Сергей Зверев

Обряд на крови

Ибо, кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее…

Лк. 9,24

…Сидел на кромке голого скального выступа. Смолил подряд вторую сигарету, не замечая горечи во рту. Бездумно. Бесчувственно. Устремляясь безразличным взглядом внутрь…

— А морок[1] идет, Андрюша! Язви его! — озаботился Семеныч, сердито и решительно потряс за плечо. — Не ровен час в верхах прихватит — намытаримся…

— На… мы… таримся, — повторил за стариком врастяжку, с раздумчивым придыханием, словно пробуя слово на вкус.

Тяжело поднялся. Поддернул за ремень лежавший рядом автомат. Забросил его за плечо и шагнул… назад…

Славкин

— Ну и на кой ты их отпустил? Опять какую-то комбинашку затеял?

— А что нам этих троих чернозадых «джигитов»-джанов, уважающих «Арарат», для убедительной картинки не хватает? По-моему — за глаза…

— Да ладно, колись уже… Я ж тебя как облупленного знаю…

— Да никуда они не денутся… У них же маячки — в прикладах…

— А по пути стволы не скинут?

— Не должны… Тайга же все-таки… Да пусть и сбросят… Я ж подстраховался.

— Ну ты и жучила!.. И их, и кержаков зачистить сразу — махом…

— А что мудрить?.. Пускай дотопают, а там — по «маячку» — и вся недолга…

Краев, пряча под нос кривоватую ироничную усмешку, вытянул из протянутой Саней пачки «Петра» сигарету, неторопливо размял ее в сильных мосластых пальцах с плоскими квадратными ногтями и, приподняв глаза, мазнул напарника ехидным взглядом:

— И как, старичок?.. Корешка-то не жалко?

— Жалко, Илюша… — у пчелки в жопке, — жестко отбрил его Славкин. — И не лезь, куда тебя не просят. Понял?

— Да все. Все. Не заводись, — примирительно пробасил Краев. — Я и не лезу… Это ж не моя замута. Мое дело — сторона.

Славкин отвернулся. Посмотрел через повисшее в воздухе сизое облачко едкого сигаретного дыма в лежащую под ногами глубокую лощину, где возле распластавшей широкие лопасти недвижных винтов камуфлированной вертушки несуетно сновали затянутые в черное фигурки «спецов», и, отступив на пару шагов в сторону от края обрыва, присел на замшелую, вросшую в землю колодину. С уже потерявшим остроту, пошедшим на спад раздражением дослушал удаляющийся хруст валежника под сапогами Краева, сорвал сухую травинку и машинально сунул ее в рот: «Уже борзеть помалу начинают, замудонцы. Пора, наверно, слегка и гайки крутануть». Поднял глаза. Ухмыльнулся и, вспомнив о «благодушно» «отпущенных на все четыре стороны» свидетелях, тихо, но твердо добавил: «А тебя, Андрюша, корешок ты мой ненаглядный, я, конечно же, доберу. Придется добрать[2]. Уж тут не обессудь. Такие правила. На войне, как на войне… Наивняк. Дурашка. Простофиля».

Андрей

Быстро, на глазах, стемнело. Черная беспросветная мгла со всех сторон окутала тайгу, и она притихла, буквально омертвела в предчувствии жуткого затяжного ненастья, словно отбитый от матери насмерть перепуганный тигренок под наброшенной на него звероловами суровой непроглядной холстиной. А через четверть часа с ходу, в мгновенье ока, налетел, набросился на нее с истошным озверелым воплем мощный шквалистый муссон. Затряс, замотал, забил в лихоманке, легко, как былинки, выдирая из земли с корнем неохватные подгнившие лесины, вздымая высоко в воздух перемешанную со снегом опавшую листву, древесную труху, обглоданные временем колодины, сухой валежник, с каким-то неистовым ожесточенным упорством нагромождая ввысь и без того непролазные, густо перевитые лианой старые буреломы.

Им крупно повезло. Буквально за несколько минут до начала урагана набрели на узкую, не больше полуметра, но сравнительно глубокую щель в отвесной базальтовой скале. Достаточно глубокую для того, чтобы с минимальным комфортом переждать ненастье, укрыться от сумасшедшего ветра и пронизанного крупными градинами леденящего дождя, с тонким разбойным посвистом несущегося почти параллельно земле.

Кое-как опустившись на корточки (широко расставленные колени все равно упирались в камень), Андрей Мостовой крепко сжал в руках цевье поставленного между ног автомата, откинулся спиной на стену и плотно сомкнул веки.

Гадко было у него на душе. Тяжело и гадко, как и всегда бывает, когда неожиданно столкнешься с чьей-то откровенной подлостью. Да к тому же исходящей не от какого-то совершенно чужого тебе человека, а от действительно близкого, знакомого с давних пор, от которого, казалось, ничего, подобного этой самой подлости, и ожидать-то не приходится.

Семеныч, понимая состояние Андрея, чувствуя, что творится у того внутри, пустыми разговорами его не донимал. Сидел, тихонечко примостившись рядом. И дышал-то через раз, совсем неслышно, боясь ненароком потревожить. Но доброе утешающее отеческое тепло его плеча словно понемногу заживляло рану на душе Мостового, исподволь удерживало Андрея от бурного выплеска давно забродившей дичайшей злости.

«Эх, Санек, Санек, — играл желваками Андрей, — какой же все-таки паскудной сволочью ты на поверку оказался?! И давно, похоже, скурвился, давно… если без малейших видимых угрызений совести решился на такое? Развел нас с дедом, как последних лохов, да еще и с такой непередаваемой непринужденной легкостью? Вот же режиссер, блин, гребаный! Все ведь рассчитал, все продумал? От первого и до последнего акта… До последнего? — резко распахнул глаза и нахмурился: — Что-то не слишком это тянет на последний? При такой-то сложной многоходовой комбинации?.. А стоило ли вообще огород-то городить?.. Что-то здесь не так? Что-то тут не вяжется, не срастается? Могли ведь они спокойно и без нас это все обтяпать? Естественно, могли! Мы же с Семенычем для них — только лишняя ненужная обуза?»

По всему выходило, что они со стариком во всей этой затянувшейся таежной алмазной «эпопее» — только сбоку припека, но что-то мешало Андрею согласиться с очевидным. Абсолютно не верилось ему, что начисто лишенная каких-либо сантиментов, гнусная бездушная «система», к которой, как выяснилось, и принадлежит теперь со всеми потрохами его старый «дружище» Славкин, могла бы допустить такую непозволительную, ничем не оправданную вольность: разрешить тому задействовать в сложной операции по экспроприации драгоценных камешков абсолютно ненужных, сторонних людей. Мало того — еще и после ее завершения без всякой насущной надобности оставить в живых этих опасных свидетелей. «Значит, — рассуждал Мостовой, — мы с дедом — вовсе не сторонние? А если так, то получается, что мы все еще топчем землю лишь потому, что не до конца доиграли написанную для нас роль… Но чем же еще мы можем им быть полезны? Что же еще нам с Семенычем надлежит доделать, чтобы в полной мере «заслужить» по контрольному выстрелу в затылок?»

Задумался над этим, и стало ясно — для того, чтобы ответить на этот вопрос, придется неторопливо и тщательно разматывать весь «клубок» без остатка, начиная с того самого момента, когда он впервые узнал о существовании этого сволочного, упрятанного в глухой тайге алмазного прииска. Придется вспоминать, долго и скрупулезно выстраивать в строгом хронологическом порядке все, что произошло с ним за последние без малого четыре года. И снова, как в страшный омут с головой, окунаться в прошлое. Возвращаться туда, как бы это ни было тяжело, как бы ни было невыносимо больно. «Но есть ли в этом хоть какой-то смысл?! — сжалось все в груди у Андрея. — Не пустая ли это затея? Да и возможно ли вообще найти первопричину всей этой долгой страшной кровавой мешанины?»

А годы эти были для него действительно страшными. Какая-то сплошная черная полоса, какая-то нескончаемая вереница бед. Другому бы, наверно, и на десяток жизней с лихвою хватило…

После увольнения из армии по сокращению штатов, чем только он ни занимался, чтобы семью прокормить. И таксовал, и челночил, и дикоросы в тайге промышлял. Ничем не гнушался. Ума, правда, хватило, чтобы ни в какие сомнительные дела не ввязываться. Решил для себя сразу и бесповоротно — только своим горбом, кровью и потом копейку заколачивать. И жизнь вроде как стала понемногу выправляться, налаживаться. Не так, чтобы с избытком, но на самые необходимые насущные семейные нужды денег уже вполне хватало. Казалось уже, что так и будет впредь — день ото дня все лучше, все стабильнее. Но не тут-то было. Все это хрупкое благополучие рухнуло и разлетелось на мельчайшие осколки в один злосчастный, злополучный день…

Андрей подрядился заготавливать кедровый орех. Благо и год выдался на редкость урожайным. Только паши, не ленись, и «счастье тебе непременно будет», как друзья балагурили. Вот они и пахали себе мирно втроем с Серегой и Петровичем. Но закончилось это жуткой кровавой драмой…

Предприниматель, на которого они работали, угодил в переплет криминальных разборок, и его «работяги», естественно, стали первой разменной монетой, приняли на себя первый удар конкурирующей группировки, претендующей на главенство в районе. Мостовому, единственному из троих членов бригады шишкарей, лишь по счастливой случайности удалось выжить во время налета бандитов на зимовье. Тяжело раненным, он бросился в тайгу, спасаясь от погони. И ему снова повезло. На помощь пришел Иван Семеныч Крайнов, добрый и отзывчивый старик. Он притащил обессилевшего, впавшего в беспамятство Мостового на волокуше в поселок. Вместе с местной фельдшерицей Таней Осиповой они спасли Андрея от неминуемой гибели.

Ценой неимоверных усилий удалось им тогда выжить, выбраться из затянувшейся кровавой передряги, и, пройдя через ад, они стали действительно близкими, сроднившимися друг с другом людьми.

По суду Мостовой все-таки получает условный срок, ведь отстаивая право на жизнь, он был вынужден пойти на непреднамеренное убийство. Но и этого вполне хватает для того, чтобы его жена, даже не попытавшись вникнуть в тонкости его таежных злоключений, подала на развод, не желая связывать свою дальнейшую жизнь с «отпетым уголовником».

Постепенно между Андреем и его спасительницей Татьяной Осиповой возникает настоящее чувство. И через полгода после кровавой драмы, зарегистрировав в сельсовете свои отношения, они вместе с Семенычем уезжают из поселка, отныне связанного для всех троих с непереносимо тяжелыми воспоминаниями. Перебираются в новый дом, построенный на арендованной в приграничной полосе земле. Спокойная, размеренная жизнь с Танюшкой и Семенычем в заповедной благословенной тишине безлюдного пограничья становится для Андрея после произошедшей с ним трагедии долгожданной и вполне заслуженной наградой за перенесенные мучения.

Безмятежные, безоблачные дни, похожие один на другой, как близнецы-братья. Совершенно безликие, но до самого края наполненные светом и любовью.

Тогда они были твердо уверены в том, что черная полоса в их жизни — безвозвратно позади, что больше ничто и никогда не сможет разрушить их простое и непритязательное человеческое счастье и снова отправить в черную бездну безнадежного отчаяния. Но как же быстро, как же ужасно все закончилось?!..

Глупая и внешне совершенно обыденная ссора Андрея с китайскими рыбаками, внаглую ведущими промысел у российского берега Уссури, становится отправной точкой новой и теперь уже поистине нескончаемой черной вереницы бед. Они похищают его жену Татьяну. Но зачем? С какой целью? Не слишком ли высокая плата за проявленную принципиальность в обыкновенном бытовом конфликте? Он мечется, теряется в догадках. Прозрение наступает не сразу, а только в тот момент, когда на «сцене» появляются совсем другие, жесткие и циничные, лица, ничуть не похожие на простоватых трудяг промысловиков. Они предъявляют Андрею ультиматум: возвращение жены в обмен на участие в их грязном наркобизнесе. И Мостовой безропотно, сразу же соглашается на все их условия. Тут же, не задумываясь о последствиях, берется вывезти через КПП из приграничной зоны «посылку» с наркотиками, еще наивно полагая, что таким нехитрым способом он сможет вернуть себе любимую женщину. Встреча с российским наркокурьером заканчивается для Андрея самым неожиданным образом. После «любезно» предоставленного ему телефонного разговора с Татьяной и новых туманных обещаний по поводу ее освобождения его зачем-то «отключают». Придя в сознание, он возвращается домой за «колючку» и только тогда понимает, что даже добросовестной и долгосрочной «пахотой» на своих новых работодателей не сможет купить у них свободу своей жены.

Ему приходится рассказать о произошедшем начальнику заставы Сергею Ковалеву, с которым за время проживания в приграничной полосе у них уже сложились достаточно тесные товарищеские отношения. Произведя тщательный осмотр машины Мостового, Ковалев находит очередную «передачку» (теперь уже — в обратную сторону), которую Андрей перевез через КСП, даже не подозревая о ее существовании. В ней оказывается увесистая пачка долларов и психотропные вещества.

Проведенная пограничными «спецами» успешная операция по задержанию прибывших с китайской стороны «приемщиков», зарождает в душе Мостового новую призрачную надежду на скорое освобождение его жены. Ведь ситуация, в его представлении, кардинально изменилась — теперь у погранцов есть серьезные козыри на руках. Да и сам начальник особого отдела отряда полковник Мальков клятвенно заверяет его в том, что в самом ближайшем времени путем обмена заложниками неприятный инцидент будет благополучно разрешен. Но время идет, а дело совершенно не сдвигается с мертвой точки. Красивые заверения фээсбэшника выходят на поверку голым пустословьем. И тогда Андрей с Семенычем, потеряв терпение, невзирая на настойчивые увещевания Ковалева и Малькова, бросаются на самостоятельные поиски российского наркокурьера, от которого Андрей получил первую «посылку».

Их долгие потуги приводят наконец к успеху — им удается вычислить и «схомутать» причастного к наркотрафику уголовника, который на «допросе с пристрастием» рассказывает о существовании в глухой тайге базовой лаборатории, где производится предназначенная для отправки в Китай «дурь». В голове Андрея зарождается план: проникнуть в бандитское логово и разжиться там чем-нибудь весомым, представляющим действительную ценность в глазах бандитов, чтобы впоследствии использовать этот «аргумент» при «оплате» за освобождение Татьяны. Понимая, что попытка пробраться вдвоем да без серьезной подготовки на хорошо охраняемую «базу» — верх безрассудства, Мостовой опять вынужден обратиться за помощью к Ковалеву. Во время телефонного разговора, в ходе которого начальник заставы неожиданно легко соглашается принять в предстоящей «операции» самое непосредственное личное участие, они договариваются о встрече. Оставив Семеныча и пленного уркагана на реке, Андрей идет на место рандеву, но вместо Сергея сталкивается там со знакомым местным участковым капитаном Омельченко. Однако старый знакомец ведет себя совсем неадекватно: он изымает у Мостового паспорт и под дулом пистолета отвозит задержанного в поселок якобы для установления его личности. Здесь Андрею предъявляется шитое белыми нитками, совершенно абсурдное обвинение в изнасиловании малолетки. «Работает» участковый грубо, топорно, явно надеясь на чью-то высокую поддержку. При первом же удобном случае Андрей решается на побег из-под стражи, но снова попадает в глубокий нокаут.

После «пробуждения» Мостовой узнает от Бельдина, скользкого сладкоречивого типа в «прикиде» медработника, что он находится в качестве «гостя» на той самой таежной базе, куда он и надеялся проникнуть, но только в другом качестве и другим способом. Но только теперь, после обращения за помощью к пограничникам, положение его значительно усложнилось, а освобождение его жены Татьяны по его вине, естественно, отодвигается на неопределенный срок. Однако Андрей, уже наученный горьким опытом, больше не верит никаким бандитским обещаниям. Он теперь рассчитывает только на свои силы и намерен бороться до конца.

Через некоторое время в «камеру» к Мостовому подсаживают Семеныча, также угодившего в лапы братвы.

В очередной раз доставленный для «задушевного разговора» к Бельдину, Андрей делает вид, что безоговорочно принимает навязанные ему правила игры. Путем искусного лицедейства ему удается уверить Бельдина в своей абсолютной лояльности, в том, что отныне он не намерен совершать никаких необдуманных, опрометчивых поступков, а будет лишь в точности выполнять все, что от него потребуют. Умиротворенный минорным тоном «дружеской» беседы с пленником, Бельдин, в конце концов, окончательно утрачивает бдительность и глупо подставляется. И Андрей в полной мере использует предоставленный ему судьбою шанс.

Дальнейшие события принимают необратимый характер. Прихватив ценного в их понимании заложника, понимая, что путь домой в данный момент для них безусловно отрезан, с большим трудом оторвавшись от бандитской погони, они с Семенычем все глубже и глубже уходят в глухую тайгу.

На первом же привале, после первого мало-мальски серьезного нажима пленник «колется». Он рассказывает о том, что «база», которую на местном уровне курирует мэр Зареченска, а на краевом — губернатор, это в первую очередь нелегальный алмазодобывающий прииск. А производство психотропной «дури» и ее последующий своеобразный «обмен» на произведенную в Китае «кислоту» — всего лишь его, Бельдина, личный побочный бизнес, налаженный на пару с начальником охраны без ведома местных и московских «хозяев». Кроме того, на свой страх и риск в нем принимает участие крупный предприниматель Ван Дэнлао, имеющий к тому же статус «официального» представителя китайской стороны в совместном российско-китайском криминальном алмазодобывающем предприятии. Именно тот, проявив свою «тупую» единоличную инициативу, и приказал выкрасть жену Мостового, чтобы с помощью примитивного шантажа вынудить Андрея стать очередным курьером для переброски «товара» через границу. Сообщает «врачилка» и еще одно крайне неприятное для Андрея известие — жизнь его, Бельдина, в глазах высоких «хозяев» да и того же Ван Дэнлао не стоит и ломаного гроша, а значит, надеяться обменять его на Татьяну — совершенно пустая затея.

В таежных дебрях, столкнувшись по неопытности с недавно опоросившейся, оберегающей свое потомство кабанихой, Бельдин получает серьезное ранение. Андрею и Семенычу приходится тащить его по таежным дебрям на волокуше. На счастье заложника, когда его уже окончательно разбивает «лихоманка», они встречают кержака Елизара, и тот приводит их в потаенный скит. Здесь Андрея и Семеныча определяют на постой к живущему на отшибе Трифону, отселенному из скита после тяжелого грехопадения, который, как следует из его последующих откровений, тоже имеет к бандюкам с «базы» свой личный счет. По его словам, он на пару со своим другом Егором еще задолго до появления прииска «старался», «мыл втихаря камешки» на этом месте. После того, когда «злыдни все колючкой обнесли», промысел пришлось прекратить, но Егор, не справившись с искушением, все-таки продолжил в одиночку бутарить[3], за что, в конце концов, и поплатился собственной жизнью.

Поддавшись на уговоры Елизара, выражающего резонное опасение, что бандиты с прииска, ведущие настойчивые поиски беглецов, в конце концов, выйдут к скиту и неминуемо ввергнут его обитателей в страшный грех смертоубийства, Андрей с Семенычем и подвизавшийся к ним «холодный»[4] кержак Трифон решают нанести по «базе» упреждающий удар. Но по пути к прииску Трифон вдруг совершает досадную «промашку» — палит по козам из винтовки рядом с необстрелянным мерином. Испуганный конь шарахается в сторону, «несет» и попадает в устроенную в лудёве[5] ловчую яму. «Опрометчивый» выстрел Трифона наводит Андрея на серьезные подозрения в том, что тот тоже каким-то образом связан с бандитами, и после обстрела с неожиданно вышедшей прямо на них приисковой «вертушки» Мостовой решает «прощупать» мутного кержака. Найденный в его подседельной суме спутниковый телефон окончательно укрепляет Мостового в его подозрениях насчет Трифона. Теперь он практически уверен в том, что скользкий заложный[6] заодно с приисковыми бандитами, а это значит, что кровожадные «варнаки» не только легко отслеживают по «маячку» все их таежные передвижения, а и прекрасно осведомлены обо всех их дальнейших планах. Взвесив все «за» и «против», Мостовой приходит к неутешительному выводу: теперь, когда безвозвратно потерян фактор внезапности, им уже не остается ничего другого, как отказаться от намеченного нападения на «базу» и вернуться в скит. И вернуться как можно быстрее, ведь теперь жизнь ни в чем не повинных кержаков и находящегося под их опекой раненого Бельдина буквально висит на волоске.

Произведя тщательный обыск в хате заложного, Мостовой находит в подполе целый шпионский арсенал, и припертый к стенке Трифон сознается в том, что он давно «приставлен» присматривать за прииском и ему «не велено» допускать туда посторонних. Из этого следует, что он все же является скорее временным союзником, чем противником для Андрея и Семеныча. Однако, как ни пытается и дальше давить на него Мостовой, назвать своих настоящих «работодателей» упертый кержак отказывается наотрез.

Неожиданно прибывший в скит на вертолете бандитский десант вынуждает Андрея прекратить допрос и, отбросив на время всякие сомнения, в известной мере довериться Трифону и решиться на то, чтобы вместе с ним вступить в неравный бой.

Подслушав разговор Бельдина с прилетевшим начальником приисковой охраны, Мостовой делает для себя новое ужасное открытие — он узнает о том, что таежный скит давно «приговорен» и все его обитатели, как следует из циничных откровений гнилого «врачилки», всего лишь — его потенциальные подопытные «кролики», предназначенные для испытания на них очередной партии психотропного оружия, изготовленного в приисковой лаборатории.

В самый разгар «разборки» с бандитами на выручку Андрею, Трифону и Семенычу самым чудесным образом приходят неожиданно прилетевшие в скит на вертолете пограничные «спецы», во главе которых стоит «начальник особого отдела отряда» полковник Мальков, что, естественно, вызывает немалое удивление у Мостового. Но чуть позже Андрей становится невольным свидетелем разговора, состоявшегося после боя между Мальковым и начальником заставы Ковалевым, и после неосторожно оброненных фээсбэшником слов, наконец, понимает, чем объясняется такая на первый взгляд неправдоподобная информированность и ретивость погранцов — погибший в последние минуты перестрелки Трифон «трудился» однозначно на их ведомство. А вполне возможно, что и персонально на Малькова.

Прощаясь с Мостовым, влюбленная в него дочь Елизара Глуша дарит Андрею намоленную ладанку[7] и обещает, на всякий случай, если его мирская жизнь «когда-нито» окончательно зайдет в тупик, оставить для него особую метку — «знак на кедре», чтобы он мог при надобности узнать, куда ушел их скит с «навеки замаранного» места.

Начальник погранзаставы Серега Ковалев настойчиво пытается успокоить Мостового, убедить его в том, что операция по уничтожению бандитской базы вовсе не свернута, а находится в завершающей стадии разработки и непременно будет осуществлена в самое ближайшее время. Но Андрей больше ему не верит, предполагая совсем иное — начальство Ковалева просто-напросто путем какого-то хитроумного шантажа пытается снять сливки с нелегального прииска, получить с него свою личную весомую долю прибыли.

Ковалев сообщает Андрею, что его жена Татьяна уже освобождена из неволи и в данный момент находится на излечении в военном госпитале после не слишком опасной передозировки наркотиков, на которые ее подсадили в Китае. Но радость Андрея преждевременна: по прибытии в госпиталь Мостовой узнает, что медикам так и не удалось ее спасти.

После смерти Татьяны, продав дом за «колючкой», Андрей с Семенычем возвращаются в Ретиховку и, поселившись в старой хате старика, долгое время живут как законченные бирюки, не поддерживая никаких отношений с односельчанами и только наедине друг с другом переживая свою страшную невосполнимую потерю.

Мостовой всеми силами старается обмануть Семеныча, уверить его в том, что давно благоразумно смирился со своей участью и вовсе не намерен сводить счеты с бандюками. И через какое-то время ему удается усыпить внимание старика. Но на самом деле он и не думает сдаваться. План справедливой, изощренной, продуманной до мельчайших деталей мести постепенно зарождается и зреет в его голове.

Но теперь, ощущая гнетущую тяжесть внутри, Андрей больше не хочет убивать своих врагов и снова брать на душу страшный смертный грех. Отныне он будет их жестоко и беспощадно калечить, чтобы лишить всех радостей жизни, чтобы превратить эту их поганую гнусную никчемную житуху в настоящую пытку, в настоящий беспросветный ад. Приняв решение начать свою «вендетту» с местного куратора «базы» мэра Зареченска Сукоткина, Мостовой его оскопляет. А потом, сознавая, что с этой минуты ходит по лезвию бритвы, что шансов уцелеть у него уже не осталось, улетает в Санкт-Петербург, чтобы попрощаться с близкими людьми — бывшей женой и дочерью, а также побывать на могиле отца и матери.

На обратном пути Андрей «случайно» встречает на перроне железнодорожного вокзала своего старого сослуживца Славкина, с которым прошли далекие лейтенантские годы. И после рассказа Сани о его дальнейшей службе командиром разведроты в Афганистане, в свою очередь, делится с ним воспоминаниями о своих треклятых таежных злоключениях. Выслушав откровения друга, Славкин тут же изъявляет горячее желание немедленно подключиться к его справедливой «вендетте», аргументируя это тем, что имеет однозначно более богатый по сравнению с Андреем боевой опыт.

В Ретиховку они приезжают уже вдвоем. Приняв твердое решение больше не подвергать Семеныча смертельному риску, Андрей все же ощущает насущную необходимость в последний раз перед решающим «боем» повидаться с этим по-настоящему породнившимся с ним человеком.

Во время прощального обеда Славкин обнаруживает, что за домом ведется слежка. Он профессионально в несколько минут «снимает» наблюдателя и тут же принимается за его экстренное «потрошение». Попавший ему в руки хмурый кавказец после недолгих препираний сознается в том, что приставлен к ним местным уголовным авторитетом Самвелом Арутюняном. Но, когда от наблюдателя начинает поступать действительно важная информация, Саня вдруг неожиданно сворачивает свою «украшенную» качественным мордобоем беседу с пленником и, надежно спеленав, оттаскивает его в лес. Вскоре, вынужденно прихватив с собой Семеныча, они на машине подряженного для этой цели местного жителя Шепитько уезжают из поселка.

Однако без проблем выскочить на федеральную трассу не получается. Приехавшие из города по звонку наблюдателя бандиты берут их в крутой оборот. Сменившему за рулем хозяина машины Славкину удается сбить с «хвоста» преследователей, столкнув их автомобиль в обрыв. Оторвавшись от погони, они прощаются с Шепитько и на перекладных добираются до районного центра Федосеевка, где на территории заброшенного военного гарнизона находится холостяцкая Санина «берлога».

Славкин уезжает в Зареченск, чтобы попытаться через своих друзей в ГОВД выяснить, как продвигается следствие по делу о покушении на Сукоткина. Исходя из полученной информации, он и намерен планировать их дальнейшие действия.

Не найдя в Саниной «берлоге» ничего съестного, несмотря на полученные от него «строгие инструкции», Андрей, оставив старика в квартире, идет за покупками. В гарнизонной столовой у него на ровном месте возникает конфликт с местной блатотой. На удивление быстро прибывшие по вызову буфетчицы пэпээсники, к полному изумлению Мостового, задерживают только его одного, отпустив настоящих виновников драки, явных уголовников, на все четыре стороны. Сразу же настораживает Андрея и тот факт, что старший наряда даже не пытается выяснить его личность непосредственно на месте происшествия, а с ходу отдает команду своим подручным грузить задержанного «дебошира» в «воронок».

На выезде из военного городка менты по просьбе неожиданно возникшего перед машиной и снисходительно отказавшегося от претензий «потерпевшего» уркагана Мостового освобождают, и у него на мгновение закрадывается смутное подозрение, что он участвует в хорошо срежиссированном спектакле. Но все же чувствуя за собою моральный долг за свое чудесное освобождение, а потому ощущающий потребность как-то его «отработать», а, кроме того, подсознательно желая хотя бы в какой-то степени прояснить для себя возникшую на ровном месте опасную ситуацию, Андрей соглашается с предложением «благодетеля» пойти к тому «на хату», чтобы без лишних глаз «перетереть накоротке» в поиске «общей темы».

На «хате», дабы скоротать время до обещанного уркаганом скорого прихода «пахана», ему предлагают сыграть в карты. «Базар» при этом идет совсем пустопорожний. Ко времени появления в квартире бандитского «бугорка» раздраженный и утомленный долгими бестолковыми словопрениями Андрей теряет бдительность, и его снова посылают в глубокий нокаут.

Мостовой приходит в себя в пустой и тщательно прибранной квартире. Выйдя в коридор, он вдруг наталкивается на труп зарезанного «пахана» и, вовремя осознав, что его банально подставляют, быстро уносит ноги с места происшествия.

Вернувшись в «берлогу» Славкина, Андрей напряженно ожидает, что с минуты на минуту предупрежденные о его «жутком злодействе» менты начнут производить поквартирный обход, но время идет, а в гарнизоне по-прежнему стоит полная тишина. И он никак не может взять в толк, по какой причине они отказались от логичного завершения ими же поставленного спектакля.

Вернувшийся поздним вечером из поездки в Зареченск Славкин выслушивает рассказ о новых злоключениях Андрея как-то вяло, без особых эмоций. Но в итоге все же констатирует — после случившегося им действительно необходимо как можно быстрее перебраться в какое-нибудь более надежное и желательно совершенно безлюдное место. Как вариант — в охотничье зимовье за Ретиховкой, о котором упоминал Андрей при повествовании о своих таежных скитаниях.

Утром согласно предварительной договоренности Мостовой в одиночку добирается на автобусе к назначенному месту встречи. Славкин и Семеныч приезжают туда на джипе, за рулем которого сидит сослуживец Сани по Афгану Вася Нилов. Неожиданно Славкин меняет ранее принятое решение и везет их в противоположную от Ретиховки сторону.

На незнакомом таежном кордоне их встречает еще один бывший сослуживец Сани по Афгану Илья Краев. И тогда Андрей, видя, что без его ведома, без согласования с ним Славкиным уже подключена к делу целая группа посторонних людей, впервые начинает всерьез сомневаться в бескорыстии своего старого друга. Чувствительно ущемляет самолюбие Мостового и тот факт, что подготовка к операции по нападению на алмазный прииск, о которой они с Саней пока еще вроде толком и не говорили, уже, оказывается, идет полным ходом под единоличным руководством последнего. Да, кроме того, какими-то необъяснимо, неоправданно стремительными темпами, как будто в явном цейтноте. А они с Семенычем остались вроде как и вообще не у дел. Им, похоже, отныне отведена роль совершенно безучастных и бессловесных статистов.

Поставив вопрос ребром, Андрей добивается от Славкина признания в том, что тот, вызвавшись участвовать в справедливой «вендетте» друга, все-таки преследовал при этом и свои собственные, вполне прозаические корыстные интересы. Драгоценные камешки с таежного прииска — вот что, оказывается, интересовало его в первую очередь. И от такого лакомого куска он, естественно, отказываться не намерен.

Мостовой, подозревая, что разработанная Славкиным операция по уничтожению бандитской «базы» может закончиться всего лишь тривиальной экспроприацией алмазов, настаивает на том, чтобы ему была предоставлена возможность подорвать ненавистный прииск самолично, и легко получает на это полное и безусловное Санино согласие.

Во время разговора Саня с иронией упоминает о том, что давно заметил «болтающийся на шее» у Андрея «амулетик» и призывает друга рассчитывать в предстоящем бою только на себя, а не на поддержку каких-то там неведомых заоблачных высших сил.

В ночь накануне штурма «однокашники» Славкина привозят в зимовье Бельдина и молодого китайца, которого Саня представляет как сына Ван Дэнлао, китайского соинвестора в нелегальном алмазодобывающем предприятии — главного непосредственного виновника в смерти жены Андрея. Обеих пленников Саня зачем-то намерен тащить с собой на прииск. Если участие Бельдина в завершающей стадии предстоящей операции Славкин объясняет вполне аргументированно — нужен, мол, для того, чтобы беспрепятственно проникнуть в оснащенное хитроумной сигнализацией хранилище алмазов, то оправдание им необходимости присутствия на прииске китайца Андрея поначалу вовсе не убеждает. И только когда непосредственно перед нападением на «базу» Саня принуждает Ли Вэйгу позвонить по спутниковому телефону его «отцу» Ван Дэнлао в Китай и сообщить тому, что через считаные минуты прииск, в который тот вложил огромные чужие средства, взлетит на воздух, этот вопрос для Мостового наконец-то проясняется. Таким образом, как следует из его же слов, Саня хочет наглядно убедить друга в том, что главного виновника его злоключений действительно постигло заслуженное жестокое возмездие, — ведь теперь безвозвратно «потерявшему лицо» Ван Дэнлао не останется больше ничего другого, как наложить на себя руки.

По окончании телефонного разговора Краев как-то чересчур поспешно убивает и Бельдина и китайца, после чего до сознания Андрея наконец-то доходит, что их с Семенычем просто-напросто грубо и примитивно одурачили, использовали в чужой игре. И, получив от Славкина по рации команду на подрыв «базы», он нажимает на кнопку дистанционного электронного взрывателя с кривой усмешкой на устах, в полной уверенности в том, что никаких обещанных Саней «со товарищи» страшных и разрушительных взрывов на прииске после этого, конечно же, не последует. Это в их планы, как он теперь осознает, никогда и не входило.

А окончательно убеждается Мостовой в предательстве друга в тот момент, когда после завершения операции он вдруг видит рядом с подошедшими к нему Славкиным и Краевым своего старого ненавистного знакомца, фээсбэшника Малькова.

Глядя в глаза Андрею, Славкин хладнокровно признается в том, что их «неожиданная» встреча на перроне Ярославского вокзала была отнюдь не случайной, что его, попросту говоря, «подвели» к бывшему сослуживцу согласно давно и детально разработанному «конторой» плану по ликвидации нелегального таежного прииска. А потом «по-дружески» на прощание напоминает Мостовому, что дорога домой в Ретиховку для него по-прежнему заказана, ведь после «подставы» в гарнизоне тот находится в розыске по обвинению в убийстве.

В этот момент между Славкиным и Мальковым происходит непонятная конфронтация, после короткой словесной перепалки едва не закончившаяся перестрелкой. Обезоруженный Саней фээсбэшник покидает место встречи, изрыгая ругательства. Но Андрей уже не прислушивается к чужим словам. Они скользят и тают, не проникая в его сознание, потому что в его душе после подлого предательства старого и, казалось бы, проверенного друга образовалась страшная зияющая звенящая пустота.

Мостовой прикурил, и от проникающего в укрытие ветра спрятанная в кулаке сигарета заалела ярким малиновым угольком. А перед глазами снова проявилась поневоле накрепко врезавшаяся в память картина захваченного командой Славкина алмазного прииска: замершая перед зданием хранилища пятнистая вертушка, распластавшая до самой земли тяжелые крылья лопастей; крепкие фигуры спецов, деловито снующие между темными коробками замершей на полигоне техники. «Небось уже успели, сволочи, — подумалось, — все свои дерьмовые богатства с прииска вывезти? Или все же непогода помешала?»

— Ну, ты как, Андрюш? — легонько дотронулся до его колена старик.

— Ничего, Иван Семеныч, — рассеянно ответил Мостовой, все еще оставаясь во власти своих тяжелых воспоминаний. — Все нормально.

— Ну и хорошо, коли так… И нечего об этом поганце лишнего кумекать. Придет время — и его Бог за все его художества к ответу призовет. Оно ж ведь каждому, как в Писании, по делам его воздастся… Сколько ж веревочке ни виться…

— И опять ты прав, Семеныч, оказался. Как всегда, прав…

— Да я-то что, Андрюш? Ты себя, парень, не кори по-пустому. Не нужно. Я же знаю, что и ты давно уже, а не сейчас вовсе его раскусил, все про него сдогадался. Давно ведь уже понял, что он насквозь худой. Весь, как есть, худой, до самого загривка. Как та паршой больная падалка — сплошь в червоточинках… А и живет-то как — поглядеть? Да срам один! У какой неразумной лесной зверушки небось в норке и то поопрятнее, почище будет. Разве ж сможет так нормальный человек в таком жутком непотребстве жить?! Да ни за что не станет! Не сможет!.. Знал ты все, конечно, Андрюш. Конечно ж, знал. Просто очень тяжко было тебе в такую гадкую низость поверить. Как-никак, а ведь не чужой он тебе человек. Тут уж как ни крути. Сколько ж лет вы с ним на пару службу-то несли, сколько ж лет из одной миски, почитай, щи-то хлебали…

— Было дело. Догадывался. Твоя правда… Но ведь стыдно признаться — до последнего был уверен, что все дело здесь только в его личном меркантильном интересе. Я же сразу, еще там, в поезде, сообразил, что он в первую очередь потому и на подмогу мне вызвался, что загорелся до этих гребаных драгоценных камешков добраться… Ну да ладно, думал, пускай так. Лишь бы помог, а там видно будет… Оказалось, что это еще далеко не все. И совсем не его это частная инициатива. По крайней мере — не только его… Оказалось, что и встреча наша с ним в Москве — совсем не случайна. Его же ко мне тогда специально подсадили, специально подсунули… Провели они меня, понимаешь, Иван Семеныч, как какого-то пацана желторотого… Но здесь для меня пока больше вопросов, чем ответов. Одна муть сплошная. Знаю только одно теперь точно, что прииск этот никто с землей ровнять и в мыслях не держал. Никто и никогда не собирался. А просто-напросто его какой-то очередной гнилой буратинка к своим ручонкам грязным прибрать вознамерился, чтобы впредь с него самолично купоны стричь. Это похоже на обычную банальную смену хозяев, понимаешь?

— Да что ж тут непонятного, Андрюша? Тут семи пядей во лбу и не нужно быть. Кто же такую буренку удойную под нож-то пустит?

— Вот именно, Иван Семеныч. Вот именно, — произнес Мостовой задумчиво. — Ну да это ладно. Это все не к спеху. В этом мы с тобой, бог даст, разберемся со временем… А сейчас у меня один-единственный вопросик в мозгах свербит. Один-единственный. И ответить нам с тобой на него как можно быстрее надо. Понять нам срочно надо, зачем, с какой целью они нас и теперь, после окончания всей этой их гнилой рэкетирской операции, в живых оставили? Что им, говнюкам прожженным, еще от нас нужно?.. Ни в какие нежные дружеские чувства со стороны Санька я, естественно, теперь нисколько не верю, хоть и ссору с Мальковым он очень убедительно сыграл. И даже дал мне понять недвусмысленно, что они с этим скользким типчиком — из разных «контор», а потому и задачи у них не всегда под копирку.

— Он же, Андрюш, заикнулся навроде, что назад нам с тобою в Ретиховку вертаться нипочем нельзя? Что на тебя, мол, давно уж милиция большую облаву затеяла? А потому одна у нас теперь с тобой стёжка — подальше в тайгу забираться?

— Кажется, бать, я начинаю догадываться, в чем тут дело. Он же не зря насчет моей ладанки с таким сарказмом прошелся! У него же ни одного словца с языка без задней мысли не слетает!.. Очень ему надо, как я понимаю, козелку вонючему, чтобы мы их к новому месту скита привели. Именно это ему и нужно. Позарез нужно… Пусть и не знает он определенно, что Глуша мне обещала знак на кедре оставить, но, должно быть, предполагает такой вариант, исходя из того, что она меня не просто так этим амулетом одарила. А значит — уверен на все сто, что мы с тобой в такой безысходной ситуации прямиком к кержакам и направимся. И именно этого, Иван Семеныч, они, как я предполагаю, от нас и добиваются. Нужно им с нашей помощью до скита добраться, чтобы разом всех свидетелей их грязных делишек со счетов списать. Всех нас скопом убрать окончательно и надежно… Но почему же тогда они так долго ждали?.. Да, видимо, только сейчас, по каким-то их хитрым расчетам, для этого время подоспело. Я так думаю.

— Ну а ежли так, Андрюш, то как же они задумали следить-то за нами? Мы же для них в тайге, что иголка в стогу сена? Думаешь, опять нам с тобой всякой разной хитрющей дряни куда попало напихали?

— Уверен, бать. Но это может подождать…

— Как так подождать, Андрюш? Чего ж тут ждать-то?

— Да мы же, бать, пока до старого места скита не добредем — для них, как уверен, абсолютно никакого интереса не представляем. Они же это место и так знают как облупленное. А вот когда мы с тобой оттуда дальше потянем, тут уж они нам плотненько на хвост присядут. Тогда уж они нас пасти капитально будут. Ни на миг из поля зрения не выпустят. Вот тогда и придет для нас с тобой время всерьез заморочиться, чтобы их надежно со следа сбить…

— Так ты все ж таки решил, Андрюша, сызнова к кержакам пробиваться? Но тогда же ведь получится, что мы опять на них большую беду накличем? А ведь и так уже сколько ихних бед на нашей с тобою совести!

— Согласен, Иван Семеныч. Но это только — с одной стороны. А вот с другой… Ее же, беду-то эту новую, и кликать уже не надо. Она же уже и так к ним заявилась… Могут ведь эти уроды и без нашей помощи новое место скита нащупать? Могут ведь, так?

— Да кто ж их знает? Наверное, могут…

— А Елизар с людьми ведь об этом даже и не догадываются. Не знают, какая страшная опасность снова над скитом нависла. А потому, конечно, ни к какой обороне готовиться еще и не думали, понимаешь? У них же этого и в мыслях нет!.. Да и уверен я, что они не сумеют без нашей помощи от этих кровожадных скотов отбиться. Они же совершенно на это не способны. Просто неспособны на человека руку поднять.

— И то верно, Андрюша, — тяжело вздохнул старик. — И то верно.

— Да нет же, конечно, — ни за что не сумеют! Так и пропадут ведь все до единого — ни за что ни про что!

— Да, Андрюша, правильно! Твоя правота! — моментально отозвался Семеныч, и голос его предательски дрогнул. — Надо их искать, надо! Большая за них вина на нас, парень, камнем висит! Жили себе люди и беды не знали, пока мы с тобой тогда к ним не приблудились… Получается, что это мы с тобою к ним горюшко и притащили. И теперь нам, Андрюша, сам бог велел за них заступиться, подмогнуть им этих злыдней обороть.

— Ладно, Иван Семеныч, давай-ка пока не будем себе понапрасну душу терзать. Все равно, пока погода не уляжется, мы отсюда не сможем и шагу ступить… Попробуем, бать, подремать хоть немного. Силы нам с тобой еще определенно пригодятся. Верно же ты сказал — еще намытаримся.

Славкин

Вертолет набрал высоту, накренился, заложил над заснеженными сопками широкий плавный вираж и, став на прямой курс, неспешно потащился вдаль, постепенно уменьшаясь в размерах, пока не превратился в едва различимую точку. А потом и вовсе потерялся из вида. Но похожий на стрекот цикады монотонный шум винтов еще долго висел в разреженном морозном воздухе.

Славкин проводил вертушку равнодушным взглядом. Распечатал последнюю пачку «Петра». Прикурил. С наслаждением затянулся: «Осталось девятнадцать штук — как раз до конца дня, а там — в завязку. В «поле» не дымить — святое правило». Жадно добил сигарету до фильтра. Бросил бычок под ногу. По привычке притоптал, тщательно растер, присыпал снегом. Пошевелив плечами, проверил, как сидит раскладка, тщательно расправил скрутившиеся резинки на манжетах маскхалата и словно воочию разглядел на нетронутом, девственно чистом снегу уходящую в таежные дебри цепочку следов: «Ну что, братишка? Начинаем? Карты вскрыли. В остатке — только прикуп». Одернул перехлестнувший грудь ремень винтореза и мягко заскользил вперед, постепенно набирая нужный темп ходьбы.

Жалко ли ему было Андрюху Мостового? Да ну — какая глупость! Да кто бы его самого пожалел?! Хотя бы раз! Хотя бы как-нибудь! Да хоть когда-то!..

Ему едва исполнилось десять лет, когда утомленная бесконечными разборками семья окончательно и бесповоротно распалась. Отец, простой, как три копейки, жизнерадостный слесарюга из ЖЭКа, попросту в один прекрасный миг свалил на сторону, связался с молодой смазливой сучкой, их давнишней соседкой по лестничной площадке, которая ему едва ли не в дочки годилась, и умотал с ней на пару на вольные «севера» толковую деньгу заколачивать. И даже развода, сволочь, не удосужился оформить.

И до того жили не слишком жирно, а тут вообще в какую-то жуткую нищету угодили. Ходил в сплошных обносках — дырка на дырке, оттого все реже заглядывая в школу. Сколько там мать уборщицей в дурдоме заработает? Сущие копейки. Да и то бы ладно. Может, и перебились бы с хлеба на воду. Но сломалась она быстро. Запила по-черному, в одиночку. Нажрется, забьется в угол и скулит паскудно до тех пор, пока совсем не отключится. И чем дальше — тем чаще. А потом совсем жратва из дома испарилась. Пустой холодильник. Шаром покати. Не успеешь у нее вовремя с получки хоть какую-то паршивую трешку урвать — пиши пропало, клади на месяц зубы на полку. И орал на нее как резаный, и даже, бывало, под горячую руку, звиздюлей выписывал, да все — попусту. На все его увещевания — ноль внимания. Как будто о своем ребенке забыла напрочь. А из родни — один только дядька по отцовской линии. Да и то где-то на самом краю земли — в каком-то там неведомом казахстанском Оше. Да и о нем-то только слышал пару раз краем уха, даже фотки его никогда не видел. Вот и крутись, как хочешь, если все-таки всерьез надолго жить намылился. Вот и крутился, как только мог. Пришлось — и крутился. То к кому-то из одноклассников на обед напросится, то к какой-нибудь училке сердобольной. Ну и тырил, ясное дело, все, что под руку попадется, все, что только можно на еду обменять. Бывало даже и украдкой на помойке рылся, когда от жуткой голодухи челюсти сводило и живот к спине прилипал, как сдутый воздушный шарик. Но случались и совсем дерьмовые денечки — в полный и законченный облом. И тогда последней палочкой-выручалочкой становился дядя Ваня — такой же неприкаянный и всеми забытый доходяга, только на полста годков постарше. У него при крайней нужде можно было по случаю хоть слегка подхарчиться.

