Джулия Стюарт

Тауэр, Зоопарк и Черепаха

Посвящается Джоан

От автора

Я благодарна всем авторам многочисленных путеводителей по лондонскому Тауэру. В «Похоронных портретах Вестминстерского аббатства» под редакцией Энтони Харви и Ричарда Мортимера прекрасно описаны любопытные экспонаты музея, хотя изложенная там история с чучелом попугая герцогини Ричмонд и Леннокс, конечно, вымышлена. Бесценным источником информации для меня послужила и прекрасная книга Даниеля Хана «Зверинец Тауэра. Удивительная и правдивая история королевской коллекции диких зверей». Выражаю также свою благодарность доктору Элайдже Р. Беру, моему суперагенту Граинне Фокс и всем сотрудникам издательства «Doubleday». При написании этого романа ни одно животное не пострадало.

О характере человека можно судить по его отношению к животным.

Иммануил Кант

Действующие лица

Бальтазар Джонс — бифитер, смотритель королевского зверинца в Тауэре, отец Милона; собиратель образцов дождевой воды.

Геба Джонс — жена Бальтазара; работает в бюро находок Лондонского метро.

Миссис Кук — черепаха Бальтазара и Гебы, которой сто восемьдесят один год (самая старая черепаха в мире).

Артур Кэтнип — невысокий мужчина, билетный контролер в Лондонском метро.

Преподобный Септимус Дрю — капеллан Тауэра; сочинитель эротической прозы, влюбленный в одну из обитательниц Тауэра.

Руби Дор — хозяйка тауэрской таверны «Джин и дыба»; у нее есть своя тайна.

Валери Дженнингс — экстравагантная сотрудница Гебы в бюро находок; обожает малорослых мужчин.

Смотритель воронов — неприятный тип; ухаживает за вуронами.

Сэр Уолтер Рэли — бывший узник Тауэра, самый беспокойный из призраков.

Главный страж — строгий начальник бифитеров.

Освин Филдинг — конюший королевского двора.

Сэмюель Крэппер — постоянный клиент бюро находок Лондонского метро.

Йомен Гаолер — заместитель начальника бифитеров; по ночам его пугает призрак Рэли.

Бифитер — популярное прозвище гвардейцев, которые охраняют лондонский Тауэр. Они несут свою службу, защищая ворота и охраняя государственных преступников с самого основания крепости, со времен короля Генриха Восьмого (1509–1547). С тех пор королевским гвардейцам-йоменам разрешено носить мундир с королевской символикой, который они в почти неизмененном виде до сих пор и носят. В шестнадцатом-семнадцатом веках в обязанности команды бифитеров под началом лейтенанта входило пытать заключенных.

Полный и правильный титул бифитеров — Йоменская стража дворца Ее Величества и крепости Тауэр и телохранители Высочайшей Особы. Их куда менее звучное прозвище — бифитер [1] — появилось, вероятнее всего, в семнадцатом веке, когда стражникам в обязанность вменили пробовать мясные блюда с королевского стола. Сами они до сих пор предпочитают называться Йоменской стражей.

Вот уже несколько веков подряд именно они показывают Тауэр посетителям. Первые гости приходили по приглашению членов королевской семьи или правительства, однако, согласно архивным записям, уже в середине семнадцатого столетия люди были готовы платить за разрешение осмотреть крепость. В 1838 году в Тауэре ввели фиксированную входную плату и начали печатать путеводители и билеты. Через три года ежегодное число посетителей возросло с десяти с половиной до восьмидесяти тысяч. Именно тогда Йоменская стража официально превратились в экскурсоводов.

В наши дни стражники Тауэра не только охраняют крепость и проводят экскурсии, но также участвуют в коронации, похоронных церемониях, параде лорд-мэра и других государственных мероприятиях и благотворительных акциях. В Йоменскую стражу принимаются вышедшие в запас младшие офицеры, безупречно прослужившие ее величеству не менее двадцати двух лет.

Глава первая

Стоя на зубчатой стене крепости в пижаме и халате, Бальтазар Джонс смотрел на Темзу, туда, где однажды сидевший на привязи белый медведь Генриха Третьего поймал лосося. Бифитер не замечал ни пронзительного холода, забиравшегося в рукава халата, ни жуткой сырости, которой тянуло по голым лодыжкам. Держась озябшими руками за древний парапет, запрокинув голову, он вдыхал ночной воздух. Вот оно!

Запах, который ни с чем нельзя спутать, коснулся его объемистого носа несколько часов назад, когда бифитер спал в своей постели в тауэрской квартире, служившей ему домом последние восемь лет. Решив, что это ему просто пригрезилось сквозь обычно тягостный сон, он поскреб волосатую грудь, седую, словно подернутую пеплом, и снова провалился в дремоту. Но, перевернувшись на бок, в противоположную сторону от жены, источавшей восточные ароматы, он снова ощутил его. Запах небывалого ливня, который он узнал немедленно, а узнав, тотчас сел в темноте на кровати. Глаза его распахнулись, как у птенца.

Жена от его резкого движения несколько секунд качалась на матрасе, как тело, дрейфующее на морских волнах, потом пробормотала что-то неразборчивое. Когда она перевернулась на другой бок, ее подушка съехала в щель между изголовьем кровати и стеной — в этом состояло одно из многочисленных неудобств круглых комнат башни, — Бальтазар Джонс сунул руку в пыльное пустое пространство и пошарил по полу. Выудив из щели подушку, он положил ее рядом с женой осторожно, чтобы не потревожить. Он снова, в который раз, удивился, что женщина такой красоты — красоты, не померкшей даже в пятьдесят пять лет, — во сне выглядит точь-в-точь как ее отец. Но на этот раз ему не захотелось ее будить, чтобы избавиться от жуткого ощущения, будто он спит в одной постели со своим тестем-греком, человеком до того некрасивым, что вся родня говорила о нем: добрый сыр в плохой упаковке. Бальтазар Джонс быстро вылез из постели, сердце у него замирало от предвкушения. Позабыв, какая у него легкая, грациозная поступь, он босиком затопал по вытертому ковру. Прижался носом и седой бородой к оконному стеклу, на котором и без того имелось немало расплывчатых пятен от его носа. За окном было еще сухо. С нарастающим волнением он высматривал в ночном небе дождевые тучи, которые и принесли волшебный запах. Он ждал этого момента больше двух лет и, боясь его упустить, поспешно пошел мимо большого каменного камина в другую часть спальни. Он шел, неся перед собой живот, в котором еще лежала тяжесть от съеденного на ужин барашка.

Подхватив халат, где в карманах валялись крошки от уничтоженных тайком печений, он натянул его на ходу поверх пижамы и, позабыв надеть свои, в шотландскую клетку, шлепанцы, открыл дверь. Он не заметил ни стука щеколды, ни неразборчивого бормотания жены, которая в этот момент шевельнулась — на щеку ей упала прядь волос. Держась одной рукой за грязный канат ограждения, он начал спускаться по зверски холодной винтовой лестнице, в другой руке сжимая египетский флакон для духов, в который хотел собрать дождевую воду. Спустившись, он прошел мимо спальни сына, куда ни разу не заходил с того страшного, жуткого дня. Выйдя из Соляной башни, где располагалась их квартира, он медленно, без стука, закрыл за собой дверь, мысленно поздравив себя с благополучным побегом. В этот миг Геба Джонс проснулась. Она провела рукой по простыне, подаренной им на свадьбу много лет назад. Постель со стороны мужа была пуста.

Бальтазар Джонс собирал образцы дождевой воды почти три года, с тех самых пор, когда умер его единственный сын, — собирал с непонятной ему самому страстью. Он-то думал, что ненавидит дождь, который настолько вошел в их жизнь, что от сырости на улице и внутри, в их отвратительных квартирах, почти у всех бифитеров на ногах появлялся какой-то особенно стойкий грибок. Но через несколько месяцев после смерти сына, оцепеневший от горя Бальтазар Джонс вдруг понял, что следит не за карманниками, за которыми ему полагалось следить, а за облаками. Тяжкий груз вины не давал дышать, но, вглядываясь в дождевые тучи, он начал понимать разницу в дождях, под которыми мокнул целыми днями. Через некоторое время он научился различать шестьдесят четыре вида дождя, составив их краткое описание в черном блокноте с твердым переплетом, купленном специально для этой цели. Вскоре после блокнота он заказал себе египетские флаконы, которые выбрал не столько за красоту, сколько за надежность пробки. В эти-то флаконы он и начал собирать свои образцы, записывая время, дату и характерные особенности каждого дождя. К большой досаде жены, он заказал для пузырьков застекленный шкафчик, который с большим трудом удалось повесить на закругленной стене гостиной. Вскоре шкафчик заполнился образцами, и бифитер выписал себе еще два, но на этот раз жена убедила его повесить шкафчики на верхнем этаже Соляной башни в комнате, куда она не заходила, потому что там остались еще со времен Второй мировой жуткие надписи, написанные мелом пленными немецкими подводниками.

Когда число заполненных флаконов достигло ста, превратившись в весьма солидную коллекцию, Бальтазар Джонс пообещал жене — успевшей возненавидеть дождь больше, чем обыкновенная гречанка, которая не умеет плавать, — что на этом остановится. И какое-то время казалось, будто Бальтазар Джонс исцелился от своей страсти. Хотя на самом деле тогда в Англии началась небывалая засуха, а как только снова зарядили дожди, Бальтазар Джонс вернулся к своему нездоровому увлечению, хотя главный страж успел к тому времени не раз сделать ему замечание за то, что он глазеет на тучки, забывая отвечать на вопросы туристов.

Геба Джонс утешалась мыслью, что муж заполнит флаконы и забудет о своей коллекции. Однако ее надежды испарились, когда он, сидя однажды вечером на краю постели и стягивая с левой ноги насквозь промокший носок, признался с убежденностью человека, решившего доказать существование драконов, что затронул лишь верхушку айсберга. Вскорости он купил конверты и набор почтовой бумаги и учредил клуб Эриберта Кельнского, названного в честь святого покровителя дождя, и начал слать письма в надежде найти единомышленников, чтобы сравнить свои наблюдения с другими. Он давал объявления в десятки газет по всему миру, однако получил лишь один ответ, сплошь в следах от высохших капель, который ему написал пожелавший остаться неизвестным житель Мосинрама, одного из самых дождливых мест в мире, на северо-востоке Индии. «Мистер Бальтазар! Вы должны как можно скорее отречься от своего безумия. Потому что хуже сумасшедшего может быть только промокший сумасшедший», — говорилось в письме.

Но отсутствие интереса лишь подогревало его одержимость. Теперь Бальтазар Джонс все свободное время посвящал письмам, которые писал метеорологам по всему свету, чтобы поделиться с ними открытиями. Он получил ответы от всех, и его пальцы, гибкие, как у часовщика, дрожали, когда он вскрывал конверты. Однако обнаруживал там лишь вежливое равнодушие этих специалистов. Бальтазар Джонс сменил тактику и погрузился в изучение пыльных книг и манускриптов из Британской библиотеки, таких же хрупких, как его рассудок. Нацепив очки, он просмотрел там все, что написано о дожде.

В конце концов Бальтазар Джонс обнаружил некую редкую разновидность дождя, который, насколько он мог судить, выпал лишь однажды в Коломбо в 1892 году. Он читал и перечитывал описание того внезапного ливня, приведшего, помимо длинного списка несчастий, к безвременной кончине коровы. Ему казалось, что он узнает его по запаху раньше, чем тот начнется. Он ждал его каждый день. Страсть сделала его болтливым, и однажды он проболтался жене, что больше всего на свете хочет поймать этот дождь. Она же молча смотрела на человека, не проронившего ни слезинки над умершим сыном Милоном, — смотрела со смешанным чувством недоверия и жалости. А когда отвела глаза на луковицы нарциссов, которые собиралась посадить в ящике на крыше Соляной башни, в очередной раз спросила себя, что же случилось с мужем.

Привалившись спиной к дубовой двери Соляной башни, бифитер огляделся, чтобы удостовериться, что никто из обитателей крепости его не видит. Единственным движущимся объектом оказались колготки телесного цвета, болтавшиеся на веревке на крыше казематов. В этом древнем строении с террасами, возведенном под крепостной стеной, жили почти все тридцать пять семей бифитеров. Остальные, так же как и Бальтазар Джонс, имели несчастье обитать в двадцать одной крепостной башне или, хуже того, в доме на Тауэрском лугу, месте, где некогда было обезглавлено семь человек, причем среди них пять женщин.

Бальтазар Джонс хорошенько прислушался. Единственным звуком, доносившимся из темноты, были шаги часового, обходившего свою территорию с размеренностью швейцарских часов. Бальтазар снова понюхал воздух и на мгновение усомнился. Он колебался, проклиная себя за глупую уверенность, будто заветный миг наконец настал. Он представил себе жену, вспомнил ее сонные птичьи звуки и решил вернуться в теплую уютную постель. Но в тот момент, когда он уже решил было спускаться, он снова уловил запах.

Направляясь к крепостной стене, он с облегчением увидел темные окна в местной таверне «Джин и дыба», которая служила бифитерам местом встреч на протяжении двухсот двадцати семи лет, не закрываясь ни на день, даже во время Второй мировой, когда в нее угодила бомба. Бальтазар посмотрел на окна не зря — иногда жаркие споры там не стихали до утра. Жбру им поддавали желающие поразвлечься.

Бальтазар Джонс двинулся дальше по мостовой Водного переулка, поскальзываясь босыми ногами на опавшей листве. Увидев Уэйкфилдскую башню, он вспомнил мерзких вуронов, которые ночевали там у стены в своих клетках. Клетки у них были роскошные, с проточной водой, теплым полом и кормушками, полными свежим беличьим мясом, купленным на средства налогоплательщиков, чего Бальтазар Джонс не одобрял, познакомившись с подлым вороньим нравом.

Его жене знаменитые тауэрские птички не понравились с той минуты, как они с мужем переехали в Тауэр. «На вкус отдают мертвечиной», — заявила при виде воронов Геба Джонс, которая перепробовала блюда чуть ли не из всей дичи на свете, за исключением павлинов, потому что есть павлина — дурная примета.

Но Бальтазар Джонс отнесся к ним с интересом. Через несколько дней он бродил по Тауэру и заметил ворона, сидевшего на деревянной лестнице возле Белой башни, которую заложил сам Вильгельм Завоеватель, чтобы отбиваться от диких и подлых англов. Ворон, скосив глаз, рассматривал Бальтазара Джонса, пока Бальтазар Джонс восхищался черным опереньем, игравшим в солнечном свете разными красками. Он восхитился еще больше, когда смотритель воронов, ухаживающий за птицами, кликнул ворона по имени и тот к нему направился, неловко перепархивая с места на место, потому что крылья у него, как и у всех воронов в крепости, подрезают, чтобы птицы не улетели. Узнав, что вороны любят печенье, размоченное в мясной сукровице, Бальтазар Джонс выкроил время, чтобы угостить их этим птичьим деликатесом.

Еще через несколько дней Милон, которому тогда было шесть лет, вдруг закричал: «Папа, папа!» — тыча пальцем в сторону Миссис Кук, древней черепахи Джонсов, на спине у которой сидел ворон. Тут вся симпатия к этим тварям немедленно испарилась. Дело было не в том, что садиться без приглашения к кому-либо на спину крайне невежливо. И не в том, что ворон успел изрядно нагадить на панцирь его любимицы. А в том, что мерзкая птица норовила клюнуть Миссис Кук в незащищенные части. А Миссис Кук, которой шел уже сто восемьдесят первый год, в силу своего возраста слишком медленно втягивала под изрядно истертый панцирь лапы и голову.

Тот случай оказался не последним. Прошло еще несколько дней, и Бальтазар Джонс заметил, как вороны выстроились в боевой порядок рядом с Соляной башней, где когда-то хранили селитру. Один сидел на крыше красной телефонной будки, трое других пристроились на стволе пушки, четвертый примостился на развалинах римской стены, и еще двое выбрали крышу Новых оружейных палат. Так они сидели несколько дней, пока Миссис Кук, в силу своей медлительности, не спеша исследовала новое жилище. В конце концов она решила двинуться дальше. И как только перенесла морщинистую лапу через порог, отряд воронов в черных мундирах дружно скакнул вперед. С поразительным терпением они выжидали несколько часов, пока Миссис Кук удалится от двери на достаточное расстояние, и сделали второй прыжок. Смотритель воронов утверждал, будто все дальнейшее случилось из-за того, что после птичьего обеда прошло много времени. Но Бальтазар Джонс с негодованием сказал, что вороны ведут себя возмутительно не только потому, что это в их дьявольском характере, но они еще и плохо воспитаны, и тем нанес смотрителю оскорбление до того болезненное, что оно не скоро забылось. Как бы там ни было, факт оставался фактом: Миссис Кук, самая старая черепаха в мире, осталась без хвоста, а один из тауэрских воронов не стал обедать, потому что не был голоден.

Когда Бальтазар Джонс проходил мимо Уэйкфилдской башни, плеск воды в Воротах Изменников показался ему в темноте громче обычного. Бросив взгляд налево, он увидел внизу под башней широкие деревянные ворота, некогда впускавшие лодки с продрогшими арестантами, обвиненными в государственной измене. Но Бальтазар Джонс ни на секунду не вспомнил о том, о чем бесчисленное множество раз в деталях рассказывал туристам, интересовавшимся лишь способами пыток и казней да еще местоположением туалетов. Ускорив шаг, он двинулся дальше мимо Кровавой башни, где под стеной рос пышный куст красных роз, который, согласно легенде, был белым до убийства двух малолетних принцев. Не обратил внимания он и на отсвет свечи в одном из окон башни, где в камере, тринадцать лет служившей местом его заточения, сидел, покусывая кончик гусиного пера, призрак сэра Уолтера Рэли.

Бальтазар Джонс быстрым шагом поднялся по каменным ступеням на зубчатую стену. Перед ним текла Темза, и однажды в этом самом месте сидевший на привязи белый медведь Генриха Третьего поймал рыбину и съел. Но Бальтазар Джонс смотрел не вниз. Он не сводил своих голубых глаз с небосклона, прикидывая, откуда ветер несет долгожданный дождь. Перебирая свою седую бороду, он что-то подсчитывал, глядя в уже начинавшее светлеть небо.

Геба Джонс, так и не уснувшая после того, как ее разбудил муж, дважды чихнула от пыли, оставшейся на подушке. Геба перевернулась на спину, сняла с уголка рта прилипшую прядь. Волосы, в молодости закрывавшие водопадом всю ее спину, теперь скромно доходили до плеч. Но если не считать нескольких прядок, поблескивавших на свету серебром, словно рыбки, ее волосы, несмотря на возраст, оставались такими же иссиня-черными, как и в те времена, когда Гебу впервые увидел Бальтазар Джонс, который теперь списывал это на ее строптивый нрав и нежелание признавать законы природы.

Лежа в темноте, Геба представляла себе, как сейчас ее муж в одной пижаме бродит по Тауэру, с египетским флаконом в руке, которая уже забыла, как ласкать жену. Она сделала все, что могла, чтобы избавить его от пагубной страсти. Поначалу она перехватывала его у дверей спальни. Но скоро он наловчился выскальзывать незаметно и успевал пройти до середины лестницы, пока не раздавались те самые семь слов, которых он с детства боялся и которые с тем же гневом произносила его мать: «Ну и куда же это ты собрался?» Его стойкий интерес к искусству исчезать незаметно привел к некоторым неожиданным результатам.

Геба Джонс начала сама изучать самоучители по незаметным побегам, которые он приносил из общественной библиотеки, и запирала дверь спальни раньше, чем успевали погаснуть ночники, а пока муж в сортире вел неравную борьбу с запором, она прятала ключ. Но однажды утром ее фокус вышел им боком, потому что она забыла, куда положила ключ. Едва не задыхаясь от унижения, она попросила мужа помочь ей в поисках. Он вынул незакрепленный камень рядом с одним из окон с затейливым переплетом, но нашел в тайнике только очередную стопку надушенных любовных писем, которые сам писал ей в период ухаживаний. Тогда он подошел к камину, сунул руку за широкий каменный бордюр наверху и вынул из-за него старую жестяную коробку из-под конфет. Открыв ее, он обнаружил пару серебряных запонок со своими выгравированными инициалами, начертанными самым восхитительным почерком. Жена призналась, что это подарок, который она купила ему на Рождество четыре года назад, но так и не вручила. Ее радость оттого, что она снова видит эти запонки, и восторг Бальтазара Джонса, вдруг получившего неожиданный подарок, потряс их обоих до глубины души. Но уже скоро они возобновили поиски и искали, пока бифитер не наткнулся в ящике ночного столика жены на откровенно порнографические журналы. «Это еще тебе на кой черт?» — спросил он, тем самым инициировав сход лавины. Они снова забыли о том, что искали, и следующие полчаса задавали друг другу вопросы. Ответы вели к новым вопросам, которые, в свою очередь, спровоцировали серию обвинений с обеих сторон.

Прошло больше часа, прежде чем они вернулись к поискам ключа. К тому времени запонки уже отправили обратно в жестянку из-под конфет со словами, что подарок, пожалуй, подождет до Рождества. В конце концов пришлось признать поражение, и Бальтазар Джонс позвонил по телефону главному стражу, чтобы тот их вызволил. Главный страж лишь с четвертой попытки сумел забросить запасной ключ в открытое окно, и тут Геба Джонс заметила, что ключ преспокойно торчит в замочной скважине, и поспешила украдкой его вынуть.

С тех пор дверь у них в спальне больше не запиралась, а никакие просьбы не могли удержать ее мужа от ночных прогулок. Однажды утром Геба Джонс, к своей немалой радости, узнала, что ночью его застукал главный страж. Однако вскоре ее радость сменилась негодованием, потому что поползли слухи, будто Бальтазар Джонс ходит к Евангелине Мор, молодой докторше тауэрской общины, при виде которой у многих ее пациентов учащалось сердцебиение. Сплетне почти поверили, потому что большинство любовных афер обитателей Тауэра разворачивалось на территории крепости после того, как ворота запирались на ночь. Геба Джонс сразу же поняла, что в сплетне нет ни слова правды, — после смерти Милона муж забыл о любовных утехах, — но она все равно две недели не позволяла ему спать в их постели. Он спал в ванне, и ноги у него торчали по бокам от кранов. Там было тесно, сыро, по нему ползали пауки, а во сне ему казалось, будто он тонет в лодке посреди океана. Каждое утро Геба Джонс вставала пораньше, чтобы набрать ванну, не удосуживаясь извлечь из нее мужа, и сначала открывала кран с холодной водой.

И сейчас, глядя на часы у кровати, она чувствовала, как по жилам растекается гнев оттого, что ее в очередной раз лишили покоя. Обычно она осуществляла свою месть, едва муж возвращался в постель, источая запахи ночи: Геба Джонс наносила один-единственный, зато очень точный удар. Едва ее муженек погружался в сон, она, заслышав его ровное дыхание, совершала короткую вылазку в туалет, топая хуже часового. Не закрыв за собой дверь, она опорожняла мочевой пузырь. Шум был как от ливня, отчего ее муж в ужасе подскакивал, уверенный, что попал в гнездо шипящих змей. Когда инфернальное шипение все же подходило к концу, он немедленно снова проваливался в сон. Но, кажется, всего через несколько секунд его жена, идеально рассчитав время, не менее громко, хотя и не столь продолжительно, извергала из себя струю во второй раз, завершая оглушительным сливом воды, и муж снова просыпался, разбуженный так же грубо, как и в первый раз.

Натянув до подбородка старенькое одеяло, Геба Джонс размышляла о застекленных шкафчиках на верхнем этаже Соляной башни, с египетскими флаконами для духов, заполненными образчиками дождя, и о неумолимой жестокости горя. Сочувствие к мужу вдруг усмирило ее гнев. Даже не взглянув на стакан воды на ночном столике, который она обычно в таких случаях осушала, она снова повернулась на бок. А когда разошлись тучи и муж в конце концов вернулся с пустым флаконом, Геба Джонс притворилась спящей и лежала не шевелясь, пока он укладывался в постель с ней рядом.

Глава вторая

Гнев Гебы Джонс вспыхнул с новой силой утром, когда она увидела на двери спальни мужнин халат с пузырьком для духов в кармане. Она с раздражением взялась за дверную ручку, а все ее сострадание к супругу испарилось по причине головной боли, разыгравшейся из-за прерванного сна. Геба спустилась по лестнице в ночной рубашке и розовых кожаных шлепанцах, вспоминая все предыдущие разы, когда муж помешал ей спать из-за своей дурацкой страсти. Позже, когда он сел в кухне за стол, она поставила перед ним омлет, взбитый яростнее обычного, после чего выплеснула все скопившееся в ней негодование.

Спустя несколько минут живот бифитера в очередной раз свело судорогой — когда жена внезапно переключилась с его странного увлечения на многочисленные неудобства жизни в крепости. Она начала с крыши Соляной башни, ставшей весьма жалкой заменой ее обожаемому садику в их доме в Кэтфорде, который теперь занимали презренные квартиросъемщики. Потом она заговорила о слухах, распространившихся по музейному комплексу со скоростью пожара. И под конец упомянула об унылых звуках, которые наполняют их дом, служивший во времена правления Елизаветы Первой тюрьмой для многих католических священников, звуках, которые они оба якобы не замечали, притворяясь ради Милона.

На минуту Бальтазар Джонс перестал слушать, потому что слышал эти излияния бесчисленное множество раз, и взялся за нож и вилку. Но внезапно его жена заговорила о совершенно новой обиде, что привлекло его внимание. Несмотря на стойкое отвращение к итальянской еде, которое Бальтазар приписывал исторически оправданному недоверию греков к итальянцам, Геба вдруг заявила:

— Все, чего я хочу в этой жизни, — это заказать пиццу на дом!

Он промолчал, поскольку никак не мог отрицать, что они проживают по адресу, который водители такси, мастера по починке стиральных машин, разносчики газет и все без исключения должностные лица, когда-либо дававшие им для заполнения какой-либо бланк, считают вымышленным.

Он отставил тарелку и поднял на жену глаза цвета светлого опала, которые все, кто их видел, никогда уже не забывали.

— Где еще ты могла бы жить, окруженная девятью веками истории? — спросил он.

Она скрестила руки на груди.

— В Греции — где угодно, — ответила она. — И веков было бы гораздо больше.

— Кажется, ты не понимаешь, насколько мне повезло с этой работой.

— Везет тому, кто сажает камни, а выкапывает картошку, — отрезала она, обнаруживая мистицизм, свойственный всем грекам.

После чего занялась тем, что стала превращать в руины остатки их былых отношений. Бальтазар Джонс ответил тем же и тоже зажег фонарь, выискивая древние обиды. К тому времени, как они вышли из-за стола, не осталось ни одного темного угла и все до единого изъяны их пошатнувшейся любви были выставлены на свет дождливого утра.

Геба Джонс поднялась в спальню по винтовой лестнице, и шаг у нее был злой и стремительный. Одеваясь, чтобы идти на работу, она с сожалением вспоминала о том, как сама помогла мужу заполучить место в Тауэре после краха его второй карьеры. В армии он считался мастером стежка, перешивавшим пышные аксельбанты гвардейских пехотинцев, и потому, когда он вышел в отставку, им обоим казалось естественным, что он станет портным. Он решил было взять в аренду какое-нибудь помещение, но жена, помня о еще не выплаченной ипотеке, предостерегла: «По одежке протягивай ножки». Тогда он освободил гостиную в их доме с террасой, в Кэтфорде, установил там рабочий стол, за которым потом и восседал, с сантиметровой лентой на шее — эту ленту надевал с таким благоговением, с каким священнослужитель надевает столу.

Через год, после двадцати лет их бесплодного супружества, на свет появился Милон. Пока Геба была на работе, им занимался Бальтазар Джонс. В паузах между заказчиками он ставил на свой стол плетеную люльку с ребенком, придвигал стул и рассказывал сыну все, что знал о жизни. Он объяснял, как тот должен будет учиться в школе, «иначе вырастешь таким же балбесом, как твой отец». Доложил, как сыну повезло родиться в семье, где есть самая старая черепаха на свете. «Тебе придется ухаживать за Миссис Кук, когда мы с матерью станем старые и впадем в маразм, к чему у нас, судя по твоим дедушкам и бабушкам, наследственная предрасположенность», — говорил он, подтыкая Милону одеяльце. Знал младенец и то, что ни одно счастье в мире не сравнится со счастьем быть сыном Гебы Джонс. «Мне жаль мужчин, которые женаты не на ней», — признавался Бальтазар Джонс. Милон слушал, ни на секунду не сводя с отца темных глаз и продолжая сосать пальцы на ногах.

Сначала казалось, что Бальтазар Джонс принял верное решение, занявшись пошивом мужской одежды. Но понемногу в их дом, где в палисаднике над крышей скворечника развевался греческий флаг, приходило все меньше и меньше заказчиков. Одни перестали приходить раньше, потому что их раздражала необходимость ждать, пока Бальтазар Джон менял подгузники. Другие отказались от его услуг позже, усмотрев прямую связь между слишком короткими брючинами и ребенком, носившимся по дому, потому что любящий отец не желал отправлять его в детский сад. А когда Милон наконец пошел в школу и Бальтазар Джонс нашел себе новых клиентов, редко приходили второй раз, непривыкшие к грубому прямодушию бывшего солдата.

Когда Бальтазар Джонс осознал, насколько шатко их финансовое положение, он задумался над тем, чем же зарабатывают себе на жизнь другие. Он вспомнил времена, когда стоял на посту в лондонском Тауэре, вспомнил бифитеров в роскошных униформах, их славное звание Йоменской стражи Ее Королевского Величества. Туда брали как раз вышедших в отставку унтер-офицеров армии ее величества, причем тех, кто отслужил без нареканий не менее двадцати двух лет. Бальтазар Джонс отвечал обоим условиям и потому заполнил анкету и отправил ее по почте. Через четыре месяца ему пришло письмо, в котором сообщалось, что есть вакантная должность, ранее подразумевавшая охрану (и пытки) заключенных, но с викторианских времен сведенная к обязанностям экскурсовода.

Геба Джонс, зарабатывавшая весьма скромно, понимала, что их сбережений никак не хватит на то, чтобы дать сыну университетское образование, о чем они оба мечтали. Отмахнувшись от тревожного предчувствия, камнем сдавливавшего грудь, она легко приняла слова мужа о том, что им придется жить в Тауэре. «Какая женщина не мечтает жить в замке», — солгала она, не отвлекаясь от кухонной плиты.

Когда Бальтазар Джонс узнал, что она никогда не бывала в знаменитом музее, он спросил, как такое вообще возможно, учитывая, что она все детство провела в Лондоне. Геба ответила, что однажды ее родители сводили ее и трех ее сестер в Британский музей смотреть мраморы Элджина. И там мистер и миссис Грамматикос, стоя перед греческими рельефами, украденными англичанами, рыдали так громко и безутешно, что их семье запретили вход в музей на всю жизнь. Родители в ответ наотрез отказались посещать любые британские достопримечательности, а Геба Джонс, став взрослой, из солидарности поддержала семейный бойкот.

Бальтазар Джонс заметил — на тот случай, если жене об этом неизвестно, — что лондонский Тауэр — это не только королевский дворец и крепость, когда-то он служил еще и тюрьмой для государственных преступников, видел множество казней, и многие верят, будто там до сих пор обитают привидения. Однако Геба Джонс в ответ просто скрылась в садовом сарае, откуда вернулась с шезлонгом в белую и синюю полоску. Она села и выудила из хозяйственной сумки путеводитель по Тауэру, который купила, чтобы подготовить мужа к собеседованию. С безжалостностью артиллериста-наводчика она принялась выстреливать вопросами в человека, который завалил экзамен по истории за пятый класс, написав такую работу, что потрясенная преподавательница забрала ее себе, чтобы перечитывать и поднимать настроение во время жесточайших приступов депрессии. Геба Джонс палила из всех орудий, пока ее муж метался по газону и чесал затылок в поисках ответов в пустом скворечнике своей головы.

Геба Джонс приняла решение и следовала ему абсолютно. Она могла позвонить с работы Бальтазару Джонсу не ради того, чтобы спросить, чего он хочет на ужин, а чтобы узнать, как звали женщину, которую в тринадцатом столетии заключили в Тауэр за то, что она отвергла ухаживания Иоанна Первого и которую тот отравил, послав ей яйцо. Геба могла, вернувшись с работы, спросить с порога не о том, как муж провел день, а в какой из башен Тауэра герцога Кларенса утопили в бочке его любимой мальвазии. Ночью, еще не остыв от любви, она поднимала голову с его груди и требовала не любовных признаний, а ответа на вопрос, как звали вора, который в семнадцатом веке сумел украсть сокровища Короны и дойти с ними до тауэрского причала. К тому времени, как Бальтазара Джонса приняли на работу, его мозг был совершенно расстроен избытком знаний из английской истории, и в итоге у него развилось маниакальное пристрастие к этому предмету, отравлявшее ему жизнь до конца дней.

Преподобный Септимус Дрю проснулся в своем трехэтажном доме, окна которого выходили на Тауэрский луг, и посмотрел на будильник. Еще оставалось время до того, как откроются ворота Средней башни, чтобы впустить толпу гнусных туристов, худшие из которых уверены, что королева-мать до сих пор жива. Иногда капеллан просыпался до звонка, чтобы продлить этот исключительно важный для него момент. Крепость преображается, когда адские толпы наконец-то покидают ее и ворота за ними проворно закрывают, хотя воздух в церкви до самой ночи остается зловонным, словно в конюшне.

Капеллан немедленно вспомнил о новой мышеловке, которую с таким тщанием установил накануне вечером. С нарастающим волнением, будто ребенок, собравшийся заглянуть в носок, где лежит рождественский подарок, капеллан гадал, что окажется в ловушке. Не в силах выносить дольше ожидание, он свесил ноги с постели и открыл окна, чтобы изгнать из комнаты туман невостребованной любви, от которого они запотевали по ночам. От движения рам конденсат закапал на подоконник, будто слезы. Капеллан быстро оделся, его длинные безгрешные пальцы все еще плохо слушались после вечера, проведенного за скрупулезной работой в мастерской. Натянув поверх рубашки и брюк красный подрясник, он сунул босые ноги в ботинки, не удосужившись их зашнуровать. Когда он бегом одолевал два лестничных пролета, приподнимая подол, чтобы не споткнуться, сзади алая ткань струилась по вытертым деревянным ступенькам, словно растекшаяся краска. Накануне святой отец купил в магазине «Фортнум энд Мейсон» банку густого джема из севильских апельсинов, но даже сейчас не замедлил шаг, проходя мимо кухни с окном на Тауэрский луг, завешенным тюлевой занавеской, чтобы туристы не заглядывали в квартиру. Разумеется, занавеска не остановила их настырных попыток. Когда бы капеллан ни выходил из дома, он каждый раз заставал их под своим окном, где они толкались, приставляя ладони к стеклу, чтобы что-нибудь рассмотреть.

Как был, с нечесаными черными волосами, капеллан перешел булыжную мостовую, отделявшую его от королевской церкви Святого Петра-в-оковах. Он так и не смог привыкнуть к тому, что его церковь включили в экскурсионный маршрут. Туристы часто игнорировали требование снимать головные уборы на входе, и отставным солдатам приходилось делать им замечания. Иногда туристы даже забредали на воскресную службу, и капеллан, наблюдая за ними от алтаря, раздражался, когда они усаживались на скамьи, где сидели бифитеры с семьями, и глазели по сторонам. Он знал, что их восторг и трепет связаны никак не с пребыванием в Доме Господнем, а с тем, что в этой церкви покоятся обезглавленные тела трех королев Англии, казненных на лугу перед этой же церковью.

И разумеется, в нашествии крыс он винил туристов, потому что именно туристы жуют во время экскурсий и повсюду оставляют крошки. Впрочем, любители достопримечательностей были ни при чем, хотя почти вся еда, опрометчиво приобретенная ими в кафе «Тауэр», отправлялась в мусорный бак после первого же укуса. Тем не менее крысы в его церкви водились с тех пор, когда она была еще обычной городской приходской церковью; в крепость она вошла позже, когда Генрих Третий расширил границы Тауэра. Крыс удавалось ненадолго победить дважды: когда церковь перестраивалась, и еще один раз — в девятнадцатом веке, при реставрации, когда под полом были обнаружены останки тысячи человеческих тел. Однако вредители тут же вернулись, привлеченные вкусными новыми подушечками для коленопреклонения, обтянутыми гобеленовой тканью. Не одно поколение капелланов они доводили до исступления тем, что вынуждали священнослужителей приподнимать рясу на несколько дюймов над пыльным полом, чтобы не лишиться подола, забывшись в молитвенном экстазе. Однако ничто не мешало крысам глодать подол, когда святой отец опускался на колени. Преподобный Септимус Дрю находил подобное обхождение с облачением до крайности унизительным и посвятил одиннадцать лет своей службы истреблению тварей, не удостоенных упоминания в Библии.

Все свободное время святой отец методично совершенствовал обычную мышеловку, стремясь превратить ее в хитроумное средство убиения грызунов. Начал он с того, что переделал под мастерскую одну из пустовавших спален, изначально предназначенных для членов его семьи, о которой он давно мечтал. Именно здесь он допоздна трудился над своими изобретениями, уставив полки книгами, в которых излагались основные научные законы и теории. Многочисленные схемы с идеально выполненными рисунками были разложены по всему столу, придавленные горшками с анемичными хлорофитумами. Там же лежали модели ловушек, сделанные из кусочков картона, обрезков досок и бечевок. Арсенал священника включал в себя крохотную пращу с шариком, лезвие бритвы, которое когда-то было частью неудавшейся модели гильотины, малюсенькое осадное орудие и пару миниатюрных ворот с бойницами в верхней части, через которые можно было засыпать внутрь смертоносные приманки.

Подойдя к двери церкви, капеллан нажал на холодную ручку. Надеясь, что сейчас увидит крысиные трупы, он толкнул дверь и прошел по истертым плитам пола в крипту. Приблизившись к надгробию сэра Томаса Мора, где он установил свой новейший аппарат (на создание которого, считая замысел и воплощение, а также телефонные консультации со специалистом из Императорского военного музея, ушло два месяца), святой отец услышал в церкви чей-то голос. Раздраженный тем, что его отвлекают в столь ответственный момент, он двинулся обратно, чтобы определить источник звука.

Его негодование немедленно улетучилось в тот миг, когда он узнал посетителя в первом ряду скамей перед алтарем. Застигнутый врасплох появлением женщины, мечты о которой лишали его сна, он быстро спрятался за колонной и замер, обнимая холодный гладкий камень. Это был тот самый миг, который он представлял себе на протяжении долгих месяцев: возможность поговорить с нею наедине, взять ее за руку, спросить, если ли у него хоть какая-нибудь надежда на ее ответное чувство. Хотя он сомневался в успехе столь старомодного способа, ничего лучшего ему не пришло на ум с тех пор, как она лишила его душевного покоя. Однако в его фантазиях, которые рождались, пока он стоял у окна, глядя на Тауэрский луг в надежде хотя бы мельком увидеть ее, волосы у него были тщательно причесаны, как он причесывал их с восьми лет, а зубы почищены. Проклиная себя за то, что выскочил из дома впопыхах, он оглядел свои тощие голые лодыжки и горько раскаялся в том, что не нашел минуты натянуть носки.

Пока он горевал по поводу своего плачевного вида, от древних стен отдалось эхо рыданий. Не в силах оставить без утешения мятущуюся душу, он решил, что пойдет к ней, несмотря на непорядок в одежде. Однако в этот самый момент из крипты донесся стук и пронзительный визг. Прихожанка его вскочила со скамьи и выбежала вон, без сомнения испугавшись одного из многочисленных привидений, которыми, как уверяли, кишит Тауэр. Преподобный Септимус Дрю остался стоять где стоял, проигрывая заново всю сцену, но с совершенно иным финалом, и ладан, который он щедро воскурял в надежде заглушить вонь от крысиного помета, стелился по плитам и вокруг его тощих голых лодыжек. Когда же он наконец вернулся в крипту, даже зрелище изничтоженной крысы не улучшило его настроения.

Когда после скромного завтрака Бальтазар Джонс собрался с силами, чтобы приступить к исполнению служебных обязанностей, он влез в темно-синие брюки и натянул такого же цвета камзол с красными буквами «ER» [2] на груди и красной короной над ними. Он потянулся за шляпой, которая лежала на шкафу, и натянул ее на голову обеими руками. Как и все бифитеры до него, поначалу он носил свою викторианскую форму с гордостью. Но вскоре она сделалась источником раздражения. В ней было нестерпимо жарко летом и мучительно холодно зимой. И, словно этого мало, форму (бифитеры носили ее, пока она не приходила в негодность) дважды в год обрабатывали спреем от моли, и бифитеры вечно чесались из-за кожного раздражения.

Спустившись по ступенькам Соляной башни, Бальтазар Джонс запер за собой дверь и повернул направо, в сторону кафе. Заметив часового на посту перед Казармами Ватерлоо, где хранятся сокровища Британской Короны, он обошел стороной этого гвардейца, который на прошлой неделе победил в драке с бифитером. Взгляд голубых глаз Бальтазара Джонса то и дело обращался к небу, а мысли уплывали вслед за тучами, готовыми пролиться дождем на сохнувшее на веревках белье жителей Кройдона. Когда ему удавалось ненадолго сосредоточиться, он отвечал на дурацкие вопросы туристов, которые уже начинали прибывать в крепость.

Еще через час Бальтазар Джонс умудрился не сразу заметить, что идет дождь. Он был настолько искушенным коллекционером, что его подсознание не среагировало на заурядный, типичный январский дождь. Он терпеливо стоял и ждал, глядя по сторонам, но ничего не замечая, даже того, что посетители давно разбежались. И когда его окликнул человек, вышедший из дворца, он так и стоял, промокший до нитки, и от него вовсю несло средством от моли. Услышав свое имя, Бальтазар Джонс повернул голову, отчего дождевая вода закапала с кончика носа на вышитую красную корону. Человек из дворца в сухом пальто прикрыл бифитера своим зонтом с серебристой ручкой. Представившись Освином Филдингом, конюшим ее величества, он спросил, не могли бы они где-нибудь поговорить. Бальтазар Джонс поспешно провел по бороде, попытался отжать воду, хотел подать руку, но тут же понял, что подавать мокрую руку нельзя. Освин Филдинг предложил выпить чаю в кафе. Но когда они подошли к кафе, он дважды чихнул от щекотавшего ноздри запаха репеллента и направился прямиком в «Джин и дыбу».

Таверна, куда вход туристам был запрещен, была пуста, если не считать хозяйки, которая чистила канареечью клетку. Освин Филдинг прошел по залу и выбрал столик у дальней стены. Он повесил пальто на крючок и подошел к стойке бара. Бальтазар Джонс, позабывший снять шляпу, сел и, пытаясь заглушить тревогу, стал рассматривать висевший на стене автограф Рудольфа Гесса в рамке. Второй человек после фюрера подарил его кому-то из бифитеров во время своего четырехдневного заключения в Тауэре. Однако Бальтазар Джонс уже столько раз рассматривал автограф, что сейчас не мог на нем сосредоточиться.

Надежда на то, что Освин Филдинг соблазнится элем, развеялась, когда тот вернулся с двумя чашками чая и последним оставшимся у хозяйки «Кит-Катом». Бальтазар Джонс молча взирал, как конюший снимает красную обертку, предлагая ему половину шоколадки, от которой он отказался по причине некоторой неуверенности в желудке. Конюший макал шоколадный батончик в чай, прежде чем откусить, что вдвое растягивало процесс, а сам тем временем задавал ему вопросы из истории таверны. Бальтазар Джонс отвечал как можно короче и даже не сказал конюшему, что у того на подбородке остался шоколад, чтобы не откладывать разговор по существу. Когда конюший заметил автограф Рудольфа Гесса, бифитер только махнул рукой и сказал, что это подделка, потому что терпение его иссякло и он больше не в силах был ждать, когда упадет занесенный топор палача.

Однако, не на шутку его встревожив, Освин Филдинг заговорил о золотистой обезьяне по имени Гаолян, принадлежавшей королеве.

— Это подарок от президента Китая, который посетил страну в две тысячи пятом году, — пояснил он.

Бальтазара Джонса нисколько не интересовали золотистые обезьяны, пусть даже и королевские. Он поглядел в окно, гадая, не пришел ли конюший из-за того, что его успехи в поимке карманников были весьма жалкими и среди бифитеров он числится по этому пункту на последнем месте. Когда слух снова включился, он с удивлением сообразил, что его собеседник все еще говорит об усопшей обезьянке.

— Смерть этой зверюшки бесконечно опечалила ее величество, — говорил конюший, качая головой, на которой осталось слишком мало волос, чтобы делать такой внушительный пробор. — Кое-кто во дворце решил выяснить, что означает имя обезьянки, и оказалось, что оно переводится как: «Пусть страна будет доброй», отчего ее кончина становится еще более печальной. Из-за нее начался самый ужасный дипломатический скандал. В Китае золотистые обезьяны — особо охраняемый вид, их осталось не так уж много. Мы говорили, что приглашали даже специалиста по фэн-шуй, чтобы переделать вольер, когда шерсть у обезьянки начала блекнуть, однако на китайцев это не произвело никакого впечатления. Они по неизвестной причине вбили себе в голову, что обезьяна должна была жить в Букингемском дворце. Однако, за исключением лошадей, королева передает всех животных, подаренных ей главами государств, в Лондонский зоопарк. Обезьянник там нисколько не хуже, чем во дворце… — Конюший осекся. — Только не рассказывайте никому, — спешно добавил он.

Поскольку Бальтазар Джонс явно не желал выслушивать его дальше, Освин Филдинг поправил свои очки без оправы и объявил, что должен сообщить ему нечто очень важное. Бифитер затаил дыхание.

— Как вам прекрасно известно, отношения Британии и Китая — вопрос весьма деликатный, а поскольку Китай — нарождающаяся сверхдержава, нам необходимо, чтобы она была на нашей стороне, — твердо произнес придворный. — Однако никто не забыл тех злосчастных слов, сказанных герцогом Эдинбургским [3]. И в знак доброй воли Китай прислал ее величеству вторую золотистую курносую обезьяну. На самом деле это не очень приятно, так как это животное сочетает в себе далеко не самые приятные черты: курносый нос, как следует из названия, синие щеки и шерсть того же оттенка, что волосы у Сары Фергюсон. Но, как бы там ни было, королева была вынуждена принять дар. Ко всему прочему, китайцы тоже отметили сходство окраса обезьянки и волос герцогини Йоркской и назвали животное в честь герцогини. Разумеется, королеве это несколько не понравилось.

Бальтазар Джонс уже готов был спросить, зачем он понадобился Освину Филдингу, но конюший не дал себя перебить.

— Королева питает бесконечное уважение к Лондонскому зоопарку, но тем не менее она решала забрать оттуда новую обезьянку и перевести ее, а заодно и других подаренных животных, в другое, более уединенное место. Дело в том, что главы иностранных держав воспринимают гибель подаренных животных как знак неуважения к себе.

Придворный с заговорщическим видом подался вперед.

— Я уверен, вы догадались, где будет обустроено новое пристанище для животных, — проговорил он.

— Понятия не имею, — отозвался Бальтазар Джонс, которого так и подмывало заказать себе пинту пива.

Тогда Освин Филдинг понизил голос и объявил:

— В Тауэре. Здесь будет основан новый королевский зверинец.

Бифитер решил, что ослышался из-за шума дождя.

— Идея вовсе не безрассудная, как может показаться на первый взгляд, — заверил его посланник из дворца. — Экзотические животные содержались в Тауэре с тринадцатого века. Иностранные правители много лет присылали в подарок необычных зверей, и зверинец стал чрезвычайно популярен у публики. Его закрыли только в тридцатые годы девятнадцатого века.

Как и все бифитеры, Бальтазар Джонс прекрасно знал, что в Тауэре был зверинец, и частенько показывал руины Львиной башни туристам. Он мог бы даже рассказать королевскому конюшему, что смотрители давали слонам красное вино, чтобы те не простудились зимой, а львы, как считалось, могли определить, девственница перед ними или нет, — обычно он говорил об этом, когда хотел заставить умолкнуть самых надоедливых туристов. Но на этот раз он промолчал.

Освин Филдинг продолжал:

— Ее величество очень надеется, что новый зверинец поможет увеличить число посетителей Тауэра, которое в последнее время снизилось. — Он немного помолчал и добавил: — В наши дни одними бородатыми джентльменами в старинной униформе публику не заманишь. Я никоим образом не хочу оскорбить вас, или ваши брюки, или бороду.

Он снова умолк, однако бифитер в ответ на его слова лишь стряхнул с полей своей шляпы очередную каплю. Придворный медленно оторвал взгляд от мокрого пятна, куда она упала.

— Не многие знают, что ее величество весьма неравнодушна к черепахам, — произнес он. — Ей известно, что у вас живет самая старая представительница этого вида, и это, разумеется, само по себе является новым поводом для национальной гордости. Подобное животное, без сомнения, требует самой внимательной заботы. — И посланник из дворца торжествующе улыбнулся. — Королева не могла найти для этого проекта более подходящей кандидатуры, чем вы!

Освин Филдинг похлопал Бальтазара Джонса по плечу и сунул руку под стол, чтобы вытереть о штанину мокрую ладонь. Поднявшись из-за стола, он попросил бифитера никому не рассказывать о новых планах двора, а особенно главному стражу, поскольку детали пока еще только обсуждаются.

— Мы надеемся перевезти животных королевы недели через три, затем дать им несколько дней на адаптацию и только потом открыть зверинец для публики, — завершил он.

Сообщив, что скоро снова свяжется с Бальтазаром, конюший надел пальто и вышел, прихватив свой шикарный зонт. Бальтазар так и остался сидеть на красном кожаном стуле, не в силах пошевелиться. Он совершил героическое усилие, чтобы подняться с места, только когда разъяренная хозяйка попросила его уйти, жалуясь, что из-за вонючего репеллента ее канарейка лишилась чувств и упала в мусорное ведро.

Геба Джонс ушла с работы пораньше по причине головной боли, и к тому времени, когда она вернулась в Тауэр, дождь прекратился. Но небо упорно сохраняло цвет воды, в которой кто-то помылся, и было готово в любой момент снова окатить всех грязной жижей. Геба кивнула йомену Гаолеру, заместителю главного стража, который сидел в черной будке при входе в Тауэр и грел ноги возле электрического обогревателя из трех секций. Когда он спросил ее о визите посланника из дворца, Геба Джонс ответила, что все это выдумки, ничего подобного не было, иначе муж уже позвонил бы ей и рассказал. Однако бифитер сообщил, что визитера видели еще девять человек, и назвал каждого по имени, отгибая один толстый палец за другим.

— Не жни там, где не сеял, — бросила Геба, проходя в ворота.

Путь ей преградила плотная толпа туристов, глазеющих на дома с террасами на улице Монетного двора, где жили бифитеры. Ощущая сильнее обычного тяжесть пакетов с покупками в обеих руках, она протиснулась сквозь толпу, мечтая, чтобы все эти люди тешили свою нездоровую страсть к британской истории в каком-нибудь другом месте. Когда она проходила мимо Колыбельной башни, ее больно ударил в грудь рюкзак туриста, который развернулся, чтобы заглянуть в окно, откуда в шестнадцатом веке сбежали по натянутой надо рвом веревке два узника. Отдышавшись, она продолжила путь, не видя уже ничего, кроме греческого домика из своих грез.

Добравшись до Соляной башни, она попыталась нашарить ключ, слишком большой для кармана, и обнаружила, что он прорвал подкладку в новой сумочке. Повернув ключ в замке — задача, для исполнения которой потребовались обе ее кукольные ручки, — она поднялась наверх, оставив внизу половину своих покупок, потому что узкая винтовая лестница не позволяла взять всё. Когда она спускалась за второй частью пакетов, хватаясь за засаленный канат, натянутый вместо перил еще в те времена, когда по этой лестнице ходили заключенные, она по обыкновению подумала, многие ли из узников сумели сохранить голову на плечах.

Геба отставила в сторону покупки и принялась перемывать тарелки, оставшиеся от завтрака, вспоминая, как повздорила поутру с мужем. Потеряв Милона, они, вместо того чтобы держаться друг друга, как это было всегда в трудные минуты на протяжении их супружества, вдруг обнаружили, что плывут в разных направлениях, в одиночку барахтаясь, чтобы выжить. Когда одному было необходимо выговориться, другой вдруг остро нуждался в тишине. В конце концов они выбрались на разные берега и там рухнули без сил, окруженные плотным туманом горя, продолжая метать друг в друга молнии гнева из-за утраты единственного сына.

Намывая тарелки, Геба Джонс поглядывала на рисунок на стене над раковиной, где неумелыми карандашными линиями была изображена Соляная башня, раскрашенная фломастерами. Художник очень старался, хотя не всегда успешно, не выходить за контуры рисунка. Рядом с башней стояли три улыбающихся человека, двое высоких и один маленький. Только родители художника знали, что пятно рядом с ними — это самая старая на свете черепаха, которая тоже улыбалась. Борясь с отчаянием, Геба Джонс всматривалась в краски, уже начавшие выцветать.

И тут она вдруг услышала, как хлопнула дверь. Через несколько секунд в кухне появился муж, который молча вручил ей плоскую картонную коробку, крышка которой была еще теплой. Геба Джонс, не в силах признать, что по-прежнему терпеть не может пиццу, накрыла на стол и вывесила белый флаг, откусывая от угощения по маленькому, застревавшему в горле кусочку. Весь остаток вечера в Соляной башне сохранялась напряженная атмосфера, и они переговаривались друг с другом так, будто башня была полна трепещущих бабочек, которых они оба боялись спугнуть.

Глава третья

Стоя у ящика, в котором лежало сто пятьдесят семь пар вставных челюстей, Геба Джонс расстегивала пальто. Этот ритуал она совершала каждое утро, приходя в бюро находок Лондонского метрополитена, даже летом, поскольку ни капельки не доверяла погоде в Англии. Она повесила пальто на вешалку рядом с надувной куклой в натуральную величину, за которой ее владелец так и не отважился прийти. Завернув за угол, она остановилась перед подлинным викторианским прилавком, ставень над которым пока еще был закрыт, и просмотрела один из гроссбухов, чтобы вспомнить, какие находки принесли накануне. Помимо обычного набора из нескольких дюжин зонтиков и бестселлеров — в некоторых книжках закладки торчали драматично близко к последним страницам, — вчерашняя жатва принесла одну газонокосилку, печатную машинку с русскими буквами и шестнадцать банок консервированного имбиря. Последним в списке значилось очередное брошенное инвалидное кресло, увеличившее коллекцию бюро до внушительной цифры — тридцать девять. Яркое доказательство (по крайней мере, для персонала) того, что лондонская подземка творит чудеса.

Геба Джонс включила электрический чайник, стоявший на сейфе, который никто так и не смог открыть с тех пор, как его обнаружили на Кольцевой линии пять лет назад. Заглянула в холодильник, служивший вечным предметом споров (чья очередь его мыть), достала пакет с молоком и поднесла к носу. Отыскала на нижней полке нечто, уже не поддававшееся опознанию, и, убедившись, что мерзкий запах исходит именно оттуда, налила в чашку молока. Дожидаясь, пока закипит вода, Геба Джонс, острее многих других сознававшая, как тяжело терять, с сожалением оглядывала кладбище забытых вещей, расположившихся на металлических стеллажах, покрытых саваном пыли.

Она прошла мимо длинного черного ящика, куда иллюзионисты укладывают своих переливающихся блестками ассистенток, чтобы распилить их пополам, и поставила чай на свой письменный стол. На столе лежало несколько предметов, прибывших последними, чьих владельцев она пыталась разыскать: чучело колибри под небольшим стеклянным колпаком, искусственный глаз, пара крошечных китайских туфель с острыми носами, расшитыми листьями лотоса, дневник жиголо, который она надеялась дочитать до конца, прежде чем его заберут, и маленькая коробочка, найденная в Альберт-холле, в которой якобы хранилась тестикула Адольфа Гитлера. На полке над столом выстроились в ряд выцветшие открытки со словами благодарности — доказательство того, что по природе человек вполне дружелюбен, хотя нередко об этом забывает.

Открыв ящик, она достала блокнот, надеясь, что в высшей степени благородное дело возвращения утраченной собственности ее легкомысленным владельцам отвлечет ее от собственных забот. Она прочла свои записи, сделанные в ходе поисков производителя искусственного глаза. Но мысли то и дело возвращались к мужу.

Она уловила запах вошедшей коллеги раньше, чем ее увидела. На соседний письменный стол приземлился еще теплый сэндвич с беконом, завернутый в пергаментную бумагу, — он опрокинул статуэтку «Оскара», которая дожидалась своего владельца уже два года восемь месяцев и двадцать семь дней. Геба Джонс считала ее подделкой, поскольку запросы, разосланные в актерские агентства, так и остались без ответа, но Валери Дженнингс твердо верила, что в один прекрасный день к ним зайдет Дастин Хоффман собственной персоной и спросит, не они ли нашли его «Оскара».

Годы разочарований, скрашенные лишь одиночными яркими победами, связали двух женщин крепкими узами, будто заключенных в одной камере. Они искренне радовались успехам друг друга и принимали близко к сердцу горечь поражений. Их работа состояла из взлетов и падений. Они обе просто не выносили моментов скуки, неизменно наступающих во время рабочего дня, зачастую с самого утра, когда им вручали тридцать девятую связку ключей. Именно тогда, когда они с нетерпением ждали появления чего-нибудь экзотического, или съедобного, или, если повезет, того и другого сразу. В особенно затяжные периоды уныния Геба Джонс находила утешение в ящике иллюзиониста, куда ложилась и лежала, закрыв глаза, а Валери Дженнингс, чьи поразительные объемы делали невозможным подобное удовольствие, развлекалась, примеряя театральные бороды и усы из ничейного ящика и с восторгом наблюдая в зеркале удивительные перевоплощения.

Обе женщины, которые раздражали друг друга словно сестры и точно так же друг друга любили, правили в бюро находок Лондонского метро с королевским достоинством, и лишь в минуты самой отчаянной тоски скатывались к стилистике грязнейшего из борделей. Их честность была абсолютна. Все, что передавали им работники метрополитена или добросердечные пассажиры, записывалось каллиграфическим монашеским почерком в хранимые в идеальном порядке гроссбухи. Единственное, что они забирали себе, — это скоропортящиеся продукты, которые по правилам все равно не позволялось держать больше суток, хотя втайне от начальства они и делали исключение для именинных тортов, волновавших не столько их вкусовые рецепторы, сколько сердца.

