращение государственных расходов, которые приходятся на Вторую мировую войну и войну в Корее, ассоциировались с бумом в экономике и ее крахом.

Источник: Бюро экономического анализа США.

И насколько же больший? Чтобы узнать это, было бы полезно провести натурные эксперименты, которые показывают влияние государственных расходов в условиях, схожих с нынешними. К сожалению — вернее, к счастью! — в нашем распоряжении нет такой масштабной лаборатории, как Вторая мировая война. Тем не менее существует несколько приемлемых путей решения этой проблемы.

Один из них — обращение к более отдаленному прошлому. Как отмечают специалисты по истории экономики Барри Эйхенгрин и Кевин О’Рурк, в 30-х годах прошлого столетия европейские страны одна за другой включались в гонку вооружений — в условиях высокого уровня безработицы и близких к нулевым процентных ставок, что наблюдается и сегодня. В работе, выполненной вместе со студентами, эти ученые использовали скудные данные того периода, чтобы оценить, какое влияние на производство оказало увеличение государственных расходов, вызванное этой самой гонкой вооружений, и пришли к выводу, что эффект от каждого потраченного доллара (точнее, лиры, марки, франка и т. д.) был гораздо выше.

Еще один путь — сравнить территории внутри Соединенных Штатов Америки. Эми Накамура и Джон Стейнссон из Колумбийского университета обращают внимание на то, что в одних штатах оборонная промышленность развита гораздо лучше, чем в других, например, в Калифорнии много оборонных подрядчиков, а в Иллинойсе нет. Тем не менее расходы на оборону на федеральном уровне сильно колебались, резко взлетев при президенте Рейгане, а затем упав после окончания холодной войны. В масштабах всей страны воздействие этих изменений было смягчено другими факторами, особенно монетаристской политикой: в начале 80-х годов прошлого столетия, во время подъема экономики, ФРС значительно подняла процентные ставки, а в начале 90-х существенно снизила. Влияние государственных расходов можно оценить, проанализировав дифференциальный эффект по штатам. Имеющиеся данные позволили Накамура и Стейнссону сделать вывод, что отдача на каждый потраченный доллар составляет около 1,5 доллара.

Таким образом, экономический анализ войн и гонки вооружений, которая предшествует им, а также демилитаризации после окончания войны может много рассказать о влиянии бюджетных расходов на экономику. Но неужели война — единственный способ решить эту проблему?

К сожалению — если речь идет о значительном увеличении государственных расходов. Масштабные программы обычно являются реакцией на военные действия или их угрозу.

Безусловно, иногда серьезные расходы обусловлены и другими причинами, например, высокопоставленные политики беспокоятся из-за большого бюджетного дефицита и/или долга и в попытке контроля над финансами урезают расходы. Таким образом, режим строгой экономии, подобно войне, дает нам информацию о влиянии фискальной политики на социум.

Между прочим, важно проанализировать не только расходы, но и изменение политики. В современном мире расходы, как и налоги, изменяются вместе с состоянием экономики, и это обстоятельство может породить ложную корреляцию. Так, например, расходы США на пособия по безработице в последние годы возросли, а экономика ослабла, но расходы тут являются следствием, а безработица причиной (не наоборот!), поэтому оценка эффекта строгой экономии требует тщательного анализа действующего законодательства, используемого для введения этих мер.

К счастью, Международный валютный фонд проделал эту работу, выявив в развитых странах как минимум 173 случая строгой финансовой экономии за период с 1978 по 2009 год. Выяснилось, что за этой политикой следуют спад производства во всех сферах и рост безработицы.

Это далеко не все, но я надеюсь, что моя книга даст читателям представление о том, что мы знаем о кризисе и откуда. Я буду рад, если, прочитав ее или работу Джозефа Стиглица и Кристины Ромер, утверждающих, что сокращение бюджетных расходов в условиях нынешнего кризиса лишь ухудшает ситуацию, а временное их повышение поможет восстановлению экономики, вы не скажете: «Ну, это всего лишь его или ее личное мнение». В своем недавнем выступлении с анализом фискальной политики Ромер сказала следующее:

…

Факты, как никогда прежде, свидетельствуют о важной роли фискальной политики — фискальные стимулы помогают увеличить занятость в экономике, а уменьшение бюджетного дефицита замедляет рост, по крайней мере в ближайшей перспективе. Тем не менее эти свидетельства, похоже, никак не влияют на законотворчество.

Вот что нам нужно изменить.

Благодарности

Эта книга отражает усилия всех экономистов, которые пытались донести до общества мысль, что сегодняшний кризис может и должен быть быстро преодолен. При работе над рукописью мне, как всегда, помогла проницательность моей жены Робин Уэллс. Кроме того, существенную помощь мне оказал Дрейк Макфили из издательства «Norton».