Жил он в дощатой хлипкой, крытой вонючим толем халабудке, стоящей в длинном ряду дровяных сараев рядом с трехэтажными хрущевками, не имеющими водяного отопления. Хотя слово «жил» можно было применить к нему с большой натяжкой. Никаких особых человеческих желаний у него уже и не осталось. Лишь бы потрескать чего-нибудь от пуза, поспать да, если вдруг удастся наскрести какую лишнюю копейку, засадить пару стаканов самой дешевой бормотушки или «тройняка». Именно в таком порядке. Именно так в его мозгах все и было расставлено согласно негласным приоритетам. Законченным бухарьком он все же не был. Жратва для него всегда оставалась на первом месте, и над ней по трезвянке он трясся, как Кощей над златом. И клянчить в это время было у него абсолютно бесполезно — все равно и крошкой не поделится.

В холода дядя Ваня из своей конуры и носа не казал, но стоило разлиться в воздухе первому весеннему теплу, как он намертво прилипал к прибитой у входа в сараюшку скамейке, сделанной им когда-то давным-давно явно на скорую руку и безо всяких затей из обрезка широкой неошкуренной сучковатой доски. И теперь уже не слезал с нее с рассвета и до полной темноты. Однако же без дела никогда не маялся. Всегда был чем-то занят. Точил ножи, скорняжничал, занимался несложным ремонтом обуви. А чаще всего, бубня что-то невнятное себе под нос и весело щурясь на ярком солнышке, в натянутой на уши замызганной беретке с длинным хвостиком, не снимаемой ни зимой, ни летом, заношенной, затертой до дыр черной фуфайке и растоптанных «ржавых», но всегда подбитых новыми каблуками, сложенных форсистой гармошкой юфтевых офицерских сапогах, с радостным увлечением обтачивал какую-нибудь очередную деревяшку, мастеря топорище, ручку для молотка, долота или ножа, а то и просто изукрашенную безвкусной аляпистой резьбой безделушку вроде мундштука или детской копилки, или другой какой-нибудь не слишком нужной, но и не лишней в домашнем обиходе штуковины.

В трезвом состоянии дядя Ваня обычно ни с кем не общался, на контакт принципиально не шел, а только молча постреливал бесцветными стеклянными глазами исподлобья, не спуская с морщинистого пепельно-серого лица глуповатую безадресную улыбочку. Но, стоило ему принять на грудь хотя бы соточку, как с ним тут же начинала происходить какая-то странная, необъяснимая перемена. Его впалые, всегда гладко выбритые, пронизанные тонкими синими прожилками щеки быстро заливала густая нездоровая краснота. Взлохмаченные, торчащие во все стороны седоватые брови угрюмо ползли к переносице. Уголки губ низко опускались, будто он неожиданно вспоминал о какой-то смертельной неизгладимой незаслуженной обиде. Правое веко принималось безостановочно подергиваться. И тут его резко прорывало. Тяжелые больные слова начинали слюнявыми брызгами извергаться из его рта, наполненного редкими гнилыми прокуренными до желтизны зубами неудержимым нескончаемым потоком. С каждой минутой напор в его речи нарастал. Складывалось впечатление, что он опять и опять, в который уже раз, пускается в яростный неоконченный спор с каким-то своим давнишним упертым, несговорчивым оппонентом.

— Думаешь, малец, что ты кому-то на этом свете нужен? Да черта с два! Да хрен ты угадал! Никто из нас и никому не нужен. Никто и никому! Понял?.. Да все мы — твари еще те! Только о своей шкуре и печемся. Ни до кого нам по большому счету никакого дела нет! Каждый — за себя в этой помойной сучьей жизни! Каждый! Все остальное — срань на постном масле… Вот и на зоне ж правильно бакланят:[8] «Не верь. Не бойся. Не проси». И все это — верняк чистый. Да лучше ж, верно, и не скажешь… А потому, салажонок, никогда ты себя не жалей. Никогда! Да и другим не позволяй, понял? На эту жалость гребаную только дурачков и ловят. А если кто тебя потянется по головке погладить — тут же кусани, хватани его покрепче за корявку… Не распускай нюни. Не ведись. Зри в корень. Ищи — какой у этого хмыря помойного к тебе скрытый интерес имеется. Секи и найдешь обязательно. Уж тут ты мне поверь! Мля буду!.. Вот тогда тебя и никакая падла хитрожопая ни в жизнь не разведет, никогда врасплох не застанет. Всегда молотком будешь, понял? Да и вообще, малой, сопли никогда не жуй, на кулак не наматывай. Будешь жевать — ничего толкового из тебя не выйдет. Получил в рожу — утерся да тут же, с ходу, и дал сдачи, да так, чтоб надолго запомнили. Съездил по сопатке да при дальше буром… И еще запомни, малый, навсегда заруби себе на носу — никто из нас никому и ничего не должен. Никто и никому! Понял? А вся эта ботва — чухня собачья, пустая трепотня для слабаков. Никто и никому — запомни! Жизнь, она, малец, — жестокая хреновина. Она никакого слюнтяйства никогда не прощает. Чуть разомлел, расслабился — и враз тебя сожрали, враз схавали со всеми потрохами. Да даже пёрнуть толком не успеешь! Это я тебе точно говорю. Точно, малец. Да так оно и будет… Хотя, конечно, вся эта моя тебе наука — с другой стороны — тоже ж одна херня на постном масле. Пока ты сам сто раз не обожжешься, на свои грабли раз пятнадцать не наступишь, пока они тебя капитально в лоб не шандарахнут, так, чтобы искры из глаз посыпались, — соображать ты своей бестолковкой все равно не станешь, как тебя, сопляка, ни натаскивай. Это только в красивых сказочках на чужих ошибках учатся. А по жизни — так только на своих. Понял?.. Поэтому все это — шняга[9] полная. И не хрен вроде по-пустому рамсы разводить[10]… Но ты, однако… все равно меня послушай. Слушай, малый, да на ус наматывай. Оно ведь лишним тоже никогда не будет. Да — верняк — не будет. Точно… А там, глядишь, хоть что-нибудь в твоей воробьиной черепушке да отложится. Хотя бы что-то дельное. А остальное… остальное ты потом и сам доберешь. Доберешь, когда не на шутку приспичит. Доберешь-доберешь, салажонок, да падлой буду…

Сбивчиво, непоследовательно, постоянно перескакивая с одного на другое, мог дядя Ваня читать свои нравоучения часами. Но только до той поры, пока не начинали выветриваться из его головы винные пары. Тогда он так же резко, случалось даже на полуслове, свой монолог обрывал. Тяжело, покряхтывая, поднимался на ноги и, не прощаясь, тут же отправлялся на боковую, благосклонно оставляя неразумному дитяти остатки своей простой, но сытной и обильной закуси. А уже через минуту его громкий с присвистом забойный храп доносился из-за тонких, в одну доску, стенок шаткой кособокой сараюшки.

Жутким тревожным холодком несло от его болезненных пьяных откровений, но все равно хотелось слушать его снова и снова, невольно примеряя их к своей безрадостной, беспросветной жизни. Ведь это была не та занудная пустая болтовня о каком-то там нереальном равенстве, товариществе и братстве, о несуществующей на свете справедливости, которую им усиленно вдалбливали в голову в школе, а сама неприкрытая горькая, но настоящая правда жизни.

И с каждым годом все больше убеждался он в дяди-Ваниной правоте. Так же оно все и было на самом деле. И вовсе не требовалось много ума, чтобы понять — люди действительно живут, как какие-то крысы в бочке, как настоящие законченные сволочи. Врут и врут друг другу беззастенчиво, всегда, везде и по любому поводу. Плетут свои бесконечные изощренные интриги. Выходит, что все — против всех и каждый на каждого исподтишка зубы точит. Едва зазеваешься, подставишься по недомыслию, и тут же слопают в три счета. Сожрут и не поморщатся. А потому и старая, как мир, зэковская заповедь «не верь, не бойся, не проси», зароненная когда-то в душу изрядно потрепанным этой гребаной житухой дядей Ваней, действительно ложилась, как лыко в строку. На все времена — неоспорима и непреложна. Да только так и можно на плаву удержаться, только так и можно из дерьма на берег выгрести.

Вот так и старался жить. И бился за место под солнцем отчаянно, смертным боем, как выгнанный дымом из норы и опутанный ловчей сетью барсучонок. И в школе-интернате, куда попал после того, когда почерневшую от беспробудного пьянства, окончательно опустившуюся мать лишили родительских прав. И в Суворовском училище… Никому не доверял. Никого к себе вплотную не подпускал. Ни с кем из однокашников по-настоящему не сближался, не корефанился. Всех держал на расстоянии. На всех зубы скалил, а при первом же удобном случае и покусывал чувствительно, чтоб не особо расслаблялись, намеренно провоцируя на ответную грубость. А потому, бывало, что месяцами фингалы с морды не сходили — терпят-терпят да потом наваляться всем скопом да отмудохают по первое число, чтоб сильно не выпендривался. Однако же — напрасно. Выждет какое-то время да всех своих недругов обязательно переловит поодиночке, да каждому из них таких звиздюлей пропишет, что мало никому не покажется. Вдвойне, втройне за полученное. И так из раза в раз, изо дня в день. А потому учили-учили, да отступились в конце концов — выходило на поверку себе дороже. «Да ну его на… этого Славу звезданутого. Лучше этого дурака лишний раз не задевать. У него же крышу в драчке совсем уносит. Так ведь и пришлепнет кого-нибудь запросто — за ним не заржавеет».

А ко времени выпуска из Суворовского училища ума и еще заметно прибавилось. Осознал, что вовсе необязательно постоянно и по любому поводу со всеми крыситься. Так только силы попусту растрачивать да врагов себе лишних наживать. Достаточно только с ходу и предельно жестко заявить о своих притязаниях, о своем особом положении. Так, чтобы ни у кого на этот счет никаких сомнений не оставалось. А потом только умело и при действительно насущной необходимости свой авторитет кулаком поддерживать. Дальше и так, без лишних усилий все покатит, как по маслу, если, конечно, хлебалом не щелкать и на лаврах не почивать, а всегда на стреме оставаться.

Андрей

Помотал тяжелой головой, стряхивая с себя остатки вязкой неприятной полудремы, и тут же содрогнулся, передернулся всем телом — промозглым холодком буквально до костей пробрало, от ног и до макушки. Провел еще размытым осоловелым взглядом по смутно видимым в полутьме очертаниям узкого лаза в укрытие, и только тогда дошло до сознания, что снаружи стоит непривычная тягучая тишина — ураган, похоже, за ночь совсем иссяк, без остатка истратил всю свою буйную чудовищную мощь.

Рядом заворочался Семеныч, закряхтел, с явным усилием расправляя окоченевшую, затекшую спину.

— Ну, ты как, бать? Замерз, наверное? — спросил с тревогой.

— Да ничего, Андрюша. Ничего. Терпимо, — нарочито бодренько откликнулся старик, но его слабый нездоровый голосок предательски дрогнул. — Малость только в поясницу прострелило. Но ничё. Ничё. Перебедуем. Не впервой. Расхожусь небось, бог даст. Никуда не денусь.

— Подожди. Посиди здесь пока. Я сейчас быстренько костерок организую, — сказал и резво поднялся на ноги. — Сейчас-сейчас, бать. Подожди, я мигом.

— Распалить-то можно, да есть ли у нас с тобой на то время? Скоро ж развиднеется совсем, а нам же топать нужно?

— Ничего, ничего. Успеем. Нас с тобой пока никто не гонит, — произнес и усмехнулся: «А ведь верно, в самую точку ляпнул — это ж только — «пока». Пока не гонят». — И со злостью болезненно скрипнул зубами: — Да и черт с вами, гаденыши! Перетопчетесь. Подождете!»

Выбрался наружу и, невольно отшатнувшись, отступив на шаг, заслонился рукой — ослепительной свежей белизной резко бросило в глаза. Легкого пушистого снежка чуть ли не вровень с коленом навалило. Густо запорошило, припудрило раскинувшуюся по сторонам бескрайнюю тайгу. И теперь она, по-праздничному принаряженная, расслабленно млела в предрассветной тиши, отходя, оправляясь от сошедшего на нет отбушевавшего ненастья.

И от души вдруг как-то мигом отлегло, стало уже не так муторно и безотрадно, как было еще минуту назад, словно и ее, согревая, присыпало невесомым чистым праздничным снежком. И тут же коварно запросились из дальней памяти какие-то светлые, бережно хранимые воспоминания. Но вовремя спохватился, не дал воли чувствам. Решительно отогнал от себя все несвоевременные мысли и споро принялся за дело. Шустро расчистил пятачок под кострище. Натаскал увесистого звонкого сушняка, наломал сухостойной лещины, надрал тонкой, как пергамент, ломкой бересты. Развел огонь, обождал, пока сложенный на угол по-таежному костер как следует займется, и только тогда протиснулся в скальную щель за стариком. Притормозил у входа, свыкаясь с темнотой, обеспокоенно прислушиваясь. Семеныч моментально завозился, поднимаясь:

— Я счас, Андрюша. Счас. Счас вылезу.

— Постой, Иван Семеныч. Не суетись. Давай-ка помогу. Давай, — нащупал плечо старика, облапил его крепко, подхватил под руку. — Ну, ты что? Совсем худо?

— Да ерунда. Невелика беда, — попытался по-прежнему хорохориться Крайнов, но прозвучало это как-то уж слишком кисловато. Похоже было, что прихватило его капитально. — Да ничего. Сейчас пройдет. У огонька мал-мал погреюсь, да отпустит.

— Да ты не спеши. Не спеши. Давай-ка потихоньку, — приговаривая, принялся аккуратно вытаскивать скрюченного, разбитого приступом радикулита старика из узкого лаза. Вытянул, усадил на загодя подтянутую поближе к костру толстую валежину и застыл озадаченно: — Что же мне с тобой делать-то? Может, тебе камень какой нагреть? А?

— А что? Можно и булыгу, — охотно, не чинясь, согласился Семеныч. — Оно ж ведь таким манером в старину эту хворобу и снимали, когда ничего другого под рукою не было. Давай приложим. Да мне ведь только так — самую малость, чтобы кровушку разогнать. А там я и сам расхожусь. Не шибко ж и прижучило.

Отобрал, отковырял из скальной осыпи пару подходящих широких и плоских камней. Пристроил их на пышущие малиновым жаром раскаленные угли. Надрал охапку мохнатого лапника с молодых пихтушек. Бережно уложил лицом вниз на мягкую, пружинистую, остро пахнущую скипидаром «перину» Семеныча. Снял с себя утепленную камуфляжную куртку и, закутав в нее нагретый камень, осторожно опустил его на поясницу старика: — Ну, как, Иван Семеныч? — спросил озабоченно. — Терпеть-то можно? А то давай, остужу немного?

— Да нет. Не надо. В самый раз, — отнекался Семеныч и, шумно вздохнув, придержал дыхание. А через пару минут сипловато выдавил: — Ты бы вот что, Андрюш… это… пока я тут под каменюкой жарюсь… поискал бы эти их жучки-маячки. А то ж, ведь… прямо зло разбирает, как подумаешь, что мы с тобой у этих поганцев посейчас, как какие-то барбосы безмозглые — на короткой цепке. Поглядел бы, а?

— Поглядеть-то — погляжу. Но выдирать мы их, конечно же, пока не будем…

— А чего же так? Неужель не лучше нам с тобой в тайге хотя б на время затеряться? Хотя б покуда до старого скита не дотопаем?

— Нет, бать, не лучше. Не лучше. Пускай думают пока, что мы с тобой по-прежнему у них на прочном поводке. Что тащимся к скиту бездумно, как бараны на заклание. — Сказал и тут же усомнился: «Да нет… не такой Санек идиот, чтобы даже номинально предполагать, что я насчет его закладочек по простоте душевной не допетрю. Ведь знает же прекрасно, воробей я — стреляный и с этой мелкой дрянью уже однажды сталкивался, а потому знаком не понаслышке. Да я же сам ему об этом и рассказывал».

Начал шмон с оружия. И долго мучиться не пришлось. Стоило откинуть приклад и заглянуть под его основание, как в тот же миг наткнулся на первого «клопа», спрятанного внутри затыльника под тупо присобаченной на клей тонкой металлической накладкой. А следом и на другого — во втором автомате. «Ну прямо примитив какой-то? Детская игра — «теплее, холоднее»! — фыркнул от досады, глядя на лежащие на ладони аналогичные прежде виденным плоские металлические шайбочки размером с канцелярскую кнопку с припаянными к ним короткими волосками из какой-то тончайшей нержавеющей проволоки. — И почему ж так просто? Зачем? Опять ты что-то намутил, темнило?» Чертыхаясь под нос, с большим трудом разобрал оба «Вала»[11] до последней поддающейся без инструмента детали, убедившись по ходу дела, что машинки эти, как и предупреждал когда-то Славкин, действительно капризны при разборке, как девицы своенравные. Не то что старый добрый знакомец «АК», который и с завязанными глазами раскидаешь на запчасти запросто, в три счета. Осмотрел со всех сторон каждую детальку: «Ну, куда, куда еще тут можно маячок всобачить? В глушак? В сепаратор? Под цевье? В рукоятку? Да что-то мало верится. Тут же все буквально впритирку, ни единой пустой полости. Нет. Навряд ли это на практике осуществимо. Да даже при большом и горячем желании». Выщелкал патроны из магазинов: «Ничего. Может быть, в одежде?» Все с себя снял и тщательно пропустил через пальцы. Бросил взгляд на деда, но решил пока его не тревожить: «Время терпит. Еще успеется».

— Ну так как, Андрюш, нашел чего-нибудь?

— Да то-то и оно, бать, что нашел… Но слишком уж легко я этих «клопиков» обнаружил. Слишком уж просто надыбал, — пробурчал под нос раздраженно. — Прям-таки какое-то детство золотое. Вот только не соображу пока — зачем ему понадобилось такой дошкольный ребус нам подкидывать?

— Да уж, конечно, не без умысла. Он ведь калачок-то тертый. Себе на уме. Давай-ка и у меня в одеже погляди да в сапогах под каблуками. Может, он их туда запихал, как тогда бандюганы дружку твоему закадышному?

— Да лежи ты пока. Лежи. Не шевелись. Надо, чтоб прогрело тебя как следует.

— Да ничего, — уперся старик. — Ничё. Уже погрело. Сымай. — Заелозил под тяжелой «грелкой» нетерпеливо. — Я уже, считай, оклемался. Скидай, говорю, каменюку. Скидай, тебе говорю. Не тяни кота за причиндалы.

— Ладно. Только с уговором — потом продолжим.

— Хорошо. Согласный. Давай, давай уже — не томи, подымай, говорю.

Андрей перещупал всю одежду и свою, и Семеныча до последней складочки. И под каблуки берцев с помощью ножа аккуратно заглянул, так, чтобы обувь не слишком уродовать. Но ни одного маячка больше не нашел.

Опять уложил старика на «прогревку». Подкинул дровишек в костер и опустился поодаль на корточки, задумчиво потирая в затылке: «Но ведь фигня какая-то получается? Фигня натуральная!»

— Слушай, Андрюш, — прервал затянувшееся молчание Семеныч. — А ладанка твоя, а? Он же не зря насчет нее там, на кордоне, изгалялся?

— Так в том-то и дело, бать, что он бы тогда, наверно, и заикаться о ней не стал. Уж тут вообще глупее не придумаешь…

— Глупо не глупо, а ты погляди. Чем черт не шутит.

— Так вроде же нельзя ее развязывать? — со смешанным чувством иронии и какой-то вдруг ворохнувшейся внутри замешанной на недостойном суеверии опаски, хмыкнув, проговорил Андрей, зажав талисман в ладони. — Вроде как тогда вся ее чудодейственная сила пропадет, в момент улетучится?

— Вот-вот, Андрюш. О чем и говорю. На то он, паршивец, верно, и рассчитывал. Скумекал, видно, что раз уж ты таскаешь ее на шее — то выходит, что и в силу ее хотя бы самую малость, да веришь. Иначе б не носил, навроде. А коли так, то ты туда искать и не полезешь. Нипочем не полезешь, зная, что не след.

— Нет, ну это…

— А ты поглянь, поглянь, Андрюша. Чего гадать.

Мостовой снял талисман, подержал его в руке, впервые внимательно к нему пригляделся. Ухватил за кончик тоненькой кожаной тесемочки. Распустил ее и осторожно вытряхнул содержимое мешочка на ладонь. А через мгновение перехватило горло и в жар бросило. Какой-то маленький черный камешек, миниатюрная фигурка из темного дерева, крошечная низочка какой-то мягкой волокнистой травы и… прядка светлых, перетянутых былинкою волос. «Приворот!» — мгновенно догадался. Вздохнул и с грустной улыбкой покачал головой: «Ну, Глуша, Глуша. Вот так учудила… дитятко ты мое малое».

Назаров

— Нет, Михалыч, ну он меня конкретно допек. Ну, ей-богу, просто достал своим наглым трепом! Несет же, дурень, полную ахинею. Ты только послушай, что плетет, — с горячим неподдельным возмущением выпалил Борис Кудряшов, ведущий специалист управления охотничьего надзора по Федосеевскому району, обращаясь к своему непосредственному начальству.

— А вот тебе, Борь, похоже, больше делать нечего, как по ночам по всяким сомнительным форумам лазить да со всякими нахальными типами там часами чатиться. Лучше б ты почаще свою Светланку ублажал. Уж это точно — и приятнее и полезнее, — не снижая шага, едко подколол его Алексей Михайлович Назаров, главный специалист управления, или по старинке, как было гораздо привычнее уху, — районный охотовед.

— Да ты послушай, послушай, что несет. Мне, говорит, твой админштраф по балде — сущие копейки. Испугал, мол, ежа голой жопой. Да ты, говорит, у меня даже оружие изъять не сможешь. Нет у тебя таких прав.

— Ну, видно, дилетант тебе полный попался. В законах ни черта не смыслит. А, может, просто специально тебя подзуживает. А ты и рад стараться…

— Вот я и объясняю ему, Михалыч: ты дуру-то, парень, не гони. Да я у тебя вообще по первому же случаю браконьерства махом ствол конфискую — по 27.10. КоАПа. Это раз. А что касается охотпродукции, то отслюнявишь ты в казну, милок, за нее по самому что ни на есть максимуму — по рыночной стоимости. Плюс — возмещение ущерба Госохотфонду. Плюс охотхозяйству — упущенную выгоду. Но и это еще не все. А про УК РФ забыл, что ли? Да статья 258 по тебе, парниша, просто плачет. А там тоже — штрафец неслабый, а то и реальный срок светанет запросто. Это уж как повернется, как тебе, дурачку, карта ляжет. Так что закройся и не вякай.

— Ну и что — убедил ты его? Возражений не последовало?

— Да не тут-то было, Михалыч. Хрен ты, пишет, вообще меня уцепишь. Я, говорит, кабанчика вальну и тут же ноги сделаю. Ружьецо — домой и «у шкапчик». А потом чистый и непорочный к мяску вернусь. Даже, если вы успеете за это время тушу найти, по-любому делиться придется. Потому, мол, что он первым этот «чей-то» брошенный трофей обнаружил. А потому и при своем полном праве на находку. Ну а если мы все-таки рискнем на него «внаглую», «беспричинно» собак навешивать, он тут же в ментовку отзвонится: нашел якобы егерей при убитом звере. Приезжайте, разбирайтесь. Егеря сами этого кабанчика завалили, а теперь нашли без вины виноватого…

— Нет, — хмыкнул Назаров, — соображайка у него определенно варит. Ушлый малый.

— Дошлый, а не ушлый. Просто неученый, как видно. Ему наверняка еще ни разу всерьез рога не обламывали. Вот он и выпендривается.

— Ну, по большому счету, он, конечно, прав. Нам сейчас непросто с ними тягаться. И техника у них — не чета нашей. У каждого — полный привод. Мощнейшие вездеходы-внедорожники. И стволы, и связь. Вон уже многоканальные портативные трансиверы с собой таскают, ночники третьего поколения…

— Вот и этот брехунец мне про это взахлеб заливает: у меня, мол, многодиапазонная радиостанция. Вычислю и прослушаю кого угодно. И зарегистрирована она по всем правилам. Есть и разрешение на выход в эфир, и категория, и позывной. То есть у радиочастотного комитета ко мне — никаких претензий. Ни за что не подкопаешься. А, слыша вас, я легко скоординирую все свои действия. И из любой вашей облавы на раз вывернусь. Только и ищи ветра в поле. Причем и меня, говорит, и моих корешков вы при этом хрен услышите. Мы канальчик шифранем, и баста. А можем и вообще элементарно вас связи лишить. Даванем сто ватт — и амбец. Да еще и мобилы вам глушанем для надежности.

— Да, Борь, тут ему, засранцу, пожалуй, и возразить-то нечего. А что? Смогут ведь черти. Почему нет?

— Вот то-то и оно, что все они теперь могут. Все. Да нечего нам теперь фактически им противопоставить. Вот это-то мне и обидно, Михалыч. До соплей обидно. Получается, что мы теперь как натуральные клоуны — скачем перед ними, пупок рвем, а сделать толком ничего не можем. — Спустив пар, Кудряшов сплюнул и насупился. И, приотстав, содрав с кудлатой крутолобой головы черную формовку из нутрии, понуро поплелся сзади, след в след. Но на долгое время его не хватило. Уже через пару минут опять завелся, заворчал с раздражением: — И на кой ляд, спрашивается, нас вообще сюда забросили. Ни одного брэка[12] за полдня не видели. И это по первотропу. Как будто у нас своих дел в районе не хватает. Это, как в поговорке, получается: «Жену отдам дяде, а сам пойду к бляди». Дурь какая-то… Да хоть бы в этот раз командировку вовремя оплатили. А то опять зажмут. Опять скажут, что на статье ни шиша нет. И крутись, как хочешь. Я уже заманался за свой счет по всему краю мотаться. Светка уже поедом ест.

— Ладно, Боря, не зуди. Завязывай. Не пеки блины на шиле. — Назаров остановился. Неторопливо осмотрел в бинокль крутой склон лежащей за глубоким распадком соседней сопки. — И хватит уже друг другу пятки топтать. Давай-ка разделимся. Так больше толку будет… Видишь, там, за марью, крутой взлобочек?

— Ну… вижу. Вроде бы… Это где подрост березовый?

— Да. Точно. Большая белая залысина. Вот там и сходимся. Ты, давай, сейчас по кромочке у подножия тяни потихоньку, а я здесь, по увалу, пойду. Понял?

— Добро. Ты только, Михалыч, подожди, пока я вниз спущусь. Я тебе отмашку дам, и потом одновременно потянем, чтобы не пришлось мне за тобой, высунув язык, гоняться.

— Ну, естественно, Боря. Естественно. Подожду, конечно.

Оставшись в одиночестве, Назаров вздохнул с облегчением: «Боря, конечно, мужик, что надо, но порой его нытье до самых печенок пробирает. Так бы и обложил при случае хорошим матюжком. Так ведь нельзя — обидится. Будет потом сутками буку из себя строить да молча, исподлобья косяки бросать. А это только делу помеха».

Спустил с плеча «СКС», повесил на ветку. Машинально, по привычке, полез в карман, но, вспомнив, что с куревом завязал, чертыхнулся в голос: «Вот же, ё моё, уже третий месяц, как бросил, а до сих пор все тянет и тянет. Все сосет и сосет, зараза. Прямо уши пухнут. И когда уже отпустит окончательно? Мученье, да и только».

Стылым колючим ветерком приятно дохнуло в разгоряченное лицо, и пряный настой тайги, на мгновение пробившись сквозь тонкий заслон еще не особо жгучего беззлобного морозца, слегка опьянил, ударил в голову. Назаров зачерпнул пригоршню невесомого, искрящегося на солнце снежка, прихватил сухими потрескавшимися губами и, с наслаждением ощутив на зубах его острый железистый привкус, привалился плечом к дереву: «И чего он все стонет да стонет: и того у нас нет, и этого? Ной не ной, а ничего ведь все равно не прибавится. Как говорил Ходжа Насреддин: «Хоть сто раз скажи «халва» — во рту слаще не станет». И зачем тогда себя изводить по-пустому, зачем себе лишний раз нервишки мотать? Ну нет, так и нет. Ну и что с того? Да мы их и без всякой дорогущей супертехники во все времена за шкирку брали. И впредь так будет. И никуда они, субчики ушлые, от нас не денутся. Как бы ни умничали, ни изощрялись. На каждую хитрую задницу, как известно, всегда надежный дюбелек найдется. Как ты ею, родимой, восьмерки ни выписывай».

И Борю, и себя урезонивал, а на душе давным-давно кошки скребут: «И о чем только они там на самом верху-то думают? Чего хотят добиться всеми этими своими бесконечными сокращениями да переименованиями, всеми этими глупейшими, совершенно непродуманными пертурбациями?[13] Сначала Москве напрямую подчиняли, потом в Россельхознадзор зачем-то засунули, а теперь — еще хуже — краевой администрации на растерзание отдали? Превратили нас уже в какое-то огородное пугало — ни сил, ни средств, ни нормальной материальной базы, ни прав, как таковых законных, у нас не осталось. Уже без диктофона, камеры и пары свидетелей лучше из дома и носа не казать. Все равно потом ничего никому не докажешь. Да и вообще, на какие «великие» деяния мы теперь способны, если у нас по одному инспектору на полтыщи квадратных километров осталось?.. Вот народ и озверел. Крушит и тащит — кто во что горазд, кто сколько проглотить способен. Уже и зверя практически извели, и рыбу электротоком выбили. Пустая тайга, мертвые водоемы. Словно одним днем живут: «А после нас — хоть потоп, а завтра — будь, что будет». Вот и опять крадется в голову крамольная мыслишка: «А вдруг и действительно, как Боря без конца талдычит, у нас и в Думе, и в правительстве натуральные вражины засели, накрепко окопались? И вовсе не по детскому недомыслию, а по какому-то коварному злому умыслу они все эти свои дебильные законы принимают, садистские эксперименты ставят, все это дикое непотребство из года в год вытворяют? Вдруг они действительно с руки какого-то большого забугорного дяди кормятся, а потому задались целью по его указке все наше природное богатство под нож пустить, под корень извести? Ведь и у коллег — в лесном хозяйстве и рыбоохране — такая же мутная неразбериха который год продолжается? Вот и складывается стойкое впечатление, что все наши природоохранные органы кому-то наверху давно мешают, давно поперек горла. Да другого объяснения всей этой дикой вакханалии просто и на ум не приходит».

Назаров с силой потер вспотевший лоб, отгоняя тяжелые размышления, поднял глаза и тут же, будто наяву, наткнулся на свежую вырубку — жуткую проплешину, пробоину на теле тайги. Огромные кучи отпиленных верхушек, голые короткие пеньки — жалкие останки вековых ильмов, лип и берестов… Скривился. Провел ладонью по лицу, и злое наваждение в тот же миг растаяло. Окинул потеплевшим оттаявшим взглядом лежащий под ногами распадок сплошь в желтоватых кудряшках низкорослой лещины с редкими островками стройных тонкоствольных березок, присыпанный снежком густой тенистый ельник, подступивший к самой кромочке высоченного скального обрыва. Поймал напряженным слухом безмятежное восторженное цвиньканье синичек, похожее на звон серебряных колокольчиков, и внутри понемногу начало оттаивать: «Слава богу, что сюда еще, в глубь тайги, пока не добрались. Не все еще извели. Далеко не все. И не стоит, конечно, передергивать». А через минуту, уже совсем вернув себе приподнятое настроение, с которым каждый раз, из года в год, выходил в тайгу по первой пороше, весело сощурился: «Да красота-то ведь какая! Красотища! И чего еще нужно для полного счастья? Да ничего больше. Ничего — по большому счету. Все остальное — суета сует. Бесцельный, бестолковый бег по кругу… Вот и живи себе. Живи да радуйся. И пользуй понемногу, по-хозяйски, чтобы не слишком убывало. На долгие века же хватит… Эх вы — чучмеки неразумные!»

Славкин

— Так что скажешь? — громко спросил Славкин, остановившись за спиной эксперта, узкоплечего темноволосого субъекта, лет сорока с небольшим, низко склонившегося над столом, задвинутым в самый угол тесной прокуренной мониторной.

Тот от неожиданности вздрогнул, едва не выронив лупу из руки. Что-то невнятно приглушенно пробурчал и медленно, с показным достоинством, распрямив спину, повернул офисное кресло на четверть оборота и обратился лицом к вошедшему начальству:

— А пока могу… только предварительно. И только в общих чертах. А что тут можно определить на скорую руку, на глазок, с одним примитивным карандашом[14] и каратомером?[15] — произнес с вызывающей интонацией, через верхнюю губу, всем своим видом демонстрируя крайнее неудовольствие проявленным по отношению к нему неуважением. Но, наткнувшись на опасно полыхнувший взгляд своего патрона, благоразумно потупился, пару раз торопливо кашлянул в кулачок, прочищая горло, и продолжил уже более покладисто, без чреватых последствиями нервных взбрыков: — Камни в основном средние — от 0,3 до 0,99 карата. И, естественно, преобладает кейп[16], как и следовало ожидать. Но есть и очень интересные неординарные фэнси[17]. Очень. Ну вот хотя бы этот уникальный ятер[18] в два и два или вот этот шикарный ривер[19] в три карата. Да это практически — «чистая вода». Конечно, без рефрактометра[20] трудно что-то утверждать окончательно, но…

— Сколько всего? — нетерпеливо перебил его Славкин.

— Извините, я не понял.

— Я спрашиваю — сколько всего карат?

— М-м… почти четыреста. Триста восемьдесят пять и четыре десятых, если быть точным.

— И на сколько в зелени все это может потянуть?

— Ну нет! Ну что вы?! Да это же просто нереально! Определить вот так, с ходу?

— Мне не нужна какая-то точная цифра. Я хочу знать хотя бы примерно — в каких порядках?

— Да нет, ну что вы? Вы просто требуете от меня невозможного…

— Почему?

— Почему, почему? — заартачился эксперт, и нотки презрительного возмущения по поводу прозвучавшего исключительно дилетантского, по его разумению, вопроса снова опрометчиво проскочили в его голосе. — Да нереально, и все! Да это же целую уйму времени займет даже в соответствующих условиях и при соответствующем профессиональном оборудовании… Ну вот, посудите сами… Если еще со всей этой мелочью и даже с этими крепкими середнячками хоть какая-то ясность присутствует, можно, на худой конец, с какой-то долей вероятности прикинуть по оценочным таблицам… Ну вот, возьмем, к примеру, этот экземпляр в ноль девяносто восемь. Предварительно, по качественным показателям, — это где-то два и два. Здесь, по шкале, первая цифра — цвет, вторая — чистота… Ну это могу предположить навскидку, приблизительно… что-то около тридцати тысяч? Ну где-то так, по нынешним общемировым ценам… То насчет вот этих штучных раритетных я даже заикаться не хочу. Это же просто пустая трата времени. Только напрасно воздух сотрясать! Да тут же цена определяется по целой куче параметров! Да плюс к тому же — конъюнктура рынка…

— Ладно. Пока достаточно. Не мельтеши. Подробнее доложишь позже. Когда спросят, — оборвал эксперта Славкин и, развернувшись, шагнул к двери.

— Подождите.

— Ну что еще?

— Тут вот какое дело…

— Поконкретнее.

— М-м, понимаете… Есть тут одна небольшая странность… Дело в том, что четыре камня — вовсе не алмазы. Нет, не в той партии, что из хранилища. С нею все в порядке. А вот среди тех, что принесли из лаборатории… Это муассанит. Имитатор алмаза. Обыкновенный карбид кремния.

— Подделка, что ли?

— Нет, это тоже природный минерал естественного происхождения.

— Ну и что в таком случае в этом странного?

— В общем-то, ничего особенного. Но у них же есть ну… то есть… был и свой эксперт-контролер? Обязательно был. Без него же просто невозможно обойтись при таких масштабах промышленного производства. А потому у меня возникает вполне закономерный вопрос: как же он мог такое пропустить? Ведь это же — абсолютно детская ошибка. Да здесь же ничего и не нужно, кроме лупы. Вот, обратите внимание. Можно вас на минутку? Подойдите, пожалуйста, поближе. — Эксперт ловко подцепил пинцетом небольшой камешек размером чуть меньше горошины, положил в выемку на черной поролоновой подушечке и пристроил сверху лупу: — Вот, видите? Видите эти нехарактерные для алмаза слишком яркие цветовые вспышки? Это — следствие того, что у муассанита дисперсия[21] гораздо выше. Кроме того, он анизотропен[22]. А потому, вот еще, при просмотре через боковые грани, — хорошо заметное раздвоение ребер. Видите?

— Все это, конечно, интересно, но я повторяю, что здесь такого странного? Он меньше стоит?

— Да, практически ничего по сравнению с алмазом. Не больше полусотни долларов за карат. Но не в этом дело. Я не пойму, зачем его хранить вперемешку с настоящими камнями?

— Только не надо мне сейчас всякой мутью голову забивать. Заканчивай со своей экспертизой и шустро кейсы паковать. На все про все тебе — ровно десять минут. И ни минутой больше. Понял?

— Да-да, конечно. Я все понял. Я успею.

— Не сомневаюсь, — подытожил Славкин и, кинув короткий взгляд на массивный наручный хронометр, решительно переступил порог мониторной.

— Что у нас здесь? Закончили? — отрывисто бросил Краеву, оглядывая оценивающим придирчивым взглядом красочную картину хладнокровной бойни — результаты работы приданной спецгруппы. Трупы приисковых рабочих в зеленых комбезах и ярко-оранжевых касках. В одиночку и группами — по два, по три. В жирной, вязкой, перемешанной со снегом грязи полигона. В распахнутых кабинах тягачей и бульдозеров, замерших на пробитых в тайге широких и ровных просеках, у высоких дымящихся отвалов недавно выбранной породы, у буровой вышки.

— Практически — да. Осталось марафет навести.

— А ты — молоток. Быстро управился. Нигде не переборщил?

— Да нет. Не думаю.

— Следов не оставили?

— Обижаешь, начальник. Все путем. Нормалек. Комар носа не подточит… А этих-то куда? — спросил Краев, дернув крепким квадратным подбородком в сторону стоящих поодаль под дулом автоматов троих пока еще оставленных в живых кавказцев.

— Туда же — к хранилищу добавишь. Тут их, по логике вещей, быть никак не должно. В натюрморт не впишется. Он, по идее, должен был дождаться, пока они скучкуются, чтобы всех шестерых разом замочить.

— Резонно. Андрюха твой, хоть и не профи, а все же с опытом. Так бы, в теории, и должен поступить.

— И вот еще, — сказал Славкин, вытянув из кармашка боевой раскладки упакованный в целлофан пульт дистанционного взрывателя. — Где-то там же, в том же районе вытряхнешь. Ну, не совсем рядом с хранилищем, за пару сотен метров. Здесь тоже — его пальчики.

— Понял.

— И отправь в мониторную бойца — пусть он этого хмыря оценщика поторопит. У вас в резерве — максимум минут двадцать. — И озабоченно окинув взглядом медленно ползущие от горизонта тяжелые свинцовые тучи, прибавил: — Видишь, какая херотень надвигается? Может так крутануть неслабо, что мама не горюй. Тогда и вертушку в воздух не поднимешь.

— Вижу, конечно. Сейчас сделаю. Железобетонно уложимся — будь спокоен, — заверил Краев и после короткой заминки, понизив тон, приблизившись к Славкину почти вплотную, с ледяным равнодушием спросил: — Сдаем все?

— Нет, конечно. Что за вопросы идиотские? Только то, что из хранилища. Все остальное — наш законный боевой трофей.

— Наш?

— Наш — с тобой.

— Вот это — дело, Саня! Уважаю, старина. Держи краба! — с нескрываемым восторгом прохрипел Краев, крепко пожимая протянутую ему навстречу руку Славкина, и, задержав ее в своих широких мозолистых лапищах, прирос преданным взглядом к его глазам: — А, может, все-таки Василия с собой прихватишь? В паре работать…

— Нет. Я же сказал. Там и одному-то делать нечего.

— Ну тогда — молчу. Бывай. Мы погнали. Удачи тебе, братишка.

Андрей

— Нет, Иван Семеныч, никуда мы отсюда пока не двинемся. Надо хоть чем-то подзаправиться. Да и запасик какой-то, хоть небольшой, сделать — на пустой желудок долго не протянем. В этот раз у нас с собой — никакого пайка. Да и вообще практически голые. Мы же с тобой сутками по тайге таскаться не планировали. За нас все решили. Так что ты тут пока посиди, у костерка погрейся, а я пройдусь пошарюсь. Может, удастся что-то приличное завалить.

— Так и я с тобой, Андрюша.

— Да что ты, бать? Какой из тебя сейчас охотник?

— А твоя правда. Никакой, — повинился Семеныч и понурился. — Одна обуза только тебе будет. Ну, иди тогда, коли собрался. А я здесь пока, у костерка, покукую.

— Да я недолго. Так только — покружу поблизости. Максимум — часик-два. Дров тебе пока что хватит?

— Так я палить-то сильно не стану. Теплынь же стоит. Ну, иди, иди.

Не успел отмотать от бивуака и сотни метров, как вскинулся почти из-под ног, взвихрив облачко снежной пыли, черный, как смоль, маньчжурец[23], размером с недельного котенка. Резко скинулся на сторону и, отбросив на острую спинку крошечные, узкие, как листики плакучей ивы, ушки, задал стрекача во всю прыть. «Вот зараза! — опуская машинально вскинутый автомат, возмутился Андрей. — Сидел же до последнего! И разговор наш, конечно, слышал. Но сидел упорно — в надежде на авось».

Но, пройдя еще полста шагов, Мостовой догадался, в чем было дело, почему косой проявил такую совсем не свойственную ему беспечную неосмотрительность. От плотно утоптанного пятачка за присыпанной снегом колодиной тянула в обратку поверх прибылых следов ровная, как чертежный пунктир, лисья стежка. Близкое присутствие людей помешало рыжей бестии пристигнуть загнанного зайчишку. Не решилась продолжать преследование. Потопталась, облизнувшись, да убралась восвояси. А косой решился на полную авантюру, из двух зол резонно выбрав меньшее. Очертя голову проскочил еще на полсотни метров и только потом затихарился под кустиком в рисковой близости от двуногих недругов. Этот отчаянный шаг, вряд ли продиктованный тонким расчетом, и спас его, бедолагу, от скорой и неминуемой гибели.

Долгое время впустую, безрезультатно бил ноги по буеракам — никак не фартило. Ошарашенный первым снегопадом, крепко облежавшийся под ураганом серьезный зверь, еще не отважился покинуть место ночевки, чтобы ненароком не выдать своего присутствия. А потому следов было очень мало. В основном встречались заячьи и колонковые. Пару раз натыкался на отдельные козлиные, но тропить по ним было бесполезно — проскочили на махах, с явного перепугу.

Уже отчаявшись, собирался повернуть к бивуаку, когда наконец впереди забрезжила удача — набрел на свежую, еще не остывшую, теплую на ощупь кабанью лежку. Зверь покинул ее всего несколько минут назад. Но самое важное — уходил он с лежки совсем неторопливо, короткими шагами — не больше полуметра, «елочкой», широко расставляя ноги, очевидно, не особенно тревожась, не успев еще толком разобраться в причинах своего смутного беспокойства. Это было, конечно, Андрею на руку. Появлялся реальный шанс подобраться к вепряку на прицельный выстрел.

По размеру отпечатка следа в пятнадцать-шестнадцать сантиметров можно было с полной уверенностью определить, что это взрослый секач-одиночка, неслабо зажиревший на обильной кормежке. Лесная подстилка в четком наследе была буквально впечатана, втиснута в прихваченную морозцем землю, будто раскаленным тавром.

Андрей спокойно огляделся, зная, что теперь любая спешка только боком выйдет. Прикинул по направлению следов, куда примерно мог направиться кабан: «Естественно — под ветер потащился. Лощиной по-светлому вряд ли потянет? Слишком открытое место. Скорее всего, пересечет вон ту кривую балочку и свернет на закрайку леса. Если сумею, не подшумев, быстро обогнуть сопку, появится шанс перехватить его на следующем распадке. А что? Попробую. Взять с подхода скрадом все равно не получится. Снега хоть и немало вроде навалило, но он еще не успел осесть, утрамбоваться как должно, а потому опавший неперепревший лист из-под него гремит на всю округу. Ясное дело — издалека меня услышит и тут же на рысь перейдет. И тогда все — облом. Пиши пропало».