Женщины поздоровались с обыденным безразличием, ведь они проработали бок о бок больше десяти лет. Пока Геба Джонс поднимала над прилавком металлический ставень, издававший немилосердный визг, Валери Дженнингс осмотрела статуэтку «Оскара» на предмет повреждений, после чего поставила ее на ноги. Она уже собиралась приняться за свой сэндвич, как интуиция подсказала ей, что с ним что-то не в порядке, и она сняла верхний кусочек белого хлеба. Ее подозрения оправдались, и она обругала владельца грязной забегаловки — пройдоха не положил кетчуп. С достойной всяческих похвал надеждой на лучшее, которую она всегда проявляла, сталкиваясь с неприятностями, она спросила, нет ли у них в находках забытого кетчупа.

Швейцарский коровий колокольчик на двери звякнул раньше, чем Геба Джонс успела ответить. Она поднялась со своего места, чтобы Валери Дженнингс могла спокойно насладиться завтраком. По пути к прилавку она по конторской традиции попыталась открыть сейф. Но, несмотря на новую комбинацию цифр, серый стальной ящик остался надежно запертым.

Перед прилавком стоял, озабоченно морща лоб, постоянный клиент бюро находок Сэмюель Крэппер в своем неизменном коричневом вельветовом костюме и рубашке в синюю полоску. Далекий потомок знаменитого водопроводчика, имевшего множество патентов на свои изобретения, он получил лучшее частное образование, какое только можно обеспечить за деньги. Однако плата за учебу оказалась даже выше, чем думали родители. На переменах однокашники донимали Сэмюеля издевательскими шутками, от которых он заливался краской, а его мучители орали, что у него «прилив гордости». Сколько он ни уверял, что это все враки, что вовсе не Томас Крэппер изобрел сливной бачок, а сэр Джон Харрингтон, крестник королевы Елизаветы Первой, они при каждом удобном случае норовили ткнуть его носом в этот самый бачок. Он ненавидел воспоминания о травле в школе и, неосознанно стремясь компенсировать детскую травму, всегда покупал все в двух экземплярах. Вот только он упускал из виду, что потерять можно и дубликат.

Высокий, худой как палка, Сэмюель Крэппер смотрел на подходившую к нему Гебу Джонс, и с каждой секундой волнение его нарастало — он вдруг напрочь забыл, что же он потерял. Глядя в пол, он пытался пригладить волосы цвета охры, которые так и не восстановили утраченную в жестокие годы школьных мучений способность лежать ровно. Внезапно вспомнив наконец о своей пропаже, он улыбнулся, но улыбка тут же и угасла, когда он понял, что может уйти отсюда с пустыми руками.

— Вам, случайно, не приносили помидорный куст? — спросил он, поправляя очки в золотой оправе.

Это не просто помидор, продолжал объяснять он, это потомок одного из первых помидоров, прижившихся в Англии, достижение брадобрея Джона Джерарда в девяностые годы шестнадцатого века. Мистер Крэппер нашел редчайшие семена после нескольких лет напряженных поисков. Выросший куст оказался до того роскошным, что он решился представить его на выставке.

— К несчастью, вчера я забыл его на линии Пикадилли, когда ехал на выставку, — признался он. — Я запамятовал, что на самом деле выставка состоится сегодня днем.

— Подождите минутку, — ответила Геба Джонс, исчезая за дверью.

Через несколько минут она вернулась, неся перед собой горшок с пышным помидором, который молча поставила на прилавок с надписью: «Здесь не берут чаевые». Обойдясь без традиционной болтовни о том о сем, она попрощалась и снова ушла с необычной для нее поспешностью. А Сэмюель Крэппер радостно затопал прочь, прижимая горшок к своему вельветовому пиджаку, совершенно не заметив исчезновения четырех помидоров, которые Геба Джонс и Валери Дженнингс накануне употребили на сырные сэндвичи.

Когда Геба Джонс вернулась к столу, ее коллега исследовала недра холодильника, готовясь к одиннадцатичасовому перекусу, хотя до священного часа было еще довольно далеко. На эти волшебные пятнадцать минут ставень опускался, телефонные звонки оставались без ответа, и обе женщины заваривали «Леди Грей» в чашках из костяного фарфора, за которыми пока никто не пришел, угощаясь пирогом или тортом, принесенным Валери Дженнингс.

Ненасытный аппетит появился у Валери после того, как в один прекрасный день она пришла с работы, собираясь напомнить мужу, что сегодня у них годовщина свадьбы. Но ее ожидала отнюдь не ночь безудержной страсти, на которую она надеялась: муж оторвался от газеты и с безразличием юриста сообщил, что бросает ее. Он сказал, что их брак был ошибкой, но никто в этом не виноват. Валери Дженнингс была настолько потрясена, что позволила ему подать на развод. Спустя несколько месяцев после подписания всех бумаг, ей рассказали, что он женился на Карибах и на церемонии был босиком. Только тогда она сняла с каминной полки их свадебную фотографию и унесла ее на чердак вместе с фотоальбомом, видеть который ей было так же невыносимо.

Когда через несколько минут швейцарский коровий колокольчик снова зазвонил, к прилавку пошла Геба Джонс. Перед ней стоял Артур Кэтнип, билетный контролер лондонской подземки, человек небольшого роста, изрядно расплывшийся из-за пристрастия к плотным завтракам. За годы работы он научился распознавать «зайцев» за сто шагов. Эту способность породила интуиция, благодаря которой он за пятнадцать дней узнал и о грозившем ему тяжелом сердечном приступе. Тогда он взял отпуск и попытался пройти осмотр в ближайшей больнице, чтобы как следует подготовиться. Но там его, билетного контролера и любителя искусства татуировок, несмотря на протесты, отправили в психиатрическое отделение. Его пророческие предостережения были старательно записаны лысым как колено доктором, который в волнении предвкушал открытие нового вида безумия. Когда же сердечный приступ в конце концов случился, единственное, что спасло Артура Кэтнипа от обширного инфаркта, — это то, что кровь, вскипевшая от негодования в разгар беседы с врачом, пронеслась по закупоренной артерии с напором мустанга. Пока отделение наполнялось парами праведного гнева, двое пациентов, оказавшихся куда разумнее своих надсмотрщиков, решили, что миг настал, — прихватили свои чемоданчики и дали деру, проведя в этом отделении сорок девять лет на двоих.

Обе женщины в бюро находок за долгие годы знакомства бессчетное число раз угощали Артура Кэтнипа в благодарность за то, что он доставлял к ним находки. Некоторые его коллеги, устав от забытых вещей, давно грозивших завалить подземку, оставляли наименее подозрительные предметы там, где находили, в надежде, что их кто-нибудь украдет. Но Артур Кэтнип немедленно приносил все в бюро. Не только потому, что эти две дамы единственные во всем метрополитене благодарили его за стремление превратить лондонскую подземку в оплот британской славы, но еще и потому, что при мысли о посещении старейшего бюро находок на Бейкер-стрит в животе бывшего моряка что-то сладко сжималось, как будто он снова попал на корабль. Несколько месяцев назад он застал Валери Дженнингс с приклеенной театральной бородой, и это зрелище взволновало его сверх всякой меры. Оно сейчас же напомнило ему об удивительных бородатых женщинах, которых он повидал в походах по Тихому океану; он своими глазами видел, как одну такую женщину старейшины племени, потрясая копьями, спасали от хозяев цирка, вооруженных огромными сетями. Несомненное очарование подобных женщин заставляло аборигенов поклоняться им, будто божествам, и приносить им в дар самые крупные черепашьи яйца. Желтками они умащивали бороды, а белками натирали свои могучие тела с соблазнительными складками плоти.

Когда после одиннадцати лет супружества Артур Кэтнип случайно узнал, что его жена спит с его же контр-адмиралом, и его брак распался, он поклялся никогда больше не верить женщинам. Он уволился с флота прежде, чем ему предъявили обвинение за сломанную адмиральскую челюсть, и, не желая более смотреть на дневной свет, поступил на работу в Лондонское метро. Однако поразительное видение бородатой Валери Дженнингс породило в нем такое томление, что с того дня он неизменно являлся на работу, благоухая туалетной водой. С тех пор он больше ни разу не видел ее с бородой и в конце концов убедил себя, что это чудо ему привиделось. Но призрак бородатой Валери неотступно преследовал его на протяжении всего рабочего дня, пока он катался по викторианским тоннелям, высматривая безбилетников.

Билетный контролер, чьи руки так и не обрели мягкость, утраченную за годы вязания морских узлов, выложил на прилавок камелию, наручники, шестнадцать зонтиков, тринадцать мобильных телефонов и пять непарных носков. Он молча ждал, упираясь локтем в прилавок, пока Геба Джонс запишет все предметы в разные гроссбухи с загадочными перекрестными ссылками, которые она понимала непостижимым образом. Когда Геба закрыла последний том и поставила его на место, Артур Кэтнип поднял с пола неприметный синий рюкзак и опустил его на прилавок со словами: «Вот, чуть не забыл».

Геба Джонс, любопытство которой нисколько не уменьшилось за годы службы, расстегнула молнию и поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь. Так и не поняв, что же там лежит, она сунула руку и достала пластиковый контейнер с крошками от бутерброда с рыбной пастой. Нащупав в рюкзаке что-то еще, она вытащила деревянную коробку с медной пластиной, на которой было выгравировано: «Клементина Перкинс, 1939–2008. RIP» [4]. Они с контролером в ужасе взирали на урну с прахом, стоявшую перед ними на прилавке.

После того как Артур Кэтнип ушел, негодуя вслух, как это вообще возможно — потерять человеческие останки, Геба Джонс занесла находку в реестр. Однако рука у нее дрожала так, что почерк уже нисколько не напоминал монашескую каллиграфию. Она отнесла находку на свой письменный стол и молча поставила на дневник жиголо. Однако ее мысли уже были далеко от деревянной коробки с медной пластиной. Геба думала о маленькой урне, которая стояла в дальнем углу гардероба в Соляной башне, и чувствовала себя так, будто в живот ей всадили нож.

Когда Гебе Джонс позвонили из похоронной конторы и сообщили, что останки Милона можно забрать, она уронила вазу с цветами, только что принесенными от преподобного Септимуса Дрю. Бальтазар Джонс смел осколки стекла с ковра в гостиной, снял ключи от машины с крючка на стене, и они поехали, погруженные каждый в свои мысли. Бальтазар Джонс не включал «In the Air Tonight» Фила Коллинза и не барабанил по рулю, пока они стояли в пробке, а на заднем сиденье не было того, кто всегда подыгрывал отцу в самых удачных местах. Супруги нарушили молчание, только когда приехали на место, однако ни один не произнес вслух, зачем они приехали, они лишь назвали фамилию. Секретарь продолжал смотреть на них выжидающе, и неловкая ситуация разрешилась только тогда, когда к ним вышел уполномоченный похоронного бюро. Новая неловкость возникла тут же, когда он поставил перед ними погребальную урну, которую никто из них не осмеливался взять.

Они вернулись в Соляную башню, а их все преследовал одуряющий запах белых лилий, он будто стелился за ними шлейфом, пока они поднимались по винтовой лестнице. Геба Джонс, которая, окаменев от горя, сжимала урну всю дорогу, поставила ее на кофейный столик рядом с казу [5] Милона и отправилась в кухню, где заварила три чашки чаю. Они сидели на диване, задыхаясь от тишины, а третья чашка стояла нетронутая на подносе, и ни один из них не нашел в себе силы взглянуть на предмет, рождавший у обоих тайное желание умереть. Спустя несколько дней Геба Джонс увидела, что урна стоит на их старинном камине. Еще через неделю она, не в силах больше на нее смотреть, переставила урну в шкаф, пока они не выберут место последнего упокоения Милона. Но каждый раз, когда кто-нибудь из них наконец об этом заговаривал, он заставал другого врасплох, и вопрос оставался нерешенным. Урна так и стояла в платяном шкафу, за свитерами Гебы Джонс. И каждый вечер, прежде чем погасить ночник, мать находила какой-нибудь предлог, чтобы открыть дверцы и мысленно пожелать сыну спокойной ночи, не в силах отказаться от ритуала, который был неизменным одиннадцать лет.

Глава четвертая

Бальтазар Джонс решил не рассказывать жене о визите королевского конюшего с роскошным зонтом, рассудив, что на это есть весьма веские причины. Когда через несколько дней черт знает в какую рань, в три тринадцать утра, Геба Джонс вдруг села на постели и спросила: «Так чего от тебя хотел человек из дворца?» — Бальтазар Джонс сквозь сон пробормотал, шумно вздыхая, что речь шла о крепостных стоках. Он тут же пожалел о своих словах. Геба Джонс не ложилась еще одиннадцать минут, высказывая все накопившиеся мысли о том, что историческое отхожее место было там, где у них туалет, поскольку чудовищный запах окаменевших испражнений, оставленных за века узниками замка, висит в доме, словно туман, и каждый раз, когда засоряются трубы, выясняется, что на них не распространяется действие королевских указов.

Бальтазар Джонс считал предложение Освина Филдинга безумным. Когда по вечерам крепость закрывалась для туристов, он усаживался на крепостной стене в полосатый шезлонг и, глядя в сгущающиеся сумерки, надеялся, что королевский энтузиазм по поводу зверинца как-нибудь сам собой поутихнет. Он, в отличие от жены, не страдал от врожденного ужаса перед зверями, но они его и не интересовали. Единственным исключением была Миссис Кук, но в семье Джонсов уже успели забыть о том, что она черепаха. Ее воспринимали скорее как страдающую недержанием престарелую родственницу, весьма склонную к уединению — эта привычка укоренилась в ней настолько, что никто неделями не замечал ее очередного исчезновения, поскольку у всех перед глазами еще стояла картина, как она степенно движется по комнате.

Только когда его вызвали в башню Байворд, бифитер осознал, что сделаться смотрителем королевских зверей ему даже выгодно. Он толкнул обитую гвоздями дверь кабинета и увидел главного стража, сидевшего за столом в холодной комнате с закругленными стенами, а его пальцы, мягкие и белые, как будто набальзамированные, были переплетены на животе. Главный страж с раздражением взглянул на часы, а затем указал бифитеру на стул. Бальтазар Джонс сел, положив на колено свою темно-синюю шляпу, держа ее поля обеими руками.

— Перейду сразу к делу, йомен Джонс, — проговорил главный страж, седая борода которого являла собой шедевр фигурной стрижки, наподобие тисового куста в регулярном дворцовом саду. — Охранять Тауэр и ловить профессиональных карманников — основная часть работы, ради которой тысячи отставных британских унтер-офицеров отдали бы зуб, если бы у них еще оставались зубы.

Он подался вперед и уперся в стол локтями.

— Вы были одним из лучших, когда поступили к нам, — продолжал он. — Я помню те времена, когда вы устроили на Тауэрском лугу настоящее регби, чтобы схватить вора. У него нашли пять украденных бумажников, если я правильно помню. Я знаю, что вам нелегко. Но время не стоит на месте. Мы не можем себе позволить слабое звено. Не забывайте о Крестьянском восстании, когда толпы головорезов штурмовали крепость.

— Это было в тысяча триста восемьдесят первом году, сэр.

— Я знаю, йомен Джонс. Суть в том, что Тауэр должен оставаться в сознании нации неуязвимым. Мы всегда должны быть начеку, а не глазеть по сторонам, любуясь природой.

Бифитер смотрел на бойницу за спиной у главного стража, припоминая тот последний раз, когда его вызывали в этот кабинет. Тогда главный страж даже поднялся из-за стола ему навстречу и попытался его утешить. «Я знаю, что вы сейчас чувствуете, — уверенно проговорил он. — Когда мы потеряли Салли, то жизнь наша опустела. Салли была удивительная. Одна из самых умных собак, какие только у нас были. Она прожила с нами девять лет. А сколько было вашему сыну?» — «Одиннадцать», — ответил Бальтазар Джонс. Потом он перевел взгляд на свои руки, а главный страж уставился в стол. В конце концов Бальтазар Джонс нарушил молчание, попросив дополнительные выходные, а главный страж ему в этом отказал на том основании, что трех дней на похороны вполне достаточно. В тот раз Бальтазар Джонс вышел отсюда и зашагал по крепостной стене, пытаясь отыскать хоть какую-то причину, чтобы жить дальше.

— Вы меня слушаете, йомен Джонс? — спросил главный страж.

Бифитер повернул голову с примятыми из-за шляпы седыми волосами и спросил:

— Как ваша новая собака?

— Отлично. Спасибо, что спросили. Слушается беспрекословно.

Бальтазар Джонс снова перевел взгляд на бойницу.

Главный страж хмуро рассматривал его.

— Мне кажется, вы не вполне сознаете, что ваше будущее здесь висит на волоске. Я предложил бы вам сесть и как следует подумать, — сказал он, вставая. — Так больше не может продолжаться.

Бифитер подскочил, когда грохнула дверь. Он поглядел на свою шляпу и медленно стер с нее дождевые капли, блестевшие, как бриллианты. Он был измучен настолько, что не смог подняться с места, и сидел, глядя перед собой. Мыслями он вернулся в ту ночь, когда умер Милон, и к своей страшной тайне. Когда буря в нем поутихла, он снова перевел взгляд на свою шляпу и вытер ее кончиками пальцев, хотя поля высохли. Поднявшись, он водрузил шляпу на голову, толкнул дверь и отправился исполнять свои обязанности.

К тому времени, когда пришло письмо от Освина Филдинга, который просил его зайти во дворец, чтобы обсудить создание королевского зверинца, Бальтазар Джонс уже решил, что новая должность спасет его от потери работы, которая все же заставляет его вставать по утрам с постели, несмотря на тяжкий груз вины, придавливавший к простыням. Он положил письмо в карман своего камзола, где его не увидит жена, так же как и крошки от печенья, которое она запрещала ему есть, потому что это вредно для сердца.

В то утро, когда он должен был идти на прием к королеве, бифитер сидел на постели в халате, дожидаясь, пока жена уйдет и затихнет эхо ее шагов по винтовой лестнице. Потом он приник к окну с затейливым переплетом, чтобы убедиться в том, что она в самом деле отправилась на работу. Даже сквозь мутное старинное стекло он мгновенно узнал походку той, которая каждый день возвращала утраченную собственность ее легкомысленным владельцам. Только тогда Бальтазар Джонс достал из платяного шкафа красный с золотом парадный мундир, на чем настаивал Освин Филдинг. И преисполненный трепета, будто женщина, решившая надеть свое лучшее белье, вынул из пресса для брюк белоснежный плоеный воротник.

Он начал одеваться перед зеркалом, которое последние восемь лет стояло у них на полу, потому что его невозможно было повесить на закругленную стену. Комната была неприглядная — такая же, как и комната внизу, хотя они с Гебой старались всеми способами придать бывшей тюрьме жилой вид. Жизнерадостные занавесочки, которые он повесил на окна, не только не защищали от сквозняков, но еще больше подчеркивали убожество жилища.

Супруги поставили платяной шкаф так, чтобы закрыть им самые жалостливые надписи, нацарапанные на стенах несчастными, которые до конца надеялись сохранить головы на плечах. Но остальные надписи были видны. По ночам, когда они оба не могли уснуть, боясь ночных кошмаров, навеянных этими стенами, им обоим казалось, будто они слышат похоронный стук долота.

Когда они только переехали в крепость, Геба Джонс настояла, чтобы всю старую рухлядь из Соляной башни вынесли. Скоро они оба пожалели об этом решении. Если кровать, комод и письменный стол внесли в комнату Милона на первом этаже без всяких проблем, то поднять что-либо на второй этаж по винтовой лестнице оказалось попросту невозможно. В итоге мебель пришлось разбирать снаружи и заносить наверх по частям. А она не только отказывалась принимать после сборки первозданный вид, но еще и ни в какую не хотела вставать вплотную к закругленным стенам, чего никто из них не предвидел. Несмотря на картонки, которые Бальтазар Джонс подсовывал под ножки, все стояло на неровном полу криво, и по ночам что-нибудь непременно рушилось.

Радуясь возможности облачиться в знаменитую униформу, которую надевали для особых церемоний и королевских визитов, Бальтазар Джонс натянул красные чулки. Втянув живот, застегнул на себе красные штаны, которые — как он решил — сели, пока висели в шкафу. Надев камзол с вензелем королевы, вышитым золотыми нитками на груди, он застегнул плоеный воротник и увидел в зеркале, как должен выглядеть человек, посвятивший жизнь служению своей стране. Больше не было волнистых волос, оттенок которых его жена, художница-самоучка, побуждаемая не столько талантом, сколько надеждой, однажды назвала оттенком мумии, коричневым пигментом, сходным по цвету с пыльными останками древних египтян. За годы роскошные, пышные волны превратились в невысокую серую растительность, которая однажды вдруг сделалась белой. Его некогда гладко выбритые щеки теперь скрывала такая же белая борода, которую он отпустил, чтобы защититься от проклятой сырости.

Сидя на краю кровати, он закрепил красно-бело-синие банты сбоку на коленях и на черных лакированных ботинках. Перешагнув через Миссис Кук, он отправился в ванную, где стоял такой пронизывающий холод, что, принимая ванну, было впору натягивать шерстяную шапочку. Начищая зубы с тщанием, какого требовала встреча с ее величеством, он молился, чтобы пуговица на штанах не отскочила, когда он будет кланяться.

По пути к Средней башне, вид которой неизменно приводил туристов в восхищение, он не отвечал на вопросы сослуживцев, по какому случаю облачился в парадную форму. Выйдя за стену, он остановил черное такси, поскольку не мог вести машину сам из-за пышного плоеного воротника. Закрыв дверцу, он поудобнее устроился на заднем сиденье и придвинулся к стеклу.

— В Букингемский дворец, пожалуйста, — сказал он, расправляя полы камзола на украшенных розетками коленях.

Преподобный Септимус Дрю вернулся со своей утренней прогулки вдоль заросшего травой крепостного рва, некогда зловонного и по этой причине осушенного еще в девятнадцатом веке. Во время прогулки святой отец размышлял об уроке в воскресной школе для детей обитателей Тауэра, на котором он собирался объяснить, как так вышло, что единороги в Библии упомянуты, а крысы, к примеру, нет. Он уже входил в крепость, когда заметил, как Бальтазар Джонс в парадном мундире усаживается в такси, и его снова кольнуло сожаление из-за того, что они больше не дружат.

В прежние времена бифитер был постоянным гостем за его обеденным столом, и они вместе наслаждались пуляркой под бутылочку «Шато Мусар». Вечера они проводили в таверне «Джин и дыба», сидя за кружкой английского эля и придумывая объяснения тому, откуда в барной стойке взялось пулевое отверстие. Когда позволяла погода, их можно было часто увидеть на Тауэрском лугу за игрой в кегли, причем оба свято блюли негласный уговор не замечать, как жульничает соперник. Капеллан научился не вспоминать о том, что бифитер, отставной солдат, некогда готов был стрелять и убивать людей, защищая страну, а Бальтазар Джонс прощал другу его необъяснимое увлечение религией.

Их взаимная привязанность была настолько сильна, что даже Милон сумел преодолеть свой изначальный страх перед капелланом, который, как поговаривали, совсем спятил, слушая, как Анна Болейн в своей могиле барабанит по крышке гроба всеми одиннадцатью пальцами. Мальчик приходил к святому отцу, они вдвоем усаживались на скамейку снаружи у входа в церковь, и капеллан рассказывал истории, которые не входят в путеводители для туристов Тауэра. И когда однажды Милон спрятался, а потом его обнаружили в «каменном мешке», тесной камере, где взрослый человек не может встать в полный рост, он так и не признался, кто рассказал ему об этом потайном месте.

Но после смерти мальчика бифитер только раз принял от капеллана приглашение на ужин, а его ботинки для игры в кегли так и валялись на дне гардероба. Несмотря на все усилия святого отца заманить его в «Джин и дыбу», Бальтазар Джонс ходил туда один, предпочитая теперь компанию одиночества.

Вернувшись в свой дом, выходивший окнами на Тауэрский луг, капеллан наполнил ванну, в которой не смог толком полежать из-за отчаянно низкой температуры в ванной комнате. Выбрал трусы, которые должны были помочь ему приобрести достойный вид, необходимый в предстоявшем деле. Надел свои любимые вельветовые брюки горчичного оттенка, которые оставляли открытой порядочную часть тощей лодыжки по причине поразительной длины ног, и, пошарив в ящике с носками, достал одну пару, которую ни разу не надевал с тех пор, как эти носки прибыли с рождественской почтой. Облачившись в алую рясу, он протопал в ванную, тихо радуясь новым носкам. Перед пятнистым от старости зеркалом он старательно причесал волосы точно так, как причесывал с восьми лет, и тщательнее обычного почистил зубы. Однако, несмотря на все усилия, поглядев на свое отражение, он увидел всего лишь человека, который дожил до тридцати девяти лет, так и не познав величайшего божьего дара — женской любви.

Он ненадолго зашел в церковь, радуясь, что еще есть время до появления в Тауэре туристов. Нажав на холодную ручку, он спустился по трем ступеням и прошел в крипту, где и остался сидеть в одиночестве, надеясь, что женщина, разбередившая струны его души, еще вернется. Прошел час, он вынул из своего портфеля журнал «Частный детектив» [6] и полистал его в поисках малоприличных историй о своих коллегах. На некоторое время он даже забыл о неприятностях, зачитавшись рассказом, где фигурировали смотрительница маяка, зюйдвестка, бутылка абсента и цветная капуста. Но отсмеявшись и отложив журнал, снова принялся думать о женщине, которую надеялся увидеть. Пока следующий час медленно сползал в небытие, священник размышлял о том, как же так вышло, что его никто никогда не любил.

Женатые друзья делали все возможное, чтобы вытащить его из трясины холостяцкой жизни. На все совместные обеды они неизменно приглашали какую-нибудь добрую христианку, которая, как считали они, составит для него идеальную пару. Не теряя надежды, капеллан каждый раз являлся чисто выбритый, с очередной бутылкой любимого «Шато Мусар». Поначалу всем казалось, что друзья угадали. Женщин мгновенно пленял обходительный священник, который по долгу службы был вынужден жить в Тауэре. Несмотря на прическу, внешностью капеллан обладал весьма приятной. К тому же он говорил, что обожает готовить — просто бальзам на душу современной женщины, — и рассказывал о самых выдающихся случаях побега из крепости, которые всех изумляли или заставляли хохотать еще до того, как заканчивался коктейль. К тому времени, когда гости рассаживались за столом, женщина рдела румянцем, стремясь к союзу. Однако, несмотря на столь обнадеживающий старт, вечер неизменно заканчивался провалом, потому что кто-нибудь из гостей обязательно спрашивал: «А сколько народу умерло в Тауэре?»

Капеллан, которому этот вопрос уже начал надоедать, знал по опыту, что отвечать следует как можно короче. Скрестив под столом свои поразительно длинные ноги, он отвечал:

— Несмотря на распространенное убеждение, в Тауэре обезглавили всего семь человек.

Но каждый раз то ливанское марочное, то какой-нибудь гость, обладающий удивительными познаниями в истории, вынуждали его сказать больше, и преподобный Септимус Дрю принимался выкладывать всю печальную правду:

— Но, конечно, здесь не только рубили головы. Генрих Четвертый, как говорят, был заколот в Уэйкфилдской башне. Многие верят, что два малолетних принца были убиты Ричардом Третьим в Кровавой башне. В правление Эдуарда Первого видный сановник по имени Генри де Брэй пытался утопиться, бросившись в Темзу из лодки, когда его везли в Тауэр. Потом он покончил с собой в камере. В тысяча пятьсот восемьдесят пятом году восьмой герцог Нортумберленд застрелился в Кровавой башне. Кстати, сэр Уолтер Рэли тоже пытался совершить самоубийство, когда был узником Тауэра. Кто там еще? Ах да, во время Гражданской войны казнили девятерых роялистов. Еще трое бунтовщиков из шотландской «Черной стражи» были расстреляны перед своим полком напротив церкви. Им было приказано заранее надеть саваны. Кого еще я забыл? Ах да. Беднягу Томаса Овербери. Он сидел в Кровавой башне, и его кормили отравленными пирожными и желе. Он умирал медленно и мучительно, несколько месяцев, и в конце концов его добили с помощью клизмы, начиненной ртутью. Очень болезненная смерть.

Считая, что святой отец сказал все, гости выдерживали скорбную паузу. Но как только они снова брались за ножи и вилки, капеллан продолжал:

— Был еще герцог Кларенс, которого утопили в бочке его любимой мальвазии в башне Байворд. Саймона Садбери, архиепископа Кентерберийского, вытащили из Тауэра во время Крестьянского восстания и обезглавили за стенами крепости. Его мумифицированную голову вы можете увидеть в Саффолке, в церкви Святого Георгия в Садбери… На чем, бишь, я остановился? Ах да. Арабеллу Стюарт, кузину Якова Первого, заточили в крепость, где она и была убита, предположительно в Доме королевы. Ее призрак имеет обыкновение душить спящих. Во время Первой мировой войны в Тауэре расстреляли по обвинению в шпионаже одиннадцать человек разных национальностей. Во время Второй мировой, в тысяча девятьсот сорок первом, расстреляли немецкого шпиона. Он, кстати, был последним, кого казнили в Тауэре. У нас до сих пор хранится стул, на котором он сидел в крепости. Полагаю, стоит упомянуть еще примерно сто двадцать пять узников, которые были казнены, в основном через усекновение головы, на Тауэрском холме за стенами крепости, куда стекались толпы любопытных, желающих посмотреть на казнь. Но я назову только некоторых…

К тому времени, когда преподобный Септимус Дрю заканчивал свой пространный ответ, обед оказывался безнадежно испорчен, а щеки женщины бледнели до оттенка льняной салфетки. Когда она уходила с вечеринки, так и не оставив ему номера своего телефона, хозяева извиняющимся тоном объясняли, что во всем виноват его адрес. «Ну какая женщина захочет поселиться в Тауэре?» — обычно говорили они. И всякий раз капеллан соглашался с их объяснением. Однако, возвращаясь в свой пустой дом с видом на Тауэрский луг и сидя в темном, без ковров кабинете, он неизменно приходил к горькому заключению, что вина за неудачу полностью лежит на нем.

Наконец-то смирившись с тем, что женщина, которая снится ему каждую ночь, не придет, преподобный Септимус Дрю встал и пошел через церковь к двери. Там, за порогом, ветер немедленно причесал его по-своему, и он отправился домой, сверкая снеговиками на носках, которые проглядывали между подолом рясы и ботинками. Он пошарил в кармане, отыскивая ключ от своей светло-синей двери, которую начал запирать с того раза, когда вернулся домой и обнаружил у себя в гостиной двух испанских туристов — они сидели на его диване и ели его бутерброды. Заперев за собой дверь, он прошел в кухню, где до сих пор пахло пряником, испеченным по рецепту его матушки, и поставил на огонь свой печальный чайничек на одну чашку.

Бальтазар Джонс, который всю дорогу, стоило таксисту затормозить, боялся смять свой плоеный воротник о спинку сиденья, наконец прибыл к воротам Букингемского дворца. Полицейский провел его через боковую дверь внутрь, после чего сдал с рук на руки безмолвному лакею в ливрее, у которого даже начищенные башмаки с пряжками не произвели ни звука, пока они шли по коридору, застеленному синим ковром. Вдоль стен коридора стояли позолоченные столики с мраморными столешницами, где красовались пышные композиции всех оттенков розового, которые составила утром, хлюпая носом, придворная флористка, чей муж только что попросил развода. Однако пролитые ею слезы были слезами не горя, а радости, потому что за время супружества она так и не смирилась с тем, что ее муж каждое утро уходил на работу в юбке (хотя называл ее иначе), клетчатых гольфах и без нижнего белья. После трех полных разочарования лет совместной жизни с королевским волынщиком она, подобно королеве, пришла к выводу, что терпеть не может волынку. По традиции, учрежденной королевой Викторией в разгар ее увлечения Шотландией, волынка играла под королевским окном каждое утро, кроме выходных. Этот кошмар начинался в самое нелепое время, в девять часов утра, и продолжался добрую четверть часа, к вящему неудовольствию Елизаветы Второй. Не было никакой возможности укрыться от этих звуков и в других резиденциях, ни в Виндзорском дворце, ни в Холирудском, ни в замке Балморал, куда волынщик переезжал следом за королевой, поддерживая отвратительную традицию с неукоснительной точностью.

Безмолвный ливрейный лакей открыл дверь в кабинет Освина Филдинга и указал на зеленый стул, предлагая Бальтазару Джонсу подождать. Когда дверь за ним беззвучно закрылась, бифитер сел и снял с левого колена в красном чулке пушинку, которую умудрился не заметить, облачаясь в униформу. Он поднял голову, рассматривая комнату. На голубых стенах висело несколько гравюр с видами Букингемского дворца, вставленных в тонкие золотые рамки, которые были частью собственной коллекции королевского конюшего. Когда он склонился над фотографиями в рамках, расставленными на огромном письменном столе, по груди под красной униформой скатилась капля пота. Бифитер взял ближайшую серебристую рамку, из которой на него поглядел Освин Филдинг, с трудом узнаваемый из-за копны волос, в туристском снаряжении и в обнимку с блондинкой в бейсбольной кепке. Он рассмотрел ноги конюшего и немедленно решил, что они гораздо хуже, чем у него, несмотря на то что он, Бальтазар Джонс, уже немолод.

Внезапно дверь открылась, и в комнату вошел, внося с собой подобающий джентльмену запах, конюший.

— Должен сказать, вы выглядите просто великолепно, — объявил придворный, расстегивая пуговицу на неброском пиджаке. — К несчастью, ее величество задержали дела, боюсь, нам придется беседовать вдвоем. Но уверен, что лишний раз прогуляться в красном костюме всегда приятно!

Бифитер медленно снял с головы черный тюдоровский боннет и молча положил на колено.

— Что нам обоим точно не повредит, так это чашка чая, — заявил придворный, усаживаясь за свой стол. Позвонив в колокольчик, он откинулся на спинку стула. — Должно быть, интересно жить в Тауэре, — продолжал он. — Когда мои дети были помладше, они все время спрашивали, почему нам нельзя туда переехать. А у вас есть дети? Из вашей личной биографии мне известно только то, что у вас есть черепаха.

Последовала пауза.

Бифитер перевел взгляд на стол.

— Сын, — ответил он.

— Он живет с вами или, может быть, вступил в армию, как его отец?

— Нет, он больше не с нами, — ответил Бальтазар Джонс, глядя в ковер.

Молчание было нарушено приходом ливрейного лакея с серебряным подносом. Опустив поднос на письменный стол конюшего, лакей налил две чашки чаю через серебряное ситечко и снова беззвучно вышел. Освин Филдинг предложил бифитеру тарелку с песочным печеньем. Бальтазар Джонс отказался, уж очень странное на вид было это печенье.

— Напрасно, это фирменное печенье ее величества. Такое же вкусное, как и ее лепешки. Надо признать, что выглядит оно несколько необычно. Наверняка она пекла без очков, — пояснил придворный, принимаясь за печенье.

Бифитер с сожалением поглядел на печенье, приготовленное монаршими руками, а затем на конюшего, который, откусив кусочек, кажется, на мгновение воспарил в экстазе. Когда Освин Филдинг вернулся в реальность — вынул из ящика стола папку и открыл ее. После чего принялся объяснять, какие запланированы работы по обустройству зверинца, заметив, что вольеры соорудят не только в бывшем крепостном рву, но под них переделают даже часть пустующих башен.

— Я понятия не имею, куда кого поместить. Я ничего не понимаю в экзотических животных, сказать по правде, я больше люблю лабрадоров и потому оставляю все на ваше усмотрение, — с улыбкой произнес королевский конюший.

Бальтазар Джонс потянул свой пышный воротник, пытаясь ослабить его давление.

— Полагаю, вам не терпится узнать, каких животных привезет вам герцогиня Йоркская, — продолжал конюший, переворачивая страницу. — Несколько туканов. Если я правильно помню, это подарок президента Перу. Приедет зорилла, которая вовсе не гибрид зебры и гориллы, как можно подумать, а чрезвычайно высоко ценимый и еще чрезвычайно вонючий черно-белый зверек из Африки, похожий на скунса. В Судане его даже называют «отцом вони». Мы надеялись отослать его назад дарителю раньше, чем увидит королева, но она увидела и сказала, что невежливо отказываться от подарка, какой бы гнусный запах он ни издавал. Есть несколько мармозеток Жоффруа — или белолицых игрунок, если вам так больше нравится, — от президента Бразилии и сахарная сумчатая летяга от губернатора Тасмании. Сахарные летяги — это, кстати, карликовые летающие поссумы, которые впадают в глубочайшую депрессию, если на них не обращают внимания. Имеется росомаха, присланная русскими, похожая на маленького медведя с неуемным аппетитом. Ее содержание обходится королеве в целое состояние. Кто там еще? Комодский дракон от президента Индонезии. Комодские драконы — самые крупные ящерицы в мире, способны убить лошадь. Это хищники, и если они кого-то укусят, последствия бывают самые ужасные — у жертвы начинается заражение. Так что на вашем месте я бы присматривал за этим зверем как следует.

Бифитер вцепился в подлокотники кресла, когда конюший перевернул страницу.

— Кто там у нас еще? — спросил сам себя Освин Филдинг. — Ах да, шлемоносные василиски, которые по-другому называются ящерицами Иисуса Христа или попросту ящерицами-иисусами. Президент Коста-Рики прислал их целый выводок, бог знает зачем. Этрусская землеройка от президента Португалии. Это самые маленькие млекопитающие в мире, взрослая особь легко умещается в чайной ложке. Они чрезвычайно пугливы и могут умереть от стресса, если просто взять их в руки. А говорят, что переезд — один из самых больших стрессов, так что помогай нам бог. Позвольте напомнить, что Англо-португальский альянс, заключенный в тысяча триста семьдесят третьем году, — старейший союз в мире из ныне действующих. И мы не хотим, чтобы кто-нибудь его разрушил. Короче говоря, вот вам список. Об остальных сами прочтете на досуге. Разумеется, если потребуется, в вашем распоряжении будет ветеринар, но в целом работа должна быть не особенно сложная. Вам нужно будет просто следить, чтобы у животных была вода и еда. И конечно, чтобы с ними хорошо обращались.

Бифитер протянул руку в белой перчатке и молча взял папку. Когда он уже поднимался, королевский конюший перегнулся через стол.

— Хочу предупредить, — сказал он, понизив голос. — Помните, что неразлучников нельзя сажать в одну клетку. Они терпеть не могут друг друга…

Глава пятая

Геба Джонс оставила без внимания урну с прахом, которая стояла у нее на столе, с тех пор как ее принесли в бюро, и достала искусственный глаз. Она поднесла его к своему, и два зрачка несколько секунд изучали друг друга. Наконец отведя взгляд, она подивилась мастерству, с каким была расписана ореховая радужка. Вдоволь наудивлявшись, она взялась за телефонную трубку в надежде наконец-то вернуть глаз его датскому владельцу.

Найти номер оказалось не так трудно, как она опасалась. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда она обнаружила на обратной стороне протеза имя производителя и серийный номер. Надпись была мелкой, словно мушиные следы, и чтобы ее разобрать, Гебе Джонс пришлось взять у Валери Дженнингс очки, что вошло у нее в привычку и раздражало Валери. Услышав просьбу Гебы, Валери издала такой тяжкий вздох, что наверняка его услышали даже земляные черви подземки, и осталась сидеть в расплывшемся мире, дожидаясь своих очков, в очередной раз посоветовав Гебе Джонс проверить зрение.

— Зрение с возрастом портится у всех, — сказала она.

— Старая курица стоит сорока цыплят, — ответила Геба Джонс, наконец-то возвращая очки.

Набрав телефонный номер владельца глаза, который ей дал секретарь производителя протезов, Геба Джонс в ожидании ответа что-то писала в своем блокноте.

— Алло, — ответили ей наконец.

— Алло, — повторила она настороженно. — Фредерик Кьельдсен?

— Ja! [7]

— Говорит миссис Джонс из бюро находок Лондонского метрополитена. Я уверена, что мы нашли вещь, которая принадлежит вам.

Последовала пауза, после чего из здорового глаза Фредерика Кьельдсена полились слезы. Когда влажные звуки в трубке стихли, он извинился и принялся объяснять, что случилось.

— Я лишился глаза два года назад в дорожной аварии. Пролежал в больнице несколько недель, — сказал он. — Потом не мог заставить себя сесть за руль, пришлось бросить преподавательскую работу. Я был настолько подавлен, что даже не сообразил пойти к… как вы их называете?

— К протезисту?

— Ja! К протезисту. Только когда моя сестра собралась замуж, я решил вставить глаз, чтобы не портить ей своим видом свадебные фотографии. Тогда я принял решение, когда пройдет праздничная церемония, покончить с собой.

Последовала долгая пауза, когда два незнакомых человека прислушивались к молчанию друг друга.

— Мне пришлось ехать до протезиста на двух автобусах, — продолжал он. — Но в тот миг, когда мастер, к которой я обратился, оторвала взгляд от инструментов и заговорила со мной ангельским голосом, я по уши в нее влюбился. Прошло восемь месяцев, и после многочисленных и, должен сказать, ненужных свиданий я сделал ей предложение под той самой елью, под которой мой отец просил руки моей матери. Накануне нашей свадьбы все цветочные магазины в округе остались без цветов. Я был так счастлив, что невозможно передать словами.

Громко сглотнув комок в горле, Фредерик Кьельдсен продолжал:

— Десять дней назад я гостил в Лондоне у племянницы и уже ехал в аэропорт, когда поезд метро неожиданно остановился. Я ударился лбом о стекло, и глаз выскочил. В вагоне было столько ног и сумок, что я так и не смог его найти до самого Хитроу. Если бы я остался искать его и дальше, поезд просто увез бы меня обратно в Лондон и я опоздал бы на свой самолет. На следующий день я должен был вовремя явиться на работу, у меня разыгралась чудовищная мигрень, потому я просто надел солнечные очки и вышел. Конечно, жена сделала мне другой глаз, но мне так был нужен тот, что свел нас вместе. А теперь вы его нашли. Это настоящее чудо!

Фредерик Кьельдсен снова извинился за свои слезы, а Геба Джонс заверила его в том, что немедленно вышлет глаз по почте. Когда она повесила трубку, Валери Дженнингс подошла и посмотрела на глаз из-за плеча своей коллеги, почесывая шиньон с темными кудряшками, приколотый к затылку. Затем с одной из полок она сняла коробку, где лежал стеклянный глаз, предположительно принадлежавший Нельсону, и еще один, фарфоровый, который, если судить по приложенной к нему бирке, принадлежал китайскому императору четырнадцатого века, который использовал его, только когда посещал любимую наложницу. Показав все глаза коллеге, Валери Дженнингс, которой уже стало скучно, спросила:

— Не хочешь поиграть в шарики?

Геба Джонс была уверена, что выиграет, в особенности потому, что была готова пожертвовать собой и растянуться на полу конторы, чтобы совершить удачный бросок. Свое мастерство она довела до совершенства еще в раннем детстве, на холодных каменных полах в Афинах, а к пяти годам, когда семья Грамматикос переехала в Лондон, раскрыла свой талант в полной мере, несмотря на препятствия в виде ковров. Ее способность выигрывать даже с завязанными глазами в итоге породила веру, будто своему умению она обязана исключительным слухом — почему-то никому в голову не приходило куда более очевидное объяснение, что она подглядывает. В результате она объявила, будто способна слышать слова еще не рожденных младенцев, и все беременные всего греческого квартала, с готовностью поверившие в такую способность соотечественницы, подставляли свои огромные животы, чтобы девочка услышала первые слова их детей. Требуя абсолютной тишины, она усаживалась, прижавшись ухом к торчащему пузу, и переводила повизгивания, перешептывания и стоны с живостью полиглота.

— Спасибо, что-то не хочется, — тем не менее ответила Геба Джонс, переворачивая искусственный глаз, зажатый в руке. — Смотри. Он вытянут с одной стороны. Кроме того, глаз этого бедняги и без того немало покатался по Лондону.

Заклеив коробочку с глазом коричневой клейкой лентой, которая висела на запястье надувной куклы — это место одобрили обе, потому что скотч часто терялся, — Геба Джонс надписала адрес мистера Кьельдсена и с торжествующим видом положила коробку в мешок для почтовой корреспонденции. Оглядев письменный стол в поисках новой задачи, она задержала взгляд на урне с прахом. Ощутив укол совести за то, что постоянно игнорировала эту находку с первого дня ее появления, она повертела в руках деревянную коробку и провела пальцем по медной пластине со словами «Клементина Перкинс, 1939–2008. RIP», выведенными изящным почерком. Она попыталась представить женщину, останки которой путешествовали по метро, но больше всего ей было жаль того человека, который их потерял. В надежде отыскать хоть какую-нибудь ниточку, способную привести ее к родственникам Клементины Перкинс, она решила поискать запись о ее смерти в Национальном реестре умерших.

— Я скоро вернусь, я в библиотеку, — объявила Геба Джонс и удалилась, облачившись в свое бирюзовое пальто.

Валери Дженнингс поглядела, как она заворачивает за угол, и тут же пожалела, что не попросила ее купить булочку «челси» в соседней булочной. Несмотря на всю свою снисходительность, она давно уже сетовала по поводу их ассортимента, и одно время даже бойкотировала заведение, когда заметила у витрины булочной двух французских туристов, которые обсуждали, пригодны ли выставленные изделия для заколачивания гвоздей. Но постепенно она смягчилась, вынуждаемая необходимостью и чувством патриотизма.

Приклеив бирку к желтому каноэ, она взяла его за нос и протащила через контору, шаркая по полу подметками черных туфель без каблуков и сыпля проклятиями. В итоге ей все же удалось затащить лодку на нижнюю полку отдела, посвященного судоходству. Распрямившись, она прогнула спину, разминаясь, а затем подошла к подлинному викторианскому прилавку и записала в гроссбух номер полки с помощью неподдающегося пониманию шифра.

У них был единственный в Лондоне офис, где не было компьютера, овладевать которым обе сотрудницы отказывались с неколебимым упорством. Когда пятью годами раньше их поставили в известность о том, что скоро у них появится непостижимая умом машина, обе с пугающей синхронностью близнецов высказали твердый протест. После чего, словно два цирковых уродца, они продемонстрировали энциклопедические познания о каждом предмете, помещенном на старательно пронумерованные полки, включая и сведения о том, на какой станции метро он был потерян.

Однако их безупречной памяти оказалось недостаточно, чтобы убедить начальство отказаться от своих планов, пока не была предпринята попытка проследить систему перекрестных ссылок в их гроссбухах. Древний шифр, который служащие изобрели специально, чтоб сделаться незаменимыми, передавался из поколения в поколение со времен королевы Виктории, когда и было учреждено бюро, дабы возвращать людям муфты и трости, позабытые на новом, ошеломляющем виде транспорта.

Едва до начальства наконец дошло, с чем они столкнулись, кто-то из управляющих набил карманы леденцами и навестил последних из пока еще живых бывших служащих старинного бюро. Он нашел двух из них, цепляющихся друг за друга, в пыльной гостиной дома для престарелых. Однако ни радость от нежданного гостя, ни полные карманы сокровищ, ни просьбы и увещания не сподвигли их, когда туман старческого маразма на минуту рассеялся, сообщить ключ от шифра, обеспечивавший им кусок хлеба. И в итоге все попытки модернизации были оставлены до очередной смены руководства, которое, несмотря на все новые тактики, неизменно терпело сокрушительное поражение.

Вернувшись за свой стол, Валери Дженнингс открыла черную сумочку и вернула на одну из книжных полок прочитанный роман. Каждая книжка, которую она заимствовала, возвращалась в бюро на следующее же утро, на тот случай, если за ней придет законный владелец. И оставалась на полке, пока Валери не клала ее обратно в сумочку, уходя домой. И дома, устроившись в кресле с подставкой для ног, она перелистывала страницы, отравленные головокружительными испарениями фантазии.

Услышав звон швейцарского коровьего колокольчика, она отбросила с лица прядь волос, выбившуюся из прически, нацепила на нос очки и направилась обратно к прилавку. По дороге она по конторской традиции попыталась открыть сейф. Но он остался запертым, как и в день своего появления, когда его пять лет назад нашли на Кольцевой линии.

Завернув за угол, она обнаружила Артура Кэтнипа, частично скрытого букетом желтых роз. Это был уже второй букет, который он ей приносил. Когда в первый раз он увидел, что ставень опущен, храбрость немедленно покинула его, и он ретировался на улицу. Он предложил букет первой же женщине, встретившейся у него на пути, однако она, как и одиннадцать других после нее, отвергла дар из твердого убеждения, что все жители Лондона являются потенциальными маньяками-психопатами.

Цветы были не единственным подарком, для Валери Дженнингс, который принес билетный контролер невысокого роста. Угадав ее слабость к литературе из привычки прочитывать названия всех потерянных книг, которые он приносил, он обследовал столичные букинистические магазины, отыскивая то, что могло бы ей понравиться. Даже не останавливаясь перед современными бестселлерами, он в конце концов наткнулся на сочинения неизвестной писательницы девятнадцатого столетия, мисс Э. Клаттербак. Пролистав страницы, он обнаружил, что ее главная героиня, действующая во всех романах, благословлена крепким телосложением, пугающе проницательным умом и толпой ухажеров самого разного роста. Ни один роман не заканчивался без того, чтобы героиня не открыла новую страну, не изобрела научную теорию и не раскрыла самое что ни на есть злодейское преступление. Только тогда она возвращалась в свою гостиную, чтобы там, среди букетов желтых роз, с куском пирога с ревенем и заварным кремом на тарелке, обдумать многочисленные брачные предложения. Артур Кэтнип скупил все романы, какие смог найти, и теперь пришел к подлинному викторианскому прилавку с очередным отдающим плесенью томиком, уверяя, что нашел книгу в вагоне. Лицо Валери Дженнингс сейчас же засветилось в предвкушении увлекательной истории. И она полистала страницы, рассматривая цветные иллюстрации, на которых мясистая героиня душила змею в только что открытых землях, представляла свое новейшее техническое изобретение пораженному джентльмену из парламента или отправлялась на светский прием с одним из воздыхателей — большинство из них были ниже ее ростом, но все с изящными усиками.

Внезапно осознав, что стоит рядом с Валери Дженнингс, держа букет цветов, словно какой-нибудь герой мисс Э. Клаттербак, Артур Кэтнип лишился дара речи.

— Какая прелесть! — сказала она, рассматривая букет. — Такие цветы купили для какого-то особенного случая. Где вы их нашли?

Его охватила паника, и Артур Кэтнип услышал, как произносит три гнусных слова, о которых ему пришлось сожалеть всю следующую неделю:

— На Викторианской линии.

Преподобный Септимус Дрю шагал по булыжной мостовой, возвращаясь из церкви, где он снова напрасно прождал женщину, разбередившую его душу. Подходя к дому, он огляделся по сторонам в надежде ее увидеть, но увидел лишь надоевших туристов, которые в этот час начинали просачиваться в Тауэр. Потянувшись в карман за ключом, он понял, что на сей раз туристов опередили — на скамье возле Белой башни сидела, плотно сомкнув колени, женщина с коротко стриженными волосами цвета пушечного железа и смотрела на преподобного отца. Он сейчас же узнал в ней председательницу Общества почитателей Ричарда Третьего. Она уже несколько месяцев пыталась уговорить его вступить в общество, и ее страсть к опороченному монарху полыхала в ней ярким пламенем, разгораясь от неразделенной любви к капеллану. Испугавшись, что сейчас она снова кинется убеждать его, будто короля опорочили, назвав горбатым детоубийцей, преподобный Септимус Дрю быстро шмыгнул в свою дверь и захлопнул ее за собой.

Он прошел по коридору до своей холостяцкой гостиной, где проводил больше времени, чем ему бы хотелось. Успешно избежав соприкосновения с выскочившей пружиной, он сел на диван, доставшийся ему от предыдущего капеллана, как и вся остальная разрозненная мебель. Раскрыв биографию Черного Джека, назначенного на должность крысолова и истребителя кротов при королеве Виктории, он принялся читать. Но уже скоро понял, что мысли его сосредоточены на той, что так и не пришла в церковь. Он посмотрел на семейную фотографию на каминной полке, сделанную на Рождество, когда все его шесть сестер с мужьями и многочисленными отпрысками приехали к нему в гости. Перебегая взглядом по знакомым лицам, он ощущал горечь неудачника, единственного члена клана, который до сих пор не обзавелся собственной семьей.

В носу до сих пор стоял запах крысиного помета, и потому он взял с приставного столика бутылочку Спасительного Средства и капнул себе на язык пару капель. Его вера в мистическую силу зелья из пяти трав и прочие, еще более безумные дистилляты друидов, рецепты которых хранила народная медицина, была так же безгранична, как вера в Святого Духа. По мере приближения к среднему возрасту капеллан все чаще покупал профилактические снадобья, какие только ему попадались, и в его шкафчике в ванной стояли всевозможные новейшие настойки и микстуры, помогавшие в самом деле или в воображении при всех расстройствах здоровья. Преподобный отец покупал их, твердо веря, что тело, не согретое любовью, становится уязвимо к болезням.

Это убеждение имело под собой некоторые основания, хотя и не особенно надежные. Он видел, как его престарелая мать долгие месяцы лежала в больнице, лицо у нее было цвета овсяной каши, и все семейство не сомневалось, что она в любой миг может предстать перед Создателем. Они были настолько уверены в близком финале, что уже выбирали музыку для похорон, а флорист замер в низком старте. Натянув одеяло до поросшего жесткими волосами подбородка, Флоренс Дрю говорила лишь о том, что скоро встретится на небесах с мужем. Она боялась только лишь, что он может ее не узнать, потому что болезнь искорежила тело.

Однажды ночью пациент из палаты напротив, к которому никогда не приходили посетители, вылез из кровати, пришел и сел на серый пластиковый стул рядом с ней. Включив ночник, Джордж Праудфут сунул руку в карман новой пижамы, которая должна была стать для него последней, вынул книжку в мягкой обложке и принялся читать ей просто для того, чтобы перед смертью услышать свой голос. Он приходил каждую ночь, но вдова ни разу не показала, что сознает его присутствие.

Когда однажды ночью он не пришел, она сама его позвала. Ей была невыносима мысль, что она умрет, не узнав, чем все закончилось. Джордж Праудфут, который уже стоял одной ногой в могиле и едва мог говорить, все-таки дополз до серого пластикового стула. В чем душа держится, он принялся рассказывать финал истории на память, потому что уже не мог читать. Поворот сюжета оказался настолько неожиданным, что Флоренс Дрю тут же попросила его о новой истории, и он приходил каждую ночь, давая волю своей фантазии. Вдова лежала завороженная, повернув к нему голову и не в силах ни на минуту отвести глаза от его губ. А ее пальцы, скрюченные от старости, словно ветки орешника, испуганно вцеплялись в край одеяла или же подтягивали простыню, чтобы вытереть слезы, ручьем лившиеся по щекам.

Она вдруг перестала думать только о надвигающейся смерти, потому что Джордж Праудфут неизменно откладывал окончание на следующую ночь, ибо слишком был слаб, чтобы рассказать сразу все до конца. Он тоже перестал молиться о том, чтобы Господь прибрал его как можно быстрее, потому что ему хотелось придумать финал очередной истории, который он хотел узнать не меньше, чем она.

Однажды, через несколько недель, он перед уходом расправил простыню в изголовье и поцеловал Флоренс Дрю на ночь. И это дополнение сделалось обязательным ритуалом при каждом визите. Цвет лица вдовы изменился так стремительно, что флористу дали отбой, а анализы крови пришлось переделать трижды, чтобы удостовериться в их правильности. Прошло немного времени, и ее сердечные сокращения снова приобрели пугающий характер, но на этот раз совершенно иного свойства. Мониторы пищали, потому что их зашкаливало. Любопытные студенты-медики выстраивались в очередь в изножье ее кровати, желая взглянуть на пациентку, охваченную новой любовью.

В конце концов медперсонал решил, что случай безнадежный, ничем нельзя помочь, и мать капеллана выписали, заодно с Джорджем Праудфутом, который находился в таком же безнадежном состоянии. Парочка переехала в дом престарелых, их комнаты были расположены друг против друга, и двери оставались открытыми, чтобы они могли продолжать свои ночные ухаживания, и ни разу воображение не подвело ее кавалера. Их благословенной любви завидовали молоденькие медсестры, чьи романы неизбежно завершались крахом.

Когда Флоренс Дрю все-таки умерла, Джордж Праудфут последовал за ней через несколько минут. Оба оставили завещания с просьбой похоронить их в одном гробу, потому что обоим была невыносима мысль о расставании даже после смерти. Шесть дочерей были против, однако преподобный Септимус Дрю настоял на том, чтобы последнюю волю умерших исполнили, ибо никому не дозволено вставать на пути у священной любви. Их опустили в могилу вместе, и они в первый раз лежали в объятиях друг друга.

Бальтазар Джонс сидел в черной будке возле Кровавой башни, уже не чувствуя ступней. Он не мог включить электрический обогреватель на три секции, чтобы защитить ноги от холода, заползавшего в открытый проем двери. Потому что как только он включал его, будку заполняла вонь горелого бекона, который йомен Гаолер пытался поджарить на нем неделей раньше.

Утро для бифитеров выдалось хлопотным, потому что из-за небывало сухой погоды туристы охотно бродили по всему музейному комплексу, вместо того чтобы прятаться по башням, и лишь немногие удерживались от искушения задать стражам очередной идиотский вопрос. Бальтазара Джонса уже спросили, в какой башне держали после развода принцессу Диану, не актер ли он и настоящие ли те драгоценности Короны, которые с семнадцатого века выставлены в Тауэре для всеобщего обозрения. Это не считая обычных вопросов, звучавших каждые несколько минут, о казнях, методах пыток и местоположении туалетов.

На протяжении веков бифитеры записывали самые нелепые из вопросов посетителей, а также фиксировали случаи самого странного поведения. В переплетенных в кожу томах имелась запись о том, как в 1587 году один вельможа прочел «De Arte Natandi», первый учебник по плаванию, напечатанный в Англии. Как следует изучив рисунки, вельможа совершенно проигнорировал совет автора начинать с брасса и решил совершить свой первый в жизни заплыв на спине. Вступая в ряды пловцов, он выбрал в качестве места для тренировок не многолюдную Темзу, а спокойные воды крепостного рва. Улучив момент, когда сопровождавший его бифитер отвернулся, господин скинул с себя штаны и рубашку, отдал парик жене и устремился к спуску возле башни Байворд. Так и не удалось установить, что послужило причиной его гибели: достойное сожаления неумение плавать на спине или же тлетворные воды рва. Как бы там ни было, тело вельможи плавало вокруг крепости до следующей весны, став новой достопримечательностью, стремясь увидеть которую зеваки отпихивали друг друга локтями, взбудораженные газетными предостережениями суровых докторов, считавших подобный плачевный финал подтверждением общепринятого мнения, до какой степени опасно мочить ноги.