Примечания

1

«Большие дяди» (англ. «Very Serious People») — выражение, появившееся в 2007 году и получившее распространение благодаря Полу Кругману. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Новое издание выйдет в конце января 2013 года в издательстве «W W Norton & Company».

3

Мультипликатор — численный коэффициент, показывающий во сколько раз возрастает доход при данном расчете инвестиций.

4

«Финансовая скала» — словосочетание, которым окрестили план по сокращению доходов и повышению налогов, принятый Джорджем Бушем-младшим в 2001 году и продленный Бараком Обамой в 2010-м.

5

U6 — уровень безработицы, учитывающий не только людей без работы, ищущих полную занятость, но и тех, кто частично занят или работает неполный день по экономическим причинам. Этот показатель в наиболее полной степени отражает наличие свободных ресурсов на рынке труда.

6

В 1984 году во время предвыборной кампании Рональд Рейган назвал новым утром в Америке ситуацию в стране, связанную с подъемом экономики и доминированием американских атлетов на летней Олимпиаде-84 в Лос-Анджелесе.

7

Распространенное выражение в интернет-пространстве, относящееся к явлению, подмеченному Майком Годвином. В его формулировке от 19 августа 1991 года этот «закон» гласит следующее: «По мере разрастания дискуссии в №епег вероятность употребления сравнения с нацизмом или Гитлером стремится к единице». Во многих группах компьютерной сети №епег существует традиция, согласно которой, как только подобное сравнение сделано, обсуждение считается завершенным, а сторона, прибегнувшая к этому аргументу, — проигравшей.

8

Высокие равнины — плато в центральной части США, занимающее среднюю часть Великих равнин, между реками Уайт-Ривер (приток Миссури) и Канейдиан (приток Арканзаса).

9

«Новый курс» — название экономической политики, проводимой администрацией Франклина Делано Рузвельта начиная с 1933 года с целью выхода из масштабного экономического кризиса 1929–1939 годов.

10

Делеверидж — уменьшение использования заемных средств, снижение доли долгового финансирования.

11

Самуэльсон Пол — выдающийся американский экономист, лауреат премии по экономике (1970).

12

Имеется в виду персонаж мульсериала «Looney Tunes».

13

Гринспен Алан — американский экономист, председатель совета управляющих Федеральной резервной системы (1987–2006).

14

Наивысший рейтинг надежности финансовых обязательств по методике известного рейтингового агентства «Moody s».

15

«American International Group» — крупнейшая американская страховая компания.

16

Стартап, или стартап-компания (от англ. start-up — запу скать), — компания с короткой историей операционной деятельности. Как правило, такие компании созданы недавно, находятся в стадии развития или исследования перспективных рынков.

17

Морган Джон Пирпонт (1837–1913) — известный американский предприниматель, банкир, финансист, коллекционер и меценат.

18

Репо — сделка покупки (продажи) ценной бумаги с обязательством обратной продажи (покупки) через определенный срок по заранее определенной цене.

19

Federal National Mortgage Association (Fannie Mae) и Federal Home Loan Mortgage Corporation (Freddie Mac) — крупнейшие американские ипотечные агентства.

20

Хедж-фонд — инвестиционная компания, скупающая и продающая ценные бумаги конкретных фирм и выпусков. Это частные компании, не ограниченные законодательным регулированием либо подверженные более слабому регулированию, недоступные широкому кругу лиц.

21

«Бароны-разбойники» — презрительное прозвище основателей крупных промышленно-финансовых корпораций, сколотивших состояния в период первичного накопления капитала во второй половине XIX века, в частности в годы Гражданской войны, и в начале XX столетия, часто при помощи обмана и грубой силы.

22

Институт Катона — американская исследовательская и просветительская организация, распространяющая классическое либертарианство. Институт отстаивает принципы рыночной экономики, свободной торговли, ограниченного влияния государства и расширения свободы личности.

23

Саммерс Лари — экс-министр финансов США и бывший глава группы экономических советников президента Барака Обамы.

24

Фианна Файл — партия крупного промышленного и торгового капитала, части фермерства и интеллигенции Ирландии.

25

Кейнс Д. М. Общая теория занятости, процента и денег / Пер. Н. Н. Любимов. — М.: Гелиос АРВ, 2011. 350 с.

26

Кейнс Д. М. Указ. соч.

27

Кристина Ромер — американский экономист, председатель Совета экономических консультантов при президенте Бараке Обаме, постоянный профессор экономического факультета Калифорнийского университета в Беркли.