Обходной маневр, вопреки ожиданиям, занял не меньше получаса, хотя поначалу предполагал, что на это уйдет не более пятнадцати минут. Где-то на середине пути уткнулся в такую непролазную крепь, что просочиться через нее, не всполошив при этом всю лесную живность на многие километры в округе, было просто нереально. Пришлось забирать пошире, поохватистее. Потому и добрался до следующего распадка в соплях и мыле, вывалив язык на плечо. Отплевался, согнал хрипоту. Но сердце еще долго заходилось, бухало в груди, как набатный колокол.

Появился дикий соблазн вылезти на самый гребень горы, чтобы оттуда отсмотреть медленно бредущего вепряка. «Нет, пожалуй, что не стоит, — вовремя одумался. — Даже если и увижу, это ничего не даст. Там же до подножия будет не меньше четырехсот метров. А у меня все-таки не «СВД». На таком расстоянии надежно завалить такую тушу вряд ли получится. А при легком ранении он пойдет и пойдет километры наматывать. И пластайся потом за ним по тайге сутками в призрачной надежде на то, что он на очередной лежке кровью истечет».

Спустился ниже по распадку. Нашел максимально удобное место для засидки, с которого хорошо просматривалась лесная закрайка на обе стороны. На совесть обтоптался, обломал все сухие ветки в непосредственной близости, чтобы в самый неподходящий момент некстати под руку не попались. Снял автомат с предохранителя, пристроил в широкой развилке заваленного бурей тополя, обслюнявив палец, еще раз надежно проверил ветер и замер, весь превратившись в слух.

Минуты щелкали одна за другой, но в лесу по-прежнему стояла гробовая, ничем не нарушаемая тишина, как в едва остуженном молодом горельнике. Он словно вымер весь. Ни шебуршни мышиной, ни птичьего щебета. «А вдруг он все-таки в лощину ломанул? — услужливо заворочались в голове каверзные мыслишки. — А я только напрасно здесь время теряю? Жду, как простачок наивный, вчерашний день?» И только когда уже начало ощутимо прихватывать морозом вспотевшую спину и ноги в надетых на один носок, плотно зашнурованных берцах, донесся наконец из-за недалекой, невысокой гривки сухой негромкий треск кустов.

Кабан продрался на чистое, с силой втянул в себя воздух, издав громкое протяжное сопение, и застыл как вкопанный, словно его моментально стреножили. Хвост задрал вопросительным знаком, клыкастая заостренная морда высоко приподнята. «Только б ветерок не поменялся! — похолодело в груди у Андрея. — Только бы от меня на него не пахнуло! — Осторожно довернул ствол, положил под цель. Нащупал пальцем спусковую скобу. — Вот, черт! Стоит же просто по-дурацки — точно рылом ко мне! А в черепушку бить — чревато рикошетом. Может только чиркнуть по касательной. Придется в горло — прямо над калканом»[24]. Поплотнее прижал к плечу неудобный, непривычно узкий затыльник металлического приклада. Тщательно прицелился. И тут, за какую-то долю секунды до выстрела, когда уже полностью выбрал свободный ход курка, вепряк неожиданно сорвался с места и в мгновение ока исчез за гривкой, растворился в воздухе. Затворная рама дважды противно клацнула, выбрасывая далеко на снег напрасно отстрелянные гильзы. Вздрогнул и завалился срезанный выстрелом молодой кленок в палец толщиной. И чувство жгучей досады пробило от пяток до макушки: «Вот же ё…! И чего ты мечешься, как припадочный?! Как будто перцем тебе задницу посыпали!»

Влепил сгоряча кулаком по обледенелому тополю и охнул от пронзившей костяшки острой боли. Потряс рукой, подул на нее, засунул ее в карман куртки: «Ну это ж надо было столько времени корячиться, по чащобе пластаться, чтобы в итоге так бездарно капитальный шанс прошляпить?! Ну прямо стремная невезуха какая-то!».

Нащупал в кармане сплющенную сигаретную пачку. Вытащил. Поглядел в нее и шумно выдохнул — от последней сигареты осталось жалкое крошево. Скомкал, отшвырнул в сторону. Закинул автомат за спину и, резко повернув голову, прислушался. Показалось, что где-то совсем рядом снова шумануло. Развернулся. Сделал несколько коротких мягких шажков и снова, стащив с плеча, крепко сжав автомат в руках, приподнял его на уровень груди.

Очень скоро стал отчетливо слышен шорох снега, хруст валежника под чьими-то размашистыми уверенными шагами. Но на зверя это было совсем не похоже. А когда источник звука приблизился, Андрей увидел, что прямиком к нему, в ускоренном темпе, целенаправленно топают два крепких вооруженных мужика. Мостовой отступил за дерево, опустил автомат, продолжая сжимать его обеими руками, оставаясь в полной готовности при необходимости пустить его в ход.

В десятке метров от Андрея незнакомцы одновременно, словно по команде, стопарнули, хотя никто из них не проронил ни слова. Остановились и молча с карабинами за спиной уставились на него в упор. Оба в светлом зимнем камуфляже. Среднего роста, но плотного телосложения. У одного, лет эдак под пятьдесят, в высоких — под самое колено — лохматых собачьих унтах, на сбитой к затылку армейской офицерской шапке — перекошенная кокарда с какой-то светло-зеленой золоченой эмблемой. У другого, на десяток лет моложе, в самошитой формовке из нутрии и легких камусных[25] ичигах, к бушлату приколот такой же, как и кокарда у первого, — золотой с зеленым — именной жетон. «Лесники или егеря, — с ходу определил Андрей, но и после этого желания хоть на секунду расслабиться у него не возникло: «А, может, просто ряженые, а на самом деле у Славкина на подхвате? Да запросто. У них же на физиономиях не написано».

Напряженное бессловесное противостояние грозило надолго затянуться. Но Андрею было недосуг играть с мужиками в переглядки. Его давно заждался оставленный на бивуаке Семеныч. И он намеренно обострил ситуацию, провоцируя дальнейшее развитие событий:

— Ну и что дальше? — произнес с вызовом. — Что нужно?

— Чё ты нукаешь? — моментально вспылил обладатель номерного жетона и сердито притопнул. — Чё ты нукаешь?! Гони путевку, лицензию, документы на оружие! Совсем, блин, охренели…

— Подожди, Боря, — спокойным, но не предполагающим возражения тоном прервал его словоизлияния напарник. Сделал шаг вперед и представился: — Главный специалист охотничьего надзора Назаров.

— Стой на месте, — тут же, поведя стволом в его сторону, предупредил Андрей. — Еще шаг, и стреляю на поражение. Понял?

— На каком основании находимся с оружием в охотугодьях? — невозмутимо продолжил мужик, никак не отреагировав на угрозу, и слегка прикоснулся опущенной, свободно висящей вдоль туловища рукой к накладному боковому карману бушлата, что не осталось без внимания Мостового. — На каком основании охотимся?

— А ты видел, что я охотился? — еще больше нагнетая обстановку, огрызнулся Андрей. — Или у меня — оружие охотничье? Ты что, армейской формы никогда в глаза не видел?

— Сейчас в таком обмундировании — каждый третий. А никаких воинских знаков отличия я у вас вообще не наблюдаю. И что касается оружия…

— Так. Все, — грубо перебив мужика, отрезал Мостовой. — Заканчиваем всю эту канитель, болтовню пустопорожнюю и тихо расходимся. Тихо, я сказал. По-мирному.

— А вот тут ты промахнулся, паря! — вспыхнув, снова подключился к разговору молодой. — Да мне по барабану — военный ты или полувоенный! Раз я тебя в тайге с оружием застал — гони документы. А если нет в наличии — погребешь со мной, куда скажу, как миленький. А там еще разберемся, что ты за вояка. Может, за тобой не один жмурик числится. Может, ты завалил кого-нибудь из сослуживцев и из части в бега подался.

— Как вижу, по-хорошему у нас не выйдет, — недовольно поморщился Мостовой и, резко вскинув, прижал к плечу автомат: — Тогда так, мужики, оружие и рюкзаки — на снег и пять шагов назад. — И побыстрее! Некогда мне тут с вами долго канителиться. Ну, чего застыли, блин? Быстро, я сказал! Оружие — на снег! И ни одного резкого телодвижения!

— Н-ну, ну, ты за это поплатишься! Т-точно тебе говор-рю, — процедил сквозь зубы неугомонный ершистый оппонент, дернулся, но, заметно побледнев под моментально наведенным на него стволом автомата, все-таки осадил на пятки. — Ты… Ты… Вот говнюк! Считай, что ты себе, парень, уже статью однозначно накрутил. И не одну! Да я не я буду!

— Дальше отступили. Еще дальше. Вот так. Стоим на месте, — скомандовал Андрей, убедившись, что егеря выполнили все его требования. Зажав автомат под мышкой, поднял лежащие на земле карабины и, сместившись немного в сторону, поочередно их разрядив, забросил обоймы подальше в снег, чтобы невозможно было их по-быстрому отыскать, проверил содержимое рюкзаков и после короткой паузы отдал новую команду: — Теперь снимаем бушлаты, кладем на землю и отступаем еще на пяток шажков назад. — Подождал, пока они отойдут на безопасное расстояние. Один за другим вывернул все карманы. В боковом, у Назарова, как и предполагал, нашел включенный диктофон. Пришлось вытащить из него кассету, а из найденных позже портативных коротковолновок и сотиков аккумуляторные батареи. — Вот это — батарейки и кассету — я у вас, мужики, естественно, конфискую. И без обид. Иначе у нас с вами никак не пролазит. Такие уж, к сожалению, сложились обстоятельства. А теперь, парни, расстаемся. Как и сказал — по-тихому. Каждый — в свою степь чешет. И не вздумайте только по дури за мною следом увязаться. Очень я вам это не советую. Очень. Отстреляю, мужики, запросто, на ять, и секунды не раздумывая… Ну все, ребята. Я пошел. Счастливо оставаться.

Возвращался на бивуак по своим следам. Так было дольше, но надежнее — стопроцентная гарантия, что нигде не плутанешь, не залезешь в непролазный бурелом по глупости, надеясь покороче срезать путь.

Первое время часто останавливался и, обернувшись, напрягал слух в опаске обнаружить погоню. Потом, окончательно убедившись, что сзади однозначно нет хвоста, успокоился и прибавил шагу: «А мужики, как видно, вовсе не тупые. Прониклись пониманием. Вняли моим увещеваниям. И это правильно. Совсем бы не хотелось мне с ними по-взрослому хлестаться… Как жаль, что не могу я им довериться. Никак не могу. Сейчас никому верить не имею права. А нам бы с дедом их помощь отнюдь не помешала. Лишней бы точно не была… Жаль. Чертовски жаль! Эх, если бы…»

Айкин

Вода журчит под оморочкой, Ханина — ранина.

Солнце жарко пригревает,

Ханина — ранина, —

тихонько припевает Айкин Пильдунча. Идет по тайге не спеша, смотрит кругом веселыми глазами. Денек хороший. Ласковый. Свежий белый снежок скрипит и скрипит, шуршит и шуршит, отгоняя все дурные мысли.

Идет себе и идет помаленьку. Щуплый, широкоскулый, кривоногий. С темно-лиловым «фонарем» под левым глазом. В перепачканной золой подранной темно-синей фуфайке и растоптанных старых торбасах из ровдуги[26]. На голове — дрянная шапчонка из весенней ондатры, истертая по краям до самой мездры. За плечом — худой солдатский вещмешок, почти пустой. Ничего там нет, кроме завернутой в мешковину трезубой острожки, короткой обструганной дощечки, мотка прочной нейлоновой бечевки с сетяной подборы и маленького топорика с кривой щербатой ручкой.

Ханина — ранина, —

напевает Айкин, и оживает у него перед глазами светлая знакомая картинка.

Вот он плывет на своей любимой оморочке[27]. Легонькой, верткой, разгонистой. Возвращается домой с хорошим уловом, изредка помахивая длинным тонким веслом.

Мутная желтовато-серая озерная вода льется, стелется под плоское днище, журчит и журчит, звенит и звенит. А под расстеленным от пояса к носу лодчонки брезентовым фартуком громко чмокают, тяжело ворочаются, шлепают по ногам жирные сазаны и толпыги[28], блестящие, как надраенное бархоткой серебро, сиги и пятнистые темно-шоколадные ленки.

Плывет и плывет, напевая, Айкин, радуясь богатому улову, теплому осеннему деньку. Сидит, тихонько покачиваясь из стороны в сторону да знай себе помахивает легоньким, почти невесомым, ухватистым веселком. Млеет, щурясь под ярким солнышком, подставляя прохладному приятному ветерку вспотевшее лицо.

Ханина — ранина…

Какой хороший денек!

Скоро приеду домой,

Ханина — ранина.

Мама ждет! —

удар весла.

Брат ждет! —

удар весла.

Хрипло выводит Айкин, перевирая, переделывая на свой лад слова старинной нанайской песенки, слышанной еще от деда, и вдруг резко замолкает. Хмурится, больно покусывает задрожавшие губы, замедляет шаг. Неуловимый миг, и все пропало. И нет уже перед глазами светлой, хорошей картинки из прошлого. Раз — и исчезла, растаяла без следа. «Неужели ничего этого больше никогда не будет? И мамы не будет? И брата?»… Говорят, что это он, Айкин, их убил. Зарубил топором по пьянке. Зарубил и сжег вместе с домом. Но он до сих пор не верит в это. Все еще не верит, потому что почти ничего о случившемся не помнит.

Помнит только, как ему сильно повезло, как подстрелил рогача-изюбря из малопульки[29] прямо в сердце. Как они с братишкой Болдой уплетали за обе щеки его еще теплые хрящеватые ноздри, вкусный мясистый язык, отхватывая по кусочку у самых губ отточенными, как бритва, ножами. Болтали с набитыми ртами, то и дело, в избытке чувств, похлопывая друг дружку по плечам, по коленкам, по голове.

Помнит, как смешно тараторила улыбающаяся мама, носилась по летнику из угла в угол, накрывая на стол. Как потом набилось в дом полпоселка. И все одновременно возбужденно галдели и жадно жевали, уплетали за обе щеки, расхваливая, причмокивая от удовольствия, жирную бориксу[30] и макори[31], слегка отваренную, с кровью, оленину, свежеприготовленную, щедро приправленную уксусом талу из замороженных сигов и ленков, строганину из сырой изюбрячьей печенки и запивали обильное щедрое угощение приторно сладкой недобродившей бражкой и дешевой вонючей паленой водкой. Пили и ели. И снова пили. Без устали, без остановки. Весь день, всю ночь.

Помнит еще, но уже совсем смутно, как потом громко, брызгая слюнями, что-то визгливо кричал окосевший братишка Болда, мертвой хваткой вцепившись ему в грудки. Кричал что-то очень плохое, очень обидное. Что-то совсем неправильное. Кричал и кричал. Орал и орал, как больной, как бешеный…

А дальше — все. Провал! Одно сплошное темное пятно…

Айкин остановился. Задумчиво поковырял в носу, чихнул. Потер костяшкой шершавого грязного пальца переносицу: «Нет. Не буду. Глупо все время об одном плохом думать. Совсем глупо. Тогда совсем худо становится. Вот и не буду. Назло не буду. Только о хорошем». Покачал головой. Грустно, через силу улыбнулся и услышал, как громко забурчало в пустом животе. Сразу же сильно кушать захотелось. Очень захотелось. С самого утра ничего не ел.

Но ружья с собой нет. Ничего нет, а до речки еще идти и идти. Там, конечно, он все равно какой-нибудь рыбки опять наловит. На то он и ульча[32]. Но ведь это еще не скоро будет. Впереди еще два тяжелых затяжных перевала. «Что же делать? — озадачился Айкин. — Желудей накопать? Но ведь этим сыт не будешь… Зайца днем все равно не поймать. И фазана приспавшего в снежной лунке тоже только в темноте палкой убить можно. Да и то такая удача очень редко выпадает». «Карр-арр», — прозвучало откуда-то сверху. Вскинулся так, что шапка с головы слетела. Увидел на макушке высокой березы внимательно наблюдающую за ним серую ворону. Насупился, сердито притопнул ногой и гаркнул на нее во все горло: «Чё ты приперлась, дура глупая?! Не летай за мной! Не видишь, что ли, самому лопать нечего?!»

Выместив зло на вороне, Айкин в сердцах сплюнул, поднял шапку, отряхнул ее от снега, но надевать не стал — жарко. Огляделся, наметил себе цель и решительно направился к синеющему вдали кедрачу: «Хоть пока орешками брюхо набью. И то тогда веселее будет».

Шишек попадалось совсем мало — неурожай. Да и те почти сплошь пустые, погрызенные белками да мышами. Долго пришлось лазить по колено в снегу, пока удалось насобирать с десяток кривых, но хоть местами целых.

Разломал одну уродливую, скособоченную, наполовину источенную червяками. Наковырял из нее малую жменьку мелких смолистых орешков. Уже намеревался пустить их на зуб, но так и застыл с открытым ртом, услышав негромкое ворчливое квохтанье. А через мгновение в редком молодом подросте замелькали крупные птицы. Вспорхнули с земли и тут же расселись на разлапистой елке. «Асанна?![33] — стукнуло в башку. — Вот же здорово! Вот так повезло мне!» Тихонько стащил вещмешок с плеча, развязал его, достал топорик. Стараясь не слишком шуметь, срубил тонкий прямой кленок, очистил его от веток. Быстро смастерил из обрезка бечевки петельку, сноровисто приладил ее к концу палки.

Подходил к облюбованной птицами елке, пригнувшись, крадучись, ставя ногу на носок. Может и не стоило так сильно, чересчур, осторожничать, но уж очень не хотелось ему упустить такую редкую удачу.

На нижней ветке притаился петушок. Черно-бурый, с ярко-красными надбровьями и разбросанными по всему оперенью белыми, рыжеватыми и бледно-охристыми пестринами. Увидев подошедшего к дереву человека, он недовольно фыркнул, передернул головкой, втянул ее, нахохлился и замер, бесстрашно буравя недруга темными бусинками блестящих любопытных глаз.

Зная по опыту, что долго испытывать терпение птицы все же нежелательно, Айкин еще с подхода, аккуратно завел и накинул петушку на шею веревочную петельку и, качнувшись вперед, резким рывком палки затянув ее, ловко сдернул пойманную дикушу с ветки. Вытащив из петли, быстренько прикусил петушку головку и сунул его, еще не обмякшего, еще продолжающего возмущенно трепыхаться, за пазуху, между расстегнутыми пуговицами заправленной в штаны рубашки.

Блеклые, окрашенные не так броско, как самец, светло-пегие самочки все-таки не усидели на месте при виде жуткой расправы над главой семейства, благоразумно перебрались поближе к середине елки и только там затихарились вновь. Но, как только Айкин, подпрыгнув, зацепился за толстую ветку, намереваясь вскарабкаться за ними вверх по стволу, дружно снялись с места и упорхнули, напуганные неожиданно пролетевшим поблизости от дерева канюком[34].

Айкин спрыгнул на землю, немножко, для порядка, поругался на ястреба, зловредно, из чистой зависти, по его глубокому убеждению, испортившего чужую удачливую охоту. Достал из-за пазухи убитого петушка, немного подержал его на ладони, любуясь красивой птичкой, а потом, примерившись, вонзил ему зубы чуть пониже шейки. Выплюнул попавшие в рот перья и, снова укусив, присосался, чувствуя, как вкусной теплой кровью начинает приятно обдавать гортань. Можно было зажарить птицу на костре, но оставшиеся в коробке считаные спички надо было поберечь. Конечно, он и без них, при помощи лучка и вставленной в сухое трухлявое полено палочки всегда себе огонь добудет (Пудя[35] добрый, в беде не оставит), но не хотелось ему пока долго с этим возиться. Да и сырое мясо посытнее будет. Дикуша-то совсем маленькая. Очень трудно такой малостью серьезный голод утолить.

Напившись крови, Айкин быстро, в несколько движений, ободрал тушку. Подрезав шкурку на голяшках, стащил ее чулком прямо с перьями. Разрывая нежное расползающееся под пальцами слегка отдающее хвоей мясо, аккуратно по кусочку переправил его в рот. Умял дикушу с большим аппетитом, даже мелкие косточки зубами перемолол, оставив только две толстые трубчатые.

Управившись с петушком, облизал пальцы. Звучно отрыгнул, удовлетворенно погладил живот и, не разгребая снега, бухнулся боком в сугроб. Поворочался, словно зверь на новой лежке. Уселся на корточки, пристроив локти на широко расставленные колени. Зажмурился, уронил голову, крепко обхватил ее руками, покачнулся, всхлипнул и тихонечко по-бабьи заскулил.

Славкин

Это мудрое толковое решение давно напрашивалось на ум. Да что там — напрашивалось. Бродило в голове долго и муторно. Но окончательно вызрело только накануне начала «работы» по прииску: «На этом все. Баста. Последний дембельский аккорд — и сваливаю в сторону». Нутром почуял — обстановка в верхах реально накаляется, становится неадекватной, непредсказуемой. Слишком уж много в последнее время стали спускать оттуда каких-то размазанных, двусмысленных, двояко читаемых приказов. В «конторе», похоже, грядет какая-то очередная паскудная рокировка, а может, и новое сокращение. Опять будут резать, кромсать по живому, невзирая на лица. А это значит у пешек на «земле» — все больше шансов слететь с доски независимо от КПД и результатов «труда». А то и хуже — попасть в разряд козлов отпущения. Пешкой жертвуют без раздумий. Незаменимых, как известно, нет. Да будь ты хоть суперпрофи, хоть супер-мупер. У каждого — свой строго ограниченный временной ресурс. Своя персональная программа отработки. Отбарабанил, и списали. Однозначно. Без альтернативы. Такова «селяви». Тем более теперь, когда «контора» давно перестала блюсти сугубо государственные интересы. Такая же частная лавочка, как и все остальные. А то, что ты под завязку набит чужими секретами и давно в деталях знаешь многое из того, что тебе по рангу вроде бы и знать-то не положено — вовсе не преимущество, а только отягчающее «вину» обстоятельство. И никак не иначе. А потому вариант один-единственный — соскочить заранее, не дожидаясь вывода на «пенсию» без «времени дожития». Исчезнуть со всех радаров, обрубить хвосты и раствориться. Упустишь нужный момент — и тупо жди «заупокойную». Это, как в казино у рулетки: не сумел, не успел остановиться — проигрался в прах. Не был бы идиотом — отвалил от стола еще при фишках.

Но и тут ведь тоже свои тонкости. Уходить ведь тоже надо правильно, по уму, при полном окончательном расчете. Так, чтобы никого из своего непосредственного начальства при этом ненароком не подставить. Чтобы не осталось у тебя перед ним никаких серьезных должков. Никаких неоконченных дел, не до конца исполненных задач за тобой не числилось. Тогда и никаких существенных претензий у него, родимого, к тебе не останется. А потому и с меньшим рвением, по крайней мере без жгучей личной заинтересованности, без личной обиды за твои поиски возьмется. А это уже — немалый плюс. Тогда уже не пятьдесят на пятьдесят — вероятность того, что выживешь, а все шестьдесят, а то и семьдесят на тридцать. А это уже вполне приличный процент. Вполне приличный. При таком проценте грех не рискнуть. Да просто грешно не попробовать.

Непогоду вполне комфортно переждал в дупле векового ильма, издалека проверив его портативным ручным тепловизором. «Квартирка» оказалась незанятой. По какой-то неведомой причине привереда белогрудка от нее отказался. Что его конкретно не устроило, было непонятно: достаточно широкое — больше метра в поперечнике, глубокое и сухое. Поэтому отключился легко. Провалился в сон буквально сразу, моментально по давно отработанной методике убрав из сенсорного восприятия все внешние раздражители.

Убежище покинул с рассветом — бодрый, отдохнувший, готовый к действию. Умылся свежим снежком. Выудил из внутреннего кармана куртки тонкий компактный планшетник. Включил его. Полистал. Отыскал нужную страницу и, приглядевшись, удовлетворенно хмыкнул — «маячки» опять пришли в движение: «И это правильно, Андрюха. Это правильно. Нашел, помацал и вернул на место. Какие заморочки раньше времени?»

Двигаться решил на минимально допустимом удалении от объекта наблюдения, оставляя себе возможность вовремя среагировать на любую возникшую вокруг него нештатную ситуацию. И она не заставила себя долго ждать. Время подходило к полудню, когда при очередном включении тепловизора на экране неожиданно появились две новых «цели». Быстро выдвинулся вперед. Залег на господствующей над местностью высотке. Приник к монокуляру.

Затянувшийся «базар» Андрюхи с егерями заставил мал-мал понервничать: «Неужели посвятит посторонних в свои проблемы? Невелика беда, конечно. Где два, там — и четыре, и пять и шесть, но лучше бы лишние бараны под ногами не путались. Их и так на неурочный «курбан-байрам» — уже с избытком набралось». Но опасения оказались напрасными — конфликтная ситуация разрешилась вполне благопристойно и даже благоприятно: Андрюха рванул обратно к деду, а «опущенные» им ретивые служаки остались на месте. Теперь необходимо было отследить, как они поведут себя в дальнейшем. Не рванут ли сгоряча за Мостовым вдогонку, отважившись на «благородную вендетту». Но и тут повезло: пока, по крайней мере, не отважились. Потоптались еще с десяток минут на месте разборки и понуро поплелись в противоположную сторону от той, куда направился их обидчик. А потому появилась возможность перекусить и даже какое-то время слегка покемарить.

Славкин отполз за гребень сопки. Поднялся на ноги и, присмотрев удобный закуток в заветрии, спустился еще на десяток метров вниз по склону. Расположился на широком плоском валуне, предварительно очистив его от снега. Достал из рюкзака спиртовку, квадратную из мягкой фольги коробушку гречки с мясом из армейского сухого пайка. Согрел ее и принялся за еду. Неторопливо перемалывал пресную безвкусную кашу крепкими челюстями, волевым усилием отгоняя от себя тут же возникшее раздражение: «Вот сучки хитрозадые! Тушняка уже вообще с гулькин хрен кладут! Да от такой кормежки боец и болт в руках не удержит». Но все-таки, пересилив себя, добил открытую банку до конца, выбрав ложкой все до последней крупинки. Аккуратно сплющил контейнер в ладони в тугой комок, засунул поглубже в снег. Появилось страстное желание открыть еще одну банчонку с чем-нибудь более существенным, с языком или колбасным фаршем, но, взвесив все «за» и «против», передумал. Отхлебнув из двухсотграммовой карманной фляжки глоток коньяка, протолкнул в горло беспонтовую пайку. Закурил: «Надо будет с темнотой какую-нибудь дичинку подстрелить. Отойду подальше и вальну. Консервы желательно попридержать. Их использовать буду только в крайнем случае. Неизвестно еще, сколько придется за ними по тайге таскаться… Да уж быстрее бы закончить всю эту тягомотину, — подумал, но тут же поправился, съязвив по поводу своего неожиданно возникшего мальчишеского нетерпения: — Расслабься, паря. Не пыли. Ну, чем тебе не отпуск перед дембелем?»

Назаров

— Да это ж — позоруха дикая! — кипел от негодования Кудряшов, безуспешно пытаясь очистить от снега словно живую, прыгающую в руках обойму. Его в буквальном смысле слова трясло, ломало, на куски разрывало от беспредельного возмущения. — Да сколько живу, меня еще ни одна подлючка так лихо, с головой в дерьмо не опускала! Мало того, что он нас, как пацанов, разоружил, так он еще и связи нас лишил, брэчара недоделанный! Не-е-ет, нельзя, Михалыч, такое им спускать. Нельзя, я тебе говорю! Иначе вообще оборзеют, на шею сядут. Ну, что я не прав, что ли? Не прав, да? Ну, чего ты молчишь?

— Да прав ты. Прав, Боря. Только успокойся, — внешне невозмутимо откликнулся Назаров, но и у него на душе после произошедшего инцидента остался весьма неприятный осадок.

— То-то и оно, что прав, Михалыч! Прав, естественно. Да если наши, не дай бог, узнают, как мы тут с тобой на пару перед этим говнюком пузыри пускали, позору ведь потом не оберешься! Да на каждом углу склонять начнут. Да все, кому не лень! Все до последней кости перемоют. И только одно нам тогда останется — или удавиться, или уволиться к едрене фене. Все равно больше никакой жизни у нас с тобой не будет. Никакой! Это я тебе, Михалыч, гарантирую. Не-е-ет, ты как хочешь, а я этого Рэмбо доморощенного все равно достану. Достану и упакую по всем правилам. Никуда он от меня не денется.

— А ведь он, Боря, стрелять на поражение будет. Определенно будет. Ты на его глазишки внимание обратил?

— Да какие там глаза, Михалыч? Ну какие, к черту, там глаза? Да он же понтует просто. На испуг нас с тобой берет. А у самого небось поджилки трясутся…

— Да нет, Борь, тут ты не скажи. Разоружил он нас вполне профессионально. И ни одна жилка при этом на лице не дрогнула. А взгляд у него — точно нехороший. Тяжелый взгляд, Боря, мутноватый какой-то, как у наркоши обколотого. Как будто на курок ему нажать — раз плюнуть. Просто не захотелось ему в этот раз по какой-то причине на себя мокруху брать. Но только вовсе, как я думаю, не из боязни и не из жалости, а из каких-то там своих чисто деловых прагматичных соображений. Да ты и сам, конечно, все это вовремя почувствовал. Иначе б обязательно в драчку ввязался. Я ж тебя знаю…

— Хочешь сказать, что у меня, попросту говоря, очко игрануло? — попытался было изобразить ущемленное самолюбие Кудряшов, но, перехватив ироничный взгляд Назарова, заметно сконфузился. И как-то весь пыл его в один момент иссяк. — Да было дело. Чего там…

— У него, как я понимаю, где-то лагерь совсем рядом, — сглаживая возникшую неловкость, без паузы продолжил Назаров. — С собой ведь ничего, кроме автомата. Даже вещмешка нет. Как будто выскочил на часок налегке поохотиться.

— Слушай, Михалыч, а что это за ствол у него такой? Я что-то первый раз вижу. С глушаком, но без оптики? Точно не охотничий.

— Да, наверно, какая-то новая военная разработка. Я тоже не в курсе. Только на вояку он явно не тянет. Хотя кто его знает? Теперь их столько развелось. И не только государевых. У каждого толстосума своя армия.

— Но, если лагерь, то он наверняка там не один застолбился?

— Вполне вероятно. А сколько их там — мы с тобой пока не знаем. Только гадать можем. А потому… прежде, чем нос туда совать, надо все продумать самым доскональным образом…

— Так ты все-таки со мной согласен? — встрепенулся Кудряшов. — Убедил я тебя, да, Михалыч?

— Да меня и убеждать-то не нужно, Борь. Это же само собой разумеется. И дело тут не в какой-то там детской обиде. Нам необходимо, по крайней мере, аккумуляторы от радиостанций вернуть. Они у нас по учету проходят. И не в моих правилах такие царские подарки кому-то делать. Да и без связи мы с тобой теперь как без рук. Даже мужикам в заповедник отзвониться не можем. А ведь нам еще работать.

— Согласен, Михалыч. Так когда двигаем?

— Не торопись, Борь. Естественно, не сейчас. Пусть он окончательно успокоится. Убедится в том, что мы у него на пятках не висим. Давай-ка еще отойдем подальше. Где-нибудь в сторонке костерок разобьем. Пообедаем. А там все как следует и обмозгуем, чтобы ничего сгоряча не напортачить.

— Принято, Михалыч! Давно пора червячка заморить. У меня уже сосет под ложечкой.

Отошли. Развели небольшой неприметный костер. Накоротке обивачились. Запросто можно было и чайку заварить, и кулешок сварганить. Все для этого было в наличии — и котелок, и концентрата всякого в достатке. Но, перекинувшись парой слов, отказались от этой затеи. Не ко времени, да и настроение не то.

Кулешов достал из рюкзака завернутый в газету увесистый шмат соленого сала, пару луковиц, банку консервов. Глядя, как Назаров выгружает из своего безразмерного «сидора» и методично по-хозяйски раскладывает на «столе» разнокалиберные пластмассовые контейнеры со всевозможными закусками, не удержался от комментариев:

— Вот умеет же твоя Аннушка, шеф, тебе красиво потрафить. Моя ж, зараза, не такая. Сама никогда не сообразит, что мужу путного в дорогу собрать. Пока носом ее не тыкнешь — ни за что не пошевелится.

— Так ты бы поменьше, Боря, по бабам бегал. Глядишь, и осчастливит.

— Да, есть такое дело, Михалыч. Сознаюсь. Ну не могу я, понимаешь, хорошую бабенку мимо себя пропустить. Как увижу — сразу в жар бросает. Так все в груди и сжимается. Да и что ее, дуреху, не пожалеть-то, особенно, когда одинокая? От меня же не убудет.

— Смотри не надорвись только. Пупок не сточи раньше срока.

— А вот когда мне стукнет столько, сколько тебе — тогда и буду осторожничать. А пока вроде рановато, — сказал и без всякого перехода спросил, распустив безмятежную улыбку: — Ты как думаешь, Михалыч, чего он тут шарахается? За двести километров от жилья? Да и если лагерь? Зимовья тут нигде поблизости точно нет, судя по карте. Да и дорог вообще никаких… На снегоходе тоже вроде рановато — наст еще толком не стал. А?

— Слышал я вроде, кто-то в управлении мне говорил, что где-то в этом районе какую-то стройку капитальную развернули…

— Рядом с заповедником? В глухой тайге? Стройку?

— И что тут удивительного, Боря? У наших нуворишей — свои загребы. И почему бы им в таком случае подальше от людских глаз, в этой первозданной глухомани, не отгрохать себе какую-нибудь шикарную фазенду, чтобы с балкончика красотой любоваться? Что им мешает?

— Нет, это, конечно, можно, если у тебя бабок немерено. Кто бы спорил? Но какой смысл, скажи ты мне, им здесь летом мошку да комарье кормить? Что за дурацкая причуда? Здесь же этой твари летучей — просто тьмища. Сплошь вдоль подножия хребта одни болота. Да еще клещей, как листьев, на каждом кусте.

— Да придумают что-нибудь. На худой конец, репеллентиком попрыскают с вертушки. Или еще чего. Это же все мелочи, Боря. Сам же говоришь — если денег куры не клюют.

— Ну, могут, конечно, согласен…

— Вот оттуда, вполне вероятно, они и пришли.

— Тогда, Михалыч, получается, что это дворянское гнездышко от нас сейчас не особо далеко? Да что там? Совсем под боком, совсем близко? Максимум в паре дневных переходов?

— Похоже, что так… Скорее всего.

— Ну, туда нам, ясное дело, путь заказан — ни за что не пропустят. Да и запросто можно вообще без башки остаться. Кто его знает, сколько их там обретается… Выходит, одна у нас надежда — где-то в тайге их накрыть. И побыстрее, пока обратно не слиняли? Тогда, Михалыч, поспешить бы надо? А вдруг они уже назад намылились?

— Не надо, Боря, никуда спешить. Любая спешка — ты сам знаешь… И вообще — я так думаю — давай-ка сегодня уже, на ночь глядя, никуда не пойдем. Очень рискованно. А пойдем за пару часиков до рассвета. Думаю, их табор отсюда — в паре часов спокойной ходьбы, не дальше, исходя из того, что он совсем налегке на охоту отправился. Поэтому, я думаю, вполне успеем взять их еще тепленькими, пока глаза не продрали. И это, Боря, — самый логичный вариант. Вот так мы с тобой и поступим. Понял?

— Как скажешь, шеф. Как скажешь. Тебе виднее. Только, чтоб потом не пришлось нам локотки кусать. Это еще бабка надвое сказала, что они на ночевку в лесу останутся.

— Ну и отлично, Борь. Добро, — прекращая грозящие надолго затянуться пустые словопрения, твердо подытожил Назаров. — Вот так тогда и порешаем.

Быстро пролетает, гаснет куцый, ущербный ноябрьский день. Вроде бы совсем недавно солнце взошло, а вот уже и снова обреченно клонится к земле, тянет все ниже и ниже, словно уморившись вконец под каким-то непомерно тяжким грузом. Доползло до какой-то там невидимой, неведомо как и чем обозначенной черты и зависло, замерло. Постояло еще немного, словно в раздумье, из последних сил упираясь в кромочку дальних гольцов, рдея, пунцовея от натуги, и в мгновение ока рухнуло в тартарары. И опять пошла змеиться, пластаться по тайге непроглядная могильная мгла, обжимать, подбираться все ближе и ближе, жадно заглатывая пространство. Не успеешь оглянуться, как окрутит, охватит со всех сторон, залепит, зальет липучим сургучом глаза, будто похоронит заживо.

Не уснул. Не смог уснуть. Ну никак не спалось. Лежал, не шевелясь, на давно затекшем, одеревеневшем локте, подальше отодвинувшись, отвернувшись от пышущего раскаленными угольями костра, затянув на подбородке капюшон от спальника. А в голове все крутилась и крутилась всякая ненужная дребедень. Да все хуже и хуже с каждым часом.

Как-то в жизни в последнее время все вразнос пошло. Не так пошло, как надо бы. А вроде и неплохо начиналась…

Занятие по сердцу себе долго не искал. Как-то все само определилось.

Отец, страстный рыбак и охотник-промысловик, с трехлетнего возраста начал его повсюду с собою брать — и в лес, и на реку. И зимой, и летом, в любую погоду. Мама поначалу противилась, ворчала, но тот уперто на своем стоял: «Ничего-ничего, пускай с малолетства к хорошему делу приобщается. Глядишь, не хлюпиком, а мужиком, человеком вырастет. Среди нашей таежной братии, мать, сама же знаешь, алкашей законченных да уродцев всяких моральных — по пальцам посчитать. Тайга ж, она каждого круто в оборот берет, да всю эту гадость нашу темную по капелюшке из души и выдавливает. Это я тебе точно заявляю. По себе знаю». Поэтому, когда пришло время профессию выбирать, и лишней минуты не раздумывал. После окончания десятилетки поступил в Иркутский пушно-меховой техникум. А через два года, будучи уже свежеиспеченным биологом-охотоведом, продолжил обучение в ИСХИ — Иркутском сельскохозяйственном институте на факультете охотоведения. Пять лет пролетели как один день, но ежечасно радостный и светлый. А потом и еще одна сокровенная мечта чудесным образом сбылась — попал по распределению в заповедное Приморье.

Сказочно богатый край заворожил, будто присушил к себе накрепко. Уже через полгода и не мыслил больше его когда-нибудь покинуть.

Все здесь было для него непривычным, необыкновенным, не таким, как в родной сибирской тайге. Везде, куда ни кинь взгляд, какое-то странное, а порой и вообще необъяснимое смешение южных и северных форм. Аянская ель, обвитая лимонником и виноградом. Пробковое дерево и маньчжурский орех, барбарис, аралия, легендарный женьшень — рядом с кедром, пихтой и лиственницей. Изюбрь, и соболь, и пятнистый олень. Белая куропатка и фазан. Голубая сорока и орлан белохвостый. Горал и барс, и тигр — мудрый и грозный владыка леса. И еще великое множество других самых разнообразных видов флоры и фауны. Да просто какой-то неописуемый рай земной для любого натуралиста! Но по роду деятельности все это потрясающее, поражающее воображение природное богатство ему надлежало не только изучать, а в первую очередь оберегать, охранять от ненасытной первобытной человеческой алчности. За что и взялся со всем жаром молодой души, со всем неуемным юношеским максимализмом. Никому не спускал, не уступал, невзирая на лица. И очень скоро нажил себе целую кучу врагов, а потому и первый серьезный разговор с начальством не замедлил состояться. «Это, конечно, здорово, парень, что ты действительно сильно за дело радеешь, — принялся вразумлять его степенный, умудренный опытом Иван Иваныч Стерлигов, в течение двадцати лет бессменный районный охотовед, — но пора бы уже тебе и мозги прочистить. Пока не поздно. Вон сколько кляуз на тебя за какой-то месяц накопилось — воз да малая тележка. Да то, что мне, это еще ладно. Это еще полбеды. А вот то, что на тебя уже в прокуратуру заявление накатали, да не абы кто, а весьма уважаемые в районе граждане — это, я тебе скажу, не есть хорошо. Это, парень, даже дюже плохо. Да просто никуда не годится. Ни в какие ворота не лезет. Я, конечно, в этом деле — на твоей стороне и в беде тебя не оставлю, но далеко ж не все в моих скудных силах. И надо мной начальство есть — соображать же должен».

Нельзя сказать, что этот первый урок впрок ему не пошел, но основательно «соображать» научился гораздо позже, когда еще немало накосячил, немало дров наломал. Спасибо Ивану Иванычу — всегда и везде горой за него стоял. Не бросал в трудных ситуациях, не отдавал на растерзание. Неустанно и терпеливо учил уму-разуму: «Ну заваришь ты кашу раз-другой, наведешь ты большого шороху в районе, и что дальше? Принципиальность — она ж тоже не дубина сучковатая. Нельзя же ею всех подряд по темечку охаживать, без всякой оглядки. Так же недолго и зубы себе сломать, и должности лишиться. И кому от этого хуже выйдет? Да тебе ж и будет. Тебе, Леша, а главное — всему делу нашему. Ну вот уволят, к примеру, тебя, меня, еще кого другого, на нас с тобой похожего, и кто тогда, скажи на милость, всем этим будет заниматься? А если назначат вместо нас каких-нибудь рвачей да проходимцев, совсем без стыда и совести, и что тогда? Да все ж и кончится на глазу! Всю нашу тайгу родимую подчистую выскребут. Одна пустыня голая кругом останется. Вот ты и думай, парень, как в той поговорке, чтобы «и рыбку съесть, и на хрен сесть» получилось. Трудная это задачка? Без спору — не простая. Трудная, но выполнимая. Да и всяк же, Леш, по этим правилам живет. И теперь, и раньше. И иначе никогда не будет. Так что не дури, парень. Помозгуй, смирись да работай».

Смириться, может, и не смирился в полном смысле этого слова, но все же понял, в конце концов, что к чему. Понял и принял пускай и крайне неприятные, но непреложные правила игры. Больше не рубил сплеча, не ввязывался в ненужные свары, впустую расходуя силы. Научился при необходимости и уступать, и задний ход давать, исходя из трезвых тактических соображений. Стал гораздо сдержаннее, спокойнее. Уже не порол горячку, не принимал никаких продиктованных одними эмоциями скоропалительных решений. А прежде чем начать действовать, давать «бумаге» (составленному на обличенного властью браконьера протоколу) законный ход, тщательно взвешивал, обдумывал все возможные последствия. Потому и перестал постепенно быть для местечковой головки мелким, но вредным надоедливым раздражителем. От этого, естественно, и дело выиграло, и авторитет заметно подрос. И, когда Иван Иваныч ушел на пенсию, на заслуженный отдых, никто из районного руководства уже не стал возражать против его, Назарова, назначения на вышестоящую должность.

Ну а дальше — как у всех людей. Женился, завел семью. Пустил корни, растеряв последние остатки «независимости». Пошли дети. Сначала — дочь, потом — сын. И теперь уже стало не только на работе, но и дома — дел невпроворот. Не успел из тайги вернуться, а уже висят над тобой, как дамоклов меч. Да все разом. Помылся, побрился, побаловал себя вкусной жениной стряпней, слегка дух перевел и — снова впрягайся. И воды в бидоны натаскай, и дров наруби, и вольеру собачью поправить давно пора, и в погребе полки настелить, и в омшанике двери притереть. Забот полон рот — на частном поселковом подворье, на огороде да на пасеке. Одно слово — прорва, никогда не переводятся. Уже и не знаешь, за что в первую очередь хвататься. Да и дети, понятное дело, растут — и шкодят, и болеют, то есть постоянного пригляда требуют.

Но все эти домашние заботы, конечно, не слишком в тягость, когда в семье лад да любовь, полное доверие и взаимопонимание. А вот когда проблемы с этим начинаются. Да еще большие…

С дочкой Наталкой никаких хлопот и вовсе не было. Росла она доброй, отзывчивой, рассудительной не по возрасту. А вот сын Темка… До четырнадцатилетнего возраста он родителей тоже только радовал. И учился хорошо. Не так, конечно, как сестрица — круглая отличница, но для мальчишки вполне сносно — на твердую четверку. Да и вел себя прилично, уважительно. Ни у кого к нему никаких особых претензий не возникало. Шалил в меру и всегда достаточно безобидно, ни в каких злокозненных затеях однокашников участия не принимал. Но потом его словно подменили. И из школы, и от соседей жалобы на него рекой потекли — то одно, то другое, то третье. Да и дома стал вдруг каким-то почти неуправляемым, упрямым, несговорчивым, на язык не сдержанным. Мать и сестру уже совсем ни во что не ставил. Ему — слово, а он — десять в ответ. Заманаешься, из последних сил сдерживаясь, желваками играть, пока нужного от него добьешься. Одним словом, сплошное мучение, а не ребенок.

Ремнем учить вроде бы поздновато. Да и как на такое решиться, когда тебя самого отец никогда и пальцем не тронул? Только убеждением воздействовал да личным примером. Нет, такой способ воспитания совсем не годится. Озлобится мальчонка, окончательно в себе замкнется, и тогда с ним сладу вообще не станет.

Не единожды пытался до него достучаться, вызвать на откровенный мужской разговор, да все без толку. Чуть прижмешь, копнешь поглубже, тут же напыжится, отвернется и молчит, натянув на лицо какую-то каменную неживую маску, хоть ты ему кол на голове теши. Отстань, мол, батя, не лезь не в свое дело. Сам в своих проблемах разберусь. И так к нему подступал, и эдак, и с одного боку, и с другого, но результат всегда один и тот же — стена непробиваемая.