Через открытый проем будки Бальтазар Джонс с ангельским терпением объяснил парочке из Мидлендса, что улица Монетного двора, на которую они попали, войдя в Тауэр, не имеет никакого отношения к конфетам, как они полагали [8]. Зато имеет отношение к Королевскому монетному двору, который чеканил все монеты в стране и с тринадцатого по девятнадцатый век находился в Тауэре. В приливе щедрости он даже подкинул им еще один исторический факт, прибавив, что великий физик и математик сэр Исаак Ньютон на протяжении двадцати восьми лет возглавлял Королевский монетный двор. Однако туристы уставились на него пустыми глазами, а затем спросили, где туалеты.

Когда он улыбался для неизбежной фотографии, порыв сердитого ветра с шумом погнал сухие листья по булыжникам рядом с будкой. На камнях появились темные пятна, похожие на мокнущие язвы Черной Смерти, и в воздухе запахло пылью девяти веков. Туристы бросились спасаться от дождя, а Бальтазар Джонс отодвинул задвижку на нижней половинке двери, вышел наружу и окинул небо пристальным взглядом опытного лошадиного барышника. Обрадовавшись неожиданному дождю нового вида, он сунул руку в карман, чтобы достать изящную египетскую бутылочку для духов, сделанную из розового стекла. Поставив ее под развалины стены, возведенной по приказу Генриха Третьего, он вернулся в черную будку, закрыл верхнюю и нижнюю половинки двери и сел ждать. Дождь колотил по крыше, словно обезумевший барабанщик из племени людоедов, а бифитер надел очки для чтения и раскрыл список животных, который передал ему Освин Филдинг.

Он скреб бороду, силясь вспомнить, что за зверь такой зорилла, как вдруг ему в окошко громко постучали. Бифитер поднял голову, снял очки и увидел главного стража, который, съежившись, стоял под дождем. Бальтазар Джонс спешно открыл верхнюю половинку двери.

— За воротами стоит грузовик с двумя людьми, которые уверяют, что приехали строить в крепостном рву вольер для пингвинов, — прокричал главный страж, заглушая дождь. — Очевидно, вам об этом известно.

Бальтазар Джонс нахмурился.

— Разве вам не сообщали из дворца? — спросил он.

— Люди из дворца не удостаивают меня вниманием.

Потребовалось несколько попыток, чтобы до главного стража дошло: да, в Тауэре снова будет устроен королевский зверинец. И еще несколько, чтобы он поверил: да, Бальтазар Джонс назначен его смотрителем. Бифитер никогда еще не видел, чтобы от человека, стоящего под проливным дождем, полыхало такой яростью.

— Что, черт возьми, вы понимаете в экзотических животных, если не считать вашей допотопной черепахи? Бог ты мой, они что, не смогли найти никого хуже? — воскликнул главный страж, вытирая глаза от дождя своими как будто набальзамированными пальцами.

Внезапно крепость осветилась серебристой вспышкой молнии.

— Это же крепость, а не какой-то там тематический парк, — проревел главный страж, прежде чем кинуться в укрытие под аккомпанемент грома.

Бальтазар Джонс закрыл дверцу. Он не любил главного стража, но не мог отрицать, что тот прав, говоря об отсутствии у него всякого опыта. Снова нацепив на нос очки, он взглянул на вымокший список увеличенными глазами, пытаясь припомнить, о каких зверях речь. Он-то ожидал, что его заботам вверят таких животных, которые населяли Тауэр в прежние века и которые когда-то были первыми представителями своих видов в Англии, но в наши дни считаются вполне обыденными и скучными.

С историей первого зверинца бифитер подробно ознакомился, когда они только-только переехали в крепость, чтобы избавить Милона от страха, который вызывал в нем новый дом. Страхи мучили Милона после экскурсии по Тауэру, которую провели для него другие дети, когда его родители распаковывали пожитки, а туристы покинули крепость до следующего дня. Когда дети пришли в Соляную башню, чтобы познакомиться с новым и самым юным жителем крепости, он старался выманить Миссис Кук из переносной клетки фуксией, которую стащил из цветочного ящика матери, переехавшего сюда из их прежнего дома. Однако черепаха со старческим упрямством отказывалась двигаться с места. После того как все дети по очереди полежали на полу и были официально представлены рекордсменке, древняя голова которой напоминала высушенную голову предка какого-нибудь дикого племени, они предложили Милону прогуляться по Тауэру. Геба Джонс, которая даже не догадывалась, что ожидает здесь сына, легко его отпустила — пусть дети покажут ему, где тут можно кататься на велосипедах.

Пока дети бежали к ближайшей к ним башне — башне Широкой Стрелы, — кто-то из них спросил Милона, что он знает о Ночи костров.

— Это когда папа запускает фейерверки из молочных бутылок в саду, а мама с Миссис Кук смотрят из окна кухни, потому что от грохота у них звенит в ушах, — ответствовал Милон.

Тогда сын главного стража сообщил ему, что на самом деле это годовщина того дня, когда Гай Фокс и его сподвижники пытались взорвать Парламент. После чего он указал на стену, где сэр Эверард Дигби, один из участников Порохового заговора, вырезал свое имя во время заточения, прежде чем его сначала повесили, а потом утопили и четвертовали. Милон, который понятия не имел, что это значит, провел пальчиками по имени на стене, гадая, куда же папа будет прибивать огненное колесо теперь, когда у них больше нет садового сарая. Он никак не отреагировал на услышанное, и кто-то из детей прибавил:

— Всех заговорщиков повесили, но вынули из петли раньше, чем они успели задохнуться. А потом им отрезали гениталии, вырвали сердца, отрубили головы и разрубили на части. А потом отрубленные головы выставили на Лондонском мосту в назидание остальным.

Милон вслед за остальными детьми выбежал из башни, чувствуя, как кружится голова. Когда они проходили мимо казарм Ватерлоо, кто-то сказал:

— Здесь выставлены драгоценности Короны, но мы не можем их тебе показать, потому что тогда сработает сигнализация и нас будут ругать, а потом отправят в тюрьму.

Кто-то прибавил:

— А еще здесь в пятьдесят втором году сидели близнецы Крэй, гангстеры из Ист-Энда, за то что во время армейской службы сбежали в самоволку.

После они гурьбой дошли до лобного места на Тауэрском лугу и уселись на траву, скрестив ноги. Один из мальчиков понизил голос и сказал:

— Это то самое место, где узникам рубили головы. Шестерым голову отрубили топором, а одному — мечом.

Милон, у которого уже сосало под ложечкой, хотел бежать спасаться в Соляную башню, но так перепугался, что не знал, как вернуться обратно.

Он последовал за детьми, стараясь не отставать, когда они бежали по лужайке, где до сих пор пробивался табак, выращенный здесь сэром Уолтером Рэли за тринадцать лет его заточения. Когда они взялись за холодную дверную ручку церкви Святого Петра-в-оковах, три крысы, пировавшие на гобеленовой подушечке для коленопреклонения, бросились под орган. Когда дети собрались у алтаря, Шарлотта Бротон, дочь вороньего смотрителя, показала себе под ноги на каменную плиту и зашептала:

— Вот здесь лежит ящик для стрел с костями Анны Болейн. Ее муж, Генрих Восьмой, выписал из Франции самого известного палача, чтобы тот отрубил ей голову мечом. У нее был лишний палец на одной руке, и капеллан сошел с ума, слушая, как она барабанит по крышке ящика одиннадцатью пальцами.

Когда они пошли к выходу и их шаги эхом отдавались от стен, Милон бросился бежать во весь дух, чтобы не оказаться последним.

Закат разливался над крепостными стенами, от Темзы поднималась вонь, и дети решили повести новенького на экскурсию с привидениями. Для начала они навестили Уэйкфилдскую башню, где, как они сказали, обитает призрак Генриха Шестого, которого закололи прямо в крепости. Потом они задержались перед Кровавой башней, и кто-то сказал шепотом, что двух маленьких призраков в белых ночных рубашках часто видят стоящими в дверях. После они пробежали по зубчатым стенам, по которым частенько прогуливается привидение сэра Уолтера Рэли, облаченное в элегантный наряд елизаветинских времен. А потом они навестили еще с дюжину мест и под конец забрались в башню Мартина, где призрак медведя напугал солдата и тот умер от потрясения.

Несмотря на новенький пододеяльник со стегозавром и плакат с тираннозавром, который Бальтазару Джонсу все-таки удалось прибить к холодной стене, в ту ночь Милон отказался спать в своей круглой комнате, которая сначала вызвала у него такой восторг. Когда настало время ложиться в постель, он взбежал по винтовой лестнице в своих маленьких тапочках и забрался под одеяло между родителями. Он лежал на спине, вытянувшись в струнку, и отказывался закрывать глаза, а то «вдруг они придут и заберут меня». Когда в конце концов его сморил сон, он начал пинать отца по лодыжкам, как будто пытаясь спастись от мучителей. Бальтазар Джонс с криком проснулся, спустя миг с такими же криками проснулись жена и сын.

Бифитер испытал все способы убеждения, чтобы рассеять тень омерзительного прошлого крепости, которая пала на его сына. И хотя он говорил, что смертная казнь была отменена, что наука отрицает существование привидений, а преподобный Септимус Дрю совершенно здоров, если не считать того, что он носит сан, ничто не могло убедить мальчика.

Держа Милона за руку, Бальтазар Джонс повел сына на прогулку по стенам. Пока они глядели из-за парапета на Тауэрский мост, бифитер рассказывал, что некоторые арестанты жили куда лучше, чем совершенно свободные бедняки за стенами крепости.

— Помнишь Джона Баллиола, шотландского короля, я рассказывал тебе, что он сидел в Соляной башне? Так вот, он отлично проводил время, — уверял отец, облокотившись на парапет. — Он привез с собой кучу народу. У него было два оруженосца, егерь, брадобрей, капеллан, дьяк, два конюха, два мажордома, портной, стиральщик белья и три пажа. И ему позволяли покидать Тауэр, чтобы охотиться. Он жил здесь лучше, чем мы. Твоя мама уже дважды отправляла меня в прачечную, потому что стиральная машина не работает. И заметь, его отослали во Францию после того, как он отбыл наказание, и вот это, по моему мнению, было действительно жестоко.

Однако Милона, который стоял на цыпочках, чтобы заглядывать за парапет, это не убедило.

— А как же тогда сэр Уолтер Рэли? — продолжал Бальтазар Джонс. — Помнишь, я рассказывал тебе о человеке, который привез картошку и трижды сидел в Тауэре?

— Его посадили в тюрьму за то, что он привез картошку? — спросил Милон, поднимая глаза на отца.

— Не совсем. В первый раз он женился на одной из фрейлин Елизаветы Первой, не спросив позволения королевы, во второй раз его обвинили в предательстве, а под конец — в том, что он спровоцировал войну между Англией и Испанией, когда искал золото. Но ты совершенно прав, картофель весьма спорный овощ. Хотя лично я посадил бы того, кто вырастил брюссельскую капусту. Так о чем это я? Ах да, все тринадцать лет заточения в Кровавой башне у Уолтера Рэли было трое слуг. Только представь! Тебе бы понравилось, если бы кто-нибудь натягивал тебе носки?

Но Милон ничего не ответил.

Тогда бифитер рассказал ему, что жена и сын исследователя время от времени приезжали к нему и гостили в Кровавой башне, что его второй сын родился прямо в крепости и был крещен в тауэрской церкви.

— Рэли даже позволялось выращивать в тауэрском саду диковинные растения, которые он привез из открытых им стран, — продолжал бифитер. — Ему разрешили установить в старом курятнике перегонный куб, и он экспериментировал с разными лекарственными препаратами, которые продавал посетителям. И еще он построил маленькую плавильную печь, чтобы переплавлять разные металлы. Ты, если захочешь, тоже можешь получить химический набор и проводить разные эксперименты. Можно даже будет устроить несколько взрывов и посмотреть, подпрыгнет ли твоя мать выше, чем в Ночь костров.

Но в тот вечер Милон снова забрался в родительскую постель и метался во сне так, будто его преследовали демоны. Бальтазару Джонсу наконец удалось восстановить свои права на супружеское ложе после того, как на него снизошло озарение за обедом в убогой кухне Соляной башни.

— Когда мы вернемся домой в Кэтфорд? — спросил Милон с набитым ртом, уплетая спагетти под соусом «Болоньезе».

— Каждый раз, когда овца говорит «бе-е», она роняет клок сена, — вставила Геба Джонс.

Бифитер посмотрел на жену, затем на сына.

— Кажется, твоя мать хочет сказать, чтобы ты не разговаривал с набитым ртом, — проговорил он. Он сосредоточенно накручивал спагетти на вилку, а потом добавил, не поднимая глаз: — Милон, тебе понравится жить в этом удивительном месте. Целых шестьсот лет в Тауэре был собственный маленький зоопарк, потому что существовала традиция дарить королям настоящих животных.

Милон быстро поглядел на отца.

— И каких животных им дарили? — спросил он.

Бифитер не сводил взгляда со своих спагетти.

— Я расскажу тебе сегодня перед сном, но только при условии, что ты пойдешь спать к себе, — ответил он. — Возможно, хотя точно неизвестно, что они были потомками динозавров.

Остаток дня Бальтазар Джонс изучал документы и записи, вырванные из алчных пальцев хранителя истории Тауэра. Когда наступил вечер, он задернул все занавески в комнате сына. Затем он до подбородка накрыл его одеялом и сел рядом с его постелью.

Зверинец был основан в правление короля Иоанна, начал он, когда в 1204 году король приказал привезти из Нормандии, которую он в конце концов потерял, три ящика с дикими животными. Затем, в 1235 году, его сын король Генрих Третий был однажды разбужен ото сна после скучного обеда в Тауэре. Костлявые пальцы, растолкавшие его, принадлежали встревоженному придворному, который сообщил, что по реке только что прибыл подарок-сюрприз, любезно присланный императором Священной Римской империи Фридрихом Вторым, и этот подарок производит невероятный шум. Король, взволнованный мыслью о неожиданном подарке, поспешно натянул сапоги и поспешил к берегу Темзы. Ящики открыли с помощью рычага и обнаружили в них трех смердящих леопардов. И никакими доводами монарха не удалось убедить, что пятна на животных составляют неотъемлемую часть их красоты, а вовсе не говорят о какой-то болезни. И редчайших в Англии животных оставили метаться по клеткам в Тауэре.

Милон, который зачарованно слушал, спросил:

— Но если пятна — это красиво, почему наша мама всегда сердится, если находит на лице пятнышко?

— Потому что пятна красивы на леопардах, а не на женщинах, — пояснил Бальтазар Джонс.

Следующим вечером Милон отправился спать к себе, соблазненный обещанием очередного экскурса в историю. Бифитер снова сидел рядом с постелью, глядя на смуглое лицо сына, так похожее на красивое лицо жены, и продолжал рассказ.

В 1252 году в Тауэр прибыл еще один подарок, на этот раз из Норвегии. Белый медведь и служитель прибыли в крепость без помпы, на небольшом морском судне. К тому времени человек по имени Харальд и медведь, которые плыли по морю много месяцев, поскольку не раз сбивались с курса, видеть друг друга не могли. И путешествие вверх по Темзе только ухудшило их настроение. Оба с трудом выносили, когда на них глазеют, но вопли зевак при виде диковинного белого медведя были сущей ерундой по сравнению с теми замечаниями, какие отпускали по поводу наряда служителя, потому оба путешественника были мрачнее тучи, и настроение омрачилось еще больше, когда они увидели те развалины в стенах крепости, где им предстояло поселиться. Решив, судя по его белому меху, что зверю годков сотни три, Генрих один раз взглянул на него с любопытством, как на полную древность.

— Что такое «древность»? — спросил Милон.

— Нечто очень и очень старое.

Милон помолчал.

— Как дедушка? — наконец спросил он.

— Совершенно верно.

Потом Бальтазар Джонс продолжил. Харальд, служитель, приставленный к медведю, водил его на веревке к Темзе, где тот ловил рыбу. Харальд быстро понял, что его никто тут не понимает и он тоже никого не понимает. Тогда он оставил всякие попытки общения и проводил все время в компании своего полярного подопечного, даже спал у него в медвежьем логове. Все их разногласия были позабыты. Постепенно каждый научился понимать, что думает другой, хотя оба молчали. По ночам в их загон приплывали сны о родных местах, где до самого горизонта лежали сверкающие снега и воздух был прозрачнее слезы. Когда в конце концов Харальд скончался от цинги, белый медведь умер от инфаркта через несколько часов.

Когда Бальтазар Джонс договорил, он заметил на щеках Милона влажные дорожки от слез. Однако мальчик настаивал, чтобы отец продолжал. В 1255 году Генриху прислали очередного зверя, на сей раз от Людовика Девятого, в знак его благосклонности, и этот зверь тоже был первым представителем своего вида в Англии, продолжал бифитер. Некоторые дамы в толпе, собравшейся на берегах Темзы по случаю прибытия новой диковинки, упали в обморок, увидев, как животное пьет воду не ртом, а несоразмерно длинным носом.

Король отдал приказ соорудить в крепости деревянный загон для диковинного зверя. Но, несмотря на спокойный нрав и морщинистые колени животного, монарха так напугал его вид, что он не решился зайти в загон и рассматривал животное через прутья решетки, к вящей радости заключенных. Король даже вздохнул с облегчением, когда через пару лет животное испустило последний вздох и его странное тело рухнуло, перекрыв выход из загона служителю, который дожидался несколько дней, пока его освободят.

— Но почему слон умер? — спросил Милон, вцепившись в край пододеяльника со стегозавром.

— Животные тоже умирают, сынок, — ответил Бальтазар Джонс. — Иначе на небесах у нашей бабушки не было бы никаких зверей, ты же понимаешь.

Милон поглядел на отца.

— А Миссис Кук тоже отправится на небеса? — спросил он.

— Когда-нибудь, — ответил бифитер.

Последовало молчание.

— Папа?

— Что, Милон?

— А я тоже отправлюсь на небеса?

— Да, сынок, но это будет еще очень не скоро.

— И вы с мамой будете там?

— Да, — ответил он, гладя мальчика по голове. — Мы будем там, будем тебя ждать.

— Значит, я буду не один? — спросил сын.

— Конечно, сынок. Не один.

Глава шестая

Заварив имбирный чай, преподобный Септимус Дрю поднялся, держа в руках свой скорбный чайничек на одну чашку, выше на два пролета вытертой ногами деревянной лестницы в свой кабинет, другой рукой придерживая подол изгрызенной крысами рясы, чтобы не споткнуться. Единственным более-менее уютным местом в комнате было старое кожаное кресло с подушкой из разноцветных лоскутов, сшитой в подарок святому отцу одной из сестер. Рядом с креслом стояла настольная лампа, выписанная по почте, которая шла к нему несколько месяцев, потому что на почте заказ на его адрес сочли глупым розыгрышем. Над каминной полкой висело изображение Девы Марии, явно католического происхождения, но написанное до того мастерски, что его отец не смог устоять и купил для своей юной жены в медовый месяц. Чувствуя, как от окон с узорчатыми переплетами несет сквозняком, святой отец с сожалением поглядел на камин, который было запрещено топить после того, как из него выскочил уголек и прожег старинный ковер. Все решили, что капеллан был глубоко погружен в молитву, если не почувствовал зловонного дыма, в котором слышались запахи тысяч грязных ног. Но правда заключалась в том, что он в тот момент находился в мастерской, где пытался воссоздать миниатюрную копию Великой армады на колесиках, с действующими моделями пушек.

Святой отец снял рясу и пасторский воротник, ибо считал свое облачение неуместным для подобных занятий, и повесил на крючок на двери. Сердце его пело в предвкушении грядущей работы, когда он сел на стул перед простым письменным столом и вынул из ящика блокнот. Снимая колпачок с авторучки, с которой не расставался и со школьных времен носил на боку, будто рыцарь меч, он перечел последнее предложение, на котором остановился в прошлый раз, и продолжил описывать сосок, подобный розовому бутону.

Хотя воображение всегда входило в число многих достоинств святого отца, раньше он и помыслить не мог, что станет одним из самых популярных в Британии авторов эротической прозы. Когда он лишь начинал осваивать сочинительское искусство, вдохновленный эффектом, какой оказывали на его мать книги Джорджа Праудфута, он решил, что если ему и суждено добиться успеха, то только на основном литературном рынке. Завершив первый роман, капеллан отправил его ведущим издателям, молясь про себя с надеждой. И через одиннадцать месяцев, когда ответ так и не пришел, он понял, что его творение никого не заинтересовало. Однако к тому времени он уже написал второй роман. Уверенный, что его не воспринимают всерьез из-за обратного адреса на пакете, он арендовал на городской почте абонентский ящик и отослал новое сочинение, чувствуя, как сжимается сердце. Письмо с недвусмысленным отказом его лишь подбодрило, и он приступил к новой работе с той же благоговейной молитвой.

Капеллан уже собирался разослать экземпляры своего восемнадцатого по счету сочинения, когда получил сразу несколько писем и, ощупав их, понял, что там лежат не стандартные открытки с напечатанным отказом. Святой отец так разволновался, что целую неделю не осмеливался открыть конверты, и они лежали на каминной полке, окруженные нимбом, сияющим ярче, чем у Девы Марии. Однако, когда он наконец вспорол конвертам животы ножом из слоновой кости, вместо ожидаемого предложения о контракте обнаружил письма, в которых его убедительно просили воздержаться от дальнейшей рассылки манускриптов.

Преподобный Септимус Дрю на целую неделю забросил сочинительство. Но уже скоро его безгрешные пальцы снова потянулись к перу, а поскольку все прочие жанры были уже испробованы, святой отец погрузился в мускусные испарения эротики. Его целомудренность сыграла ему на руку, поскольку никакой личный опыт не сдерживал воображение — для святого отца все было возможно. Взяв псевдоним Вивьен Вентресс, чтобы проскользнуть под натянутой для него колючей проволокой, он отправил свое первое творение, «Запретный плод бакалейщика», по запретному адресу, но без молитвы. Когда он наведался к своему абонентскому ящику, от нескольких издателей успело прийти по три письма, в которых мисс Вентресс уговаривали подписать контракт на шесть будущих книг. Все издатели узрели уникальность в ее сочинении: игривые недоговоренности, оставляющие простор для воображения читателя; морализаторский тон, который придавал ее работам звучание, до сих пор не слышное в этом жанре; и ее неколебимая вера в существование истинной любви — тема, которую вообще не затрагивали ее современники. Септимус Дрю прикинулся величайшей скромницей в мире, сбрызнув свои ответные письма, в которых по очереди отказал всем, самыми соблазнительными духами. Тактика принесла победу, потому что ставки немедленно возросли. Капеллан принял самое выгодное предложение, настояв, чтобы в контракт внесли пункт о том, что в каждом его романе добро непременно будет торжествовать над злом. Чек на огромный аванс он хранил под медным распятием на каминной полке в своем кабинете. И когда начали поступать средства от продаж, денег оказалось столько, что святой отец основал приют для отставных ночных бабочек, израненных любовью, которая является в столь многих личинах.

Капеллан писал до обеда, после чего снова вернулся в реальность, отвлеченный от запретного сочинения нежданным приступом одинокой тоски. Подумав о женщине, которая обратила его в проклятую жертву бессонницы, он выглянул в окно, надеясь увидеть ее. Но вместо того увидел первого за день туриста, который только что совершил большую ошибку, попытавшись приласкать гнусного ворона. Преисполненный благочестивых мыслей, которые пропитывали все его романтические фантазии, капеллан гадал, сможет ли возлюбленная когда-нибудь увидеть в нем потенциального мужа. Машина скорой помощи уже забрала незадачливого любителя достопримечательностей, когда преподобный Септимус Дрю, впавший в забытье от мук любви, очнулся от своих грез. Он выдвинул ящик стола, убрал блокнот и встал, чтобы подготовиться к послеобеденному патронажному визиту к отставным торговкам любовью, чьи израненные души он спасал. Он вышел из дома с зонтиком в одной руке и пряником в другой, давно уже обнаружив языческую способность этой выпечки давать утешение.

Дождь стучал в дверь таверны «Джин и дыба» с такой неистовой силой, что пробивался в щели и дождевая вода расползалась по плиткам пола, словно лужа крови. Но Руби Дор этого не замечала. Хозяйка таверны сидела в одиночестве с самого обеда, с тех пор, когда все выпивохи наконец разошлись, и заглядывала в клетку на краю барной стойки, пытаясь уговорить свою канарейку запеть. Птичка страдала от хронической агорафобии, вызванной драматическим приземлением в лохань с помоями из-за падения в обморок. Несмотря на все многочисленные попытки, начавшиеся с льстивых уговоров, продолжившиеся подкупом и завершившиеся угрозами, ничто не могло подвигнуть канарейку на исполнение хотя бы самого простого мотивчика. И к настоящему ужасу Руби Дор, теперь птица еще и страдала от того, что специалисты по кишкам вежливо именуют «диареей». Болезнь спровоцировали многочисленные лакомства, которые приносили по очереди все бифитеры в надежде, что птица на радостях запоет, а им за это перепадет бесплатная выпивка от хозяйки. В бумажных салфетках, которые разворачивались на стойке бара, оказывались то крошки от мясного пирога, то остатки рождественского пудинга, нечаянно обнаруженного в недрах холодильника, то кусочек корнуоллского пирога. Однако единственным звуком, доносящимся из клетки, был шорох взъерошенных желтых перьев, за которым следовал совершенно неприличный шлепок.

Прижавшись пухлыми губами к самым прутьям клетки и распластав по спине волосы, собранные в длинный хвост оттенка корицы, Руби Дор в последний раз просвистела случайный набор нот, который ни за что не издал бы человек с музыкальным слухом. Однако птица молчала. Пытаясь заглушить разочарование, хозяйка принялась стирать пыль с витрин на стенах таверны, в которых хранились скопившиеся за годы сувениры с бифитерами. Коллекцию начал собирать ее отец, предыдущий хозяин заведения, который переехал со второй женой в Испанию, смертельно устав от выслушивания одних и тех же разговоров. В витринах были выставлены сотни статуэток бифитеров, пепельницы, стаканы, кружки, наперстки и колокольчики — и на каждый предмет было нанесено изображение знаменитого бородатого господина в алом «государевом платье», дополненном розетками на ботинках и по бокам от коленей.

Таверна «Джин и дыба» была единственным домом в жизни Руби Дор с того самого дня, когда она появилась из утробы матери, выскользнув из дрожащих пальцев отца и стукнувшись головой о линолеумный пол. В тот день, когда ожидалось появление Руби Дор на свет, тауэрский доктор сидел в баре, предаваясь увлечению, которое стало источником всех его самых страшных мук. Когда ему вежливо сообщили, что у жены хозяина начались схватки, он отмахнулся. «Ей еще рано», — твердо заявил он. После чего вернулся к партии в «Монополию», в которую играл с одним из бифитеров больше двух часов кряду. Тот бифитер был единственным из обитателей крепости, кого врач еще не обыграл, — лишь потому, что они еще ни разу не играли друг с другом.

Превосходство доктора было абсолютно. Пока бифитер за бифитером отправлялись в тюрьму, врач широкого профиля стремительно проходил очередной круг, скупая недвижимость с чудовищной алчностью. Заграбастав себе всю недвижимость на полях одного цвета, он удваивал арендную плату и, даже не краснея, протягивал руку за денежками, когда его соперник оказывался в его владениях. Подобную стратегию многие считали запрещенной. Пытались отыскать правила игры, но оказалось, что они утеряны, и некоторые даже обвиняли доктора, что он нарочно их спрятал. Страсти в крепости разгорелись до такой степени, что пришлось обратиться за справедливым судом к производителю настольной игры. Он прислал письмо, напечатанное плотным шрифтом, уверяя, что методы доктора не противоречат священным правилам.

Врач широкого профиля, который неизменно делал эпицентром своей гостиничной империи Стрэнд, Флит-стрит и Трафальгарскую площадь, считал, что своим успехом обязан «башмаку», и потому всегда играл только этой фишкой. Каких только взяток ему не предлагали, чтобы он обменял «башмак» на «шляпу с роскошными полями», на «мотоцикл с крохотными колесиками», даже на «скотчтерьера с симпатичной мохнатой шерсткой». Но ничто не могло заставить его отказаться от башмака.

Когда доктору на ухо снова зашептали, что схватки тревожно усиливаются, доктор развернулся к гонцу и отрезал: «Я поднимусь через минуту». А когда в следующий миг он взглянул на игровое поле, «башмак» исчез. Он тут же обвинил бифитера, который с негодованием отверг обвинение в воровстве. Игра была прервана на тридцать четыре минуты — массивный доктор затолкал свои розовые пятисотфунтовые банкноты в нагрудный карман и принялся ползать между ножками стульев, выискивая священный «башмак». Когда он вернулся на место с раскрасневшейся физиономией и пустыми руками, то потребовал, чтобы противник вывернул карманы. Бифитер повиновался, после чего с кривой усмешкой предложил доктору играть дальше «утюгом». В тот миг, когда медик уже хотел объявить о временной приостановке игры, бифитер вдруг начал задыхаться. Мгновенно догадавшись, в чем дело, доктор поставил его на ноги, развернул спиной к себе и применил прием Геймлиха. И когда Руби Дор выпала на кухонный пол, спорный «башмак» выскочил изо рта бифитера и приземлился на игровое поле, разметав ряд маленьких красных гостиниц.

Вытерев пыль с витрин, хозяйка таверны вернулась на свой высокий стул перед пивными кранами. Она поставила ноги на пустой ящик и потянулась за своим вязанием. Когда-то она заглушала таким способом желание курить, но новая привычка оказалась еще более привязчивой, чем сигареты. Через некоторое время она вспомнила о тесте на беременность, сделанном поутру в туалете, и снова решила, что результат неверный. Не в силах больше терпеть неопределенность, она поднялась со стула. Обогнув лужу, растекшуюся по истертым плиткам пола, она взяла пальто и вышла, захлопнув за собой дверь.

Прижимая подбородок к груди, чтобы дождь не заливал глаза, она пробежала мимо кафе «Тауэр», где укрылось несколько туристов, которые уже горько раскаивались в том, что попробовали местные деликатесы. Завернув за угол Белой башни, она стремительно миновала казармы Ватерлоо, и, когда добралась до ряда домов со светло-синими дверями, выходящими на Тауэрский луг, ее мокрые от дождя волосы, собранные на затылке в хвост, тяжело хлопали ее по спине.

После яростного стука доктор Евангелина Мор наконец открыла дверь и отступила в сторонку, впуская промокшую хозяйку таверны. Извинившись за свои мокрые ноги, Руби Дор прошла по коридору в кабинет. Она села за стол на стул со скрипучим кожаным сиденьем и подождала, пока врач тауэрской общины займет свое место. Только тогда она сказала:

— Прошу прощения за вторжение, но мне кажется, что я беременна.

Через несколько часов, когда тьма расползлась над парапетами стен, Бальтазар Джонс топтался перед таверной «Джин и дыба», собираясь с духом, чтобы войти. Он не стал переодеваться после дежурства, потому что мысли были заняты предстоявшей встречей, на которой он должен был сообщить обитателям Тауэра о новом зверинце. Многочисленные слухи уже ходили по крепости, и самые мрачные утверждали, будто тиграм позволят свободно гулять по всей территории по вечерам после ухода туристов. Неожиданно вывеска над дверью, изображающая бифитера, приводившего в действие дыбу, заскрипела от ветра. Бальтазар Джонс вошел и увидел своих сослуживцев, которые тоже не успели переодеться и уже сидели за столиками, каждый с пинтой пива перед собой на столе и с женой под боком.

Зная, что найдутся сильно недовольные проектом, потому что ничто так не выводило бифитеров из равновесия, как изменения в привычном укладе жизни, Бальтазар Джонс направился прямо к бару. Руби Дор, которая все еще не забыла, как он довел ее канарейку до обморока, в итоге соизволила нацедить ему пинту «Дочери Сквенджера» [9], заказанную не столько из любви к пиву, сколько в знак примирения. Единственный эль, который варился на территории крепости, некоторые обитатели Тауэра считали даже более отвратительным, чем орудие пытки, в честь которого он был назван. Бальтазар Джонс успел с неохотой сделать всего три глотка, когда с места поднялся главный страж и потребовал тишины, после чего попросил объяснить собравшимся, что за катастрофа вот-вот у них разразится.

Поставив свою кружку на стойку бара, Бальтазар Джонс развернулся к сотоварищам, волосы которых, примятые шляпами, являли все оттенки седины. Он огладил бороду, потому что внезапно позабыл все слова, хотя накануне старательно репетировал. Но затем заметил капеллана, сидевшего у дальней стены рядом с доктором Евангелиной Мор. Святой отец улыбнулся и поднял большие пальцы, подбадривая его.

— Как прекрасно известно почти всем здесь присутствующим, в лондонском Тауэре с тринадцатого по девятнадцатый века находился королевский зверинец, — начал он. — Поначалу животных сюда привезли исключительно ради монарших забав, но при Елизавете Первой зверинец открыли для широкой публики. Там была львица, названная в честь королевы. Говорили, будто жизнь монаршей особы и этой львицы неразрывно связаны, и львица в самом деле умерла за несколько дней до смерти королевы.

— Давайте ближе к делу, — сказал главный страж.

— Традиция дарить монархам живых зверей сохраняется и по сей день, и все они содержатся в Лондонском зоопарке, — продолжал Бальтазар Джонс. Он немного помолчал, а затем продолжил: — Королева решила перевезти их в Тауэр и возродить зверинец. Она очень надеется, что их присутствие привлечет больше посетителей. Животных привезут на следующей неделе, а для публики зверинец откроется, как только его обитатели привыкнут к новому месту.

Зазвучал хор протестующих голосов.

— Но нам не нужно больше посетителей. У нас и так от них деваться некуда, — прокричал вороний смотритель.

— На днях один такой постучал ко мне в дверь и имел наглость спросить, нельзя ли ему походить по дому, — сказала одна из жен бифитеров. — Я велела ему убираться, но он, кажется, не понял. Потом попросил, чтобы я сфотографировала для него дом изнутри. Ну, я сделала ему фото сортира, отдала фотоаппарат и захлопнула дверь.

— Но где именно будут жить звери? — спросил кто-то из бифитеров. — Мне кажется, для них попросту нет места.

Бальтазар Джонс откашлялся.

— Сооружение вольера для пингвинов уже начато в крепостном рву, рядом с ним возведут и другие павильоны. Один расположится на лужайке перед Белой башней. Так же будут задействованы некоторые пустующие башни. Например, птиц решено поселить в Кирпичную башню.

— Какой породы пингвины? — спросил йомен Гаолер, чья торчащая во все стороны борода покрывала монументальные подбородки, словно вереск торфяную пустошь. — Надеюсь не те, что обитают на Фолклендах? Они гораздо агрессивнее аргентинских. Как кого увидят, так сразу и щиплют за зад.

Бальтазар Джонс отхлебнул из своей кружки.

— Все, что я помню, — они плохо видят вдаль, когда выбираются из воды, и без ума от кальмаров, — ответил он.

— Бывший военный ухаживает за животными… Никогда в жизни я не испытывал такого унижения, — взъярился главный страж, и его как будто набальзамированные пальцы сделались еще бледнее, когда он ухватился за ручку своей кружки. — Надеюсь, присматривать за животными вы будете лучше, чем ловите карманников, йомен Джонс. Иначе мы обречены.

Несколько бифитеров направились к бару, остальные продолжали высказывать свое возмущение по поводу вторжения в их жизнь четвероногих. Бальтазар Джонс забрал кружку и отошел, чтобы взглянуть на канарейку, в надежде, что о нем забудут. Наклонившись над клеткой, он поглядел на птицу, сидевшую на строгой диете. Сунул руку в карман и вытащил печенье с инжиром, похищенное в конторе из пакета, на котором черным маркером было выведено: «Йомен Гаолер». Он отломил кусочек и протянул через решетку крошки безмолвному существу. Не глядя ему в глаза, канарейка медленно, бочком прошла по жердочке и с проворством профессионального карманника схватила крошку. Собравшиеся у стойки бифитеры развернулись в изумлении, чтобы увидеть, как обезумевшее пернатое вдруг разразилось длинной руладой, выражавшей все чувства, скопившиеся в ее груди. А пока все смотрели на запевшую птичку, преподобный Септимус Дрю снова устремил взгляд темных глаз на восхитительную Руби Дор.

Пока бифитеры молчали, онемев от трелей желтой птицы, вороний смотритель допил свой томатный сок. Несмотря на соблазны бара, он избегал расслабляющего действия алкоголя, потому что сейчас ему требовалась ясная голова, чтобы не потерять бдительности и не выдать себя.

— Я пойду проведать воронов, — сказал он жене, похлопав ее по коленке. Послав ей от двери воздушный поцелуй, который ужасно смутил йомена Гаолера, нечаянно оказавшегося на «линии огня», он прихватил свою шляпу и вышел. Один из немногих бифитеров, не отпустивших бороды, он мгновенно прочувствовал всю неприветливость промозглого вечера. Он уже собирался перейти Водный переулок, когда увидел Гебу Джонс, которая быстрым шагом шла с работы домой, выдыхая в морозный воздух облачка пара.

Он замешкался в дверях паба, неспешно натягивая черные кожаные перчатки. Они с Гебой Джонс почти не разговаривали с тех пор, как гнусные вороны лишили Миссис Кук хвостика. Исполняя свой материнский долг, Геба Джонс помогала Милону в его бесплодных попытках отыскать утраченный отросток. Мальчик твердо верил, что его можно будет пришить, как палец, который Танос Грамматикос, двоюродный брат матери, потерял после неудачного возврата к темному плотницкому искусству. Шестилетний ребенок несколько часов внимательно исследовал закоулки Тауэра, и Геба Джонс ползала на четвереньках вместе с ним. Время от времени он радостно кидался к какому-нибудь сучку, но только чтобы отбросить, рассмотрев поближе. Наконец он с неохотой признал, что хвост, скорее всего, был съеден — вывод, к которому его родители пришли гораздо раньше, — и поиски в итоге были прекращены.

Долгие годы Бальтазар и Геба Джонс вынуждены были вести себя с вороньим смотрителем прилично из-за дружбы, завязавшейся между их детьми. Она началась, когда Шарлотта Бротон, которая была на восемь месяцев старше Милона, однажды утром появилась под Соляной башней с новым, как она утверждала, хвостиком для Миссис Кук. Геба Джонс сейчас же пригласила ее войти и проводила по винтовой лестнице наверх. Все семейство уселось на диван и затаило дыхание, когда девочка медленно разжала кулак. Если родители сразу же узнали самый обыкновенный корешок пастернака, то Милон пришел в восторг от нового хвоста. Дети тут же отправились на поиски Миссис Кук, которую и обнаружили в итоге в ванной, они улеглись на пол рядом с ней, пытаясь придумать, как прирастить новый хвост. И вот, благодаря обрывку зеленой шерстяной нитки, старейшая черепаха в мире все утро волочила за собой побуревший корешок, пока это не увидел Бальтазар Джонс, положивший конец унижению черепахи.

Смотритель воронов коснулся своей шляпы, когда Геба Джонс проходила мимо, а она, с покрасневшим от холода носом, сдержанно кивнула ему в ответ. Когда она скрылась из виду, он выждал еще несколько минут, давая ей время добраться до Соляной башни. После чего направился к деревянным вольерам для птиц рядом с Уэйкфилдской башней, едва заметным в темноте, поскольку тучи закрыли луну. Однако, подойдя к птичьим домикам, он лишь посмотрел на закрытые дверцы и прошел дальше, приглаживая в предвкушении свои сизые усы. Подойдя к Кирпичной башне, он оглянулся и нащупал огромный ключ, который опустил в свой карман, пока был в конторе.

Выругавшись себе под нос, поскольку замок наделал много шума, когда все-таки повернулся, он снова огляделся по сторонам. Затем толкнул дверь и прикрыл за собой. Щелкнув зажигалкой, чтобы оценить окружающую обстановку, он стал подниматься по лестнице башни, где некогда сидел в заточении Уильям Уоллес. Оказавшись на втором этаже, он пошарил в темноте руками, нащупывая засов, и вошел в пустую комнату. Поглядел на часы, подарок жены, которые светились во мраке. Он явился раньше на несколько минут, поэтому сел на дощатый пол, снял перчатки и принялся ждать, и сердце у него замирало от сладкого предчувствия.

Наконец смотритель воронов услышал, как дверь внизу открылась и снова осторожно закрылась. Он вытер вспотевшие ладони о брюки, когда по каменной лестнице гулко застучали каблуки. Когда кафе «Тауэр» снова открылось, он быстро оценил главное блюдо. Однако оно не имело никакого отношения к меню, которое бифитеров ужасало не меньше, чем туристов, — его привлекала весьма аппетитная новая повариха. В тот самый миг, когда он увидел сногсшибательную ложбинку между грудями поварихи, наклонившейся помешать похлебку — как она утверждала, из репы, — он и думать забыл о бесталанности Амброзин Кларк по части кулинарии (по мнению некоторых, граничившей с издевательством). Поскольку мозги у нее от дурной пищи ослабли, она согласилась встретиться с ним в пабе «Кот в мешке» недалеко от Тауэра. Сидя на высоком стуле, она простила ему полное отсутствие фантазии по части выбора места, когда он прошептал ей на ушко, что ему нравится ее пирог с угрем. А когда он, положив руку на ее крепкое бедро, пробормотал, что в восторге от ее коровьего желудка, фаршированного картофельным пюре, простила бесконечные утверждения, будто вороны умнее собак. И когда, погладив ее по щеке, все еще пылавшей от кухонного жара, сказал, что ее пудинг на сале лучше, чем у его матушки, простила, что он женат.

Смотритель воронов следил за огоньком зажженной спички, приближавшимся к нему вдоль стены. Внезапно спичка погасла, и башня снова погрузилась в темноту. Он слушал, как она подходит к двери, как переступает порог. Узнав запах кулинарного жира, он встал с пола, протянув вперед руки. И когда он шагнул к ней навстречу, чтобы вкусить сочной Амброзин Кларк, он простил ей неумение готовить.

Едва вернувшись в Соляную башню, Геба Джонс поднялась на крышу, чтобы снять промокшее насквозь белье, которое висело там для просушки. Не столько оптимизм, сколько упрямство заставило ее утром развесить белье. Освещенная светом бледным луны, которая на мгновенье вырвалась из плена туч, Геба Джонс прошла вдоль веревки, бросая в пластмассовую корзину отяжелевшую одежду, от которой разило сыростью Темзы. Приложив все старания, чтобы снять простыни и не испачкать их в лужах, она глядела за Тауэрский мост, вспоминая, как объясняла Милону, когда он еще боялся здесь жить, что отрубленные головы выставляли на старом Лондонском мосту ниже по течению.

Войдя в кухню с корзиной, она увидела, что муж сидит за столом, уронив голову на руки, а его усы до сих пор мокры от «Дочери Сквенджера».

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, протискиваясь мимо его стула, чтобы включить сушилку.

— Отлично, — отозвался он, отодвигаясь вместе со стулом. — Как работа? Принесли что-нибудь интересное?

Геба Джонс вспомнила о коробке с прахом, которая так и стояла на дневнике жиголо.

— Да нет, ничего, — ответила она, заталкивая простыни в машину.

Приготовив ужин, она сняла с хлебницы два подноса. Супруги больше не ели по вечерам в кухне, потому что появившаяся в столовой, как незваный гость, тишина была слишком мучительна для обоих. Разложив на тарелки мусаку — рецепт которой передавался в семье Грамматикос из поколения в поколение, и когда-то Геба надеялась научить готовить ее Милона, — она отнесла подносы в гостиную и поставила на кофейный столик перед небольшим диваном. Муж уже сидел там, переодевшись в старые брюки, с дырками в карманах. Они ужинали, не отводя глаз от телеэкрана и ни разу не посмотрев друг на друга. Когда с едой было покончено, Бальтазар Джонс поднялся и пошел мыть посуду, не откладывая, потому что это был предлог выйти из комнаты. Вымыв тарелки, он перешагнул через Миссис Кук и направился к лестнице.

— Как ты думаешь, как бы сейчас выглядел Милон? — неожиданно спросила Геба Джонс, когда он уже протянул руку к двери.

Он застыл на месте.

— Не знаю, — ответил он, не оборачиваясь.

Закрыв за собой дверь, Бальтазар Джонс поднялся по винтовой лестнице, и шарканье его шлепок в шотландскую клетку эхом отдавалось от древних камней. Поднявшись на последний этаж, он нащупал в темноте ручку и толкнул дверь комнаты, куда жена никогда не заходила, потому что надписи мелом, сделанные там во время войны пленными немецкими подводниками, нагоняли на нее жуть. Он включил свет, отодвинув ночь, которая заглядывала в окна с затейливыми переплетами, и сел на жесткий стул перед столом. Взял ручку и принялся сочинять очередную серию посланий, которые, как он надеялся, помогут ему найти хотя бы одного нового члена для клуба Святого Эриберта Кельнского. Двумя этажами ниже Геба Джонс сидела одна на диване, пытаясь найти ответ на свой вопрос и чувствуя, как сердце рвется на части.

Глава седьмая

В тот день, когда в лондонский Тауэр вернулись экзотические животные, древние кишки подвели Миссис Кук. Бальтазар Джонс обнаружил конфуз рано утром по пути в ванную. Он так и не смог толком уснуть, мучаясь тем, что так и не сказал жене о скором открытии зверинца. Он понадеялся, что новость как-нибудь дойдет до нее сама, освободив его от непосильной задачи. Однако жена пребывала в полном неведении. Это все из-за того, решил Бальтазар Джонс, что она поставила крест на всем, что происходит в крепости, в том числе с теми странными упражнениями, которые начала делать, когда одна из бифитерских жен приобщила ее к культуре йогов.

Он сидел в темноте на краю ванны и, закатав до колена пижамные штаны, смывал с пятки визитную карточку Миссис Кук. Сквозь окно с затейливым переплетом была видна Темза, переливавшаяся в свете нового дня. Поглядев на тауэрский причал, он вспомнил, как рассказывал Милону о прибытии в восемнадцатом веке корабля с первыми в Англии страусами, подарком от тунисского дея, правителя Северной Африки. Они с сыном сидели в шезлонгах на лужайке перед Белой башней, когда надоедливые туристы давно уже покинули крепость. Протянув Милону стакан лимонада, бифитер рассказывал ему про корабль, причаливший к пристани Тауэра, и как толпа зевак, собравшихся по такому случаю, отшатнулась в испуге, когда по мосткам сошли две гигантские птицы, затрясли пропылившимися хвостами и принялись сыпать зловонным пометом.

Лондонцы содрогнулись при виде их отвратительных ног с оттопыренными пальцами, продолжал отец, и ахнули изумленно в тот миг, когда сияющий от восторга матрос поднял свой оранжевый тюрбан и показал лежавшее в нем яйцо размером с его голову. Ужас толпы достиг апогея, когда птицы захлопали на толпу ослепительными длинными ресницами, развернули печально маленькие головки к двум ближайшим зевакам и склюнули у одного жемчужную пуговицу и глиняную трубку у другого, тотчас их проглотив. Пару быстро определили в крытый загон, чтобы они не улетели. Но вскоре один страус погиб, наглотавшись гвоздей, которые ему с готовностью скармливала публика, поверившая слухам, будто такие птицы могут переварить даже железо.

Милон слушал молча, только крепче вцеплялся в подлокотники шезлонга. После он поцеловал отца в щеку и побежал кататься с другими тауэрскими детишками на велосипеде возле осушенного рва. Бальтазар Джонс вспомнил историю со страусами через два дня, когда привез Милона, побелевшего от боли, в больницу, и доктор постукал ручкой по рентгеновскому снимку кишечника, указывая на предмет, в котором явственно узнавалась пятидесятипенсовая монета.

Бальтазар Джонс расправил пижамные штаны и вернулся в постель. Уверенный, что жена давно плывет по морю сновидений, он буркнул, что в Тауэре не только снова будет зверинец, но он лично будет его смотрителем. Довольный собой, так как выполнил долг, он отвернулся и закрыл глаза. Но Геба Джонс немедленно вынырнула из сна со стремительностью морской змеи.

— Ты же знаешь, я терпеть не могу животных, — возмутилась она. — Возиться с выжившей из ума черепахой не подарок, но я делаю это только потому, что ты считаешь ее членом семьи.

Спор прекратился только тогда, когда Бальтазар Джонс встал и снова отправился в туалет, где так долго мучился со своим запором, что Геба Джонс успела уснуть.

Пронзительный звук будильника разбудил их через несколько часов, и они молча оделись в разных концах спальни. Никто не захотел завтракать, чтобы не садиться вместе за кухонный стол. И когда они в итоге все-таки столкнулись друг с другом, единственное слово, каким они обменялись, было: «Пока».

Когда жена ушла на работу, Бальтазар Джонс прошелся платяной щеткой по плечам своего камзола и снял со шкафа форменную шляпу. Он выехал из Тауэра, направляясь в Лондонский зоопарк, крепко сжимая руль, чтобы хоть немного сосредоточиться после бессонной ночи. Рядом ерзала по сиденью его алебарда — колющее оружие в восемь футов длиной, которым можно мгновенно выпустить противнику кишки. Хотя обычно алебарда использовалась в торжественных случаях, Освин Филдинг настоял, чтобы он явился с ней, поскольку королевский конюший хотел, чтобы для прессы бифитер выглядел «побифитеристей».

Отыскав в конце концов место для своей машины между телевизионными фургонами со спутниковыми тарелками, он немного посидел за рулем, собираясь с силами перед предстоящим ему мероприятием. Сил так и не нашлось, поэтому он просто вылез из машины, забыв алебарду. Он вошел в кованые ворота и остановился, глядя, как вереница пингвинов, переваливаясь, поднимается по мосткам в фургон, соблазненная дорожкой из серебристой рыбы. Когда пингвины были уже внутри, одна птица все топталась в дверях, оглядываясь на свой вольер. Водитель с закатанными до локтя рукавами клетчатой рубашки шуганул пингвина, загнал его в фургон, быстро убрал мостки и закрыл дверцы. Бифитер вдруг услышал какое-то шлепанье и обернулся. Одинокий пингвин как мог бежал по рыбному следу, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Вы забыли одного! — закричал бифитер.

— Господи боже! — отозвался водитель, который уже потянулся за сигаретами, хотя этим утром поклялся бросить курить. — Я знал, что работенка предстоит еще та. Этому придется ехать за мной. Я не собираюсь снова открывать двери. Я убил два часа да еще съездил в рыбный магазин, чтобы заманить паршивцев. Они хуже детей, черт бы их подрал. Уж я-то знаю, у меня четверо. Между прочим, что это на вас за одежда? Маскарадный костюм или что?

Все пошло вразрез с тем, что Освин Филдинг именовал «планом» с того мгновения, когда он подошел к Бальтазару Джонсу и сообщил, что журналисты желают его сфотографировать рядом с каким-нибудь из королевских зверей. Пожурив бифитера за то, что тот забыл в машине алебарду, конюший повел прессу к вольеру с обезьянами. Он остановился перед клеткой с мармозетками Жоффруа, обманутый их невинными белыми мордочками и пушистыми черными ушками. Он не подозревал, что служительница все утро пыталась выманить обезьянок из клеток для отправки в Тауэр. Но чем больше она старалась соблазнить их кусочками нарезанных фруктов, тем отчаяннее они цеплялись за прутья клеток, и в конце концов бедняжка сдалась и убежала рыдать в туалет. Когда посланник из дворца представил Бальтазара Джонса прессе как смотрителя королевского зверинца и поставил его на фоне вольера, мармозетки продемонстрировали свою защитную реакцию во всей красе. Они еще долго продолжали сверкать гениталиями, распугав даже самых раскрепощенных из журналистов, которые отступили от клетки и покраснели до корней волос.

Бифитер сбежал от фотокамер и отправился в птичник убедиться, что неразлучникам приготовили разные клетки. По дороге он остановился, чтобы полюбоваться на стадо бородатых свиней, которые с наслаждением чесали зады о специальные столбики, и пожалел, что такие животные принадлежат зоопарку, а не королеве. Позже, когда он осознал, к каким последствиям привела его вопиющая безответственность, он решил, что виной тому неотразимые волосатые щеки свиней, растительность на коих была даже пышнее, чем у его коллег. В его оправдание надо сказать, что свинья и сама была не против прогуляться. И когда Бальтазар Джонс, поддавшись искушению, открыл фургон, махнув рукой на дверь, свинья радостно затрусила внутрь. Бифитеру потребовалась всего пара секунд, чтобы захлопнуть за ней дверцу в безумной надежде, что никто не заметит недостачи одной особи.

Он уже собирался пойти за этрусской землеройкой, когда увидел, как комодский дракон враскорячку удирает от своего перепуганного служителя, который пытается загнать варана в фургон, хлопая носовым платком. Громадная ящерица остановилась рядом с сувенирной лавкой и замерла — двигался лишь, вылетая из пасти, ее раздвоенный язык. Бальтазар Джонс проследил за взглядом ящерицы и увидел Освина Филдинга, который постукивал зонтиком по коробке с вараньей едой; ветер раздувал остатки волос королевского конюшего, отчего его голова превратилась в подобие пальмы. Когда варан направился к конюшему, развив поразительную скорость, бифитер вспомнил, что комодские драконы способны целиком проглотить олененка, а потом неделю лежать на солнышке, переваривая. Тут он сорвался с места.

Несколько мгновений — и уродливая рептилия промчалась мимо конюшего, нацелившись на выброшенный кем-то гамбургер. Но к тому моменту Бальтазар Джонс, не бегавший так быстро с тех пор, как устроил регби на Тауэрском лугу, гоняясь за карманником с пятью кошельками, развил такую скорость, что уже не мог остановиться. Он со всего разбега врезался в Освина Филдинга, и оба пожилых господина тут же повалились на землю, в результате чего великолепный зонтик придворного лишился своего великолепия. Только когда оба убедились, что все еще пребывают в сознании, и попытались подняться на ноги, конюший согласился, как хорошо, что Бальтазар Джонс все-таки не захватил свою алебарду.

Бифитер все еще продолжал скорбно созерцать дыру на колене брюк, когда вереница фургонов начала покидать зоопарк. Он посмотрел, как проехала первая машина с одиноким пингвином на пассажирском сиденье, который глядел на него через стекло. Он поморщился, учуяв запах от второго фургона, где ехала зорилла, а потом завопил, увидев приближавшийся к воротам грузовик с жирафами, которые вот-вот могли остаться без головы. По обе стороны от грузовика выстроились шесть служителей, предлагая жирафам зеленые ветки, чтобы жирафы пригнули шеи, пока грузовик не минует кованую арку. Когда ее благополучно проскочили, звери снова выпрямились, а когда грузовик набрал скорость, закрыли от ветра глаза. Бальтазар Джонс дождался, пока проедет последний фургон, а затем направился к своей машине с этрусской землеройкой в клетке. Он поставил клетку на заднее сиденье и привязал алебарду к подголовнику, чтобы чего не вышло. Покопавшись в дисках, он выбрал Фила Коллинза со сборником «Love Songs» в надежде успокоить своего слишком нервного пассажира. После чего бифитер с черепашьей скоростью отправился в обратный путь, насмотревшись за дорогу разных неприличных жестов и наслушавшись гудков.

Руби Дор постучала в светло-синюю дверь, выходившую на Тауэрский луг, и в ожидании, пока ей откроют, потопала ногами, стараясь согреться. Прошла неделя, прежде чем доктор позвонила и сообщила, что готовы результаты анализов. Все это время хозяйка таверны места себе не находила и, по мере того как время шло, а чуда не происходило, все яснее осознавала, что ее мечта — сначала муж, потом дети — обращается в прах.

Когда врач тауэрской общины Евангелина Мор наконец-то открыла дверь, хозяйка таверны так и впилась в нее глазами, однако лицо Евангелины было непроницаемо, как у игрока в покер. Руби Дор поспешно прошла по коридору в кабинет и села. Заняв свое место напротив пациентки, Евангелина Мор взяла со стола ручку и принялась ее вертеть обеими руками.

— Прошу прощения, что так долго, — сказал она. — Все так, как вы и предполагали: вы беременны.

Руби Дор ничего не ответила.

— Это хорошая новость или плохая? — спросила Евангелина Мор.

— Так себе, учитывая все обстоятельства, — отозвалась хозяйка таверны, теребя край своего шарфа.

Когда консультация завершилась, она побежала обратно в «Джин и дыбу» и заперла за собой дверь на засов. Потом поднялась по узкой деревянной лестнице в тесную квартирку с низкими потолками и потертой мебелью, заменить которую не было средств, всю провонявшую запахом пива, на который она уже не обращала внимания.

Сдвинув в сторону несколько книг, она уселась на знакомый с детства диван и закрыла глаза. Она тут же мысленно увидела человека, с которым познакомилась в деревенском баре, пока гостила у отца в Испании, и бутылку с белым вином, которое они пили вместе, и восхитительный час, проведенный с ним на пляже, прежде чем она в сумерках вернулась обратно на виллу. Она подумала о женщине и ребенке, которых он держал за руки, когда она наткнулась на него на следующий день — а он отказался ее узнавать. Она не знала, лгал ли он своей семье так же, как успел солгать ей за такое короткое время их знакомства.

Она думала о том, до чего унизительно будет сообщать родителям о беременности. Мать, разумеется, начнет винить отца, как винит его всегда и во всем, хотя они развелись более двадцати лет назад. А отец начнет винить себя за то, что не воспитал дочь должным образом, когда мать бросила их, не выдержав жизни в Тауэре. Тогда он собирался с духом не одну неделю, прежде чем признаться дочери, что мать отправилась на поиски счастья. Когда девятилетняя девочка в очередной раз спросила, куда подевалась мама, Гарри Дор наконец-то выдавил из себя ответ: «Твоя мама в Индии, ищет свое счастье. Помоги ей Господь, когда его найдет».

Открыв глаза, она оглядела гостиную, где стояли шкафы с фамильной коллекцией тауэрских артефактов, собранной поколениями Доров по мере того, как ветшала их таверна. Она вспомнила, как рассказывала о ней знакомому из деревенского бара, когда тот спросил, где она живет, и он даже притворился, будто ему интересно. Среди экспонатов имелся документ, составленный в 1598 году, в котором говорилось, что бифитеры «привержены пьянству, ссорам и бесчинствам». На полке под ним лежал тяжелый молот, которым в 1671 году полковник Блад сплющил королевскую корону, чтобы спрятать под плащом во время единственной попытки похитить королевские драгоценности. Рядом с молотом хранился обрывок плаща лорда Нитсдейла, в котором он бежал из Тауэра в 1716 году, переодевшись в женское платье.