28

Временной лаг — в реальной экономике и экономических моделях — задержка в связи с возникновением определенных событий после завершения действий, которые, как полагают, их вызвали.

29

Индекс цен на жилье по 20 крупнейшим городам США, рас считываемый по методике Карла Кейса и Боба Шиллера, — ежеквартальная оценка изменения цен на отдельные односемейные дома в США.

30

Обструкция — тактика умышленного затягивания хода сессии, к которой прибегают законодатели, чтобы отсрочить принятие неугодного им решения или вообще не допустить его.

31

В бизнесе алармизм (от англ. alarmism — паника, тревога) трактуют как представления о неизбежности глобального экологического кризиса вследствие нерегулируемого роста численности населения планеты, истощения ресурсов, утраты биологического разнообразия и загрязнения биосферы.

32

Шортинг , или короткие продажи — продажа инвестором акций или других ценных бумаг, не находящихся в его собственности, с расчетом закрыть сделку в будущем, когда стоимость необходимых бумаг уменьшится.

33

Теоретическое направление экономической науки, подчеркивающее роль самоорганизующей силы рыночного ценового механизма. Основа данного подхода — утверждение, что сложность человеческого поведения и постоянное изменение характера рынков делает математическое моделирование в экономике исключительно сложным, если вообще возможным.

34

Казначейские векселя — государственные ценные бумаги, представляющие краткосрочные денежные обязательства, выпускаемые на период от 3 до 12 месяцев.

35

Люди, описанные в этих 10 историях, выдуманы: речь идет о типичных ситуациях, основанных на реальных фактах. (Примеч. авт.)

36

Аббревиатура образована от начальных букв названий стран (Greece, Ireland, Portugal, Spane, Italy).

37

Кейнс Д. М. Указ. соч.

38

Эта книга была написана Полом Кругманом в феврале 2012 года. Сейчас нам известен и исход ноябрьских выборов, и первые действия администрации Барака Обамы. Тем не менее анализ, проведенный автором, представляет интерес как для читателей этой книги, так и для всех любителей альтернативной истории.

Content

Пол Кругман
Выход из кризиса есть!

Предисловие к первому изданию Что же теперь делать?

Предисловие ко второму изданию

Беда строгой экономии Европы

Частичное восстановление Америки

Пути развития

Глава 1. Насколько все плохо?

Сокращение занятости

Разрушенная жизнь

Доллары и центы

Потерянное будущее

Беды других стран

Политика отчаяния

Не сдаваться!

Глава 2. Депрессивная экономика

Спрос определяет все

Ловушка ликвидности

Структурные проблемы?

Расходы — путь к процветанию

Глава 3. Момент Мински

Ночь, когда они перечитали Мински

Итак, момент Мински

Экономика Зазеркалья

Глава 4. Карт-бланш для банкиров

Нужно ли регулировать деятельность банков?

Большая ложь

Не очень удачные годы

Глава 5. Второй золотой век

Почему богатые становятся еще богаче?

Неравенство и кризис

Элита и политэкономия неверной политики

Глава 6. Экономика темных веков

Кейнсофобия

Очень редкие исключения

Шушуканье и смешки

Халтурная экономика

Глава 7. Анатомия неадекватного ответа

Начало кризиса

Неадекватное стимулирование

Причины

Фиаско на рынке недвижимости

Дорога, по которой мы не пошли

Глава 8. А что с дефицитом?

Невидимые линчеватели облигаций

Процентные ставки

Что делать с долговым бременем?

Фокус на краткосрочном дефиците: недальновидно

Может ли долг решить проблему, созданную долгом?

Откуда взялась озабоченность дефицитом?

Глава 9. Инфляция: ложная угроза

Зимбабве и Веймарская республика

Деньги, спрос и инфляция (или ее отсутствие)

Насколько высока инфляция?

В защиту высокой инфляции

Глава 10. Сумерки евро

Проблема с (единой) валютой

Мыльный пузырь евро

Большое заблуждение Европы

Главная проблема Европы

Спасение евро

Глава 11. Сторонники строгой экономии

Фактор страха

Фея уверенности

Британский эксперимент

«Работа депрессий»

Причины

Глава 12. Сколько времени понадобится?

Радоваться рано

Тратить сейчас, платить потом

Федеральная резервная система США

Действия на рынке недвижимости

Другие средства

Глава 13. Выход из кризиса есть!

Ничто так не способствует успеху, как успех

Политические возможности

Моральный императив

Послесловие. Что мы знаем о влиянии на экономику государственных расходов?

Проблема с корреляцией

Катастрофы, пушки и деньги

Благодарности

Примечания