А потом как-то раз нашла Аннушка, вывернув карманы его джинсовой куртки, прежде чем ее в стиральную машинку засунуть, скрученную мастырку. А чуть позже под матрасом, меняя постельное белье у него на кровати — и целую сигаретную пачку, набитую этими самыми «косячками» доверху. Вот тогда уже с ней не на шутку встревожились. Устроили Темке хорошую головомойку. Орали на сына в два горла, грозили всеми карами земными. И, показалось, что дошло до него, за ум взялся. Месяц или два ходил, считай, шелковый. Но это только показалось, что дошло. Начали из дома деньги пропадать. То из кошелька материнского, то из отложенной на покупку какой-нибудь дорогой вещи заначки. Сначала понемногу, а потом все больше и больше. Сразу же на Темку подозрение упало, но долгое время никак не мог его на горячем поймать. Пока однажды, вернувшись с работы в неурочный час, раньше обычного, не застал его с раскрытой материнской сумочкой в руках. Вот тогда уже не сумел сдержаться — в глазах полыхнуло. Ударил парня по лицу да не рассчитал силы — так сильно приложился, что с ног его сшиб да всю скулу и ухо ему раскровянил. И у самого от страшного испуга сердце защемило — не покалечил ли мальчонку в горячке грешным делом?

К счастью, обошлось. Да небольшое вышло счастье. С того самого злополучного дня все между ними разладилось. Словно чужие друг другу стали.

Школу закончил Темка абы как. Сплошь трояки в аттестате. Поступил с грехом пополам в профтехучилище, но недолго продержался. Выгнали с треском со второго курса за неуспеваемость и прогулы. Да там еще ко всему прочему с совсем дурной компанией связался. Начал не только покуривать, но и колоться. И покатило по накатанной — «привод» за «приводом». То подерется с кем-нибудь, то нахулиганит. Помогал, пока мог, не один раз из ИВС его вытаскивал — благо к тому времени уже и в милиции, и в прокуратуре обзавелся массой полезных знакомых. В таежном районе каждый второй — заядлый охотник, а лицензии на отстрел копытных на не закрепленных за охотпользователями угодьях, понятное дело, всегда считаные. Тем более полулегальные разрешения на добычу зверя якобы для нужд таксидермической мастерской… Но всякая отцовская помощь сыну — лишь до поры до времени, пока всерьез не набедокурит, чего-нибудь действительно худого не отчебучит. Так и получилось в конце концов — попал Артем в дикую историю с поножовщиной. Хорошо еще, что пострадавший выжил. Но срок присудили ему все равно немалый — восемь лет строгого режима.

Вот уже пять из них минуло. И душа за него все сильнее болит. Ноет и ноет, разрываясь от невыносимой, никогда не стихающей боли: «Выйдет ведь и опять за старое возьмется. Теперь уже точно не будет на него никакого удержу»…

Назаров простонал сквозь зубы. Стянул с головы капюшон спальника. Приник усталым взглядом к темному, едва подсвеченному тусклыми звездами небосводу и не удержал тяжелого хриплого вздоха: «Ну и дурак же ты, Артемка. Дурак — так дурак… Что же ты наделал, сынок? Зачем?! И себе ты жизнь исковеркал, и нам с мамкой».

Айкин

«Уй, как до речки еще далеко! Очень далеко! Сколько еще тащиться надо, пока свежей рыбкой пузо побалуешь, — старательно уводит Айкин мысли в сторону от плохого, а они все равно, как налимы скользкие, ползут и ползут обратно, назад заворачивают. И опять очень зябко ему становится, словно в ледяной воде искупался, когда представит себе на минутку, как худо сейчас душам его мамушки и братишки Болды. Как они мечутся неприкаянные в окружении злых и подлых нгэвэн[36] и амба[37], жмутся друг к дружке в дырявом ветхом шалашике, голодные и продрогшие, застряв по его, Айкина, вине в промежуточном мире[38]. — Ничего, ничего — потерпите! Потерпите совсем маленько. Скоро я к нашей дальней родне добреду. Совсем скоро дойду — уже через недельку. А там дядя Уза скоренько покамлает. Найдет ваши потерянные души. Найдет и переправит в були[39]. Он сможет, он умеет. Он же настоящий касаты-шаман[40]. У него же свой хороший сильный аями[41] есть. Еще от дедушки к нему перешел… И мамушке с братишкой поможет, и мне мусу[42] исправит. Буду тогда совсем другой. Настоящим мусунчу[43] буду».

Громкий шелестящий треск кустов заставил Айкина вздрогнуть и обрезать шаг. И рука сама собой инстинктивно кинулась на грудь, судорожно зашарила в поисках ремня от малопульки. Но не было там никакого ремня! Не было с собой никакого оружия! Только и осталось теперь, что окаменеть на месте дурак дураком, провожая переполненным жгучей досадой взглядом мелькающие в отдалении упитанные белоснежные козьи задки. Стоять и глупо облизываться вслед, как старый немощный побитый плешью колонок при виде шустрого бельчонка.

Присутствие в лесу чужаков Айкин еще издалека обнаружил. Сначала дымком от костра на него пахнуло, а чуть позже и тихий разговор расслышал. Пошел осторожно на звук и скоро увидел двух мужиков, сидящих у костра. Подобрался к ним поближе. Притаился за деревом: «На охотников не очень-то похожи? И одежда у них неправильная. И дедка сильно старый какой-то. Лицо чё-то у него белое совсем. Больной, наверно?.. Кто его знает, чё за люди такие?» Долго и пристально, сохраняя полную неподвижность, наблюдал за незнакомцами, не решаясь открыться. Но сильная тяга к человеческому общению после двухнедельных одиночных таежных скитаний все-таки страх пересилила. Пару раз тихонько кашлянул, чтобы заранее предупредить незнакомцев о своем приближении, вылез из-за дерева и несмело шагнул вперед.

Молодой мужик, услышав звук его шагов, встрепенулся, схватился за ружье, окатил совсем недружелюбным колючим взглядом. Таким холодным и пронзающим, что тут же у Айкина по спине мураши поскакали и в мозгах закрутилось: «Однако, злой он какой-то! Может зря я ему показался? Сейчас пальнет, и все!» На ходу инстинктивно пригнулся, втянул голову в плечи, и, запнувшись на попавшей под ногу коряжине, потерял равновесие и свалился в снег. Побарахтавшись, поднялся на коленки и, увидев направленный на него ружейный ствол, так и съежился в этом унизительном положении, не решаясь встать во весь рост, прикрываясь локтем: «Не надо меня стрелять! Не надо! Ты чё, с ума сошел, что ли? Чё я тебе плохого сделал?!» Подождал немного и робко, осторожно выглянул из-под руки.

Незнакомец по-прежнему находился все в той же напряженной враждебной позе, но ствол его оружия уже был слегка опущен к земле. Да и во взгляде его вроде как немножко посветлело, подобрело, что ли. По крайней мере, он уже не прошивал насквозь, не заставлял живот сжиматься и бурчать.

Айкин поднялся на ноги, все еще пошатываясь, как пьяный, после сильного перепуга, старательно пряча глаза, доковылял до костра и вытянул над огнем потрескавшиеся, черные от кедровой смолы ладони, как бы демонстрируя свое полное миролюбие и беспечность. «Чё-то замерз я, однако. Замерз маленько», — произнес с извинительной просящей интонацией, пытаясь таким нехитрым способом расположить к себе хмурых незнакомцев. Но его примитивная хитрость, тем не менее, сработала.

— Ты садись, милок. Садись — погрейся, — вполне приветливо, доброжелательно произнес старик, освобождая Айкину место на краешке придвинутой к костру толстой валежины. — Садись, садись. Не стесняйся.

Айкин не заставил себя долго ждать. Тут же примостился рядышком на бревне, открыто улыбнулся старику, показав свои крупные редкие зубы:

— Тебя, дедка, как звать? Меня Айкин. Аким по-вашему.

— А меня Иван Семеныч. Да можно просто Семеныч. Так привычнее. А его — Андрей… Далеко идешь-то?

— Далеко, однако. К родне в Отрадное, — еще не до конца придя в себя, справившись с волнением, слегка подрагивающим тонким голоском ответил Айкин, но, увидев, что молодой мужик вешает ружье на куст и тоже присаживается поодаль у костерка, уже совсем расслабленно, облегченно добавил: — Еще недельку топать. Мало. Совсем близко.

Старик хохотнул, но тут же охнул и сдвинул брови к переносице, поглаживая поясницу:

— Эдак у тебя ловко получается — то далеко, то близко? Это как посмотреть, что ли? С одного конца или с другого?

— Так, так, — согласно, просветлев лицом, закивал Айкин, принимая шутку. — Когда спешишь — шибко далеко выходит. А когда топаешь потихоньку — совсем близенько, совсем рядом получается… А ты, дедка, захворал, чё ли? Спина у тебя болит, да?

— Да прихватило немного. Ничего, расхожусь, бог даст. Мы уже с Андрюшкой калеными камушками погрели.

— Камешки — хорошо… но плохо, однако. Давай я тебя, дедка, правильно полечу?

— Так у нас же времени нет, а, Андрюш? — вопросительно глядя на молодого, сказал старик. — Скоро ж вечерять начнет, идти же надо?

— Ничего, Иван Семеныч, — откликнулся тот, — пусть полечит, если умеет. У них, говорят, это неплохо получается. Да и куда я с тобой таким пойду?

— Хорошо, хорошо, — радостно подскочил, засуетился Айкин, уловив из разговора мужиков, что никаких возражений от них не последует. — Надо тогда большой-большой костер жечь. Землю сильно греть надо. Потом ямку копать будем. Лечить тебя будем.

Вдвоем с молодым мужиком Андреем нарубили толстого ясеневого сухостоя, сложили его в громадную кучу и подожгли.

— Пока земелька греться будет, надо много-много еловых лапок натаскать, — оживленно проговорил Айкин и, первым отбежав на полста метров от пышущего невыносимым жаром огромного костра, смахнув топориком невысокую мохнатую елочку, принялся быстро обрубать с нее ветки и ломать самые тоненькие из них на мелкие кусочки.

Когда костер полностью прогорел, Айкин сдвинул горячие угли в сторону и начал копать яму на месте кострища, сноровисто ковыряя отмерзшую, оттаявшую землю выструганной из березки узкой заточенной лопаткой. Потом быстро сгреб в нее заранее заготовленную хвою и выдал команду Семенычу: «Снимай штаны, дедка. Полезай быстренько в середину». Усадив старика в яму, он присыпал его хвоей, обложил по кругу целыми еловыми лапами, а поверху на них еще и фуфайку расстелил. Теперь лечебное сооружение доходило старику до самых подмышек.

Управившись с делами, Айкин опустился рядышком с Семенычем на корточки, пытливо заглядывая ему в глаза:

— Ну как, дедка? Маленько припекает? — спросил через несколько минут.

— Да есть немножко. Как будто горчичниками по кругу облепили.

— Ничего, ничего, скоро хорошенько запечет. Скоро поможет. Так еще мой дедушка Монокто свою ревматизму лечил.

Через некоторое время Семеныч, закряхтел тихонько, зашевелился. Шумно задышал. У него на лбу густую испарину выбило.

Уложив безропотно перенесшего долгую «процедуру» деда на лапнике недалеко от снова заведенного костерка, Айкин нерешительно подошел к молодому мужику.

— Спасибо тебе, Аким, — сказал тот и, улыбнувшись, по-дружески похлопал доморощенного лекаря по спине. — Семенычу-то явно полегчало.

— Зачем спасибо, — сконфузился растерявшийся ульча. — Так же всегда надо, — пролепетал, — так же все делают.

— Надо бы чем-то тебя угостить, но у нас с собой, извини, ничего съестного нет. Ходил вот недавно на охоту, но ничего не подстрелил. Не подфартило.

— Почему не подстрелил? — недоверчиво, недоуменно покосился на него Айкин. — У тебя, чё ли, патронов нет?

— Да есть патроны, конечно. Просто ничего по пути не встретилось. Одного только кабанчика и видел. Стрелял по нему, но промахнулся. Точнее — не успел я его как следует на мушку взять. Стрелял уже фактически по пустому месту.

— Ну, тогда пойдем — убьем быстренько? — в предвкушении сытного ужина воодушевился Айкин. — Дедка, наверно, кушать хочет?

— Хочет, конечно, — усмехнулся мужик, с ходу раскусив, разгадав его маленькую хитрость.

— Тогда пойдем… пойдем, — смутился ульча, уронил взгляд на свои растоптанные торбаса, зачем-то оглядел их придирчиво со всех сторон и нахмурился, будто новую дырку на них обнаружил. — А Семеныч пускай пока еще маленько полежит. — Пробормотал, а про себя подумал: «Шибко умный он, однако! Сразу понял, что я тоже есть хочу. Ему врать, наверно, совсем нельзя. Ни за что его не обманешь».

Хорошо поохотились, скоренько. Долго зверя искать не пришлось. Уже на соседнем увале Айкин стронул с лежки и нагнал на ставшего на «номер» у входа в ложбинку Андрея устроившуюся на дневку одиночную козлуху. А уже через час томилось в заложенной плоскими камешками ямке под кострищем жаркое из свежей козлятины и доспевали нарезанные крупными кусками «шашлыки» на воткнутых в землю наклоненных к огню ивовых прутиках.

Хлопоча над приготовлением обеда, Айкин жмурился от удовольствия, посасывал язык и причмокивал — вдоволь напился теплой звериной крови, когда спускал ее из разваленной козлячьей брюшины. Напарник по охоте Андрей от этого вкусного и полезного «блюда» почему-то отказался, и Айкину досталось почти целых пол-литра аппетитной, пахучей, дымящейся на морозе юшки. Потому он уже не слишком сильно страдал от голода, ведь был почти наполовинку сыт.

Жаркое вышло на славу. Сверху покрыто темно-вишневой хрустящей корочкой, а внутри — мягкое и сочное — просто во рту таяло. И дедка с Андрюхой, уплетая с большим аппетитом, не уставали его нахваливать, чем только все больше вводили Айкина в краску. «Зачем столько ненужных слов говорить? — с легкой досадой думал он. — Зачем их напрасно тратить? Разве и так без слов не ясно? Это только бабам позволено трещать без умолку, как каким-то глупым сорокам».

И еще больше обескуражил его Андрей, когда прямо, без околичностей спросил, откуда у него взялся такой большой синяк под глазом, кто его так сильно разукрасил. Так и застыл Айкин с открытым ртом, едва не подавившись куском непережеванной козлятины. А в голове крутилось: «А-на-на, разве ж можно самому у человека такое спрашивать?» Долго молчал, но потом все-таки решился поведать новым знакомцам о своих злоключениях без всякой утайки: «Этот молодой и шибко умный мужик все равно меня раскусит, все равно поймет, что вру. Лучше уж сразу рассказать ему обо всем, как на самом деле было. Да и зачем обижать хороших людей? Опять против себя настраивать? Подумают еще, что я плохой человек, что я что-то плохое против них задумал».

Рассказал все, что помнил. Без утайки. Как отмечали дома чуть ли не всем поселком удачную охоту, как кричал на него потом одуревший братишка Болда… Как, немножко очухавшись, но все еще сильно под балдой, прокрался на свое сгоревшее подворье и долго ошарашенно лупал глазами на торчащую посередине пепелища голую и страшную печную трубу. Как потом снова пил водку у приютившего его старого собутыльника нанайца Мишки. Как слушал в пьяном угаре вполуха рассказ корефана о чьих-то страшных кровавых приключениях, о наехавших в поселок ментах. Как проснулся потом под вечер в тайге с Мишкиным рыбацким вещмешком, с разламывающейся с похмелюги башкой и пялился на него, ничего не соображая… Как потом добирался на перекладных до Хабары. Как ехал на попутном «КамАЗе». Как вылез на Хехцире. Как потом долго и упорно топал по тайге, постепенно прозревая…

Мужики слушали откровения Айкина очень внимательно. Молча, не перебивая. И только, когда он закончил свой рассказ, старик положил свою теплую сухую руку на его коленку, заглянул в глаза и покачал головой:

— Ну и наворочал ты делов, Акимушка. Страшное дело, чего натворил. А все ж эта водка проклятущая. Будь она неладна… Так теперь же тебе, получается, и к родне-то нельзя…

— Почему нельзя?

— Да потому. Потому, что тебя там тоже искать почнут.

— Конечно, будут, — подключился Андрей. — На тебя уже точно и в Приморье ориентировку отправили. И в Отрадное, в первую очередь, если у тебя там родня проживает. Да и во все места, где есть вероятность того, что ты там объявишься. Понимаешь?

Понять-то, он понял. Чего ж не понять? Не совсем еще глупый, однако. Но как же принять такое? Как привыкнуть к этой худой, чернющей, как сажа, мысли? Ведь по всему выходит теперь, что и идти-то ему больше некуда. Совсем некуда, сколько лоб ни три…

Сидит Айкин, как дряхлый старик, сгорбившись, глядит в огонь широко открытыми, но совсем незрячими глазами. Глядит и шепчет еле слышно: «И что же мне делать теперь? Что?! Я же совсем не знаю! Ничего не знаю. Я же — простой парень… совсем простой парень, а не какой-то шибко умный исачила?!»[44]

Славкин

Сумерки сгущались быстро. На глазах. Уже через двадцать минут после захода солнца вокруг стояла полная темень. Такая плотная и непробиваемая взглядом, что хоть ножом ее режь. И только от свежевыпавшего снега в свете чахлых невзрачных звезд исходило слабое размытое сияние, как на жиденько подсвеченном танцполе в каком-нибудь захолустном «суперклубе» для местной «крутой» шушерни.

Славкин достал планшет, открыл закладку с электронной картой и отметил со смешанным чувством удовлетворения и досады: «Все. Уже час, как без движения. Явно на ночевку расположились. И это вроде бы неплохо. Вроде. С одной стороны. И я сегодня немного сосну. Все-таки семь часов за трое суток — маловато будет. Не тот возраст. Себя-то не обманешь… А вообще, Андрюха, что-то ты не слишком пока торопишься? Не больно-то жаждешь, как видно, свою ядреную кержачку облобызать да оприходовать? Придется завтра тебя, парень, как-то подстегнуть, ускорения тебе придать. Еще не знаю как, но что-нибудь придумаем. Слегка тебе касторкой задницу подмажем, как тогда в гарнизоне. Нет у меня ни малейшего желания неделями тут за тобой по дебрям тыркаться. На хрен мне такое затяжное беспонтовое «сафари»?»

Неожиданно мысли свернули на Илью: «Просек, волчара, или нет, что я один, без него, соскакивать собрался? Клюнет на эти сраные алмазы из лаборатории? По его понятиям вроде я просто обязан за ними вернуться? Там же, по самым скромным подсчетам, по четыреста штук зеленых на каждого, а это вполне солидный куш? По крайней мере — на пару-тройку лет вполне безбедной жизни?.. Нет, все-таки, похоже, почувствовал неладное? Недаром же усиленно пытался мне Ваську всучить, для контроля на загривок подвесить. У него ведь нюх звериный. Он ведь любой подвох за версту чует. Не один десяток раз имел возможность в этом убедиться. Ну вот хотя бы как тогда в Кули-Ишане…

Произнес мысленно, и тут же снова словно ослепило, опалило раскаленным солнцем и заколыхалось, заходило смутными расплывчатыми волнами в знойном мареве раскинутое по сторонам безбрежное море каменных хребтов. И заскрипела на зубах тонкая и вязкая, как цемент, вездесущая афганская пыль…

Разведгруппа скрытно выдвинулась к окраине кишлака в самое чумное пекло — вскоре после полудня. Полученная от хадовцев[45] информация, как и всегда, была расплывчатой и неполной: то ли «стопроцентно» существующий склад с оружием находится непосредственно в указанном ими стоящем на отшибе дувале, что представлялось почти невероятным, то ли на небольшом удалении от кишлака, в одной из окрестных пещер. И только одно из их утверждений было вполне конкретным и категоричным: хозяин дувала прекрасно осведомлен о том, как добраться к этому хорошо замаскированному «схрону». Поэтому душару надо было однозначно брать за бары, быстро и эффективно колоть, ломать, чтобы использовать в дальнейшем в качестве проводника. В общем-то все, как обычно, за исключением того, что в этот раз группе, согласно приказу, по каким-то «гениальным» соображениям начальства, надлежало действовать в светлое время. А какого черта, спрашивается, копья ломать, подвергать людей неоправданному риску, если на ближайшие сутки все равно запланирована широкомасштабная войсковая операция по зачистке кишлака. И тряси тогда этого угрюмого басмача в свое удовольствие. Только уже спокойно и методично, без суеты, с максимальным шансом на успех и минимальным — схлопотать в лобешник пулю. Но начальству, видимо, виднее. Оно ведь, как известно, к «небесам» поближе.

Как только группа рассредоточилась и взяла под контроль прилегающую к дому территорию и шедший первым номером Илья потянул на себя скрипучую покосившуюся дверь, из дверного проема наружу вырвались, словно пар из бани, клубы белого опиумного дыма. И тут же перехватило дыхание, и на языке появилась терпкая вяжущая сладость.

Картинка глазам предстала еще та — практически пустая нищая лачуга с корявыми, заросшими паутиной серыми, лет сто назад беленными стенами. На широкой заскорузлой от грязи затертой свалявшейся кошме, расстеленной на неровном глиняном полу за очагом, расположилась живописная семейка. Замурзанный и сопливый, голозадый пацаненок в короткой распашонке, лет двух-трех, с рахитичной головешкой и неестественно красными диатезными щеками, сухонькая остроносая бабка в нелепом цветастом платке, широченных шальварах и длинной стеганой рубахе и седобородый старик-доходяга в белой чалме, камисе[46] и партугах[47], похожий на обтянутый желтушной кожей живой скелет. Бабка, примостив под щеку сложенные ладошки, блаженно прикорнула на краешке покрытой жирными черными разводами подушки. А дед был занят тем, что медленно, заторможенно выколупывал из длинной деревянной курительной трубки с ярко-синим пластмассовым мундштуком и массивным черным набалдашником остатки опия.

Никто из них на появление в доме чужаков никак не отреагировал, и стало очевидным, что все они, включая мелкого, — глубоко под кайфом, в капитальном улете, и все происходящее вокруг им в данный момент — вообще по барабану.

— Ё…й кот, — прорычал Илья. — Похоже, нас опять мордой в дерьмо за…ли!

Он, естественно, имел в виду сложившуюся ситуацию, но после его слов так и шибануло с разлета в нос омерзительным запахом годами не мытого человеческого тела и разнообразной степени свежести экскрементов, как из нечищенного, забитого под самое очко деревенского нужника. Даже насквозь пропитавший застоялый воздух лачуги опиумный дух не смог заглушить эту исходящую от духовской семейки нестерпимую вонь.

— Один хрен, работаем, — не глядя на Илью, отдал команду и, подождав несколько секунд, пока бойцы приступят к шмону, подошел к старику вплотную. — Четурасти! Хубасти[48], бобо[49]?! — рявкнул ему прямо в ухо, резко пригнувшись, чтобы на всякий случай все-таки проверить его рефлексы. Но старый чмошник на это даже бровью не повел. Так и продолжал в полной прострации тупо и методично ковыряться в своей курительной трубке, счищая куском проволоки на погнутый металлический поднос черные липкие крупинки опия. Однако его покрытые въевшейся грязью руки, совершающие сравнительно сложные для состояния глубокого наркотического опьянения манипуляции, почему-то совсем не дрожали. И в мозгах проскочила мысль, что исходящий от деда запах отнюдь не такой насыщенный, как можно бы было предположить. Что он несколько диссонирует с тем, что висит в помещении. И в букете из явно свежего, а не едкого застарелого пота, ветхой пропыленной одежды и опия присутствует еще какой-то едва уловимый нюанс — вроде слабого аромата сандала[50]. Но эта мысль проскочила и моментально угасла где-то в закоулках подсознания. А он все стоял в шаге от старика и, глядя на его блестящую лысую макушку, вылезшую из-под небрежно повязанной, висящей на ушах подозрительно чистой, без единого пятнышка, белоснежной чалмы, темно-коричневую жилистую шею в сплошных рытвинах глубоких морщин, похожую на кору столетней сосны, быстро просчитывал в уме варианты экстренного потрошения этого задохлика. Но в голову не приходило ничего дельного, ведь прежде всего надо было каким-то чудодейственным образом привести погруженного в транс душару в чувства.

— Назад, Саня! Все назад! — неожиданно рявкнул Краев и, схватив за рукав, буквально волоком протащив по лачуге, вышвырнул его за дверь.

А через несколько секунд после того, когда все они, включая бойцов, пулей выскочили за дверь, хлипкая хибара вздрогнула и моментально развалилась на куски, и в клубах поднятой в воздух тонкой белесой пыли резко взметнулся вверх и заплясал из стороны в сторону широкий и длинный огненный язык…

— Он что, козлина старый, в вечном празднике? — хрипел ему в тугое после взрыва ухо Краев, когда, проскочив в диком темпе зеленку и отойдя от кишлака на значительное удаление, группа, выставив охранение, расположилась на дневку в коротком и узком, как щель, ответвлении пересохшего, усеянного валунами речного русла. — Сегодня же у этих диких маразматиков — обычный будний день и даже не пятница, а понедельник. А он, придурок, в белом тюрбане? Да без кулаха?..[51] И в таком сраче?.. Да только идиот на это купится!..

Шорох снега поблизости, неожиданно возникший на слуху, моментально отрезвил, вернул в действительность. Славкин машинально вскинул винторез, но через несколько секунд, матюгнувшись, отключил прицел: «Колонок, зараза, почти впритык мышкует. Совсем, паршивец, наглость потерял… Ладно. Хватит расслабляться. Пора, наверное, вперед двигать? Час с гаком уже прошел с тех пор, как полностью стемнело».

Быстро уничтожил все следы своего пребывания на привале и снялся с места.

Шел неторопливо. Напрямик через кусты не ломился, но и не особо осторожничал: «Судя по планшетнику, до стоянки мужиков — не меньше трех километров. На таком расстоянии через чащобу да в сопках даже при полном безветрии ни черта не услышат. Да тут же через горушку перевалишь, и ори не ори — не дозовешься… Ну а зверь в такой тиши все равно к себе вплотную не подпустит. Минимум на сотню метров. Да и то не устоит: с ночником же — не под фарою охотиться. Придется выцеливать по бегущему, что в таких дебрях практически неосуществимо. Поэтому надо бы поскорее на какой-то длинный прогальчик выбираться. Но в этом районе — ни дорог, ни просек на двести верст в округе и в помине нет. Поэтому правильнее всего будет сразу же спуститься в низину и держаться поближе к мари».

Однако все его попытки подстрелить какую-нибудь дичину на пропитание оказались в эту ночь абсолютно безрезультатными. Сколько ни колобродил по подножию окрестных сопок, так и не удалось ни разу подойти к зверью на выстрел. Да не то что подойти, даже толком поймать его в прицел не удалось. Несколько раз на какие-то доли секунды появлялись в окуляре ночника крошечные расплывчатые светлые пятна, но тут же исчезали, гасли без остатка. Даже прижать приклад к плечу не успевал, не то что до курка дотянуться. Короче, одна пустая маета в итоге вышла. Только взмок до нитки да дыхачку подорвал чувствительно.

Глянул на часы, и от злости глаза закатились — до рассвета оставалось меньше двух часов. А это означало, что ни о каком путевом отдыхе теперь уже и речь идти не могла: «Максимум через час после восхода эти таежники гребаные с бивуака сорвутся, а отпускать их от себя больше, чем на полчаса хода, совсем нежелательно. Иначе невозможно будет ситуацию под контролем держать: а вдруг какие-нибудь очередные нежелательные потенциальные попутчики опять к Андрюхе подвалят. Поэтому намеченный отдых, ясный пень, однозначно отменяется. Придется, видно, на энергетики подсаживаться, а если так и дальше покатит, то и горстями жрать их, пока мотор троить не начнет и намертво в горло не забьется… Ну, ладно. Поживем — увидим».

Остановился. Наскоро перекусил смерзшейся до ломоты в зубах безвкусной тушенкой — на разогрев уже времени не оставалось. Запил ледяной водой из фляжки. К коньяку не притронулся. После бессонной ночи и дикого напряга не взбодрит, а только в ступор введет.

Вылез на верхотуру, уравнял дыхание. Определил по планшетнику точное направление движения и размеренным шагом побрел вперед, временами подсвечивая себе путь фонариком.

Через полчаса при очередном его включении вдруг увидел цепочку относительно свежих человеческих следов. Пригляделся и сразу же без труда определился: «Явно — Андрюха. Его берцы с характерным раздвоенным на пятке протектором. Сам же ему специально такие приметные подбирал». Бросил взгляд по сторонам и нахмурился: буквально в нескольких метрах тянули в ту же сторону, куда ушел Мостовой, параллельно друг другу еще две отлично различимых борозды. Подошел к ним, присел на корточки: «Похоже, что эти два уродца с кокардами? Да, определенно они. Больше некому. Никого в округе больше не было… И наисвежайшие. Совсем недавно прошли. Вон еще и боковинки следов смерзнуться не успели… Вот же етит твою! И неймется ж им?.. Д-а-а, видно, не вняли, парни. Не понравилось им, как их позорно отымели. Увязались все же за Андрюхой следом, черти полосатые… Ну что ж? Тогда придется поучить маленько. Нема вопросов — сами напросились». Снял оружие с плеча, зажал в руке и тихо заскользил по свежему наследу.

Максимум через четверть часа, когда поднялся на гребень очередного увала, где-то совсем рядом в неглубокой низинке впереди по ходу громко затрещал, зашелестел лещинник. Славкин замер. Опустился на корточки, беззвучно распластался на снегу, направил винторез в сторону звука. В ночнике тут же замаячили две слегка смазанные ростовые фигуры: «Ну, вот и приехали, паря, — с удовлетворением осклабился. — Легки на помине. На ловца, как говорится, и зверь бежит… А тянут черти точно вдоль оврага. Могу тогда и приотпустить маленько. Никуда не денутся». Лежал, терпеливо ожидая, пока настырные, увязавшиеся за Мостовым егеря отойдут на нужное расстояние, а в голове ворочалось: «Валить их сейчас, конечно, — совсем не в тему. Если даже обоих сниму чисто и не успеют кому-нибудь из своих по рации брякнуть, их, по-любому, в ближайшие сутки-двое хватятся? Искать начнут, если они в назначенное время на связь не выйдут? И тогда мне еще один головняк прибавится. А это сейчас — совсем не ко времени. Совсем. Если бы попозже… Ну да ладно. Пока слегка шуганем для острастки, слегка шкуренку попортим, а там посмотрим по их дальнейшему поведению. А может, и так дойдет. И с первого раза. Дотумкают да свалят наконец».

Назаров

Промаялся, промучился несколько невыносимо долгих, нескончаемых, словно резиновых, часов, да так и не сомкнул глаз. А потом плюнул на это безнадежное дело: «Раз уж попало что худое на ум — ни за что не отцепится. Так и будет долбить и долбить без конца и края. Никакого сна все равно не будет». Вылез из спальника, плотно скатал его, запихнул в рюкзак. Раздул почти потухший костер, подложил в него толстый обрубок сухостоины и, устроившись рядом на бревнышке, погрузился взглядом в ярко запылавший огонь. Сидел, подправляя обломанной веткой к кострищу отлетающие в стороны малиновые угольки, и терпеливо дожидался самим собой назначенного часа.

А Боря храпака давил отчаянно. Как отвалился на спину с вечера, так и не ворохнулся ни разу, не сменил положения: «Ну натуральный нанаец. И холод ему не помеха, и проблем у него, как видно, никаких. Да и вообще, похоже, ничего его за живое не берет, до кишок не пронимает. — Подумал и все же поправился, устыдившись: — Да нет. Неправда. Проблем и у него в семье — выше крыши. И с женой — грызня бесконечная, и дочка — язвочка еще та, давно уже от рук отбилась… Не в этом, конечно, дело. Просто у мужика, видать, такая редкая нервная организация. Принял горизонтальное положение и обо всем забыл мигом, все из головы выбросил. Война войной, обед — по расписанью. Повезло ему просто. Тут уж можно только позавидовать. По-белому, конечно. Не из злобы».

Отвернулся от продолжающего сладко, безмятежно почивать Кудряшова, вздохнул и снова погрузился в тяжелые размышления. А поводов для них у него было предостаточно, ведь не только Темкина беда в мозгах засела накрепко, тревожило, конечно, еще и другое: «Как же там завтра у нас все сложится? Да нет, уже не завтра, а сегодня? Неужели этот лихач отчаянный все-таки осмелится на курок надавить? А может, и нажать? За ним не заржавеет. Уж больно злобно он на нас зыркал исподлобья. Как какой-то загнанный подраненный веприна… И чего ему так сильно приспичило нас с Борисом связи лишать? Похоже, здесь дело не только в охоте? Может он действительно от ментов скрывается? Натворил каких-то темных делишек, а теперь в глухой тайге хоронится вместе со своими подельниками?.. Но на уголовника он вроде бы совсем не похож? Или похож? Да кто ж их разберет теперь? Иной раз с виду — такой милашка, что впору крылышки приделать да целовать его взасос от умиления, а на самом деле — урод уродом, у которого руки по локоть в кровище. Народ-то ото всей этой перестроечной свистопляски озверел вконец, слетел с катушек. Чуть что — сразу за оружие хватается, как будто другого аргумента в споре уже вообще не существует… Так, может, бросить все это к лешему, пока не поздно? Не стоит овчинка выделки? Зачем из-за каких-то там копеечных батареек под пули лезть?.. Ну вот. Опять душой кривишь? При чем тут эти батарейки? Все дело в принципе. Вот именно в нем-то все и дело. Один раз спустишь такое на тормозах — потом сам себя уважать перестанешь. Да и Борю сейчас уже ни за что не отзовешь. Вошел уже в раж, как псина вязкая. Раз уж ему шлея под хвост попала — все равно один на амбразуру попрется. И плевать он теперь хотел на какую-то там субординацию. Не первый раз уже такое случается. Проходили. Все равно же попрется. И один, в одиночку. Попрется и обязательно дров наломает… Эх блин, ситуация! Будь она неладна».

Растолкал Кудряшова в шестом часу. Позавтракали. Проверили оружие. Присыпали снегом кострище. Собрались в путь.

— Боря, — крепко придержал подчиненного за плечо, развернул к себе лицом и, пытливо глядя в его поблескивающие в темноте глаза, покачал головой, — только я тебя очень прошу — не пори горячку. Прежде чем сделать что-то, подумай хорошенько. Понял?

— Да ладно тебе, Михалыч, — отбрыкался тот. — Что ты меня за мальчишку-то держишь? Не беспокойся. Соображайка у меня еще варит. Мозги на месте. Еще фурычат понемногу. Не без этого.

— Ну смотри, Боря, смотри! Я на тебя надеюсь. Стрелять только в самом крайнем случае. Если уж действительно подопрет, если без этого обойтись никак нельзя будет. И то — только по конечностям. Никакого убоя, ясно? За решетку попасть ты, я думаю, не горишь особым желанием?

— Да понял я тебя, Михалыч, по-о-нял. Не волнуйся ты ради бога. Все нормально будет.

— Подберемся. Издалека внимательно осмотримся. Спокойно, как положено, помозгуем и только потом начинаем действовать.

— Ну естественно, шеф. Да прописные истины…

— Разоружаем их. Ты разоружаешь — я страхую. Вяжешь по рукам. Хорошо, надежно. У тебя там шнур капроновый с собой?

— Да с собой, конечно. Он у меня всегда с собой. По рукам вяжу и на один кукан цепляю, я все понял.

— И вот еще что…

— Ну?

— Если их там больше трех нарисуется — разворачиваемся и тихарем, молчком назад сдаем.

— Это еще почему?

— Да потому, Боря, потому! Потому что нам их еще с тобой больше семидесяти километров вдвоем по тайге конвоировать, пока нас охрана из заповедника не подхватит. Ты уж об этом не забывай, пожалуйста. А это как минимум — двое суток. В лучшем случае. И постоянно — глаз да глаз — за каждым. И днем и ночью.

— Да ладно. Там посмотрим. По обстановке.

— Да вот уж хрена лысого, Борис! Да ничего подобного! Никаких там «поглядим, посмотрим»! Или ты мне сейчас же это клятвенно обещаешь, или мы с тобой и с места не сдвигаемся!

— Ну хорошо, Михалыч. Хорошо. Уговорил, — на этот раз легко и без заминки согласился Кудряшов. — Я тебе это обещаю. Клятвенно. Доволен?

— Добро, — резюмировал Назаров, а внутри на этот счет все равно серьезные сомнения остались: «Да ни черта тебя, дурня вязкого, в азарте не удержишь. Не раз такое было. Ты же, как тот барбос бесшабашный — вцепился, взял по «месту» мертвой хваткой — и тут уж тебя и за хвост не оттянешь, хоть ты его по самый корень оборви».

Не торопясь, побрели гуськом. Бориса, как ни артачился, поставил позади себя. Пускай дорогой хоть немного дурной кураж собьет. Но это, правда, мало помогало. Все равно буквально к спине прилип, пыхтел вплотную, все время норовил на пятки наступить. «Ну все! Разобрало его! Пошел гон! Теперь уже не успокоится. Хоть ты его стреножь, как жеребца гонористого. Хоть каждые пять минут привал устраивай, — косился недовольно на Кудряшова и все чаще озабоченно на небо посматривал: — А ведь совсем захмарилось. Затянуло накрепко. Ни одной звезды не видно. Определенно — опять снег повалит. И, должно быть, скоро… А, может, оно и к лучшему? Если бы еще к тому же и завьюжило порядком да замело бы все следы к едрене фене… Вот тогда бы точно веский повод появился, для того чтобы от этой глупой затеи с чистой совестью отказаться. Глядишь, и Боря бы тогда со мною согласился», — закралась в душу робкая, зыбкая надежда. Уж очень не хотелось почему-то в этот раз в опасную передрягу ввязываться. Интуиция настойчиво подсказывала, что ни в коем случае не следует этого делать. А ей он привык доверять. Ни разу еще сбою не давала.

Вот и теперь не подвела. Не обманула.

Попал на ухо какой-то короткий неясный, непонятно откуда изошедший звук. Как будто где-то недалеко в пустой котелок легонько дюбнули. Замедлил шаг, прислушиваясь. Уже решил остановиться, когда Кудряшов неожиданно охнул и всей тяжестью навалился на спину. Сграбастал за одежду и потащил за собой на снег. Грохнулись и замерли в обнимку, но через несколько секунд выпустили друг дружку из объятий, отпрянули и зажали в руках оружие.

— Ты чего, Борь? — шепнул, сглотнув застрявший в горле комок.

— Тут это, шеф… Кажется, меня… немного зацепило? — с ноткой удивления в голосе хрипловато откликнулся Кудряшов.

— Куда?!

– Да в левое плечо. Но, похоже, не сильно. Просто мышцы сбоку продырявил. Кости точно не з-задело. Рукою двигаю. Ссвободно.

– Ну ё-моё! Вот говорил же я тебе! Ну вот, как чувствовал… Так. Давай-ка быстро вон за ту куртинку переползаем. Откуда он стрелял? Сзади?

— Да вроде как сзади ударило?

— Уходим в перекат, не поднимаясь. Сможешь?

— Смогу, конечно. Ерунда. Царапина.

— Тогда давай по команде. Раз, два… Двинули!

В несколько приемов перекатились, перекинулись за узкую гривку тонкоствольных молодых осинок, которые с большой натяжкой можно было назвать деревьями, но поблизости все равно никакого другого подходящего укрытия не наблюдалось. Как назло. Одни низкорослые жидкие кустики.

— Дай-ка посмотрю! — расстегнул на Боре куртку, запустил под нее руку, и сразу пересохло во рту — она тут же стала по локоть мокрой от горячей, обильно вытекающей из раны крови. — Надо тебя немедленно перевязывать! И руку жгутом перетянуть.

— Подожди, Михалыч, — хрипнул в ответ Кудряшов, — не сейчас…

— Чего ждать-то, Боря?! Нечего тут ждать. Ты же кровью истечешь…

— Подожди, говорю. Подождем еще немного. Хоть пару минут. Может, он опять палить начнет. Тогда мы его запросто по вспышке снимем.

Подхватив оружие, осторожно выглянув из-за гривки, застыли наизготовку. Но минуты тянулись, проползали одна за другой, а в лесу по-прежнему стояла полная, до звона в ушах, ни единым звуком не нарушаемая тишина.

— Нет, — сам же первым и потерял терпение Кудряшов. Видимо, боль уже грызанула его нешуточно — дыхание его стало сиплым и прерывистым. Но он все еще продолжал через силу бодрячка из себя корчить: — Не будет он, паскудник… больше стрелять. Точно не будет. Попугал, и харэ. В этом, я уверен, и вся з-задумка. Хотел бы убить — так сразу б и влепил в з-затылок. Или в спину — посередке. У него же ствол — толковый. Только идиот с такой машинки промахнется. И без ночника даже… А ведь он, Михалыч, мог его уже и прицепить, если до своих… с-с-смотался?

— Все, Борис. Заканчивай языком молоть. Сейчас вон туда, поглубже в лощинку, переберемся. Перевяжу тебя и промедол уколю, — сказал Назаров и в пот его бросило: «А есть ли он в аптечке, промедол-то этот? Не выкинул ли я его часом? Ведь там же срок хранения вроде давным-давно истек? — И тут же следом еще одной хлесткой и очень своевременной мыслишкой ожгло, как раскаленным угольком: — А почему же сзади-то стрелял? Он что, всю ночь нас на засидке караулил? По ходу где-то скинулся на сторону и вкругаля к следам своим вернулся? Да ну. Не может быть такого. Да мы бы с Борей его соступ моментально срисовали. А ведь не было никакого соступа? Да точно ж не было! Да ни единого! Одна прямая и ровнехонькая стежка!»

Андрей

Проворочался рядом с Семенычем на хрустком пахучем пружинистом лапнике — и ни в одном глазу. Тихонько поднялся, стараясь не потревожить старика, беспрестанно вздрагивающего, постанывающего в тревожном зыбком сне, поплотнее подоткнул ему ватник под больную спину, а потом еще и своим бушлатом поверху прикрыл. Подложил в костер обломков сухостоя и уселся на придвинутую к огню скользкую и гладкую, как огромная обглоданная костомаха, валежину.

Айкин так и не прилег. Как отошел в сторонку еще с вечера, ошарашенный новым горьким для себя открытием, так и просидел всю ночь поодаль в одиночестве, нахохлившись, как озябший, побитый морозом воробей. И, стоило прикоснуться взглядом к его смазанной темнотой сгорбленной, застывшей в полной неподвижности фигурке, как тотчас опять полоснуло острой жалостью: «Вот уж действительно, угораздило мужика, так угораздило. Ничего не скажешь. А ведь, похоже, человек-то неплохой? По крайней мере — точно незлобивый». Вздохнул, покачал сочувственно головой, но мысли тут же на другое свернули, на то, что давно свербило и свербило: «А ведь никак нельзя их к Елизару вести. Ни в коем случае… Но и свернуть нельзя. Вот же незадача… Выбросить бы прямо сейчас, немедленно, ко всем чертям собачьим все эти их жучки-паучки вонючие да просто выскользнуть, выпасть из поля их зрения, исчезнуть, раствориться в тайге бесследно? Да можно, конечно. Да легче легкого! Ничто ведь, в принципе, и не мешает по большому счету? Но… это только в принципе… А как на самом деле?.. А ты, Санек, корешок мой «верный и проверенный», и на этот раз отнюдь не сплоховал, нигде ни в чем не просчитался? Как и всегда, предельно грамотно все по полочкам расставил? Знаешь ведь, что ни за что не отступлю, не отступлюсь? Знаешь ведь, сволочь, мою натуру?! Знаешь, знаешь!.. Да ну и ладно. Стал быть — по рукам, «братишка»… Можешь считать, что я по-прежнему — в игре. В твоей игре. В твоей! Считай, что вызов принял… Да пусть пока — по-твоему. Пускай. А дальше… Не нам с тобой, в конце концов, решать, как карта ляжет, как партия в итоге сложится».

Дико курнуть захотелось. Да хоть бы парочку затяжек! Хотя б какой завалящий чинарик добить до ногтя… Но все запасы курева давно иссякли. Ну не сгребать же крошки по карманам!

Оторвал взгляд от разгоревшегося, жарко полыхающего костра и посверлил ночную темень переполненными ненавистью глазами: «И где ж ты прячешься, сучонок? Где?.. Да где-то ведь совсем рядышком. Совсем. Нутром чую! Буквально по пятам за нами ходишь. Вот знать бы еще — один ты или нет? — Озадачился, но, поразмыслив накоротке, с едким сарказмом усмехнулся: — Да не-е-ет… Почти уверен, что один. Я ж тебя тоже, май бьютыфул френд, неплохо изучил, не первый денек-то знаю. Да знаю, как облупленного! Ты же у нас — терминатор, блин, в натуре! Не нужны тебе и на дух никакие помощнички. Да и какие мы, к лешему, для тебя противники — дедок малосильный да капитанишка картофельный, как в том совковом старом фильме? Да на твоем фоне я же просто какой-то зеленый салажонок-неумеха, пороха не нюхавший. Так только — на один зубок тебе, как вошка мелкая! Да ты же нас, естественно, одним мизинцем! Да и кержаков всех этих, толстовцев малохольных, на своем непротивлении злу насилием повернутых — ясный ж перец! — Распалился, дошел почти до точки каления, но, спохватившись, жестко и справедливо себя упрекнул: — Да так ведь и есть на самом деле. Заводишь себя, как мальчишка перед драчкой, самым примитивным детским способом вместо того, чтобы трезво, спокойно все осмыслить… А Санек, как ни крути, действительно неслабый профи. Этого у него не отнимешь. И на кривой кобылке его не объедешь, как какого-нибудь недоделанного бандюка из приисковой охраны. И на одной голой благородной злости, пусть даже просто беспредельной, у него, естественно, не выиграть. Да никак и ни за что не выйдет!»