Каждый экспонат был тщательно исследован и снабжен ярлыком — их общее с отцом увлечение. Гарри Дор пересказывал историю экспонатов с упоением завзятого барда, после чего дочь заполняла ярлыки самым лучшим почерком отличницы. Однако лет, проведенных вдвоем, оказалось недостаточно, чтобы возместить ущерб, нанесенный годами, когда Руби Дор наблюдала, как родители изводят друг друга, мстя за погибшую любовь. Мать советовала ей не выходить замуж. «Нет хуже одиночества, чем одиночество вдвоем», — предостерегала она. Однако Руби Дор не хотела в это верить. Но однажды поймала себя на мысли, что ищет свою любовь в весьма сомнительных претендентах. Сколько бы раз она ни распахивала окно своей спальни, ее так ни разу и не озарил лунный свет любви.

Национальный реестр умерших не помог Гебе Джонс. Она его внимательно изучила, однако все, кто там значился под именем «Клементина Перкинс», умерли несколько десятилетий назад. Тогда она перестала об этом думать и занялась задачами попроще с гарантированным хорошим концом, начав с дамских сумочек с телефонными номерами владелиц. Однако коробка с прахом, так и лежавшая на ее столе, не давала ей покоя.

— Валери, — позвала она, рассматривая медную пластину.

— Да, — прозвучал приглушенный ответ. Геба Джонс обернулась и увидела, что ее коллега втиснулась в переднюю часть тряпичной лошади для пантомимы, которую нашли на скамейке на станции «Пикадилли серкус».

— Как здесь пахнет! — заявила Валери Дженнингс, глядя на окружающий мир боком через маленькое отверстие в лошадиной шее.

— Чем же это?

— Морковкой.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — продолжала Геба Джонс, не отреагировав на шутку.

Валери Дженнингс села, скрестив на своем столе мохнатые конские ноги.

— Если человек умирает, но его смерть не зарегистрирована официально, что это может означать? — спросила Геба Джонс.

Валери Дженнингс почесала ногу коричневым кожаным копытом.

— Ну, это может много чего означать. Возможно, человек все же не умер, а кто-то хочет обставить дело так, будто умер, — сказала она и потянула за веревочку, заставляя лошадь скосить глаза влево. — Или, может быть, человек все-таки умер, но кто-то пытается сохранить это в тайне и подкупил персонал крематория, чтобы они не сообщали властям, — продолжала она, дергая за другую веревочку, чтобы лошадь скосила глаза вправо.

— Похоже, ты слишком много читаешь, — предположила Геба Джонс.

— Ну и конечно, остается человеческий фактор. Тут может быть просто ошибка, — прибавила Валери Дженнингс, нажав на какой-то рычажок, отчего лошадь захлопала сногсшибательными ресницами.

Валери поднялась, направившись к холодильнику. Но не успела она взяться за ручку длинными желтыми лошадиными зубами, зазвонил швейцарский коровий колокольчик. Последовала короткая борьба с костюмом, в результате которой Валери Дженнингс поняла, что не может из него вылезти. Геба Джонс хотела помочь и потянула за огромные конские уши. Но в конечном итоге сдалась, потому что уши грозили оторваться.

Колокольчик снова зазвонил и звонил так настойчиво, что Геба Джонс бросилась к прилавку, даже не остановившись, чтобы набрать новую комбинацию цифр на сейфе, найденном на Кольцевой линии пять лет назад.

Завернув за угол, она обнаружила перед собой человека в форме военного моряка. Средних лет, с аккуратно причесанными темными волосами, которые он пригладил ладонями.

— Это бюро находок Лондонского метрополитена? — спросил он.

Геба Джонс подняла глаза на вывеску над прилавком.

Он проследил за ее взглядом.

— Не приносил ли кто-нибудь в последние пятнадцать минут маленький зеленый контейнер? Это очень важно, — проговорил он.

— Как он выглядит? — спросила она.

— Чуть больше бутербродницы, какие берут с собой школьники.

— Внутри было что-то нужное? — спросила Геба Джонс.

— Почка, — ответил он.

— Жареная или запеченная?

— Донорский орган.

Геба Джонс заглянула за угол и крикнула:

— Валери! За последние пятнадцать минут никто не приносил зеленый контейнер?

— Нет! — долетел приглушенный ответ.

Геба Джонс быстро вернулась обратно к прилавку.

— Где вы его оставили? — спросила она.

— Да нигде, — ответил посетитель. — Он стоял у моих ног рядом с дверьми вагона. А потом я опустил глаза, а его уже не было.

Неожиданно в конторе зазвонил телефон. Поскольку он не умолкал, Геба Джонс крикнула:

— Валери, подойди к телефону.

Но реакции не последовало. Геба встала и, заглянув за угол, увидела, как Валери Дженнингс, наклонившись над столом, пытается сбить с телефона трубку потертой мохнатой мордой. Геба Джонс подбежала и сняла ее. Через секунду она ответила:

— Владелец у меня. Мы выезжаем немедленно.

Спешно снимая с вешалки бирюзовое пальто, она сказала:

— Валери, мне придется уехать. У нас клиент, потерявший донорскую почку, которую только что принесли на Эджвер-роуд. Я поеду с ним, хочу убедиться, что он ее получил.

Лошадь кивнула.

Когда Геба Джонс вышла, Валери Дженнингс села и оглядела контору через сетчатое окошко. Прищурившись, она смотрела на часы с кукушкой и прикидывала, сколько времени пройдет, пока Геба вернется и освободит ее. Она уже собиралась еще разок попробовать открыть холодильник, когда зазвонил коровий колокольчик. Сначала она хотела не обращать внимания, но он все звякал и звякал. Не в силах больше терпеть, она спустила на пол копыта и направилась к прилавку с живостью клячи, плетущейся на скотобойню.

Когда она вывернула из-за угла, Артур Кэтнип молча опустил колокольчик на прилавок и заглянул в конские глаза.

— Валери Дженнингс? — спросил он.

— Совершенно верно, — последовал приглушенный ответ.

— Я зашел спросить, могу ли я как-нибудь пригласить вас на обед? — проговорил он.

— Буду рада.

Артур Кэтнип колебался.

— Может быть, сегодня? — отважился он.

— Сегодня я занята.

— Может быть, в четверг?

— В четверг подходит.

— В час дня?

— Хорошо, до встречи.

Артур Кэтнип наблюдал, как лошадь на минутку будто бы сбилась с курса, а затем скрылась за углом.

Геба Джонс отодвинула в сторонку брошенную газету и опустилась на скамью в вагоне, радуясь, что курьер обрел свой контейнер. Когда поезд загрохотал, отъезжая от станции, она подняла глаза и принялась рассматривать пассажиров в вагоне. Напротив нее сидел мальчик. «Ему, должно быть, лет одиннадцать-двенадцать», — прикинула она. Он нисколько не походил на Милона, но смотреть на него было больно. Она поглядела на его мать, сидевшую рядом и поглощенную чтением журнала. Геба Джонс не сводила бы с сына глаз, если бы знала, как легко потерять ребенка. Геба Джонс закрыла глаза, в очередной раз сожалея обо всех минутах, которые могла бы провести вместе с Милоном: сколько раз она отсылала его поиграть с другими детьми, когда пыталась отыскать в себе талант живописца на крыше Соляной башни; сколько раз они с мужем оставляли его у преподобного Септимуса Дрю, чтобы отправиться в ресторан; сколько раз она прогоняла его из кухни, обнаружив в кастрюле пластмассовых солдатиков.

Мальчик встал и уступил место пожилой женщине, которая явно на это надеялась. «Милон поступил бы так же», — подумала Геба Джонс. Она поглядела на руку мальчика, взявшегося за поручень. Внезапно она вспомнила, когда в последний раз видела руку сына — холодная, белая и прекрасная его рука лежала на больничной кровати. Геба Джонс подумала, что была очень плохой матерью, если даже не догадывалась, что ребенок болен.

Геба Джонс уже было отчаялась стать матерью. Через год после замужества ее мать, не дождавшись внука или внучки, с самым серьезным видом, с каким обычно прикасаются к священным реликвиям, вручила ей маленькую деревянную фигурку Деметры. Геба Джонс положила фигурку в сумочку и повсюду носила с собой. Но, кажется, даже греческая богиня плодородия не могла сделать так, чтобы внутри ее зародилась жизнь. Исследования и анализы не выявили причин бесплодия. Три ее сестры родили столько отпрысков, что старшей даже приходилось запираться от мужа на ночь из страха очередных девяти месяцев.

Двадцать лет они прожили без детей. К тому времени Геба и Бальтазар Джонс твердо знали, что никакое бесплодие не в силах разрушить их союз, а корни их любви еще крепче обвили и сплотили их. Геба Джонс уже думала, что перед ней разверзлась черная пропасть менопаузы, как вдруг узнала, что беременна, и зарыдала от счастья. В ту ночь Бальтазар Джонс положил голову на мягкий живот жены и первый раз начал разговор с Милоном, который продолжался почти двенадцать лет.

Хотя Геба Джонс избежала кошмара утреннего токсикоза, ее терзали еще более странные желания, чем у ее сестер. Бальтазар Джонс, возвращаясь с работы домой, заставал жену у камина, когда та на коленях, прикрывая раздувшийся живот, доставала и грызла уголь. «Ничего я такого не делаю», — отвечала она, сверкая черными от сажи зубами. Ее муж, уверенный, что ей не хватает какого-то жизненно важного минерала, обшаривал пыльные полки местного бакалейщика, надеясь найти необходимую замену. В итоге он с победным видом принес ей сто четырнадцать банок кальмара в собственных чернилах. На какое-то время испанский деликатес вроде бы помог. Но однажды вечером он застукал ее, когда она выходила из гостиной с предательским пятном на щеке. Тогда он принял решение, не подлежавшее пересмотру. Мастера, который пришел переделать угольный камин в газовый, Геба Джонс встретила со слезами на глазах.

Всю беременность она пребывала в состоянии, близком к блаженству, хотя иногда его нарушали приступы паники от мысли, что она не сможет любить ребенка так же, как мужа. Но ее страхи были напрасны. Когда ребенок родился, она обрушила на него водопады любви, которой хватало и на отца.

Бальтазар Джонс, охваченный такой же безумной любовью, решил, что раз его сын прекрасен, его нужно назвать Адонисом. Еще не остывшая от родильных усилий, Геба Джонс, которая всегда хотела для ребенка греческое имя, была несказанно рада словам мужа. Младенец был достоин имени бога, но Геба Джонс побоялась, что его будут дразнить другие дети, напомнила мужу, как сам он страдал в детстве оттого, что его назвали в честь того из трех волхвов, который явился с ладаном, самым никчемным даром.

В палату вошла мать Гебы Джонс, желая увидеть своего одиннадцатого внука, и, взглянув на ребенка, Айдола Грамматикос изрекла: «От старой курицы бульон вкуснее». Не в силах отвести глаз от внука, она добавила, что он такой сладенький, так бы его и съела. Тогда и было предложено имя Милон, что означает по-гречески «яблоко», и мальчик вернулся домой из больницы, названный в честь прекрасного плода. Позже, когда Бальтазар Джонс очнулся от наваждения, он начисто отрицал какой-либо ботанический контекст, настаивая, что они назвали своего сына в честь Милона Кротонского, шестикратного древнегреческого победителя Олимпийских игр.

Глава восьмая

Открыв дверь Соляной башни, Бальтазар Джонс окинул взглядом безмолвную крепость, сверкавшую инеем. Он постоял несколько минут, прислушиваясь, не раздастся ли голос смотрителя воронов, который всегда вставал ни свет ни заря, чтобы покормить своих гнусных птиц. Но было тихо. Бальтазар Джонс быстро закрыл за собой дверь и с грейпфрутом в руках направился к башне Девелин.

Подойдя, он достал из кармана брюк ключ. Быстро огляделся, убеждаясь, что никто за ним не наблюдает, вставил ключ в замочную скважину и повернул. Закрыв за собой входную дверь, он нажал на ручку двери справа. Бородатая свинья тут же повернула на звук голову. Как только Бальтазар Джонс увидел ее чудесные волосатые щеки, всякое чувство вины за похищение животного мгновенно испарилось. Наклонившись, он протянул свинье грейпфрут — единственное угощение, которое удалось найти в кухне, поскольку он спешил проведать зверей после их первой ночи в Тауэре. Свинья, которая в тот момент, когда он вошел, была занята тем, что сладострастно чесалась, тут же перестала тереться о камин и затопала по соломе, принюхиваясь волосатым рылом к желтому шарику. Но вместо того, чтобы съесть, она толкнула его и покатила, семеня следом. Толкнув шар еще и еще раз, свинья бежала за ним с неподдельным восторгом, и кисточка на хвосте трепетала над толстенькими ягодицами, словно флажок. Бальтазар Джонс смотрел на нее завороженно, и добрые десять минут ни человек, ни свинья не выказывали никаких признаков раздражения: она развлекалась, а он наблюдал за представлением.

Клятвенно пообещав, что принесет другое угощение, Бальтазар Джонс запер за собой дверь и направился по Водному переулку выяснить, не подвезли ли рыбу для пингвинов-скалолазов. Тут до него вдруг дошло, что он не видел птиц с того момента, когда их фургон выезжал из зоопарка и один пингвин на переднем сиденье смотрел на него через стекло.

Бальтазар Джонс замедлил бег лишь на мосту через осушенный крепостной ров. Он остановился, взявшись руками за стену и судорожно вдыхая, и сквозь облачка своего дыхания увидел, что пингвиний вольер пуст. Он открыл калитку и прошел по дощатым мосткам, сооруженным, чтобы орды туристов не превратили лужайку в болото. Остановившись у следующего вольера, он принялся высматривать там нескольких близоруких птиц с желтыми бровями. Но увидел лишь вальяжно развалившуюся росомаху, которая с достоинством римского императора поглощала очередное сырое яйцо. Возле следующего загона он долго вглядывался в пространство между шишковатыми коленями жирафов, но так и не увидел ни одного клюва.

Бальтазар Джонс побежал назад в крепость, поднялся в башню Деверо и открыл дверь обезьяньего дома. Однако его неожиданное появление пробудило обезьян ревунов, и ему пришлось ретироваться от их рева, лишь бегло осмотрев клетку. Потом он потревожил зориллу, и животное выпустило облако несносной вони, а он двинулся дальше, убедившись, что зверь в клетке один. Остановившись перед комодским драконом, Бальтазар Джонс попытался его отогнать, но тут же сообразил, что у пингвинов здесь не было бы ни единого шанса выжить, и помчался к вольеру у Белой башни, надеясь, что их отправили туда. Там он бродил между кольцехвостыми кускусами, которые спали на ветвях дерева, аккуратно свернув хвосты. Однако ни одной пары черных, похожих на бусинки глаз он так нигде и не увидел.

Обыскав крепость, бифитер вернулся в Кирпичную башню. Сказав себе, что водитель, должно быть, попросту отвез пингвинов в птичник с прочими птицами, он поднялся по лестнице, перешагивая через две ступеньки. На втором этаже он распахнул дубовую дверь и ворвался в птичник. Он вглядывался сквозь сетку, и его взгляд скользнул мимо прекрасных райских птиц, подарка саксонского короля, у которых перья на бровках в два раза превосходили длину тела, — зрелище столь поразительное, что орнитологи прошлых веков считали первые чучела, попадавшие в Европу, подделкой таксидермистов. Не посмотрел он и на нежную зелено-розовую, как персик, самку неразлучника, которую посадили отдельно от самца, чтобы она его не заклевала. Не восхитился даже туканами, подаренными президентом Перу, удивительные клювы которых ацтеки считали сделанными из радуги. Но зато впился взглядом в пару безобразных лап под небольшим кустом. Листья зашуршали, бифитер затаил дыхание. Но из листвы вышел всего-навсего альбатрос — птица, чьи объемистые лапы моряки когда-то приспосабливали под кисеты. Бифитер сполз на пол, соображая, как же он объяснит исчезновение пингвинов королевскому конюшему. Привалившись спиной к закругленной стене, он испустил такой отчаянный вздох, что разбудил изумрудного висячего попугайчика, спавшего свесившись вниз головой.

Преподобный Септимус Дрю подобрал полы рясы и опустился на колени рядом с органом. Ему потребовалось мгновение, чтобы собраться с духом и взять грызуна за хвост. Поборов отвращение, он поднял его повыше и впился в него взглядом, прозревавшим глубины бесчисленного множества измученных душ. Несмотря на целую неделю неудач с механическими ловушками и еще бульшим, по сравнению с обычным, количеством крысиного помета, вид крошечных передних лапок неожиданно преисполнил капеллана сожалением. Он перевел взгляд на жутковатые желтые зубы крысы, которые с наслаждением впивались в пухлые гобеленовые подушечки для колен, и всякая жалость улетучилась. Он отметил, что животное было убито наповал с одного удара в затылок самым новым устройством, шедевром инженерной мысли, спрятанным внутри миниатюрного Троянского коня. Усатого врага приблизило к скоропостижной гибели самое неодолимое искушение — арахисовое масло.

Хотя часть его существа противилась христианскому погребению вредителя, крысы все же были твари Божьи, пусть и не упоминались в Библии. Святой отец опустил закоченевшее тело в один из старых бумажных пакетов бирюзового цвета из магазина «Фортнум энд Мейсон», которые хранил как раз для таких случаев, и взял совок. С усилием открыв старинную дверь церкви, он направился в сторону башни Байворд и спустился по лестнице в осушенный крепостной ров, в котором во время Второй мировой выращивали овощи. Наскоро помолившись о спасении низменной души, он похоронил крысу в цветочной грядке, протянувшейся вдоль лужайки для боулинга. Если при жизни грызуны не служили никакой благой цели, то после смерти они возвышались до удобрения для обожаемых капелланом розовых кустов. Затем он развернулся спиной к старательно ухоженной лужайке, которая за предыдущие сезоны слышала столько обвинений в жульничестве, что все турниры по боулингу пришлось отложить на неопределенное время.

Когда он уже направлялся домой, йомен Гаолер, выглядевший еще более измученным, чем обычно, поравнялся с ним и положил пухлую ладонь ему на плечо.

— Прошу прощения, но это, случайно, не вы таскаете мое инжирное печенье? — спросил он.

Преподобный Септимус Дрю задумался над вопросом.

— Хотя я бессилен в обуздании редких приступов чревоугодия, воровство все же не мой грех, — ответил он.

Йомен Гаолер кивнул головой на церковь.

— А на исповеди, часом, никто не признавался? — спросил он.

— К сожалению, у нас не бывает исповеди. Попытайтесь спросить у католиков дальше по улице. Их священник каких только откровений не наслушался, однако по своему опыту могу сказать, что он делится информацией с большой неохотой.

Пересекая Тауэрский луг, святой отец издалека заметил Бальтазара Джонса, сгорбившегося под тяжестью, как казалось, мешка с овощами и фруктами. Он наблюдал за передвижениями бифитера, вновь с тревогой отметив выражение отчаяния на лице старого друга. Капеллан испробовал все известные ему средства, чтобы пробудить в нем интерес к жизни. Он даже предложил ему стричь лужайку для боулинга — эта обязанность свалилась в этом году на святого отца, — зная, что для англичанина нет большего счастья, чем пытка газонокосилкой. Однако бифитер помотал седой головой и отклонил предложение.

Тогда преподобный Септимус Дрю попытался разрушить бастион горя, сыграв на интересе к английской истории. Однажды после воскресной службы он загнал в угол хранителя истории Тауэра и спросил, проводились ли какие-нибудь новые исследования, не вошедшие пока в последнее издание путеводителя по крепости. Захваченный врасплох в Доме Господа, тот признался как на духу и выложил такую новость, что капеллан тотчас побежал на поиски Бальтазара Джонса, чтобы с ним поделиться.

Он нашел бифитера на стене, где тот сидел, сгорбившись, в сине-белом полосатом шезлонге, созерцая небосклон. Капеллан, чувствуя, как обгрызенный подол алой рясы треплет непочтительный ветер, зашагал к нему, уверенный, что несет с собой ключ, способный открыть запертые двери и вызволить друга из темницы депрессии.

Усевшись рядом с бифитером на камни, святой отец пересказал поразительную историю появления в крепости воронов. Широко распространено мнение, будто вороны живут в Тауэре много столетий. Согласно легенде, которую пересказывают туристам, еще астроном Карла Второго жаловался, что они загадили ему телескоп. Король, как говорят, велел их уничтожить, но ему напомнили о пророчестве, гласившем, что, когда эти птицы покинут Тауэр, Белая башня рухнет и на Англию падут страшные беды. Услышав его, король приказал, чтобы в крепости всегда жили не меньше шести воронов.

— Так вот! Это выдумки! — воскликнул торжествующий священник. — Были тщательно исследованы записи за последнюю тысячу лет и установлено, что самые ранние упоминания о воронах в Тауэре на самом деле датируются тысяча восемьсот девяносто пятым годом, так что вся легенда — выдумка Викторианской эпохи.

Он ожидал, что бифитер, узнав новость, придет в восторг, однако Бальтазар Джонс повернулся к нему и спросил:

— Как думаешь, дождь пойдет?

Капеллан не желал сдаваться. Ринувшись в Британскую библиотеку, он принялся читать книги с самыми загадочными названиями, какие только сумел отыскать в каталоге, к большому раздражению обслуживающего персонала, поскольку библиотекарям, чтобы добраться до заказанных книг, приходилось раздвигать в подвале завесы паутины. Прошло несколько месяцев, прежде чем святой отец наконец наткнулся на изумительный исторический анекдот о нескольких докторах сразу. История не только доказывала, что медициной занимаются сплошные бабуины, как всегда утверждал Бальтазар Джонс, она оказалась еще и такой смешной, что соседи капеллана по читальному залу пересаживались подальше, потому что взрывы его хохота мешали сосредоточиться.

Даже не намекнув, какой того ожидает сюрприз, преподобный Септимус Дрю пригласил друга на обед, достав из подвала бутылку «Шато Мусар». За супом из водяного кресса святой отец принялся пересказывать историю восемнадцатого века о горничной Мэри Тофт, которая в один прекрасный день родила кроликов. Местный хирург, за которым послали, когда начались роды, помог ей разрешиться девятью зверьками, которые оказались все мертворожденные. Доктор написал об этом феномене нескольким ученым джентльменам. Георг Первый отправил разобраться в деле своего хирурга и секретаря принца Уэльского, и оба они видели собственными глазами, как женщина родила еще несколько мертвых зверьков. Ее перевезли в Лондон, и вся медицинская братия настолько уверовала в ее болезнь, что во всем королевстве с обеденных столов исчезли суп из кролика и жаркое из зайца. Но в конце концов ее признали мошенницей, был схвачен посыльный, который пытался пронести в ее палату кролика, и горничная призналась, что засовывала в утробу принесенных зверьков.

История, которую капеллан пересказывал на протяжении всего обеда из трех блюд, он сопровождал яркими театральными жестами. Покончив с жареным каплуном, капеллан отодвинулся от стола и потер руками спину, как будто заболевшую от вынашивания кроликов. А когда он в четвертый раз наполнил бокалы, то натянул пальцами кожу у глаз, обнажил передние зубы и зашевелил носом. А когда внесли ягодный пудинг, святой отец, который был ростом под два метра, скакал по столовой, изображая кроличьи прыжки. Бифитер смотрел на капеллана не отрываясь. Но когда преподобный Септимус Дрю утер белым платочком слезы, выступившие от хохота, и спросил друга, что он думает о Мэри Тофт, Бальтазар Джонс заморгал и спросил:

— Кто это?

Вернувшись домой, капеллан убрал совок под кухонную раковину, старательно вымыл руки и поставил на огонь скорбный чайник на одну чашку. Он сидел в одиночестве за кухонным столом, прихлебывая клюквенный чай, и его мысли снова вертелись вокруг Руби Дор. Не в силах более выносить муки одиночества, он поднялся, вынул из ящика рядом с раковиной стопку рецептов и сел выбирать орудие обольщения.

Когда выбор был сделан, святой отец прихватил письма, вынутые рано утром из абонентского ящика на почте, и отправился в кабинет сочинять проповедь. Сидя за письменным столом, он вспорол ножом из слоновой кости брюхо первому конверту и заглянул внутрь. Дочитав письмо до конца, он принялся читать снова, желая убедиться, что понял все правильно. Затем он сложил письмо, сунул обратно в конверт и убрал в ящик стола. Он сидел ошеломленный, откинувшись на спинку стула, и прикидывал, есть ли у него шанс стать лауреатом Премии за эротическую прозу, на церемонию вручения которой его пригласили.

Бальтазар Джонс стоял у дома номер семь на Тауэрском лугу и стучал в дверь. Когда после нескольких томительных минут ожидания ему так и не открыли, он поставил на землю клетку, приложил к оконному стеклу ладони и попытался разглядеть, что делается внутри. Наконец йомен Гаолер появился в дверях в халате, подпоясанном на выступающем животе, рукой он прикрывал глаза от сияющих мраморных облаков.

— С вами все в порядке? — спросил Бальтазар Джонс.

Йомен Гаолер почесал грудь:

— Я сегодня почти не спал.

— Можно мне зайти на минутку?

Йомен Гаолер отступил на шаг, пропуская гостя.

— В кухне у меня теплее, — сказал он.

Бальтазар Джонс прошел по коридору и поставил на стол клетку. Йомен Гаолер сел и провел рукой по волосам.

— Что это? — спросил он, кивая на клетку.

— Этрусская землеройка королевы. Надеюсь, вы за ней присмотрите. Она отличается чрезвычайно тонкой психической организацией.

Йомен Гаолер поднял на него глаза.

— И как же ее увидят посетители, если она будет жить у меня дома? — поинтересовался он.

— Они могут договариваться о визите заранее, хотя, если честно, лично я не огорчусь, если они вовсе ее не увидят. Я лишь хочу быть уверенным, что она останется жива.

— Давайте посмотрим на нее.

Бальтазар Джонс сунул руку в клетку и снял крышку с маленького пластмассового домика.

Йомен Гаолер поднялся и заглянул внутрь.

— Я никого не вижу, — сказал он.

— Она в углу.

Хозяин взял очки и посмотрел еще раз:

— Это вон то создание? А вы уверены, что оно живое?

— Разумеется, уверен. Я видел утром, как она шевелится.

Йомен Гаолер продолжал созерцать зверушку, затем почесал затылок и изрек:

— Честно сказать, сомневаюсь, что мне нравятся землеройки.

Бифитер мгновение вглядывался в его лицо.

— Еще вы у меня записаны помощником по уходу за пингвинами, — сказал он. — Их подарил президент Аргентины. Очевидно, они все-таки с Фолклендов.

Проводив Бальтазара Джонса, йомен Гаолер вернулся в кухню, сел и поглядел на клетку рассеянным взглядом смертельно уставшего человека. Накануне ночью он отправился в постель в самое что ни на есть детское время, облачившись в новую парадную пижаму, уверенный, что кошмар наконец закончился. Прежде чем принять вечернюю ванну, он распахнул в доме все окна и, следуя старинному способу изгнания привидений, постоял во всех углах каждой комнаты, размахивая дымящимся пучком шалфея. Струйки дыма поднимались вдоль стен к потолку и уносились в ночь. Но сразу после заката его разбудил топот башмаков по деревянному полу столовой этажом ниже и самые отборные ругательства в адрес испанцев, произносимые с девонширским акцентом. Собравшись с духом, чтобы спуститься по лестнице, пропитавшейся табачной вонью, он обнаружил, что картофелины, отложенные на завтрак, исчезли. Поспешно вернувшись в постель, йомен Гаолер запер дверь, накрылся одеялом и до самого рассвета с ужасом слушал богомерзкие звуки.

Геба Джонс пришла в бюро находок Лондонского метрополитена раньше обычного, разбуженная рыжими ревунами. Она окончательно разозлилась, обнаружив, что из дома пропал не только муж, но еще и грейпфрут, который она купила себе на завтрак. Теперь поставила чайник и, дожидаясь, пока закипит вода, исследовала содержимое холодильника и отыскала за упаковкой морковного супа одинокий кусок клюквенного пирога «Бейквелл», принадлежавший Валери Дженнингс. Соблазнившись вишенкой, положенной сверху, она решила, что коллега не станет возражать, если она его съест. Геба Джонс отнесла пирог на свой стол и откусила кусочек. Однако она так и не насладилась чудесной миндальной начинкой. Потому что руки тут же потянулись к дневнику жиголо, и она до такой степени увлеклась вступительной частью, повествовавшей о том, как его любовница разбила каблуком стол в зале заседаний, что доела пирог, даже не заметив.

Когда она уже стирала с губ предательские крошки, зазвонил телефон.

— Да, действительно есть такая, — ответила она, переводя взгляд на надувную куклу с красной дырой вместо рта. — Блондинка… Понимаю… Белые… Нет, туфли точно белые, я вижу отсюда… В таком случае вряд ли это ваша… Мы с вами свяжемся, если ее принесут… Мы всегда аккуратно обращаемся со всеми находками, какие к нам поступают… Я прекрасно вас понимаю… Не стоит… Каждая на своем… Обязательно… Всего хорошего.

Усевшись обратно на стул, она уперлась взглядом в коробку с прахом и стерла с крышки пыль своими кукольными пальчиками. Затем потянулась к одному из телефонных справочников Лондона, стоявшему на полке над столом, и пролистала страницы до фамилии Перкинс. Геба Джонс готова была заняться поисками иголки в стоге сена, — этот метод они с Валери Дженнингс вынуждены были применять нередко. Поскольку время от времени он приносил плоды, то обе прибегали к нему в самых безнадежных случаях, веря в удачу, как верят картежники. Она поглядела на первую фамилию в списке и набрала номер.

— Здравствуйте, это мистер Перкинс? — спросила она.

— Да, — последовал ответ.

— Говорит миссис Джонс из бюро находок Лондонского метрополитена. Я звоню, чтобы спросить, не теряли ли вы недавно в метро что-то из личных вещей.

— Я бы и рад, дорогуша, только я уже больше двадцати лет не выхожу из дома.

— Прошу прощения за беспокойство.

— Ничего страшного. Всего доброго.

Она поглядела в справочник и набрала следующий номер:

— Алло, это доктор Перкинс?

— Кто говорит?

— Миссис Джонс из бюро находок Лондонского метрополитена.

— Доктор на работе. Я приходящая уборщица. Мне что-нибудь ей передать?

— Вы не знаете, не забывала ли она недавно в метро деревянную коробку? На коробке медная пластина с именем Клементина Перкинс.

— Вряд ли, — ответила уборщица. — В семье доктора Перкинс нет Клементин.

Когда Геба Джонс повесила трубку, в бюро появилась Валери Дженнингс в своих обычных черных туфлях на плоской подошве. Однако, когда она повесила синее пальто на вешалку рядом с надувной куклой, она не сказала ни слова о задержках на Северной линии, из-за которых страдает человеческое достоинство, потому что на перроне собирается толпа и все норовят толкнуть. Не сказала она ни слова и про отвратительную погоду и вероятный снегопад, потому что у нее ноют натоптыши на ногах. И когда она заглянула в холодильник, то даже не бросила на коллегу укоризненного взгляда, не увидев своего пирога, который нарочно спрятала за пакетом с морковным супом.

— Надеюсь, ты не переживаешь из-за этих ушей? — поинтересовалась Геба Джонс, вспомнив о том, как Валери Дженнингс в конце концов удалось освободить от передней половины пантомимной лошади, в результате чего оба уха оторвались. — Я вчера забрала лошадь домой, и Бальтазар сказал, пришьет их так, что никто и не заметит.

— Все гораздо хуже, — призналась ей коллега.

— Что случилось? — спросила Геба Джонс.

— Когда вчера ты уехала, Артур Кэтнип пригласил меня на обед.

— И что ты ответила?

— Согласилась… Он застиг меня врасплох.

Последовало молчание.

— Но и это не самое скверное, — продолжала Валери Дженнингс.

— Что же тогда?

— Я не хочу с ним обедать.

Вечером того же дня, потерпев неудачу в поисках хозяина праха, Геба Джонс, сгорбившись, шла в темноте по Водному переулку. Хотя она была рада тому, что ко времени ее возвращения с работы всех туристов изгоняют с территории крепости до следующего дня, зимой ее пугала одинокая прогулка, когда единственным источником света оказывается мерцающая луна. Проходя мимо Ворот Изменников, она вспомнила один раз, когда Милон нырял за упавшими под деревянную решетку монетками, которые туристы по традиции бросают в Темзу. Не обращая внимания на туристов, которых в крепости было еще полно, они с Шарлоттой Бротон стянули с себя одежду и спустились по запретным ступеням к воде в одних трусах и майках. Они нагребли несколько горстей монет к тому времени, когда поднялась тревога. Взбежав вверх по лестнице в отяжелевшем от воды белье, они увернулись от заметивших их бифитеров и помчались по булыжной мостовой. Когда они свернули на улицу Монетного двора, несколько свободных от дежурства бифитеров, заметивших парочку из окон своих домов, тоже присоединились к погоне. В итоге воришек загнали в угол рядом с Кремневой башней, и они стояли склонив головы, и с них капала вода. Мало того что они вызвали гнев своих родителей и всех бифитеров Тауэра, их еще и отправили объясняться перед самим главным стражем. Монеты, как полагается, вернули обратно в мутные воды, за исключением одного золотого соверена, который Милон украдкой сунул в трусы, а потом хранил с остальными сокровищами в жестянке из-под ирисок, пока через два года не подарил Шарлотте Бротон в обмен на поцелуй.

Геба Джонс вошла в Соляную башню, темную, если не считать света в верхнем этаже. Пройдя мимо двери Милона у площадки винтовой лестницы, она подумала, вспомнит ли муж, что завтра их сыну исполнилось бы четырнадцать лет. Пока Геба Джонс переодевалась в спальне в одежду потеплее, она припомнила времена, когда она возвращалась с работы и ее встречали. Она спустилась в кухню и, пока искала в шкафчике сковородку, припомнила времена, когда ей приходилось прикрывать кухонную дверь из-за стоявшего в доме шума. Если муж не играл песни Фила Коллинза на казу Милона — несносная привычка, из-за которой она начала прятать инструмент, — то пытался помогать сыну с домашним заданием. Когда задание было не по английской истории, Бальтазар Джонс расхаживал по гостиной, выдавая ответы наугад. Когда ему попадался вопрос, ответ на который он не знал, ему даже хватало храбрости в этом сознаться. Тогда он выходил из комнаты под предлогом, будто ему нужно в сортир, и лихорадочно листал под кроватью священную книгу, в которой содержался ответ на самый сложный вопрос на свете: как решать дроби? Затем он с видом триумфатора появлялся в дверях гостиной, силясь удержать формулу в голове, и они оба, отец и сын, продолжали сражаться с математикой, пока чудовище не оказывалось поверженным.

Приготовив ужин, она прошла через пустынную гостиную и позвала мужа, покричав на винтовой лестнице в сторону комнаты наверху, куда сама никогда не заходила. Когда они наконец покончили с отбивными, сидя перед телевизором, Бальтазар Джонс тут же отправился мыть посуду, а затем снова скрылся в своем убежище под крышей. Через несколько часов они снова увиделись в постели, и Геба Джонс, поглядев на силуэт мужа, вырисовывавшийся в темноте, подумала про себя: «Только не забудь, какой завтра день».

Глава девятая

Бальтазар Джонс проснулся рано и перевернулся на спину, отдвигаясь от жены, которая что-то бормотала во сне у него под боком. Дожидаясь, пока его снова сморит сон, он вспомнил вопрос, заданный ему Гебой Джонс неделю назад: как бы сейчас выглядел Милон? Он пытался себе представить, какого бы он стал роста, как выглядело бы лицо, всю жизнь представлявшееся ему лицом ангела. Он не узнал счастья научить сына бриться, и бритва, принадлежавшая деду мальчика и объехавшая с ним всю Индию в помятой серебристой жестянке, так и лежала в ящике рядом с носками бифитера, потому что ее было некому передать.

Не в силах больше выносить этих мыслей, он встал и оделся в ванной, чтобы не тревожить жену. Он вышел из Соляной башни, не позавтракав, и почти не обратил внимания на летевшие сверху хлопья снега, похожие на птичьи перья. Он переходил от одного вольера к другому, пытаясь себе представить, как звучал бы теперь голос мальчика. Проводя одиннадцатичасовую экскурсию, он так и не собрался с духом отвести туристов на лобное место и лишь показал, где оно находится, стоя в дверях церкви и прощаясь со словами, что экскурсия уже закончилась. От возмущения даже американцы, которым бифитеры всегда прощали слабые познания в английской истории из-за неизменной щедрости, не оставили чаевых. Он прошел через Тауэрский луг к Водному переулку, но там в толпе туристов ему то и дело мерещился сын. Он отправился проверить, надежно ли запирается загон комодского дракона и готов ли зверинец к приему посетителей, которые ожидались уже через два дня. Однако, проверяя надежность засовов, он был в состоянии думать лишь о том, как Милон радовался бы громадной ящерице, способной опрокинуть лошадь.

Он вспомнил о встрече с посланником из дворца, только когда заметил, как тот шагает по крепости, кутаясь в пальто. Бифитер поспешил в «Джин и дыбу», ругая себя за то, что так и не смог придумать внятного объяснения, куда подевались птицы с желтыми бровями, и резко распахнул дверь.

— Что значит пингвинов нет? — спросил Освин Филдинг, опираясь на столик под вставленным в рамку автографом Рудольфа Гесса.

— Они так и не прибыли, — пояснил Бальтазар Джонс, понизив голос, чтобы не услышали другие.

— Тогда где же они?

Бифитер поскреб белую бороду.

— В данный момент я не могу ответить на этот вопрос, — сказал он. — Водитель говорит, заехал на заправку, а когда вернулся от кассы, обе двери, и задняя, и пассажирская, были открыты, а пингвины исчезли.

— Кто был на пассажирском сиденье?

Бифитер отвернулся.

— Один из пингвинов, — пробормотал он.

— Проклятье, — сказал конюший, проводя ладонью по остаткам волос. — Аргентинцы решат, что мы специально их потеряли. Не хотелось бы нового скандала. Послушайте, если кто-нибудь спросит, где они, отвечайте, что они приболели из-за переезда или что-нибудь в этом духе и что сейчас они у ветеринара. А я тем временем потихоньку все выясню.

Освин Филдинг отхлебнул апельсинового сока, внимательно глядя на бифитера.

— Есть что-нибудь еще, о чем мне следует знать? — спросил он. — Я не хочу никаких неожиданностей, когда зверинец откроется для посетителей.

— Все остальное идет строго по плану, — заверил бифитер. — Если не считать странствующего альбатроса, все животные чувствуют себя прекрасно. Жирафам очень понравилось в крепостном рву.

Придворный нахмурился.

— Каким жирафам? — спросил он.

— Ну, таким, с длинными шеями.

— У ее величества нет жирафов.

Бальтазар Джонс смутился.

— Во рву их четыре штуки, — сказал он.

— Я же дал вам список! — прошипел Освин Филдинг. — В нем не было никаких жирафов.

— Ну, наверное, кто-то решил, что они тоже принадлежат королеве. Когда я приехал в зоопарк, они уже были в грузовике. И я подумал, что вы просто забыли включить их в список.

Последовала пауза, во время которой оба джентльмена сердито глядели друг на друга.

— Что ж, подведем итоги, йомен Джонс, — сказал конюший. — Пингвины королевы исчезли, и лондонский Тауэр похитил жирафов, принадлежащих Лондонскому зоопарку.

Бифитер заерзал на стуле.

— Можно отправить жирафов обратно и сказать, что произошло недоразумение, — предложил он.

Освин Филдинг придвинулся к нему:

— Очень сильно сомневаюсь, что можно незаметно провезти через весь Лондон четырех жирафов. Об этом напишут в газетах, и мы с вами будем выглядеть круглыми идиотами. Я позвоню в зоопарк и объясню, что мы позаимствовали животных на время. Будем надеяться, что они не захотят поднимать шум, и мы отправим жирафов обратно через пару месяцев, когда страсти утихнут. Если в зоопарке начнут возмущаться, я им напомню, что они сделали со слоном Джамбо.

— А что они сделали со слоном Джамбо? — спросил бифитер.

— Продали его Барнуму, хозяину американского цирка, за две тысячи фунтов. Это вызвало всеобщий гнев. В «Таймс» посыпались письма. Дети всей страны были в слезах, королева Виктория — в ярости.

Освин Филдинг откинулся на спинку стула со вздохом, способным пробудить мертвеца.

— Хотя бы землеройка жива? — спросил он.

— Я видел утром, как она шевелилась.

— Ну хоть что-то хорошее.

Когда конюший и бифитер расстались, Руби Дор унесла их кружки и выглянула в окно посмотреть, не идет ли снег. Но когда она разглядела улочку сквозь стекло, на котором в восемнадцатом веке кто-то нацарапал оскорбительное высказывание относительно гигиенических привычек хозяина заведения, оказалось, что от снега уже нет и следа. Страшно разочарованная, она вспоминала, какие были зимы в ее детстве: отец катал ее на санках во рву, бифитеры устраивали битвы снежками, куда более яростные, чем вошедшая в историю оборона бифитерами Тауэра во время Крестьянского восстания в 1381 году.

Канарейка скакала в клетке с жердочки на жердочку, а хозяйка вернулась на высокий стул за стойкой бара и принялась дописывать объявление, что тридцатипятилетний запрет на «Монополию» в пабе снят. Запрет был введен ее отцом, возмущенным тем, что тауэрский врач продолжал играть, пока его жена рожала в кухне этажом выше. Запрет на настольную игру вынудил любителей уйти в подполье, и некоторые бифитеры даже начали варить в своих подвалах собственный эль, чтобы топить в нем горечь поражения, какое по-прежнему терпели от доктора, играя у себя дома. Из-за нового обычая, просуществовавшего много лет, доходы таверны заметно упали, и теперь, когда ее жизнь вот-вот изменится навсегда, Руби Дор твердо решила восстановить объем продаж.

Прикрепив объявление на доску рядом с дверью, она перечитала правила, перечисленные ниже. Во избежание обид с далеко идущими последствиями играть «башмаком» запрещается. Любой, кого уличат в жульничестве, обязан следующие полгода доплачивать за свое пиво определенную сумму. И тауэрскому врачу позволяется играть только при отсутствии экстренных медицинских вызовов.

Вскоре после этого преподобный Септимус Дрю толкнул тяжелую дверь, неся свое орудие обольщения, и с облегчением заметил, что он единственный посетитель. Однако Руби Дор нигде не было. Он несколько минут потоптался на истертых плитках пола, гадая, куда же она подевалась, затем положил на стойку свой пряник, сел на один из стульев и размотал шарф. Перевернув ближайшую к нему подставку под пиво, прочел шутку на обороте. Затем окинул кабачок взглядом, не зная, прилично ли священнику отправляться на поиски своей любви с подношением из собственной духовки.

Опасаясь, что войдет кто-нибудь из бифитеров и застукает его с поличным — с пластиковым контейнером, — он быстро встал и вышел. Пока он стоял на холоде, обматывая шею шарфом, из пустой Колодезной башни до него долетел какой-то звук. Не в силах противиться искушению открытой двери, он вошел. Там, развернувшись к нему спиной, сидела Руби Дор, которую он немедленно узнал в полумраке благодаря ее конскому хвосту. Он уже хотел признаться, что оставил для нее на стойке маленький презент, изготовленный по рецепту матери, но тут хозяйка таверны оглянулась и приветствовала капеллана словами:

— Идите сюда, посмотрите на королевских декоративных крыс.

Капеллан увидел, как у нее за спиной сверкнули зловещие желтоватые зубы.

— Смотритель королевского зверинца сказал, что я могу ухаживать за ними, — продолжала она, снова обернувшись к крысам. — Ну разве они не чудо? У меня в детстве была крыса, но потом она убежала. Кто-то из бифитеров говорил, что видел ее под церковным органом, но мы так и не нашли. Так было жалко! Мы научили ее разным трюкам. Папа сделал маленькую бочку, и наша крыса толкала ее по стойке. Бифитеры кидали туда пенни каждый раз, когда она доходила до края. Когда крыса сбежала, бочка была почти полная. Вы знаете, что у королевы Виктории тоже была ручная крыса?

Но когда Руби Дор оглянулась, на месте преподобного Септимуса Дрю остался только аромат ладана.

К тому времени, когда Валери Дженнингс появилась в конторе, Геба Джонс уже лежала в ящике иллюзиониста, предназначенном для того, чтобы распиливать пополам переливающихся блестками ассистенток. Мгновенно угадав, что Геба Джонс потерпела поражение, Валери Дженнингс расстегнула синее пальто, повесила рядом с надувной куклой и села за свой стол, дожидаясь, пока Геба придет в себя. Через несколько минут она снова посмотрела на нее, однако глаза Гебы Джонс все еще были закрыты, а туфли лежали на полу. Наконец она услышала красноречивый скрип крышки, Геба Джонс явилась на свет и поздоровалась с Валери, которая наблюдала за тем, как Геба возвращается за свое место за столом, открывает телефонный справочник и поднимает трубку, вновь преисполнившись решимости.

Валери Дженнингс посмотрела в записную книжку, но поняла, что не в состоянии думать о необходимости вернуть владельцу желтое каноэ. Она с опаской поглядела на часы с кукушкой, вспомнив о приближавшемся обеде. Хотя Артур Кэтнип был ее любимцем среди билетных контролеров, она пожалела, что приняла приглашение. Она не собиралась снова входить в лабиринт романтики с его безнадежными тупиками. Последний раз, когда она отважилась туда заглянуть, ее подталкивала соседка, которая была не в силах наблюдать, как Валери Дженнингс сама косит газон, так как с детства привыкла считать, что это мужская работа. Соседка дождалась, когда Валери Дженнингс дойдет до участка рядом с ее забором, и высунула голову. Для начала она похвалила Валери Дженнингс за поперечные полоски на газоне, за которые постоянно пилила мужа. А потом с ошеломляющей непоследовательностью добавила, что у нее имеется сослуживец, холостяк, который тоже любит читать. И хотя Валери Дженнингс уверяла, что холостяки не менее опасны, чем женатые поклонники, соседка настаивала, пока та с большой неохотой не согласилась с ним встретиться.

Всю неделю она убеждала себя, что этот мужчина точно ей не подойдет. Но когда она все же приготовилась к вечеру в его обществе, внутри ее вдруг затеплилась надежда, и, когда она закрыла за собой входную дверь, приступ одинокой тоски перерос в страстное желание. Она села в углу зала, заказав двойную порцию водки с апельсиновым соком, и принялась рассматривать узор на новом платье, поднимая голову каждый раз, когда кто-нибудь входил. Наконец один мужчина открыл дверь и оглядел столики. Они достаточно долго смотрели в глаза друг другу, чтобы она поняла: это и есть он. Она выжала из себя робкую улыбку, но он развернулся на каблуках и вышел так же решительно, как и вошел. Далеко не сразу Валери Дженнингс смогла подняться. Она одернула платье на импозантных бедрах и вышла, оставляя за спиной затухающие уголья своих надежд.

Когда дверца на часах распахнулась и крошечная деревянная птичка выскочила, издав один-единственный безумный вопль, Геба Джонс пожелала коллеге удачи.

— У меня есть помада, возьми, если хочешь, — предложила она.

— Спасибо, не стоит. Не собираюсь его поощрять, — ответила Валери Дженнингс.

Она надела синее пальто, скрыв юбку, в которой была накануне, и с неохотой встала. Артур Кэтнип уже ждал у настоящего викторианского прилавка, ощупывая свою диковатую новую прическу. Насилие над его головой свершилось утром, во время перерыва на чай. Как только парикмахер узнал, что его клиент идет обедать с женщиной, он настоял на более импозантной стрижке. Когда Артур Кэтнип поднял глаза, когда мастер наконец отложил ножницы, то увидел в зеркале вместо тех перемен, на какие надеялся, форменного болвана. Даже отказ парикмахера от платы не смог его утешить. Он вернулся в комнату для персонала, совсем упав духом, в надежде, что Валери Дженнингс не обратит внимания на этот кошмар.

Они вместе устремились на холод, обсуждая утренний снег, который успел растаять. Проходя мимо гостиницы «Сплендид», Валери Дженнингс с сожалением поглядела на чудесные колонны и лакеев в ливреях, стоявших на крыльце, не зная, куда поведет ее билетный контролер.

Довольно быстро они оказались перед входом в Риджентс-парк, и Валери Дженнингс пожалела, что не осталась в теплой знакомой конторе. Когда они проходили мимо фонтана, Артур Кэтнип указал куда-то вдаль и сообщил, что они почти пришли. Валери Дженнингс внимательно поглядела сквозь мутные очки и увидела заведение, в котором безошибочно узнавалась чайная.

— Кажется, дождь собирается, — заметила она.

Они миновали нескольких мужчин, которые тыкали в кусты палками, и Артур Кэтнип удивился вслух, чего они там ищут. Однако Валери Дженнингс и бровью не повела, потому что думала в этот момент о том, какое утешение она обретет на потрепанных страницах мисс Э. Клаттербак, когда вечером уютно устроится в своем кресле с подставкой для ног.

Когда они подошли к чайной, она с облегчением указала на табличку «Закрыто» на двери. Однако Артур Кэтнип уверенно распахнул дверь и пригласил ее войти. Вместо рядов выщербленных столиков и стульев, занятых хозяевами собак и любителями пернатых, она увидела в самом центре кафе стол на двоих, накрытый белоснежной льняной скатертью. Посередине стояла в серебряной вазе одинокая желтая роза. За стойкой ждал шеф-повар в белом колпаке, юные официантки были одеты в черную униформу.

— Не волнуйтесь, я попросил французского шеф-повара, — сказал Артур Кэтнип, когда официантка подошла, чтобы забрать у Валери Дженнингс пальто.

Когда подали луковый суп, Валери Дженнингс вспомнила французского продавца лука из своего детства, который стоял на углу с велосипедом, нагруженным товаром. Понизив голос, Артур Кэтнип признался, что его дядя однажды угнал такой велосипед, после чего лук в их доме больше не водился.

Когда подали poulet а la moutarde [10], билетный контролер снова наполнил ее бокал и вспомнил, как на Гаити, когда служил во флоте, он видел представление с таинственными курами вуду. Валери Дженнингс сделала очередной глоток вина и неожиданно рассказала ему о молодом петушке, который жил у ее бабушки и влюбился в кухонную метелку — он старался наскочить на нее каждый раз, когда старушка мела в кухне пол.

Когда они ели tarte Tatin [11], она заговорила о том, что подумывает этим летом сделать сидр из своих яблок, поскольку для выпечки они совершенно не годятся. Билетный контролер, покрытый татуировками, горячо поддержал эту идею и признался, что однажды так набрался сидра, что выпал за борт и почти неделю провел на необитаемом острове, прежде чем его заметили с корабля и спасли.

Пока они пили кофе, один из мужчин, которых они видели в парке тыкающих палками в кусты, появился в дверном проеме и спросил:

— Вы, случайно, не видели поблизости бородатую свинью?

Они ответили, что не видели, и обещали внимательно смотреть на обратном пути — обоих взволновала перспектива увидеть свинью с бородой. Но когда они возвращались в бюро находок Лондонского метрополитена, Валери Дженнингс совершенно об этом забыла, потому что смотрела только на Артура Кэтнипа.

Той ночью тиканье часов на ночном столике казалось в темноте особенно громким. Поглядев, сколько времени, Геба Джонс подумала, что может и вовсе не уснуть. Она перевернулась на бок, подальше от мужа, который спал беспокойно, и вспомнила вечер. Бальтазар Джонс ушел в комнату на верхнем этаже, как обычно, не сказав ни слова о том, как прошел день, а она осталась сидеть на диване, страдая от горя, и не понимала, как же он мог забыть.

Она вспомнила последний день рождения Милона, на который он в очередной раз попросил химический набор. Он выпрашивал его с того дня, когда отец рассказал ему, как сэр Уолтер Рэли готовил свой гвианский бальзам в курятнике. К ее большой тревоге, он забил мальчишке голову байками о целительном ликере, в состав которого входили золото и рог единорога и который исцелил королеву Анну от опаснейшей лихорадки.

— Папа говорит, королева была просто поражена, она попросила еще спасти жизнь своему сыну, принцу Генри, — рассказывал мальчик, когда до дня рождения оставалось всего несколько дней. — Чем только его не лечили — прикладывали к голове мертвых голубей, а к пяткам — половинки разрезанного петуха… Но едва он сделал глоток целительного ликера, как открыл глаза, сел и заговорил!

Геба Джонс продолжала чистить картошку.

— Только твой отец забыл сказать, что вскоре после этого принц умер, — отозвалась она.

Несмотря на все просьбы сына, Геба Джонс отказалась покупать химический набор, опасаясь несчастного случая, хотя муж уверял, что будет лично присматривать за каждым экспериментом. Когда мальчик снял обертку со своего подарка, в коробке оказался телескоп, исключающий какую бы то ни было вероятность взрыва. Родители отнесли его на самый верх Соляной башни, и Бальтазар Джонс показал сыну все звезды, какие видел первый королевский астроном, когда жил в крепости.

— Если до телескопа все-таки доберутся вороны, только скажи, и я принесу дедушкин дробовик, — пообещал бифитер.

Хотя Милон, кажется, был в восторге от перспективы превратить гнусных птиц в кучки черных перьев, Геба Джонс понимала, что созерцание планет нисколько не похоже на те эксперименты, о каких он мечтал. Догадываясь о разочаровании сына, она заверила его, что он получит вожделенный подарок на двенадцатилетие. Которого так и не случилось. Когда она перевернулась на бок, спасаясь от воспоминаний о несдержанном обещании, горячая слеза скатилась по ее щеке.

Через несколько часов она проснулась. В комнате все еще было темно. Мгновенно почувствовав отсутствие мужа, она провела рукой по простыне и обнаружила, что постель с его стороны еще теплая. Откинув старенькое одеяло, она выбралась из постели и раздвинула шторы. Поглядела на Тауэр, подернутый тонкой утренней пеленой. Сквозь дождь, грязными каплями стекавший по стеклу, она увидела фигуру мужа, медленно взбиравшегося на крепостную стену в мокрой, прилипшей к телу пижаме. Когда он в конце концов вернулся домой, спрятав в карман халата флакон с новым образчиком дождя, то обнаружил, что Гебы Джонс нет и ее чемодана тоже.

Глава десятая

Не в силах отправиться на службу из-за тяжести в груди, Бальтазар Джонс, переодевшись в сухую пижаму, сел на край постели и взялся за телефон. Пока он набирал номер офиса в башне Байворд, его глаза провожали каждый поворот телефонного диска и его возвращение обратно.

— Да? — ответил йомен Гаолер.

Бифитер теребил пальцами старенькое одеяло.

— Говорит йомен Джонс.

— Доброе утро, йомен Джонс. Землеройка чувствует себя превосходно. Пока утром я мылся в душе, она съела кузнечика.

— Замечательно.

— Кстати, это он или она?

— Точно не знаю. Но попробую выяснить. — Бальтазар Джонс кашлянул и добавил: — Я сегодня не смогу выйти на дежурство.

— О-о, нельзя ли узнать, по какой причине? — спросил йомен Гаолер, поднимаясь и отыскивая по комнате взглядом пачку своего инжирного печенья.

— Плохо себя чувствую.

— Правда? — прозвучал приглушенный ответ, потому что в этот миг йомен Гаолер заглянул в мусорную корзину, высматривая обертку от печенья.

Повисла пауза.

— Переел миног, — продолжал Бальтазар Джонс, разум которого кружил в водовороте отчаяния.

— Что?

Бифитер попытался вспомнить, чту сейчас сказал, и до него внезапно дошло, что он сообщил йомену Гаолеру, будто ему плохо, потому что он объелся похожей на угря рыбой, приведшей к смерти Генриха Первого. Но отступать было поздно.

— Переел миног, — повторил Бальтазар Джонс как можно тише.

— Говорите громче, я не слышу!

— Миног, — пробормотал он. — Переел.

Повисла пауза.

— Минутку, — отозвался йомен Гаолер, отложив в сторону телефонную трубку. Он подошел к книжному шкафу, стоявшему рядом с бойницей, и снял с полки книгу, куда записывали отсутствующих. Вернувшись к столу, он сел, взял телефонную трубку и выбрал ручку из старой жестянки от «Золотого сиропа».

— Как пишутся миноги? — спросил он, найдя страничку Бальтазара Джонса. Дожидаясь ответа, он вертел ручку.

— Точно не знаю, — отозвался Бальтазар Джонс, рассматривая свой мокрый халат, висевший на двери спальни.

— Мее-ноо-гии, — тянул йомен Гаолер, вписывая название болезни и ставя дату. Он помолчал секунду и добавил: — Должно быть, вкусная рыба.

Положив телефонную трубку на место, Бальтазар Джонс протянул руку к письму, которое нашел на подушке, когда утром вернулся домой, промокший насквозь и провонявший Темзой. Он перечитывал письмо уже много раз, но так и не сумел отыскать в нем намек на обещание вернуться. Зато в нем недвусмысленно говорилось о необходимости оказаться подальше от него, о горечи из-за его нежелания говорить о смерти Милона и об отчаянии из-за того, что их любовь разрушена.

Глядя на подпись внизу листка, он думал о том порыве счастливого ветра, который много лет назад бросил их с Гебой Грамматикос в объятия друг друга. Их встреча была настолько случайна, настолько неожиданна, что никак не могла быть Божественным предопределением, и с тех пор он постоянно жил в страхе перед капризностью удачи.

Потому что слишком долго он опасался, что вообще не женится. Единственный ребенок в семье, по ночам он просыпался от взрывов смеха, доносившихся из спальни родителей наверху. Он был твердо уверен, что все любовные отношения доставляют именно такой восторг, однако девушки, с которыми он встречался, разочаровывали его. Родители уверяли, что его невеста обязательно появится, но годы шли, и их уверенность так ничем и не подкреплялась, и в конце концов он решил пойти в армию, чтобы забыть про свое одиночество, и выбрал гвардию, полагая, будто там у него будет меньше шансов кого-нибудь застрелить. За день до отбытия к месту службы, когда он уже подстригся и вещмешок ждал под дверью его комнаты, он повстречал в магазине на углу поразительное создание.

Собираясь купить марок для писем, которые он собирался писать родителям, он заметил девушку с тортом «Баттенберг» [12] в руках, которая стояла в проходе между полками, и темные волосы водопадом струились по ее бирюзовому платью. У девушки были глаза газели, которые она устремила на него, едва он переступил порог, и с этого мгновения он словно лишился рассудка. Он подошел к ней и сообщил, что торт в желто-розовую шахматную клетку был изобретен его далеким предком в честь женщины, похитившей его сердце. Предок не мог послать цветы, на которые у его возлюбленной была ужаснейшая аллергия, и потому испек торт самых ярких оттенков, какие нашел у себя в саду. Четыре цветных квадратика символизировали те ее качества, которые пленили его: ее светлая кожа, ее скромность, ее ум и умение играть на фортепьяно. Каждую неделю к ее дому подъезжал экипаж, и на заднем сиденье стояла корзинка с тортом. Однако женщина, которой врач запретил употреблять сахар, даже не пробовала торты. Вместо того она вынула часть фарфоровой посуды из шкафов в гостиной и хранила там любовные подношения. Когда предок узнал об этом, то стал покрывать торты слоем марципана, чтобы они дольше не портились. Он продолжал их печь, а она продолжала их принимать, и эта привычка сохранялась у них до самой свадьбы, а сам торт был назван в честь немецкого городка, в котором они останавливались в медовый месяц.