Плотно прикрыл веки. Посидел с минуту, волевым усилием приводя башку в порядок. И только окончательно задушив в себе расходившиеся эмоции, пустился в неторопливые и обстоятельные мысленные рассуждения: «Значит, так… С Семенычем я, конечно разойтись не могу. На такой примитив, Санек, не купится. Дохлый номер. Не рванется он сразу же за мной. Сначала спокойно старика убьет, а потом только на мой след вернется… До того момента, пока мы первую часть его плана не выполним, пока до старого места скита под его присмотром не дотопаем, он, естественно, из дебрей даже носа не покажет. Это уж — и к бабке не ходить. Так и будет в отдалении за нами тащиться, выдерживая безопасную дистанцию… А поэтому идти нам туда придется однозначно. По-любому придется. Это как вроде само собой разумеется. А значит… значит, так мы и поступим. Так и сделаем… Это, будем считать, — дело решенное. А вот там… Там я должен буду устроить какую-то очень хитрую, очень тонкую, совсем не читаемую провокацию. Должен буду, демонстративно избавившись от всех «мачков», выкинув еще какую-то злонамеренную и дико раздражающую его бяку, заставить его поверить в то, что мы, найдя и прочитав оставленное для меня Глушино послание, действительно решили резко оторваться… То есть надо будет каким-то хитрым способом вынудить его резко сократить дистанцию и с нами сблизиться. Да настолько сблизиться, чтобы его ненаглядная харя в моем прицеле замаячила… Это, конечно, задачка не из легких. Отнюдь не легкая, но все-таки надеюсь — выполнимая. Даст бог, я что-нибудь придумаю. Да просто обязан придумать… И время пока еще терпит. Немного, но все-таки есть еще в запасе. До старого скита — не меньше суток хода… Только бы не плутануть где по глупости… Да нет, не должен вроде бы? Кажется, от тех двух дальних спаренных островерхих сопочек, которые я засветло приметил, как раз и начинается та стародавняя кержацкая лудёва? По крайней мере — очень на то похоже. Да и в направлении нужном — точно на северо-западе. — Додумал, закончил мысль, и снова будто обручем стальным перехватило горло: — Эх, Семеныч, Семеныч! И как же тебя, родной ты мой, из этой кровавой драчки вывести? Из этой игры смертельно опасной? И под пули с собой тащить нельзя, и оставить без опеки. Ведь не пощадит он тебя. Не посмотрит, что старик… Нет, не пощадит. Ему, похоже, теперь уже абсолютно без разницы, кто перед ним — старик, или женщина, или сосунок малолетний. У него, как видно, после Афгана начисто крышу снесло, окончательно мозги переклинило. Да он же уже, если разобраться, по большому счету и не человек вовсе. Одна пустая оболочка. Да, попросту — машина для убийства! Бездушная и бессердечная!.. Ну вот. Опять заводишься? А это ведь последнее дело. Отсюда — шаг до поражения… Ну-ка, давай, парень, заканчивай уже. Соберись. Возьми себя в руки. Немедленно. В этом-то твоя главная задачка и состоит, чтобы, самому оставаясь спокойным и сосредоточенным, его в нужный момент заставить из себя выйти, буквально довести до умопомрачения, чтобы ему беспредельной злостью глаза застило. Это же его единственное уязвимое место, его пята ахиллесова. Ну как тогда, в поезде… Его до дикого озверения довести надо, но самому при этом полное хладнокровие сохранить. А потому… Потому нельзя ни на минуту голову терять. Ни на одну минуту! Ни в коем случае. Ни при каком раскладе. Если ты, конечно, действительно намерен выиграть. Если уж действительно намерен…»

Мостовой вздрогнул от неожиданного чужого прикосновения. Кожу плеча будто ожгло через тонкую ткань энцефалитки. Резко отшатнулся, вскинул голову. Рядом, пригнувшись, стоял Айкин, смущенно переминаясь с ноги на ногу. Погруженный в свои мысли, Андрей даже не заметил, как тот подобрался.

— Что… Аким? — нахмурился. — Чего ты хочешь?

— Дальше… я с вами пойду? Возьмешь, Андрюха?

— Куда? — переспросил машинально.

— Все равно куда. С вами…

— Нет, конечно, — отрезал категорично, вникнув наконец в суть вопроса. — Это совершенно исключается.

— Почему? — заметно дрогнувшим голосом произнес Айкин. — Думаешь, я теперь совсем пропащий человек, да? — И, горестно вздохнув, отвернулся, пряча заблестевшие в глазах слезы. И, всхлипнув, чуть слышно выдавил из себя: — Да… Так и есть. Совсем худой. Правда.

— Да я же не о том, Аким, — стараясь сгладить возникшую неловкость, поспешил отозваться Андрей. — При чем тут это? — Сказал, а через мгновенье осознал, что своими последними словами окончательно добил растерявшегося, расстроенного ульчу.

Айкин шмыгнул носом, резким движением руки шуранул рукавом фуфайки по лицу и, быстрым шагом отойдя от костра, сорвал с ветки свой тощий солдатский сидор с явным намерением сиюминутно, немедленно отправиться в дорогу.

— Да подожди ты! — окликнул его Мостовой, поднимаясь на ноги. — Подожди, тебе говорю. Да стой ты, ей-богу! Куда ломанулся?

Айкин замер на месте. Застыл, не поднимая глаз от земли, крепко сжимая в опущенных руках лямки вещмешка.

— Ну что ты, прямо как ребенок малый, — с облегчением громко выдохнул Мостовой и, услышав, как потревоженный Семеныч беспокойно заворочался во сне, приложил палец к губам. — Тсс… Тихонько. Иди сюда, иди поближе. Иди, давай. Садись — поговорим.

Айкин немного помялся, но потом все же медленно и нерешительно вернулся к костру. Не приближаясь к Андрею, остановился в трех метрах от него, продолжая на всякий случай сжимать в руке свой походный сидор.

— Да ты садись, Аким. Садись ко мне поближе, — прошептал Андрей. — Давай, давай, а то мы деда с тобой разбудим.

Айкин подошел, присел на самый край валежины. Положил вещмешок на снег и молча протянул ладони к огню.

— Ты только не дергайся, пожалуйста, а внимательно меня послушай, — сказал Мостовой, выдержав минутную паузу. — С нами тебе идти, я считаю… очень опасно. Опасно, понимаешь?

— Почему опасно?

— Ну как же тебе объяснить-то попроще да покороче?.. Дело в том, что… за нами гонятся. Понимаешь?

— Кто за вами гонится?

— Да кто-кто… Бандиты. Дерьмовые люди. Очень дерьмовые… И с ними нам еще обязательно по-серьезному схлестнуться придется.

— …

— И все это, вполне вероятно, может для нас с дедом очень плохо закончиться…

— Ничего. Я вам помогать буду.

— Ой, бли-и-ин… Да чем же ты нам поможешь-то без оружия?

— Все равно помогу. Ты не думай. Я много могу помочь. Много разного…

— Сомневаюсь…

— Скажи лучше… что ты Акиму совсем не веришь. Зачем долго пустое говорить? — опять скуксился Айкин и, ухватив за лямку вещмешок, начал подниматься, слезать с валежины.

— Да постой ты, погоди, — придержал его за локоть Андрей, усадил обратно и с немалым усилием, но все-таки выдавил из себя, хоть на языке вертелось совсем другое — полностью противоположное. — Ладно. Хорошо. Считай — уговорил. Пойдешь с нами. — Сказал и подумал: «Черт с ним, пускай пока остается. Ну как тут ему откажешь? Пускай пока с нами… Но только до старого скита. Только… А там мы непременно с ним расстанемся. Как бы ни просил, ни клянчил. Еще не хватало и вовсе постороннего человека в наши дерьмовые кровавые игры втягивать. — Подумал, а через миг, словно обухом топора, в лоб ударило: — Так ведь, наверное, поздно уже?! Все — приехали! Амба! Санек же его однозначно срисовал! Моментально срисовал, в тот же миг, как только он к нам прибился. И теперь он его уже точно не отпустит. Ни за что не отпустит! Ни его, ни Семеныча!.. Господи, да что ж это за наказанье-то такое?! Я же уже для всех, кто со мной законтачит, как какой-то ящик Пандоры! Да просто исчадие бед настоящее!!!»

И дрожь пробежала по телу. И руки сжались в кулаки. Да так, что ногти в кожу впились. И тошнота нахлынула.

Назаров

— Ну? Понял наконец, о чем я битый час тебе талдычу? — спросил Назаров с едва скрываемым раздражением. — Не он это стрелял. Не он, Боря. Точно не он. Почти на сто процентов в этом уверен… Никакого, ни одного соступа мы с тобой в упор не видели. Как взял с места, так и потянул себе прямиком практически без остановки. Всего-то пару раз только и потоптался слегка, проверился по-быстрому и дальше потопал.

— А это еще не факт, Михалыч, — твердолобо возразил Кудряшов. — Не убедил ты меня. Отнюдь не убедил.

— Ну вот опять ты, Боря! Опять за свое… Ну что? Начнем по новой? По второму кругу?

— Да хоть по второму, хоть по третьему. Все равно… Что соступа мы с тобой не видели, в этом, ладно, я с тобой согласен. Хотя с большой натяжкой. Вполне могли в такой темнотище и просто не заметить…

— Боря…

— Да согласен, я ж сказал, но… — сказал Кудряшов и, оттопырив, поднял вверх большой палец. — Но точно мы это с тобой сможем утверждать только тогда, когда до самого лагеря его дотянем и убедимся в том, что он где-то дальше по ходу петлю не сделал. Да и то только примерно, на прикидку получится. Мог же ведь он и там часок поболтаться, а потом ломануть в обратку, да только, естественно, не по своим старым следам. Прошмыгнул мимо нас втихаря сторонкой да зашел с тыла. Что, Михалыч, скажешь — не может быть такого? А ну, признайся!

— Да все может быть. И это тоже, но давай рассуждать логично… Вот остановись-ка да еще раз хорошенько подумай.

— Ладно. Слушаю.

— Он же нас с тобой даже разоружать не стал? Так?

— Допустим.

— Без всяких допусков, Боря. Это факт. Только обоймы вытащил да в снег закинул. А ведь мог это сделать, правильно?

— Мог, и что с того?

— Мог, но не сделал. А казалось бы, чего проще, если ты стрелять по нас собрался. Ведь тогда мы для него, безоружные… просто… как в тире по мишеням. Расстрел натуральный. Да бей — не хочу, безо всяких последствий.

— Ладно. Пока молчу. Дальше.

— А дальше, Боря, еще больше… Связи он нас лишил и, как я уверен, совершенно успокоился. Больше мы для него, по-видимому, никакой опасности не представляем. Он одного хотел, только одного — чтобы мы от него отвязались и не сумели никому в ближайшее время о нем сообщить. О его местонахождении. И только в ближайшее. Дальше — хоть трава не расти. Ему, Боря, просто-напросто фора была нужна, чтобы успеть за это время бесследно в тайге раствориться. И все. Только фора. Больше ничего ему от нас и не требовалось… В таком случае какого беса ему вздумалось возвращаться и по нас стрелять?

— Да мог же и просто передумать? Сначала решил нас в живых оставить, а потом допетрил, что капитальную промашку допустил. Косяка упорол крупного. Что мы для него теперь совсем нежелательные свидетели?

— Нет, Боря. Не вяжется. Ну не похож он на человека, который свои решения по ходу дела меняет…

— Н-у-у, Михалыч, ты даешь! Этого я от тебя совсем не ожида-а-ал. Это уже какое-то пацанство получается, гадание на кофейной гуще. Похож — не похож. Любит — не любит. Ты что, сто лет с ним знаком, тыщу лет его знаешь?

— Знаю или нет, не важно. Вроде бы пожил уже, — начал против воли наливаться злостью Назаров. — Научился немножко в людях разбираться.

— Да я же с этим и не спорю, Михалыч, — уловив металлические нотки, проскользнувшие в словах начальства, сообразив, что слегка переборщил, хватил лишнего, своевременно сдал назад Кудряшов. — Но все одно это только твое… наше предположение. Пока не проверим досконально…

— Проверить-то, конечно, проверим, — по достоинству оценив реверанс подчиненного, усмехнулся и уже более спокойным голосом продолжил Назаров. — У нас с тобой теперь нет больше никакого другого выхода, как его догонять. А там уже, не знаю как, просьбой или силой, но только батарейки нам вернуть надо в любом случае. Надо обязательно в заповедник сообщить, чтобы подмогу прислали. Не нравится мне совсем вся эта история… Да и за тебя я тревожусь, Боря… Почти трое суток топать до первого кордона с таким ранением… Как ты, кстати?

— Да нормально. Слегка пощипывает, но вполне терпимо.

— Не морозит? Дай-ка лоб пощупаю.

— Да прекрати, Михалыч, — резво отстранился Кудряшов. — Что я тебе — девка малахольная, чтоб меня ощупывать. Сказал же — нормалёк. Значит, так и есть. Тоже мне — нашел ранение…

— Это пока, Боря. Пока. Надеюсь, понимаешь, что в любой момент может у тебя лихорадка начаться? А если прихватит, что я с тобой тогда делать буду? А если начнется нагноение? Я ведь рану твою только стрептоцидом и присыпал да бинтом обмотал. И промедола всего один тюбик остался. Больше ничего обезболивающего.

— Ничего, перекантуюсь. Не беспокойся. Это все мелочи. Да ты же и сам видел — ничего там такого страшного. Кость не зацепило. И даже не сквозной пробой, а только так — с самой краюшки шматок мясца отколупнуло. Считай, из строя он меня не вывел…

— Шматок, шматок… Да если б это дома случилось, то я бы… — по инерции проворчал Назаров, но, поглядев на расплывающуюся в нарочито бодренькой и даже слегка язвительной улыбочке Борину физиономию, оборвал себя на полуслове. Помолчал немного, ощупал внимательным взглядом лежащую под гребнем увала припорошенную снегом, поросшую полынью и густым мохнатым вейником пустую мертвую лощину и перевел тему: — Так ты понял или нет, к чему я все это вел?

— Да понял я, Михалыч. Не дурак. Конечно, понял. Есть вероятность того, что по нас кто-то другой палил. Пусть небольшая, но все же есть. Не буду я с тобою больше спорить. И этот кто-то вполне может и дальше где-то рядом с нами шарахаться…

— Ну вот, наконец-то! И стоило, Боря, такую долгую тягомотину разводить, нервы мне мотать понапрасну?

— Да ты ж меня знаешь, Михалыч, — хохотнул Кудряшов и слегка покривился от резанувшей предплечье боли. — Люблю я поспорить мал-мал. Особенно с тобой. — И, оправившись, начиная, как обычно, ерничать, скорчил покаянную рожицу: — Ну не могу же я сразу со всем согласиться. Не могу. Такой уж, видно, уродился.

— А раз есть такая вероятность, — не принимая предложенного Кудряшовым легкого тона в разговоре, с полной серьезностью утвердил Назаров, — то мы с тобой просто обязаны ее учитывать, если не хотим, конечно, опять на пулю нарваться… Это я и хотел в тебя втемяшить. Хотел, чтоб ты этим проникся как следует.

— Считай, что я проникся, шеф.

— Ну вот и хорошо.

— Да внял я тебе, Михалыч. Точно внял. Вот прямо до кишок проникся. Ну что? Двинули?

— Подожди, Боря, и это еще не все. Готов послушать?

— Слушаю.

— И этот кто-то, если я правильно понимаю, очень не хочет, чтобы мы этого Робин Гуда догоняли. Очень он не хочет, чтобы мы с этим парнем каким-то образом контачили.

— Поясни? Не понял.

— А что тут понимать? Проще пареной репы… Ты же сам заикался, что он убивать нас явно не намеревался. Только попугать.

— А-а, ну, понятно, о чем ты. Согласен. Тогда эта скотина однозначно от нас не отцепится.

— Не отцепится, Боря. Ни за что не отцепится. Уж тут ты будь уверен.

— Да и черт с ним, — сказал Кудряшов и сдвинул брови. — Слушай, Михалыч, а может, вернемся? Возьмем этого варнака в клещи и вальнем его к едрене фене?

— А ты уверен, что он один?

— …

— Вот то-то и оно… И я не уверен.

— Тогда придется его здесь на засидке ждать. Все равно, рано или поздно, на свет вылезет.

— Не можем мы, Боря, ждать…

— Тогда пошли, — нетерпеливо дернул головой Кудряшов. — Не люблю я этих долгих размышлений. И так все ясно как божий день.

— Ну ясно, так ясно, — недовольно покосился на подчиненного Назаров, подумав: «Да ни черта ему не ясно! Да черта лысого ты его переделаешь! Так и свербит у него по-прежнему в одном месте». — Главное, чтобы ты уразумел, что гон закончился. Больше никакой, ни малейшей спешки. Идем теперь с тройной осторожностью. И с постоянной оглядкой.

— Давай уже не повторяться, а, Михалыч?.. Ей-богу, лишнее.

Славкин

Понемногу начало светать. Под утро ударил легкий колкий морозец, и, распахнув бушлат, распустив молнию на горловине свитера, Славкин с наслаждением всей грудью вдыхал свежий, настоянный на запахах тайги воздух, бьющий в голову, как доброе вино.

После очередного толкового хода в начатой партии настроение его заметно улучшилось. И даже в сон клонить перестало. И таблетки глотать уже стало ни к чему. И без них не штормит, не качает. Вполне сносное самочувствие. На твердую четверочку.

«Судя по тому, как этот зеленый егеришка после моего выстрела ретиво в перекат ушел, — размышлял неспешно и обстоятельно, удобно привалившись спиною к дереву, — а потом еще и достаточно долго молча, без малейшего скулежа, зыркал по сторонам с карабином наизготовку да к тому же вполне браво и осмысленно, я его только слегонца зацепил, слегка ему ручонку поцарапал? Так вроде бы все и вышло, как планировал?.. Ну-ну, посмотрим теперь: дойдет — не дойдет. А нужно будет, и еще добавим для пущей верности… Как бы там ни было, а им теперь без связи, если, конечно, не совсем дураки законченные, одна дорога — назад на хаус. Да побыстрее, вприпрыжку, никуда не заворачивая… А они, скорее всего, сюда с главной усадьбы заповедника приперлись. Больше неоткуда. Не вертолетом же их в такую глухомань закинули? Что-то я в этом очень сильно сомневаюсь — при их-то скудном финансировании?.. А это без малого — сотня верст на прикидку. Не меньше, чем на двое суток гребли. — Подумал, и губы его дрогнули, поползли, растянулись в едкой сардонической улыбочке: — Представляю себе, как эти мудрики гонористые теперь от каждой тени, от каждого куста шарахаться начнут. Да угоришь, наверно, со смеху. Да та еще картинка будет. Ничего, скоро вдоволь потешимся. — Посмотрел на часы и, снова откинувшись спиной на дерево, принял удобное положение. — Ну лады, дам я им еще с полчасика для полной гарантии. Пускай еще побалаболят от души да окончательно придут к какому-то консенсусу. Андрюха все равно еще на месте ночевки копошится. А потому спешить мне совершенно нэ трэба. Ни к чему. Все еще успеется… А может, все же коньячку маленько накатить? Дринькнуть глоточек?.. Да нет. Пожалуй что не буду. Побережем заначку. Еще пригодится. — Прикрыл глаза, посидел с минуту совсем бездумно, безо всяких размышлений, и тут неприятная мыслишка, пришедшая совсем не к месту, кольнула в расслабленных мозгах, выскочила на свет совсем не ко времени, как черт из табакерки: — И как же это Малек тогда, после того мочилова в ските, этих кержаков пришибленных так бездарно проворонить умудрился? Как же он так лопухнулся качественно? Вот же баран бестолковый! А все то же — я, я. Головка от… водомета! Тоже мне еще, блин, — спецы порубежные. Не спецы, а сосунки, говномесы натуральные. Проследили бы тогда надежно этих божьих одуванчиков, и все бы сейчас просто найс было. Не пришлось бы мне теперь втемную за Андрюхой по тайге неделями таскаться в надежде, что он меня к ним когда-нибудь выведет. Уже бы давно загасил и одних, и вторых да где-нибудь за бугром балдел бы, нежился в шезлонге с какой-нибудь сладенькой герлой-шоколадкой на теплом песочке… Д-а-а… Дать бы тебе, Витюша, в рожу, чмо ты болотное. Жаль, что теперь уже такой возможности больше не представится. А не то бы я тебе точно, полканчик ты мой недоделанный, с огромным удовольствием паяльник начистил. — Поиграл желваками, потер кулаки. Сплюнул в сердцах и все же не удержался: отвинтил колпачок на фляжке. Засадил, запустил в нутро добрый весомый глоток. Потянуло повторить, но, хмыкнув, все же благоразумно удержался. Вернул в карман фляжку. — Да пустое ж дело — сейчас об этом думать. После драки, как известно, кулаками не машут. И чего теперь зацикливаться? Дело делать надо… Ну ничего — словесные портреты у меня достаточно полные. И по именам я всех этих ванюток да машуток знаю… Это, естественно, — на самый худой конец. Если уж Андрюха действительно вконец вразнос пойдет, заартачится да на сторону свинтить решит окончательно. Да если я к тому же перед смертушкой ничего путевого из них с дедом выдавить не смогу. Отмолчатся, как лихие кремень-партизаны, что, конечно, тоже маловероятно. Не знаю, как дедок, а у Андрюхи, думаю, — кишка тонка… Да нет. Не должен он ничего такого глупого отчудить. Все равно, в конце концов, попилит к своей Глафирке ненаглядной. Да обязан просто. Помозгует, взвесит все свои дальнейшие безрадостные перспективки, накрутит по тайге с десяток хитрых вензелей да рванет как миленький… Да куда он денется-то — с подводной лодки? Да еще с таким капитальным балластом, как этот его доходяга Семеныч — пенек престарелый?»

Терпеливо, до минуты, выждав добавленные полчаса, тщательно затер, уничтожил все следы своего пребывания на привале и двинулся в обратный путь. В паре десятках метров от места, откуда несколько часов назад вел огонь по егерям, остановился, опустился на снег. Ползком по-пластунски, почти беззвучно добрался до знакомого взгорочка и, приподнявшись на локтях, осторожно выглянул из-за него. Хорошо видимая на свежевыпавшем снегу цепочка следов тянула из лощины вверх за гребень увала. «Ну, это нормально. — подумалось. — Этого и следовало ожидать. Сообразили быстро, что надо резво ноги уносить, убираться с открытого пространства». Отполз назад в низинку. Поднялся на ноги и, отряхнувшись от снега, осторожно двинулся в обход.

Глубокую прямую борозду в снегу заметил еще на подходе — за полсотни метров. Остановился. Тщательно просканировал тепловизором окружающее пространство. Огляделся. Постоял еще несколько минут, не шевелясь, напрягая слух, словно не до конца доверяя показаниям прибора, и только потом приблизился вплотную к наследу. Присмотрелся и тут же смачно выругался в голос. Борозда была не одна, а целых три. Рядом с пристывшими за ночь следами Мостового в том же направлении тянули еще совершенно свежие, четкие, не более чем часовые, следы обоих егерей. «Вот же мать твою растак! Да ни хрена же до них не дошло! Ни черта не дошло, как видно! — моментально разобрало его от полыхнувшей злости. — Все равно же увязались за Андрюхой, дебилы упертые, будто им там маслом намазано!» Прицепил монокуляр к поясу, закинул за спину винторез. Нагнувшись, зачерпнул ладонью пригоршню снега, с силой растер лицо, так что кожа на щеках загорелась, словно политая крутым кипятком. Подышал пару минут от живота, глубоко, с присвистом. «Жаль, что этих придурков пока гасить нельзя, — подумал с досадой. — А как бы славно было… Ну ничего. Сейчас я этого молодого да ретивого продырявлю посущественнее. Так, чтобы не мог больше самостоятельно передвигаться. Пускай его любимый начальничек мал-мал по таежным дебрям на своих закорках потаскает. Вот тогда уж точно они все свои тупые затейки вмиг оставят, из своих бестолковок безвозвратно выкинут. Не до того им тогда будет, чтобы с Андрюхой счеты сводить. Да стопудово — не до этого».

Андрей

— Так что же ты, Андрюша, все-таки решил? — спросил Семеныч. — Искать Елизара-то будем?

— Пока так, а там придумаем что-нибудь…

— А что же тут придумаешь?

— На месте посмотрим, — ответил Мостовой и, заметив, что старик, явно не удовлетворенный его уклончивым, чересчур лаконичным ответом, посмурнел и отвернулся, поспешил добавить: — Да я же и сам еще толком не знаю, Иван Семеныч. Не придумал еще. Все же от обстоятельств будет зависеть. Да и мы же с тобой еще не знаем, какую ораву своих головорезов Санек с собой прихватил.

— И то верно, — охотно согласился Крайнов. — Навряд ли он один за нами шлындает. Хоть мы с тобою для такого битого варнака, если уж душою не кривить, — не шибко-то и велика добыча. У него ж наверняка ручонки-то по локоть в крови. Уж больно лихо он тогда в Ретиховке с теми кавказцами расквитался. Да и сам же ты мне как-то рассказывал, что ему повоевать немало довелось. А на войне на этой проклятущей хочешь не хочешь, а с лютым делом когда-нибудь да свыкнешься. Тяжела ж беда — начало. Тьфу-тьфу. Прости меня, господи, — сказал Семеныч и, озабоченно покрутив головой по сторонам, понизив голос, спросил: — А сам-то ты как думаешь, Андрюш, далёко ли они от нас пёхают? Или с этими их хитрыми маячками-паучками для них и не нужно вовсе от нас слишком близенько держаться?

— Думаю, что не обязательно, — не стал Андрей убеждать старика в обратном: «Зачем его лишний раз накручивать? Однозначно — не стоит». — Пока мы к старому скиту не подойдем, они нас точно на длинном поводке держать будут. Зачем же им приближаться? Только лишний риск себя демаскировать. А это, я уверен, им пока совсем не нужно.

— А, может, зря ты все ж таки, Андрюш, согласился его с собою взять? — бросив взгляд на занятого приготовлением завтрака взбудораженного, пребывающего в явно приподнятом настроении Айкина и, приблизившись к самому уху Мостового, еле слышно прошептал Семеныч. — Не ровен час так и сгинет, бедолага, с нами за компанию?

— Так это ж только до старого скита. А там мы с ним непременно расстанемся. Я его, естественно, в самое пекло за собой тащить не собираюсь.

— Ну тогда ладно. Тогда пускай. Пусть тогда покуда с нами остается. Еще успеет вдоволь в одиночку намыкаться, горемычный. Вот уж угораздило его, так угораздило! Не приведи господь такого!.. И как уж там у него теперь жизнь-то сложится — одному богу известно…

— Все! Готово, однако! — вклинившись в их разговор, радостно доложил Айкин, снимая с рогулек длиннющий закопченный вертел с зажаренной на костре козлиной лопаткой. — Идите скорее сюда, Андрей, дедка! Идите — кушать будем.

— Ну, пойдем тогда, Андрюш, — разом просветлел лицом Семеныч, моментально откликнувшись на адресованную ему открыто сияющую на смуглом широкоскулом лице ульчи приветливую улыбку. — Пойдем поснедаем перед дальней дорожкой. Надо подкрепиться. Да потрафить, стал быть, нашему прилежному доке поваренку. — Тихонько закряхтел, поднимаясь с валежины, опираясь на подставленное Мостовым плечо. — А вот умеют же они, чертенята, любую дичину во всякий раз вкусно приготовить. Чего-чего, а уж этого от них не отнимешь. Далеко ж и не каждой бабе такое под силу.

— Ну что, дедка? Тебе нравится? — не переставая жевать с громким чавканьем, промычал Айкин, то и дело вцепляясь зубами в здоровенный шмат мяса, ловко отмахивая от него остро отточенным ножом у самых губ тонкие кусочки и тут же отправляя их в рот.

— Очень. Прямо во рту тает, — сказал Семеныч и, весело переглянувшись с Мостовым, хохотнул: — Гляди-ка, Андрюха, что творит! Что твоя мясорубка. Ты смотри, Акимушка, ненароком нос себе не отчекрыжь. Что ж ты потом безносый-то делать будешь?

— Ничего-ничего. Мы же не носатые. Не такие, как вы, — благодушно принял шутку ульча и скорчил смешную рожицу. — У нас же нос совсем маленький, однако. Только дырочки. Зато за ветки не цепляется. — И тут же с ходу, не спуская с лица шаловливую улыбочку, обратился к Мостовому: — А куда пойдем, Андрей? В какую сторону?

— Да вон, видишь, сдвоенная сопочка? — ответил Мостовой, показав взглядом на белеющие у самой линии горизонта дальние гольцы.

— Ага-ага, вижу. Совсем недалеко, — прищурившись, закивал головой Айкин. — Две-три чаевки всего.

— Как ты сказал? — недоуменно приподнял брови Семеныч.

— Ну, это у нас так говорят. Ульча по тайге потопает маленько. Потом костер запалит. Погреется немножко. Чаек попьет. Потом только дальше топает. Так хорошо всегда бывает. Так всегда делаем.

— А-а, понятно, — протянул Семеныч. — Чаек — это, конечно, здорово. Только как же мы чаек-то погреем, когда у нас даже плошки никакой с собою нет? Ни котелка, ни какой кружки завалящей?

— Зачем кружка, когда кругом березка есть. Сейчас поедим, я быстро с бересты посудку сделаю. Совсем просто.

— А не сгорит?

— Зачем сгорит? Ничё не сгорит. Надо же маленько греть только.

— А ведь и не лишним было бы сейчас чайку-то похлебать. Не все ж сидеть всухомятку, — обрадовался Семеныч. — Так опять же оказия! Заварки-то у нас тоже нет. Да ничего — лозу лимонника запарим. Вона ее кругом сколько. Или калины надерем. Я вроде как один кусточек вижу.

Мостовой поднял глаза, проследил за взглядом старика и тоже сразу же заметил поблизости, буквально в полста метрах от скального обрыва, низко пригнувшийся к земле под тяжестью свежевыпавшего снега кустик калины с еще не до конца оббитыми, обклеванными птицами кроваво-красными ягодами и словно тотчас ощутил на языке знакомый терпкий горьковатый привкус.

— Чай это… — подключился было к разговору Андрей, но так и застыл с открытым ртом. А через мгновение сорвался с места, сдернул с куста автомат, снял его с предохранителя и, крепко уткнув стылый затыльник откидного приклада в плечо, снова замер без движения.

Совсем рядом внезапно раздался оглушительно громкий треск кустов. А через несколько мгновений в подступающем вплотную к поляне низкорослом орешнике замелькали одна за другой в облаках поднятой в воздух снежной пыли мощные звериные спины, густо покрытые длинной темной шерстью. Огромное стадо кабанов летело через кустарник напролом, на махах, безоглядно, словно не причуяв ни дымка от кострища, ни ненавистного, пугающего, заставляющего всегда держаться от него на максимальном удалении человечьего запаха.

Андрей про себя машинально начал подсчет: «Два… Пять… Пятнадцать… Тридцать шесть…» Но очень скоро сбился. А стадо все валило и валило. Летело, неслось вперед неудержимым сплошным потоком, буквально утюжа, вбивая копытами в промерзшую землю трескучий сухой лещинник. Казалось, что ему и конца никогда не будет. Но так же внезапно наступила полная, звенящая в ушах тишина. Будто какой-то невидимый бешеный оркестрант в последний раз грохнул в литавры со всей дури и тут же моментально сграбастал, сдавил их руками изо всех сил, не позволяя звуку резонировать.

— Уф-уф, — через полминуты придя в чувство, первым шевельнулся Айкин и, вытирая пот со лба, обратился к Мостовому: — А ты чего не стрелял, Андрей?

— А зачем? Нам же сейчас мясо не нужно. Там же еще целая задняя ляха от косули осталась.

— Ай-и! — восхищенно пробормотал ульча и поцокал языком. — Какая у тебя, Андрюха, большая воля, однако! Очень большая! Я бы ни за что не вытерпел. Как же тут вытерпишь, если совсем близенько бежали? Совсем-совсем! Ни за что не промахнуться! — Выпалил на одном духу и вдруг посерьезнел: — А чё же они так быстро бежали? Испугались, наверно, кого-то? Может, амбу?[52]

— Да, не мешало бы посмотреть, — тоже озаботился Мостовой.

— Пойдем посмотрим, — мигом загорелся Айкин и затоптался на месте в нетерпении.

— Иван Семеныч, ты подожди нас здесь у костерка. Мы сейчас быстренько обернемся. Поглядим только, кто там этих вепряков ошалевших спугнул, и сразу же обратно.

— Ладно, Андрюша, идите, идите. Я вас тут подожду, — согласился Крайнов. — Идите, гляньте. Надо же понять. А я приберусь покуда.

Через полчаса, обогнув скалу и пройдя с километр по следам кабаньего стада, Андрей с Айкином поднялись на макушку невысокой покатой сопочки и остановились, внимательно осматривая лежащую внизу заснеженную марь.

— Вон, вон видишь? — показал рукой ульча.

— Где?

— Да вон там. Там, где ямка такая круглая на краю болотка?

— Да нет. Ничего не вижу, — проворчал Мостовой, до рези в глазах напрягая зрение. И только через десяток секунд, приглядевшись как следует, заметил на белоснежной целине две маленькие, едва различимые черные точки. — Тигры?

— Да никакие не тигры, — с досадой и как-то даже обиженно буркнул в ответ ульча. — Разве ты не видишь, что ли, что это люди? Два мужика. В такой же одежке, как у тебя, пятнистой. У одного еще значок такой блестящий на шапке. А у другого — на груди прицеплен.

— Значок, говоришь, Аким? — произнес Мостовой и, скривившись, словно от зубной боли, с подступающим раздражением подумал: «Неужели опять егерьки эти? Только их нам еще и не хватало до полного счастья. Вот же прицепились, блин, к хвосту, как тот репейник. Ну что с ними делать-то теперь? Отдать им батарейки, и пусть уматывают? Они все же, скорее всего, — не из Саниной компашки. Не похоже… вроде… Ладно. Догонят — отдам, и пусть себе катятся к едрене фене».

Краев

— Ну чё там? — нетерпеливо, вопросительно заглядывая в глаза вышедшего из кабинета начальства врио командира группы спросил Вася Нилов, обычно совершенно невозмутимый и немногословный, почти безголосый белобрысый крепыш — давнишний «третий номер».

— А ты не знаешь? — огрызнулся Илья Краев.

— Чё — по Санину душу?

— …

— Блядь!

— Все. Закройся. Иди готовься. Завтра в шестнадцать вылет. Нашим бортом до Кневичей. Еще вопросы есть?

— Нет.

— Тогда — десант. В пятнадцать полная готовность. Все, как обычно.

— Понял.

«Понял ты, понял, — хмыкнул Илья, с едкой издевкой глядя в удаляющуюся туго обтянутую камуфляжем широкую и крепкую, как трехдюймовая дубовая доска, спину подчиненного. — Да ни хрена ты, Васек, не понял. Да и не хрен тебе ничего понимать. Не твоя забота. Тоже мне еще радетель нашелся».

Краев несуетно, вразвалочку спустился на первый этаж здания по истертым от времени, будто зализанным посередине каким-то гигантским языком гранитным ступеням. Боком протиснулся через бестолково, слишком узко сваренную вертушку, бросив рассеянный мутно-свирепый взгляд на часового. Пересек плац и вышел за КПП. Отошел на пару метров. Остановился и закурил. Скомкал и бросил прямо на тротуар рядом с урной пустую сигаретную пачку.

«Вот так все гнусно, паря, и кончается, — подумалось почти бесстрастно, безо всякой злости. — Годами пашешь на этих говнюков с большими звездами. Таскаешь им каштаны из огня, как преданная шавка, а потом в один прекрасный миг — раз и кирдык тебе. И списали, сволочи. В расход — как старую заезженную клячу».

Постоял, повертел в руке прикуренную сигарету и, сломав, сплющив ее в кулаке, уронил под ноги. Брезгливо стер с ладони прилипшие крошки табака и, подняв воротник плаща, засунув руки почти по локоть в карманы, медленно побрел по пустынной вечерней улице.

«А Санек, конечно, и сам виноват. Должен был сразу насторожиться, как только ему этого хмыря Мостового, его бывшего сослуживца, в разработку всучили, на шею повесили. Мог ведь тогда и каким-то образом отбрехаться. Да, мог, конечно. Что-нибудь придумал бы. Приказ приказом, но и мы ж не дети. Знаем, поди, как вовремя шлангом прикинуться… Нет же — полез-таки. Не смог устоять, когда перед глазами такой неслабый навар замаячил. А ведь предчувствовал, наверно, что все это лично для него может очень дерьмово закончиться. Не мог не почуять с его-то звериным нюхом… Теперь вот нашел, баран рисковый, на свою задницу приключений. Валить его придется. Придется?» При этой мысли остановился как вкопанный, и ледяным холодом тут же шибануло по ногам. Опустил глаза и увидел, что стоит посередине глубокой, набитой снегом лужи. Матюгнувшись, запоздало скачками метнулся в сторону. Опершись рукой на стену дома, вылил грязную жидкую снежную кашу из туфель, стащил носки, отжал, надел их и снова напялил на ноги мокрую обувь. Бросил взгляд по сторонам и, заметив впереди в конце квартала тускло мерцающую неоновую вывеску какой-то забегаловки, направился к ней быстрым шагом.

Низко пригибаясь, спустился по крутой железной винтовой лестнице в подвальное помещение. Распахнул дверь и вошел внутрь. От висящего в воздухе сизого сигаретного дыма тут же перехватило дыхание, нещадно защипало в носоглотке. Но выходить на собачий холод в мокрых туфлях уже однозначно не хотелось, и, когда глаза немного свыклись с царящим в тесной квадратной комнатушке душным полумраком, решительно шагнул вперед и взгромоздился на неудобный высокий табурет у покрытой толстым поцарапанным пластиком стойки и мельком огляделся. С десяток колченогих обшарпанных столиков по краям. За одним — пара размалеванных потасканных шмар неопределенного возраста. За другим — в противоположном углу — шумная подвыпившая компашка: четверо небритых пожилых мужиков — скорее всего дальнобойщики.

Бармен, худощавый прилизанный парнишка лет двадцати с небольшим, в белой сорочке и непомерно большом галстуке-бабочке, делающем его похожим на мультяшного кота Леопольда, моментально бросил надраивать полотенцем бокал и подскочил к новому посетителю:

— Добрый вечер. Что желаем?

— У вас тут что, кондиционера нет? — вместо приветствия хмуро пробасил Краев.

— Кондиционер есть, — без малейшего смущения изрек паренек и зачем-то расплылся в дурацкой, ни к селу ни к городу, блаженной улыбочке, — но он, к сожалению, совсем не тянет. Надо мастера вызывать.

— Ну так вызывай, — грубо рявкнул на него Илья, но, увидев, что пацанчик, после его слов испуганно отшатнувшись, отскочил от стойки, сменил гнев на милость. — Ладно, проехали. Не менжуйся. Сигареты есть?

— «Парламент»? «Мальборо»?

— А что-нибудь покрепче?

— К сожалению…

— Давай «Парламент».

С треском распечатал пачку. Прикурил и мазнул взглядом по испуганной, нарочито сосредоточенной физиономии бармена.

— Что-нибудь еще? — тут же подобострастно прогнулся тот.

— Водки давай.

— Может быть — «Манхэттен» или «Кровавую Мэри»?

— Нет, я сказал. Чистой водки, — отрубил Краев.

— «Русский стандарт», «Абсолют», «Финляндия»?

— Хорошей. Чистой. Не бодяжной. Догоняешь?

— Да-да, конечно, — мигом засуетился халдейчик. — Покопавшись, извлек откуда-то из темных недр за стойкой пузатую литровую бутылку «Абсолюта», обмахнул ее полотенцем и ловко, в одно движение скрутив пробку, наполнил бокал и осторожно, как хрупкую драгоценность, поставил его перед Краевым. Помялся еще с пяток секунд, не поднимая глаз, но, так и не решившись обратиться к потенциально опасному посетителю с очередным назойливым предложением, счел за благо шустро ретироваться. Переместился в другой конец стойки и вернулся к своему прерванному занятию.

Краев ополовинил бокал, в две длинных глубоких затяжки прикончил сигарету и, размяв, растерев бычок в пепельнице, уставился в стену: «Да… попух ты, Саня. Как же быть-то? Приказ-то — приказ, но… Ладно. Все. Не буду пока ничего решать. Вот не хочу и не буду. Там, на месте, и определюсь, какой вариант мне выбрать. Все. Об этом больше я сейчас не думаю. Всему свое время». Допил водку. Громким резким щелчком пальцев подозвал бармена. Дождался, пока тот вторично наполнит бокал. И тут неожиданно ощутил просто дикий голод. Есть захотелось просто адски.

— Подожди, — стопорнул на месте уже шмыгнувшего было в сторонку бармена. — Пожрать у вас есть что-нибудь?

— Ну-у, — неуверенно затянул парнишка, — орешки, сухарики…

— Да какие, к лешему, орешки? Я пожрать тебя спросил.

— Канапе с ветчиною и сыром, — через пару секунд, поморщив в раздумье лобик, радостно вскинулся бармен.

— Нет. Не пойдет, — остудил его пыл Краев. — Все это — шняга, чухня собачья. На один зуб только. Можешь мне обыкновенную яичницу сварганить? Простую яичницу-глазунью?

— Яичницу?! — ошарашенно посмотрел на него парнишка. — Но у нас же…

— Знаю я, что у вас, — оборвал его Илья. — Знаю. А ты сваргань, понял? Я тебе нормально забашляю? Заплачу, въезжаешь?

— Ну хорошо… Я попробую, — нерешительно промямлил бармен.

— Да ты не пробуй, а сделай. И давай мухой. Подожди. Можешь туда еще и эти свои канапушки присобачить — с ветчиною и сыром. Штук с десяток. Ясно?

— Хорошо. Я понял. Сейчас сделаем.

Оставшись в одиночестве, Краев снова погрузился в размышления: «А я ведь тоже сразу просек, что с этим алмазным прииском все непросто. Не поймешь — зачем там наши такую кашу замутили? Работяг зачистить, а технику не трогать? Ну это, в принципе, с натяжкой объяснимо — обычный рейдерский захват, только в предельно жесткой форме. Под другого хозяина собственность уходит. Но какого ж тогда, спрашивается, на какого-то там никчемного сморчка Мостового стрелки переводить? Он кто вообще такой во всей этой вонючей комбинашке? Да ведь никто. Пустое место. Какой-то там обыкновенный офицеришка запаса. Что-то тут пока полная белиберда вылазит. Да еще и погранцы и армяшки эти чернозадые? Вот накрутили… И вообще — кто его крышует, этот прииск? Похоже, с самого верха… Да теперь-то, в принципе, какая разница? Теперь уже неважно. Надеюсь, что туда нас больше не пошлют… А мы с Саньком, при всем при том, в этот раз неплохо наварились. Правда, все эти камешки еще надо будет надежно пристроить куда-то. Но сейчас их точно нельзя трогать. И даже в обозримой перспективе — нежелательно, пока все страсти окончательно не улягутся. И так вчера еле-еле от нашего «завхоза» отбрыкался. На сто листов пришлось отписываться. Но все равно этот старый прожженный полкан-гэбэшник не поверил, что мы ему подчистую все трофеи сдали. В убеждении полном сучарка остался, что и к нашим ручонкам немало прилипло. По роже было видно… Но ничего, пускай полежат. Они не киснут и не портятся. Еще успеем их на бабки обменять… Успеем? Ну, никак не могу привыкнуть к мысли, что мы с Саньком теперь чужие. Да просто скулы сводит, когда об этом вспомнишь».

— Ваша яичница, — прервал его тяжелые раздумья бармен.

— Поставь и сваливай, — сказал и потянулся к бокалу. Залил в себя водярку одним длинным глотком, как воду. Посидел с минуту, ожидая, когда спасительным теплом начнет согревать нутро, но так и не дождался. Недовольно дернул подбородком: «Что-то меня сегодня совсем не забирает. Вообще. Ни уму ни сердцу. Ну и не хрен, значит, больше пить, раз такая песня». Посидел еще несколько минут, нехотя поковырял вилкой в тарелке и отложил ее в сторону: «Что-то и жрать расхотелось. Совсем не хочется». Сполз с табурета. Бросил мятый зеленый полтинник на стойку и, сунув сигаретную пачку в карман, решительно потопал к выходу.

Славкин

«А, может быть, и зря я им эти дополнительные полчаса подарил? — соображал на ходу, непроизвольно помимо воли убыстряя шаг. — Да, точно зря. Но я же почти на сто процентов был уверен, что эти ребятишки ушлые теперь непременно на хаус свернут. А получилось — дал промашку. Совсем неправильно я их просчитал. Совсем. И надо ж было так по-детски лопухнуться… Так. Полтора и… я еще им добавил? Всего два часа плюс-минус десять минут? Так? Ну да. Что-то около того. Ну минут двадцать они еще при мне на месте проковырялись. Пока очухались, то да сё, пока повязку наложили… А неужели они, как только я назад осадил, как только их из вида выпустил, сразу же за Андрюхой вдогонку дернули?.. Ну пусть даже так. И что у нас тогда получается? Час сорок. При среднем темпе ходьбы по сильно пересеченной порядком захламленной местности? Не больше двух, двух с половиной километров в час. И то — это уже на пределе… Тогда что же у нас выходит?.. Да ёккарный бабай! Это же все одно больше четырех вылезает! А по планшету я прикидывал, что до Андрюхи около четырех километров с копейками. Вот, ети мать! Ну надо же! Уже ж вполне могли состыковаться?!»

Перешел на бег. Но ничего хорошего из этой затеи, естественно, не вышло. Как ни прикрывайся, ни пригибайся, а ветки все равно весьма болезненно по роже хлещут. Но это бы ладно. Это вполне переносимо, но пару раз так капитально в глаз заехало, что еле-еле с большим трудом проморгался. Да ко всему прочему под снегом всякой дряни сплошь понатыкано: то бурелом, то коварная скользкая каменистая осыпь. Того и гляди себе шею свернешь или, по меньшей мере, ноги переломаешь. А уж серьезный ушиб или растяжение связок заработать, так это просто раз плюнуть, просто на три счета. Поэтому уже через четверть часа прекратил дурью маяться. Затормозил. Выровнял дыхание. Стер испарину с лица. Достал планшет и еще раз прикинул расстояние. Нет, никакой ошибки в первоначальной прикидке не было. «Так, — начал в темпе шевелить мозгами. — Беготня — это, конечно, не выход. Достаточно даже слегка ногу подвернуть, и всем моим расчетам моментально хана придет. Тогда ни о каком успешном осуществлении задуманного и речи уже не пойдет. Да в этой глухомани любая мало-мальски серьезная травма буквально смерти подобна… Да и треск от меня на всю округу стоит. Если бы просто предстояло всех их подчистую слить, тогда — почти без разницы. Почти. Ведь скрытно к объекту подобраться — всегда за благо… А так, если я одного из этих дошлых егерьков всего лишь исподтишка покалечить собираюсь, чтобы они Андрюху наконец в покое оставили, малейший шум для меня — дебилизм полный… Значит, одна надежда — где-то срезать. Так, посмотрим. — Еще раз открыл закладку с картой на планшете. Определился со своим местом нахождения и удовлетворенно осклабился: — А что? Может и получиться. Если вот где-то здесь напрямик через расщелину в скалах перебраться? Да. Они как раз сюда, примерно в эту точку и должны выйти. Здесь и можно попробовать их на подходе к Андрюхиной ночевке перехватить. А что? Вполне. Да все равно ничего другого мне уже не остается». Убрал планшет. Быстро привел в порядок амуницию. Подогнал ее так, чтобы ничего нигде не звенело, не гремело, и, свернув в сторону, поспешил к намеченной цели размашистым, размеренным шагом, стараясь внимательно смотреть под ноги.

За сотню метров от скал в дебрях показался широкий просвет, а еще через пару десятков метров тайга окончательно расступилась. Перед глазами выросла почти отвесная, местами замшелая каменная гряда, поросшая редкими кустиками леспедицы и барбариса.

Выйдя на край обрыва, Славкин остановился и, отцепив от пояса монокуляр, принялся методично и тщательно осматривать лежащее впереди ущелье. А через минуту удовлетворенно крякнул: «Ну вот же они, нарисовались, сучьи дети! Ползут по той стороне по склону. И это славно! Значит, пока еще до Андрюхи не дотопали». Но начавшее овладевать им радостное возбуждение уже буквально через миг сменилось чувством серьезной озабоченности: «Все это, конечно, здорово, но ведь мне же где-то спуститься нужно? А на заднице с такой неслабой горушки точно не съедешь? Поэтому придется минут двадцать как минимум промудохаться, пока до самого низа доберешься. За это время они успеют еще хрен знает насколько вперед продвинуться. Так же и упустить недолго… Стрелять отсюда — авантюра явная. Не меньше восьмисот метров. Значит, по-любому надо спускаться. И побыстрее. Не мешкая». Отвел монокуляр от лица, покрутил головой по сторонам. «Если только попробовать вон по той узкой прогалинке. Похоже, тропка зверовая. Но как, черт возьми, они по этой дикой крутизне спускаются? А, ладно. Нечего мозги полоскать. Как-то ведь спускаются. Раз так, то и у меня шанс есть. Должно получиться. Да чай не первый раз — наползался в Афгане. Давненько, правда, это было. Давненько. Но навыки-то остались. Не без этого».

Отпустил закрученного изощренного матерка для придания себе пущей бодрости. Поплевал через левое плечо и начал спуск. Осторожно переставлял ноги с уступа на уступ. Аккуратно, не спеша, переносил центр тяжести с одной ноги на другую, крепко цепляясь за щели в скале и вылезшие на поверхность древесные корневища. Старался при этом вниз не смотреть. Еще с детства не любил высоты. Нет, не боялся. Просто не любил, и все тут. И, несмотря на всю свою дальнейшую профессиональную специальную подготовку и последующий богатый реальный опыт боевых действий в горах, так и не смог от этой жгучей неприязни избавиться. Каждый раз при взгляде с высоты начинало неприятно мутить и слегка подташнивать. Естественно, от сослуживцев эту свою ахиллесову пяту тщательно скрывал. А потому никто из них об этой его позорной «странности» даже не догадывался.

До подножия сопки оставался последний десяток метров, когда подошва берца неожиданно соскользнула с камня, и, лишившись точки опоры, потеряв равновесие, он повис в воздухе, на счастье, в самый последний миг перед падением успев схватиться правой рукой за тонкую, в пару пальцев толщиной, невесть как умудрившуюся вырасти на отвесной скале березку. Она моментально изогнулась в дугу, но все же выдержала тяжесть его тела, не сломалась. Однако через несколько мгновений, когда он неуклюже трепыхнулся, пытаясь зацепиться за тонкий стволик второй рукой, начала с сухим зловещим треском вылезать из непрочной, еще не успевшей слежаться и затвердеть наносной почвы.

Рухнув на снег, он полежал с полминуты, прислушиваясь к своим ощущениям. Потом попробовал пошевелить конечностями. И это у него получилось. Тело, конечно, нещадно ныло от боли (брякнулся нехило — синяков понаставил), но руки и ноги слушались вполне сносно. Правда, сильно щеку прикусил при ударе о землю — чувствовался во рту сталистый привкус. Но все это, по большому счету, были сущие мелочи. Главное — ничего себе не сломал. И даже ребра, похоже, остались целы.

Славкин принял сидячее положение, потом осторожно поднялся на ноги и сплюнул кровавый сгусток. Поворочал корпусом из стороны в сторону, разминая мышцы. Снял винторез, очистил его от снега. Расстегнул чехол монокуляра и чертыхнулся — линза превратилась в мелкие осколки. Включить прибор тоже не получилось. А после беглого осмотра стало ясно, что он однозначно испорчен, вышел из строя окончательно — вся механика и аккумуляторный отсек тоже, как и оптика, разбиты вдребезги. Это, естественно, настроения не прибавило. Но, когда достал из внутреннего нагрудного кармана планшетник, от сердца немного отлегло. Он оказался совершенно неповрежденным, по-прежнему в рабочем состоянии.

Спохватившись, засобирался: «И так уже со всей этой катавасией не меньше десяти минут потерял». Закинул монокуляр в чащобу. Мелькнула в какой-то момент, когда еще только руку заносил, мыслишка, что нарушает при этом все мыслимые правила поведения в «поле». Мелькнула и тут же растаяла: «Да какая, блин, разница? В этой глухомани и через тысячу лет на него никто не наткнется. Да просто ничтожно малая доля вероятности». Опять пристроил винторез за спиной поверх рюкзака и сорвался с места.

Успел сделать всего несколько шагов вперед, когда вдруг с ужасом ощутил, что снова валится, летит куда-то вниз да почти вверх тормашками. Шмякнулся спиной, но на этот раз почти безболезненно, не так, как в прошлый. Упал на что-то мягкое и податливое. И тут же сообразил, что угодил в какую-то не слишком глубокую узкую яму, образовавшуюся под выворотнем. Начал подниматься, и вдруг похолодело в груди. Почувствовал, что под ним что-то явно зашевелилось, а когда через мгновение уловил нюхом легкий запах нашатыря, а слухом знакомое тихое шипение, неприятно засосало под ложечкой, и колкие мурашки побежали, поскакали по телу: «Вот же бляха муха! Так это же змеиное логово! Да их здесь куча, похоже?!» Застыл, как ледяная статуя, лихорадочно соображая, как быть, что делать дальше. Но, как назло, ни одной мудрой мысли просто на ум не приходило. Да и что тут придумаешь, когда подниматься и вылезать из этой чертовой ямы все равно придется. Не залегать же с этими скользкими мерзкими тварями на зимовку. Последняя мысль моментально отрезвила и даже привела в нормальное расположение духа. Представил себе эту сюрреалистическую дурацкую картинку, и ржать потянуло. Однако смех смехом, а надо предпринимать какие-то действия. Драгоценное время безвозвратно уходит: «Да ладно. Что я вообще-то очкую? Они же сейчас полусонные, считай, в полной прострации? Главное — не делать никаких резких движений. Да и вообще… Ни плотный зимний камуфляж, ни берцы точно не прокусят. Надо только лицо и руки поберечь». Пошевелился. Снова замер. Потом осторожно раскатал до самой шеи шерстяную шапочку: «До рюкзака я, конечно, не дотянусь. И какого, спрашивается, я туда перчатки засунул? Нет, чтобы в карман положить. Да они и не спасут, пожалуй, — слишком тонкие… Так. Базар кончаем и встаем. На раз… два… три. Поехали».

Крепко уперся руками в стенки ямы и, напрягая спину, начал медленно приподниматься. Но тут одна из змеюк вылезла из-под него наружу и, слегка пошипев для острастки, удобно устроилась на его вытянутых ногах, завязавшись в какой-то немыслимый двойной узел. «Вот же сучка! — прошептал. — Слезай, давай, сволочь. Слезай, подлюка. Вали, тебе говорю». На его увещевания змея, ясное дело, не обратила ни малейшего внимания. Попробовал сбросить ее, медленно подламывая и наклоняя в сторону плотно сжатые, начинающие подрагивать от долгого напряжения колени, но это не возымело на зловредную рептилию никакого действия. Она по-прежнему продолжала висеть у него на ногах. Пришлось снова, преодолевая омерзение, опуститься пятой точкой на шелестящую, шевелящуюся кучу сплетенных гадов. «Похоже, не гадюки? Щитомордники? — мелькало в голове, когда начал медленно подносить руку к устроившей себе удобное лежбище на его ногах змее. — Головка треугольная и вроде ямка на морде? Если так, то уже полегче. Хотя, конечно, хрен редьки не слаще». Остановил руку в нескольких сантиметрах от змеюки, которая при этом приподняла головку и угрожающе зашипела. Оставалось резким движением схватить ее за шею прямо под нижней челюстью, но это тоже было чревато непредсказуемыми последствиями, и он замешкался: «Она же здесь не одна? Тут же целая куча этих тварей ползучих кругом ворочается? А вдруг я своим резвым телодвижением какую-то другую потревожу? Раздразню ненароком?» Но, поразмыслив накоротке, он все же решился: «А будь что будет». Выбросил вперед руку и молниеносно сжал змею в удачном правильном захвате, большим пальцем крепко подпирая ее нижнюю челюсть, а указательным надежно придерживая верхнюю. Но теперь у него появилась другая проблема — подлая тварь моментально обвилась вокруг его руки. Отбросить ее в сторону он пока не мог. Да и для этого к тому же нужно было, по крайней мере, встать на ноги, а еще лучше вообще выбраться из ямы, чтобы появилась возможность надежно увернуться от ее вполне предсказуемого последующего броска. «Но как это сделать с одной свободной рукой? — подумал и вдруг почувствовал, как дикое раздражение начинает зарождаться и безудержно нарастать внутри, начинает душить, захлестывая горло мертвой петлей. — Да плевать я на вас хотел, — прохрипел, — гаденыши! Достали вы меня уже! Да пошли вы на… ведьмино отродье!» Рывком, как спущенная пружина, вскочил на ноги. Размотал с руки тугие змеиные петли и, перехватив змеюку за середину туловища, размахнувшись, хрястнул ее головой о стенку ямы. А потом еще и еще раз. Лупил и лупил, уже не обращая никакого внимания на копошащихся под ногами, злобно шипящих, корябающих зубами берцы гадов. Лупил до тех пор, пока она не перестала шевелиться, пока не обвисла плетью — обездвиженная и бездыханная. Выбросил, вышвырнул ее наружу и тут же рванулся следом, с ожесточением отталкиваясь руками и ногами, цепляясь за все, что попадалось под руку. И, несколько раз скатившись обратно, но все равно упорно продолжая карабкаться наверх, в конце концов все-таки выбрался из ямы. Выбрался, подобрал змею и обессиленно рухнул на снег, растянулся на спине, тяжело дыша и широко раскинув руки.

«Вот так ты, Маугли, клево поохотился, — уронил смешок, поглядев на зажатого в кулаке бездыханного гада и, охнув, присел от полоснувшей в подреберье боли: — Сломать-то не сломал, но приложился, видимо, неслабо». Смотав змеюку, как брючной ремень, засунул в рюкзак: «Потом зачифаним. Нормальная же хавка». Закинул его за спину, подхватил с земли винторез и расправил плечи в полной готовности рвануть вдогон за егерями, но вдруг ощутил неприятное, острое покалывание в руке. Поднес ее к глазам и, обнаружив маленькую кровоточащую ранку на самом кончике мизинца, почти под ногтем, скрипнул зубами: «Все же не уберегся! Успела цапнуть, подлючка… Это, наверно, когда я ее за хвост ухватил? Как-то все-таки извернулась и цапнула, сволочуга».

Снова стащил рюкзак. Положил его на снег. Достал аптечку. Покопавшись в ней, отыскал упаковку супрастина. Забросил сразу три таблетки в рот. Запил водой. «Лучше бы, конечно, гепатрин, — подумалось, — но и так сойдет. Перебьемся. Только бы не было дикой аллергической реакции». Поразмыслив накоротке, выудил из кучки медикаментов тюбик промедола. Вколол его в ляжку прямо через штаны. Убрал аптечку. Застегнул рюкзак и, закинув его за спину, опять поднес руку к лицу: «Да, блин, хорошего-то мало». Кожа на мизинце на глазах темнела, приобретая красно-синюшный цвет. Да и сам палец уже капитально раздуло, и он теперь был похож на какую-то разбухшую лоснящуюся сосиску. Да и боль начинала серьезно тревожить — с каждой секундой все больше нарастая, ползла все выше и выше, уже перекидываясь с ладони на локоть, на предплечье. «Прижигать нельзя. Может, попробовать яд отсосать? Да какой тут, к черту, отсосать, когда щека прокушена! Моментально по башке шарабахнет. Еще хуже будет… Вот же, блин, незадача. Все одно к одному… Если только палец по фалангу ножом отхерачить? Так это тоже поздно. Раньше соображать надо было. Сразу же, как из ямы вылез». Встрепенувшись, определил на глазок направление движения и, больше не мешкая, кинулся напрямик через заснеженное промерзшее болото.

Лез и лез вперед упорно, безостановочно, продираясь через облепленный длинными густыми космами увядшей осоки кочкарник, а боль в руке с каждой минутой донимала все сильнее и сильнее. И сама конечность уже просто ощутимо отекла, увеличилась в размерах, натуральным образом распирая рукав, как забродившая в чугунке опара. «Нет, ну это же точно щитомордник? — думал на ходу. — И головешка с характерным рисунком, с темной заглазной полоской? И зрачки вертикальные? Да точно он. Значит, не так все дерьмово на самом деле. Было бы гораздо хуже, если бы меня гадючка дюбнула. А так… Вроде бы никогда слышать не доводилось, чтобы после укуса щитомордника кто-нибудь где-нибудь ластами щелкнул? Значит, и я не подохну. Ничего. Выдюжим. Как-нибудь перетопчемся… Главное сейчас этих хмырьков догнать, пока они с Андрюхой не схлестнулись, лбами не стукнулись. Догнать и на этот раз наказать по-взрослому. Забубенить этому молодому… да-да, именно молодому, так правильнее будет, так существенно, чтобы он всю свою ретивость вмах растерял… Можно коленную чашечку разбить? Или плечевой сустав? Это по опыту — тоже не хило… Ладно. Там определимся — по ходу дела. А сейчас главное — догнать».

Но, как ни старался, как ни рвал жилы, все его тяжкие потуги оказались напрасными. Опоздал. Не успел пристичь егерей до момента их встречи с Андрюхой. И, когда, лежа на снегу, с тяжело колотящимся, бухающим в грудине сердцем, мокрый от пота, как подвальная мышь, наблюдал через прицел их очередную сходку, уже просто выть хотелось от жгучей обиды. Поносил себя на чем свет последними словами: «Теперь же придется все менять?! Все придется перекраивать?.. И надо ж было мне тогда, мудаку самонадеянному, после выстрела их из вида выпустить? Ну просто непростительная тупость! А еще и над Мальком злорадствовал и потешался. Да сам хорош — такой же кретин недоношенный. Ничуть не лучше». Подумал, и тут вдруг резко, в один момент, какая-то дикая слабость навалилась, и руки, сжимающие винторез, погано задрожали — вот-вот бессильно разожмутся и выронят оружие. И зубы в пляс пустились. Пошел мандраж по всему телу — с головы до пяток. «Ну вот, бляха-муха! Не хватало только еще для полного счастья сознание потерять!» — подумал с лютой злостью. Замычал. Собрал всю свою волю в кулак, притянул, прислонил приклад к щеке и, поймав намеченную «дичину» в перекрестье прицела, с диким напряжением, будто взваливая на плечи непосильный запредельный груз, потащил на себя спусковую скобу.

На второй выстрел сил уже не осталось. В глазах уже не просто двоилось, троилось — сплошной туман стоял. Непробиваемый, непроглядный, белый, как парное молоко.

На контрольный выстрел сил уже не хватило, но еще не окончательно утерявшее способность управлять обмякшим телом подсознание заставило подняться с земли и, сжимая в руке ремень винтореза, волоча его по снегу, развернуться на ватных ногах и броситься в сторону, заблаговременно уходя с места потенциального огневого контакта. И он в полузабытьи, на автопилоте все же доковылял до края оврага и, споткнувшись, кубарем покатился вниз.

Назаров

Шли по следам ловко обобравшего их брэка второй час. Свежевыпавший снежок почти неслышно шелестел, шуршал под ногами, и это, безусловно, радовало, ведь весь их расчет строился только на том, чтобы скрытно подобраться к «вражескому» лагерю. Только при таком раскладе у них появится какая-то возможность диктовать свои условия.

Боря по-прежнему сопел и нетерпеливо колготился за спиной, время от времени в запаре наступая на пятки. Но, по крайней мере, строго выполнял клятвенное обещание, терпеливо держал язык за зубами и, как хотелось надеяться, надежно отслеживал «тылы».

Пока все шло без сучка без задоринки, по принятому плану. Интуиция не подавала никаких тревожных сигналов, а потому внутри по-прежнему жива была надежда, что все у них получится, сложится как надо, должным образом.

Назаров старался не отвлекаться, не забивать себе голову пустопорожними размышлениями, но это ему не совсем удавалось. Нет-нет да и полыхнет в извилинах какая-нибудь несвоевременная, но определенно существенная мыслишка. Полыхнет и прицепится, засядет в мозгах занозой: «Так кто же все-таки по нас стрелял? С какой целью, если это было сделано явно для острастки? Похоже, действительно этот неведомый кто-то очень не хочет, чтобы мы с этим ловчилой в контакт вступали? Но зачем? Почему?.. Да что здесь вообще-то происходит? В какие мутные разборки мы с Борисом нечаянно угодили?»

Неожиданно возникший где-то впереди по ходу громкий шум заставил моментально прекратить движение и превратиться в слух.

— Это, похоже… — зашептал Кудряшов.

— Тихо, Боря, — шикнул на него Назаров и приложил палец к губам. А через полминуты, вычленив из какофонии тонкие короткие взвизги и фырканье, облегченно вздохнув, обернул лицо к подчиненному: — Да. Точно — зверье. Чушки на кормежку валят.

— Да, скорее всего, они от нас пошли, — уточнил Кудряшов. — Уже кормиться начали, а мы их стронули.

— Может быть, Борь. Добредем — понятно будет, — согласился Назаров. — Хотя кто его знает: мы их испугали или кто-то другой? Теперь идем тихо-тихо и держим ухо востро. И давай, наверно, немножко разойдемся?

— Давай.

— Только так, недалеко, чтобы друг дружку из поля зрения не терять.

— Добро, — ответил Кудряшов. Стащил карабин с плеча. Взялся было левой, раненой, рукой за цевье, но тут же, скривившись, закусив губу, выпустил. Закинул правой, здоровой, рукой оружие под мышку. Зажал его крепко.

— Болит? — участливо спросил Назаров.

— Да ерунда, Михалыч. Не обращай внимания. Просто не хочу сейчас лишний раз ее напрягать. А когда нужно будет, сработает как миленькая. Никуда не денется. Будь спок.

Прошли еще с полкилометра по следам вчерашнего обидчика и вдруг, поднявшись на крутой взгорочек, столкнулись с ним буквально нос к носу. Их разделяло не больше десяти метров. Произошло это так неожиданно и стремительно, что никто из них толком и опомниться не успел. Так и застыли разом друг против друга равнобедренным треугольником в неподвижном немом противостоянии, держа оружие наизготовку.

— Теперь уже — точно не в твою пользу, — первым вышел из ступора Назаров. — Поэтому не дергайся, милок. Ложи свою пукалку на снег…

— Нет, мужики, — невозмутимо возразил ему брэк, — так дело не пойдет. Не пролезет.

— Да ты… — начал было снова заводиться Кудряшов.

— Заткнись, Боря! — резко осадил его Назаров. — Ты же обещал. — И, опять обращаясь к неприятелю, продолжил: — Хорошо. Твое предложение?

— Да одно простое предложение, элементарное — никакой дури. Все вместе одновременно и очень медленно кладем оружие на землю и отступаем на пять шагов назад. Ну а потом, тряхнув мозгами, ведем базар обстоятельно и спокойно. Такой расклад устраивает? Все по-честному.

— Добро. Принято, — не медля, ответил Назаров. — Будь по-твоему. — И, заметив, что Кудряшов опять намерен пуститься в препирания, жестко предупредил его глупые поползновения: — Боря, не ерепенься! Делай, что тебе говорят! — И, смягчив тон, добавил: — Это же действительно самое разумное решение.

— Тогда на счет, — улыбнулся брэк. — Раз… два…

— Разумное, блин, — недовольно фыркнул Кудряшов, бросил испепеляющий взгляд на ненавистного наглого чужака, но все-таки не стал обострять ситуацию. Услышав произнесенное «три», одновременно со всеми положил карабин на землю и, с заметным усилием преодолев себя, неохотно мелкими заторможенными шажками отошел назад.

Сыграв по правилам, Назаров поднял глаза, приглашая неприятеля к дальнейшему разговору, но тут же вздрогнул от неожиданного прикосновения. В спину уткнулось что-то твердое и острое. «Стой, — раздался сзади чей-то незнакомый подрагивающий от возбуждения ломкий голос. — Не шевелись, а то убью!»

— Нет, Аким! Не надо! — тотчас среагировав, вскинулся брэк. — Убери свою острожку и отойди в сторону. Отойди, я сказал. Давай-давай, быстренько. Я же обещал, что будет все по-честному. Значит, так и будет. Давай сюда ко мне. Давай, становись рядышком.

Низкорослый кривоногий коротышка в свалявшейся бесформенной ондатровой шапчонке и потертой фуфайке, судя по смуглому сплюснутому, как блин, лицу — местный абориген, вылез на свет и, сделав широкий полукруг, подкатил бочком к своему напарнику и, скорчив нарочито страшную рожу, нервно затоптался на месте, шмыгая носом и перекладывая из руки в руку трезубую острогу без древка.

— Вот теперь поговорим ладком, — сказал брэк. — Хотя, в принципе, и говорить-то нам, в общем, не о чем. — Вытащил из кармана и бросил на снег рядом с карабином Назарова аккумуляторы от портативок и сотиков и батарейки от диктофона. — Все? Теперь в расчете?

— Ну это еще, как поглядеть, — процедил сквозь зубы Кудряшов. — Думаю, до полного расчета нам еще оч-чень далеко…

— Да ладно, паря, не парься, — беззлобно, с улыбочкой оборвал его брэк. — Мы здесь не по вашей части.

— Это еще, — произнес Борис и вдруг, охнув, схватился рукой за грудь и, подломив ноги, грузно осел на снег. Пошатался и, простонав, кулем завалился на бок.

Андрей

— Попробуй еще раз, — продолжил настаивать на своем Мостовой.

— Да все это без толку, — набычился Назаров.

— Попробуй, тебе говорю. Еще раз вытащи и опять засунь… А, может быть, еще раз как следует зачистить?

— Да бесполезно это все. Тут пробуй не пробуй — один черт не выгорит… Похоже, ты их капитально заморозил, — проворчал Назаров, но все-таки снова вынул из портативной рации аккумуляторную батарею и принялся колупать контакты кончиком ножа.

— Да не мог я их заморозить! Сколько раз тебе талдычить? — вспылил Андрей. — Что ты тут из меня идиота делаешь? — Но, перехватив недобро полыхнувший исподлобья взгляд Назарова, поспешил исправиться: — Извини. Сорвался. Но ты же и сам подумай… Как бы я их заморозил, если они все время у меня в кармане болтались, во внутреннем? Да никак не мог. Да нереально это… Ну, не веришь, давай ее на огне осторожненько погреем? Даже если почти до нуля села, на один короткий сеанс все равно должно хватить.

— Хорошо, — сказал Назаров. — Попробую. — Иди, посмотри, как там Боря. Я тут сам и без тебя управлюсь.

Андрей вскочил на ноги. Подошел к лежащему на лапнике, находящемуся в забытьи тяжелораненому Кудряшову. Присел на корточки рядом с Семенычем, добровольно взявшим на себя и добросовестно исполняющим роль сиделки:

— Ну, как он тут?

— Да, видать, худо дело, Андрюша. Вишь, какой мучной-то стал? Совсем белый. Ни кровиночки, — тихо, шепотом отозвался старик. — И губы совсем синюшные. Сейчас притих вроде, а давеча пена кровавая со рта бежала.

— Наверно, у него легкое пробито? Хорошо еще, что сквозное ранение. Пуля навылет прошла.

— Ой, и не знаю, хорошо ли, худо, — с тяжелым вздохом выразил свои сомнения Семеныч и бережно вытер мокрой тряпкой выступившие на лице Кудряшова бусинки пота. — Долго ли он в такой лихоманке протянет?

— А как сама рана? Сильно кровит еще?

— Навроде поменьше стала… У него же еще и рука порепана…

— Я знаю, Иван Семеныч. Я же видел.

— Но там не шибко страшно. Я поглядел — закорилась уже.

Мостовой поднял с лежанки руку раненого. Она была очень холодной — ледяной. С трудом нащупал пульс и нахмурился — едва различим, совсем слабый, неровный и прерывистый.

— Так что там у вас с ихней рацией? — спросил Семеныч. — Никак не наладите?

— Пока, к сожалению, ничего не выходит. Что-то с батарейками.

— А по телефону?

— Не берет, не ловит совсем. Вообще связи нет. Да это и неудивительно. Тут же на сто верст в округе — ни одной вышки. Ладно, бать, ты тут смотри за ним, а я пойду нашего часового проведаю, — сказал Андрей и, отойдя на край поляны, тихо позвал: — Аким?

— Да, — моментально донесся из кустов голос ульчи. — Я тут, Андрей. Никого нет пока. Не лезут, не палят больше.

— Хорошо. Похоже, они нас в покое пока оставили. — «Оставили или оставил? — подумалось. — Может, действительно Санек с собой целую шоблу притащил… А это — Санек. Точно. Больше некому». — Ладно, Акимушка, бросай свой пост и иди сюда. Надо быстро носилки сделать. Только не волокушу, а крепкие носилки, понял? Его волочь по земле нельзя. Он тряски такой определенно не выдержит.

— Ага, ага, понял, — заверил Айкин, не продравшись, а каким-то необъяснимым образом, почти беззвучно проскользнув через частый трескучий лещинник. — Я сейчас быстренько сделаю. Только топорик свой возьму и сделаю.

— Держи ремень мой, — сказал Мостовой, взявшись за пряжку.

— Не надо ремень. Зачем ремень? — отказался Айкин. — У меня же в мешке бечевка есть. Крепкая веревка. — Пробежал пару метров и остановившись, опять повернулся лицом к Мостовому: — Спросить хочу. — Замялся.

— Что еще, Аким? Спрашивай быстренько.

— А у этого гада, про которого ты рассказывал… ну, который в Бориса палил… какая обувка?

— Не понял? Зачем тебе это?

— Так, — спрятал глаза Айкин. — На всякий случай. А если увижу…

— Да такая же, как у меня. Такие же берцы армейские.

— Ага, ага. Хорошо теперь. Теперь знать буду. Ну, я пошел носилки делать?

— Иди, иди быстренько. Скоро выходим.

Андрей проводил Айкина взглядом, перевел глаза на сидящего у костра Назарова: «Хорошо еще, что он мне сразу поверил. Что не дошло у нас с ним до серьезной сшибки. Понял, что мы не враги ему, что мы на его стороне, что мы всем скопом теперь — в одной лодке. Пускай не до конца еще, но все же… Скорее всего и сам уже давно до этого додумался. Еще накануне, задолго до этой нашей повторной встречи. Да и какие тут могут быть долгие препирания, когда такой тяжелый раненый на руках?.. Я ему, конечно, далеко не все рассказал. Далеко не во все посвятил. Да это и не нужно в данный момент. Совсем не ко времени… Господи, и за что же мне такое наказание?» Постоял еще немного, покусал губы в тяжелом раздумье, провел рукой по лицу сверху вниз, словно снимая налипшую на кожу мерзкую паутину, и быстрым шагом направился к Назарову. Подошел, тронул его за плечо:

— Ну как, Михалыч, что-нибудь у тебя получилось?

— Из заповедника ответили…

— Отлично!..

— Да что же тут отличного? Только-то и успел «прием» сказать. Ни одного слова больше. Даже и не понял — услышали они меня или нет.

— А ты еще раз погреть батарейку не пытался?

— Пытался, да больше ничего не выходит. Видно, сдохли они окончательно. И одна, и другая… Ну так, как там Борис?

— Если честно — неважно.

— Хреново дело.

Андрей, легонько потеснив Назарова, примостился рядом с ним на валежине. Посидели молчком с минуту.

— Ладно, Михалыч, — не отрывая глаз от пламени костра, сказал Мостовой, — давай-ка помозгуем спокойно.

— …

— Боюсь, что до кордона заповедника мы его не донесем. Сколько туда? День, два?

— Какой там — два? Да тут суток на трое горбатиться, и то — без ночевок.

— Тогда вариант этот однозначно отпадает. Думаю, сутки максимум, ну, может быть, чуть больше… не знаю, я не медик… он еще без серьезной медицинской помощи продержится… На то, что ваши с заповедника за это время на снегоходе сюда придут, пусть даже не сюда, в такую даль, а где-то на полпути по дороге вас подхватят — надежда очень слабая. Если только они на вертолете с эмчеэсниками прилетят.

— Это вряд ли. Хотя всполошиться уже давно должны бы были. Мы же уже вторые сутки по твоей милости в оговоренное время на связь не выходим.

— Хорошо, если всполошились, — ровным голосом продолжил Мостовой, сделав вид, что не услышал горького упрека, — но все равно, ты же им даже примерные координаты нашего нахождения сообщить не успел. А вы перед выходом маршрут не оговаривали? Он у вас не строго утвержденный?

— Был утвержденный, пока мы с тобой на свою беду не стакнулись, — мрачно вымолвил Назаров, и лицо его побагровело, пошло красными пятнами.

— Не надо, Михалыч. Я тебя прошу. Не режь ты по-живому! И так на душе кошки скребут, — скрипнул зубами Андрей и потупился. Помолчал немного и, прокашлявшись, продолжил: — Значит, как я понимаю, на ваших надежды практически нет. Даже если уже давно они к поискам приступили…

— Я что-то вообще не пойму, парень, к чему ты клонишь? — нетерпеливо перебил его Назаров. — Чего напрасно языком молоть? Или у тебя есть какое-то дельное расчудесное предложение?

— Чудесное не чудесное, но есть… Дело в том, что мы с Семенычем примерно в этом же районе где-то год назад с небольшим уже шарахались. В весьма похожей ситуации. Извини, но не хочу тебя пока ненужной информацией нагружать… Так вот о чем я… Есть тут поблизости кержацкий скит. — Сказал и после короткой заминки уточнил: — То есть был тогда, в то время. Потом они куда-то на другое место переместились. Но не думаю, что слишком далеко ушли. Не должны…

— Будем иголку в стоге сена искать?

— Да нет, не будем. Они там, на старом месте, обещали мне указку оставить, чтобы мы сразу поняли, где их теперь искать. Да не просто обещали — оставили обязательно. Я в этом абсолютно уверен. И круги по тайге мотать нам точно не придется… Так как ты насчет такого варианта? Навязывать я, естественно, ничего тебе не могу.

— Не знаю, что и сказать… Да и чем они нам помогут?

— У них бабка — знахарка есть. Очень толковая. Она нам тогда здорово помогла. Очень тяжелого раненого выходила, буквально с того света его вытащила… Да и это, по крайней мере, намного ближе, чем до усадьбы заповедника… Так что решаем, Михалыч? Принимается?

— Добро, — неуверенно вымучил Назаров. — Хотя, конечно, на какую-то бабку надеяться…

— Вот и славно. Так тогда и решим, если ты не против. Сейчас Аким носилки сделает, и сразу же, не медля, выходим.

— На ночь глядя? А не плутанешь потемну?

— Не должен. Я ориентир надежный еще с вечера приметил. Да и Айкин, если что, поможет. Он, как предполагаю, в тайге, как у себя дома. В любой темноте, безо всякого компаса, куда надо выведет.

— Хорошо. Попробуем к твоим кержакам… прорваться. Если, конечно, нам эти бандиты, те, что за вами гонятся, позволят.

— Вот этого, Михалыч, я не знаю. И обещать тебе, извини, ничего не могу.

— И что, действительно так плохо?

— Хуже некуда, — ответил Андрей прямо и честно. Не стал кривить душой. — Для всех — и для нас, и для вас.

— Д-а-а, нечего сказать — обрадовал… А ты часом ничего больше не хочешь мне сказать?

— А смысл? Разве это что-то изменит?

— Вряд ли.

— Вот и я так думаю, — сказал Андрей, испытывая чувство жгучей вины перед Назаровым, борясь с диким искушением поведать этому случайно встреченному незнакомому, но, по первому впечатлению, вполне добросердечному человеку обо всех своих треклятых приключениях. Помолчал и твердо его заверил: — Я тебе, Михалыч, потом все расскажу. Если ты, конечно, тогда еще захочешь… Во всех подробностях… Расскажу обязательно, если, конечно… — И замолчал, не закончив, посчитав ненужным понапрасну сотрясать воздух прописной истиной.

Краев

— Ну что, Василь? Погнали с ветерком, — сказал Илья и звучно хлопнул себя ладонями по коленкам, распахнул визгливо скрежетнувшую на раздолбанных петлях дверцу «уазика», подрулившего вплотную к закончившему погрузку военному транспортнику, и, соскользнув с сиденья, выбрался наружу. С хрустом размял затекшую жилистую шею и, подхватив вытащенную из машины объемистую спортивную сумку на «молнии», закинув ее за спину, не оглядываясь, неспешно, вразвалочку, пошагал по широкому рифленому рампе-трапу в тускло подсвеченное чрево ревущего непрогретыми турбинами самолета. Бочком обогнул растянутую на талях бээмдэшку и, пройдя в противоположный конец грузового отсека, устроился на откидном сиденье в паре метров от стенки кабины пилотов, заслонив широкой спиной низко расположенный иллюминатор. Молча, кивком головы указал подошедшему Нилову на место рядом с собой и, отведя от него взгляд, уставился глазами в пол.

«Да, ситиюха непростая, — тут же, словно по команде, включились в работу извилины. — Можно, конечно, и болт на все забить, как Санек. Зелени на черный день я уже порядком накосил. Это если даже — без последнего улова. На безбедную старость вполне хватит, если ими не слишком сорить, не пускать прошмандовкам пыль в глаза… Свалить сначала куда-нибудь к латиносам. К тому же дружбану училищному Мануэлю. Отлежаться там пару-тройку лет. Потом еще пару годиков где-нибудь в северной глуши покантоваться, пока окончательно со всех радаров не исчезнешь. А там, глядишь, и можно будет поближе к цивилизации перебраться — к этим слюнявым марафетчикам и гомикам в Европу… Прикупить на очередную чистую, не засвеченную ксиву небольшой уютный домишко где-нибудь на Адриатике, в той же Болгарии или Черногории, и… прожить остаток лет в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывая… Можно, конечно, но… нужно ли? Что-то уж слишком тошно на душе становится, как только подумаешь, что придется в корне менталитет менять, к другой, совершенно чуждой среде привыкать в совсем недетском зрелом возрасте. Да еще и с языком проблема. Да под чужой личиной… Да ну ее на такую трихомундию… Если бы, конечно, при полной выслуге да на законной пенсии, чтобы на тебя никто собак не спускал. Тогда бы еще — куда ни шло. А так… Да ну ё в задницу. Тем более что теперь, после этой гнойной операшки, однозначно полковничью должность обещают. Да без этих опостылевших, осто…ых выходов «в поле». Просто кабинетное житье — тихое и теплое местечко. Да не где-нибудь в глухомани, в каком-нибудь занюханном Мухосранске, а в самом Питере… Нет. Полным идиотом надо быть, чтобы от такого отказываться. И я, конечно, дурью маяться не буду. Отработаю, как положено. Хотя задачка-то нелегкая. Отнюдь не простая. Санек — не пацан желторотый. Близко к себе ни за что не подпустит. Он сейчас настороже. А потому, как только увидит нас — сразу все поймет и за ствол схватится. А бодаться с ним в открытую — небольшое удовольствие. Себе дороже выйдет… Ну ничего. Нас все-таки двое. Можно к тому же и местных «спецов» втемную подключить. Добро нам, на крайний случай, дали. Но это, конечно… — глупость полная, никуда не годится. Дать-то вроде дали, но за это потом точно по головке не погладят. Да всю плешь потом проедят с ежедневными подковырками. И вообще позоруха выйдет… Ничего. Как-нибудь и вдвоем с Васьком своими силами управимся». Покосился на Нилова и хмыкнул: «Вот же сурок — уже дрыхнет. Ну это правильно в принципе. Пусть отдыхает, пока есть возможность. Да и мне бы тоже соснуть не помешало. Когда еще теперь нормально выспишься? Да, видимо, не скоро. Санек в нужный район еще не вышел. Все за корешком своим помалу телепается. А тот, как видно, совсем к этим пришибленным кержакам-духоборам не спешит… Эх, Санек, Санек… А неплохо мы с ним в свое время за речкой покуролесили. Есть что вспомнить…» Подумал и улыбнулся. И услужливая память уже начала было подбрасывать к глазам комичные картинки из далекого прошлого: как принимали ППЖ[53] «по описи»; как, обкурившись чарсом[54] через чайничек и накатив кишмишевки[55] после очередного счастливого возвращения из богатого впечатлениями «свободного поиска», чудили с тупым, совсем не понимающим шуток замполитом: то прицепив к пологу его палатки «сигналку» на растяжке, то подбросив ему в котелок парочку «трофеев» — свеженьких, отрезанных у басмача ушей; как рассчитывались «фенькой»[56] с бородатым неприветливым духанщиком, потому что «просто сдачи не было»; как «великодушно» «отпускали» духов на все четыре стороны из зависшей в полутысяче метров над кишлаком вертушки с той же пресловутой «фенькою» за пазухой… Начала было, но вдруг заартачилась и, словно окрысившись, перестала радовать, заставляя припомнить совсем другое — то, что сейчас не хотелось вспоминать вовсе, ни в какую, до ломоты в зубах. То, что старательно запихивал внутрь себя поглубже все эти двое суток, прошедшие после получения не просто дурно пахнущей, а однозначно омерзительной задачки…

Очередной выход разведгруппы подходил к благополучному концу. Оставалось всего ничего: спуститься с перевала, проскочить еще пару километров по долине, проскользнуть в проход между минными полями, и вот оно — родное МПД — место постоянной дислокации. А там тебе — все фронтовые блага. Пускай не тридцать три, а только три, но все же — удовольствия: и банька с «веничком», и плотная горячая жратва, и законные пол-литра шаропчика[57] на брата, как положено.

Настроение было отличным. И почему не радоваться, когда есть от чего? Поставленную задачу выполнили с успехом и, что главное, без потерь. Духовской караван раздолбали быстро и качественно. И «бакшиш» при этом богатый взяли, разжились кое-чем по случаю и для себя, и для начальства. А значит, крути в ближайшей перспективе дырочку на кителе. Если, конечно, не в контрах со штабистами да карта удачно ляжет.

Уже на склон горы свалили, когда неожиданно сзади ударил «ДШК». Рванулись вперед, но, натолкнувшись на встречный кинжальный огонь, залегли. Попытались огрызаться на две стороны, но очень скоро пришлось прекратить стрельбу. Такая свистопляска закрутилась, что головы не поднять, не то что толком прицелиться.

Не меньше пяти минут духи бешено и безостановочно молотили по группе из всех стволов. А потом вдруг резко тишина наступила. И какая-то падла душманская, как в кино про войну, из-за камня тонко-гадливо загнусила: «Шурави, таслим![58] Таслим, шурави!» Загнусила да тут же и заткнулась — Санек, «соглашаясь», гранату бросил.

И началось, и понеслась п…а по кочкам.

Рубились страшно и отчаянно…

И, вернувшись против воли в этот гнусный поганый день, Краев плотно сомкнул веки и сдавил зубы так, что в висках заломило, а из глаз слезинки вышибло. И словно тотчас снова ощутил, как шибануло молотом по крестцу, как подломились ноги. И тут же вспомнил, замычав от жгучей досады, как раненый в руку Саня тащил его на себе. Взвалил на спину, матюгался и тащил… Метр за метром, шаг за шагом. Все дальше и дальше от смерти… из боя.

Славкин

Пришел в сознание от собственного стона. С трудом разлепил веки. Буквально разодрал пальцами слипшиеся, смерзшиеся ресницы. Еще с минуту полежал на спине, пытаясь сфокусировать зрение на тесно сомкнутых, словно сшитых намертво еловых лапах, через которые едва пробивался слабый рассеянный солнечный свет, усиленно соображая, что же с ним случилось и где он вообще находится. Вспомнил. Перевалился на бок, на живот. Уронил лицо. Хватанул снег пересохшими губами и, ощутив во рту ледяную железистую влагу, содрогнулся всем насквозь промерзшим телом. Затрепыхался, забился, забарахтался, как угодившая в чащобу птица. Принял сидячее положение и, увидев торчащий из сугроба винторез, подтащил его к себе и только тогда попытался встать. Не сразу, но это все-таки у него получилось. Разогнулся, втянул в себя полной грудью жгучий морозный воздух, диранувший по бронхам, как наждачная бумага, и, пошатываясь от слабости, огляделся и прислушался.

Кругом стояла ватная тишина. Нигде в пределах видимости не наблюдалось никакого движения. «Значит, все же не рискнули за мной увязаться, — тяжело закрутилось в мозгу. — Не стали выяснять, кто по ним стрелял. Решили, наверно, что я не один, а потому не стоит и соваться… А сколько времени, черт возьми?! — Скривившись от боли, приподнял неимоверно раздутую оплывшую руку, с облегчением отметив, что она все же еще мало-мальски слушается, не отнялась окончательно, поглядел на багрово-синее от прилившей крови запястье и, вспомнив, что часы он с нее давно снял, еще тогда, как только отекать начала, полез в карман. А посмотрев на циферблат, слегка добавил себе настроения: — Так я, выходит, совсем недолго провалялся! И двух часов не прошло… Надо достать планшетку — глянуть, стронулись они с места или нет? Но не сейчас. Нет пока на это ни сил, ни желания. Надо, не медля, отойти подальше. Да и зуб на зуб не попадает. Сначала согреться. А не то точно кондратий хватит. Отойду подальше, костерок разведу. Потом уже все остальное».