Когда Бальтазар Джонс завершил свою историю, наступила гробовая тишина. Лавочник-пакистанец, завороженный не меньше, чем Геба Грамматикос, заявил из-за кассы: «Это чистая правда, мадам», — просто потому, что ему очень хотелось, чтобы это была правда.

Юная пара устроилась поболтать рядом с магазином, и они проболтали так долго, что Бальтазар Джонс пригласил ее на ужин, к огорчению матери, которая хотела, чтобы этот последний вечер сын провел с семьей. Но и она была совершенно очарована Гебой Грамматикос и подкладывала баранины на тарелку тоненькой гостье с ненасытным аппетитом. Когда девушка пропустила свой последний поезд, миссис Джонс постелила в свободной комнате в конце коридора и вместе с мужем отправилась наверх. После того как в доме все затихло, Бальтазар Джонс сумел уговорить поразительное создание пойти к нему в комнату, уверяя, что будет вести себя как настоящий джентльмен. Она села на край его постели и спросила, почему его зовут Бальтазаром. Он объяснил, что его назвали в честь одного из трех волхвов, поскольку он был зачат в Рождество. Она, в свою очередь, созналась, что ее назвали в честь греческой богини молодости. Они проболтали до полуночи, после чего вдруг замолчали, осознав, что расстанутся через несколько часов. Потому не стали ложиться спать, понимая, что сон приблизит неизбежный миг. Когда безжалостный рассвет прогнал ночь, Геба Грамматикос по очереди поцеловала кончики его тонких пальцев, которым предстояло вскоре взять оружие. И когда пришло время прощаться, она стояла на крыльце рядом с его родителями, все они махали ему вслед, и у всех на сердце лежал камень.

Купленные марки он наклеивал на конверты с письмами к миниатюрному созданию, встреченному в магазине на углу. Однако он пребывал в таком смятении из-за любви, что надписывал конверты крайне неразборчивым почерком, и они неделями не могли дойти до адресата. В казарме, не в силах заснуть из-за ужасного храпа, доносившегося с койки над ним, он приходил в такое волнение, когда приближалось время ответного письма, что писал снова и снова, уверенный, что его предыдущие письма затерялись. И когда через два года он сделал ей предложение, это стало большим облегчением для почтальона, давно уже надорвавшего себе спину.

Бальтазар Джонс не услышал стука в дверь Соляной башни. Он так и сидел в той же позе на кровати, вцепившись в письмо, и ветер задувал в крошечные щелки в затейливом переплете окон. Однако стук не прекращался и даже нарастал, потому бифитер, испугавшись, что шум привлечет ненужное внимание, отправился открывать. Он босиком прошаркал по ступенькам, распахнул дверь и прикрыл ладонью глаза от мраморного сияния небосвода. Перед ним стояла врач Евангелина Мор со своим черным чемоданчиком.

— Насколько я понимаю, вы плохо себя чувствуете, — сказала она.

В смятении не в силах придумать предлог, чтобы не пустить ее в дом, он отступил в сторону и поплелся вслед за врачом по лестнице, ощущая холод босыми ступнями, черными после ночного променада по крепостным стенам. Когда они вошли в гостиную, бифитеру вдруг стало стыдно оттого, что он стоит перед женщиной в одной пижаме. Кинувшись к спасительному дивану, он произнес предостерегающе:

— Смотрите под ноги.

Доктор, медные локоны которой вспыхивали каждый раз, когда на них попадали солнечные лучи, ловко обогнула Миссис Кук. Она расстегнула пуговицы аккуратного коричневого жакета и села в кресло, не подходившее по цвету к дивану.

Вынув из черного чемоданчика папку, она раскрыла ее на коленях и заскользила пальцем по странице. Она нахмурилась, подняла голову и сказала:

— Если верить записи йомена Гаолера, вы переели миног.

Бальтазар Джонс уставился в пол и принялся ковырять и без того похожий на рядно ковер грязным пальцем ноги. Единственный звук, нарушивший тишину, раздался, когда Миссис Кук поднялась с легким скрипом и отправились в свое ежедневное путешествие по комнате. Тауэрский врач смотрела на черепаху, а бифитер продолжал созерцать пол. Она снова поглядела на пациента, который проковырял уже такую дыру, что в ней исчез весь его палец.

— В этом нет ничего необычного, — неожиданно заявила она. — Вы, наверное, удивитесь. О каком количестве идет речь? Может быть, полудюжине? Но сколько бы их ни было, я уверена, вам не грозит ничего страшного. Просто в другой раз не стоит усердствовать, — заключила она с улыбкой, которую он воспринял как сигнал к окончанию разговора.

Но когда Бальтазар Джонс уже думал, что доктор собирается уходить, она предложила провести беглый осмотр. Слишком подавленный, чтобы протестовать, он поднялся, и она принялась тыкать и выстукивать его разнообразными инструментами, которые смотрелись бы весьма органично среди пыточных орудий, выставленных в Уэйкфилдской башне. Когда осмотр был завершен, бифитер ретировался на диван и сейчас же погладил бороду, чтобы обрести душевное равновесие, пока орудия пытки возвращались обратно в черный чемоданчик.

— Все будет хорошо. Не провожайте, я сама закрою, — объявила врач широкого профиля, перешагивая через Миссис Кук и направляясь к двери. Она уже протянула руку к задвижке, когда вдруг обернулась и сказала: — Мне жаль, что от вас ушла жена.

Наступившую затем тишину в итоге нарушил стук каблуков на каменных ступенях лестницы. Бифитер, нисколько не удивленный, что новость уже распространилась по крепости, остался сгорбившись сидеть на диване. Не в силах выносить мысли, которые угрожали захлестнуть его с головой, он поднялся и направился в спальню. Решив, что лучше уж пойти на дежурство, чем задыхаться от горестных размышлений, он медленно надел форму, прыгая на одной ноге, пока натягивал брюки Викторианской эпохи.

Скрытый от посторонних взглядов, стоя возле моста через ров, смотритель воронов опустился на колени и вынул маникюрные ножницы. Он принялся аккуратно подстригать траву, выросшую вокруг маленьких крестов, отмечающих могилы давно скончавшихся воронов, многие из которых в прямом смысле слова попбдали с насестов. Несмотря на истории для туристов, легенда, будто королевство рухнет, как только вороны покинут Тауэр, была просто легендой. Королевство даже не пошатнулось, когда перед началом Второй мировой воронов посадили в клетки и вывезли под покровом ночи. Неожиданные каникулы были им организованы на самом высочайшем уровне, чтобы спасти птиц от возможной гибели, способной сломить дух нации. В тот же день так же тайно были эвакуированы сокровища Короны. Их вывезли в гробах вооруженные охранники, переодетые представителями похоронного бюро, и спрятали в Вествудском карьере в Уилтшире. Вороны в клетках были увезены на машине скорой помощи и незаметно внесены в дом с террасой, принадлежавший тетушке одного из бифитеров, которая проживала в Уэльсе. Дом в Суонси, отделанный декоративной каменной штукатуркой, аккуратно соблюдал затемнение. Тетушке было запрещено впускать в дом гостей, чтобы не просочилось ни полслова о том, что вороны покинули Тауэр. Тетушке не только платили за уход за птицами, ей также была обещана пожизненная пенсия, чтобы она сохранила тайну временного отсутствия воронов.

Когда война наконец закончилась, было непонятно, кто из них кого довел. Тетушка с одичавшим взглядом, отчаянно нуждающаяся в человеческом обществе, рассказывала всем, кто был готов слушать (и всем, кто не был, тоже), о своей секретной миссии во время войны. Но даже местные газеты отказывались ей верить. Поколение же воронов военного времени — а вороны славятся своей способностью к подражанию — до конца своих дней в крепости так и не лишилось валлийского акцента.

Довольный тем, что снова придал могилам достойный вид, смотритель убрал ножницы в карман и поднялся. После чего он дошел до входа в Тауэр и постоял на мосту, дожидаясь последней за день группы туристов. Сложив на груди руки в черных перчатках, он наблюдал за посетителями, которые выходили из крепости, и внимательно рассматривал их рюкзаки, чтобы никто не попытался уйти с его птицей, засунутой на дно в качестве необычного сувенира. Когда один из жирафов высунул голову из крепостного рва, потянувшись за листочком, туристы тотчас обратили на него внимание. Мужчина с видеокамерой, прикрепленной у него на полях шляпы, подошел к смотрителю воронов и спросил, когда откроется зверинец.

— Послезавтра, если выздоровеет смотритель королевского зверинца, — последовал ответ из-под усов.

— Говорят, что зверинец здесь был и раньше, — продолжал австралийский турист.

— Был. До тысяча восемьсот тридцатых годов, когда наконец-то признали, что нехорошо держать диких зверей в крепости. Лично я до сих пор такого же мнения, — сказал смотритель воронов, снова переводя взгляд на жирафов.

— Кто-нибудь пострадал? — с надеждой спросил турист.

Тогда смотритель воронов пересказал ему печальную историю о Мэри Дженкинсон, которая жила со смотрителем львов.

— Однажды, в тысяча шестьсот восемьдесят шестом году, когда она вошла в клетку и погладила лапу льва, зверь схватил ее за руку зубами и не отпускал. Женщине ампутировали руку, чтобы спасти жизнь, но через несколько часов она все равно умерла.

Турист немедленно пересказал историю своей жене, которая засветилась от удовольствия и тут же спросила мужа, смогут ли они прийти еще раз, когда откроется зверинец.

Смотритель воронов поглядел на часы и попросил посетителей, ожидавших экскурсии, подойти ближе. После чего он широко раскинул руки и объявил в театральной манере, которая помогала выманивать чаевые у американских туристов:

— Добро пожаловать в королевский дворец и крепость ее величества, в лондонский Тауэр! Я счастлив быть вашим гидом на ближайший час, за который мы окинем взглядом девять веков истории…

Спустя час он стоял в дверях церкви, и туристы выходили, вкладывая монетки ему в руку. Когда вышел последний, он направился к клеткам воронов, где и остановился, выкликая птиц по именам. Они неловко приземлялись, важно вышагивали по траве, направляясь к своим великолепным деревянным домикам, и запрыгивали внутрь. Заперев двери, чтобы уберечь птиц от городских лисиц, он поглядел на часы и пригладил сизые усы рукой, затянутой в перчатку. Весь в предвкушении, он пересек территорию крепости и дошел до Кирпичной башни, затем огляделся по сторонам, словно сноровистый конокрад. Довольный тем, что его никто не видит, он отпер дверь. Закрыв ее за собой, он потянулся во мраке к канату, натянутому вместо перил, затем вдруг вспомнил, что под одеждой на нем майка. Мгновенно решив, что это совершенно не подходящий наряд для запретного свидания, он расстегнул темно-синий камзол, стянул белье и бросил теплым комком на нижнюю ступеньку, собираясь забрать на обратном пути. Снова одевшись, он пошел вверх по каменной лестнице. Обнаружив, что дверь на втором этаже закрыта, он нащупал ручку и нажал на нее. Неожиданный звук переполошил птиц, которые подняли такой гвалт, что смотритель, совершенно позабывший о новом птичнике, присоединился к их хору, испустив испуганный вопль. Птицы продолжали безумно кружить еще долго после того, как появилась Амброзин Кларк, одетая в джинсы и свитер, вырез которого выставлял напоказ головокружительную ложбинку между грудями. Смотритель воронов потянулся к ней в темноте, мгновенно узнав по запаху кулинарного жира. Когда одежды были скинуты, любовники опустились на дощатый пол, где их тут же облепила шелуха от птичьего корма, взметенная безумным хлопаньем крыльями. И когда вскоре раздался крик экстаза, он смешался с ругательствами изумрудного висячего попугайчика, которого грубо разбудили, когда он дремал вниз головой.

Бальтазар Джонс сидел на диване в одной и той же позе, уже вернувшись с послеобеденного обхода. Он не удосужился задернуть шторы и сидел, глядя, как ночь сгущается за окнами с затейливым переплетом. На кофейном столике перед ним лежала майка, которую он нашел на нижней ступеньке Кирпичной башни, когда по дороге домой заглянуть проведать птиц. Он не смог найти никакого объяснения тому, как туда попало мужское белье, а когда открыл дверь птичника, то обнаружил, что все его обитатели жмутся друг к другу на жердочках, чтобы согреться, а попугайчик болтается ниже остальных, время о времени покачиваясь во сне. Единственным бодрствующим существом оказался странствующий альбатрос, который искал по всей клетке свою подругу, оставшуюся в Лондонском зоопарке, поскольку принадлежала зоопарку.

Только когда холод наконец заставил его сдвинуться с места, Бальтазар Джонс нашел в себе силы подняться в спальню. Он задернул занавески, и кольца, проехавшись по перекладине, скорбно звякнули. Затем он медленно разделся, все еще оттягивая главный момент. Облачившись в пижаму, он оставался в ванной дольше обычного, решив, что сейчас самый подходящий момент починить кран, который капал с тех пор, как семья переехала в башню восемь лет назад. Но скоро выяснилось, что ему больше нечем себя занять, и он наконец-то взглянул на пустую постель. Не в силах лечь, он натянул свитер, погасил свет и уселся в кресло у окна. Когда спустя несколько часов сон к нему так и не пришел, он поднялся, отдернул одну занавеску и открыл окно. Навалившись на подоконник, он окинул взглядом крепость, нагонявшую жуть при свете луны, и вдохнул пронизывающий ночной воздух. Из полной тишины донесся печальный крик одинокого альбатроса, который находит себе пару на всю жизнь.

Глава одиннадцатая

Когда рано утром Геба Джонс со своим чемоданом попыталась выйти из крепости, дежурный бифитер отказался отпирать маленькую калитку в дубовых воротах под Средней башней.

— Это против правил, — ответил он, когда она возмутилась.

Она села на чемодан, на котором еще лежал трехлетний слой пыли, и нетерпеливо поглядела на часы, словно узник в ожидании освобождения. Наконец настало шесть часов, древний замок все-таки повернулся, она поднялась и вышла на негнущихся ногах, намереваясь пойти на работу. Но пока она стояла в переполненном вагоне и совершенно незнакомые люди прижимались к ней теснее, чем прижимался в последнее время муж, она совершенно ясно поняла, что возвращать потерянные вещи их легкомысленным владельцам сегодня выше ее сил. Она затопала по ступеням к выходу, оставила сообщение на автоответчике бюро, доводя до сведения Валери Дженнингс, что сегодня она нездорова, после чего вышла на улицу. Через какое-то время она поняла, что стоит у входа в Грин-парк, и, чтобы спастись от толп людей, спешивших на работу и то и дело задевавших ее чемодан, она прошла в ворота. Бульшую часть дня она провела на скамейке под жестокими порывами ветра, размышляя над тем, можно ли по-прежнему считать матерью женщину, чей сын умер.

Когда вокруг начали сгущаться сумерки, страх вынудил ее подняться. Она вернулась в теплое метро и поехала по паутине линий, соображая, куда же обычно отправляются женщины, когда уходят от мужей. Наконец она доехала до Бейкер-стрит и пошла к гостинице «Сплендид», единственной гостинице, какую знала, поскольку каждый год в свой день рождения водила сюда Валери Дженнингс на праздничный обед. Когда администратор спросил, какой номер ей нужен, одноместный или двухместный, она перевела взгляд на стойку.

— Я одна, — ответила она, не зная, понятно ли по ней, что ее браку только что пришел конец.

Когда посыльный-поляк проводил ее в номер, настояв, что сам донесет багаж, Геба Джонс села на кровать, и желудок напомнил ей, что она ничего не ела целый день. Она заказала в номер сэндвич с ветчиной и горчицей и съела его за туалетным столиком, так и не сняв пальто. Открыв чемодан, она поняла, что забыла положить ночную рубашку, и представила, как та лежит на кровати в Соляной башне. Мысли ее снова вернулись к мужу, и она подумала, найдет ли он в холодильнике что-нибудь на ужин. Решив, что не стоит спать голой в незнакомом месте, она повесила в пустой шкаф пальто и юбку и забралась в постель в блузке и колготках. Она оглядела кремовые портьеры с продольными полосками, роскошные банные халаты белого цвета, вазу с розовыми цветами на столе и представила юные пары, которые проводили в этом номере медовый месяц, призванный скрепить их брак. Но спрашивается, многие ли из них до сих пор вместе.

Время от времени проваливаясь в сон, Геба Джонс провела ночь, слушая, как громыхают дверьми возвращающиеся постояльцы, как из номера этажом выше доносятся раскаты смеха. На следующее утро, несмотря на грандиозный вид ресторанного зала с белыми льняными скатертями на столиках, с начищенными до блеска приборами и официантами в униформах, Геба Джонс отказалась от завтрака, предпочтя привычную компанию забытых вещей. Задвинув чемодан под свой письменный стол, она подошла к настоящему викторианскому прилавку и открыла один из гроссбухов с записями прошлого дня. Скользя взглядом по строчкам, она увидела, что заходил Сэмюель Крэппер, желая забрать тот же помидорный куст, который уже терял в начале месяца; на линии Хаммерсмит-энд-Сити была найдена партитура; новое подвенечное платье обнаружили на скамейке на станции «Тоттенхэм-Корт-роуд».

Она села за свой письменный стол и так и смотрела потерянным взглядом в телефонную книгу, когда пришла Валери Дженнингс и, расстегивая синее пальто, остановилась рядом с надувной куклой.

— Тебе уже лучше? — спросила она Гебу Джонс.

— Да, спасибо, — ответила та, мгновенно заметив в коллеге кое-какие перемены.

Глаза за стеклами очков были подведены — обычно она приберегала тушь для похода на праздничный обед в гостиницу «Сплендид» в день рождения Гебы Джонс. Вместо обычных черных туфель на плоской подошве, широкие ступни были втиснуты в туфли на высоком каблуке. И вместо белой картонной коробки из булочной с чем-нибудь вкусненьким для одиннадцатичасового перекуса, Валери Дженнингс держала в руке коричневый бумажный пакет с чем-то подозрительно похожим на фрукты.

— Когда вы снова встречаетесь с Артуром Кэтнипом? — спросила Геба Джонс.

Валери Дженнингс тут же отвела взгляд.

— Не знаю, — ответила она, вешая пальто. — Он пока не появлялся.

После чего она развернула газету и протянула Гебе Джонс.

— Помнишь, я тебе рассказывала, как в чайную зашел человек и спросил, не видели ли мы бородатую свинью? — начала она. — Похоже, что свинья сбежала из Лондонского зоопарка и ее до сих пор не нашли.

Геба Джонс посмотрела на фотографию на первой полосе, сделанную еще в те времена, когда свинья сидела в своем вольере, — великолепная растительность на ее морде топорщилась на ширину нескольких газетных колонок. Геба Джонс вернула газету коллеге, пожав плечами, и снова сосредоточилась на телефонном справочнике. Она нашла то место, на котором остановилась, подняла телефонную трубку и набрала номер.

— Это миссис Перкинс? — спросила она, когда ей наконец-то ответили.

— Да.

— Говорит миссис Джонс из бюро находок Лондонского метрополитена. Нам передали одну вещь, которая имеет отношение к Клементине Перкинс, умершей в прошлом году. Я хотела узнать, может быть, вы были с нею знакомы.

На мгновение повисла пауза.

— Она у вас? — прозвучал вопрос. — Мы себе места не находили с тех пор, как она пропала. Мой муж будет так рад. Только не знаю, как до вас добраться. Ноги меня почти не слушаются, а муж больше не выезжает в центр города. Он говорит, там столько народу, что не успеешь куда-либо добраться, как уже пора возвращаться обратно.

— Хотите, я сама привезу? Это не тот случай, когда стоит доверять почте.

— Это было бы так любезно с вашей стороны…

Гебе Джонс не составило труда найти нужный дом, который отличался от остальных домов на улице благодаря заросшей лужайке. Она толкнула прогнившую калитку, шершавую на ощупь из-за облупившейся краски. Радуясь, что наконец-то нашла хозяев урны с прахом, она прошла по бетонной дорожке, бросила взгляд на табличку «Торговцам вход воспрещен» и позвонила в дверь. Поскольку никто не открыл, она справилась со своими записями, проверяя, тот ли адрес. Позвонила снова, и наконец престарелая женщина в розовом халате открыла дверь.

— Миссис Перкинс?

— Да, — ответила женщина, щурясь от дневного света.

— Я миссис Джонс из бюро находок Лондонского метрополитена. Я вам звонила.

— Ах да, вспомнила, — сказала хозяйка, отступая назад. — Входите, дорогая. Хотите чаю?

Пока хозяйка была в кухне, Геба Джонс искала, куда бы присесть в захламленной гостиной, где на полу громоздились покосившиеся стопки бесплатных газет, шкафы были забиты дешевыми безделушками, а немытые тарелки опасно балансировали на каминной полке.

В итоге миссис Перкинс возникла в дверях с подносом, на котором стояли две чашки с блюдцами, и поставила его на кофейный столик.

— Печенья? — спросила она, протягивая тарелку. Когда Геба Джонс отказалась, она взяла себе печенюшку, сдвинула с кресла пачку нераспечатанных писем и села. — Как, вы говорите, вас зовут? — спросила она.

— Геба.

— Какое милое имя. У меня в саду за домом есть несколько кустиков гебы [13], — сказала старушка, кивая на французское окно.

Геба Джонс взяла свою чашку с блюдцем и поставила на колени.

— На самом деле меня назвали в честь богини молодости, а вовсе не растения.

Последовала пауза.

— Я думала, что родители назвали меня Флорой в честь богини цветов. Оказалось, что в честь маргарина, — проговорила миссис Перкинс, глядя прямо перед собой.

Геба Джонс перевела взгляд на свою чашку.

— Напомните, по какому вы делу? — попросила хозяйка.

— По поводу Клементины.

— Ах, верно. Мы так ее любили, — сказала старушка, вынимая из кармана халата тряпочку. — Она сильно постарела, и мы понимали, что рано или поздно она умрет, но все равно, когда это случается, переживаешь такое потрясение. Я до сих пор не могу поверить, что ее больше нет. До сих пор кажется, будто она входит в эти двери и садится там, где сидите сейчас вы. Мы похоронили ее в саду за домом. Сад был таким важным местом в ее жизни. Она вечно там пропадала, прогуливалась среди розовых кустов.

— Понимаю, — отозвалась Геба Джонс, все еще держа чашку.

— Муж считает, ее выкопала какая-нибудь из городских лисиц. Пришла на запах.

— Запах?

— Ну, тела ведь разлагаются? Я говорила мужу, чтобы не брал картонную коробку, но он настоял на своем. Я говорила, что Клементина заслуживает лучшего, а он заявил, что я чересчур сентиментальна. Поэтому я просто написала ее имя, чтобы хоть как-то почтить ее память, — сказала миссис Перкинс, дергая ниточку, которая торчала из подлокотника кресла. — Когда мы обнаружили, что кто-то выкопал ее, мы были безутешны. Не все способны понять нас. Мы думали, она найдется где-нибудь в саду у соседей, но вы говорите, она попала в метро. Как-то это странно. Наверняка здесь не обошлось без тех типов, что живут рядом с нами. Они никогда ее не любили. Она постоянно пи`сала им под новую теплицу. Но кошке ведь не объяснишь, — сказала она, наконец-то откусывая кусочки печенья с ванильным кремом.

Убедившись, что рабочие расставили все таблички, сообщавшие об открытии королевского зверинца, Бальтазар Джонс направился в башню Девелин. Он застал бородатую свинью в момент непередаваемого восторга, когда та, закрыв глаза и задрав к небесам волосатую морду, почесывала мясистый бок об угол каменного камина. Бифитер сел на солому, привалившись спиной к закругленной стене и вытянув ноги перед собой. Завидев смотрителя, свинья толкнула помятый грейпфрут, который выкатился в другой конец комнаты, и засеменила вдогонку. Перехватив его, свинья поглядела на человека с куда менее впечатляющей растительностью на щеках. Тот никак не реагировал. Снова толкнув грейпфрут носом, свинья галопом помчалась за ним, и кисточка на хвосте затрепетала над толстенькими ягодицами, словно флажок. Она снова посмотрела на бифитера, уставившегося перед собой пустыми глазами, однако не встретила в нем никакого сочувствия. Свинья медленно прошлась по соломе и легла рядом с человеком, прижавшись спиной к его ноге.

Не замечая, как влага пропитывает его камзол, Бальтазар Джонс снова и снова задавался вопросом, где ночевала его жена, и надеялся, что ей не было холодно без ночной рубашки. Внезапно он сам похолодел, представив, как она согревается в чьих-то чужих объятиях. Он взял клок соломы и принялся теребить его, вспоминая тот день, много-много лет назад, когда она пообещала принадлежать только ему.

Через два года после первого знакомства Бальтазар Джонс пригласил Гебу Грамматикос на Хэмстедские пруды с единственной целью посмотреть на нее в ее красном бикини. Когда они пришли, она тут же улеглась на бережку в новеньком купальном костюме, и волосы легли вокруг ее головы на траву темным нимбом. Когда он попытался уговорить ее искупаться, она заявила, что вода слишком холодная. Однако в тот год стояла аномальная жара, какой не бывало за всю историю наблюдений — из-за этой жары даже уволили синоптика, предсказывавшего дождливое лето. Не желая слушать никакие отговорки, Бальтазар Джонс в итоге убедил ее войти в освежающие воды пруда. И только когда молоденький солдат отошел, чтобы взять фотоаппарат, и развернулся к ней, стоя на берегу, он догадался, что его возлюбленная, вероятно, не умеет плавать. Он наблюдал, как она беззвучно уходит под мутную воду в тени нависающих над прудом дубов. Через несколько секунд она появилась над водой, и ее волосы расплылись по поверхности пруда, словно масляная пленка.

Когда она тут же снова ушла под воду, он ринулся к ней, в отчаянии простирая руки. Не сумев нащупать тело, он вдохнул поглубже и нырнул, однако ничего не увидел в мутной воде. Но отчаяние обострило его зрение, и он разглядел на поверхности пруда вдалеке завиток темных волос. Вцепившись в тело, скользкое, словно угорь, он потащил ее на берег. Бальтазар Джонс обнимал возлюбленную, у которой закатывались глаза, и он попросил ее руки, потому что для него лучше было стать женихом умирающей Гебы Грамматикос, чем мужем любой живой женщины.

Когда она наконец-то пришла в себя в больнице, с обрывком водоросли во рту, медперсонал поздравил ее не только с благополучным спасением, но и с помолвкой. В те знойные дни и ночи, забываясь в объятиях друг друга, они часто вспоминали о том, как было сделано предложение, получившееся куда более романтичным, чем когда-либо представлялось Бальтазару Джонсу. Геба Джонс сожалела лишь о том, что не помнит, как он просил ее руки, потому что не помнила вообще ничего, начиная с того момента, когда ушла под воду в надежде, что умение плавать внезапно снизойдет на нее, словно благодать. Каждый раз, когда она спрашивала Бальтазара Джонса, что сказала ему в ответ, он в точности цитировал ее слова, пронизанные греческим мистицизмом ее предков: «Лучше привязать своего осла, чем потом бегать его искать».

Из воспоминаний бифитера неожиданно выдернул храп задремавшей бородатой свиньи. Осторожно поднявшись, чтобы не потревожить животное, он поглядел на часы, отряхнулся и поспешил на встречу с посланником из дворца, пока не открылся зверинец.

Когда он распахнул дверь таверны «Джин и дыба», то увидел Освина Филдинга, который уже сидел за столом под вставленным в рамку автографом Рудольфа Гесса. Бальтазар Джонс подошел к хозяйке таверны и попросил апельсиновый сок, хотя ему очень хотелось пива. Он пронес стакан мимо столов, занятых многочисленными бифитерами, пришедшими сюда в обеденный перерыв, и сел напротив придворного.

— Мне жаль, что от вас ушла жена, — сказал Освин Филдинг.

Бальтазар Джонс посмотрел на него.

— А вы-то откуда знаете? — спросил он.

— Кто-то сказал. Сочувствую. Моя жена ушла от меня несколько лет назад. С этим трудно смириться.

Мужчины уставились в свои стаканы.

— Ладно, — проговорил наконец королевский конюший. — Перейдем к делу. К открытию все готово?

— Да, — ответил бифитер. — О пингвинах что-нибудь известно?

— К сожалению, нет. По счастью, с аргентинским посольством никто не связывался, так что они, вероятно, не в курсе. Понадеемся, что так будет и впредь. Зато нам позвонили из офиса президента Бразилии. Это он, если вы помните, подарил королеве мармозеток Жоффруа. И представитель президента хотел знать, почему на всех фотографиях с вами, обошедших, как он особенно подчеркнул, весь мир, они сверкают гениталиями.

Бифитер отвел глаза.

— Очевидно, так они поступают, когда чувствуют какую-то опасность, — пробормотал он.

Конюший нахмурился.

— Правда? — сказал он. — Я не знал. Так что ответил ему, что, вероятно, их возбудила ваша униформа.

— Моя униформа? И что он сказал на это?

— Он сказал, ему трудно себе представить, чтобы вид бифитера в униформе пробудил в обезьянках сексуальные желания. Я попытался втолковать ему, что лондонский Тауэр ежегодно привлекает более двух миллионов туристов со всего мира, и они едут не только для того, чтобы полюбоваться сокровищами Короны. История очень возбуждает, сказал я ему.

— И что он ответил?

Конюший потянулся за своим стаканом.

— Точно не знаю, — сказал он. — Что-то по-португальски. И повесил трубку.

Когда пришло время открывать королевский зверинец для посетителей, Бальтазар Джонс отпер калитку, выходившую к осушенному рву. Очередь, которая простояла несколько часов, немедленно потекла внутрь. Бифитер последовал за туристами на тот случай, если возникнут вопросы, хотя он и опасался, что не сможет на них ответить. Все остановились перед пустым пингвиньим вольером и прочли на табличке с информацией, которую он сам повесил, что эти птицы не только считаются одними из самых маленьких пингвинов на свете, но еще и отличаются особенной сообразительностью. Туристы вполне удовольствовались объяснением бифитера, что пингвины временно находятся у ветеринара, а затем потопали по дощатым мосткам, чтобы рассмотреть подарок президента России. Остановившись у таблички со словами: «Покормите меня», они задержались, глядя на животное, похожее на маленького медведя с желтыми полосками, сбегающими по темному меху. После того как вольготно развалившаяся росомаха неприлично рыгнула, молодая девушка спросила у Бальтазара Джонса, много ли ест это животное.

— Даже больше бифитера Гаолера, — ответил он.

Когда группа собиралась перейти к жирафам, бифитер тут же предложил сначала заглянуть к Герцогине Йоркской, пока там не образовалась очередь. Все согласно замычали, и он повел экскурсантов в крепость к башне Деверо. Пережив недолгое разочарование оттого, что их представили вовсе не бывшей невестке принцессы Дианы, а синемордой курносой обезьянке с шерстью оттенка тициановых волос, они достали фотоаппараты, уверяя, что сходство между двумя герцогинями просто поразительное. Потом бифитер предложил им отправиться к птицам, но не так-то просто было сдвинуться с места — вся лестница была запружена толпой жаждущих увидеть мармозеток Жоффруа во всей их красе.

Раздраженный внезапным наплывом туристов, йомен Гаолер пересек Тауэрский луг, на секунду остановившись, чтобы указать одной из посетительниц путь к кафе «Тауэр». Пожелав ей удачи, он пошел дальше к королевской церкви Святого Петра-в-оковах, гадая, настанет ли время, когда он снова будет спать по ночам. В предрассветный час его разбудил скрип кожаных башмаков, выхаживающих взад и вперед по столовой этажом ниже. Вместо ругательств, поносящих испанцев на чем свет, дом наполнился стихотворными мольбами, обращенными к женщине по имени Синтия. А сразу же после этого в его спальню начала просачиваться табачная вонь, усиливая его желание закурить. Он остался в постели, лежал, натянув до подбородка простыню, опасаясь не только за сохранность своей картошки, но и за жизнь королевской землеройки, отличающейся тонкой душевной организацией.

Когда они с женой только переехали в Тауэр, им показалось весьма странным, что такой большой дом стоит пустым. Узнав, что прежние жильцы переехали в один из маленьких домов с террасами в переулке Монетного двора, они решили, что предыдущему семейству не нравились наглухо заколоченные окна, заложенные камины и бесчисленные замки в дверях. Они выдернули гвозди, привели в порядок дымоходы и только на ночь закрывались на один замок. Вместе они выбрали новые обои и начали потихоньку соскребать со стен никотиновые пятна, слушая пластинки на граммофоне, который когда-то давно им преподнесли в качестве свадебного подарка. Уже скоро они наткнулись на зловещие предостережения, которые дети предыдущих жильцов нацарапали на стенах. Отмахнувшись от них, как от детских фантазий, они продолжали ремонт, покачивая немолодыми уже бедрами под музыку, под которую танцевали в период ухаживаний.

Их счастье начало меркнуть, когда жена йомена Гаолера обвинила его в том, что он снова начал курить, хотя он категорически это отрицал. С каждым разом, когда он отказывался признать, что снова поддался пагубной привычке, жена распалялась все больше. Она перечисляла всех родственников, жизнь которых трагически оборвалась раньше времени из-за этого порока, но каждую ночь дом снова и снова наполнялся запахом табака. Уверенная, что ее мужа ждет ужасная ранняя смерть, она покинула Тауэр, отправившись на поиски нового супруга — задача, на выполнение которой не потребовалось много времени, поскольку в ней сохранилось еще немало очарования.

Не в силах сидеть в опустевшем доме, где при виде граммофона на глаза наворачивались слезы, йомен Гаолер проводил все вечера в кабачке «Джин и дыба». Бифитеры похвалялись своими подвигами во время воинской службы, но еще больше они хвастались своими встречами с тауэрскими привидениями. Некоторые утверждали, будто слышали крики Маргарет Пол, графини Солсбери, за которой гонялся палач с топором, не сумевший отрубить ей голову с первого удара. Несколько человек заявляли, будто видели белый силуэт сэра Томаса Мора, сидевшего на скамье в церкви. И все как один уверяли, что видели ужасный призрак протестантской мученицы Анны Эскью, единственной женщины, которую пытали на дыбе. Йомен Гаолер внимательно прислушивался, однако ни разу ни словом не обмолвился, что в его доме живет сэр Уолтер Рэли, который пугает его гораздо сильнее, чем все ужасы, какие ему довелось повидать на поле боя.

Призрак вернулся в Тауэр, чтобы написать вторую часть своей «Всемирной истории». Первая, написанная во время тринадцатилетнего заключения, мгновенно снискала бешеный успех, затмив даже собрание сочинений Уильяма Шекспира. И автор решил, что продолжение получится у него так же легко, как и первая часть. Однако когда он сел за свой старый письменный стол в Кровавой башне, обложившись рулонами карт и глобусами, его начал немилосердно терзать «синдром второго сочинения». Обгрызая кончик пера пятнистыми от никотина зубами и отчаянно выискивая слова, которые бежали от него, он пришел к твердому убеждению, что успех первой части есть всего лишь результат ностальгии по человеку, который познакомил Англию с могучим картофельным кустом. И даже эль, который приносил ему перевозчик Оуэн, — такой же призрак, как он сам, — не мог помочь.

Нажав на холодную дверную ручку, йомен Гаолер открыл дверь церкви и вошел. Он обнаружил преподобного Септимуса Дрю согнувшимся в три погибели: натянув розовые резиновые перчатки, святой отец пытался отклеить от сиденья скамьи жевательную резинку, яростно отщипывая по кусочку.

— Мне нужна ваша помощь, — объявил йомен Гаолер, пройдя по проходу.

Святой отец распрямился и уперся в бока розовыми резиновыми кулаками.

— Крещение, венчание, отпевание? — спросил он.

— Экзорцизм.

Когда Геба Джонс вернулась со своего неудачного свидания с миссис Перкинс, она молча остановилась у ящика, в котором лежало пятьдесят семь пар искусственных челюстей, и принялась расстегивать бирюзовое пальто.

— Есть успехи? — спросила Валери Дженнингс.

— Это оказался не тот человек, — ответила она, вытаскивая урну из сумки и возвращая на свой письменный стол.

Они немного помолчали.

— Собираешься куда-то? — спросила Валери Дженнингс.

— Нет. С чего ты взяла?

— У тебя под столом чемодан.

И тут хлынули слезы. Геба Джонс плакала о муже, которого, вплоть до трагедии, была счастлива видеть каждый день даже после тридцати лет брака. Она плакала о Милоне, оказавшемся на небесах в одиночестве, и о том, что не могла дождаться, когда отправится к нему. Когда она решила, что выплакалась, она заплакала о незнакомце, потерявшем останки Клементины Перкинс, которого она так и не смогла отыскать. Лишь через час, когда Валери Дженнингс усадила ее в кресло с подставкой для ног и отнесла ее чемодан в гостевую комнату, слезы наконец-то иссякли.

Глава двенадцатая

Преподобный Септимус Дрю шагал по Тауэрскому лугу, оставляя большие темные следы на жесткой, примороженной траве. Почти всю ночь он провел, терзаясь мыслью, что Руби Дор обожает тварей, не удостоенных даже упоминания в Библии, и огорчаясь тому, что не смог соблазнить ее пряником, испеченным по рецепту матери. Когда он проснулся, уже не было времени наслаждаться густым мармеладом из магазина «Фортнум энд Мейсон». Он вышел из крепости так быстро, как только могли нести его на редкость длинные ноги, не обратив внимания на йомена Гаолера, который окликнул его из окна спальни. Когда он сел в вагоне метро, направляясь к приюту отставных ночных бабочек, пальцы сами забрались в жестяную коробку, лежавшую на коленях, и отщипнули крохотный кусочек печенья, испеченного им для бывших жриц любви. Каждое печенье было в виде фигурки апостола, причем отличительные атрибуты того или иного ученика Христа были тщательно прорисованы белой глазурью. Хруcтя печеньем, святой отец понадеялся, что никто из дам не заметил отсутствия ноги у Иуды Искариота.

Когда он приехал, хозяйка как раз показывала новой постоялице ее комнату с односпальной кроватью, в изголовье которой висело деревянное распятие. Усевшись напротив девушки в общей гостиной, капеллан объяснил, что ей предоставляется бесплатное жилье и питание на ближайшие полгода, за это время ей помогут подыскать другую работу. Тем временем она, если пожелает, может помогать остальным женщинам в огороде, что становилось для многих любимым занятием. Ибо, пояснил он, за исключением молитвы, ничто так не врачует душу, как возможность растить что-нибудь на доброй почве, дарованной Господом. Он протянул женщине жестянку с печеньем, и та взяла одно наманикюренными пальчиками. Стерев крошки с алых губ, она похвалила кондитерские способности святого отца, после чего вежливо поинтересовалась, в самом ли деле Иуда Искариот был калекой.

Когда капеллан вернулся в Тауэр и уже стоял перед голубой входной дверью, выуживая из кармана ключ, к нему подошел турист и спросил, не знает ли он, где можно увидеть зориллу.

— Идите вон туда, направо, — указал святой отец. — Доверьтесь своему обонянию.

Оказавшись внутри, он запер за собой дверь и затопал по истертым деревянным ступенькам в кабинет. Вооружившись любимой авторучкой, он принялся сочинять проповедь, которая могла бы заинтриговать бифитеров и не дать им заснуть рядом с теплыми батареями.

Святой отец был так увлечен работой, что не сразу услышал стук в дверь. Не ответил он и когда постучали второй раз, испугавшись, что это может быть председательница Общества почитателей Ричарда III. На обратном пути он заметил ее на скамейке рядом с Белой башней и моментально узнал эту женщину, горевшую желанием доказать всему миру, что монарха оклеветали и у него имеется железобетонное алиби.

Когда постучали в третий раз, преподобный Септимус Дрю с раздражением отложил ручку, встал и прилип лбом к холодному стеклу, пытаясь рассмотреть, кто к нему рвется. Сердце замерло, когда он увидел Руби Дор, которая дула на озябшие руки и притопывала на месте, стараясь согреться. Он спустился с таким грохотом, что, когда открыл дверь, хозяйка таверны спросила, уж не упал ли он с лестницы.

В равной мере испуганный и обрадованный нежданным визитом, святой отец отступил назад, впуская гостью. Он указал в сторону кухни, не желая, чтобы она увидела печальную гостиную холостяка, где в кресле лежит биография крысолова Викторианской эпохи. Однако, уже усадив ее за чисто выскобленный стол, он задумался, действительно ли принял верное решение. Здесь же, на соседнем столе, стоял его скорбный чайник с такой же одинокой чашкой, в сетке для овощей валялась одинокая морковина, уже выпустившая зеленый хвост, а на подоконнике лежала порядком зачитанная книжка «Сольные ужины» [14]. Он засуетился, поставил под кран чайник, чтобы скрыть волнение, и когда наконец обернулся, в каждой руке у него было по кружке.

— Чай или кофе? — спросил он.

— Кофе, пожалуйста, — ответила она, разматывая связанный собственноручно лавандовый шарф и укладывая его на стол.

Когда они уже сидели друг напротив друга, Руби Дор закрыла лицо обеими руками и пробормотала:

— Я хочу кое в чем признаться.

Капеллан собирался объяснить, что не исповедует, что ей лучше бы отправиться в католическую церковь дальше по улице, однако хозяйка таверны уже заговорила. Она, честное слово, хотела вернуть пряник, который он забыл у нее на стойке. Но когда она приподняла крышку и понюхала, она не смогла устоять перед искушением и отрезала кусочек. Потом еще, желая убедиться, что это и впрямь так вкусно, как ей показалось. Подумав, что нехорошо возвращать частично съеденный пряник, она быстренько прикончила его целиком.

— Я хотела свалить все на канарейку, но решила, что вы не поверите, — призналась она.

Преподобный Септимус Дрю отмахнулся от извинений, уверяя, что это скорее комплимент его матери, рецептом которой он воспользовался. Хозяйка таверны тут же попросила дать ей рецепт, и он переписал его — вычурным почерком жертвы любви. Пока они пили кофе, Руби Дор рассказала о последнем экспонате, включенном ею в коллекцию тауэрских артефактов, — коробочке с румянами, которыми, как утверждают, воспользовался лорд Нитсдейл, чтобы в 1716 году бежать из крепости в женском платье. Святой отец признался, что из всех тауэрских побегов этот нравится ему больше остальных и что в один прекрасный день он надеется посетить Тракэр-Хаус в Шотландии, где выставлено женское платье, в котором бежал бородатый якобит.

Когда хозяйка таверны поднялась, собираясь уходить, преподобный Септимус Дрю внезапно особенно остро почувствовал свое одиночество.

— А вы не хотели бы сходить сегодня в музей Вестминстерского аббатства? — неожиданно для себя самого спросил он. — На выставке представлено старейшее в мире чучело попугая.

Руби Дор отправилась искать того, кто согласится на время занять ее место за стойкой, а капеллан вихрем взлетел по лестнице. Он снял рясу, причесался и вернулся на свое место за кухонным столом, надеясь, что она найдет себе замену. Довольно скоро Руби Дор появилась снова, успев вручить бутылку вина одной из бифитерских жен, которая согласилась посидеть вместо нее.

Они вышли из крепости, пробравшись сквозь толпу туристов, и были ошеломлены огромной очередью желающих попасть в музей. Сидя друг против друга в вагоне метро, они обсуждали удивительную популярность королевского зверинца, неожиданную для всех. Капеллан, завершив рассказ о своих любимых ящерицах Иисуса Христа, заметил, что перед выходом забыл надеть носки.

Когда они пришли в аббатство, Руби Дор спросила, не хочет ли он для начала быстренько взглянуть на памятник Исааку Ньютону; не все знают, что Ньютон двадцать восемь лет прослужил в Тауэре директором Королевского монетного двора. Они стояли рядом, рассматривая рельефы на стенке саркофага, где обнаженные мальчики держали золотые слитки и сосуды с монетами и разжигали огонь в кузнечном горне. К полному восторгу хозяйки таверны, капеллан повел ее в Уголок поэтов к памятнику из серого пурбекского мрамора, который поставлен Джеффри Чосеру, с 1389 по 1391 год надзиравшему в крепости за ходом строительных работ.

Задержавшись на мгновение, чтобы показать самую старую в Британии дверь, сохранившуюся с середины одиннадцатого века, преподобный Септимус Дрю повел свою спутницу в музей, расположенный в сводчатой крипте Святого Петра. Руби Дор в изумлении глядела на собрание фигур королей, королев и важных общественных деятелей, выполненных в полный рост, причем многие из них были в подлинной одежде и все, за исключением лорда Нельсона, похоронены прямо в аббатстве.

Святой отец пояснил, что одно время тела усопших монархов бальзамировали и выставляли на всеобщее обозрение для проведения служб и похоронных обрядов. Позже стали использовать восковые фигуры, поскольку подготовка к церемонии занимала очень много времени. После 1660 года такие фигуры уже не использовались в траурных процессиях, их заменили золотой короной на пурпурной подушечке, зато ими стали отмечать место захоронения.

Он показал ей витрину с самым древним скульптурным портретом: Эдуард III, выточенный из выдолбленного куска орехового дерева. Диковинку четырнадцатого столетия как-то изучал один эксперт из лондонской полицейской лаборатории.

— Как выяснилось, немногие сохранившиеся на бровях волоски принадлежат небольшой собачке, — завершил капеллан.

Когда они перешли к Генриху Седьмому, святой отец заметил, что лицо короля, с асимметричным ртом, впалыми щеками и крепко сжатыми челюстями, скопировано с посмертной маски.

Руби Дор перешла к памятнику Нельсону, купленному в 1806 году, чтобы люди, стекавшиеся к его гробнице в соборе Святого Петра, стали бы приходить в аббатство, бравшее входную плату. Присоединившийся к ней преподобный Септимус Дрю заметил:

— Кажется, скульптор лишил его левого глаза вместо правого.

Под конец они подошли к скульптурному портрету герцогини Ричмонд и Леннокс, облаченной в то самое платье, в котором она присутствовала на коронации Анны в 1702 году. Руби Дор тотчас наклонилась, чтобы внимательно рассмотреть историческое чучело попугая, водруженное на шесток рядом с фигурой хозяйки, — это чучело веками влекло к себе толпы близоруких таксидермистов со всего мира, которые благоговейно опускались на колени перед священным объектом.

Пока она рассматривала птицу, преподобный Септимус Дрю, чьи поразительные познания уже привлекли несколько добровольных слушателей, пересказал историю попугая и герцогини. Когда Френсис Стюарт стала камеристкой жены Карла Второго, она была так прекрасна, что король тут же влюбился в нее. Однако не он один отметил несомненные достоинства юной девы, позднее послужившей моделью Британии на медалях. Пытаясь ее соблазнить, один потерявший голову придворный подарил ей в знак привязанности молодого попугая, купленного у поиздержавшегося португальского моряка. Птица не говорила ничего, кроме португальских ругательств, и Френсис Стюарт тратила столько времени, пытаясь обучить попугая хотя бы самым простым приличным английским словам, что король, приревновавший ее к пернатому, много раз пытался тайно его умертвить. Однако мерзкая птица неизменно выкидывала из кормушки отравленные орехи, мгновенно замечала за коврами башмаки придворных, поджидавших в засаде с сетями, и безошибочно распознавала, когда рука тянется к ее шее не с тем, чтобы погладить, а чтобы свернуть.

Френсис Стюарт в итоге сбежала и вышла замуж за герцога Ричмонда. Однако, когда она вернулась ко двору, король был все так же очарован ею, и его ревность к сквернословящему попугаю была так же велика, как велика страсть к его хозяйке. В самые отчаянные моменты он уверял даже, что этот попугай самый сильный его соперник в любви. Когда же в 1702 году герцогиня умерла, попугай тосковал шесть дней, рассказывая о своем горе на чистейшем английском, после чего тоже умер. Из попугая сделали чучело и выставили рядом с ее скульптурным портретом из уважения к их сорокалетней дружбе. И король, давным-давно упокоившийся в аббатстве, не мог этому помешать.

Руби Дор пришла в такой восторг от этой истории, что на обратном пути купила открытку с изображением герцогини, но, к сожалению, без еще более знаменитого попугая. Возвращаясь вместе с преподобным Септимусом Дрю на станцию «Вестминстер», она искренне недоумевала, почему мужчины вечно рассказывают о том, какие они сами умные и благородные, когда женщины больше любят слушать удивительные истории вроде истории о попугае.

— А-четыре, — сказала Валери Дженнингс, бросив на коллегу быстрый взгляд из-под шикарных ресниц.

Геба Джонс посмотрела на нарисованный ею квадрат.

— Мимо, — сказала она. Спустя миг она сама произнесла: — Е-три.

— Подбила, — отозвалась Валери Дженнингс, нахмурившись. — В-пять.

— Ты только что потопила мой эсминец, — призналась Геба Джонс, протянув руку, чтобы ответить на телефонный звонок.

Валери Дженнингс предложила сыграть в морской бой, заметив, что Геба Джонс снова смотрит куда-то в пустоту, потерявшись в мире, которого больше не существовало. Она сунула ей листок бумаги и вызвала на бой, надеясь, что игра отвлечет коллегу от ее горестей. Изначально она твердо решила, что даст ей выиграть, но как только они начертили свои квадраты и расставили корабли, Валери Дженнингс совершенно забыла о том, что собиралась подбодрить коллегу. Вместо того она принялась уничтожать вражеские суда с безжалостностью пирата и потрясать абордажной саблей в тот момент, когда у нее закралось подозрение, что Геба Джонс поставила одну из подлодок по диагонали, что категорически запрещалось правилами международных вод.

Осознав, что только что потопила весь флот Гебы Джонс, Валери Дженнингс решила в знак примирения вымыть холодильник. Она влезла в туфли на высоких каблуках, из-за которых пальцы ног превращались в два красных треугольника, и поднялась, вооружившись парой желтых резиновых перчаток и влажной тряпкой. Когда она наклонилась, чтобы заглянуть в холодильник, несколько прядей вырвались из пучка на затылке, и, как бы она ни старалась заправить их обратно, волосы упорно падали на глаза с назойливостью мух. Раздраженная, она поискала, чем бы их закрепить, и заметила на одной из полок пластмассовый шлем викинга. Она нахлобучила шлем, закинув за спину прикрепленные к нему желтые косы, и вернулась к своей работе. Выбрасывая пустую коробку из-под пирожных, оставшуюся от тех славных дней, когда они в одиннадцать часов еще устраивали перекусы, Валери горько пожалела, что не накрасилась, отправляясь на обед с Артуром Кэтнипом.

Когда зазвонил швейцарский коровий колокольчик, Геба Джонс тотчас распознала, что кто-то пытается вызвонить на нем греческий гимн. Она встала, направляясь к прилавку, однако задержалась по дороге, чтобы набрать код на сейфе, что уже вошло в традиции их конторы.

Как только она скрылась за дверью, Танос Грамматикос поставил колокольчик на прилавок и поцеловал кузину в щеку. После никчемной поездки к миссис Перкинс Геба Джонс отказалась от поисков иголки в стоге сена и попросила брата зайти, чтобы осмотреть урну. Хотя он обладал всего лишь зачаточным знанием темного плотницкого ремесла — и доказательством тому служил палец, который пришлось пришивать, — Геба Джонс надеялась, что брат сможет определить, из чего сделана урна.

— Как ты? — спросил он. — На прошлой неделе я видел в газете фотографию Бальтазара. Почему у него за спиной орава обезьян показывает гениталии?

— Я не стала спрашивать, — ответила Геба Джонс.

Он поглядел на ящичек с прахом у нее в руках.

— Это она? — спросил он, забирая урну и проводя пальцем по кремовой поверхности древесины. — Если честно, никогда не видел такого дерева. Ты не против, если я кое-кому покажу?

— Только не потеряй, — взмолилась Геба Джонс.

— Я когда-нибудь что-нибудь терял?

— Палец.

— Да не терял я его. Он все время лежал на полу.

— Ладно, будь осторожен. Здесь все же прах человека, — сказала она. — Его и так уже один раз потеряли.

Когда Геба Джонс вернулась к своему столу, в животе у нее раздалось глухое ворчание. И, словно два кита устроили перекличку, точно такой же звук донесся от силуэта, согнувшегося над холодильником. Геба Джонс сейчас же догадалась о причине. Некогда священный одиннадцатичасовой ритуал, традиция, неукоснительно соблюдаемая Валери Дженнингс, со времени ее обеда с Артуром Кэтнипом была урезана до чашечки жасминового чая с нарезанным яблоком. Когда из-под блузки снова раздалось жалобное урчание, Геба Джонс встала и сообщила, что выйдет на минутку.

Ее очередь в кофейне на углу уже подошла, и продавец нацеливал щипцы на выбранный ею блинчик, когда кто-то похлопал Гебу Джонс по плечу.

— Я вас узнал, — сказал, улыбаясь, Том Коттон. — Я потерял почку, помните?

Он пригласил ее сесть с ним за один столик. Рассудив, что за разговором у нее будет время перекусить, прежде чем возвращаться в контору, Геба Джонс расплатилась и последовала за ним.

— Видели сегодняшние газеты? — спросил он, когда она села. — Кто-то нашел бородатую свинью, сбежавшую из Лондонского зоопарка. — Он протянул ей газету и показал размытую фотографию животного, которое разоряло чей-то сад в Тьюксбери.

— Что-то на свинью не похоже, — заметила она, рассматривая фотографию. — Больше смахивает на лохнесское чудовище.

Том Коттон разорвал пакетик с сахаром и высыпал его в кофе.

— Насколько я знаю, та почка, которую вы помогли мне найти, спасла жизнь мальчика, — сказал он.

Геба Джонс отложила газету.

— Сколько ему лет? — спросила она.

— Кажется, лет восемь.

Геба Джонс молчала так долго, что он поинтересовался, в порядке ли она.

— Жизнь моего сына спасти не смогли, — проговорила она наконец, поднимая глаза. — Врачи утверждали, что ничего нельзя сделать, но сомнения все равно остаются.

— Я вам очень сочувствую, — сказал он.

— У вас есть дети? — спросила она.

Том Коттон взял ложку.

— Близнецы, — ответил он, помешивая кофе. — Я в разводе, они живут с матерью. На самом деле тяжело видеть их только по выходным. Даже не представляю, через что пришлось пройти вам.

Геба Джонс отвела взгляд.

— Некоторым кажется, будто они представляют, — заметила она. — Вы бы удивились, узнав, как часто люди сравнивают смерть ребенка со смертью своих домашних животных.

Они немного посидели молча.

— Какой он был? — спросил Том Коттон.

— Милон? — переспросила она с улыбкой. — Я его называла зеницей моего ока, и так оно и было.

Она рассказала ему, как полюбила своего сына с того самого мига, когда впервые увидела, и если юные матери жалуются на недосып, то она всегда с нетерпением ожидала ночного плача, чтобы взять его на руки, прижать к щеке его атласную голову, спеть ему греческую колыбельную, под которую засыпали поколения ее предков. Она рассказала ему, что когда первый раз повела Милона в школу, в брюках, сшитых отцом, то плакала больше всех матерей, вместе взятых. Рассказала, как мальчик боялся своего нового дома, когда они переехали в Тауэр, и как он быстро его полюбил, отчего и сама она стала относиться к нему гораздо терпимее. Рассказала, как Милон решил стать ветеринаром, когда их фамильная черепаха лишилась хвоста, и, хотя у него частенько не ладилось со школьными науками, она не сомневалась, что он обязательно добьется цели. Рассказала, что лучшим другом Милона стала девочка по имени Шарлотта, которая тоже жила в Тауэре, и Геба Джонс надеялась, что однажды эта девочка станет женой ее сына, потому что только отец умел рассмешить Милона сильнее, чем эта девочка. И она рассказала ему, что саму ее никто не мог рассмешить сильнее, чем муж, но только это осталось в прошлом, потому что, потеряв Милона, они потеряли и друг друга.

Когда Геба Джонс наконец-то вернулась в бюро находок, Валери Дженнингс закончила мыть холодильник и сидела на телефоне.

— Вполне вероятно, — отвечала она монотонно, косясь на ящик иллюзиониста. — Нет, по описанию не похож на тот, что у нас… Он был найден примерно два года назад… Я понимаю, однако, если вы потеряли его так давно, почему же все это время вы не пытались его найти?… А позвольте спросить, за что вас заключили в тюрьму?… Понимаю… Да-да, я прекрасно вас понимаю, я и сама пилить не умею… Очень вам сочувствую. Ассистентки в блестках пошли не те, что раньше… как я уже сказала, по описанию на ваш не похож, однако вы заходите, посмотрите сами… Бейкер-стрит… Когда дело касается самых ценных находок, хорошо бы как-то подтвердить свое право владения, какая-нибудь там квитанция, фотография… Не за что. Значит, до завтра… Валери. Валери Дженнингс.

Не успела она положить трубку, как зазвонил швейцарский коровий колокольчик. Сказав, что подойдет сама, она встала и одернула юбку на импозантных бедрах. По дороге она остановилась у сейфа, наклонилась и повертела ручку вправо-влево, чтобы все соответствовало теории вероятности, потому что все остальное ни разу не сработало. Когда она уже распрямлялась, тяжелая серая дверца распахнулась. Геба Джонс тут же обернулась на изумленный возглас.

Обе женщины стояли рядом, глядя на открытую дверцу сейфа.

— Ну, давай, — подбодрила Геба Джонс. — Посмотри, что там.

Валери Дженнингс опустилась на корточки и запустила руку в сейф. На свет явились, одна за другой, пачки пятидесятифунтовых банкнот, которые она сложила на сейф вокруг чайника. Затем она снова сунула руку внутрь и достала папку с бумагами. Обе женщины уставились на кучу денег.

— Как думаешь, сколько здесь? — шепотом спросила Геба Джонс.

— Тысячи, — так же шепотом ответила Валери Дженнингс. Она поглядела на бумаги, зажатые в руке.

— Что в этой папке? — спросила Геба Джонс.

— Похоже на какой-то пергамент, — ответила Валери Дженнингс, рассматривая папку.

В этот миг коровий колокольчик снова зазвонил. Обе женщины не обратили на это никакого внимания, глядя на разложенное перед ними состояние и старинный манускрипт. Однако звяканье не умолкало. Валери Дженнингс проворчала что-то, сунула бумаги Гебе Джонс и отправилась к прилавку.

Торжествуя победу, поскольку ей наконец-то удалось открыть сейф, она завернула за угол и увидела Артура Кэтнипа, который стоял у настоящего викторианского прилавка. Билетный контролер, увидев ее, удивился не меньше самой Валери Дженнингс.