Поначалу решил выбраться из ложбины, но ноги дрожали, подкашивались, ни в какую не хотели лезть в гору. К тому же дикая одышка одолевала. И, пару раз скатившись обратно, отказался от задуманного: «Да какая разница? Все равно дым вдоль оврага потянет». Проковылял вдоль подножия сопки на пару сотен метров и свернул в заветрие в первую же небольшую прогалинку между усеявшими склон молодыми дубками. Превозмогая тошноту и разлитую по всему телу слабость, надрал тонкого (все, что под руку поблизости попалось) сушняка, вытоптал в снегу небольшую, метр на метр, площадку и развел крохотный костерок. Уселся прямо на мерзлую землю, широко расставив ноги, и, подъехав, подтащившись к нему на заднице почти вплотную, пригнулся к огню. «А отек, похоже, понемногу спадать начинает, — подумал, разглядывая укушенную змеюкой обезображенную руку, похожую на красно-синюю надутую резиновую перчатку. — По крайней мере вроде больше не разносит. И пальцы все-таки шевелятся… Хорошо бы так. А то ведь с одной клешней не больно навоюешь… И что это со мною было? Болевой шок? Так я же промедол себе всобачил! Надо еще, наверно. Нет, не буду. Оставлю про запас. Сейчас уже вполне терпеть можно. А вдруг опять в отключку потянет… Вот супрастин принять не помешает. Сейчас посижу немного, погреюсь и сожру… Сожру? Вот именно — пожрать бы тоже надо. Затолкать в себя хоть что-то через силу. — Подтянул рюкзак, расстегнул его и сразу же наткнулся взглядом на свернутую кольцами змею. Вытащил ее, попытался расправить, но она оказалась совершенно промерзшей, твердой, как камень — только гвозди забивать. Положил ее на протаявшую землю рядом с кострищем, подкинул хвороста: — Ничего, сейчас быстро отойдет. Оттает, и зажарю. Жаль, что крови уже не напьешься. Капитально силенок прибавляет. Но теперь поздно губишку раскатывать. — Спохватившись, вытащил из-за пазухи планшет: — Слава богу, хоть он еще работает! — Нашел закладку, раскрыл и радостно оскалился: одна отдельная и две спаренные точки медленно перемещались, ползли по экрану: — Ну вот — сдвинулись наконец! Давно бы так. А то замучился ждать, Андрюха, пока ты свой зад от лежанки оторвешь. Это, конечно, хорошо, но… теперь же совсем непонятно, как вы там определились? Вдвоем с дедом дальше потопали? Это вряд ли. Вы же у нас людишки сердобольные — егерьков этих в беде не оставите. — Рассудил, и тут дошло до него наконец, что он опять капитально обмишурился, опять крупного косяка упорол: — Да на хрена стрелять-то было, когда они в кучу сбились?! Сам же себе очередной головняк устроил! Вот мудила! Так бы, может, разобрались они там, на месте, между собой, ну, съездили бы пару раз друг дружке по роже и разбежались бы в разные стороны. А теперь уж точно вчетвером дальше попрутся. Стоп. Да это же еще не все? Если этот дурень им теперь батарейки вернет, а так оно определенно и будет, они тут же из заповедника помощь запросят? А это вообще — абзац!.. Да, ну и что? И пускай вызывают на здоровье. Андрюхе с дедом точно не с руки этих ангелов-спасателей дожидаться? Им же совсем не в мазу светиться, ведь они мои страшилки насчет «ориентировки» точно за чистую монету приняли. Ясное дело. Иначе бы не стал Андрюха егерей связи лишать… Так. И что из этого выходит? Да то и выходит, что они с дедом, как только где-нибудь на горизонте вертушка или «Буран» загудит, просто обязаны мухой свалить на сторону. Да, думаю, даже раньше, чтобы вообще не отсвечивать».

Запахло паленым, и он, резко отшатнувшись от костра, принялся тушить снегом задымившуюся, прожженную брючину. Затушил, охлопал и, тупо, бесчувственно глядя на круглую, оплавленную по краям сквозную дырку на брючине, подумал: «Плохо, что я монокуляр угробил. Теперь, случись что с планшетом, вообще без глаз останусь. Придется тогда вплотную к ним, буквально по пятам за ними тащиться. А это не есть хорошо. Совсем хреново. Только лишний риск себя выдать раньше времени… Хотя что я тут несу-то? Уже ведь с потрохами выдал. Теперь они твердо убедились в том, что я на загривке у них повис… Ну что, братишка? Выходит, мы с тобою прикуп вскрыли? Теперь в открытую играем? Теперь кто лучше посчитает — тот и выиграл? Так — нет?»

Увидев, что оттаявшая змея, словно оживая, начала медленно распрямляться, подхватил ее с земли, морщась от боли в запястье, протянул ее через кулак и, сделав кольцевой надрез на горле, содрал с нее шкурку чулком. Распорол брюшину и вытащил внутренности. Обрезал сердце и, засунув его в рот, пересиливая отвращения, начал методично перемалывать его крепкими челюстями. Тут же раскидал змеюку на куски, нанизал их на обрезки тонких прямых веток и воткнул «шампура» с «шашлыком» вокруг костра.

«А ведь через пару часов темнеть начнет! — сообразил и озадачился: — И правильно было бы прямо сейчас, по светлому, к ним поближе подобраться. Убедиться воочию в своих предположениях. Да и вообще тупить не стоит. Я же сейчас, с такой дикой одышкой, если далеко их от себя отпущу, могу потом и не догнать. Упустить-то, конечно, не упущу, но зачем мне такие гонки?.. Нет. Точно нельзя тут долго рассиживать, чтобы не пришлось потом язык на плечо вываливать. Лучше держаться от них на минимально допустимом расстоянии. Да по-любому лучше».

Закинул в рот еще пару таблеток супрастина. Протолкнул следом в нутро еще не дошедшие полусырые «шашлыки», запил их остатком воды из фляги. Присыпал снегом костерок и, определив по планшету направление движения, полез в гору.

Андрей

Кудряшову становилось все хуже и хуже. Он то стонал, мотая головой в бреду, скрипел зубами, то вдруг выгибался рывками, отплевываясь кровавой пеной, то затихал, едва приподнимая грудь, из которой вырывался какой-то громкий протяжный зловещий сип.

Надо было спешить, и потому шли уже почти безостановочно, только изредка позволяя себе короткие пятиминутные привалы. Впереди — Айкин. За ним Андрей с Назаровым с носилками на плечах. Замыкающим, немного приотстав, — Семеныч с карабином в руках в «боевом охранении».

Спешили, торопились, но получалось на деле совсем не так, как хотелось. С наступлением ночи опустилась на тайгу кромешная мгла — густая, словно сажа, как и всегда во время новолуния. А потому факела из обмотанных тряпками и берестой сучковатых смоляков, которыми подсвечивал путь Айкин, только слегка, на каких-то жалких пару метров, не больше, раздвигали в стороны непроглядную тьму. Приходилось притормаживать на каждой широкой прогалине всякий раз, как только появлялась подходящая брешь в плотно сомкнутых кронах деревьев, и корректировать свой путь по звездам.

Андрей, сгибаясь под тяжестью носилок, уже совершенно машинально переставлял уставшие, одеревеневшие от дикого перенапряжения ноги, нисколько не заботясь о том, куда наступит, всецело полагаясь на впереди идущего Назарова. А в голове все вертелась и вертелась всякая чушь, все больше вгоняя в состояние какой-то дикой, рвущей душу злости. И каждая новая мысль была похуже, побольнее предыдущей…

Не было в его проклятой жизни за пять последних лет ни одной широкой светлой полосы, словно провидение решило отыграться на нем за всех счастливо живущих, словно избрало его каким-то козлом отпущения за все человеческие грехи. Но он долго, очень долго держался, крепился из последних сил, не позволяя себе озлобиться. И только, когда потерял любимую женщину, с которой прошел через страшные муки и долгие мытарства, когда безвозвратно погас для него последний «свет в окошке», что-то внутри у него надломилось, дало трещину. И вслед за холодным равнодушием все-таки проникла, просочилась в сердце пугающая непредсказуемая злоба. И эта лютая злоба на всех этих кровожадных моральных уродов, которые почему-то с завидным постоянством возникали у него на пути, удвоенная, утроенная после гадкого циничного предательства близкого друга, теперь все чаще набрасывалась на него, как выскочившая из засады тигрица, и принималась жадно и ненасытно терзать, начисто лишая покоя, норовя выплеснуться наружу неуправляемым, неконтролируемым бешенством.

Вот и сейчас ему вдруг жутко, прямо до дрожек захотелось, оставив носилки на Семеныча, повернуть назад и, сорвав с плеча автомат, садить и садить длинными очередями от бедра в непроглядные темные дебри в надежде зацепить, нашпиговать свинцом ненавистного, идущего по пятам врага. Убить, уничтожить его, чтобы окончательно, раз и навсегда поставить жирную точку во всей этой приключившейся с ним невыносимо затянувшейся кровавой истории. И, чувствуя, что вот-вот действительно сорвется и натворит глупостей, он, чтобы хоть как-то отвлечься, громко позвал:

— Михалыч, постой! Подожди, Аким.

— Что такое, Андрюша? — испуганно спросил Крайнов и быстро приблизился: — Что случилось?

— Нет, нет. Вссе нор… мально. Ничего, — невнятно, со сбившимся дыханием пробормотал Мостовой. Сказал и замолчал, с тревогой прислушиваясь к своим внутренним ощущениям.

— Привиделось чего? — продолжил осторожно допытываться у него Семеныч, недоумевая по поводу незапланированной остановки, но так и не дождался ответа.

— Андрей, — нетерпеливо сказал Назаров, которому надоело бестолково топтаться на месте с тяжеленным грузом на плечах. — Снимаем… потихонечку. Кладем его на землю. — И, когда с помощью Семеныча опустили носилки с раненым на снег и немного перевели дух, тоже, глядя на Андрея, в свою очередь озадачился: — Ты чего? В чем дело? Плутанули все же?

— Зачем плутанули? — услышав заданный Назаровым вопрос, вместо Андрея обиженно откликнулся Аким. — Я правильно веду. Куда надо, туда и топаем потихоньку. Не видишь, чё ли, вон ту большую белую уикту[59] в маленьком Комбо[60] — ковшике-поварешке? — показал рукой на яркую, горящую в проплешине древесных крон Полярную звезду. — Это Няри[61]. Она самая яркая горит на Удэ поктони[62]. И всегда на севере. А нам маленько в сторону. Так и топаем.

— Да нет, пока нормально. Точно не сбились, — уже спокойным голосом, но слегка отстраненно, словно не услышав пояснений взявшего на себя обязанности проводника Айкина, ответил Назарову Мостовой, с огромным облегчением почувствовав, что еще минуту назад просто кипевшая, клокотавшая внутри злость резко пошла на убыль, почти без остатка рассосалась и улеглась. — По моим расчетам, где-то здесь совсем близко и лудёва должна быть. Совсем скоро на нее должны наткнуться.

— А мы ее не пропустим? Мимо не пройдем?

— Да что ты? Километра на два с лишним завал тянется. Не меньше.

— Ну и хорошо. Тогда пошли дальше? Или притомился?

— Да нет. Не особо. Просто я вот что поду… — рассеянно проговорил Андрей и запнулся. А через миг вскинулся, едва не вскрикнув от радости во внезапном озарении: — Лудёва! Ну, конечно же, лудёва! Он же о ней точно не знает! Ну, как же я сразу не додумался?!

— Кто не знает? Что такое? О чем это ты?

— Не спеши, Михалыч. Подожди. Сейчас объясню. Давай-ка на минутку присядем. — Повертел головой, увидел в нескольких метрах от себя засыпанное снегом бревно, подошел к нему, обернулся и бросил нетерпеливый взгляд на замешкавшегося Назарова: — Да иди же ты, Михалыч. В двух словах все равно не получится. И ты, Акимушка, тоже. Иди сюда быстрее, Иван Семеныч. — Терпеливо дождался, когда все соберутся, усядутся на валежину по обеим сторонам от него, хотя так и распирало изнутри от пришедшей на ум счастливой догадки. И только тогда продолжил: — Вы уж извините меня, мужики, что я так долго вас в неведении держал. Вовсе не в том дело, что какие-то вещи раскрывать перед вами не хотелось. Совсем не в этом. Нет у нас от вас никаких секретов. Просто… ну, просто подумал, что ни к чему пока вам все это знать…

— А теперь прозрел, да? — все же, не удержавшись, упрекнул его Назаров.

— Только без обид, Михалыч. Это же — детство золотое… В общем, попробую кратенько, в пять минут уложиться.

Но, как ни старался быть предельно лаконичным, опуская ненужные подробности, и в четверть часа едва уложился. Слишком много всякого было навалено, нагромождено в их с Семенычем прошлогодней таежной эпопее, и одно с другим неразрывно связано.

Закончил свое повествование и застыл в напряженном ожидании реакции слушателей на рассказанное.

— Так получается, что мы из-за этих жучков-маячков у этих ваших кровожадных погонщиков до сих пор на сворке болтаемся? До сих пор под их вожжами ходим? Куда потянут — туда и плетемся покорно?

— Да где-то так, Михалыч. В принципе, ты прав…

— Но тогда выходит, что мы по своей воле в ловушку лезем?

— Лезли. До поры до времени. А правильнее — упорно делали вид, что лезем… Но теперь, как я понимаю, все может круто измениться. Сейчас мы можем запросто с ними местами поменяться. Точнее — не с ними, а с ним. Я почему-то почти уверен, что корешок мой в одиночку на нас сафари устроил. Я же его неплохо знаю. Ну, есть у меня такое стойкое предчувствие.

— Ты что, хочешь его в лудёву, в ловчую яму заманить? — догадался Назаров.

— Вот именно, Михалыч! Вот именно. Ведь он, как я уверен, о ней вообще — ни сном и ни духом. Его же, когда эти бандюги приисковые в ските побоище устроили, ко мне еще не приклеили. Его тогда рядом с нами и близко не было. Да он здесь вообще ни разу не был. Ничего не видел и не знает.

— Но могли же его те погранцы-фээсбэшники, что на помощь к вам тогда прилетали, подробно по поводу окружающей местности проинструктировать?

— Нет, Михалыч, конечно, не могли. Они же тоже эту местность только по карте знают. На вертушке они в скит прилетали, а что с нее толком увидишь? Ну, бурелом и бурелом. Да такие завалы в тайге — на каждом шагу. Если ты не охотник, да к тому же не местный, ни за что не догадаешься, что это человеческих рук дело.

— А что? Может, и получится, — задумчиво промолвил Назаров и, спохватившись, нахмурился: — Давайте, мужики, уже побыстрее отсюда двигать. Некогда нам долго здесь рассиживать. С Борей надо срочно что-то делать. А что мы можем? Ничего. Только и надежды, что на вашу бабку.

Краев

— Здравия желаю! — с форсом по касательной бросив руку к головному убору, радушно поприветствовал сошедшего с трапа Илью молоденький румянощекий старлей в новом, с иголочки, хрустком летном комбинезоне. В глазах его читался неприкрытый интерес к прилетевшим из столицы «гостям».

— И вам не хворать, — пробурчал Илья. — А ты не ошибся часом?

— Ну, вы же Краев? — слегка смутился старлей. — Извините, не знаю вашего воинского звания…

— Так. И что дальше?

— Мне приказано вас встретить и разместить в нашей гарнизонной гостинице.

— Зачем в гостинице? Разве вертушка не готова?

— Никак нет. То есть — так точно. Все — по плану. Но у вас же еще почти два часа до вылета, — сказал старлей и, видя, что Краев сердито сдвинул брови к переносице, поспешил добавить: — С вашим начальством согласовано. Точнее, ваше начальство…

— Ладно, не зуди, — оборвал его Илья и показал взглядом на стоящий в полусотне метров от самолета серебристый «Лендровер»: — Машина эта?

— Так точно.

— А хорошо живете. Красиво. Пошли, Василь, — покосился на стоявшего рядом Нилова, а изнутри просто распирало: «Какая, к черту, гостиница перед «полем»? Они что, там наверху совсем мозгами тронулись? Еще неизвестно с кем в этой гостинице нос к носу столкнешься. Совсем офонарели?»

Забросив сумку в багажник, неприязненно зыркнул на гостеприимно распахнувшего перед ним переднюю дверцу старлея, забрался вместе с Ниловым на заднее сиденье и демонстративно прирос глазами к стеклу: «А джипец-то — новьё? Явно личный командирский. Или кого-то из замов — того же зампотыла. Прогнулись, сучьи дети, на всякий який. Ну правильно — мы же с Васей из Престольной прилетели? А вдруг какая-нибудь жуткая секретная проверка? Лучше перебдеть, чтобы потом чего похабного не вышло». Посмотрел на обиженно сгорбившегося за рулем, набравшего в рот воды старлея и внутренне повинился: «Зря я на нем, конечно, оторвался. Он-то тут при чем?» И, чтобы как-то разрядить возникшее напряжение, спросил:

— У вас тут что — зимы совсем не бывает? Снега, смотрю, еще и в помине нет?

— Бывает, конечно. Как же без снега? — с готовностью откликнулся тот. — Только попозже. В декабре, во второй половине, точно выпадет, — затараторил «летун» в жизнерадостном возбуждении, моментально забыв о полученной нахлобучке. — Нас недавно очередным циклоном накрыло. Здесь по побережью дождь двое суток хлестал, не переставая, а в центральной части края и на севере снегу капитально навалило. Говорят, почти по пояс местами. Там уже — зима натуральная. А в тайге в горах вообще под минус пятнадцать, не меньше. — Выпалил и, видя, что диалога со столичными «гостями» у него не получается — никто из них на его словоизлияния совершенно не отреагировал, снова набрал в рот воды и сконфуженно замолчал.

А Краев его не слышал и в упор не видел. Опять целиком погрузился в свои мысли. Вспомнил о Славкине, о том, что по-прежнему в неоплатном долгу перед ним, и снова обозлился: «Тут уж извини, браток. Не до антимоний. Все теперь совсем не так, как тогда в Афгане. Все по-другому. Все! Теперь житуха такая блядская пошла, что каждый — за себя, и только. И я не исключение. Мне своя шкура, естественно, дороже. — Посидел с полминуты, унимая возникшее раздражение, тупо пялясь в запотевшее от дыхания стекло, а очнувшись, загрузился под завязку: — Да ведь не о том я сейчас думаю. Не о том… Все же от этой хреновой истории с прииском однозначно дерьмом несет. Вот что меня действительно напрягает… Все эти инсценировки и подставы дурацкие. А теперь еще и эта гнусная задачка!.. Похоже, убирают всех, кто хоть каким-то косвенным образом к этому долбаному прииску касательство имеет. Да еще теперь и нашими руками. Стоп. А где гарантия, что после Саниной ликвидации и нам самим по возвращении через месячишко-другой п…ец не пропишут? Очень даже запросто, если такими ценными спецами, как Славкин, решили пожертвовать? Его уберем, и нас моментально хлопнут, сольют, не задумываясь? Да и зачем — по возвращении? Здесь же, в тайге, и уложат на месте?! Да делать не хрен!.. И зря я, похоже, на эту полканскую должность клюнул. Купили дурака задешево! — Достал из кармана пачку «Петра». Закурил. Затянулся так, что разом прикончил половину сигареты. Стряхнул пепел под ноги на мягкий ворсистый коврик: — А, может, Василек меня потом и зачистит? Может, ему такая пакость и поручена? — Скосил глаза на Нилова и тут же отвел: — Нет. Это дурь, конечно, полная. Последние исполнители должны быть совсем не в теме. Их же совершенно втемную задействуют. Иначе всякий смысл теряется».

Джип, не притормаживая, беспрепятственно миновал КПП на выезде с аэродрома, проскочив под заранее поднятым охранником шлагбаумом и, набирая скорость, покатил по густо покрытому свежими черными заплатками шоссе в сторону видневшихся на горизонте гарнизонных построек.

— Стой, — отдал команду Краев и хлопнул «летуна» по плечу.

— Извините, не понял, — растерянно произнес старлей и посмотрел в зеркало заднего вида.

— Разворачивайся, говорю. В гостиницу не едем. Я передумал.

— А как же…

— Разворачивайся. Это приказ. Понятно, — жестко осадил старлея Илья, предупреждая дальнейшие глупые вопросы с его стороны.

— Есть, — мигом заткнулся «летун» и, ударив по тормозам, бросил машину в крутой разворот через двойную сплошную линию и резво покатил в обратном направлении.

Андрей

— Андрей, Андрюша, — догнал Мостового Крайнов. — Погодь, что скажу.

— Что, Иван Семеныч?

— Кулёмка[63] там, Андрюш, — горячо зашептал запыхавшийся от быстрого бега старик. — Чуток в сторонке. На соболюшку кержаки настропалили. Они ж по жалости своей капканов не используют.

— А, может, это местные нанайцы или удэгейцы поставили?

— Нет, не может. Она ж на конский волос насторожена. Да и откуда у нанайцев кони? Они же их, как черт ладана, боятся. Стал быть, мы правильно идем.

— А следы? Следы какие-то рядом есть? Не звериные, конечно, человека?! — взволнованно спросил Андрей.

— А нету человечьих. Никаких не видать поблизости, окромя беличьих да колонковых. Ну я ж далёко не заглядывал. Да и что там углядишь-то со спичками в такой-то кромешной темени?

— Стой, Михалыч, — бросил Андрей. — Стой, снимаем носилки.

Не меньше получаса наматывали круги возле обнаруженной Семенычем в молодом кедраче ловушки, но все — тщетно. На добрую сотню метров свежий снежный покров нигде ни разу не нарушила нога человека.

— Еще до снегопада ставили, — подытожил Назаров. — И дальше в лес соваться — пустая трата времени. Все равно ничего не найдем.

— Как бы там ни было, а ведь привада[64] свежая, — все еще находясь в состоянии радостного возбуждения, ответил на это Андрей. — Значит, где-то здесь они. Здесь! Совсем недалеко от старого скита Елизар своих людей увел. Ну, насколько ты путик-то[65] растянешь? На двадцать-тридцать километров, не больше… Эх, если бы у нас время было, чтобы прямо здесь покараулить? Тогда бы не пришлось и к старому скиту идти. Рано или поздно хозяин кулёмки все равно ее проверить должен…

— Вот в том-то и дело, что рано или поздно, — возразил Назаров, опуская Мостового с небес на землю. — Не можем мы здесь долго задерживаться. Сколько еще Боря выдержит?.. Да еще и этот твой снайперюга… Как я понимаю, пока мы с ним не разделаемся…

— Да, Михалыч, нельзя нам, конечно, его к кержакам тащить, — непроизвольно перебил его Андрей, размышляя вслух. — Он же этого и ждет. Но ведь раненый у нас?.. И какое — из двух зол?.. В общем, выбирать нам не приходится. Пошли к лудёве. — Сказал твердо, окончательно приняв нелегкое, но единственно возможное в данной ситуации решение и, посмотрев на своих нечаянных товарищей по очередному несчастью, сосредоточенных, собранных, без тени страха на лице, с уважением подумал: «А ведь какие все же они крепкие, настоящие мужики! И плевать им на то, что под прицелом ходим! Да таких никакая сволочь дергаться не заставит, ни за что из себя не выведет».

Его расчеты оказались верными. Уже через час уткнулись в высокую стену покрытого снегом лесоповала. И только опытный глаз смог бы углядеть, что это не обычные последствия когда-то несколько лет назад отбушевавшего в тайге свирепого урагана: уж слишком ровно тянулась вдаль и пропадала в темноте стена многометрового завала.

— Нашли, однако, — поводив факелом в вытянутой, поднятой вверх руке, самодовольно провозгласил Айкин и, обернувшись, пристыдил Назарова: — А ты думал, Аким плутанет, да? Думал, у Акима совсем глаз нет?

— Молодец, — потешил его самолюбие Андрей. — Точно вывел. Тютелька в тютельку. Надо теперь проход где-то в середине искать, только где та середина? Вправо или влево?

— Стойте здесь, — сказал Айкин и протянул Семенычу факел. — Я сейчас быстренько найду, в одну сторонку сбегаю.

— Осторожно только, — напутствовал его Мостовой. — На, автомат возьми. Знаешь, как пользоваться?

— Почему не знаю? Стрелял, конечно.

Узкий полутораметровый проход в лудёве отыскал Айкин на удивленbе быстро: уже через каких-то четверть часа.

— Видно, давным-давно ее не подновляли, — сказал Андрей Семенычу, заглядывая в подсвеченное факелом жерло неровной, с обвалившимися краями, но все еще глубокой ловчей ямы. — С тех пор, наверно, когда я здесь бедолагу Маркошку угробил. — Произнес и поймал себя на мысли, что невольно ищет глазами лежащий на дне лошадиный скелет. Но его там, конечно же, не было. Да и ничего не было, кроме обломанных ветром сухих веток и местами выглядывающих из-под снега полусгнивших покосившихся кольев.

— Да, видать, сюдой уже давненько никто не приходит, — согласился Крайнов. — Знать, несподручно для скитских. Совсем в другой сторонке обретаются… Ну что, Андрюша, гатить будем? А иначе никак не перебраться. Сами-то, может, перелезем с божьей помощью, а вот носилки с раненым никак не перетянешь.

— Так что? — поторопил Мостового Назаров. — Чего стоим-то? Так мы пошли жердины рубить?

— Давай, Михалыч. Только вы сначала снег вокруг комлей раскидывайте — чтобы поглубже подрубать. Потом же легче будет пеньки под снег прятать.

— Ладно. Не учи ученых, — усмехнувшись, буркнул Назаров и, вытащив топорик из рюкзака, вместе с Айкином принялся за дело.

Уложили по краям длинные прочные продольные жерди. На них — поперечные прожилины. Переправили осторожно через загаченную яму носилки с Кудряшовым.

— Вы там, Михалыч, все хорошо замели? — не удержался от глупого вопроса Андрей.

— Не волнуйся — нигде ни сучка, ни щепки, — безо всякой обиды ровным голосом ответил ему Назаров. — И следы все наши лишние загладили: вроде прямиком мы сюда прошлепали.

— Хорошо. Теперь бы еще и яму как следует накрыть да снегом присыпать.

— Ну, это не так-то просто будет. Придется повозиться.

И повозиться действительно пришлось. Долго и упорно бились над задуманным.

Если замостить чело ямы у них с грехом пополам, но все же получилось (пятясь потихоньку назад на карачках, постепенно заменили толстые поперечины тонкими и уложили сверху на них подушку из хвороста), то, когда приступили к маскировке, очень быстро убедились в том, что занятие это начинает отдавать натуральным абсурдом. Сухой рассыпчатый снег никак не хотел задерживаться на дырявой покрышке, то тут, то там, образуя воронки, с тихим шорохом просачивался через хворост, и вместо ровной поверхности перед глазами лежало что-то похожее на частое решето.

— Нет. Не так надо, — первым сообразил Айкин. — Надо листьями сначала. — И тут же принялся разгребать снег у себя под ногами.

И дело сдвинулось наконец с мертвой точки. На толстый слой волглой почти перепрелой, смерзшейся в пластинки листвы снег ложился несравнимо лучше. Но, когда жерло зверовой западни полностью исчезло из вида, накрытое ровным белоснежным покрывалом, перед ними возникла новая трудноразрешимая задачка: как же теперь дотянуться до противоположного края ловчей ямы, чтобы «наследить» от самого входа в проем?

И снова Айкин первым нашел выход из создавшегося положения. Моментально сообразил, что надо просто-напросто привязать обувь к достаточно длинной, тонкой, но крепкой сухой орешине.

Управились с нелегким делом. Посмотрели критическим взглядом со стороны на свою работу, и Семеныч вымучил с нервным смешком:

— И ты думаешь, Андрюша, что он на это купится? Небось не вепряк, не минхуза[66] какая безмозглая? Не шибко-то его на мякинке проведешь.

— Не знаю, батя, — со вздохом ответил ему Мостовой. — Поглядим — увидим… А вдруг да и сработает? — И, воодушевленный неожиданно пришедшей на ум очередной догадкой, с жаром прибавил: — А мы ему, чтоб долго здесь не маялся, не топтался да не вынюхивал, блесну под нос подвесим! Глядишь, в азарте и заскочит.

— Какую блесну?

— Да такую, Иван Семеныч, элементарную, — со вспыхнувшей на лице улыбкой ответил Мостовой и, покопавшись в кармане, вытащил маячки, извлеченные им когда-то из затыльников автоматных прикладов и протянул их Семенычу: — Держи-ка, бать. Вы сейчас втроем дальше пойдете, а я его здесь подожду.

— Давай, я с тобою останусь? — предложил Айкин. — Вдвоем же лучше будет?

— Нет, Акимушка, дед с такой тяжелой ношей один не справится. Все, Михалыч, забирай их и идите к старому скиту. Семеныч дорогу знает. А-а, нет-нет, подождите. — Распахнул бушлат, снял с шеи амулет и протянул его старику: — И это тоже возьми…

— Да нет! Ты что? — невольно отступив на шаг, недовольно проворчал Крайнов. — Разве ж такое дело другому отдают? Нельзя же, не положено…

— Держи, тебе говорю, — моментально стерев улыбку с лица, нахмурился Андрей. — Сейчас нам не до этих детских предрассудков. Пока он не увидит, что все эти жучки его поганые в одном направлении двигаются… Хотя подожди. Ладно. Сейчас по-другому сделаю. — Распустил тесемочку на мешочке, выудил из него «клопа» и протянул его старику: — Ну что? Теперь нормально будет? Так пойдет? — усмехнулся.

— Вот так — другое дело! Так пойдет, — сразу же успокоившись, согласно кивнул Семеныч и принял из руки Мостового маячок. — А ладанку свою повесь в обратку. И не сымай больше.

Славкин

«Опять штормит, шкивает, бля, как сосунка какого-то, — выхрипел с отвращением к себе, обхватив здоровой рукою стволик тонкой осинки, прислонился к нему разгоряченным вспотевшим лбом. — Да ни черта не догоню такими темпами».

Шел уже третий час, но разлитая по телу дикая слабость по-прежнему не отпускала. Потому только и успел за это время, что доползти на пределе сил до места оставленного Мостовым бивуака. Дошел и рухнул на землю в полнейшем изнеможении. Кое-как отлежался, отплевался, потрогал мутным взглядом присыпанное снегом кострище, лежанки из сложенных кипами еловых лап и, напряжением всей воли заставив себя подняться, побрел дальше. Но теперь дело пошло еще хуже. Сумерки сгустились. Со всех сторон вплотную придвинулась непробиваемая взглядом чернильная мгла. Пришлось достать из рюкзака фонарик. Но и от него толку было совсем немного: подсевших батареек хватало только на то, чтобы осветить, выхватить из темени мизерный пятачок перед самым носом. Так только — на пару коротких шажков. А через несколько минут опять сработала цепная реакция продолжающего преследовать его закона подлости: споткнувшись о спрятанный под снегом острый камень, неуклюже взмахнул руками в попытке удержать равновесие и ненароком зашвырнул фонарик в непролазные дебри. Отыскать его там не представлялось возможным, да и никаких сил на это, ни душевных, ни физических, уже не осталось.

Дальше поплелся наобум, буквально на ощупь. Благо еще стенки оставленной мужиками борозды в снегу успели слегка подмерзнуть и отвердеть. А потому, прежде, чем проломиться, стукали по берцам, сигналя, предупреждая о том, что он начинает опасно отворачивать в сторону.

Планшетник старался включать как можно реже: «На сколько там еще зарядки хватит? Всего вроде бы на пять часов работы батарея рассчитана. Но сколько из них я уже использовал? Неизвестно. Я же не считал. Судя по индикатору, совсем немного… Есть еще в запасе один аккумулятор. Но это же надо в темноте копошиться. А ручонки-то дрожат, как с перепоя. А если я и его потеряю? Выскользнет, провалится куда-нибудь в сугроб, и тогда — кранты! Нет, рисковать, конечно же, нельзя. Пока не рассветет, ни о какой замене батареи и думать нечего».

К тому моменту, когда выросла перед глазами высоченная стена лесного завала, гудящая, как колокол, голова уже с трудом соображала. Остановившись, матюгнулся, представив себе, что придется забираться наверх по наваленным одно на другое засыпанным снегом бревнам, но, пошевелив немного раздробленными мозгами, все-таки допетрил: «Нет, не могли они с раненым туда вкарабкаться? Не смогут. Да и зачем им это делать, когда ведь бурелом и обойти можно?» Тяжело, покачиваясь, опустился на корточки, пригляделся, напрягая зрение, пошарил вокруг себя рукой и вскоре убедился в том, что оставленная беглецами борозда странным образом раздваивается. «Разделились они, что ли, сволочи? И куда же теперь свернуть? Налево или направо? По планшетке вроде куда-то левее. Значит, Андрей с дедом туда поперся?.. Надо туда двигать… Надо вставать и идти дальше. Надо… Вставай! Поднимайся!» И он попытался подняться, но, словно упершись в нависшую над головой невидимую стену, задрожал от сковавшего мышцы чудовищного напряжения и через мгновение сломался, упал на колени. И застонал, согнулся, сложился пополам от моментально одолевшей дурноты. Выхлестал, вырыгал на снег все содержимое желудка. Блевал и блевал, пока внутри не осталось ни капли, пока во рту не появилась противная, вяжущая язык горечь. Вытер губы тыльной стороной дрожащей ладони, покачнулся, закатил глаза и за мгновение перед тем, как потерять сознание, услышал громкий треск кустов за спиной.

Андрей

Как только стихли в отдалении шаги мужиков, залег за бугорком в полста метрах от прорехи в лудёве. Не прямо, конечно, напротив нее, а сместившись немного в сторону. Так, чтобы и под прямой огонь не угодить, если вдруг Славкин, почуяв неладное, еще не вступив, не просочившись в проход, свинцом поливать надумает, и чтобы в то же время ловчая яма хорошо просматривалась, видна была полностью, как на ладони.

Настроившись на долгое ожидание, расположился относительно комфортно: и руки с зажатым в них автоматом можно было удобно пристроить, твердо уперев локтями в покатую кромку надежно прикрывающего от огня противника импровизированного бруствера; и тело от мерзлой земли холодило не слишком ощутимо: добросовестно разгреб снег, расчистил «лежку» до самой земли и застлал толстым слоем наломанных тальниковых веток.

Первое время лежал, совсем не шелохнувшись, всматриваясь до рези в глазах в тускло подсвеченный звездами полумрак, ловя слухом каждый возникающий в округе шорох. Но время шло, ничего не происходило, и поневоле исподволь полезли в голову разные мысли. «Что у него за ствол, интересно? Свой любимый винторез прихватил или еще какую-нибудь дуру поубойнее? Но в любом случае с ПНВ, глушаком и хорошей оптикой. А скорее всего, и с тепловизором к тому же? Так что маячить у него перед носом, в поле его зрения попадать совсем не желательно — в техническом оснащении я ему, естественно, проигрываю. И это надо обязательно учитывать. А потому одна надежда у меня, что я его первым увижу. Первым увижу и первым на курок нажму… И что он все-таки за человек-то такой? Как же он себе всю эту свою извращенную подлость мотивирует? Должен же он хоть как-то все это сам перед собою оправдывать. Это же — просто аксиома. Да изначально так — в человеческой натуре… Ну а если нет? Если живет, как тупая скотина, как растение, не морща лоб и особо не парясь, как теперь говорят, ни о чем вообще особо не задумываясь? Нет. Неправда. Он вовсе не такой. Отнюдь не дебил с одной-единственной извилиной. Я же его совсем другим знаю. Сколько мы с ним в свое время переговорили обо всякой всячине? Не только же на пару водку кушали да баб-подружек имели. Да в такие дебри философские порой залазили, что просто мозги плавились… Может, это Афган его так изменил? Конечно, Афган. Трудно даже представить себе, какого мерзкого дерьма он там нахлебался, чего он там насмотрелся воочию. Да что там насмотрелся? И сам, конечно, в этом участвовал. Пусть даже и не по своей воле. Ведь он не просто каким-то там обыкновенным ванькой взводным воевал, а командиром разведроты… Была, наверно, изначально у него в душе какая-то скрытая червоточинка, а после Афгана его окончательно переклинило. Да он же потом еще и на эту вонючую «контору» сколько лет отпахал! Да и сейчас еще, как видно, пашет. А и ежу понятно, какие там, во всех этих «конторах» гребаных, правила игры, какие нравы… А ведь если по большому счету, то я его толком-то и не знаю? Знаю только, что детдомовский, и все. Ведь он же мне ни о детстве своем, ни о родителях, ни о друзьях почти ничего не рассказывал. А это, наверно, многое бы объяснило».

Положил на «бруствер» автомат. Поднес ко рту онемевшие руки и начал согревать дыханием застывшие от металла пальцы, а мысли все теснились, роились в голове, возникали все чаще совсем непоследовательно: «А неужели я смогу его спокойно убить? Так же спокойно и хладнокровно, как он этого егеря Кудряшова?.. Но он же не убил его, а только ранил. Мог убить, но не убил же? И почему? Да зачем-то он ему еще живым нужен… Да, в принципе, понятно зачем. Уже понятно. Он, естественно, хочет, чтобы все мы «в полном составе» к кержакам дотопали. А там уже всех нас заодно и порешить, и тех и этих скопом к стенке поставить, чтобы нигде по тайге лишних трупяков не валялось. Да так, безусловно, для него удобнее… Ну а трупы можно же и сжечь. Так ведь? И тогда вообще никаких следов от всей нашей компашки не останется. Вот такая, наверно, у него, похоже, и есть задачка максимум. Потому и гонит он нас, как баранов, как бычков на бойню. Потому и Бориса серьезно ранил, чтобы мы резвее к скиту припустили. Видно, не хочется ему, говнюку, долго за нами по тайге таскаться… А убить его? Смогу, конечно. Он же нас щадить не собирается… Да наверняка смогу, да точно… только… этого совсем не хочется. Нет. Не буду. Не хочу больше… Ну а если все же только ранить? Просто вывести его из строя? Ну, по ногам там, по рукам влупить? Лучше по ногам, наверно. Он тогда моментально поймет, что одному ему отсюда никогда уже не выбраться. Поймет и… Он же не какой-то там тупой камикадзе. Жить-то ему, скотине, все же хочется… И что потом с ним делать? Придется тогда и его к кержакам тащить? Но если он узнает, где сейчас скит находится? Его же тогда в живых уже не оставишь? Не на цепь же его сажать, в конце концов… И вообще зачем ему, зачем его начальству эти безобидные недотепы староверы? Ну какую они угрозу для них собой представляют? Какие из них, к черту, опасные свидетели? Они же и с миром-то почти не контачат?.. А в том-то, наверно, и дело, что почти. Все равно ведь время от времени однозначно приходится. Порох там, керосин, мыло, да мало ли что еще в хозяйстве нужно? Сейчас же не так, как раньше. Все же двадцать первый век на дворе… Но Елизар же и все его люди об этом прииске давным-давно знали, как-то он там в глухомани появился. Знали, но до сих пор их же никто не трогал. Жили себе люди спокойно и жили. Почему же именно сейчас их потребовалось срочно убирать? Непонятно. Да и что-то мало верится в то, что так трудно при сегодняшней технике человеческое жилье в тайге обнаружить. Да тот же спутник хотя бы… Ну а если они их уже давно обнаружили? Нашли и уничтожили? Мы ведь с Семенычем уже полтора года о них ни сном, ни духом, совершенно ничего не знаем. Но тогда зачем весь этот сыр-бор разводить, зачем он нас так упорно и настойчиво к Елизару гонит?.. А может, он мне и насчет этой гнилой ориентировки наврал, лапши на уши навешал? Может, не было на самом деле никакой ориентировки? И менты меня в розыск не объявляли?.. Да, конечно же, наврал. Я же это тоже только с его слов знаю. Да мог запросто. И какого хрена тогда, спрашивается, мы вообще к кержакам идем? Да, если бы не раненый… — подумал и тут же понял, что он себе безбожно врет, что есть у него, кроме всего прочего, на то и еще одна серьезная, веская причина. Та, о которой подспудно давно уже догадывался. Знал, но просто ни за что не хотел себе в этом признаваться. — Да и что я ей дать-то смогу, этой влюбленной дурехе, кроме новых бед и несчастий? Пусто же уже внутри. Жизнь ведь прожита. Ни на какую радость сил уже не осталось… Да, наверно, и не ждет она уже меня. Устала ждать, разуверилась. Поняла, что больше не увидимся. Что я никогда к ней не вернусь… Вышла замуж за этого своего робкого обожателя. За ухажера Никитку. Уже, наверно, и детишек наплодить успели… Ей же только двадцать лет с небольшим. Переболела, конечно, и забыла». — Но, что бы ни говорил себе, как бы ни старался сам себя запутать, уже успел почувствовать, ощутить, что все-таки тянет его к старому скиту словно магнитом, и понял, осознал наконец со всей предельной ясностью, что с этим искушением уже не в силах бороться и что ему действительно это очень и очень нужно.

Семеныч

Заныло, занедужило сердце, так и занялось огнем все внутри, как только перебрались через ручей по мосткам из дубовых плах и открылась взору знакомая узкая лощина. Так же, как и помнилось, высились на ней огромными исполинами мощные неохватные вековые кедры, да только не виделось уже под ними приземистых ладных срубов из мореного листвяка, и лишь обгорелые печные трубы, словно скорбные обелиски, чернея на белоснежной мертвой целине, напоминали о том, что когда-то здесь жили люди. Любили, страдали, думали о чем-то своем, тешили себя какими-то светлыми потаенными надеждами.

Страшное дело было глядеть на эту безрадостную унылую картину, и Семеныч, невольно зажмурившись, вздохнул протяжно, задержал морозный воздух в слабой груди и, коротко ойкнув, выдохнул через боль.

— Так куда нам дальше? — притормозив, бросил через плечо Назаров.

— Да куда… куда? — растерялся старик. — А давай-ка прямиком покудова. Вон под ту, под толстую кедру, что посередке. Там у них навроде банька была, если я не запамятовал. Нас с Андрюхой в ней когда-то на постой определяли.

— Нет, Иван Семеныч, туда не пойдет, — приглядевшись, возразил Назаров. — Нам же надо срочно костер разжечь. Боря, наверно, за дорогу совсем иззяб. А там я ничего, кроме жиденьких кустов, не вижу. Давай-ка лучше вон туда — левее, поближе к лесу?

— К лесу, так к лесу, — послушно согласился с ним Крайнов и опять завздыхал горестно: — Теперь, поди, все одно. Теперь, поди, без разницы.

— Однако, там речка какая-то! — радостно воскликнул Айкин, когда стали приближаться к лесной опушке.

— Да вроде похоже, — отозвался Назаров. — Это очень хорошо. Можно будет чаю скипятить. Борю попоить, если очнется.

— Чаек хорошо, — согласился Айкин. — Но мы тогда и рыбки ему наловим. Ухой его покормим. Должна быть там рыбка какая.

Выбрали подходящее место на болотистом речном берегу, в кривой, густо заросшей тальником излучине: так, чтобы с той стороны, откуда пришли, от лудёвы, совсем не просматривалось. Опустили носилки с раненым на высокие кочки.

— Мих… халыч, — неожиданно, открыв глаза, тихо прошептал Кудряшов.

Назаров тут же подскочил к нему, пригнулся:

— Ну вот! Пришел в себя, слава богу!

— Я, — попытался что-то еще сказать Кудряшов, но кашлянул, сглотнул застрявший в горле комок и снова затих.

— Ты лежи, лежи пока, Боря! Лежи и ничего не говори, — осторожно положив ладонь ему на грудь, сказал Назаров. — Тебе сейчас вообще говорить нельзя. Лежи и молчи, а то опять кровотечение откроется. А мы сейчас быстренько костер разведем. Согреешься. Потом мы тебя перевяжем. Ладно?

Кудряшов понимающе качнул головой и снова, обессиленно откинувшись затылком на лежанку, прикрыл глаза.

Разожгли костер. Подвесили к нему котелок с набранной из проруби водой. Айкин остался на льду с намерением «набить острожкой рыбки», а Крайнов с Назаровым пододвинули к огню поближе носилки с раненым и сделали ему перевязку.

— Вроде бы затянулась немного, — отойдя от Кудряшова, сказал Назаров и присел рядом с Семенычем на валежину. — Только вот плохо, конечно, что бинта у нас совсем немного осталось. На один разок и то — с натяжкой.

— Ничего, — успокоил его Семеныч. — Что-нибудь скумекаем. Да мою нательную рубаху на бинты разлоскутим, коли нужда возникнет. На меня ж их две напялено — одна на другую. Поверху, должно быть, чистая еще. — И, помолчав немного, пожевав губами, сказал, насупив брови: — Эх, надо бы Андрюшке подсобить, да… вот беда — боюсь, осердится. Не велел же.

— Не знаю, Иван Семеныч, надо или нет в такой ситуации, — задумчиво проговорил Назаров. — А может, только помешаем? Как я понял, у Андрея к этому его дружку закадычному свой личный счет имеется. А потому и хочется ему, как видно, самому с ним разобраться. Или там уж такой крутой вражина, что в одиночку с ним не справиться?

— Да лучше, не лучше… Рази ж тут поймешь, с ходу-то, как оно наилучше?.. От же оказия, язви ее в душу!.. А касаемо дружка его этого заблудного Славкина, так он же бандюга еще тот. Видал я уже однажды, как он орудует. Опасный злыдень. Ему же человека убить — что раз плюнуть. Пальнет в лоб и не почешется.

— Тогда, наверно, пойду я все же его подстрахую, — подумал вслух Назаров. — Близко подходить не буду, чтоб ему не мешать…

— А иди, иди, Лексеюшка, — обрадовался старик. — Иди подмогни. Пострахуй его на всякий-який. Иди, родной, и мне спокойнее будет. Иди, а я тут сам за Борей посмотрю. Мы тут вдвоем с Акимушкой управимся.