— Я просто зашел спросить, не захотите ли вы снова пообедать со мной? — спросил он.

— С удовольствием, — ответила она.

— Может быть, завтра?

— Отлично, — отозвалась она и тут же скрылась за углом, чтобы оправиться от второго подряд потрясения. И только когда она снова остановилась перед сейфом и подняла руку, чтобы почесать голову, она поняла, что так и расхаживает в шлеме викинга, с двумя желтыми шерстяными косичками.

Бальтазар Джонс сидел в одиночестве за столиком в глубине таверны «Джин и дыба» и вертел в руке пустую кружку. Он уже давно не заходил в паб, стараясь избегать общества других бифитеров, выражающих сочувствие по поводу ухода его жены. Но в конце концов эль заманил его обратно, и он с облегчением понял, что послеобеденные посетители вовсе не заметили его появления, потому что с упоением наблюдали, как врач Евангелина Мор играет свою первую партию в «Монополию». В качестве альтернативы знаменитому башмаку она выбрала трехпенсовую монету, которую ее матушка обычно запекала в рождественский пудинг, не столько обещая удачу в новом году тому, кто его найдет, сколько в надежде, что муж подавится насмерть. Бифитер сидел, теребя подставку под пиво и не сознавая, что вокруг него делаются головокружительные ставки. В те краткие моменты, когда он отвлекался от траура по своему браку, его переполняли тревоги по поводу королевских зверей. Хотя животные вроде бы чувствовали себя неплохо — за исключением странствующего альбатроса, который так и не успокоился, — Бальтазару Джонсу казалось, что зверинец подобен карточному домику, который готов развалиться от малейшего дуновения ветра. Только он никак не предвидел, что подуть на него решил один из обитателей Тауэра. Поняв, что больше не в силах усидеть на месте, он встал и, прежде чем уйти, прикрепил к доске объявление: если кто-то потерял мужскую майку, он может забрать ее в Соляной башне.

Готовясь к очередной головомойке, он еле полз по Водному переулку на встречу с главным стражем, надеясь, что какой-нибудь турист остановит его вопросом. Но складывалось такое впечатление, что всем прекрасно известно, где находятся уборные. Он слабо постучал в дверь кабинета, надеясь, что его не услышат, однако голос изнутри тут же пригласил его войти. Бальтазар Джонс вошел и обнаружил главного стража, только что вернувшегося после домашнего обеда.

— Садитесь, йомен Джонс, — сказал он, указывая на стул перед столом.

Бифитер снял шляпу и положил на колено, держа за поля. Главный страж подался вперед, упираясь в стол локтями.

— Как дела? — спросил он.

— Прекрасно, — ответил бифитер безучастным тоном.

— Просто великолепно. Мне кажется, что вас порадует новость: звонили из дворца, они там очень довольны тем, как обустроили зверинец. Число посетителей значительно возросло по сравнению с этим же периодом за прошлый год, и отзывы в прессе, и нашей, и зарубежной, весьма положительные.

Бифитер ничего не ответил.

Тогда главный страж взял ручку и принялся катать ее между пальцами.

— Правда, в самом начале была эта злосчастная фотография вас с мармозетками. Но, к счастью, больше ее никто не публикует, поскольку мы позволили журналистам фотографировать зверей из Тауэра. Почему, кстати, получился такой кадр?

Бифитер сглотнул комок в горле.

— Эти обезьянки так себя ведут, когда пугаются, — сказал он.

— Понятно.

Последовала пауза.

Главный страж заглянул в свою папку.

— Однако, — продолжал он, — все же имеется пара нареканий. Я прекрасно знаю, что посетителям только дай пожаловаться, но на замечания придется обратить внимание. Первое касается пингвинов. Когда они вернутся от ветеринара?

Бальтазар Джонс поскреб бороду.

— Да теперь уже вот-вот, — ответил он.

— Отлично. Чем скорее, тем лучше, — сказал главный страж, постукивая по столу ручкой. — Мне не нравится вид пустого загона. Создается впечатление, будто птицы сбежали, как та бородатая свинья из Лондонского зоопарка. Сборище дилетантов. Вторая жалоба поступила от жителей крепости, она касается странствующего альбатроса. Похоже, некоторые стражи не спят по ночам, потому что он постоянно кричит, это нервирует других птиц, после чего к ним подключаются обезьяны ревуны. — Он откинулся в кресле, положив локти на подлокотники. — Лично меня и пушками не разбудишь, однако не все обладают подобными способностями.

— Я разберусь с альбатросом, — пообещал Бальтазар Джонс.

— Рад слышать. Продолжайте работать так же хорошо. Я не хочу получить нагоняй из дворца, если что-нибудь случится.

Вернувшись в Соляную башню, Бальтазар Джонс вывалил из карманов на кофейный столик кучку яблок и семечек. Он не стал включать свет и задергивать занавески, а просто уселся в темноте на диван. Глядя на бледный серп луны, он снова задался вопросом, где сейчас его жена. В конце концов он поднялся, чтобы приготовить себе тост, вернулся в гостиную и зажег свет. Пока он ел, его взгляд упал на переднюю часть лошади, которой он так и не удосужился пришить уши. Отвернувшись от нее, он заметил фотографию Милона с бесценным аммонитом в руках, который мальчик нашел, когда они ездили в Дорсет охотиться за окаменелостями. Бифитер опустил глаза, но взгляд уперся в туфли жены.

Так и не поужинав толком, он затопал вверх по мертвенно-холодной винтовой лестнице, и ему было уже наплевать, что он поднимается по тем же самым ступеням, по каким ходил шотландский король тринадцатого века. Он наполнил себе ванну, но, лежа в воде, думал только о своей ужасной тайне и о том, что скажет Геба Джонс, если когда-нибудь об этом узнает. В итоге он так расстроился, что больше не мог оставаться в ванне и вылез из воды.

Когда он уже переоделся в пижаму, то поглядел на кресло у окна, в котором спал всю предыдущую неделю, с тех пор как нашел письмо от жены. Поняв, что не выдержит еще одной ночи в скрюченном положении, он лег на свою половину кровати и погасил свет. Сон не шел к нему, потому бифитер протянул руку и пошарил в темноте по постели. Его пальцы в итоге наткнулись на то, что искали. Притянув к себе белую ночную рубашку, он зарылся в нее лицом и вдохнул. Он так и сжимал рубашку, когда спустя несколько часов очнулся от сна, в котором Геба Джонс лежала рядом с ним, и стрелы одиночества снова больно пронзили сердце.

Бифитер сбежал от них в ванную комнату, посидел на краю ванны, все оттягивая момент возвращения в постель. Пока он глядел в пол, на глаза ему попался обрывок побуревшего салата, лежавший на коврике. Он внезапно осознал, что уже неделю не видел Миссис Кук, и холод стиснул сердце при мысли о ней.

Миссис Кук была не просто черепаха, а потомок черепахи, которая когда-то принадлежала капитану Куку. Исследователь только взглянул на поразительный узор на ее панцире, и тут же перенес черепаху на борт «Резолюшн», и пустил ее гулять по палубе. В 1779 году, когда корабль прибыл на Гавайи во время праздника, посвященного одному полинезийскому божеству, многие местные жители ошибочно приняли йоркширца за само божество. Пытаясь их разубедить, он отдал им самое ценное, что у него было, — черепаху, талисман своего корабля.

Почти через год черепаху, которая от природы имела склонность уходить и прятаться, заметил на берегу моряк с пришедшего ненадолго корабля. Уверенный, что черепахи приносят удачу на море, он прихватил ее с собой и, когда паруса уже были поставлены, торжественно представил своим товарищам. Черепаха сделалась гордостью судна, и по вечерам ее хозяин пересказывал истории о том, как моряки, у которых на борту была черепаха, сколачивали огромные состояния.

Однако корабль сбился с курса, и скоро команда прикончила все запасы. Голодающие люди начали поглядывать на черепаху с гастрономическим интересом. Один из них даже объявил, что на самом деле удачу морякам приносят черные кошки на борту. Другой его поддержал, и в итоге вся команда согласилась, что их товарищ ошибался.

На следующий день на корабль напали пираты. Когда моряка под дулом пистолета заставили перейти на борт чужого корабля, он прихватил с собой ведро, в котором лежал опороченный судовой талисман. Моряку поручили готовить еду, и он старался, чтобы каждое его блюдо получалось настоящим кулинарным шедевром, особенно учитывая ограниченные запасы галет на борту. Когда же корабль в итоге прибыл в Плимут, ему вернули свободу, и он возвратился домой, в Южный Уэльс, вместе со своим ведром. Он показал черепаху жене, и та сколотила небольшое состояние, демонстрируя ее добрым жителям Говера, которые отказывались верить в существование животного, носящего свой дом на спине.

Глава тринадцатая

Бальтазар Джонс зашевелился, прижимаясь бородатой щекой к хлопчатобумажной ночной рубашке жены. Просыпаясь, он каждый раз ощущал боль от отсутствия Гебы, но сейчас, пока он лежал с закрытыми глазами, он чувствовал что-то еще. Как только он вспомнил об обрывке подгнившего салата на коврике в ванной, глаза сами открылись.

Откинув старенькое одеяло, он сунул ноги в шлепки в шотландскую клетку. Затягивая халат на мягком холме живота, он принялся искать животное, которое многие поколения Джонсов считали матриархом семьи. Для начала он заглянул в сушильный шкаф, который держал приоткрытым, чтобы черепаха могла туда заходить, иначе пронизывающий холод Соляной башни обрек бы беднягу на кромешную спячку. Он заглянул во все ее излюбленные места в ванной комнате: проверил за туалетным столиком и за корзиной для грязного белья. Но обнаружил там только паутину, которая успела появиться с тех пор, как ушла Геба Джонс.

Он спустился по винтовой лестнице в гостиную и заглянул в пространство между спинкой кровати и закругленной стеной. Там что-то лежало. Однако когда он направил луч фонарика в пыльную темноту, то нашел всего лишь мяч. Отодвинув в сторонку мольберт жены, стоявший у книжного шкафа, он не обнаружил ничего, кроме одинокого черного носка. Тогда он поднял переднюю часть пантомимной лошади — идеальное место, чтобы спрятаться. Только под лошадью оказались всего лишь уши, пришить которые он никак не мог себя заставить.

Бальтазар Джонс опустился в кресло, схватившись за голову, силясь вспомнить, когда видел черепаху в последний раз. Он помнил, как на прошлой неделе приходила доктор, помнил артритный хруст суставов, когда рептилия поднялась на ноги, однако никак не мог вспомнить, видел ли ее после. Он встал и пошел обратно тем же путем, каким пришел, высматривая следы помета. В седьмой раз заглянув под кровать, он сел на пол, привалившись спиной к буфету, чувствуя себя в этом мире абсолютно одиноким.

Преподобный Септимус Дрю сидел в ванне, сдобренной маслом чайного дерева, и тер пальцем между бледными пальцами ног. Подобная дотошность была продиктована не столько убеждением, что чистота ближайшая родственница благочестия, сколько уверенностью, что профилактика лучше лечения. Хотя он не так часто попадал под дождь, как бифитеры, он все же опасался подцепить грибок, который пышно расцветал у них под коленями. Капеллан лежал в ароматной воде, и его мысли то и дело возвращались к только что полученному приглашению, и он снова задавался вопросом, есть ли у него реальный шанс получить премию за эротическую прозу. Поскольку никогда в жизни он не занимал призовых мест, он выбросил из головы всякую мысль о победе и закрыл глаза.

Он заново переживал поход по музею Вестминстерского аббатства в компании Руби Дор, когда в дверь дома постучали. Он поднялся из ванны шумно, как кит, расплескивая воду по сторонам, в надежде, что это пришла хозяйка таверны. Завернувшись в халат, капеллан прошлепал в одну из пустых спален в передней части дома, прижался лбом к холодному стеклу и присмотрелся. У него на крыльце стоял йомен Гаолер. Капеллан избегал его с того дня, как йомен Гаолер попросил его об экзорцизме. Он уже собирался спрятаться за занавеску, когда бифитер поднял голову, и их глаза встретились. Притворяться, будто его нет дома, как он делал предыдущие три раза, было поздно, поэтому капеллан опустил окно и крикнул:

— Я спущусь через минуту!

Он прошлепал обратно в ванную, заливая все на своем пути, скинул намокший халат и, вытирая поразительно длинные ноги, подумал, отчего он так и не овладел техникой экзорцизма. Это искусство, кажется, было бы весьма полезно его пастве. Хотя многие бифитеры похвалялись своими встречами с привидениями на территории крепости, они никому, за исключением капеллана, не рассказывали о появлении спектральных призраков в собственных домах, потому что это было слишком страшно. И хотя его не единожды просили изгнать привидение, он так и не набил руку в этом деле, что сильно возмущало бифитеров.

Одевшись, святой отец неспешно пошел по ступенькам, даже остановился, чтобы рассмотреть отметину на перилах.

— Что случилось? — спросил он, открыв дверь.

— Хотел спросить, не зайдете ли вы, чтобы разрешить ту маленькую проблему, о которой мы говорили, — сказал йомен Гаолер, и тень под его глазами стала особенно заметна в предательском солнечном свете.

— Какую маленькую проблему?

Йомен Гаолер кивнул на свой дом:

— Вы сами знаете.

— Знаю?

— «Оды к Синтии». Запах табака. Пропажа картофеля.

— Ах да, — сказал капеллан, собираясь закрыть дверь. — Дайте мне знать, когда вы освободитесь, и мы договоримся о дне.

Йомен Гаолер поставил ногу на порог, не давая двери закрыться.

— Сейчас я как раз свободен.

Повисла пауза.

— Вы уверены, что это будет удобно? — уточнил капеллан.

— Удобно. Вы согласились на прошлой неделе.

Капеллан пошел вслед за бифитером к дому номер семь по Тауэрскому лугу, надеясь, что по пути его перехватит председательница Общества почитателей Ричарда Третьего. Однако на скамейке перед Белой башней никого не было. Йомен Гаолер открыл дверь и отступил назад, приглашая святого отца войти первым. Капеллан тут же устремился по коридору, крикнув через плечо:

— А не выпить ли нам чаю, прежде чем мы приступим? Я не успел позавтракать.

Йомен Гаолер поравнялся с ним и заслонил все подступы к чайнику.

— Я бы предпочел сначала покончить с делом, если вы не против, — ответил он.

Преподобный Септимус Дрю поглядел на клетку на кухонном столе.

— Кто у вас там? — спросил он.

— Этрусская землеройка королевы.

— Давайте посмотрим.

Йомен Гаолер взял клетку и переставил на стол у себя за спиной.

— Прошу прощения, но зверек ужасно нервный. Столовая у меня вон там, — произнес он, показывая дорогу.

Святой отец последовал за ним и тут же направился в угол комнаты, желая рассмотреть тюдоровский топор на длинном топорище, который йомен Гаолер носил во время торжественных церемоний.

— Ваши предшественники несли его, сопровождая узников с суда и на суд в Вестминстере, кажется, так? — спросил капеллан, рассматривая оружие. — Я правильно помню: если лезвие было обращено к узнику, это означало, что его приговорили к смертной казни?

— Разве вы не будете брызгать во всех углах святой водой или чем-нибудь еще? — спросил йомен Гаолер, пропуская вопрос священника мимо ушей.

— Верно, верно, — отозвался святой отец, похлопывая по карманам рясы в поисках пузырька. Затем он склонил голову, быстро прочитал молитву и прошелся по комнате, брызгая водой.

— Вот и все, — с улыбкой объявил он. — Готово!

Йомен Гаолер с недоумением поглядел на него:

— Неужели все? Разве вы не должны приказать ему уйти или что-то в этом роде?

Капеллан прикрыл рот рукой.

— Правда, должен? — спросил он.

Мужчины смотрели друг на друга.

— Нет-нет, это пережитки прошлых веков, — заявил святой отец, отмахиваясь от предложения ладонью. — А сейчас мне уже пора, — прибавил он, направляясь к двери.

Святой отец шагал через Тауэрский луг, и полы красной рясы хлопали его по ногам, а йомен Гаолер со смущением смотрел ему вслед, чувствуя себя одураченным. Он поплелся обратно в кухню, открыл клетку и протянул этрусской землеройке очередного кузнечика, к которому она потянулась острой бархатистой мордочкой.

Геба Джонс нашла на кухонном столе записку от Валери Дженнингс, в которой та сообщала, что ушла на работу пораньше, чтобы завершить одно дело. Пока Геба Джонс сидела за столом, жуя сухую зерновую смесь «Спешл К», поскольку у ее коллеги не нашлось ничего более существенного, она рассматривала все еще чужое для нее жилище и размышляла, сколько еще сможет оставаться. Хотя Валери Дженнингс сказала, что комната для гостей полностью в ее распоряжении столько, сколько потребуется, и сделала все возможное, чтобы Геба Джонс чувствовала себя как дома, ей не хотелось злоупотреблять гостеприимством коллеги. Пока она стояла у раковины и мыла за собой тарелку, она решила, что пришло время залезть в деньги, которые откладывали на университет Милону, и снять квартиру, пока жильцы не освободили их дом в Кэтфорде.

Когда она открыла дверь в бюро находок, ей показалось, что пахнет свежей краской. Решив, что запах идет из открытого окна, она тут же забыла о нем и пошла заварить две чашки чаю. Дожидаясь, пока закипит чайник, она поглядела на сейф, крепко запертый, чтобы чистящие средства не повредили его содержимое, и понадеялась, что коллега запомнила комбинацию цифр.

— Ты нашла чем позавтракать? — спросила Валери Дженнингс, выходя из-за книжных полок.

— Да, спасибо, — отозвалась Геба Джонс, поднимая глаза.

Она тут же вспомнила, что ее коллега снова идет обедать с Артуром Кэтнипом. Валери Дженнингс явно перерыла весь гардероб, отыскивая что-нибудь, способное украсить ее, однако сумела откопать только вышедшее из моды платье. Она предприняла попытку укротить шевелюру, и попытка, судя по всему, провалилась — в итоге она просто заколола непослушные кудряшки на затылке.

— Прекрасно выглядишь, — заметила Геба Джонс.

Обе женщины сели каждая за свой письменный стол и продолжили дело возвращения потерянных вещей их легкомысленным владельцам. И только когда Геба Джонс встала, чтобы снова заварить чай, она заметила чудовищные перемены.

— Ящик иллюзиониста стал розовым, — сказала она, прикрывая рот ладонью.

Валери Дженнингс развернулась, один ее глаз был увеличен лупой, с помощью которой она исследовала старинный манускрипт, обнаруженный в сейфе.

— Мне показалось, хорошо бы его немного освежить, — сказала она.

Вернувшись на место, Геба Джонс принялась рассматривать одну из расшитых лотосами китайских туфелек, которые она пока еще надеялась вернуть хозяину, а сама тем временем размышляла о причинах странного поведения коллеги. Валери Дженнингс была к ней более чем добра, предложив свободную комнату, когда она постеснялась попросить приюта у своих сестер. Каждый вечер, вместо того чтобы задавать вопросы, на которые Гебе Джонс было бы больно отвечать, она просто усаживала ее в кресло с подставкой для ног и приносила бокал вина. И хотя ужин она готовила, не обладая удивительными кулинарными способностями сестер Гебы Джонс, она, без сомнения, делала это с душой.

Вскоре после одиннадцатичасового перекуса, состоявшего из ломтиков яблока, желудок Гебы Джонс издал раскатистое ворчание, она сняла свое бирюзовое пальто с вешалки рядом с надувной куклой и сообщила, что ей необходимо выйти на минутку.

Как только она ушла, Валери Дженнингс сунула руку в черную сумочку, извлекла оттуда книгу в мягкой обложке и поставила обратно на полку. Пока она осматривала полки в поисках нового развлечения, зазвонил швейцарский коровий колокольчик. Раздраженная тем, что кто-то мешает ей наслаждаться любимым временем суток, она завернула за угол. Перед прилавком стоял высокий мужчина в черном цилиндре и таком же черном плаще, спадавшем до пола. Под мышкой у него была зажата волшебная палочка.

— Я пришел к Валери Дженнингс, — сообщил он, перебрасывая полы плаща за спину и демонстрируя его алую шелковую подкладку.

— Ах да, я вас жду, — сказала она, откидывая крышку прилавка. — Проходите.

Валери Дженнингс провела посетителя через контору, и они остановились перед ящиком иллюзиониста, который она перекрасила этим утром, отчего Геба Джонс усомнилась в ее умственном здоровье. Мужчина провел по поверхности ящика рукой, затянутой в белую перчатку.

— Очень странно, — сказал он. — В точности как мой, за исключением цвета. На дереве даже зарубки в тех же местах, где я промахивался.

Валери Дженнингс скрестила руки на пухлой груди и уставилась на реквизит:

— Уверена, это не имеет значения, когда переливающаяся блестками ассистентка начинает кричать. Трудно понять, когда она играет на публику, а когда вы действительно распиливаете ее пополам. В любом случае, если это не тот ящик, я провожу вас к выходу. Пожалуйста, за мной…

Когда швейцарский коровий колокольчик зазвонил незадолго до полудня, сердце Валери Дженнингс дрогнуло. Она нанесла на губы еще один слой «Сиреневой дымки» и направилась за пальто, обутая в туфли, превращавшие пальцы ног в два красных треугольника. Однако, завернув за угол, вместо покрытого татуировками билетного контролера она увидела залитую слезами женщину в спортивной куртке и берете.

— Никто не приносил вам ботинок? — спросила она, цепляясь за край прилавка.

Это, объяснила она, был не просто ботинок, он когда-то принадлежал Эдгару Эвансу, квартирмейстеру Королевского военно-морского флота, который погиб, возвращаясь из экспедиции к Южному полюсу под командованием капитана Скотта. Хранительница ботинка рассказала, как быстро выбежала из вагона, поняв, что едет по Северной линии на юг, а вовсе не на север, как следовало из названия линии. И только когда двери захлопнулись, до нее дошло, что она оставила в вагоне исторический ботинок, который должен был торжественно воссоединиться со своей парой, много лет составлявшей гордость Музея Суонси под простой табличкой: «Ботинок Эванса».

Посмотрев на полках, Валери Дженнингс в итоге нашла его рядом с парой болотных сапог в отделе обуви. Когда она вернулась с ботинком к прилавку, здорово раскрасневшаяся и разозленная, женщина тут же снова разразилась слезами и отблагодарила ее пересказом биографии Эдгара Эванса, заклиная не путать его с Тедди Эвансом, заместителем Скотта в той же экспедиции.

— Упаси господи, я и не думала путать его с Тедди Эвансом, — заверила ее Валери Дженнингс, с грохотом захлопывая гроссбух, чтобы положить конец антарктическому экскурсу.

Когда она убирала книгу под прилавок, появился Артур Кэтнип. Его голова, превратившаяся в поле битвы, теперь блестела, словно каток, поскольку была умащена помадой, которую подарил ему парикмахер, стараясь возместить ущерб, причиненный недавним нападением.

Мгновенно пожалев, что не сняла пальто тогда, когда только начала потеть, Валери Дженнингс вышла вместе с ним на улицу, гадая, куда они пойдут сегодня. В конце концов они снова оказались у входа в Риджентс-парк, и билетный контролер указал на скамейку рядом с фонтаном, предлагая ей присесть.

— Я решил устроить пикник, — сообщил он, открывая рюкзак и набрасывая плед ей на колени.

Откусывая от бутерброда с жареной свининой, Валери Дженнингс сказала ему, что, если верить газетам, больше ни в Эссексе, ни в Восточной Англии никто не видел бородатой свиньи. Артур Кэтнип сказал, что, если бы заметил ее в своем саду, ни за что не сообщил бы прессе, потому что последнее, чего ему бы хотелось, — видеть, как орды журналистов вытаптывают его овощные грядки.

Он предложил ей кусок пирога, на который Валери Дженнингс посмотрела с подозрением. Однако откусив разок, она поздравила его с таким удачным лососем en croûte [15] и сказала, что однажды ездила на рыбалку ловить лосося со своим бывшим мужем, и ей стало так скучно, что она бросилась в реку, чтобы побыстрее поехать домой. Артур Кэтнип взял себе помидор и рассказал, что как-то выбросил за борт одного моряка, который позволил себе высказывание в адрес его тогдашней жены, но тут же сам прыгнул следом, чтобы спасти, когда понял, насколько справедливы сказанные слова.

Взглянув на фонтан, билетный контролер вспомнил, как однажды залил в садовый пруд антифриз, потому что учитель биологии сказал, что если бы у рыб в Антарктике был в крови антифриз, их тела не промерзали бы насквозь. Однако когда он пришел проведать цветных карпов своего отца, оказалось, что они погибли. Утирая салфеткой уголок рта, Валери Дженнингс рассказала, как только что вернула потерянный ботинок Тедди Эванса, квартирмейстера Королевского военно-морского флота, который умер на обратном пути из неудачной экспедиции Скотта к Южному полюсу. Только не надо путать его, сказала она, с Эдгаром Эвансом, заместителем Скотта по той же экспедиции.

Когда Тауэр закрылся, Бальтазар Джонс, который только что закончил вести последнюю за день экскурсию, направился к птичнику, чувствуя, что нос онемел от холода. День выдался каким-то особенно хлопотным, но Бальтазар Джонс выкроил время, чтобы поводить некоторых туристов по зверинцу. Им двигало не столько желание кому-то помочь — в крепости уже продавались карты с точными указаниями, где чей вольер, — сколько желание посмотреть на своих подопечных. Он уже успел заметить, что некоторые туристы пытаются скормить росомахе бутерброды и пирожки, неосмотрительно купленные в кафе «Тауэр». Но даже этот зверь с неуемным аппетитом от них отказывался, и перед загоном выросла горка объедков.

Поднимаясь по ступенькам Кирпичной башни с пакетом «Хэмлис» в руке, он снова вспомнил о мужской майке, не понимая, почему за ней никто не пришел. Когда он открыл дверь, райская птица саксонского короля перепрыгнула на нижнюю ветку, и два голубых бровных пера, в два раза длиннее ее тела, изящно заколыхались в воздухе. Маленький висячий попугайчик открыл глаза, покачиваясь вниз головой, и поглядел, как смотритель королевского зверинца отпирает затянутую сеткой дверь и входит в птичник. Пока бифитер озирался, самочка неразлучника соскользнула со своего насеста и опустилась ему на плечо. Высматривая характерные лапы, бифитер в итоге обнаружил странствующего альбатроса за деревом в кадке, и его черно-белые крылья были плотно прижаты к телу. Бифитер присел рядом с альбатросом и выудил из кармана подношение. Развернув пакет под пристальным взглядом изумрудного попугайчика, он положил на ладонь экологически чистого кальмара и протянул меланхолической птице. Но исхудавший альбатрос даже не поглядел на угощение. Бифитер с альбатросом так и сидели рядом, и оба смотрели в пустоту, не видя ничего, кроме своих бед. Прошел почти час, когда птица наконец-то подняла голову и подцепила угощение огромным загнутым клювом — к тому времени попугайчик уже успел снова уснуть. Альбатрос подкрепился, и когда Бальтазар Джонс поднялся с пола, альбатрос встряхнулся и уронил каплю водянистого помета. Бифитер открыл пакет с покупками и вытащил из него белую игрушечную утку, единственную более-менее похожую на альбатроса птицу, какую удалось отыскать, и, уходя, поставил ее перед тоскующей птицей.

В сумерках он дошел до Соляной башни и закрыл за собой дверь, слишком подавленный, чтобы подниматься в гостиную по мертвенно-холодной лестнице. Усевшись в темноте на пыльную нижнюю ступеньку, он подпер кулаками поросшие седыми волосами щеки. Мысли его немедленно вернулись к жене, он проклинал себя за то, что потерял ее. Он снова подумал, не позвонить ли, однако уверенность, что он ее не достоин, прогнала прочь саму мысль. В итоге он поднялся, и, когда нашаривал выключатель, рука коснулась дверной ручки комнаты Милона, в которую он не заходил с того страшного, ужасного дня. Охваченный желанием зайти, он нажал на ручку, и резкий щелчок раскатился эхом в темноте. Приоткрыв дверь, он провел рукой по шершавой стене, в поисках выключателя, а потом прикрыл глаза ладонью от яркого света.

Потребовалось некоторое время, чтобы окинуть взглядом все. На стене, над аккуратно заправленной постелью, висела карта мира, которая заменила собой плакат с динозавром, купленный в Музее естествознания, чтобы помочь сыну устроиться в новом жилище. Бифитер поглядел на маленький черный крестик, который Милон нарисовал в устье реки Ориноко, откуда его любимый тауэрский узник, сэр Уолтер Рэли, начал поиски Эльдорадо. На комоде стояло зеркало в подвижной раме, которое бифитер увидел в витрине антикварной лавки и тут же купил, несмотря на немыслимую цену, чтобы не пришлось навешивать зеркало на закругленную стену. Рядом с ним стоял флакон пахучего лосьона после бритья; мальчик был еще слишком мал, чтобы бриться, и Геба Джонс уверяла, что этот флакон доказывает влюбленность Милона в Шарлотту Бротон.

Он подошел к комоду, взял щетку для волос и потрогал темные волоски, застрявшие в ней. Он вспомнил свои слова о том, что хочет, чтобы Милон унаследовал гены матери и не поседел рано, как его отец. Постоял перед книжным шкафом, наклонился, чтобы прочитать названия на корешках. Взял спичечный коробок, лежавший на полке с книгами о Гарри Поттере, открыл его и сразу узнал пятидесятипенсовую монетку, которая пропутешествовала по внутренностям, едва не погубив его мальчика. Затем взял аммонит, повертел в руках, вспоминая, в каком восторге Милон был от этой находки. Ставя аммонит на место, он заметил засунутую между книжками фотографию. Он вытащил ее и, когда увидел улыбающуюся Шарлотту Бротон на фоне зубчатой крепостной стены, подумал, что жена была права.

Отодвинув стул, он сел за письменный стол, и провел ладонями по деревянной столешнице, с которой Геба Джонс всегда старательно вытирала пыль. Поглядел на стопку папок и взял одну, которую узнал. На обложку был приклеен квадрат бумаги, не вполне ровный, с надписью: «Побеги из лондонского Тауэра».

Бифитер открыл папку, вспоминая те времена, когда они вместе трудились, собирая сведения. Они ходили к преподобному Септимусу Дрю, признанному авторитету в данном вопросе, сидели за его обеденным столом, ели пирожные с джемом, пока он изображал в лицах почти сорок случаев побега. Бальтазар Джонс посмотрел на первую страницу, посвященную Ранульфу Фламбару, епископу Даремскому, первому высокопоставленному заключенному Тауэра, которому посчастливилось совершить и первый побег. Он прочитал записи сына о том, как епископ как следует напоил своих охранников и спустился со стены по веревке, тайно доставленной ему в бочонке вина.

Перевернув страницу, он пробежал глазами статью о Джоне Джерарде — тот просил у своего надзирателя апельсины и писал их соком, который проступал только в пламени свечи, между строк вполне невинных писем своим друзьям. План удался, и иезуитский священник бежал с товарищем по несчастью, Джоном Арденом, съехав по веревке, протянутой от Колыбельной башни до причала. Дочитав, бифитер вспомнил все секретные письма, которые они с Милоном написали друг другу, к большому недовольству Гебы Джонс, которая никак не могла понять, куда деваются ее апельсины.

В конце папки он нашел несколько пустых листов с одними лишь именами узников и представил, какую высокую оценку получил бы Милон в школе, если бы прожил еще и успел завершить работу. Он вынул из стакана на столе карандаш и подержал, как держал его когда-то сын.

Подойдя к шкафу, бифитер распахнул дверцы. Он почувствовал запах Милона и на мгновение окаменел. Наконец он все же поднял руки и начал передвигать вешалки, вспоминая, как выглядел сын в том или в этом. Затем оглядел ботинки, выстроившиеся на дне шкафа, и подумал, какими маленькими они теперь кажутся. Не в силах больше выносить знакомый запах, он закрыл дверцы, погасил свет и, пробираясь в темноте на ощупь, медленно пошел вверх по лестнице своего опустевшего дома.

Глава четырнадцатая

Конвульсивно дернувшись в последний раз так, что его артритные колени едва не свело судорогой, смотритель воронов рухнул на Амброзин Кларк. Он лежал, вдыхая запах кулинарного жира, исходивший от ее волос, а птицы испуганно метались кругами по всему птичнику. Их перепугали экстатические вопли поварихи, которая ерзала по дощатому полу при каждом движении его бедер. Понемногу испуганное биение крыльев затихло, и только туканы продолжали выписывать круги, переливаясь всеми цветами радуги.

Натянув черные длинные носки, смотритель воронов покосился на повариху, которая упаковывала в бюстгальтер пышную белую грудь. Ее волосы были смяты его руками, потому что для пущего удобства он держал ее за голову. Как всегда, поражаясь тому, насколько быстро испаряется пламя желания, он потянулся за своей одеждой в шелухе от птичьего корма. Он натягивал брюки, и под ложечкой засосало при мысли, что сейчас его ждет жестокая расплата. И точно, как только оба они оделись, Амброзин Кларк полезла в свою корзину. Не обращая внимания на протест смотрителя воронов, который ныл, что у него ну совершенно нет аппетита, повариха принялась вынимать коробки. Взглянув на них, смотритель воронов понял, что сегодня утром ему не отвертеться от плотного викторианского завтрака, в который входили почки, слоеный пирог с треской и студень в форме зайца. Смотритель воронов давился угощением, твердо уверенный, что эта пытка пострашнее дыбы Уильяма Уоллеса, чьи жалобные стоны до сих пор эхом отдаются от стен Кирпичной башни.

Повариха ушла первой, опасливо выглянув из окна, прежде чем отворить тяжелую дубовую дверь. Натянув черные кожаные перчатки, смотритель воронов через несколько минут последовал за ней, и от вони зориллы у него снова свело живот. Он шагал через крепость, пока еще не открытую для посетителей, и гнев на королевских животных, поселившихся в Тауэре, жег сильнее изжоги. После открытия зверинца посетители заметно утратили интерес к воронам, хотя эти птицы были потомками воронов, вошедших в историю, а их интеллект ученые ставили в один ряд с интеллектом приматов и дельфинов. Наведываясь в кабачок, он часто высказывал свое возмущение по поводу королевских зверей, и сладкий апельсиновый сок не мог заглушить горечь слов. Однако сочувствовали ему крайне редко. Несмотря на изначальное неприятие, почти все бифитеры привязались к животным: их изумлял ненасытный аппетит росомахи; мягкие шкурки кольцехвостых кускусов, засыпавших прямо у них на руках; ловкость декоративных крыс, которых Руби Дор научила катить по стойке бара маленькие бочки, и обаяние синемордой Герцогини Йоркской, прыгавшей на колени, чтобы искать в голове блох с безжалостностью школьной медсестры.

Проливной дождь заставил смотрителя воронов перейти на невеселый бег, он съежился, чтобы капли не затекали под форменный воротник. Неожиданно вид чьего-то тела заставил его замереть на месте. Он смотрел, не веря собственным глазам, потом побежал, испустив утробный, угрожающий рык. Дождь хлестал его по спине, но он опустился в траву на колени и поднял ворона, превратившегося в кучку окровавленных черных перьев, выискивая в нем признаки жизни. Шея птицы болталась, остекленевшие глаза не моргали, несмотря на дождь. Он поспешно отнес мертвую птицу домой, положил на стол в столовой и принялся делать искусственное дыхание рот в рот.

Бальтазар Джонс брел под дождем — самой простой разновидности, — и вода ручьями стекала с полей его шляпы, когда он вдруг заметил пробежавшего вдалеке смотрителя воронов и подумал, не случилось ли чего. Вечером, накануне, он, наконец-то собравшись в прачечную самообслуживания, захватил с собой найденную майку и заметил на ней ярлык производителя мужского белья, которого часто расхваливал смотритель воронов. Бифитер довольно долго стоял перед стиральной машиной, пытаясь понять, как майка смотрителя могла оказаться на лестнице Кирпичной башни, потом его внимание привлекла вялая морковь на полу, после чего он снова пустился на поиски Миссис Кук.

Прихватив для бородатой свиньи шведскую брюкву, бифитер зашел в башню Байворд, чтобы покормить шлемоносных василисков. В дверях его встретила одна из угрюмых сотрудниц пресс-центра крепости, которым пришлось покинуть уютный офис на первом этаже, чтобы поселить там ярко-зеленых рептилий. И теперь сотрудницы дружно проклинали президента Коста-Рики за его чертов подарок, вонь от которого просачивалась в их убогое новое пристанище на втором этаже как раз в те часы, когда они пили кофе. Мало того что им пришлось испытать унизительный переезд, теперь они еще ежеминутно отвечали на телефонные звонки, потому что весь мир, похоже, хотел знать новости о королевском зверинце.

— А-а, йомен Джонс, я как раз хотела с вами поговорить, — сказала женщина в розовом кашемировом шарфе. — Нам позвонили из одной аргентинской газеты. Они интересовались тем, где сейчас пингвины-скалолазы.

Бифитер поскреб намокшую бороду.

— Они у ветеринара, — ответил он.

— До сих пор? — уточнила она.

Бальтазар Джонс кивнул.

— Я так и сказала, но мне, кажется, не поверили, — продолжала сотрудница пресс-центра.

Бифитер смотрел куда-то вдаль.

— Здесь торопиться нельзя, — сказал он.

— Я понимаю. И еще мы получили вопрос от «Католик таймс», они хотят знать, почему шлемоносные василиски называются ящерицами Иисуса Христа.

— Потому что в случае опасности они могут бегать по воде, — пояснил он.

Повисла пауза.

— И еще у нас была пара звонков по поводу жирафов, — продолжала она. — Напомните мне, откуда этот подарок?

Бифитер перевел взгляд на зажатый в руке корнеплод.

— От шведов, — сказал он.

Покормив шлемоносных василисков, Бальтазар Джонс пошел под дождем в башню Девелин, надеясь, что бородатой свинье понравится новый мячик. Проходя мимо Белой башни, он услышал за спиной быстро приближавшиеся шаги. В следующий миг его вжали спиной в стену, и чья-то рука вцепилась ему в горло.

— Какой зверь это сделал? — прорычал смотритель воронов.

— Что сделал? — сумел выдавить бифитер.

— Загрыз ворона!

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Смотритель воронов приблизил лицо к лицу Бальтазара Джонса.

— Я только что нашел Эдмунда на лужайке. У него сломана шея и одна лапа. Кто это сделал? — повторил он.

— Клетки заперты. И все время были заперты.

Смотритель воронов только сильнее сжал шею сослуживца.

— В таком случае кто-то из них сбежал, — прошипел он.

— Может, его загрызла лисица или даже, может, собака главного стража, — просипел Бальтазар Джонс.

— Я уверен, что без вас тут не обошлось, — сказал смотритель воронов, ткнув в него пальцем в черной перчатке, и зашагал прочь.

Немного отдышавшись, Бальтазар Джонс поправил шляпу и поднял брюкву, которую уронил на землю. Хотя это совершенно не вязалось с характером животного, он все же подумал, не могла ли совершить преступление бородатая свинья, поскольку только ее он не навещал сегодня утром. Однако, подойдя к башне, он увидел, что дверь по-прежнему заперта. Оглянувшись через плечо и убедившись, что за ним никто не наблюдает, он повернул в замке ключ. Едва он вошел, как бородатая свинья подбежала к нему, и кисточка на хвосте затрепетала над толстенькими ягодицами, словно флажок. Почесав свинью за ушами, бифитер одарил ее корнеплодом, который она тотчас покатила по полу, семеня следом. Он сел на солому, привалился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Подняв руку, провел по шее кончиками пальцев.

Прошло немного времени, он сунул руку в карман камзола и вынул несколько писем, которые написал Гебе Джонс много лет назад. Он достал из тайника целую пачку таких писем этой ночью, когда не мог заснуть, однако так и не решился прочесть хотя бы одно. Он поглядел на первый конверт с неразборчиво написанным по причине любовной лихорадки адресом и вынул письмо. Начав читать, он вспомнил девушку с темными волосами, змеившимися по бирюзовому платью, с глазами газели, которыми она глядела на него в магазине на углу их улицы. Он вспомнил их первую ночь вместе и ужас, охвативший их, когда они поняли, что утром придется расстаться. Он вспомнил первый раз, когда они занимались любовью, поехав на выходные в Оксфорд: в баре гостиницы «Веселый моряк», построенной из обломков разбившихся кораблей, погас свет, и им пришлось уйти в номер раньше, чем они собирались. Свеча, выданная хозяйкой, освещала старинные изображения кораблей на стенах, с парусами, надутыми ветром. И после того, как они скрепили свою любовь, они обещали друг другу, что всегда будут вместе, даже когда совсем состарятся и у них в третий раз вырастут зубы, как у одного индийского долгожителя, о котором они читали в газете.

Когда бородатая свинья подошла и устроилась рядом, положив ему на ногу щетинистую морду, бифитер развернул другое письмо, чувствуя сквозь ткань брюк горячее дыхание животного. Перечитав излияния влюбленного юноши, он вспомнил, как во время венчания над церковными скамьями порхала бабочка и все члены семейства Грамматикосов с благоговением признали в ней доброе знамение. Он вспомнил, как они поклялись быть вместе навеки, какие бы испытания ни послала им жизнь, твердо уверенные, что порознь они жить не смогут. Глядя на свои старческие руки, сжимающие письмо, которое он сам написал много лет назад, бифитер задержался взглядом на поцарапанном золотом кольце, которое ни разу не снимал с пальца с тех пор, как невеста надела его у алтаря. И он решил написать Гебе Джонс еще раз.

Тщательно заперев за собой дверь башни Девелин, он отправился домой, подгоняемый ветром надежды. Он поднялся по лестнице, надавил на дверную ручку и вошел в комнату, где во время Второй мировой войны сидели немцы с подводной лодки. Не обращая внимания на начерченные мелом свастики и портрет фельдмаршала Геринга на стене, он отодвинул деревянный стул, который траурно проскрежетал по каменному полу, и сел за стол, купленный в лавке старьевщика. Он выбрал из нескольких стопок писчей бумаги один листок и тем же самым почерком, нисколько не изменившимся за тридцать лет, вывел: «Дорогая Геба!»

Он писал о любви. Он рассказал жене, как зерно любви проросло в ту первую ночь, когда она перецеловала по очереди кончики его пальцев, которым предстояло взяться за оружие. Рассказал, до чего жалел о том, что покидал ее утром, отправляясь в армию, но ростки их любви не зачахли, несмотря на расстояние. Рассказал, как бабочка прилетела в церковь и танцевала над их головами, привлеченная их расцветшей любовью. И рассказал, что Милон, плод их любви, был для него величайшим счастьем, сравнимым лишь со счастьем быть ее мужем.

Задумавшись на мгновенье, он поднял глаза на камин у противоположной стены, однако сейчас он не видел ничего, кроме своего новорожденного сына на руках у матери, которого они ждали столько лет. Но тут его мысли вдруг снова вернулись к страшному, самому страшному дню его жизни, и нож, сидевший в сердце, вошел еще глубже. Зная, что жена никогда его не простит, если узнает, он разорвал письмо. Остаток утра он просидел за столом, уронив голову на руки, и душа его истекала кровью от сознания вины, а в окна стучал дождь.

Когда дверца у часов с кукушкой распахнулась и крошечная деревянная птичка выскочила на пружинке, чтобы издать одиннадцать безумных криков, Геба Джонс повесила табличку: «Вернусь через 15 минут» — и опустила металлический ставень. Она ждала, сидя за своим столом и надеясь, что решимость ее коллеги все-таки пошатнется. Однако, когда Валери Дженнингс разогнулась, выныривая из недр холодильника, вместо какого-нибудь лакомства с масляным кремом, на которое надеялась Геба Джонс, она достала все те же зеленые яблоки, которыми питалась уже бог весть сколько.

Валери Дженнингс давно в мельчайших подробностях рассказала, как прошла их прогулка на прошлой неделе; Геба Джонс продолжала выслушивать ее воспоминания, прихлебывая жасминовый чай. Она снова услышала, как Артур Кэтнип укрыл ее пледом от холода. Она снова услышала, что для вина он прихватил бокалы, настоящие, хрустальные, а не какие-то там пластмассовые стаканчики. Она снова услышала, что накануне он, должно быть, потратил не один час, готовя все эти угощения, и элементарная вежливость требовала, чтобы она хотя бы попробовала пирог с ревенем и заварным кремом, несмотря на диету.

Когда с одиннадцатичасовым перекусом было покончено, Геба Джонс встала, чтобы вымыть чашки, и вспомнила, как муж всегда укрывал ее пледом от холода в Соляной башне, и, хотя он никогда не замахивался на приготовление выпечки, ему исключительно удавался томатный чатни, и он его готовил, пока главный страж не заметил помидорные кусты, которые они с Милоном вырастили за башней, и не приказал их уничтожить.

Когда она подняла металлический ставень, перед прилавком стоял один из билетных контролеров. Рядом с ним возвышался деревянный саркофаг с отколотым носом.

— Внутри что-нибудь есть? — поинтересовалась Геба Джонс, рассматривая находку.

— Только обрывок старого бинта, — ответил он. — Мумия, должно быть, вышла на предыдущей станции.

Зарегистрировав находку в гроссбухах, Геба Джонс помогла занести ее по проходу в отдел египтологии, что удалось не сразу, учитывая большую разницу в росте между ней и контролером.

Затем она снова села за стол, подняла телефонную трубку и позвонила в общество столяров, поскольку Танос Грамматикос уверял ее этим утром, возвращая ящичек, что он сделан из древесины граната. Геба Джонс поговорила с председателем общества, надеясь, что он знает того, кто работает с таким материалом. Однако он никого не знал, но, желая помочь, пообещал прислать ей список членов общества с частной клиентурой. Повесив трубку, она поглядела на Валери и, убедившись, что та не смотрит в ее сторону, раскрыла дневник жиголо.

— Предательство шведов, — внезапно объявила Валери Дженнингс.

— Что? — ошеломленно переспросила Геба Джонс, которая была поглощена эпизодом с ледяным кубиком для коктейлей.

— Предательство шведов, — повторила коллега, закрывая латинский словарь, который позаимствовала на одной из полок. — Вот что значит «perfidia Suecorum». Это одно из немногих словосочетаний, какие мне удалось разобрать в этом манускрипте. Жуткий почерк.

Геба Джонс всматривалась в текст через плечо коллеги, пока не зазвонил швейцарский коровий колокольчик. Когда она завернула за угол, перед прилавком стоял Том Коттон в синей униформе. Она прижала ко рту ладонь и проговорила:

— Надеюсь, вы ничего не потеряли?

— Я просто зашел спросить, не хотите ли вы выпить кофе?

Пока Том Коттон стоял в очереди, Геба Джонс заняла тот же самый столик в глубине кафе, за которым они сидели в первый раз. Дожидаясь, она наблюдала, как он, такой молодцеватый и подтянутый, разговаривает с девушкой за прилавком, и недоумевала, почему его жена упустила такого мужчину. Она отвела взгляд, когда он двинулся к их столику с подносом.

— Итак, — произнес он, усаживаясь и ставя перед ней чашку с тарелкой, — приносили ли вам что-нибудь интересное за последние дни?

Геба Джонс на мгновенье задумалась.

— Тубу, на которой моя коллега играет в тяжелые моменты, и еще саркофаг, — ответила она.

Она откусила кусочек сладкого блинчика.

— А вы за последние дни спасли еще кого-нибудь?

— Спасают доноры и врачи. А я просто забираю и везу, — сказал он, поднося к губам чашку.

Геба Джонс уставилась в стол.

— А мы не отдали органы Милона для пересадки, — сказала она, в конце концов поднимая глаза. — Они вынули сердце, чтобы отправить на экспертизу. Прошло несколько недель, пока мы получили его обратно. Мне была невыносима мысль, что он останется без сердца.

Они оба помолчали. Затем заговорил Том Коттон:

— Вы ведь понимаете, что не потеряли Милона совсем? Моя сестра умерла, когда мы оба были еще детьми. Но с нами всегда остается частица тех, кого мы любили.

Вытерев щеки мягким белым платочком, который он протянул, Геба Джонс поглядела на него сквозь радужную пелену слез.

— Спасибо, — прошептала она, опуская свою маленькую ладошку на его руку.

Вернувшись домой после рабочего дня, Бальтазар Джонс не собирался никуда выходить. Однако верхний этаж Соляной башни больше не казался ему таким уж надежным прибежищем, и, посидев часок в темноте на диване, он вышел пройтись по крепостным стенам. Он шагал, пряча от холода руки в карманы, и сознавал, что его беды тащатся вслед за ним. Он на минуту остановился и поглядел на Тауэрский мост, светившийся в темноте разноцветными огнями, но горе обволакивало его, словно туман. Как ни быстро он шел, ему не удавалось забыть о нем.

Наконец он нашел себе пристанище в «Джине и дыбе». Толкнув огромную дубовую дверь, он секунду постоял на истертых плитках пола, не зная, сумеет ли вынести человеческое общество. Углядев незанятый столик возле витрины, заполненной сувенирами с бифитерами, он заказал пиво, надеясь, что никто не обратит на него внимания. Но пока он ожидал свой заказ, один из бифитеров, стоявших у бара, обернулся и обратился к нему:

— Мне жаль, что ваша жена ушла.

Бальтазар Джонс отнес свое пиво на выбранный стол, сел, подпирая голову рукой и рисуя на запотевшей кружке линии. Внезапно его отвлек от мрачных размышлений скрежет стула по каменным плитам. Он поднял голову и увидел преподобного Септимуса Дрю, садящегося напротив него и опускающего на стол бокал красного вина. С горячим энтузиазмом человека, только что нашедшего Священный Грааль, святой отец принялся рассказывать другу об одном своем удивительном открытии. Ему пришлось потратить на это несколько месяцев, пояснил он, но наконец-то удалось вырвать архивные записи из алчных пальцев хранителя истории Тауэра. Он ночь за ночью сидел, склонившись над пожелтевшими от времени листами в поисках хоть какого-то объяснения, и он уже был готов все бросить, когда вдруг наткнулся на то, что искал, — на поразительную историю, которая стоит за пулевым отверстием в баре.

Бальтазар Джонс без всякого интереса поглядел на столешницу, однако святой отец продолжал. Однажды ночью, в 1869 году, два бифитера так набрались в таверне «Джин и дыба», что хозяин не смог выставить их после закрытия. Оставив их спать прямо за столом, он ушел к себе наверх. И вот ночью один бифитер разбудил другого, уверяя, будто только что видел привидение иезуитского священника. Второй бифитер сказал своему перепуганному сослуживцу, что тому все приснилось, уронил голову обратно на стол и заснул. Однако первый бифитер зашел за барную стойку, взял пистолет хозяина и сел, привалившись спиной к стене, дожидаясь возвращения призрака. А капеллан Тауэра, который ночью всегда ходил вооруженным, на тот случай, если кто-нибудь из бифитеров захочет украсть колокола, прокрался в таверну, чтобы выпить джина. И в это же самое время на верхней площадке лестницы появился разбуженный шумом хозяин таверны, потрясая пистолетом жены.

— Внезапно прогремел выстрел! — прокричал преподобный Септимус Дрю, хватая бифитера за руку и готовясь перейти к ошеломительному финалу.

Но прежде, чем святой отец успел рассказать, кто в кого стрелял, дверь «Джина и дыбы» с треском распахнулась и в таверну ворвался йомен Гаолер.

— Где йомен Джонс? — прокричал он.

Бифитер поднялся из-за стола.

— Я только что видел у Белой башни комодского дракона! — крикнул йомен Гаолер.

Вслед за смотрителем королевского зверинца на улицу выбежали и остальные посетители, забыв о своих кружках в предвкушении зрелища. Когда они прибежали к Белой башне, оказалось, что удрала не только гигантская ящерица. По Тауэрскому лугу носились две обезьяны ревуны, и, судя по вони, растекавшейся в воздухе, где-то неподалеку была зорилла. Припустив следом за обезьянами, Бальтазар Джонс заметил, что дверь Кирпичной башни широко распахнута. Взлетев по винтовой лестнице, он обнаружил, что двери птичника тоже открыты. Птиц там не было, за исключением альбатроса, который, нахохлившись, сидел в одиночестве посреди клетки. Бифитер сбежал по ступенькам и поглядел в ночное небо. Но увидел только, как над головой промелькнуло брюшко сахарного поссума, похожего на маленький меховой воздушный змей. Заметив вдалеке Герцогиню Йоркскую, бифитер тут же к ней устремился. Но когда он свернул в Водный переулок, к нему рванули, поднявшись на задние лапки, ящерицы Иисуса Христа. На мгновенье он остановился, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться, а золотистая курносая обезьяна тем временем завернула в переулок Монетного двора. Пока он стоял, судорожно выдыхая белые клубы пара в ночной воздух, мимо него проковылял комодский дракон, высовывая раздвоенный язык. Бальтазар Джонс обернулся посмотреть, откуда движется ящер, и увидел двух кольцехвостых кускусов, которые неподвижно лежали на булыжниках. Он бросился к ним, опустился на колени, взял зверьков на руки. Но сколько бы он ни проводил дрожащей рукой по их шелковистым головкам, ни один из них так и не шевельнулся.

Глава пятнадцатая

Лишь когда водянистый свет нового утра растекся по небу, Бальтазар Джонс наконец-то вернулся в Соляную башню. Хотя он ничего не ел с прошлого обеда, он зашел в кухню, только чтобы выпить стакан воды, и поднялся в спальню. Не в силах принять душ, он лег на свой край кровати как был, в униформе, и закрыл глаза. Однако мысли об ужасных последних часах, когда он пытался вернуть зверей в клетки, мешали уснуть.

Сначала он бегал за обезьянами ревунами, не в силах выносить их демонические вопли, от которых жены бифитеров в ужасе замирали в постелях. Одну обезьяну ему помог поймать часовой, на которого она попыталась прыгнуть, соблазнившись его медвежьей шапкой. Оставшиеся три залезли в дом преподобного Септимуса Дрю, потому что он забыл запереть дверь, когда забежал домой за фонариком. Бифитер порадовался, что капеллана не было и тот не видел, во что превратилось его жилище. Чайник на одну чашку разбился, четыре стула в столовой разлетелись в разные стороны, аккуратные стопки документов в кабинете взметнулись бумажным вихрем, из-за которого на время пришлось прервать погоню, дожидаясь, пока расчистится горизонт. Совершив обманный маневр с помощью только что выстиранной рясы, обезьяны в итоге выскочили в парадную дверь, и их немедленно окружили у «Джина и дыбы» несколько бифитеров, присоединившихся к погоне. В конце концов зверей заманили в башню Деверо с помощью сыра и соленых огурчиков, прихваченных в таверне.

Затем Бальтазар Джонс кинулся на помощь одному из сослуживцев, который на Тауэрском лугу пытался заключить перемирие с ящерицами Иисуса Христа. Почувствовав с приближением Бальтазара Джонса, что в переговорах настал переломный момент, ящерицы неожиданно поднялись на задние лапы и промчались мимо людей, раскинув передние лапы, чтобы не потерять равновесие во время неловкой пробежки по траве. Бифитеры погнались за ними мимо казарм Ватерлоо. В итоге василиски были пойманы двумя бифитерами, зашедшими с противоположной стороны, которые гнались за самкой неразлучника, заметившей своего партнера и задавшей ему такую взбучку, что в ночном воздухе закружились персиковые и зеленые перья. Когда принесли лестницу, чтобы снять сахарного летающего поссума с решетки окна Белой башни, Бальтазар Джонс отправился на поиски зориллы, которая, судя по запаху, была где-то неподалеку. Зверь спал рядом с дверью в кафе «Тауэр», и его зловонное дыхание смешивалось с омерзительным запахом разлагающейся еды из мусорного бака. Бифитер заметил мармозеток Жоффруа, забравшихся на дуло пушки, — обезьянки объявили тревогу, когда к ним начала подбираться, раскинув руки, толпа бифитеров, источавших пивные пары. Обезьянки продолжали демонстрировать гениталии еще долго после того, как люди бежали, заливаясь румянцем под своими бородами.

С птицами потребовалось все его терпение. Потратив немало сил, Бальтазар Джонс убедил йомена Гаолера пожертвовать ради этого дела немного нутряного жира. Тот сходил домой и вернулся с кусками хлеба, скупо намазанными салом, которые Бальтазар Джонс разбросал на земле под деревьями. Первым не выдержал один из туканов, которого быстренько поймали рыболовной сетью. Даже самка неразлучника поддалась искушению и слетела вниз к угощению, описав напоследок еще один победный круг над Белой башней.

Зато висячий попугайчик, залитый лунным светом, наотрез отказался покидать платан, на ветке которого болтался вниз головой с непринужденностью воздушного гимнаста. Когда все остальные обитатели Тауэра в изнеможении разбрелись по домам, Бальтазар Джонс испробовал одну за другой несколько соблазнительных приманок, пытаясь спустить попугая на землю. Когда ничто не помогло, он сунул руку в карман и пожертвовал печенье с инжиром, которое похитил из пачки в кухне йомена Гаолера, навещая этрусскую землеройку. Но даже печенье с начинкой из созревших на солнце турецких фиг не заставило маленькую птичку покинуть свой незаконный насест.

В итоге бифитер махнул рукой на гастрономические ловушки и приставил к дереву лестницу. Птичка одним глазом наблюдала, как он поднимается по перекладинам — с ловкостью накачанного ромом матроса, который лезет на мачту. Когда Бальтазар Джонс оказался на расстоянии вытянутой руки от птицы, попугайчик совершил впечатляющее двойное сальто и упал на ветку пониже. Бифитер спустился на несколько перекладин и протянул к попугаю свои тонкие пальцы. Однако птичка закрыла глаза и шмякнулась вниз, словно мертвое тело. Но за миг до столкновения с землей она схватила печенье с инжиром и взлетела на крышу Белой башни, где уселась на золоченый флюгер, поворачивающийся на ветру, и принялась осыпать Бальтазара Джонса крошками.

Бифитер не помнил, как выключил будильник, который зазвонил через несколько часов после того, как он наконец-то лег. Первое, что он осознал, проснувшись, — это что на столике рядом с кроватью звонит телефон. Сначала Бальтазар Джонс отмахнулся, накрывшись с головой одеялом. Телефон умолк, но через секунду зазвонил снова. Бальтазар Джонс вытянул руку из-под старенького одеяла и поднял трубку.

— Алло? — прохрипел он.

— Доброе утро. Это Освин Филдинг. Я в «Джине и дыбе». Вы уже опоздали на двадцать минут. Вы должны были прийти в девять.

Заверив конюшего, что он уже в пути, бифитер откинул одеяло и побрел в ванную. Мучаясь от запора, он вспомнил жалкие тельца кольцехвостых кускусов, не зная, как будет объяснять причину их смерти королевскому конюшему.

Он нисколько не сомневался, что открыл клетки тот самый человек, чья майка висит у него в сушилке. И снова рассердился, вспомнив, как смотритель воронов прижал его к стене Белой башни. Он не доверял этому человеку с тех пор, как восемь лет назад Миссис Кук лишилась хвоста. К тому же Бальтазару Джонсу не нравилось, как этот человек обращается со своей женой, прозрачной, как пергамент, которая лишь изредка появлялась в таверне «Джин и дыба», — Геба Джонс даже заметила однажды: «Он запирает ее в ореховой скорлупе».

Выходя из спальни, Бальтазар Джонс увидел в зеркале свою мятую форму и пожалел, что не снял ее перед тем, как лечь. Он нахлобучил шляпу на всклокоченные волосы и пошел вниз по лестнице, чувствуя, как пустой желудок сжимается от тревожного предчувствия.

По дороге к таверне он прикрывал глаза рукой от сияния алебастровых облаков, а открыв дверь «Джина и дыбы», даже обрадовался пропахшему пивными парами сумраку. Он заказал у хозяйки чашку чая, поскольку алкоголя она не подавала до десяти утра — традиция, заведенная одним из ее предков, чтобы все обитатели Тауэра отдавали отчет в своих действиях, целясь в ночной горшок. Пробормотав слова благодарности за то, что Руби Дор взяла на себя заботы о декоративных крысах, он пошел со своим чаем мимо свободных столов к Освину Филдингу, внимательно просматривавшему бумаги в папке.

— Ага, вот и вы, — сказала придворный, поднимая голову. — Я слышал, вчера ночью здесь кое-что произошло.

Бифитер молча сел напротив него.

— Когда я пришел сегодня утром, то заметил на дереве нескольких поссумов. Главный страж рассказал о вчерашнем происшествии. Слава богу, не сбежал никто из вольеров во рву, так что публике об этом знать не стоит.

Бальтазар Джонс вспомнил безжизненные тела на булыжниках Водного переулка.

— Я был уверен, что комодский дракон убил поссумов, — услышал он собственный голос.

— Должно быть, они притворились мертвыми. Сейчас они как огурчики, — пояснил Освин Филдинг.

Он снял очки и принялся протирать их синим носовым платком:

— Главный страж спрашивал, не забыли ли вы запереть животных, однако я сказал ему, что человек, который столько лет ухаживает за черепахой, просто не способен проявить подобную беспечность.

Бальтазар Джонс смотрел в стол.

— Есть соображения насчет того, кто мог открыть клетки? — продолжал конюший, снова надевая очки на нос. — Я ни на минуту не допускаю, что они могли сбежать сами.

Бифитер откинулся на стуле.

— У меня есть подозреваемый, — сказал он.

— Не хотите ли назвать имя? — спросил конюший.

— У меня нет доказательств.

— Что ж, проведем тщательное расследование, чтобы выявить злоумышленника, — проговорил конюший, переворачивая страницу. — По крайней мере, все беглецы благополучно вернулись на свои места.

Бифитер тут же подумал о флюгере Белой башни и поднес ко рту чашку.

— Итак, — продолжал Освин Филдинг. — Теперь о причине, по которой я позвал вас сегодня. Премьер-министр Гайаны только что подарил королеве несколько гигантских выдр, что, должен признать, весьма огорчительно.

Бальтазар Джонс уставился на придворного.

— Но у нас нет вольеров, подходящих для гигантских выдр, — запротестовал он.

— Им никто не рад, уверяю вас. Нам пока придется просто посадить их в вольер, предназначавшийся для пингвинов. Смотрите за ними как следует. Это опасные животные, как и комодский дракон. Как он, кстати?

— Прекрасно. Немного потолстел, а так все нормально.

Конюший опустил взгляд на свою папку:

— Пока он не съест какого-нибудь ребенка, беспокоиться не о чем.

Бифитер смотрел в окно, соображая, когда он в последний раз видел собаку главного стража.

— Да! Вот еще о чем я хотел упомянуть, — сказал Освин Филдинг.

Бальтазар Джонс принялся вертеть подставку под пиво.

— Сегодня утром в шведских газетах появилась заметка о жирафах, подаренных якобы королем Швеции, — продолжал конюший. — И чего я никак не могу понять, в пресс-центре уверяют, будто эту информацию дали им вы.

Бифитер поглядел в сторону.

— Так получилось, что я тогда как раз стоял со шведской брюквой, — пробормотал бифитер.

— С… Со шведкой? С кем именно? — спросил конюший.

— Нет, не со шведкой. Не с женщиной, а с корнеплодом.

Посыльный из дворца сощурился, глядя на Бальтазара Джонса.

— Неужели вы не могли назвать какую-нибудь африканскую страну? — спросил он. — Нам уже звонили от шведского короля. Я им объяснил, что в пресс-центре перепутали телефонные линии, так что на вашем месте я бы пока не попадался на глаза тамошним служащим. Они не очень вами довольны.

Придворный закрыл папку и со вздохом откинулся на спинку стула.

— Как миссис Джонс? — спросил он.

Ответа не последовало.

— Все еще не вернулась?

Бальтазар Джонс посмотрел в окно.

— Нет, — ответил он в итоге.

— Жаль. Моя жена тоже так и не вернулась.

Когда мужчины ушли, Руби Дор убрала со стола пустые чашки и смела остатки изорванного коврика под пиво. Она поклялась себе лечь пораньше, потому что накануне легла далеко за полночь, пока не разыскала последнюю декоративную крысу. Руби Дор уже почти отчаялась, успев поискать ее даже в мусорном баке рядом с кафе «Тауэр», когда прибежал преподобный Септимус Дрю и сказал, что две крысы только что прошмыгнули возле Музея фузилёров. Прошло больше часа, прежде чем они загнали крыс в двери церкви Святого Петра-в-оковах, которую кто-то из бифитеров забыл закрыть в общей суматохе. Грызуны тут же метнулись под орган, а преследователи в отчаянии сели на переднюю скамью. Когда вредители снова возникли перед ними и беззастенчиво вонзили зубы в белоснежную ткань на алтаре, капеллан отправился за самым неодолимым искушением — за арахисовым маслом.

Как только крысы благополучно оказались в своих клетках в Колодезной башне, Руби Дор пригласила святого отца в «Джин и дыбу», заперев двери, чтобы бифитеры даже не надеялись на пиво. Она вернулась из подвала с бутылкой выдержанного шампанского, которое приберегала для особого случая, который все не наступал. Пока она разливала вино по бокалам, преподобный Септимус Дрю поглядел на канарейку, спавшую на жердочке, и сказал, как ему жаль, что квартал Кэнэри-Уорф [16] назван вовсе не в честь нашествия маленьких желтых птичек, как можно было бы подумать, а в честь испанских островов, с которых суда привозили фрукты. Протягивая ему бокал, хозяйка таверны поняла, что это и есть тот самый особый случай, который наконец наступил.

Когда они выпили по первому бокалу, она призналась, что изучает историю в Открытом университете. Она не рассказывала об этом никому, призналась она, внимательно наблюдая за выражением его лица, потому что не хотела, чтобы люди думали, будто она забывает свое место. Она приняла от отца паб, не особенно помышляя о какой-нибудь другой карьере. Однако проведя почти двадцать лет за пивными кранами, пришла к выводу, что должно же быть какое-то другое занятие, кроме как наливать бифитерам их пинты.

Преподобный Септимус Дрю заверил, что, по его разумению, это блестящая идея, он сам подумывал изучать в университете историю, однако любовь к теологии пересилила. Хозяйка таверны снова наполнила бокалы, и пока они пили шампанское, успели обсудить биографии нескольких европейских монархов, включая Этельреда Неразумного, Пиппина Короткого и Георга-фермера.

Когда бутылка опустела, Руби Дор наконец собралась с духом и задала вопрос, который давно приводил ее в недоумение: почему святой отец так и не женился? Преподобный Септимус Дрю отвечал, что всего раз встретил женщину, с которой ему хотелось бы провести остаток жизни и которая считает, что жить в Тауэре привилегия, а не наказание.

— И что же? — спросила она.

— Она об этом не знает, — признался он.

Он смотрел Руби Дор в глаза так долго, что та, покраснев, уставилась в стойку.

Руби Дор зевала, когда шла мыть чашки Бальтазара Джонса и Освина Филдинга. Опустив глаза, она подумала, когда же кто-нибудь заметит, что она беременна. Она уже решила, что все вопросы об отце ребенка будет решительно отметать, говоря, что они расстались. Именно так она и сказала, когда сообщила о ребенке родителям. Мать молчала очень долго — Руби Дор уже начала думать, что связь прервалась. Затем Барбара Дор сказала дочери правду: «Я не готова стать бабушкой, но, с другой стороны, я и матерью не готова была стать».

Гораздо больше ее беспокоила реакция отца. В телефонной трубке снова наступила тишина, на этот раз потому, что Гарри Дор подсчитал, что дочь должна была забеременеть в Испании — свои способности к арифметике он отточил за десятилетия работы с бифитерами, которые постоянно пытались его обсчитать. Проглотив вопросы, которые срывались с губ, он произнес слова поздравления и прокричал своей второй жене волнующую новость, что он скоро станет дедушкой. Когда через несколько минут он повесил трубку и до него дошла вся опасность сложившейся ситуации, он тут же перезвонил дочери. «Ради всего святого, не зови тауэрского врача, когда будешь рожать, — тревожно проговорил он. — Кухонный линолеум не подходящее место для ребенка».

Хозяйка таверны принесла из чулана под лестницей веник и прошлась им между стульями возле стойки. Когда она открыла дверь, чтобы вымести пыль, она заметила, сколько мусора оставили обезьяны ревуны, которых накануне ночью поймали именно здесь. Удирая из дома преподобного Септимуса Дрю, они прихватили с собой все, что только смогли. Она подняла с земли большой носок со снеговиком и пасторский воротник, а затем протянула руку к измятым бумажным страницам. Войдя внутрь, она заметила, что почерк на листах знаком. Разгладила одну из страниц на стойке и поняла, что рецепт пряника был написан той же рукой. Однако чего она никак не смогла понять, зачем это капеллану понадобилось описывать соски, похожие на бутон розы.

Геба Джонс поставила свой чемодан посреди коридора. Опустив в карман пальто ключи, только что полученные в агентстве по найму жилья, она отправилась осматривать свой новый дом. Переходя из комнаты в комнату, она, к своему огорчению, заметила кое-что, чего не заметила раньше, когда согласилась на эту квартиру. Стоя в гостиной, окно которой выходило на проезжую часть, она поняла, насколько здесь шумно. Хотя кухня была гораздо больше той, к которой она привыкла в Соляной башне, плита оказалась электрической, а не газовой, и духовка была вся изнутри покрыта жирным налетом. Геба Джонс прошла в ванную и увидела, что углы выцветшего коврика под раковиной загибаются кверху. Она села на продавленную кровать, которую бесчисленные незнакомцы использовали для самого интимного дела на свете, и подумала, что вряд ли когда-нибудь привыкнет спать в одиночестве.

Она поглядела на туалетный столик семидесятых годов, какой сама никогда бы не купила. Уже скучая по уютной, хоть и душной квартирке Валери Дженнингс, где повсюду, на диванах и креслах, были покрывала с оборочками, она напомнила себе, что это временное пристанище. Как только контракт с жильцами подойдет к концу, она сможет вернуться в свой дом в Кэтфорде, где есть прямая лестница, где комнаты не круглые, а квадратные, а соседи даже не знают, как ее зовут, не говоря уже о ее делах.

Однако одной мысли о возвращении домой было недостаточно, чтобы защитить Гебу Джонс от волны скорби, захлестнувшей ее, пока она пыталась спасти выброшенный в воду груз своего брака. Много лет они с мужем пребывали в состоянии блаженного забвения, видя друг в друге гораздо больше достоинств, чем было на самом деле. Пока другие супруги молчат и представляют себя в объятиях совершенно иных людей, Геба и Бальтазар Джонс проводили время за разговорами, твердо уверенные, что выбрали кого надо. Однако после трагедии ржавчина отчаяния добралась до болтов, скреплявших их страсть, и в итоге механизм их огромной любви сломался. Уходя, она слышала лишь его скрип.

В конце концов она заставила себя подняться с места и вернулась в коридор. Открыла входную дверь и закрыла за собой. Спустилась по ступенькам и направилась в бюро находок, а в ушах ее так и стоял грохот захлопнувшейся двери.

Когда появилась Геба Джонс, Валери Дженнингс выглянула из-за полок и спросила, понравилась ли ей квартира.

— Квартира милая, — ответила Геба Джонс. — Еще раз большое тебе спасибо за то, что так долго меня терпела.

Она села за свой стол и, вспарывая брюшки конвертов серебристым ножом для бумаг, принялась читать почту, чтобы отвлечься от невеселых мыслей. Из интересного оказалось только очередное благодарственное письмо от Сэмюеля Крэппера — на этот раз за возврат его вельветового пиджака — и список членов общества столяров, которые принимают частные заказы. Геба Джонс с замирающим сердцем просмотрела многочисленные страницы. Когда она подумала о незнакомце, потерявшем коробку с прахом, сердце замерло снова, и она набрала первый номер в списке. После неудачной попытки она набрала следующий номер и продолжала двигаться по списку, спрашивая резчиков по дереву, доводилось ли им работать с гранатом. Добравшись до последней строки первого листа, она услышала звяканье швейцарского коровьего колокольчика. Раздраженная тем, что ее отвлекли, она оглянулась посмотреть, не подойдет ли к прилавку Валери Дженнингс. Но та как раз удалялась по проходу с набором клюшек для гольфа, кренясь набок, словно корабль с плохо уложенным балластом.

Перед настоящим викторианским прилавком стоял человек в черном кожаном пальто до пят. Длинные волосы, как видно, компенсировали большие залысины на лбу и были завязаны в жидковатый хвост, лежавший на спине. Пятна прыщей подчеркивали вампирскую бледность кожи.

— Это бюро находок Лондонского метрополитена? — осведомился он.

— Да, чем могу помочь? — спросила Геба Джонс.

Он уперся руками в прилавок:

— Примерно месяц назад я забыл в метро свой дневник. О существовании вашего бюро я узнал недавно и зашел спросить, не приносили ли вам дневник. В черной твердой обложке, написан зелеными чернилами.

— Подождите минутку.

Геба Джонс завернула за угол и быстро вернулась с дневником жиголо — положила его на прилавок, подтолкнув находку к владельцу кончиком пальца.

— Вы его не читали? — спросил посетитель, убирая книжицу в карман.

— Разумеется, нет, — ответила она.

Старательно вымыв руки, она вернулась за свой стол, взяла телефонную трубку и набрала следующий номер из списка.

— Это Сандра Белл? — спросила она.

— Да.

— Говорит миссис Джонс. Я хотела спросить, не доводилось ли вам работать с гранатовым деревом?

— Между прочим, доводилось, но, к сожалению, у меня больше не осталось ни дощечки.

Геба Джонс объяснила, что звонит из бюро находок и пытается отыскать хозяина урны с прахом, сделанной из весьма необычной древесины.

— Я делала для одного человека ящичек из древесины граната, однако понятия не имела, что он собирается туда класть, — ответила женщина. — Он просто дал мерки, и я сделала для него ящичек, как только удалось достать материал. А это было не так-то просто. Если хотите, я попытаюсь с ним связаться.

«Вот удача, лишь бы ты не забыла», — подумала Геба Джонс, вешая трубку. Она поглядела на Валери Дженнингс, которая стояла в пальто у надувной куклы.

— Еду в датскую церковь, — сказала она, застегивая пуговицы.

Геба Джонс сама предложила ей поискать хозяина сейфа в церкви, когда Валери Дженнингс зашла в тупик. Все документы, обнаружившиеся внутри, были подписаны Нильсом Рейнкингом. Когда она позвонила в судостроительную компанию, адрес которой значился на каждом листе, ей сказали, что означенный работник уволился, а сообщать личные данные посторонним не в правилах компании. После тщетных поисков с помощью телефонного справочника Геба Джонс сообразила, что Рейнкинг — датская фамилия.

— Сомневаюсь, что у меня есть знакомые датчане, — сказала Валери Дженнингс.

— И у меня, — отозвалась Геба Джонс, прибавив, что ее мать не позволяла покупать в дом датский бекон, потому что Дания сдалась фашистской Германии через два часа после начала войны. Она посоветовала подруге попытать счастья в датской церкви недалеко от Риджентс-парка. — Кто знает, вдруг кто-нибудь с ним знаком.

Прежде чем уйти из конторы, Валери Дженнингс нанесла на губы еще один слой «Сиреневой дымки», в надежде, что, выходя, натолкнется на Артура Кэтнипа. Однако ее спутником стало лишь разочарование, а не покрытый татуировками билетный контролер. В очередной раз удивившись, почему он не показывается со времени их второго совместного обеда, она подумала, какая же дура была, что перепутала Эдгара и Терри Эвансов, пересказывая ему историю потерянного ботинка исследователя Антарктики. Подходя к церкви, она проклинала себя, исследователей, а заодно и их паршивые башмаки.

Рассудив, что если Господь понимает даже датчан, он наверняка поймет, каково ей втискивать ноги с натоптышами в туфли на каблуках, Валери Дженнингс разулась и оставила обувь рядом со стойкой для зонтов. Пошла по холодному коридору, радуясь, что ногти на больших пальцах не успели прорвать колготки. Остановившись у алтаря, она огляделась по сторонам, однако не заметила никаких признаков жизни и потому села на ближайшую скамью, чтобы дать отдых ногам. Она раскрыла брошюру, которую прихватила со столика при входе, и начала читать о видах услуг, предоставляемых датским морякам. Но ее мысли тут же вернулись к Артуру Кэтнипу. Ей захотелось знать, посещал ли он англиканские церкви, если таковые имеются, в чужих странах, когда служил в военно-морском флоте. Она уже собиралась с духом, чтобы снова встать, когда открылась боковая дверь и вошел священник в джинсах и красном свитере.

— Вам повезло, обычно в это время мы закрыты. Я заглянул на минутку, чтобы захватить кое-какие бумаги, — проговорил он, подходя и садясь рядом.

Он поглядел на ее ноги. Валери Дженнингс проследила за его взглядом, после чего быстро объяснила, что работает в бюро находок Лондонского метрополитена, куда поступили некоторые вещи, принадлежащие Нильсу Рейнкингу.

— Я подумала, вдруг вы его знаете, — сказала она.

Пастор поглядел в потолок, размышляя.

— Имя ничего мне не говорит, — признался он. — Но я поспрашиваю. Я лучше запоминаю лица, чем имена.

Он проводил ее до двери и посмотрел, как она втискивает ноги в туфли.

— Наверное, пора переходить на сандалии, как у Иисуса Христа, — пробормотала Валери Дженнингс, протягивая руку к ручке двери.

По возвращении в бюро находок она поставила чайник и, пока закипала вода, рассказала Гебе Джонс о том, как продвигается дело с владельцем сейфа. Когда она пошла за чашками, зазвонил швейцарский коровий колокольчик. Валери Дженнингс помчалась за угол со всей прытью, какую позволяли ее туфли. Однако вместо покрытого татуировками билетного контролера она обнаружила на пороге женщину в макинтоше, которая сжимала в руках большой пластиковый пакет для покупок.

— Только что нашла на линии Дистрикт и решила занести, — сообщила посетительница, пододвигая пакет по подлинному викторианскому прилавку.

Валери Дженнингс заглянула внутрь и вынула его содержимое. Сначала на свет явился черный плащ, затем нагрудник, пластмассовый световой меч и под конец черный шлем с респиратором.

Поблагодарив женщину и пожелав, чтобы все были бы такими же честными, как она, Валери Дженнингс зарегистрировала находки в гроссбухах. Убедившись, что посетительница ушла, она взяла шлем и примерила его. Потом обеими руками взяла рукоять светового меча, подняла голову и увидела сквозь прорези для глаз, что перед ней кто-то стоит. Она чуть повернула голову и мгновенно узнала лицо Артура Кэтнипа, хотя и несколько размытое.

— Валери Дженнингс? — уточнил он.

— Да, — прозвучал приглушенный голос.

— Хотел спросить, не согласитесь ли вы сегодня вечером поужинать со мной? — проговорил он, держась подальше от меча.

Черный шлем кивнул.

— В восемь часов в гостинице «Сплендид» вас устроит?

Последовал еще один кивок.

Билетный контролер на мгновение замешкался, но затем развернулся, чтобы уйти.

— Да пребудет с тобой Сила! — сказал он, обернувшись через плечо.

Плотно задернув на ночь занавески в ванной комнате, йомен Гаолер вылез из воды. Он стоял на коврике, растирая спину полотенцем, и его бубенчики раскачивались под животом, похожим на полную луну. Облачившись в пижаму, он почистил зубы, пребывая в таком благостном расположении духа, что даже воспользовался зубной нитью, желая порадовать своего дантиста.

Забравшись в постель, он погасил лампу и испустил довольный вздох счастливого пса, предвкушая благословенный, ничем не нарушаемый сон, которым наслаждался с того дня, когда капеллан сотворил свое чудо. Он не питал никаких иллюзий по поводу способностей преподобного Септимуса Дрю, он просил его о помощи только из отчаяния. Однако акт экзорцизма привел к такому поразительному успеху, что йомен Гаолер, до сих пор считавший религию некой разновидностью ведовства, стал подумывать, а не посетить ли ему воскресную проповедь капеллана.

Вскоре после полуночи прогремел взрыв, напугавший гнусных воронов до такой степени, что они одновременно разразились шрапнелью помета. Йомен Гаолер проснулся, уверенный, что у него только что случился сердечный приступ, которым его стращала врач тауэрской общины. Когда сердцебиение немного утихло, он свесил ноги с кровати и подошел к окну. Стерев конденсат, он приставил ладони к стеклу и присмотрелся. Так ничего и не разглядев в темноте из-за мокрых полос, он поднял раму и увидел, как переоборудованный курятник залило ярким светом, выбив дверь. Среди обломков древесины лежал на спине человек в шляпе с пером и бархатных бриджах, лицо его было покрыто сажей. Призраку обреченного исследователя понадобилось время, чтобы прийти в себя после неудачного эксперимента. Он медленно сел, сетуя, что испортил отделанный жемчугом камзол. Затем он поднялся на ноги, отряхнулся и принялся прилаживать на место дверь.

— Чертов Рэли, — вскипел йомен Гаолер, с грохотом опуская раму.

Он снял с крючка на двери спальни халат и надел. Затягивая пояс, он проклинал бесполезного капеллана с его тощими белыми лодыжками, который просто переместил его проблему за стены дома. Хватаясь за деревянные перила, он зашлепал босыми ногами по узким ступеням, прошел по коридору в кухню, чтобы проверить, как себя чувствует этрусская землеройка после такого чудовищного грохота. Он нашел очки, открыл клетку и осторожно поднял крышу пластмассового домика. Но сколько он ни гладил крохотное создание пухлым пальцем, оно так и не повернуло своей острой бархатистой мордочки.

Глава шестнадцатая

Бальтазар Джонс аккуратно поставил египетский флакон для духов в застекленный шкафчик и отступил на шаг, любуясь. Это был особенно удачный образчик, полученный от легкого ливня, обрушившегося вчера ночью. Осторожно протерев шкаф от пыли, он пробежал глазами по остальным экспонатам, читая наклейки с восторгом истинного коллекционера.

Закрыв дверь в комнату с военными граффити, он был уже на полпути вниз и размышлял о завтраке, когда зазвонил телефон. Он ускорил шаг, и руке, скользящей по веревочным перилам, стало жарко. Но когда он поднял трубку, то вместо жены услышал голос продавца, который попытался всучить ему исключительного качества стеклопакет.

Он повесил трубку и тяжело осел на край кровати. Хотя Бальтазар Джонс знал, что Геба Джонс не вернется обратно, его не покидала мучительная надежда, что она хоть как-то даст о себе знать. В какой-то момент он стал одержим мыслью, что она напишет, признается, что совершила ошибку, бросив его. По несколько раз на день он звонил в башню Байворд, чтобы проверить свой ящик для корреспонденции, уверенный, что если почтальон не принес письма, оно окажется там. Но недели проходили, а от нее не было ни слова, и он утвердился в мысли, что если письмо вдруг придет, то только от ее адвоката. С этого момента он перестал забирать почту, и ее скопилось столько, что главный страж грозился все уничтожить, если он не заберет.

Зажав ладони коленями, чтобы защитить руки от сквозняка, он оглядел комнату, размышляя, что ему делать с вещами жены. К примеру, на туалетном столике остался расписной горшочек, подаренный им во время медового месяца, — жена держала там сережки. С ручки ящика комода свисали бусы, которые некогда покачивались на ее груди. На шкафу лежала коробка, в которой хранилось ее подвенечное платье — она отказалась оставить его на чердаке их дома в Кэтфорде, уверяя, что в случае пожара первым делом стала бы спасать его. Уверившись, что все пожитки жены находятся на своих местах, бифитер надел форму и вышел из Соляной башни без завтрака, не желая есть в одиночестве.

Зайдя в вольер рядом с Белой башней, он поискал взглядом кольцехвостых кускусов, которые пережили ужасное потрясение в ту ночь, когда оказались на свободе. Высматривая их среди листвы, он снова вспомнил о том, кто совершил диверсию, о человеке, чья майка до сих пор висела у него в сушилке. Поскольку доказательств вины не было, он сомневался, что смотритель воронов когда-нибудь признается в своем проступке.

В итоге он разглядел ведущих укромный образ жизни животных, которые прятались в глубине вольера, и среди листьев были видны только их чудесные, свернутые колечком хвосты. Порадовавшись, что зверьки полностью пришли в себя после потрясения, бифитер открыл затянутую сеткой дверцу в жилище карликовой сахарной летяги — подарок губернатора Тасмании. Существо с жемчужно-серой шкуркой, впадающее в депрессию от одиночества, тут же открыло громадные карие глаза. Научив летягу карабкаться по маленькой лесенке, которую сделал специально для нее, бифитер погладил ее по шерстке пером, потерянным кем-то из туканов. А после того, как они сыграли в увлекательнейшие прятки, он покормил зверька кусочками обожаемых им фруктов, и тот заснул прямо на руках у бифитера.

Оставив ночных животных досматривать сны, он отправился в дом номер семь по Тауэрскому лугу, по пути задрав голову на флюгер Белой башни. Он разглядел изумрудное пятнышко — попугай до сих пор свисал вниз головой, покачиваясь на ветру, — и отвернулся, огорченный. В этот самый миг ему на плечо упала капля, в которой безошибочно узнавался птичий помет. Яростно стерев его с камзола бумажным платком, он пробрался через толпу туристов, которые уже начали просачиваться в крепость. Постучав в светло-синюю дверь, он стоял, дожидаясь, пока ему откроют, и наблюдая за облаками. Прошло несколько мгновений, он снова постучал. Подозревая, что йомен Гаолер все-таки дома, бифитер снял шляпу, наклонился и поглядел в щель почтового ящика. Йомен Гаолер сидел на нижней ступеньке лестницы в одной пижаме, закрыв лицо ладонями. Он медленно растопырил пальцы, и его взгляд встретился с глазами Бальтазара Джонса.

— Откройте. Я принес кузнечиков для этрусской землеройки, — сказал бифитер.

Йомен Гаолер подошел к щели для писем и газет и наклонился.

— Бросьте их сюда, — ответил он.

Когда бифитер уже просовывал в щель полиэтиленовый пакет, его неожиданно пронзило подозрение. Выдернув пакет, он проговорил:

— Нет, проще отдать его вам прямо в руки. Не проходит.

Йомен Гаолер приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы можно было высунуть руку. Не обращая внимания на пухлую ладонь, пытавшуюся преградить ему путь, Бальтазар Джонс нажал на дверь плечом и толкнул.

— Если вы не против, я, пожалуй, зайду проведаю землеройку, раз уж все равно пришел.

Как только Бальтазар Джонс протиснулся мимо йомена Гаолера — а для этого пришлось работать локтями весьма не по-джентльменски, — он прошел по коридору прямо в кухню. Положив на стол шляпу, он открыл клетку, протянул руку и снял крышу маленького пластмассового домика. Осторожно потрогал зверька. Тот не шевельнулся. Он потрогал еще раз, но снова безрезультатно.

Он обернулся к йомену Гаолеру и спросил:

— Есть соображения, почему она не двигается?

Йомен Гаолер перевел взгляд на дальнюю стену, затем посмотрел на своего гостя бесконечно невинными глазами.

— Разве она не спит? — высказал он предположение.

Бальтазар Джонс сунул руку в домик, вытащил зверька за хвост и поднял, отчего тот безжизненно закачался, словно гипнотический маятник.

— Так когда же она умерла? — спросил он.

Йомен Гаолер сел, провел рукой по волосам и признался, что животное не двигается почти неделю. Они оба молча глядели на окоченевшее тельце.

— Придется сказать всем, что землеройка впала в спячку, — решил Бальтазар Джонс. — А вы тем временем найдете другую.

Йомен Гаолер с недоумением посмотрел на него.

— Сомневаюсь, что в Англии водятся этрусские землеройки, — заметил он.

Однако Бальтазар Джонс пропустил его слова мимо ушей и вышел из дома.

Шагая к крепостному рву, чтобы покормить остальных животных, бифитер вспомнил, как он вез подарок президента Португалии в крепость, как они вместе мучительно медленно ехали через весь город под песни Фила Коллинза. Как он втайне от Гебы устроил зверька на ночь прямо на старом обеденном столе на верхнем этаже Соляной башни, как старался выбрать для зверька самого лучшего смотрителя. И он вспомнил острую бархатистую мордочку, неподвижно застывшую, пока мертвое тельце раскачивалось перед йоменом Гаолером, поднятое за хвост. Он миновал башню Байворд и остановился на мосту через крепостной ров. Однако даже вид длиннющей очереди из желающих увидеть коллекцию экзотических животных ее величества никак не улучшил его настроения.

Преподобный Септимус Дрю наполнил в ванной оранжевую садовую лейку и отнес ее в мастерскую, предназначенную для поиска способов истребления rattus rattus [17]. Прошло уже несколько недель с тех пор, как он последний раз сидел за столом и при свете настольной лампы до глубокой ночи трудился над новейшим механизмом, способным быстро и безвозвратно оборвать жизнь, питаемую его гобеленовыми подушечками для коленопреклонения. Ситуация переменилась не оттого, что популяция усатого народца упала — крысы по-прежнему без зазрения совести оставляли по всей церкви свой помет, — но из уважения к непостижимой привязанности Руби Дор к этим зверькам.

Поливая анемичные хлорофитумы, едва живые из-за отсутствия к ним внимания, он снова задумался о причине внезапного froideur [18] хозяйки таверны. После нескольких часов, проведенных вдвоем в «Джине и дыбе», когда они праздновали возвращение декоративных крыс, он вернулся домой, едва не воспаряя от восторга. В подобное состояние его привело вовсе не выдержанное шампанское, хотя оно, без сомнения, было исключительным, а уверенность, что Руби Дор, без всякого сомнения, самая возвышенная женщина, какую ему доводилось встречать.

Пока они вдвоем сидели в таверне и канарейка уже давно спрятала голову под крыло, хозяйка поведала ему поразительнейшую историю о сердце Томаса Харди, которой он никогда не слышал, хотя всю жизнь питал слабость к Вестминстерскому аббатству. Наливая капеллану очередной бокал, хозяйка таверны рассказала, что писатель в своем завещании требовал, чтобы его похоронили на родине, в Уэссексе. Однако после его смерти в 1928 году правительство решило, что национальное достояние должно покоиться в аббатстве вместе с другими знаменитыми авторами. Началась недостойная склока, после чего сердце Харди было вынуто и похоронено в Стинсфорде, в могиле жены. Оставшееся тело кремировали и с почестями захоронили в знаменитом аббатстве. Однако существует легенда, будто бы его сердце перед погребением положили в жестянку из-под печенья и оставили для сохранности в садовом сарае, и там до него добралась местная кошка, сожравшая деликатес. Говорят, узнав о бесчинстве, гробовщик быстренько свернул киске шею, а тело положил в жестянку и опустил в могилу. Когда хозяйка таверны завершила свой рассказ, капеллан с трудом удержался, чтобы не взять ее мягкую бледную руку и не облобызать с восхищением.

Несмотря на эти часы, проведенные в столь интимной обстановке, когда их разделяла только деревянная стойка бара, на следующий вечер Руби Дор вела себя так, словно они были едва знакомы. И во все следующие дни, когда бы он ни зашел в бар, его неизменно обслуживали последним, хотя это самое большое бесчестье, какое может постичь англичанина. Когда бифитеры отходили, чтобы найти свободный столик, он мешкал у стойки, пытаясь поговорить с ней, но хозяйка либо принималась за свое вязание, энергично орудуя спицами, либо уходила за новым бочонком.

Глядя, как почва в горшках жадно поглощает воду, святой отец снова спрашивал себя, чем же он оскорбил Руби Дор, но никак не мог найти ответа. Не в силах и дальше выносить неопределенность, он спустился по истертым деревянным ступенькам, сунул лейку в шкаф под кухонной раковиной и задернул сетчатую занавеску. Как он и опасался, председательница Общества почитателей Ричарда Третьего сидела верным часовым на скамейке рядом с Белой башней, крепко сжав колени, и ветерок колыхал ее волосы оттенка пушечного металла. Но святой отец все равно взял ключи и решительно вышел из дома.

Он дошел уже до Кровавой башни, когда вдруг почувствовал, как его хлопнули по плечу. Он развернулся, но прежде, чем дама успела раскрыть рот, вскинул руку и объявил: что бы она ни сказала, она не сможет убедить его в достоинствах короля-горбуна.

— Если вам необходимы сторонники Ричарда Третьего, попробуйте завербовать йомена Гаолера. Он уверен, что малолетних принцев убил герцог Букингемский. Йомен живет вон там, — прибавил он, махнув в сторону дома номер семь по Тауэрскому лугу.

Продолжая свой путь к таверне, капеллан снова ощутил, как его хлопают по плечу. Подозревая, что ему так и не удалось избавиться от председательницы, он резко развернулся, собираясь сказать, что он идет по срочному делу. Однако рядом с ним стоял хранитель истории Тауэра, заламывая свои алчные пальцы.

— Вы не видели йомена Джонса? — спросил он.

— Сегодня нет, — ответил святой отец.

— Ну, если увидите, передайте ему, что только что доставили двух сернобыков.

Преподобный Септимус Дрю шел дальше, пробираясь между туристами. Пройдя в конце Водного переулка табличку «Частная собственность», он толкнул дверь «Джина и дыбы». Толпа завороженных бифитеров собралась у стола, наблюдая, как доктор Евангелина Мор и смотритель воронов разыгрывают партию в «Монополию», начавшуюся накануне вечером. С тех пор как был снят запрет на игру, врач тауэрской общины не проиграла ни одной партии, раз за разом ставя на кон свой трехпенсовик. После очередной победы, к которой врач широкого профиля шла, захватывая недвижимость с безжалостностью судебного пристава, новый противник старался заполучить для себя монету, на которой сохранились рубцы из-за неоднократного заточения в недрах рождественского пудинга. Однако врач не поддавалась ни на какие уговоры и не отдавала своего трехпенсовика.

Капеллан подошел к барной стойке и, когда его наконец-то обслужили, получил пинту «Дочери Сквенджера». Однако даже его выбор напитка не мог смягчить хозяйку, которая молча пододвинула ему сдачу через стойку, залитую лужицами пива. Она вернулась на свой стул, взяла вязание и опустила голову. Преподобный Септимус Дрю наблюдал, как петли яростно переползают со спицы на спицу. Он поставил свою кружку, огляделся по сторонам и придвинулся ближе.

— Можно мне поговорить с вами наедине? — пробормотал он.

Руби Дор подняла голову, секунду молчала, а затем произнесла:

— Встретимся в Колодезной башне через минуту. Вы лучше идите первым, не то пойдут сплетни.

Капеллан ждал, повернувшись спиной к декоративным крысам, стараясь не замечать их зловещего шуршания и думая о великолепной моркови, которую выращивают в огороде отставные ночные бабочки. Хозяйка таверны пришла довольно быстро, закрыв дверь башни с таким грохотом, что грызуны попрятались в свои домики. Она сунула руку в карман джинсов, вытащила листок бумаги и протянула ему.

— Кажется, это вы потеряли, — сказала Руби Дор. — Ревуны их разбросали, когда разоряли ваше жилище.

Преподобный Септимус Дрю расправил листок и принялся читать. Мгновенно узнав собственное сочинение, он быстро сложил бумагу и засунул поглубже в карман рясы. Затем он признался Руби Дор в своей страсти к сочинительству, зародившейся из-за романтической истории, какая приключилась с его овдовевшей матерью. Он объяснил, что испробовал все литературные жанры, однако ведущие издательства страны запретили ему присылать свои работы. Еще он прибавил, что все деньги до последнего пенни жертвует на приют, который основал, желая помочь проституткам, чтобы они смогли подыскать себе более достойное занятие в жизни и не торговать саморазрушительной любовью.

Однако, как он ни расписывал сочную капусту, выращенную девочками, это не помогло утихомирить Руби Дор. Она заявила, что раз он священник, то не имеет никакого права сочинять что-то там о сосках, похожих на розовые бутоны, и что он ставит под удар репутацию не только Церкви, но и Тауэра.

— Почему мужчины всегда не такие, какими кажутся? — воскликнула она в конце концов и пошла к двери, яростно раскачивая хвостом.

Он остался один в темноте, и ее слова отдавались таким громким эхом, что он уже не слышал зловещего шуршания, доносившегося из клетки у него за спиной.

Валери Дженнингс наблюдала из-под своих шикарных ресниц, как Геба Джонс, встав на звон швейцарского коровьего колокольчика, сворачивает за угол. Валери поднялась, поправила пояс юбки с цветочным узором и зашла за книжные полки. Пока она рассматривала корешки книг позабытой писательницы девятнадцатого века мисс Э. Клаттербак, отыскивая что-нибудь, способное перенести в другой мир, ее вдруг осенило, что, как ни странно, книги этого автора находит только билетный контролер Артур Кэтнип. Она снова вспомнила их последнее свидание на ступенях отеля «Сплендид», где он поднялся на цыпочки и поцеловал ее, желая спокойной ночи.

Перед тем свиданием у нее не было времени возвращаться домой, чтобы переодеться. Валери Дженнингс прошла в секцию забытой одежды бюро находок и принялась лихорадочно шарить по полкам. Наконец она наткнулась на черное платье с рукавами в три четверти с еще сохранившимся магазинным ярлыком, который она тут же отрезала. Затем Валери Дженнингс отправилась к полкам с сумочками, чтобы подобрать что-нибудь в тон, и в итоге нашла черный клатч с застежкой со стразами, который захлопывался с громким щелчком. Порывшись в ящике с забытыми духами, она вынула флаконы с «Ивнинг сенсейшн» и «Мистик маск». Не в силах решить, что ей нравится больше, она попрыскала на себя из обоих флаконов и, зажмурив глаза, стояла, пока умопомрачительная взвесь окутывала ее душистым облаком. Она открыла нижний ящик и нашла среди ожерелий нитку кремового жемчуга. Заметив, что застежка со стразами вторит застежке на клатче, она дрожащими пальцами застегнула жемчуг. Стоя в туалете перед зеркалом, она распустила свой дежурный узел на затылке, и темные кудри рассыпались по плечам.

Она остановилась на тщательно выметенном крыльце гостиницы «Сплендид», кренясь вперед из-за туфель, превращавших пальцы на ногах в два красных треугольника, и поправила только что протертые очки, ожидая кавалера. Когда появился покрытый татуировками билетный контролер, она с трудом узнала его из-за прически — на его голове кто-то попытался выстричь инопланетные круги.

Когда они вошли в обеденный зал, он показался ей даже прекраснее, чем викторианский зимний сад с орхидеями, куда Геба Джонс водила ее в свой день рождения. Когда официант отодвинул для Валери Дженнингс стул, она заметила, что только на их столике стоят желтые розы. Артур Кэтнип сел напротив нее и сказал, что она выглядит великолепно, и она больше не ощущала унижения оттого, что надела чужое платье, которое сидит на ней не вполне удачно.

Когда подали закуски, билетный контролер поглядел на устрицы в тарелке Валери Дженнингс и заметил, что из школьных уроков биологии вынес только то, что моллюски могут несколько раз за жизнь поменять пол. Валери Дженнингс ответила, что она и сама однажды вплотную приблизилась к вопросу о смене пола, когда раздавала в детской больнице рождественские подарки, облаченная в костюм Санты, и ей пришлось воспользоваться мужской уборной, чтобы не вызвать подозрения у детей.

Когда подали горячее, Валери Дженнингс с тревогой поглядела на гуся в тарелке Артура Кэтнипа и рассказала, как один такой гусь напал на нее, когда она кормила в парке уток. Билетный контролер вспомнил, как однажды, когда ему было шесть, он съел весь хлеб, который мать дала ему для уток. Потом брат толкнул его в пруд, и парковому сторожу пришлось вытаскивать его за волосы, когда он начал тонуть.

Пока они ждали, когда принесут датский яблочный пирог, Артур Кэтнип заметил, что, если она когда-нибудь еще захочет примерить костюм Санты, лучше всего отправиться в Данию, поскольку каждое лето там проводится международный съезд Санта-Клаусов. Они пили десертное вино, и Валери Дженнингс сказала, что никогда не поедет в Данию, потому что эта страна сдалась фашистам всего через две минуты после начала войны.

Они вспомнили, что пора уходить, только когда официант сказал, что ресторан закрывается. Они вышли на безукоризненно чистое крыльцо и, не чувствуя ночного холода, ждали, пока ливрейный лакей поймает им два такси. Когда притормозила первая машина, Артур Кэтнип пожелал ей спокойной ночи, затем приподнялся на цыпочки и поцеловал в губы. Поцелуй привел ее в такой восторг, что она совершенно не заметила, как приехала домой.

Проклиная себя за то, что перепутала, сколько времени Дания сопротивлялась, прежде чем сдаться, Валери Дженнингс выбрала книгу, вернулась за свой стол и убрала томик в сумочку. Когда она села, зазвонил телефон.

— Бюро находок Лондонского метрополитена. Чем могу служить? — проговорила она голосом дикторши тридцатых годов.

Человек с сильным акцентом осведомился, говорит ли он с Валери Дженнингс.

— Да, это я.

Священник из датской церкви рассказал, что ему пришлось как следует потрудиться, но поиски человека по имени Нильс Рейнкинг завершились успехом.

— Я понятия не имею, тот ли это, кто вам нужен, но я добыл его адрес. Наверное, ему можно будет написать, — прибавил святой отец.

— Отличная мысль, — похвалила она. — Я всегда жалела, что эпистолярное искусство уже не ценится так, как раньше. Диктуйте адрес.

Валери Дженнингс не собиралась даром терять время, доверяясь капризам Королевской почтовой службы. Положив трубку на рычаг, она потянулась за справочником, а потом сняла с вешалки рядом с надувной куклой свое темно-синее пальто.

Не прошло и часа, как она уже стояла перед домом в эдвардианском стиле, который изящно возносился к небу, а по бокам от двери возвышались два лавровых куста. Она нажала на кнопку звонка и, дожидаясь, разглядывала окно-фонарь. Дверь открыл голубоглазый мужчина с подернутыми сединой волосами.

— Чем могу помочь? — спросил он, вытирая пальцы о тряпку, покрытую разноцветными пятнами краски.

— Вы Нильс Рейнкинг? — спросила она.

— Да.

— Валери Дженнингс из бюро находок Лондонского метрополитена. Хотела спросить, вы ничего не теряли?

Нильс Рейнкинг сложил на груди руки.

— Я постоянно что-нибудь теряю. Особенно часто очки, но жена всегда их находит у меня на лбу. Или, может быть, вы нашли мою чековую книжку? — с надеждой спросил он.

— На самом деле кое-что посущественнее чековой книжки. Нашли ваш сейф.

Онемев, он секунду глядел на нее.

— Наверное, вам лучше войти, — проговорил он наконец.

Валери Дженнингс села на кожаный диван в гостиной и принялась рассматривать странные картины на стенах, а Нильс Рейнкинг скрылся в кухне. Он вернулся с кофейником свежезаваренного кофе и разлил его по чашкам дрожащими руками, затем опустился в кожаное кресло. Несколько лет назад, начал он, их дом ограбили, и ворам тогда удалось скрыться вместе с сейфом. Конечно, ему бы следовало выполнить указания производителя и прикрепить сейф к стене, однако руки не дошли. Хотя он сообщил об ограблении в полицию, с тех пор о сейфе не было ни слуху ни духу, и он совершенно отчаялся когда-нибудь получить его обратно.

— Где, вы говорите, его нашли? — спросил он.

Валери Дженнингс передвинула очки к переносице.

— Сейф был оставлен в метро несколько лет назад, и нам только что удалось его открыть, — сказала она. — Но чтобы убедиться, что он действительно принадлежит вам, я обязана спросить, что в нем было.

Нильс Рейнкинг поглядел на кремовый ковер под ногами.

— Разумеется, прошло несколько лет, но, насколько я помню, там были документы, относящиеся к кораблестроительной компании, в которой я тогда работал. Я все гадал, куда они подевались. Еще там была кое-какая наличность, которую моя жена в шутку именовала своим капиталом на случай бегства. Нет нужды говорить, что мы до сих пор вместе. Однако все это не так уж важно для меня. Скажите лучше, в сейфе остался манускрипт?

— Да, что-то похожее там лежит, — ответила Валери Дженнингс.

От поцелуя, который хозяин в ответ запечатлел на ее щеке, она подпрыгнула так, что кофе из ее чашки выплеснулся на блюдце. Нильс Рейнкинг снова сел в кресло, после чего рассказал о манускрипте, представлявшем столь большую историческую ценность у него на родине, что он даже не смог его застраховать. Когда-то, еще в семнадцатом веке, один из его предков по имени Теодор Рейнкинг был настолько возмущен плачевным положением Дании после Тридцатилетней войны, что написал книгу под названием «Dania ad exteros de perfidia Suecorum» — «От данов миру о предательстве шведов». Опозоренная страна тут же арестовала его, и после многолетнего заключения ему предложили на выбор: или его обезглавят, или он съест свое сочинение. Он приготовил из книги соус, благополучно употребил его, и жизнь автора была спасена. Оказавшись на свободе, он вернулся домой. И хотя он исхудал, зарос бородой и от него отвратительно пахло, победа осталась за ним. Дома автор извлек из своих дырявых чулок самую важную часть сочинения, которую успел вырвать и спрятать под одеждой. Реликвию высоко ценили у него на родине не только как доказательство непревзойденного хитроумия датчан, но еще и как единственную книгу в мире, которая была приготовлена и съедена, что стало, как сказал Нильс Рейнкинг, источником великой национальной гордости.

Когда Геба Джонс пришла в кофейню, Том Коттон читал газету, на первой полосе которой была помещена зернистая фотография животного, предположительно бородатой свиньи, пойманной в Шотландии. Геба Джонс сняла бирюзовое пальто и села, спросив, как прошел у него день.

— Пришлось лететь в Бирмингем на вертолете, чтобы доставить сердце в одну из тамошних больниц, — сказал он, складывая газету.

Она вскрыла пакетик с сахаром и высыпала в кофе, который он заказал для нее.

— Чье это было сердце? — спросила она, глядя на него и размешивая сахар.

— Мужчины, который погиб в дорожной аварии.

Геба Джонс опустила глаза:

— По крайней мере, его родные знают, от чего он умер.

Повисла долгая пауза.

Наконец она снова заговорила. Геба Джонс вспоминала тот страшный, самый страшный в ее жизни день. Вечером, накануне того дня, когда мир кончился, она зашла в комнату Милона, чтобы, как всегда, пожелать ему спокойной ночи. Он лежал в постели и читал греческие мифы, книгу, которая принадлежала еще его деду. Положив книгу на его столик у кровати, она накрыла сына одеялом до подбородка и поцеловала в лоб. Когда она шла к двери, он спросил, кого из греческих богов она любит больше всего. Она обернулась, поглядела на сына и тут же ответила:

— Деметру, богиню плодородия.

— А папа? — спросил Милон.

Геба Джонс на минуту задумалась:

— Мне кажется, он любит Диониса, бога виноделия, радости и сумасбродства. А ты сам кого любишь?

— Гермеса.

— Почему?

— У него один из символов — черепаха, — ответил мальчик.

На следующее утро, когда Милон не вышел к завтраку, она спустилась по винтовой лестнице и открыла дверь.

— Голодный медведь не танцует, — сказала она.

Когда сын не шевельнулся, она подошла к кровати и легонько потрясла его за плечо. Но он не проснулся. Она встряхнула его посильнее, а потом закричала, зовя мужа. Когда уже приехала «скорая помощь» и сына собирались выносить, Бальтазар Джонс все еще пытался его оживить. Они поехали в больницу вслед за «скорой», и она впервые в жизни видела, как муж проскочил на красный свет.

О смерти сына им сообщил молодой врач, судя по лицу, индийского происхождения. Геба Джонс лишилась чувств и очнулась в одной из палат со стеклянными стенами, и врач сказал, что ей лучше полежать, пока она не придет в себя и сможет отправиться домой. А когда она вернулась в Соляную башню — уже не мать, — то легла на кровать сына и пролежала остаток дня, рыдая, и пепел ее прежней жизни хлопьями сыпался на нее.

Специалист-патологоанатом исследовал сердце Милона, чтобы установить причину смерти. Делая заключение перед комиссией, он сказал, что примерно в одном случае из двадцати внезапных смертей от остановки сердца установить точную причину невозможно, даже после специального исследования. Это называется синдромом внезапной смерти от аритмии. Он кашлянул и сказал, что остановка сердечной деятельности была вызвана перебоями в сердечном ритме. В некоторых случаях подобную смерть вызывает несколько весьма редких заболеваний, влияющих на функцию электромагнитного поля сердца, однако обнаружить их можно только при жизни, а не после смерти. Некоторые протекают совершенно бессимптомно, сказал он, тогда как некоторые вызывают потерю сознания. Некоторые дети умирают во сне, некоторые прямо на ходу, иногда это происходит во время физического усилия, иногда из-за эмоционального потрясения. Прежде чем сесть на место, он добавил, что каждую неделю от внезапной остановки сердца умирает двенадцать детей.

Когда следователь, расследовавший внезапную смерть ребенка, выслушал всех свидетелей, он оторвал взгляд от своих бумаг и объявил, что Милон Джонс умер естественной смертью. И Геба Джонс встала и крикнула: «Что же тут естественного, когда ребенок умирает раньше родителей?»

Глава семнадцатая

Проходя мимо Белой башни, Бальтазар Джонс снял с груди приземлившееся на камзол изумрудное перышко. Не желая даже смотреть на его висящего вниз головой обладателя, он пошел дальше через крепость к дому номер семь по Тауэрскому лугу, не обращая внимания на самую заурядную липкую морось, которая начала сыпаться с неба. Он постучал в дверь и, дожидаясь, пока откроют, почесал под левым коленом, где поселился грибок.

Когда йомен Гаолер наконец-то открыл дверь, Бальтазар Джонс немедленно уловил в воздухе нотки амбры от мужского лосьона после бритья. Когда он шел за хозяином по коридору, то заглянул в открытую дверь гостиной и увидел председательницу Общества почитателей Ричарда Третьего, примостившуюся на краешке кушетки с чайной чашкой на коленях и с совершенно всклокоченными волосами оттенка пушечного металла.

Йомен Гаолер старательно прикрыл за ними дверь кухни. Он подошел к столу, открыл клетку и с ужимками иллюзиониста снял крышку с маленького пластмассового домика. Бальтазар Джонс заглянул внутрь. На секунду он лишился дара речи.

— Но она же в два раза больше, — сказал он, не веря собственным глазам.

Последовала пауза.

Йомен Гаолер почесал шею.

— Это все, что я смог найти, — сказал он. — Не так уж много живых изгородей способен облазить человек.

Они оба в молчании рассматривали толстые лапки животного.

В конце концов Бальтазар Джонс вздохнул.

— Если кто спросит, отвечайте, что просто перекормили ее, — сказал он и ушел, захлопнув за собой дверь.

Проходя мимо лобного места на Тауэрском лугу, бифитер посмотрел на часы. Еще оставалось время до того, как начнут впускать туристов. Он пошел к Кирпичной башне, щурясь, чтобы дождь не заливал глаза, и поднялся по винтовой лестнице, утирая лицо носовым платком. Он сел рядом со странствующим альбатросом, который находит себе пару на всю жизнь, снял шляпу и привалился к холодной стене. От движения взлетело облако белых перьев, они грациозно закачались в воздухе, опускаясь на его темно-синие брюки. Меланхолическая птица, теряющая свое блестящее оперенье, переставила уродливые лапы, приблизившись к бифитеру на несколько шагов. Альбатрос прижался к ноге человека, пряча розовые проплешины на теле от сквозняка, гуляющего по полу.

Тыльной стороной ладони бифитер погладил птичью голову, мягкую, словно шелк. Наслаждаясь моментом, когда исполняет служебные обязанности только для себя самого, он поглядел на райскую птицу саксонского короля, серую птичку, которая украшает себя синими бровными перьями в брачный период. Он перевел взгляд на самку неразлучника, которая до сих пор топорщила зеленые и персиковые перышки, торжествуя победу над партнером, и ему вспомнилась растрепанная гостья йомена Гаолера, которая, вероятно, провела ночь в крепости, если сумела оказаться здесь в такую рань. Он знал, что никогда не захочет просыпаться рядом с кем-нибудь, кроме Гебы Джонс.

Продолжая гладить альбатроса по голове, он взглянул на прямоугольник грязно-серого неба в окне, подумав, что кто-то сейчас держит за руку женщину, которой он больше не заслуживает. Бальтазар Джонс надеялся, что, кто бы это ни был, он оценит ее многочисленные достоинства, сосчитать которые лично он не сумел за все годы их брака, и поймет, что ее упрямство заслуживает не порицания, а восхищения. Однако он точно знал, что никто не сможет любить ее так, как он.

Бифитер вздрогнул, когда заскрипела, открываясь, дубовая дверь, и туканы тотчас взмыли в воздух, выписывая многоцветные круги удивительными клювами, сделанными, как верили ацтеки, из радуги. Бифитер повернул голову и увидел преподобного Септимуса Дрю, остановившегося в дверном проеме.

— Вот ты где, — сказал капеллан, глядя на Бальтазара Джонса сквозь сетку. — Я подумал, надо тебе сказать, что только что прибыло целое стадо гну. Главный страж позвонил Освину Филдингу, требуя, чтобы тот их убрал.

Мужчины в молчании глядели друг на друга.

— Можно войти? — спросил святой отец.

— Только не делай резких движений. Испугаешь птиц.

Капеллан открыл затянутую сеткой дверцу своими длинными безгрешными пальцами и осторожно закрыл ее за собой. Он в изумлении смотрел на птиц с радужными тесаками вместо клювов, которые с воплями выписывали в воздухе безумные круги. В итоге серые чешуйчатые лапы приземлились рядом с неразлучником, а тот, наклонив набок голову, окрашенную не хуже драгоценного камня, принялся разглядывать святого отца с дотошностью судьи.

Бальтазар Джонс вынул из кармана камзола горстку подсолнечных семечек и протянул капеллану.

— Поднеси поближе к плечу, и неразлучник прилетит и сядет к тебе, — сказал он.

Преподобный Септимус Дрю взял семечки и сел, привалившись спиной к стене и вытянув перед собой на редкость длинные ноги. Вскоре самка неразлучника опустилась на плечо святому отцу, переливаясь зеленым и персиковым, и принялась нервно клевать угощение. Покончив с едой, она придвинулась на дюйм к лицу капеллана и потерлась головой о его щеку.

— Ты ей понравился, — заметил бифитер.

— Хоть кому-то я нравлюсь, — ответил преподобный Септимус Дрю. — А с этим что приключилось?

Бифитер поглядел на альбатроса.

— Ему трудно дается разлука с подругой, — пояснил он.

Наступило долгое молчание, и мысли каждого из них забились в один и тот же темный угол.

— Геба когда ушла? Месяц назад? — спросил капеллан.

Бальтазар Джонс кивнул.

— Она вернется?

— Нет.

Снова последовало молчание.

— Что ты сделал, чтобы уговорить ее вернуться?

Бифитер ничего не ответил.

— Разве не стоит хотя бы попытаться? — спросил преподобный Септимус Дрю. — Если бы это была моя жена, я бы пытался вернуть ее до конца своих дней.

Бифитер продолжал рассматривать собственные руки. Поддавшись интимной обстановке птичника, он наконец проговорил:

— Я больше не умею любить.

Повисла пауза.

— Попытайся показать ей хотя бы ту любовь, какую ты даешь животным, — посоветовал святой отец.

Раздалось хлопанье крыльев, и зелено-персиковая птичка вернулась на свой насест. Преподобный Септимус Дрю посмотрел на часы, поднялся и отряхнул одежду. Когда капеллан открыл дверь птичника, бифитер повернул голову и спросил:

— Так чья же пуля засела в стойке?

Святой отец остановился и посмотрел на него.

— Не знаю. Я все выдумал по ходу рассказа. Я просто старался тебя развеселить, — ответил он, и на старинной винтовой лестнице зазвучало эхо шагов его больших ног.

Когда Геба Джонс опустила железный ставень, подавая сигнал к священному одиннадцатичасовому перекусу, пустой желудок испуганно сжался. Уже не первую неделю она подумывала о том, чтобы приносить с собой еду и заглушать раскаты грома, прокатывающиеся под блузкой в разгар утра. Однако каждый раз отметала от себя эту мысль: это было бы слишком жестоко по отношению к подруге, чьи поразительные объемы не позволяли находить спасение от стресса в ящике иллюзиониста. Обрекая себя на очередное порезанное яблочко, она стерла пыль, осевшую на коробке с прахом. Валери Дженнингс подошла с чашкой на блюдце, от которой тянулся отчетливый аромат бергамота и цитруса «Леди Грей», и с тарелкой, на которой возвышалась целая гора домашнего печенья с сухофруктами, угрожавшая оползнем. Вдоволь наглядевшись на выпечку, Геба Джонс перевела взгляд на коллегу, которая вернулась за свой стол. Она и себе налила нормального чаю, более того, в руке у нее было печенье из такой же высокой горки. Геба Джонс еще раз поглядела на Валери Дженнингс и заметила, что на ней больше нет косметики. Тогда она перевела взгляд на ноги коллеги и увидела, что та снова пришла в черных туфлях на плоской подошве.

Геба Джонс старалась не называть имени покрытого татуировками билетного контролера, поскольку дни шли, а от него не было ни слуху ни духу. Поначалу она разделяла оптимизм Валери Дженнингс, и каждый раз, когда звенел швейцарский коровий колокольчик, женщины переглядывались в молчаливой надежде, что это он. Но постепенно в контору вползло черное облако отчаяния и повисло над Валери Дженнингс как результат многочисленных разочарований. Она начала подходить к прилавку с такой неохотой, что Геба Джонс старалась как можно чаще брать посетителей на себя.

— Отличное печенье, — похвалила Геба Джонс.

— Спасибо.

— Уже решила, как потратишь премию владельца сейфа?

Валери Дженнингс посмотрела на чек, придавленный статуэткой «Оскара», который выписал ей Нильс Рейнкинг, когда пришел забирать сейф.

— Честно говоря, я еще не подумала, — ответила она.

Когда одиннадцатичасовой перерыв закончился, Геба Джонс предложила сыграть в морской бой, чтобы скоротать утро, и протянула Валери Дженнингс листок с двумя уже расчерченными полями, не оставляя ей возможности отказаться. К обеденному перерыву она поняла, что совершила невозможное и только что пустила ко дну весь флот коллеги. Тогда она принесла ей коробку с театральными бородами. Но даже неожиданно нашедшаяся борода Авраама Линкольна — ее любимая — не соблазнила Валери Дженнингс.

Не зная, чем еще ее подбодрить, Геба Джонс посмотрела на часы и встала, собираясь на встречу с Томом Коттоном. Когда она уже стояла, застегивая пальто, зазвонил телефон. Она обернулась в надежде, что Валери Дженнингс подойдет и она не опоздает в кафе, но оказалось, что ее коллега удаляется по проходу между полками со скрипичный футляром в руках. Она вздохнула и сама подошла к телефону.

— Миссис Джонс? — прозвучал голос.

— Да, я.

— Говорит Сандра Белл. Это вы звонили по поводу ящичка из гранатового дерева.

Геба Джонс снова села.

— Неужели вам удалось разыскать номер владельца? — спросила она, теребя телефонный шнур.

— Удалось, но, к сожалению, я так и не дозвонилась. Может быть, он куда-то уехал. Хотите, я вам дам номер, чтобы вы сами дозванивались? Адрес, кстати, у меня тоже есть.

Повесив трубку, Геба Джонс положила ящичек с прахом в свою сумку и написала записку Валери Дженнингс, сообщая, куда отправилась. Слегка сутулясь под тяжестью потери сына и мужа, она дошла до станции метро и даже умудрилась найти в вагоне свободное место. Она всю дорогу сидела, вцепившись в сумку, и надеялась, что наконец-то сможет воссоединить потерянную урну с ее владельцем.

В итоге она отыскала дом, выстроенный в пятидесятые года, чтобы закрыть дыру, оставленную немецкими бомбардировщиками в сплошном ряде викторианских домов. Открыв железные ворота, она поглядела на ряды нарциссов вдоль дорожки и подумала, цветут ли те, что она посадила на крыше Соляной башни. Она протянула руку в перчатке и нажала на кнопку звонка, чувствуя, как холодный воздух обволакивает ноги. Дверь все не открывали, поэтому она приставила ладони к оконному стеклу и заглянула в дом. Там, сидя в кресле перед телевизором, спал пожилой мужчина. Она осторожно постучала по раме окна, отчего хозяин вздрогнул. Он поглядел на нее, и она слабо улыбнулась. Поднявшись на ноги, он побрел открывать дверь.

— Чем могу служить? — спросил Реджинальд Перкинс, чьи тонкие губы оказались чуть выше уровня дверной цепочки.

Геба Джонс посмотрела на старика, мечтая, чтобы он оказался тем самым хозяином.

— Меня зовут миссис Джонс, я работаю в бюро находок Лондонского метрополитена. К нам попала урна с прахом, на которой есть пластина с именем Клементины Перкинс. Я хотела узнать, не ваша ли это.

Он молчал так долго, что Геба Джонс усомнилась, услышал ли он ее вообще. Одинокая слезинка засверкала за мутными стеклами очков.

— Вы нашли ее? — наконец выдавил он.

Пока Геба Джонс расстегивала молнию на сумке, Реджинальд Перкинс возился с цепочкой, открывая дверь. Протянув руки, трепещущие, словно воробьи, он взял шкатулку и поднес к губам, которым больше было некого целовать.

Пока он заваривал в кухне чай, Геба Джонс дожидалась, сидя на диване и радуясь теплу газового камина. Гостиная этого дома все десятилетия благополучно закрывала глаза на новые веяния в декораторской моде, сохранив те же скромные обои, какие были наклеены с самого начала. На каминной полке стояла старая черно-белая фотография юной пары — только-только от алтаря, на церковном крыльце; оба сияли улыбками, уверенные в бессмертии своей небывалой любви.

Геба Джонс поискала в комнате следы присутствия Клементины: на стене висела в рамочке вышитая ваза с цветами; в фарфоровой пепельнице лежала розовая пуговица, которую она так и не собралась пришить; на подставке для стакана, которой пользовались теперь скорбящие родственники, значились ее инициалы.

Передавая Гебе Джонс чашку, Реджинальд Перкинс опустил в кресло костлявое тело, положил руки на подлокотники и принялся рассказывать историю удивительного путешествия Клементины Перкинс.

Они познакомились еще детьми, когда после войны стояли в очереди, чтобы отоварить сахарные карточки. Их матери подружились на почве непредвиденных трудностей, связанных с неожиданным возвращением домой мужей. Дети вместе играли, пока матери рассказывали друг другу о том, как приживается в доме чужак, которого дети, давным-давно его позабывшие, вынуждены теперь называть папой.

Через год матери потеряли друг друга из виду, когда семья Перкинсов переехала. Однако одного расстояния было недостаточно, чтобы оборвать дружбу, завязавшуюся между их отпрысками. Не в силах ждать, полагаясь на почтовую службу, подростки слали друг другу письма через молочника. Тот сам только что женился и хорошо понимал страдания тех, кто болен любовью. Какое-то время все шло хорошо, пока молочник не начал путать письма, отданные ему влюбленными, с записками других клиентов. Уже скоро домохозяйки на несколько миль вокруг проклинали тупоголового молочника, который оставлял на их крыльце листы с многословными излияниями страсти заодно с неверным заказом, тогда как влюбленные силились понять, какой романтический подтекст скрывается за просьбой доставить еще одну бутылку молока.

Свадьбу устроили скромную, к концу года Клементина Перкинс уже была беременна. Потом родилось еще двое детей, и они вели вполне счастливую жизнь в своем зеленом районе. Потом они оба рано вышли на пенсию, чтобы проводить побольше времени вместе, и самой большой радостью для них стали дневные экскурсии по историческим местам Англии. По мере того как они старели, Реджинальд Перкинс все больше боялся предстоящей разлуки с женой, он смотрел из окна гостиной, как она возится в саду, и думал, что же хуже: умереть первым или вторым.

Он так и не пришел ни к какому выводу, когда она вдруг упала в ванной во время их поездки в Испанию, которую они предприняли, чтобы она немного приободрилась после угрюмой зимы. Домой он возвращался, погруженный в молчание, синий рюкзак с останками жены стоял на соседнем сиденье. Много месяцев он не хотел выходить из дома и, как ни уговаривали дети, не желал расставаться с останками.

Однажды днем он сидел в своем кресле, понимая, что больше не в силах сносить одиночество. Он пошел в кухню, сделал себе сэндвич с рыбной пастой, положил в рюкзак вместе с урной. После чего отправился в Хэмптон-Кортский дворец — интересное место, которое они с женой собирались посетить следующим.

Это была одна из множества достопримечательностей, которые они с Клементиной осмотрели уже после ее смерти, и неожиданно его жизнь снова наполнилась смыслом. Однако, возвращаясь из королевского дворца Кью, он уснул в метро, убаюканный теплом и размеренным стуком колес. Когда он проснулся, то оказалось, что кто-то унес рюкзак с останками его жены, и он совсем пал духом.

— Больше всего я боялся повстречаться с ней на Небесах после того, что наделал, — сказал он, и слезы полились по впалым щекам. — Где ее нашли?

Геба Джонс отставила чашку, которая все равно остыла, пока она слушала рассказ.

— На Центральной линии, — сказала она. — Воры довольно часто бросают вещи, поняв, что в них нет ничего ценного. Кстати, заранее прошу меня извинить, но почему смерть вашей жены не зарегистрирована в реестре?

Реджинальд Перкинс вынул белый носовой платок и вытер щеку.

— Она зарегистрирована в Испании, — пояснил он, убирая платок в карман брюк. — Здесь в этом уже не было нужды. На что мне бумага, подтверждающая, что моя жена умерла?

Повисла пауза.

— Очень красивое дерево, — заметила Геба Джонс.

Он перевел взгляд на урну:

— В Испании мне дали отвратительную посудину, чтобы перевезти Клементину домой. Я просто не мог держать ее там, поэтому заказал нечто особенное. Это гранатовое дерево. Гранат — символ вечной жизни.

Они сидели молча, слушая, как шипит газовый камин.

Неожиданно Реджинальд Перкинс повернулся к своей гостье.

— Мне кажется, я должен подыскать Клементине место последнего упокоения, пока не потерял ее снова. Вы не могли бы помочь? — спросил он.

Геба Джонс вышла вслед за стариком в сад, он постоял немного с лопатой в руке, оглядывая участок. Неловко опустившись на колени, он выкопал в земле ямку. Взяв урну, которая столько недель провела на письменном столе Гебы Джонс, он поцеловал ее на прощанье, опустил в яму и засыпал темной сырой землей. Геба Джонс помогла ему подняться, и он стоял, глядя на то, что получилось.

— Здесь на нее будет падать солнце, — проговорил он с улыбкой.

Не услышав ответа, он повернул голову и посмотрел на свою гостью.

— Пойдемте-ка в дом, милочка, — сказал он, заметив, что она плачет.

Когда Геба Джонс снова сидела на диване, согревая пальцы о чашку со свежезаваренным чаем, она рассказала Реджинальду Перкинсу о том страшном, кошмарном дне и под конец прибавила:

— Мы так и не похоронили останки. Не смогли выбрать место. Никто из нас не нашел в себе силы заговорить об этом.

— И где они сейчас?

— Так и стоят на дне шкафа.

Теперь уже Реджинальд Перкинс держал чашку с чаем, который остыл, пока он слушал рассказ гостьи. Он поставил чашку на стол и откинулся в кресле. Подумав немного, он сказал:

— У вас хотя бы есть муж. Это должно утешать.

Геба Джонс поглядела на скомканный бумажный платочек в руке.

— Уже нет, — ответила она и рассказала, как ушла из крепости с чемоданом и с того дня больше не разговаривала с мужем. — Я не могу ему простить, что он ни разу не заплакал.

Старик поглядел на нее.

— Мы можем любить друг друга одинаково сильно, — сказал он, — но это не значит, что мы одинаково переносим горе.

Геба Джонс посмотрела на него сквозь пелену слез:

— Я невольно задаюсь вопросом, любил ли он его вообще когда-нибудь.

Реджинальд Перкинс поднял скрюченный палец.

— А вы задавались этим вопросом, когда ваш сын был жив? — спросил он.

— Ни разу.

— Вот вам и ответ, милочка, — проговорил он, опуская руку.

Сидя на железном стуле, выкрашенном белой краской, преподобный Септимус Дрю оглядывал крепость из своего садика на крыше. Сквозь оголившиеся за зиму кустики шалфея четырех разных сортов он наблюдал за группой туристов, застывшей на лобном месте, и еще за одной, выходящей из казарм Ватерлоо и до сих пор ослепленной блеском сокровищ Короны. Он перевел взгляд на церковь и снова вспомнил о том, чту Руби Дор сказала ему в Колодезной башне. В самом деле достоин ли он называться слугой Господа? Этот вопрос отравлял ему жизнь с самого начала литературной карьеры, однако превращения, происходившие с его подопечными грешницами, которые ухаживали за огородом лучше, чем за собой, неизменно гнали сомнения прочь.

Преисполненный сожалений, что его взаимоотношения с хозяйкой таверны завершились, не успев начаться, он представил, как спустя много лет сидит на диване с выскочившей пружиной все в той же меланхоличной гостиной холостяка. Не в силах больше выносить это видение, он вскочил на ноги и затопал вниз по лестнице. Открыв дверь кабинета, он сел за письменный стол, чтобы набросать черновик проповеди. Но вдохновение не шло. Он встал и поискал его за окном, затем рассмотрел половицы, затем заметался из стороны в сторону. Когда вдохновение все равно не вернулось, он уселся в потертое кожаное кресло и закрыл глаза, дожидаясь, пока оно упадет с небес. Но упал только покрытый пылью дохлый паук с аккуратно сложенными лапками. Капеллан поднялся и постоял на подпаленном в нескольких местах коврике у камина, глядя на изображение Девы Марии, написанное так, что отец купил его в подарок молодой жене в их медовый месяц. Однако воспоминания о счастливом браке родителей немедленно вернули его мысли к Руби Дор, и его терзания усилились. Взгляд упал на белое тисненое приглашение на церемонию вручения премии за эротическую литературу, стоявшее на каминной полке. Он взял карточку и посмотрел на нее, и золоченые края заблестели в лучах догорающего солнца. Поддавшись минутному безумию, которое он позже списывал на смятение чувств, святой отец снял рясу и пасторский воротник, надел пальто и вышел из Тауэра, намереваясь купить себе парик.

Превратиться в Вивьенн Вентресс оказалось легче, чем предполагал капеллан. Он прекрасно знал, куда идти, потому что проходил мимо этого магазина бесчисленное количество раз, направляясь в любимую мясную лавку. Продавец-испанец, облаченный в платье, которое нисколько не украшало фигуру, расплывшуюся от неумеренного употребления patatas bravas [19], сейчас же поспешил ему на помощь. Подобрав темный парик с волосами до плеч, продавец принялся выискивать на вешалках что-нибудь для выхода в свет — миленькое, но в то же время достаточно скромное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Преподобный Септимус Дрю взирал на все новые платья с все возрастающим ужасом, отказываясь примерять. Продавец вернулся к вешалкам и яростными, отрывистыми движениями раздосадованного человека принялся передвигать их на второй заход. Святой отец выбрал простое черное платье с длинными рукавами, с которым и отправился в примерочную. И даже те трудности, с какими он столкнулся, влезая в платье со своими поразительно длинными ногами, не удержали святого отца от этого безумия.

Когда он отдернул занавеску, нацепив на голову парик, продавец захлопал в ладоши и подвел капеллана к зеркалу посреди магазина. Оба мужчины склонили головы набок, и немедленно признали, что не может быть ничего лучше этого длинного черного платья с очаровательными жемчужными пуговками. Разрешив деликатный вопрос нижнего белья, продавец исчез в подсобном помещении и вернулся с большой картонной коробкой. Церемонно сняв крышку, он продемонстрировал пару черных туфель-лодочек такого огромного размера, что в них смогла бы отправиться в плавание целая колония крыс. Когда продавец отошел от него, убирая обратно в косметичку орудия пыток, преподобный Септимус Дрю, поглядев на себя в зеркало, нисколько не усомнился, что выглядит привлекательнее, чем бородатый лорд Нитсдейл, бежавший из крепости в юбках.

В тяжелом пальто он стоял на другой стороне улицы напротив отеля «Парк-лейн», где шла церемония, и чувствовал, как ветер пробирает сквозь колготки. Наконец собравшись с духом, он перешел дорогу нескладной походкой мужчины, не привычного к женским каблукам. Не смея поднять глаза с ресницами цвета воронова крыла, он быстро показал приглашение женщине в дверях и проскользнул в бальный зал, где все уже сидели за накрытыми столами. Остановившись в глубине зала, подальше от света свечей, он одно за другим отклонял приглашения присесть, исходившие от одиноких джентльменов. Когда началась церемония награждения, он подавил в себе желание помолиться о победе, обратившись вместо того к языческой богине удачи и держа пальцы крестиком. Прислонившись спиной к стене, чтобы уменьшить боль, вызванную новой обувью, он наблюдал, как победители один за другим поднимаются на сцену, и его единственным утешением было то, что на нем самое элегантное платье в зале.

Когда распорядитель сошел со сцены и официантки внесли первое блюдо, святой отец выскользнул в ближайшую дверь и оказался в баре. Он опустился в кресло и только успел вспомнить, что коленки надо держать вместе, как к нему подошел официант, чтобы принять заказ. Капеллан просидел в том кресле больше часа, позабыв о боли в ногах из-за обрушившегося на него камнепада поражения. В итоге к действительности его вернул голос официанта, предлагавшего принести еще горячительного, и он встал, собираясь отправиться домой. Проходя мимо двери в бальный зал, он заглянул внутрь и увидел, что распорядитель вечера снова поднимается на сцену.

— А теперь, — произнес он, придвигаясь к микрофону, — момент, которого все мы ждали. Я с огромным удовольствием объявляю имя абсолютного победителя…

Преподобный Септимус Дрю пробрался в зал, готовясь к последнему унижению. Мужчина в галстуке-бабочке открыл конверт, поднял глаза и произнес два слова, которые повергли капеллана в шок. Он даже не услышал последовавших затем хвалебных слов уникальной прозе Вивьен Вентресс: игривые недоговоренности, оставляющие простор для воображения читателя; морализаторский тон, до сих пор никогда не встречавшийся в этом жанре, и неколебимая вера в существование истинной любви, которая придает ее работам совершенно особое качество, так что конкурентам остается лишь безуспешно ей подражать.

Только заметив, что его издатель поднимается с места, собираясь получить награду от имени мисс Вентресс, капеллан рванулся к сцене. Он плавно взошел по ступеням, склонив голову, и принял награду, хлопая ресницами цвета воронова крыла. Несмотря на громкий хор голосов, выкрикивавших слово: «Речь!» — он сошел со сцены, не проронив ни слова. И хранил сдержанное молчание весь путь до двери, через которую стремительно выскочил раньше, чем издатель успел пожать его волосатую лапу.

Преподобный Септимус Дрю уже давно спал, и награда стояла на ночном столике рядом с ним, когда Бальтазар Джонс поднялся на крепостную стену, чтобы выгулять бородатую свинью. Посреди их прогулки под луной он остановился и сел на пол. Привалившись к холодной древней стене, чтобы его не заметил часовой, он был признателен за тепло свинье, которая лежала, прижавшись к его ноге, и из носа у нее вылетали облачка пахнущего брюквой пара, уплывавшие в небо, усеянное алмазами. Перебирая в пальцах поводок, он снова задумался над словами капеллана, сказанными в Кирпичной башне. Наконец, приняв решение, он потихоньку потянул задремавшую свинью за поводок и, убедившись, что их никто не видит, повел обратно в башню Девелин, чтобы она спала дальше.

Направляясь в сторону дома, он услышал траурный крик странствующего альбатроса, разнесшийся над темной крепостью. Свернув к Кирпичной башне, чтобы утешить птицу, он наткнулся на компанию бифитеров, идущих из «Джина и дыбы», — хозяйка выставила их за то, что они хотели устроить заговор и умыкнуть трехпенсовик доктора. Бифитеры остановились возле Белой башни, нахваливая Бальтазара Джонса за то, как он содержит зверинец, и каждый говорил про своего любимого зверя, которого навещает с чем-нибудь вкусненьким после того, как из крепости уходят туристы.

Внезапно налетел ветер, и висячий попугайчик, у которого после нескольких резких поворотов флюгера закружилась голова, разжал лапы. Стремительно несясь к земле головой вперед, он издал вопль, похожий на сладострастный стон, отчего бифитеры онемели, и прокричал:

— Трахай, вороний мастер!

Глава восемнадцатая

Бальтазар Джонс сидел с голой грудью на своей половине кровати и натягивал на бледные ноги красное трико. Потом встал, натянул трико на бедра, присел в низком плие, чтобы ластовица попала на нужное место. Он прошел через комнату, и нейлон терся на ляжках, потом распахнул дверцу шкафа, чтобы взять штаны того же красного цвета. От резкого движения шкаф, который и так еле держался после полной разборки восемь лет назад, когда его вносили по винтовой лестнице, не выдержал и развалился.

Ругаясь по-гречески — привычка, которую он перенял у жены, — бифитер принялся вытаскивать из-под обломков оставшиеся части красного тюдоровского платья, которое ему посоветовал надеть Освин Филдинг, звонивший несколько минут назад и просивший немедленно явиться во дворец. Положив камзол и штаны на кровать, он метнулся к прессу для брюк и вынул из него белый плоеный воротник, который немедленно обжег ему пальцы. Прикрепив красно-бело-синие банты на башмаки и сбоку на коленях, он снял со шкафа тюдоровский боннет и поспешил вниз.

В тревоге бифитер всю дорогу просидел в такси, подавшись вперед, чтобы не помять сзади воротник. Неужели португальцы узнали о гибели этрусской землеройки, гадал он, или же кто-то нашел бородатую свинью? Вдруг королева неожиданно поняла, что ей никогда не дарили четырех жирафов, и решила поручить его работу кому-нибудь другому? Подъехав ко дворцу, он взвинтил себя до такой степени, что едва мог говорить.

Полицейский направил его к боковой двери, где бифитера встретил безмолвный лакей, чьи начищенные до блеска башмаки с пряжкой тоже не проронили ни звука, пока они шли по коридору, застланному толстым синим ковром. Лакей проводил бифитера до кабинета Освина Филдинга и постучал. Получив разрешение войти, он открыл дверь и отступил назад, пропуская Бальтазара Джонса. Королевский конюший тотчас поднялся с места.

— Йомен Джонс! Садитесь, — сказал он, указывая на стул перед своим столом.

Бальтазар Джонс молча снял тюдоровский боннет и сел, держа шляпу за поля.

— Чашка чая нам точно не повредит, — объявил конюший, берясь за телефон. Попросив принести чай, он поспешно добавил: — Печенья не надо.

Затем он снова сел в кресло, переплел пальцы на животе и спросил:

— Надеюсь, у вас все в порядке?

Бифитер провел ладонями по подлокотникам кресла, пытаясь стереть пот.

— Прекрасно, — ответил он.

— А мальчик? Как он поживает?

— Какой мальчик? — спросил бифитер.

— Вы сказали, у вас есть сын. Как его зовут?

Повисла пауза.

— Милон, — ответил Бальтазар Джонс.

— Какое красивое имя. Итальянское?

— Греческое.

— А ваша жена еще…

— Нет.

В этот миг дверь отворилась, и появился безмолвный лакей с подносом. Он беззвучно поставил чашки на стол и вышел, закрыв за собой дверь. Освин Филдинг положил себе в чай сахару и наконец-то перешел к делу.

— У меня есть новости, йомен Джонс.

— Я так и подумал, — безучастным тоном отозвался Бальтазар Джонс.

— Насколько мне известно, зверинец оказался удачным предприятием. Даже на редкость удачным. Тауэр принимает рекордное число посетителей за все последние годы. Ее величество чрезвычайно довольна.

Бальтазар Джонс смотрел на него все так же молча.

— Однако, как вам тоже известно, недавно из Гайаны прибыло несколько гигантских выдр, а следом за ними — пара сернобыков из Катара и стадо гну, подарок президента Танзании. Понятия не имею, о чем он думал. А сегодня утром до нас дошли сведения, что американцы хотят прислать пару медведей гризли. В лучшем случае — они невероятно щедры. В худшем — это дешевый пиар-трюк.

Придворный поправил свои очки без оправы.

— Королева больше всего опасается, что чем дольше будет существовать зверинец, тем чаще иностранные правители будут присылать подарки, увеличивая его, — продолжал он. — И не успеем мы оглянуться, как Тауэр превратится в Ноев ковчег. — Конюший придвинулся к бифитеру. — Между нами, когда она услышала о гризли, она рассердилась. В прошлый раз вам ее печенье показалось странным, но видели бы вы, что она испекла сегодня. Это уже ни на что не похоже!

Бальтазар Джонс сглотнул комок в горле.

— Ее величество приняла решение отправить животных обратно в Лондонский зоопарк, пока события не вышли из-под контроля, — проговорил конюший.

— Что вы имеете в виду? — спросил бифитер.

— Боюсь, зверинец придется закрыть.

Бальтазар Джонс не мог вымолвить ни слова.

— Решение королевы ни в коем случае не имеет никакого отношения к вашей работе, йомен Джонс. Напротив, — продолжал королевский конюший, — она очень высоко ценит вашу заботу и внимание, проявленные к королевским животным, и даже хотела сказать вам об этом лично, но у нее срочные дела. Она решила сохранить за вами звание смотрителя королевского зверинца, хотя теперь это будет лишь почетное звание. Кроме того, туристов оно будет интриговать. Мы уверены, что возрожденный интерес к Тауэру сохранится после такой рекламы, которую перепечатали газеты всего мира. Чтобы как-то вознаградить вас за заслуги, ее величество решила сделать небольшую, но значимую прибавку к вашему жалованью.

— Но что будет с животными? — спросил Бальтазар Джонс, вцепляясь в подлокотники кресла. — Они прижились на новом месте. Герцогиня Йоркская стала еще красивее, чем когда переехала. Видели бы вы, как блестит у нее шерстка. Декоративные крысы научились разным фокусам. А комодский дракон только что отложил несколько яиц. Непорочное зачатие. Говорят, у них так бывает. — Он помолчал. — И я только что посадил росомаху на диету.

Конюший закрыл лежавшую перед ним папку и откинулся на спинку кресла.

— Боюсь, решение королевы окончательное, — сказал он.

Он рассматривал подставку для ручек на столе, а бифитер уставился в пол.

— Когда их увезут? — спросил Бальтазар Джонс.

— Завтра.

— Завтра? — воскликнул он, поднимая голову. — Вам не кажется, что это как-то слишком быстро?

— Чем быстрее они переедут, тем быстрее закончится все это безобразие.

Бальтазар Джонс потер кончиками пальцев черную корону на тюдоровском боннете. Затем поднялся.

— Только не нанимайте перевозчиков, которые потеряли пингвинов, — сказал он, направляясь к двери.

На следующее утро Бальтазар Джонс откинул простыню, которую не стирал с тех пор, как ушла Геба Джонс. Он оделся как можно быстрее, с трудом раздобыв пару чистых носков в развалинах шкафа. Хватаясь за засаленный канат на лестнице, он сбежал по ступенькам, чтобы в последний раз покормить животных и попрощаться с ними наедине.

К тому времени, когда он вышел из Кирпичной башни, в крепость уже въехало несколько фургонов и грузовиков, и он заметил Освина Филдинга, который указывал на одну из башен вроде бы новым зонтиком с серебристой ручкой. Когда животных погрузили в машины, бифитер задержался и выдал целый список наставлений, касающихся их удобства, и удостоверился, что у них будет вдоволь воды на время пути. Конюший просил его уйти, уверяя, что он всем мешает.

Не в силах устоять на месте, Бальтазар Джонс зашагал по осушенному крепостному рву, подошел к месту, которое однажды показывал Милону: здесь при раскопках в тридцатые годы нашли черепа двух средневековых львов. Он сел на сырую землю, теребя травинку, и вспомнил тот раз, когда рассказывал сыну о закрытии исторического зверинца.

К 1822 году в зверинце остались слон, несколько птиц и медведь, пояснил Бальтазар Джонс мальчику, когда они сидели в шезлонгах на крыше Соляной башни. В тот год смотрителем был назначен Альфред Копс, профессиональный зоолог, который первым начал активно закупать животных, не надеясь на подарки королей и путешественников. Он сам был коллекционер, поэтому начал демонстрировать публике своих собственных животных вместе с королевскими. Через шесть лет в зверинце было более шестидесяти видов животных, почти три сотни особей. Кроме кенгуру, мангустов и бабуинов с собачьими мордами, зверинец мог похвастаться пятипалым ленивцем, парой черных лебедей из земли Ван-Димена, кенгуровой крысой из Ботанического залива, боа-констриктором с Цейлона, крокодилом с реки Нил и малайским медведем из Бенкулена, подаренным сэром Томасом Стэмфордом Раффлзом. Посетителям не приходилось вносить дополнительную плату, чтобы увидеть кормление животных в три часа пополудни, детенышей льва выпускали свободно гулять между посетителями, и всегда собиралась очередь желающих увидеть самку леопарда, которая любила грызть зонтики, муфты и шляпы.

— Тогда почему же зверинец закрыли, если он всем так нравился? — спросил Милон.

— К несчастью, одной популярности зверинца было недостаточно, чтобы его сохранить, — пояснил бифитер, ставя ноги на один из цветочных ящиков жены.

После смерти Георга Четвертого в 1830 году герцог Веллингтон, его душеприказчик и констебль Тауэра, начал осуществлять план по перевозке ста пятидесяти королевских животных в сады Лондонского зоологического общества в Риджентс-парке, которые позже и превратились в Лондонский зоопарк. Новый король, Вильгельм Четвертый, который не интересовался зверинцем, в 1831 году одобрил окончательный переезд.

— Но как они туда переехали? — спросил Милон, скармливая Миссис Кук фуксию.

Животные долго шли через весь Лондон пешком, пояснил Бальтазар Джонс сыну, их погоняли бифитеры, которые заодно несли в корзинах мелких птиц и фазанов. Впереди колонны поставили слонов, чтобы защитить остальных от возможных несчастных случаев, однако пятипалый ленивец неожиданно очнулся от своего обычного ступора и рванул вперед, спровоцировав катастрофу. Несмотря на мешки с мукой, засунутые в сумки кенгуру, чтобы замедлить их передвижение, кенгуру обогнали всех. За ними по пятам неслись страусы, один из которых пнул зебру. Животных охватила паника, и бифитеры старались их успокоить. К тому времени, когда змеи приползли на место, их животы были стерты в кровь, и следующие три месяца они непрерывно меняли кожу. Последними прибыли — через два дня после аистов — черные лебеди из земли Ван-Димена, причем от них ощутимо разило элем. Им были выданы кожаные башмаки, чтобы защитить лапы во время длительного перехода, и выпивохи, изумленные видом их обувки, зазывали птиц в таверны на всем пути следования. Лебеди не отказались ни от одного приглашения, и многие питейные заведения по всей стране переименовали в честь птиц в «Черного лебедя».

— А что стало со смотрителем? — спросил Милон.

Альфред Копс тоже продал часть своих животных Лондонскому зоопарку, отвечал Бальтазар Джонс, но остальных продолжали показывать посетителям Тауэра, и цена билета была снижена с шиллинга до шести пенсов, чтобы привлекать все больше народу. Но после того, как сбежал волк, а обезьяна покусала за ноги кого-то из гарнизона Веллингтона, в 1835 году смотритель закрыл аттракцион, исполняя пожелание короля. Оставшуюся часть коллекции продали одному американскому джентльмену и отправили в Америку. Шестисотлетняя история заточения животных в Лондонском Тауэре подошла к концу.

Милон поднял с пола черепаху.

— Папа, а он был хорошим смотрителем? — спросил он.

— Да, сынок, очень хорошим. Он очень сильно любил животных. Они умирали у него крайне редко. К несчастью, птица-секретарь, у которой чрезвычайно длинная шея, сунула как-то голову в логово гиен, и вот тут ей пришел конец.

Последовало молчание.

Милон посмотрел на отца.

— Как с хвостом Миссис Кук? — спросил он.

— Именно. Она ничего не почувствовала.

Стоя в одиночестве на причале, пока по Темзе разливался свет зари, Бальтазар Джонс смотрел, как из Тауэра медленно выезжает первая машина, увозя жирафов, которых шведский король никогда никому не дарил. За ними последовал комодский дракон со своими яйцами, появившимися в результате непорочного зачатия. Потом поехали кольцехвостые кускусы, которые спали, аккуратно свернув колечками хвосты, и сахарная летяга, которую напоследок еще раз погладили пером тукана. В кабине водителя стояла клетка с самцом неразлучника, на одну лапку у него до сих пор была наложена шина после нападения партнерши. Почувствовав, что назревает опасность, шлемоносные василиски поднялись на задние лапы и начали носиться взад-вперед по фургону, раскинув передние лапы для сохранения равновесия. За ними ехала росомаха, которая, несмотря на диету, умудрилась спрятать в шерсти несколько сырых яиц. Гигантские выдры, с которыми он так и не успел познакомиться, ехали в следующей машине, и, судя по запаху, за ними следовала зорилла. Обезьянок посадили в машину с тонированными стеклами, иначе мармозетки Жоффруа всю дорогу думали бы, что им угрожает опасность. И замыкали процессию птицы, метавшиеся по фургону во главе со странствующим альбатросом, в оперении которого зияли розовые проплешины. Единственный, кто наотрез отказался двигаться с места, был пойманный висячий попугайчик, который цеплялся лапами за свой насест и болтался вниз головой всю дорогу.

При виде последнего фургона, выезжавшего из крепости, Бальтазара Джонса пробрал озноб, он отвернулся, подошел к взятому напрокат автомобилю и выехал из Тауэра, направляясь в зоопарк. Рядом с ним на пассажирском сиденье стояла клетка с самой обычной землеройкой, которой наконец-то удалось протиснуть толстенные ляжки в дверь крошечного домика.

Подъехав к кованым воротам, едва не обезглавившим жирафов, бифитер поставил машину и осторожно понес клетку в зоопарк, уверив служителей, что зверюшка выросла до ошеломительных размеров из-за инжирного печенья йомена Гаолера, размеры которого ошеломляют не меньше. Он убедился, что все животные доехали благополучно, постоял немного, наблюдая, как они устраиваются на старом месте. После того как состоялась душераздирающая встреча странствующего альбатроса с подругой, он отдал перо тукана служителю сахарной летяги, который посмотрел на него с недоумением. Вернувшись к машине, бифитер постоял на тротуаре, внимательно озираясь по сторонам. Убедившись, что никто не смотрит в его сторону, он приоткрыл дверцу машины и кинул к главным воротам грейпфрут. Бородатая свинья мгновение колебалась, а затем затрусила за фруктом, и кисточка у нее на хвосте победно развевалась над толстенькими ягодицами.

Когда преподобный Септимус Дрю открыл тяжелую дубовую дверь таверны «Джин и дыба», один из бифитеров стоял на голове, изображая висячего попугайчика, который падает с флюгера Белой башни с историческим воплем. Узнав тощие лодыжки капеллана, бифитер тут же принял нормальное положение и извинился за то, что повторяет во всеуслышание птичьи глупости. Святой отец слышал эту фразу уже не впервые: сладострастный вопль с неугасающим энтузиазмом повторяли по всему Тауэру каждый раз, когда мимо проходил смотритель воронов, желая унизить последнего.

Капеллан подошел к птичьей клетке и поглядел на ее желтую обитательницу, которая внезапно разразилась мелодией. Наклонившись поближе, чтобы понаблюдать, как птичка избавляется от проклятых нот, грозящих ее удушить, капеллан не спускал глаз с Руби Дор. Как только хозяйка освободилась, он спросил, нельзя ли им поговорить наедине. Она поглядела на него, сомневаясь.

— После того, как декоративных крыс забрали, Колодезную башню снова заперли, — сказала она. — Я встречусь с вами в Уэйкфилдской башне через несколько минут.

Заглянув в маленькую часовню, где заточенного в крепость Генриха Шестого убили прямо во время молитвы, святой отец вместе с туристами двинулся на нижний этаж башни, где были выставлены орудия пытки. Он слышал разочарованное бормотание посетителей, прочитавших на стенде, что в Англии пытки применялись редко. Однако туристы повеселели, как только увидели дыбу с искушающими валиками, вращающимися в разные стороны, кандалы, в которых заключенного подвешивали за руки, и «дочь Сквенджера» с гнусными железными прутьями, из-за которых человек стоял на коленях в крайне неудобной, болезненной позе.

Когда появилась хозяйка таверны, извинившись, что так долго шла, святой отец повел ее в тень в дальнем углу комнаты. Он оглянулся, убеждаясь, что их никто не услышит, и сообщил о своем решении:

— Я собираюсь отказаться от сана, — произнес он, вглядываясь в ее лицо в полумраке.

Капеллан объяснил, что сможет, как ему кажется, лучше послужить Богу, работая в своем приюте, а не в Тауэре, где паства приходит на проповедь только для того, чтобы погреться у радиаторов. Его издатели предложили ему новый контракт на шесть книг, и аванс будет даже больше, чем прежде, и это значит, что он сможет спасти гораздо больше падших женщин, чем до сих пор. И это еще не все. Отставные бабочки стали выращивать такие потрясающие овощи, что они только что заключили договор с местным рестораном.

Последовало молчание.

— Где вы будете жить? — наконец спросила Руби Дор, теребя край своего шарфа.

— Хочу снять небольшую квартирку рядом с приютом. Мне много не нужно.

Руби Дор отвела взгляд.

— Я тоже была не вполне честна с вами, — призналась она. — Я все равно не смогу вечно скрывать это, поэтому лучше скажу сейчас. У меня будет ребенок.

Настала очередь преподобного Септимуса Дрю потерять дар речи, и они оба уставились в пол. Наконец молчание нарушила хозяйка таверны.

— Наверное, мне лучше вернуться к стойке, — сказала она.

Когда она повернулась, чтобы уйти, святой отец неожиданно для себя спросил:

— А вы не хотели бы сходить в музей Флоренс Найтингейл? Там выставлена ее ручная сова Афина.

Руби Дор остановилась и посмотрела на него.

— Она спасла ее в Афинах, и сова всюду была с нею, сидела в кармане. Она так любила птицу, что когда та умерла, сделала из нее чучело, — прибавил он.

Валери Дженнингс лежала на спине в пустом саркофаге, вдыхая запах пыльных останков древнего египтянина. Она закрыла глаза в отдающей кедром темноте, поскольку только что совершила открытие, что ее обожаемая и забытая писательница девятнадцатого века так и осталась старой девой.

Даже появление этим утром у настоящего викторианского прилавка настоящего Дастина Хоффмана не помогло улучшить ее настроение. Она просто попросила какое-нибудь удостоверение личности и, ни слова не сказав об удивительном посетителе Гебе Джонс, забрала «Оскара», который простоял у нее на столе последние два года. Она отдала статуэтку актеру так, будто отдавала связку потерянных ключей самому заурядному посетителю.

Открыв глаза, она принялась рассматривать с изнанки крышку саркофага, узор на ней был виден, потому что она подсунула под крышку книгу в твердой обложке, чтобы не задохнуться. Она снова подумала о том, какой нелепой, наверное, показалась Артуру Кэтнипу, о котором не было ни слуху ни духу с того ужина. И она горько сожалела, что отправилась на ужин с ним в каком-то чужом платье.

Неожиданно кто-то вежливо постучал в крышку саркофага. Геба Джонс далеко не сразу нашла коллегу. Она бродила по проходам между уходящими вдаль стеллажами, на которых громоздились потерянные вещи, пока не набрела на пару черных туфель с резиновыми подметками. Она огляделась по сторонам, развернувшись на триста шестьдесят градусов, но создавалось впечатление, будто Валери Дженнингс испарилась. Наконец ее взгляд упал на саркофаг, и она заметила подсунутую под крышку книгу.

Услышав стук, Валери Дженнингс поднялась, словно Дракула из гроба. Источая густой запах кедра, она выбралась наружу, молча вернулась к своему столу и открыла пакет с нарезанным пирогом «Бейквелл».

Геба Джонс направилась вслед за ней и села за стол.

— Я только что спросила у одного из билетных контролеров, почему мы давно не видели Артура Кэтнипа, и он сказал, что тот не появляется на работе, — начала она. — Он даже не позвонил им, чтобы объяснить, в чем дело. К нему домой ходили, но там никого нет, и соседи тоже давно его не видели. Все по-настоящему встревожены.

Валери Дженнингс ничего не сказала.

— Почему бы тебе не попробовать поискать его? — предложила Геба Джонс.

— Я не знаю, с чего начать, — ответила Валери Дженнингс.

— Если ты смогла найти владельца сейфа, то найти покрытого татуировками билетного контролера сможешь наверняка.

Валери Дженнингс посмотрела на нее.

— Думаешь, с ним действительно что-то случилось? — спросила она.

— Люди не исчезают просто так. Особенно такие, как он. Он даже отпуск никогда не брал. Почему бы тебе не обзвонить больницы?

— Может, ему просто надоела работа.

— Мне сказали, что все его вещи лежат в ящике.

Валери Дженнингс, так и не поверив до конца, потянулась за телефонной книгой. Спустя несколько минут она повесила трубку.

— Ну? — спросила Геба Джонс.

— У них нет пациента с таким именем.

— Звони в следующую. Дерево рубят не с одного удара, — сказала она.

Не прошло и получаса, как Валери Дженнингс отодвинула в сторону брошенную кем-то «Ивнинг стандард» и тяжело опустилась на сиденье в метро. Она не заметила на первой полосе статью о чудесном возвращении бородатой свиньи в Лондонский зоопарк после путешествия через всю Британию и смотрела перед собой невидящим взглядом, пока поезд с грохотом отходил от станции.

Она приехала в больницу, где Артур Кэтнип лежал в четырехместной палате примерно в том состоянии, в каком она его себе и представляла. Несмотря на свою невероятную интуицию, он совершенно не догадывался, что сердечный приступ, куда более сильный, чем первый, настигнет его вскоре после того, как он поцелует Валери Дженнингс на чисто выметенных ступеньках гостиницы «Сплендид» — позже он списывал свой промах на то, что был одурманен любовью.

Как только он увидел ее темно-синее пальто, запотевшие очки и черные туфли без каблука, все его мониторы немедленно запищали. Когда сестры наконец-то успокоили пациента, Валери Дженнингс, сидевшую в коридоре, пригласили в палату и позволили подойти к страдальцу. Она села к нему на постель, взяла в свои ладони его холодные руки и сказала, что, когда его выпишут, и он будет выздоравливать, и сидеть у нее в кресле с подставкой для ног, она даст ему почитать романы мисс Э. Клаттербак, и тогда он обязательно пойдет на поправку. Она сказала, что будет ему помогать, будет водить на прогулки в ближайший парк, несмотря на гусей, а если он упадет в пруд, она вытащит его сама, хотя у него на голове почти не осталось волос. И еще она сказала, что, когда он совсем поправится, они вместе поедут в круиз на премию, которую ей выдал благодарный владелец сейфа, найденного на Центральной линии пять лет назад, и он сможет показать ей остров, где ждал спасения, когда выпал за борт, перебрав сидра.

К тому времени, когда она договорила, руки Артура Кэтнипа снова потеплели. Она уже выходила из палаты, а он наконец открыл глаза и повернул голову.

— У тебя красивые туфли, — сказал он.

Геба Джонс открыла ящик, в котором лежало сто пятьдесят семь пар вставных челюстей, и бросила туда еще одну, снабдив аккуратным ярлычком. Вернувшись за свой стол, она снова посмотрела на букет, присланный Реджинальдом Перкинсом, и подумала о его жене, которая покоится в тепле и уюте среди нарциссов. Она укладывала в почтовый пакет пару крошечных китайских туфель, когда услышала звон швейцарского коровьего колокольчика. Завернув за угол, она увидела Сэмюеля Крэппера, который стоял перед настоящим викторианским прилавком, и концы его волос цвета охры победно топорщились.

— Ваш портфель принесли еще вчера. Извините, надо было сразу вам позвонить, — сказала она.

— Правда? — удивился он. — А я и не знал, что его потерял. На самом деле я пришел, потому что сам нашел кое-что. — И с этими словами он поднял большой пакет «Хэмлис» и положил на прилавок. — Он ехал рядом со мной по линии Бейкерлоо и так и остался лежать, когда все уже вышли. Я забыл принести его сразу, так что он несколько дней провалялся у меня дома. И я понятия не имею, что это за штуковина в нем.

Геба Джонс вытащила предмет из пакета и посмотрела на него. Наконец она обрела дар речи.

— Это ящичек с образцами дождя, — сказала она.

Глава девятнадцатая

Бальтазар Джонс стоял на мосту над кладбищем воронов, где в маленькой свежевырытой могилке покоились останки этрусской землеройки. Наблюдая за тем, как в крепостном рву рабочие разбирают вольеры, он снова поразился тому, до чего пустой стала без зверей крепость. Отвернувшись, он прошел по Водному переулку, миновал Кровавую башню с кустом алых плетистых роз, которые, как говорят, были белыми и стали алыми после убийства двух малолетних принцев. Не оглядываясь по сторонам и больше не думая, видит ли его кто-нибудь или нет, он отпер дверь башни Девелин и принялся выметать солому, которая еще недавно согревала пузо бородатой свиньи. Орудуя метлой в углу рядом с большим каменным камином, он нашел заплесневелый грейпфрут Гебы Джонс.

Бальтазар Джонс прошел через крепость под бескрайним пепельным небом и в последний раз поднялся по винтовой лестнице в Кирпичную башню. Рабочие уже убрали сетки, которыми был огорожен птичник, убрали деревья в горшках и искусственные насесты. О недавних обитателях башни напоминала лишь шелуха от семечек на полу, засохший помет и белые перья, выдранные странствующим альбатросом. Бальтазар Джонс начал подметать пол и вспомнил разговор, какой они с преподобным Септимусом Дрю вели среди птиц, и пришедшее затем решение попытаться вернуть жену. Но хотя он и оставил в метро ящичек с образцами дождя, Геба Джонс не вернулась, никак не дала о себе знать, и клинок, засевший у него в сердце, повернулся еще раз.

Завязывая черный мусорный мешок, он уже хотел уйти, но что-то на подоконнике привлекло его внимание. Он подошел и узнал перо райской птицы саксонского короля, одно из знаменитых бровных перьев, которые в два раза длиннее самой птицы — зрелище настолько экстраординарное, что орнитологи прежних веков считали чучела этих птиц подделкой таксидермистов. Он поднял прекрасное синее перо и рассмотрел на свету. Медленно протянув его между пальцами, он свернул перо в кольцо и убрал в карман.

Когда он шел обратно в Соляную башню, его остановил американский турист и спросил, не он ли Хранитель королевского зверинца.

— Это я, — ответил Бальтазар Джонс.

— Какая жалость, что зверей королевы вернули обратно в Лондонский зоопарк, — сказал посетитель, поправляя бейсболку. — Все говорят, что на мармозеток Жоффруа стоило посмотреть.

Бальтазар Джонс поставил мешок на землю.

— Может быть, это и к лучшему, — заметил он и рассказал туристу, что странствующий альбатрос, который находит себе пару один раз на всю жизнь, вырвал себе почти все перья, тоскуя о подруге, оставшейся в зоопарке.

— Мне кажется, дом там, где сердце, — сказал с улыбкой американский турист. Но бифитер ему не ответил.

Подняв мешок, он пересек лужайку перед Белой башней и посмотрел на следы, оставшиеся от вольера, где жили кольцехвостые кускусы и сахарная летяга. Он услышал крик и, оглянувшись, увидел смотрителя воронов, который стоял перед клетками гнусных птиц и траурным голосом созывал своих подопечных, чтобы попрощаться. В итоге вовсе не главный страж попросил его покинуть Тауэр. Тот отказывался считать слова висячего попугайчика доказательством недостойного поведения смотрителя и пригрозил увольнять каждого, кто захочет повторить исторический вопль там, где его смогут услышать туристы. На самом деле это жена смотрителя воронов заявила, что теперь их жизнь в Тауэре кончилась. Она-то сразу поверила изумрудной птичке. Она много лет подозревала мужа в неверности, однако ничего не предпринимала, рассудив, что чем больше неловких телодвижений он растратит на других, тем меньше придется терпеть ей самой. Однако публичное разоблачение из уст попугая оказалось чересчур сильным унижением. Дождавшись, когда дочь выйдет из кухни, она отвернулась от раковины и сообщила, что ему придется выбирать между ней и Тауэром. Смотритель выбрал жену, потому что знал, что без нее он ничто. Оставив мужа укладывать пожитки, она воспользовалась передышкой и отправилась по магазинам, где в итоге нашла свое смертельное оружие, за которым охотилась по всем букинистическим магазинам. Глядя, как продавец заворачивает для нее первое издание 1882 года Ф. Энсти «Шиворот-навыворот, или Урок для отцов», она очень надеялась, что ее мужу книга покажется такой же смешной, как и романисту Викторианской эпохи Энтони Троллопу. Поскольку, читая книгу, писатель так хохотал, что его хватил удар и через месяц он умер.

Когда утром Бальтазар Джонс отправлялся в кабинет главного стража-йомена в башне Байворд, он был уверен, что его снова отчитают за жалкие успехи в деле поимки карманников. Наоборот, главный страж предложил ему должность смотрителя воронов. Но бифитер отказался, оставив при себе свое мнение о гнусном характере этих птиц. Все еще держа за поля свою шляпу, он спросил, не может ли он тем не менее переехать в шикарную квартиру смотрителя воронов, чтобы избавиться наконец от проклятой сырости Соляной башни, унылого стука долота и заплесневелого запаха сандалий католического священника. Минуту главный страж хранил молчание, вместо ответа барабаня по столу своими как будто набальзамированными пальцами. В конце концов он испустил тяжкий вздох и проговорил:

— Если уж вам так хочется…

Бальтазар Джонс выбросил черный мусорный мешок в бак рядом с кафе «Тауэр», развернулся и увидел преподобного Септимуса Дрю, который шагал в сторону таверны «Джин и дыба», и обгрызенные крысами полы его красной рясы развевались на ветру. Бифитер кинулся бегом, чтобы перехватить его и спросить, правда ли то, что он покидает Тауэр. И капеллан пригласил его в таверну, где они сели возле стойки, дожидаясь, пока хозяйка заведения конфискует трехпенсовик у тауэрского врача. Бифитер с сожалением узнал от святого отца, что тот уедет еще до конца месяца.

— Но как же наш боулинг? — спросил Бальтазар Джонс.

Преподобный Септимус Дрю опустошил свою кружку и поставил на картонную подставку.

— Всем в конце концов приходится куда-нибудь переезжать, — сказал он.

Затем он посмотрел на часы и извинился, что не может посидеть дольше, поскольку они с Руби Дор идут смотреть чучело маленькой совы Афины. Потом он похлопал старого друга по руке и спросил, пробовал ли тот после их разговора в птичнике как-нибудь вернуть Гебу Джонс. Бальтазар Джонс кивнул.

— Есть успехи? — спросил капеллан.

Бифитер уставился в стойку.

— Ты бы хоть попытался, — заметил капеллан, заполняя паузу.

В одиночестве допив свою пинту, бифитер утер усы тыльной стороной ладони и отправился в Соляную башню. Поднимаясь по винтовой лестнице, он услышал, как звонит телефон, и со всех ног бросился в гостиную, чтобы поднять трубку. Но это оказался всего лишь посланник из дворца, и бифитер опустился на диван.

— Я подумал, вам будет интересно узнать, что мы вернули пингвинов-скалолазов, — сказал королевский конюший.

Бифитер откинулся на спинку дивана.

— И где же они были? — спросил он.

— Они добрались до Милтон-Кинса. Вчера рано утром полицейский заметил их на кольцевой развязке.

Повесив трубку, бифитер пошел наверх. Не в силах больше выносить запах Гебы Джонс, которой здесь больше нет, он снял постельное белье, оставив ночную рубашку жены на подушке. Открыв сушилку, чтобы взять чистые простыни, он увидел мужскую майку и бросил ее в корзину.

В очередной раз споткнувшись о развалины шкафа, он принялся собирать его. Когда шкаф снова встал на ноги, бифитер начал развешивать по местам одежду. В общей куче он нашел несколько свитеров жены, а сложив их, обнаружил урну с прахом Милона. Он поднял урну и поставил на кровать, не сводя с нее глаз. Он подумал обо всем, что у него было в жизни и что он потерял, после чего пришел к выводу, что с самого начала не заслуживал всего этого. Он осторожно протер урну от пыли носовым платком, поднялся и переставил ее на подоконник.

Лежа на чистой постели, он надеялся немного отдохнуть, прежде чем вернуться к работе. Однако он никак не мог удобно улечься, потому что от одиночества ломило все тело, и ему пришлось снова сесть. Он спустился в гостиную, однако здесь его поджидала передняя половина несчастной пантомимной лошади. Он пошел в кухню, отодвинул стул и сел за стол. Но вскоре он снова поднялся, когда его взгляд упал на рисунок над раковиной с тремя улыбающимися фигурками — двумя большими, одной маленькой, — стоявшими рядом с разноцветным кружком. Пройдя через гостиную, он спустился по мертвенно-холодной лестнице.

Он открыл дверь в комнату Милона и впустил резкий мартовский свет, отдернув занавески, которые сам сшил много лет назад. Он сел на кровать и провел рукой по мягкой подушке, на которой когда-то покоилась голова его сына. Он окинул взглядом его пожитки, которые скоро придется складывать в чемоданы. Взял с книжной полки спичечную коробку, открыл и поглядел на пятидесятипенсовую монетку. Протянул руку к аммониту и провел по твердым завиткам большим пальцем. Раскрыл книгу о греческих мифах, лежавшую на ночном столике, полистал, задержался на странице с изображением Гермеса и черепахи. Он не знал, сколько пробыл в комнате, когда до него неожиданно донесся какой-то звук. Он поднял глаза, светлые, как опалы, и увидел в дверном проеме Гебу Джонс со своим чемоданом.

Оба молчали. Наконец она поставила чемодан на пол, подошла и села рядом с мужем. Бальтазар Джонс заговорил первым.

— Это я убил Милона, — сказал он, глядя в пол.

Геба Джонс в ужасе зажала себе рот рукой.

— Что ты такое говоришь? — еле слышно спросила она, не сводя с него глаз.

Бифитер, запинаясь, рассказал ей, как вечером, накануне смерти Милона, они поссорились из-за домашнего задания, которое тот недоделал, и Бальтазар Джонс пригрозил, что не поведет сына в выходные в Музей науки, если тот не сделает работу.

— При чем тут музей? — спросила она.

Бальтазар Джонс напомнил ей слова патологоанатома, который тогда сказал, что у детей внезапная остановка сердца может быть после пережитого эмоционального потрясения.

Геба Джонс положила руку ему на колено.

— И об этом ты думал все эти годы? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

А потом она напомнила ему, о чем еще сказал тогда патологоанатом: иногда остановка сердца случается во сне, или при пробуждении, или при физических нагрузках, а Милон весь вечер носился вверх-вниз по этой проклятой лестнице.

Потом она молча смотрела куда-то в пустоту. И наконец сказала:

— Если у нашего бедного мальчика сердце и могло ослабеть от чего-то, то только от его любви к тебе.

Бифитер плакал, плакал и плакал. Потом им обоим показалось, что он выплакался, и тут он заплакал снова.

После этого разговора Геба Джонс достала вещи из чемодана, проверила, как цветут в ящиках на крыше ее нарциссы, и нашла на подушке мужа свою ночную рубашку. Пока еще не стемнело, они спустились по винтовой лестнице и пошли на тауэрский причал. Стоя бок о бок, они смотрели на Темзу, в месте, где белый медведь Генриха Третьего, сидевший на веревке, когда-то поймал лосося. Когда она наконец почувствовала, что готова, Бальтазар Джонс медленно снял крышку и положил урну на бок. Они смотрели, как ветер подхватывает высыпавшийся пепел, и тот опускается на серебристую поверхность воды. Когда пепел начал свое путешествие к морю, Геба Джонс сжала руку, которую будет сжимать до конца своих дней. А когда пепел исчез из виду, Бальтазар Джонс сказал, что, когда выйдет в отставку, они купят дом в Греции, где нет английских дождей, и дом обязательно будет стоять на берегу моря, чтобы они всегда могли быть рядом с Милоном.

Ночью они лежали в объятиях друг друга, и на стене над кроватью висело роскошное бровное перо синего цвета, которыми серые певчие птички украшают себя в брачный период. И оба они были так счастливы, что не услышали легкого скрипа, когда из своих странствий вернулась Миссис Кук, зажимая в своих древних челюстях гнусное черное перо.

Примечание автора

В числе животных, подаренных ее величеству королеве Англии и переданных на попечение Лондонскому зоопарку, были: канарейка из Германии, преподнесенная в ходе государственного визита в 1965 году; ягуары и ленивцы из Бразилии, подаренные в 1968 году; два черных бобра из Канады, подаренные в 1970 году; две гигантские черепахи с Сейшельских островов, подаренные в 1972 году; слон по кличке Джамбо, подаренный в том же году президентом Камеруна в ознаменование годовщины серебряной свадьбы ее величества; два ленивца, броненосец и муравьед из Бразилии, подаренные в 1976 году.

За последнее время королева передала Лондонскому зоологическому обществу шесть красных кенгуру, которые поселились в Лондонском зоопарке, и двух журавлей, отправленных в Уипснейдский зоопарк, преподнесенных в дар в 1977 году Мельбурнским зоопарком по случаю празднования серебряного юбилея ее величества. Один из журавлей жив до сих пор.

Примечания

1

Beefeater (англ.) — букв. «поедающий говядину», «мясоед». — Здесь и далее примечания переводчика.

2

«ER» («Elizabeth Regina») (лат.) — «Королева Елизавета».

3

Имеется в виду принц Филип, муж королевы Елизаветы Второй, который во время визита в Китай в 1986 году сказал британским туристам, что, если они долго пробудут в этой стране, у них глаза станут раскосыми.

4

Requiescat in pace (лат.) — да упокоится с миром.

5

Казу — американский народный музыкальный инструмент. Небольшой металлический или пластмассовый цилиндр, сужающийся к концу, в который сверху вставляется пробка с мембраной из папиросной бумаги. В России в качестве подобного инструмента использовалась расческа с папиросной бумагой.

6

«Private Eye» (англ. «частный детектив») — сатирический журнал, который выходит раз в две недели.

7

Да! (дат.)

8

Слово mint в английском языке имеет несколько значений, в том числе «монетный двор» и «мята, мятная конфета». Туристы решили, что Mint Street означает Мятную улицу.

9

«Дочь Сквенджера», или «дочь мусорщика» — орудие пыток, известное также как «аист» или «журавль», вынуждавшее жертву сидеть, согнувшись в неестественном положении. Существует версия, что это орудие было названо по имени коменданта Тауэра, в правление которого оно появилось в арсенале пыточной.

10

Цыпленок в горчичном соусе.

11

Пирог «Татен» (фр.) — яблочный пирог-перевертыш, названный по фамилии изобретательницы, поварихи Стефани Татен.

12

Торт «Баттенберг» — прямоугольный кекс с шахматным рисунком на разрезе, покрытый марципановой глазурью, одно из самых узнаваемых изобретений британской кухни.

13

Геба, гебе, хебе — красивоцветущее растение родом из Новой Зеландии.

14

«Сольные ужины. Простая вкусная еда для одного» — кулинарная книга шеф-повара Джойс Гольдштейн.

15

«В корочке», т. е. запеченный в тесте (фр.).

16

Буквально «канареечный причал» — деловой район в восточной части Лондона, построенный на месте доков.

17

Черная крыса (лат.).

18

Холодность (фр.).

19

Картофель с острым соусом (исп.).

Content

Джулия Стюарт
Тауэр, Зоопарк и Черепаха

От автора

Действующие лица

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Примечание автора

Примечания