— Хорошо, — сказал Назаров. Поднялся, нахлобучил шапку. Посмотрел на приставленный к кочке автомат, но, подумав пару секунд, произнес твердо: — Нет. Лучше я свой «СКС» возьму. Рука к нему привычная, ведь сам пристреливал. — Взял в руки карабин, передернув затвор, дослал патрон в патронник и, поставив оружие на предохранитель, положил его на плечо, как давно вошло в привычку на короткой загонной охоте: — Так я пойду, Иван Семеныч?

— Иди, милок, иди. За нас не беспокойся.

— Там все припасы в рюкзаках. Найдешь, что нужно. И котелки тоже.

— Хорошо.

— Ну вы, на всякий случай, тут посматривайте. А вдруг этот убивец ваш умудрится как-то обойти лудёву? Или вдруг он не один на вас охотится…

— Поглядим, поглядим, не сомневайся. Иди с богом, — сказал Крайнов и, глядя в широкую спину Назарова, перекрестил ее и прошептал: — Спаси и сохрани их, Господи!.. И отведи от греха… Да пребудет воля Твоя… и ныне и присно и во веки веков, аминь.

— А куда он пошел? — подбежал к старику Айкин. — К Андрею пошел, да? И я с ним, — выпалил и тут же потянулся к автомату.

— Не трожь, Акимушка, — предупредил его поползновения Крайнов. — Никуда мы с тобой отсюда не пойдем. Нам приказано здесь дожидаться. — И, пощупав взглядом разом погрустневшее, расстроенное лицо Айкина, прибавил, уводя разговор в сторону: — Ты ж собрался навроде уху варить?

— А, уху? Уху, да! — моментально перестроившись, с загоревшимся взглядом загомонил Айкин. — Уху счас сварим, дедка!

— Так ты небось изловил чего? — спросил Семеныч, а в уме усмехнулся: «Ну прям, как дитё то малое. Помани какой финтифлюшкой — и тут же слезки высохли».

— Словил, словил, — ответил ульча и тяжко вздохнул, скорчив огорченную рожицу: — Только рыбки, дедка, никакой нет. Одна щука.

— Тьфу на тебя! — едва не подавился смешком Крайнов. — Уморил, так уморил. Поди, щука-то — не рыба?

— А-а… собака она, уф-уф. У нас такая сказка есть. У нас, у нани, — начал было объяснять Айкин, но передумал: — Тебе долго сейчас рассказывать. Потом, когда уху сварим.

— Ну так неси скорей сюда свою псинку, чистить будем.

— Зачем чистить? Так вкуснее.

— Ну уж нет, — отрезал Семеныч. — Не знаю, как у вас там принято, а мы уху с кишками отродясь не ели.

Через минуту Айкин снова стоял у костра. В руках у него трепыхались две небольших щучки-травянки. Бросив их на снег, он взял протянутый Семенычем нож и под неусыпным надзором последнего, опустившись на корточки, взялся за чистку.

— Так ты, милок, хорошо скреби, — недовольно вымолвил старик, видя, что ульча не слишком усердствует — провел всего пару раз лезвием по бокам и начал пороть брюшину. — Вона вся чешуя на хребтине осталась.

— Чешуя, — попытался перечить Айкин, но, перехватив сердитый взгляд старика, вздохнул и принялся с показательным «усердием» скрести рыбину ножом. Почистил, отделил голову вместе с кишками и, оторвав пальцами от них печенку, забросил ее в рот и начал смачно, звучно пережевывать.

— Кидай все! — не выдержал Семеныч, вырвал недочищенную щуку из рук Айкина. — Кидай и отходи, нехристь! — И, заметив, что Айкин потянулся за второй щучкой, гаркнул на него в полный голос: — Уйди от меня, говорю! Уйди от греха подальше!

— Злой ты, дедка, однако, — тихонько пробурчал Аким себе под нос. — Больной совсем, старый, а злой какой-то. — Но все же неторопливо разогнулся, поднялся на ноги и, бросив украдкой горящий вожделением взгляд на лежащую на снегу рыбу, отступил на шаг и, засунув в рот измазанные в крови пальцы, стал их жадно облизывать и обсасывать.

— Иди лучше, другой котелок подвесь, сыроед слюнявый, — резко отвернув голову, чтобы не глядеть на такое непотребство, проворчал старик и сплюнул в сердцах: — Да какую кашу в рюкзаках у мужиков погляди. Из одной же рыбы ухи не наваришь.

Покормив раненого ухою с ложки: «Да что он там съел-то? Всего ничего», Семеныч, покачав головой, обтер тряпочкой его губы, потрогал лоб и, запечалившись, подумал: «Видать-то сильно ему неможется, болезному. Только бы до света дотянул. А там, бог даст, и Елизара отыщем да к той старушке-травнице его доставим. Только б дотянул до света». «Ты лежи, милок, лежи, — сказал, легонько погладив, потрепав Кудряшова по плечу. — Поспи чуток. Подремли».

Попотчевав раненого, и сам с Айкином на пару похлебал горячей ушицы. С опаской заглянул в придвинутый к малиновым углям котелок и успокоился: «Да тут еще и мужикам нашим должно быть вдосталь. А там еще, на худой конец, и козлятина вчерашняя сгодится. Только когда ж они теперь возвернутся?.. Поди, не скоро… А вдруг еще и без пальбы у них там обойдется? Вот бы хорошо-то было. Пока ж навроде не слыхать, чтоб палили».

Объев, обсосав до самой малой косточки на правах добытчика обе щучьи головы, Айкин шумно отрыгнул, почмокал губами, погладил себя по округлившемуся животу и, демонстративно не встречаясь взглядом с Семенычем, отошел от костра. Смахнул топориком две толстых, в руку, тальничины, вырубил из них метровые палки и начал с нарочито невозмутимой физиономией что-то вырезать на их концах.

«Видать, не на шутку насурьмился, — подумалось Крайнову. — Вона, как губешки-то поджал. И то верно. Ведь ни за что ни про что я, выходит, его изобидел. И накричал на него зряшно. Ну разве ж виноват он, что у него такая срамная привычка? Как с малолетства приучили, так и живет человек. Не мне его переиначивать. В чужой монастырь со своим уставом не лезут», — подумал Семеныч и, чтобы как-то загладить свою нечаянную грубость, спросил с показным интересом:

— А что ж ты там мастрячишь-то?

— …

— Небось для охоты какую штуку?

— Нет… дедка… Не для охоты, — все еще старательно корча из себя буку, через силу вымучил Айкин, но, перехватив открытый с благодушной лукавинкой взгляд старика, сдулся, как спущенный шарик, сдался без боя: — Это сэвэны, Семеныч. У каждого нани[67] они есть. У каждого свои.

— Так ты нанаец?

— Отец у меня нанаец был. А мамушка — ульча. И я ульча. Потому что ульчей мало. Совсем мало нас осталось. Сильно меньше, чем нанаев… А так плохо совсем, когда совсем мало. Нельзя, чтобы народ кончался. Всем тогда плохо будет.

— Правильно кумекаешь, Акимушка. Твоя правда. Худо, когда какой народ вконец иссякнет, пропадет совсем. Нельзя так. Вовсе не по-божески. Малый не малый, а все одно нужен, коль так спокон века Создателем задумано… А что ж за сэвэны-то такие?

— Ну, духи такие наши. Защищают которые.

— А-а, это что-то вроде ангелов?

— Не знаю, дедка, я про ангелов, — смутился ульча. — Сэвэны это.

— И на што они тебе, сэвэны эти?

— Хочу с ними вместе самых главных духов попросить, чтоб помогли они нам. И Пудю[68], и Тэму[69], и Дуэтэ Эдени[70].

— Навроде помолиться хочешь? Так, нет?

— Да, да, — обрадованно встрепенулся Айкин. — Точно — помолиться! Задобрить их надо немножко. Покормить немножко. Тогда они добрые будут. Тогда нам помогут.

— А-а, ну теперь понятно все с тобой. Теперь мне ясно. Покорми тогда, попотчуй божков своих, коли надо, — сказал Семеныч, а сам подумал: «Ну что с него, нехристя, возьмешь-то? Да пускай себе маленько пошаманит, а я погляжу. Вреда от того немного, а нам сейчас, прости, Господи, ничья подмога лишнею не будет».

Назаров

Хлесткий винтовочный выстрел распорол тишину. Назаров дернулся, инстинктивно спрятал голову, вжался в снег, но через несколько секунд сообразил: стреляли где-то поодаль, на значительном удалении. Просто звук срезонировал каким-то странным образом. «И не Андрей, — подумал он, — а точно — за лудёвой». Приподнялся на локтях, прислушался: «Да и не этот его Славкин, похоже. У того же глушак вроде? Да не вроде, а точно. Он же по нас дважды палил. Может, отвинтился да потерял где по дороге?» Но раздумывать долго было некогда, и он, поднявшись на ноги, пригнувшись, двинулся вперед мелкими перебежками. А, заметив в полста метрах от себя лежащего на снегу Мостового, лег на землю и заскользил к нему ящерицей, по-пластунски. Подполз и замер рядом.

— Слышал? — шептанул на ухо.

— Я что-то ничего не понял, — тихо ответил ему Андрей. — Выстрел-то явно винтовочный.

— Вот и я думаю, что какая-то ерунда получается. Он же по нас с глушителем тюкал. Да ты же и сам тогда слышал. Не может же он с собою два ствола таскать? Зачем ему это?

— …

— Наверно, Андрей, ты все же просчитался? Не один он, а как минимум двое.

— Ну, не знаю, не знаю… Может быть, и так.

— А ты его не видел?

— Нет. Ни разу даже в створе не мелькнул. Да и стреляли где-то метров за сто от завала. Не меньше.

— И все равно не понять. По кому стреляли-то? Они там что, между собой повздорили?

— А если это вообще не они, а кто-нибудь совершенно посторонний?

— Да и это, конечно, не исключается. Но сейчас об этом голову ломать — гадать только, — сказал Назаров и, выдержав паузу, спросил: — Так что делать-то будем? Что ты предлагаешь?

— Ждать, Михалыч, будем. Что нам еще остается? По крайней мере, до рассвета… Я понимаю, что ты за Борю тревожишься, но в темноте мы все равно никакого знака, никакой зарубки точно не отыщем. Да ведь ее еще и понять нужно.

— Ну да. Ты прав, конечно. Будем ждать.

Пролежали в снегу два с лишним часа. Без разговоров, почти без движения. А когда занялся рассвет и начали потихоньку вылупляться, выступать из чернильной мглы стволы деревьев, отползли от лудёвы за пределы видимости, поднялись на ноги и, поминутно оглядываясь, побрели к старому скиту.

«Надо было, наверно, кому-то из нас еще хотя бы пару часов где-то здесь покараулить, — думал Мостовой, невольно убыстряя шаг, ежесекундно на ходу передергиваясь всем телом — продрог до самых костей. — Но я же не могу, без меня они новый скит ни за что не отыщут. Да и Михалыча вроде не оставишь. Совсем неудобно их с Борей разделять в такой поганой ситуации. Может быть, Акима оставить? А он нас потом догонит? Да, наверно, так и будет правильно».

— Как ты думаешь, — прервал молчание Назаров, — они по светлому в западню не сунутся?

— Наверно, нет. Как бы мы там ее ни маскировали, ни заглаживали, а днем все равно заметно будет. Это уж надо полным идиотом быть… А он же — вовсе не дурак, осторожный, как зверюга. Мигом подвох почует… А потому, скорее всего, где-то в стороне через завал перелезет.

— Ну, тогда и нет никакого смысла в этом месте их дожидаться. Где они точно через лудёву полезут? Неизвестно.

«А ведь правильно, — мысленно согласился с ним Мостовой. — Чего я голову ломаю? Если уж и оставлять Акима, то точно не здесь, не у ловчей ямы. Пусть там же, где они сейчас с дедом отаборились, и подождет в засидке. Все равно все наши следы туда потянут».

— Слушай, Андрюха, — уже на подходе к показавшемуся впереди табору, снова завязал разговор Назаров. — Я вот иду и думаю…

— Что, Михалыч?

— Да показалось мне, что сразу после выстрела как будто бы крикнул кто-то? Или рявкнул? Нет? Не слышал?

— Да нет вроде… Ничего такого я не слышал.

— Точно нет?

— Точно.

— Ну тогда, значит, и мне почудилось.

Семеныч и Айкин

Аким вырезал своих «божков»-помощников, с исключительно серьезной миной на лице понатыкал палки с сэвэнами на одинаковом, тщательно выверенном расстоянии от костра, плеснул в миску ухи, бережно поставил ее на землю:

— У нас, дедка, однако, еще козлятина осталась?

— А рази ж ты забыл, Акимушка? — подкузьмил его Семеныч, с плохо скрываемой иронией во взоре наблюдая за приготовлениями ульчи к «торжественному ритуалу». — Мы ж ту ляху еще и не трогали. — Или ты не наелся еще?

— Почему не наелся? — укоризненно проворчал Айкин, демонстрируя явное неудовольствие легким тоном старика. — Разве я тебе не сказал, что Пудю кормить буду? И Тэму.

— А-а, ну так бы сразу и сказал, а то ж ведь я не ведаю, — продолжил ерничать Крайнов. — Тогда возьми в рюкзаке. Отчихвость, сколь надо.

Айкин настрогал тонких, как стружки, пластиков промерзшего мяса, нанизал их на прутики и, усевшись на корточки возле огня, начал их поджаривать.

— А, глядишь ты, какие привереды! Поди, сырое-то не любят? — опять не удержался от легкой подковырки Семеныч, но, не услышав ответа от Акима, поняв, что переборщил, опять укорил себя за несдержанность: «Вот черт тебя, старого дурака, за язык дергает! Как тот попка, смолчать не можешь. Да и пусть себе шаманит человек. Чего мешать-то?» Укорил и поспешил с вопросом:

— А кто ж они такие, эти ваши Пудя и Таму?

— Пудя — хозяин огня, — выдержав небольшую паузу, начал степенно объяснять Айкин и вдруг вскочил на ноги и уставился неотрывно куда-то в темноту: — Тише, дедка.

— Чего там? — испуганно бросил старик. — Чего там, Акимушка?

— Палили где-то.

— Вот холера!

— Один разок стрельнули, — перешел на шепот Айкин. — Там, где Андрей где-то.

Схватились за оружие. Отбежали в темноту и замерли, прислушиваясь.

«Неужто кого из наших? — от страшного предположения перехватило дыхание у Крайнова. — Неужель достал, змееныш?! — встревожился Семеныч, но через несколько минут, немного успокоившись, вернул себе способность трезво мыслить: — Нет, не может он. Никак не мог. Коли бы пальнул в кого из наших, другой бы на это сразу же ответил. Ну не мог же он одною пулей их обоих порешить! Да нет же, нет! Никак бы не сподобился. Да и Лексей же мне твердо обещался — близко, мол, к Андрюшке не посунусь. Значит, и не мог он никак, вражина».

Время шло, пролетали минуты одна за другой, но больше ничего не нарушало ночной тишины, не раздавалось больше ни единого звука. И они понемногу расслабились, стряхнули с себя тревожное возбуждение.

— Пойду-ка я, Акимушка, к костерку, — по прошествии получаса с тяжелым придыханием сказал Крайнов. — Что-то я зазяб весь. Да и стоймя притомился что-то. Совсем уже пердуна-то старого ноги не держат. Да и ты давай тоже. Пошли вместе.

— Ты иди, дедка, иди. Посиди там, а я здесь побуду, — наотрез отказался от стариковского предложения Айкин. — У костра же совсем ничё не видно. А нас с тобой далеко видно. Так плохо, однако.

— А мы счас огонек немножко притушим, чтоб издалёка не виднелся.

— Нет. Ты иди сам, Семеныч. Иди. И костер не туши, не надо, а то больной замерзнет.

— А, твоя правда. Не подумал я что-то. Тогда и не стану, — ответил Крайнов и, повернувшись, схватившись рукой за поясницу, покряхтывая, побрел к костру. Вернулся на бивуак, постоял в раздумье, но, только заставив себя проведать раненого Кудряшова и убедившись в том, что тот по-прежнему ровно дышит, тихонько постанывая во сне, разрешил себе присесть на валежину у огня, вытянуть затекшие, словно налитые свинцом ноги. «Так что, видать, это они по нем стрельнули, — тут же снова и вернулся к недодуманному. — Пульнули разок да… подранили. Вот он и шмыгнул куда, жучила… А может, и вообще у них промашка вышла? Не палят же больше и назад не идут. Знать, он в яму эту не попался… Вот и сидят, видать, теперь, дожидаются, когда он опять наружу нос свой выкажет. И сколько они там еще с ним валандаться-то будут — одному богу известно».

Занимался рассвет. На глазах отступила тьма. Рассеялась, растаяла. Прошло еще немного времени, и вот уже загорелась тонкая алая полоска на востоке, оттенила верхушки далеких горных кряжей. Зажглась и тут же поползла и вверх, и вширь, становясь с каждой минутой все больше и больше, все ярче и ярче.

Айкин, остолбенев, неотрывно смотрел на нее. Смотрел и думал: «Плохо только, что я Пудю не задобрил. Совсем не задобрил. И других духов тоже. Никого не успел. Ой-ой, как худо-то! Совсем плохо… А-а, чё же я такой глупый? Можно же тогда самому Эндури[71] помолиться. У него чего хорошего попросить. Конечно, можно! Он же еще главнее! Самый главный! Вон же и солнышко встает — конечно, можно! — и, наморщив лоб, изо всех сил напрягая память, все-таки вспомнил понемножку, словечко за словечком, как когда-то его отец молился. Вспомнил и зашептал жарко и отрывисто: — Дэгдэ Сиун![72] Дэгдэ Акпан!..[73] Аяди бивэнду, аяди балдиванду! Хаола гудиэсиру, хайду-да!.. Хачин, анади, хайду-да! Оркин анади, гокоди бивэнду!.. Дэгдэ Сиун, дэрэлчивэ дэс гарпа-нихари! Хаол-на гудиэсихэри!.. Дэгдэ Акпан! Дэгдэ Сиун!»[74]

Прошептал, просипел и посветлел лицом, и расплылся в широкой улыбке. Закинул за спину теперь уже не очень нужный карабин. И приосанился, расправил плечи: «Вот теперь хорошо будет! Теперь, конечно, помогут! И мне помогут и всем тоже».

Славкин

Приподнял веки и тут же крепко сжал их. Ослепительно яркий солнечный луч ударил по глазам. Отвернул голову, уронил ее на снег, а через несколько секунд, ощутив, как леденящий холод пополз по скуле, по виску, перевалился на бок, подтянул колени к подбородку. Съежился и замер, но холод уже не отпускал, давил и давил, сжимал голову, как в тисках. Казалось, что она вот-вот лопнет и взорвется, разлетится на куски, как перезревший арбуз. Застонал, замычал сквозь плотно сцепленные зубы, рывком приподнялся на локте и снова разлепил веки.

Поведя взглядом, обнаружил, что лежит на небольшой прогалинке в густом низкорослом чапыжнике, в десятке метров от какого-то высокого завала. Рядом валяется рюкзак, висит на кусте винторез. «Я же вроде ничего с себя не снимал? — слабо шевельнулось в мозгах. — Как шел — так сразу с ходу и навернулся?» Но задерживаться на этой мысли долго он не стал. Совсем другая гвозданула и пришпорила: «Надо немедленно вставать! Немедленно! Жечь костер и греться!» И, подчиняясь этой единственно верной, своевременной, здравой мыслишке, он поднялся на еще заметно подрагивающих, широко расставленных ногах и снова пошарил взглядом перед собой, но теперь уже гораздо внимательнее: «Что-то странноватая какая-то буреломина? Ровная, как по линейке?» Сделал шаг в сторону, обернулся, и моментально в пот бросило — в каких-то нескольких метрах от него распласталась на снегу громадная медвежья туша. Быстро, почти в одно движение сорвал винторез с ветки, щелкнул предохранителем и, подбросив его к плечу, нащупал пальцем курок. И только тогда дошло до сознания, что зверь совершенно недвижим. Его залитая смерзшейся сукровицей пасть широко раскрыта, а из нее свисает неправдоподобно длинный иссиня-черный язык.

Осторожно приблизился. Пощупал глазами хищно оскаленную морду, застывшие когтистые лапы, вытянутые, выброшенные далеко вперед в последнем предсмертном броске, мощный костяк, выпирающий из-под натянутой шкуры, как киль у перевернутой лодки. «А нехилый громила, — подумалось. — Под три центнера — не меньше. Хотя и старый, похоже? Вон же резцы — совсем стерты. Да такой, наверно, еще опаснее?.. Старый и злой, как сволочь. Интересно, а чего это он в конце ноября по лесу шарахается? Ему же уже давно пора на боковую. Наверно, жирку за лето не успел накопить. Вот и лазит, зараза голодная… А, может, это я его и разбудил? В темноте же не видно ни черта. Берлога не берлога… Протопал где-то совсем рядом у него под носом и поднял? Короче, забацал шатуна по дурке, одним словом?.. Стоп… Выходит, что это я его завалил? Что-то не припомню. — Слегка отвел назад затворную раму и, увидев показавшийся из ствола патрон, плавно вернул ее на место. Помедлив, отсоединил магазин, выщелкал патроны на ладонь. До полного снаряжения не хватало трех. — Так. Один в стволе. Стрелял я дважды… Да ни хрена не выходит! Значит, не я. Тогда кто же? — Снарядил магазин по новой, прищелкнул к винторезу. Внимательно огляделся, опустил глаза на снег: — И следов никаких новых. Вот, только их борозда. — Прошел с десяток метров, присел, потрогал наслед рукою: — Нет, тут, конечно, трудно что-то разобрать, но одно абсолютно очевидно — все следы старые и только в одну сторону. Значит, никто назад не возвращался… А если кто-то из них все время у меня на пятках висел? Крался где-то на небольшом удалении? А потом приблизился, выстрелил и… пошел себе дальше… Но, не останавливаясь, не делая ни шагу в сторону? Да черт-те что получается! Да дурь какая-то. Но, может быть, и так. Не знаю… И все-таки как же тогда — рюкзак? Оружие? Я же вроде бы ничего с себя не снимал. Винторез ведь у меня тоже за спиной болтался. Как же он тогда на кусте очутился? Не сам же он туда запрыгнул?»

Вопросов было море. Один за другой цеплялись, но, выкинув их на время из головы, он первым делом развел большой костер и обогрелся. И только протянув руки над жарко пылающим огнем, заметил, что левая, укушенная змеей, уже не напоминает надутую резиновую перчатку. Еще бледно-серая, местами с желтизной, но главное — отек почти сошел, да и кисть работает вполне сносно. И это, конечно, не могло его не радовать. Хотя бы одно хорошо, и то ладно.

Есть захотелось просто жутко. Посмотрел на медвежью тушу, и рот в момент слюной набило: «Опасно же, блин? А вдруг трихинеллезный?[75] — Но, поразмыслив накоротке, все-таки решился: — Да ничего. Прожарю получше, и потянет». Отрезал переднюю лапу, ободрал с нее шкуру, настрогал кучку тонких мерзлых пластиков. Взял один, посмотрел на просвет: «Да вроде никакой глистни не видно? Ладно — сойдет». Нанизал мясо на шпажку и поднес ее к огню. Прожарил пластики до хруста, как чипсы. Умял со зверским аппетитом. Покончив с первой порцией, сразу принялся готовить следующую. Потом и еще одну. И, только наевшись до отвала, буквально до икоты, достал фляжку из кармана и, отвинтив колпачок, запустил внутрь пару хороших глотков коньяка. Потряс ее и определил на звук, что там осталось совсем немного — едва на донышке. Допил остатки коньяка и, зашвырнув фляжку в кусты, бормотнув вдогонку: «Да пошла она на, вся эта идиотская конспирация. Да начхать и растереть. Да все — по барабану». Подкинул дровишек в огонь, погрелся еще немного и снова посмотрел на пробитую в снегу борозду: «Так кто же все-таки стрелял? Желательно выяснить. Давай-ка мы еще как следует посмотрим». Поднялся на ноги, стащил винторез с ветки.

На этот раз медленно прошелся по борозде на сотню метров в обе стороны, но все равно не нашел ни единого соступа. Уже хотел возвращаться к костру, когда показалось, что снег в одном месте, в полуметре от наследа, лежит как-то подозрительно неровно. Присел, потрогал его пальцем и озадачился: «Похоже, как будто заметали? Ведь здесь же никакой корочки, совсем рыхлый. Не мог же он за какой-то час после восхода так сильно подтаять? Да и как-то странно подтаять, избирательно — только в одном месте». Поднял глаза и, приглядевшись, заметил, что узкая, слегка волнистая полоса рыхлого снега, ясно различимая при свете ярких солнечных лучей, извиваясь, тянется куда-то вдаль и пропадает, теряется за бугорком. Пошел по ней и совсем скоро, буквально через полминуты, вышел на густо истоптанную, выбитую местами до самой земли полянку. Присел, присмотрелся к следам и снова озадачился: «Но это же зюбряк топтался? Или лось? Не знаю точно. Да это и без разницы. Главное, что определенно — какая-то зверюга копытная… А вот человеческих — нигде не видно? Ни единого следочка? Но тогда… кто же тут заметал? А ведь явно заметали же. — Встал, покрутил головой по сторонам, нашел выходной след с поляны. Прошел по нему несколько десятков метров и, нагнувшись, поднял с земли пучок тонких прутиков: «Да явно — остатки веника. И совсем недавно ломали». Вернулся на полянку. Покрутился, нашел входной след и увидел, что на спуске в низину он резко обрывается. Сразу же стало понятно, что по нему тщательно пошуровали веником. «Ну что ж, по крайней мере, теперь хоть это ясно… Но не на сохатом же он сюда приехал?.. Да какой там зюбряк, к черту? Может, это лошадь?» Еще раз, присев, присмотрелся к отпечаткам. Они были почти круглыми, словно очерченные циркулем. Крупными — сантиметров двадцать с лишним в диаметре: «Да, скорее всего, так и есть. Похоже, коняка натуральный. Вот теперь уже точно все понятно. — Встал. Поднялся на взгорок и остановился: — Значит, такая у нас картина получается… Где-то отсюда он и выстрелил. Далековато, конечно, больше ста метров. В кромешной темноте даже с ночником весьма непросто попасть. Но ведь попал же? Значит, классный стрелок… Выстрелил… может быть, даже прямо с лошади? А что? Так даже удобнее — дальше видно… Спешился. Подошел ко мне. Снял с меня рюкзак и карабин… Убедился в том, что я живой — просто в бессознанке. Развернулся и ушел… Да странно… Почему же не дождался, пока я в себя приду? Почему не оказал больше никакой помощи? Просто бросил прямо на снегу и убрался восвояси? Светиться передо мной не захотелось?.. А если это кто-то из этих самых староверов? Тогда — вполне срастается… Ладно. Все. Больше я себе мозги пока не пудрю. Главное, что он меня от медведя спас, парниша… и на том спасибо. — Произнес мысленно и натянул на лицо кривую ехидную ухмылку. — Да век я тебе этого не забуду, благодетель. Должок верну сторицей, паря, будь спокоен».

Прислонил винторез к дереву. Залез во внутренний карман, достал планшетник, но включить его не смог: «Все. Капец. Издохла, подлючка, окончательно. Ладно. Не беда. Сейчас поменяем».

Вернулся к костру. Постоял с минуту в раздумье возле медвежьей туши: «Смотри-ка — точно за ухом в затылок забубенил! Молоток… А вот и выходное — кусок черепушки над глазом вырвало». Прикинул мысленно траекторию полета пули от места выстрела. Обернулся, прищурился: «Интересно — стоял буряк или еще галопом несся, когда его этот местный Рэмбо захерачил? Ничего, сейчас посмотрим. А вдруг да подфартит… Кажется, где-то вон туда должна была уйти». Отошел на десяток метров, заскользил глазами по толстой березе вверх от комля и через секунду оскалился: «Да вот же она торчит, родимая! Выходит, стоял уже, скотинка, на задних лапах. Готов был на спину броситься». Вытащил нож из ножен, выковырял из ствола на уровне глаз сплющенную, порядком деформированную пулю, поскреб ее лезвием и разулыбился: «Да, похоже, точно кержаки. Это же еще древний патрон под «мосинку» — свинец обмедненный! — Повернул голову в сторону обнаруженной в низинке утоптанной лошадью полянки, и глаза его злорадно заблестели: — Если бы ты знал, дурилка, какого косяка упорол. Как ты бездарно, стремно просчитался… Да-а, ну и везет же мне, тьфу-тьфу, на сердобольных идиотов. Просто какая-то нереально жуткая везуха».

Краев

— Точно не сядешь?

— Да точно, бля! — громко крикнул Краеву пилот, стараясь перекрыть ворвавшийся в открытую кабину вертолета шум винтов. — Видишь же — болото кругом, сплошные кочки. Давайте уже, мужики, не тупите. Сейчас как шибанет боковым, и в момент навернемся.

— Может, еще немного поищем?

— Да не буду я больше ни хрена искать! У меня уже горючки в обрез осталось — только на обратку. Давай, давай мухой!

— Ладно, — пробормотал Илья, без особого энтузиазма глядя на болтающуюся под брюхом вертолета веревочную лестницу. — Погнали, Вась. Вперед, — сказал и первым крепко вцепился в нее руками, успев вскользь подумать: «Да здесь же ногу сломать — как два пальца описать».

Но им обоим повезло. Обошлось, к счастью, без серьезных травм — одними синяками отделались.

Краев перевел взгляд с заложившей крутой вираж над лесом и потянувшей вдаль вертушки на Нилова. Увидел, что тот заляпан жидкой грязью до самых подмышек, и гоготнул в голос:

— Ты чё, Василь? Ты чё такой уделанный?

— Да, блин. В бочажину свалился, — застыв с поднятыми вверх руками, матюгнулся Нилов. — Да вся трусня насквозь уже мокрая.

— Ничего, не парься, сейчас обсушишься. Времени у нас навалом, — успокоил его Краев и, посмотрев на превращающийся на глазах в маленькую точку вертолет, подумал: «А ведь это даже неплохо, что нас так далеко от запланированного района выброски высадили. Да легче будет только в тайге затеряться».

Разожгли большой, сложенный пирамидой «пионерский» костер на протаявшем до земли, продутом ветром солнцепеке. Пожрали. Почистили и смазали оружие. Нилов, натянув запасные сухие штаны, развесил на натянутой рядом с огнем веревке мокрую одежду и уселся на бревно рядом с Краевым.

— Сегодня никуда отсюда не двигаем, — подумав, твердо установил Краев. — Через пару часов темнеть начнет. Так что здесь и заночуем, — сказал и, убирая в рюкзак планшетник, прибавил: — Все равно пока еще никто из них до места не дотопал. Ни Санек, ни эти марамои. Так что покурим… с чувством, с толком, с расстановкой. Натянем палатку и будем отбиваться. Ты как, Васек, не против?

Нилов не ответил, а только молча, с крайним недоумением в глазах посмотрел на командира, всем своим видом будто бы говоря: «Да мне-то что? Тебе, начальничек, виднее».

«Это, конечно, славно, что он у нас такой молчун, — с иронией подумал Илья. — Что лишнего языком не мелет. Но иногда это порядком достает. Хочется же и от него иногда что-нибудь толковое услышать. Две головы — не одна. Да по любому — лучше».

Достал из кармана пачку «Петра». Прикурил, с наслаждением затянулся. Задержал на мгновение крепкий, ядреный дымок в легких. Выпустил его через приоткрытые губы колечками. Окинул взором раскинувшуюся перед глазами кочковатую марь, словно слегка подрагивающую, колышущуюся в сизоватом морозном туманце, и вернулся к своим размышлениям: «С Васильком, конечно, каши не сваришь. Что-либо обсуждать с ним — пустая трата времени. Совершенно невозможно. Да он на любой вариант заранее согласен. Ему что так, что эдак — все едино. Главное — поменьше лоб морщить. А потому в курс дела я его пока, естественно, вводить не буду. Да еще, в принципе, и сам не определился окончательно. Ничего, поживем — увидим, как оно лучше. Время покажет».

Отбились рано. Сразу, как только стемнело. И очень скоро, пригревшись в теплых синтепоновых спальниках, провалились в глубокий сон.

Илья проснулся первым. Выбрался из палатки, сладко потянулся, почесал под мышкой, посмотрел еще расслабленным спросонья взглядом на взбегающий по косогору ельник, на покрытую густым клубящимся предрассветным туманом марь. Подошел к кострищу. Присел, подул на угли и покривился: «Блин, за ночь совсем потухло. Надо Ваське сказать, чтоб быстро разжигал по новой». Но, бросив сердитый взгляд на палатку, будить Нилова почему-то не захотел: «Да пусть еще немного подрыхнет. Еще успею на его кислую рожу вдоволь насмотреться». Поднял глаза и недоуменно поскреб в затылке: «Что-то я не понял?.. А где рюкзаки? Я же их вроде вот на эти рогульки вешал?» Поднялся на ноги, завертел головой по сторонам: «Да что за чухня такая? Нигде не вижу? Мы же их в палатку не клали?»

Растолкал Нилова:

— Подъем, блин. Ты никуда случайно рюкзаки не перевешивал?

— Да нет, — пробормотал тот.

— Точно не трогал?

— Да точно.

— Давай, вылезай махом. Искать будем. Что-то мне эта херня совсем не нравится, — сказал и, прихватив лежащий под спальником в углу палатки винторез, полез наружу.

Дважды обошли весь лагерь по кругу, заглянули под каждый куст, но рюкзаков так и не нашли.

— Да что это за хрень такая?! — уже просто трясло, разбирало от возмущения Краева. — Да куда же они делись, едрит твою в дышло?! Не могли же просто испариться? И следов никаких, как назло. Ни черта на мерзлой земле не видно. Знал бы, что такая дурь приключится, ни за что бы на солнцепеке лагерь не устраивал… Так, Васек, давай-ка еще пошире захватим — вон туда — по снежной кромке. Надо обязательно найти. Там же у нас — вся жрачка. Да ладно — жрачка. Там же взрывчатка и гранаты… И все-таки ничего я не пойму. Как будто какая-то ушлая сволочь над нами специально прикололась!

Забрали в этот раз пошире и практически сразу же, через каких-то несколько минут, наткнулись на цепочку крупных, четко отпечатавшихся на снегу следов.

— Слушай, так это вроде косолапый?! — присев на корточки, присвистнул Краев. — Да здоровущий, как подлюка!

— Нет, — тихо возразил опустившийся рядом Нилов.

— Что нет? — покосился на него Илья.

— Нет, не медведь, — упрямо пробурчал Нилов и снова замолчал.

— Да рожай же ты уже быстрее! — теряя терпение, прикрикнул на него Краев. — Что ты мямлишь, как девочка-припевочка?!

— Это росомаха.

— Думаешь? — удивленно вскинул брови Илья. — Да что она такая здоровенная? Да тут же следочек — мама не горюй! Сантиметров двадцать в поперечнике?

— Это у нее просто зимой так сильно лапы шерстью обрастают… Потому и кажется, что здоровая, — доходчиво объяснил Василий и, смахнув со лба испарину, тяжело и протяжно вздохнул, словно непривычно длинная фраза далась ему с огромным трудом.

— А ты откуда, браток, все это знаешь? — вкрадчиво, с моментально возникшим внутри подозрением спросил Краев. — Ты же, как я знаю, у нас не местный?

— Так она же не только здесь водится. У нас на Вологодчине тоже встречается. Только редко, — выдал еще один длиннющий перл Василий и пошел багровыми пятнами от перенапряжения.

— Вот даже как, следопыт хренов! — съязвил Краев. — Ну тогда ладно. Тогда пошли искать рюкзаки… в таком случае. — И, проведя недобро полыхнувшим взглядом по убегающей в кусты изломанной неровной цепочке следов, прибавил: — По крайней мере, не человек.

Андрей

«Знак на кедре? Знак на кедре? — глядя в спину бредущего впереди Назарова, устало размышлял Андрей. — Знать бы еще, девочка, что ты имела в виду? Понять бы, милая. Я ведь еще толком об этом и не думал. Не думал, потому что сюда возвращаться раньше у меня и в мыслях не было. А вот оно как повернулось. Да уж, действительно неисповедимы пути господни… Да и вся жизнь у меня теперь такая. Не жизнь, а какая-то жуткая круговерть. Швыряет из стороны в сторону, как дерьмо в проруби… А ведь когда-то все у меня было — и дом, и семья. И счастье вроде тоже… И жить еще хотелось. Очень. Совсем не так, как сейчас… Но, может, все еще наладится? Будет еще что-то светлое впереди? Не должно же так погано все закончиться?.. Ничего. Избавимся от этого урода. Найдем кержаков. Поселимся у них с Семенычем. Построим себе какую-нибудь маленькую ладную избёшку… И будем там жить в свое удовольствие, как все нормальные люди. Спокойно, по-человечески — без перестрелок, без погонь… без всякой суетни, без бесконечных нервотрепок… И даже, если Глуша меня не дождалась… По крайней мере, туда, в этот чокнутый, больной на всю голову обдолбанный мирок, мы с ним уже точно никогда не вернемся. Нет уже ни сил, ни желания в дерьме барахтаться».

Громко, заливисто прострекотала где-то в таежных дебрях разбуженная кедровка, предвещая зарождающийся новый день. Отвлекла, оторвала от тяжких мыслей. Взглянул на стремительно алеющий восток, и тут же вмиг застрял комок в горле. Медленно и величаво поднимался над горизонтом малиновый солнечный диск. Выхватывал, вырывал из темноты очертания горных хребтов. Поднялся, покраснел, побагровел, а через несколько мгновений выплеснулась, хлынула из-за сопок ослепительная яркая волна, поползла, покатила безудержно во все стороны, заливая темную тайгу расплавленным сусальным золотом. «Боже, красота-то какая! Никакими же словами не опишешь! Только и остается, что молча пялиться на все это во все глаза. Глядеть и глядеть неотрывно, так, чтоб пронимало до печенок, до последней клеточки, чтобы теплело и теплело внутри беспрестанно».

— Фу ты, черт мохнатый! — резко затормозил Назаров. — Ты же нас так заиками сделаешь!

Андрей едва на ногах удержался, уперся выброшенной вперед рукою ему в спину. Отступил на шаг и встретился глазами с улыбающимся Айкином.

— А-а, пришли! — взволнованно затараторил тот. — Хорошо, что пришли! Дедка вас давно ждет. И я жду. И дедка тоже. Я вас давно увидел, однако.

— А что ж ты тогда, морда твоя нанайская, — беззлобно выругался Назаров, — до последнего за деревом сидел, если ты нас давно увидел?

— Да вы ли, нет ли, — озорно прищурился Айкин, переминаясь с ноги на ногу.

— Ладно, хорош уже свистеть, хитрюля, — прервал его Назаров. — Пошли быстрее. Как там Боря?

— Немножко хорошо. Не спит уже. Уже почти не кашляет… Я его ухой покормил.

— Ишь ты — ухою! Ну, молоток тогда, — уже на ходу, повеселев после добрых новостей, сказал Назаров. — А где ж ты рыбу взял?

— Где, где? Поймал, однако. В речке. Там речка есть. Мы с дедкой нашли. Щуку большую острожкой приколол. Целых две штуки.

— Вот это здорово. Тогда и мы сейчас ушицы навернем. Ты как на это, а, Андрюха?

— Да только положительно, — ответил Мостовой, приотстал немного, обернулся, поглядел в сторону оставленной позади лудёвы и снова пристроился за спиной у Назарова.

— Возвернулись, слава богу! — радостным возгласом встретил их Крайнов. — Не утерпел, выбежал им навстречу. — А кто там палил-то? Не вы, поди?

— Нет, Иван Семеныч, — откликнулся Мостовой. — Не мы и не этот уродец. Определенно.

— Это из трехлинейки стреляли, — пояснил Назаров. — По крайней мере, очень на то похоже. И без глушителя… Вот я и думаю — не ваши ли это старые знакомые? Староверы?

— А хоть бы и так. Чего не может-то? Там же и кулёмка поблизости.

— Но стреляли-то, бать, по полной темноте? Чего им ночью по лесу шарахаться? Не с фарой же они охотятся?

— Да, знать, нужда какая вышла. Всяко же разно у людей бывает. А никаких фар, как я знаю, они отродясь не признавали. У них всегда по честному… Ну ладно. Нечего тут долго лясы точить. Идите, я вас ухой накормлю. Горяченького поешьте. Небось проголодались да застыли сильно? Оно ж без малого три часа в снегу прокултыхались.

— Сейчас, бать, я только Борю посмотрю, — сказал Назаров и подошел к раненому.

Кудряшов тотчас открыл глаза.

— А, нормально, Михалыч, — прошептал синими слегка подрагивающими губами, предваряя уже навязший в зубах вопрос. — Гораздо лучше. Почти не болит. Только вот слабость еще… А так терпимо.

— Хорошо, Боря. Ты только постарайся как можно реже кашлять.

— Постараюсь.

— Сейчас мы быстренько соберемся и дальше тебя потащим. Тут где-то рядом скит староверский. Там, говорят, бабка у них травница… А к тому времени и наши из заповедника подтянутся. Я им по рации… просигналил. Ты не волнуйся только. Все нормально будет.

— Я и не волнуюсь… И вы не спешите сильно. Поешьте сначала. Сколько вам меня еще по буеракам переть.

— Ладно. Разберемся. Не замерз?

— Нет.

— Ну, лежи тогда пока, отдыхай. Силенок набирайся. Попробуй еще подремать.

— Хорошо. Попробую, — ответил Кудряшов. Сомкнул веки, но тут же, снова приподняв, спросил: — Так мы сейчас что, вместе с этим брэком?

— Он не брэк, Борь. И нам не враг вовсе. Просто у мужика — свои серьезные проблемы. Ну все. Лежи. Я тебе потом все подробно объясню. Потом, когда поправишься. А сейчас лежи и молчи. Нельзя тебе много говорить. Лежи, Боря.

— Ты уж извини, Леш, что я к нему пока не подхожу, — очень тихо сказал Мостовой, приблизившись вплотную к подошедшему Назарову. — Ты не подумай только чего дурного. Не от того, что я как-то плохо к нему настроен. Просто… у нас с ним как-то сначала не очень-то заладилось. Вот и не хочу лишний раз его тревожить. Ему сейчас, я думаю, не до меня, не до моих туманных… объяснений.

— Да что ты? И в мыслях такого не было. Что я, не понимаю?

Кедр, на котором Глуша оставила свой знак — послание, долго им искать не пришлось. Рос он возле той самой баньки, куда когда-то их с Семенычем Елизар на постой определил. От баньки, конечно, совсем ничего не осталось, кроме выпирающей из-под снега каменки. А вот огромный столетний исполин уцелел. Только слегка обгорел и покрылся слоем сажи со стороны пожара.

Как только они к нему приблизились, так сразу же и бросился им в глаза широкий, совсем еще свежий, не потемневший затес на стволе в полутора метрах от земли. А на нем — примитивно нацарапанная ножом небольшая композиция: фигурка, отдаленно напоминающая человечка, какой-то маленький неровный овал и что-то похожее на сноп или пучок веток.

— Да, — посмотрев на затес, вздохнул Андрей. — Еще тот ребус.

— Да что тут долго-то кумекать? — через минуту, нарушая не успевшее затянуться напряженное молчание, вскинулся Крайнов. — Да проще пареной репы!

— Думаешь? — недоуменно уставился на него Мостовой.

— Да чё тут думать-то, Андрюш?! Это же почти что в точь, как у тебя из ладанки! Рази ж ты не видишь?

— Вот черт! Какая же я дубина стоеросовая! Как же я сразу не сообразил? — хлопнул себя по лбу Андрей. — Вижу ведь, что что-то знакомое. — Быстро расстегнул бушлат, снял с шеи амулет, развязал тесемочку и осторожно вытряхнул содержимое мешочка на ладонь. Но, несколько секунд пощупав внимательным взглядом лежащие на ней предметы, спустил с лица улыбку: — Да-а. Все это, конечно, хорошо… да шибко худо, как Аким говорит. Знать бы еще, что это все обозначает?

— Да и не поймешь-то сразу, — сдвинув шапку набекрень, почесал в затылке Крайнов.

— Ничего страшного, мужики. Не дрейфь. Давайте-ка лучше мозгами шевелить, — подключился к разговору Назаров. — Я предполагаю, что ничего особо сложного девочка бы эта не придумала. Она же хотела, Андрей, чтобы ты легко догадался? Так ведь?

— Ну да. Конечно.

— А потому тут должно быть что-то совсем простое. Что-то для тебя совсем понятное.

— Дайте-ка я посмотрю, — протиснулся поближе к Андрею Айкин. — Чё тут, а? А, вот человечка вижу. Камушек какой-то черный? Трава ульная…

— Какая трава? — спросил Андрей.

— Ульная, Андрюша, — опередив ульчу, ответил Крайнов. — Осока такая есть. Они ее в улы себе пихают. Потому и ульная прозывается.

— Да-да, — согласно закивал Айкин. — Правильно, дедка. В улы всегда ее пихаем. Тогда хорошо бывает. Тогда ноги всегда сухие. Совсем не потеют. Тепло, однако.

— А она везде растет?

— Нет, не везде, — ответил Назаров. — Но встречается частенько. Это вид такой — осока волокнистая. По краю болота обычно.

— Да, — хмыкнул Андрей. — Все это, конечно, отлично, но мало что дает. Если, тем более, она так часто встречается.

— А вот камешек? — задумчиво проговорил Назаров и, взяв его с ладони Мостового, поднес к глазам. Повертел, покрутил немного. — Похоже — это каменный уголь? Нет, определенно он. Да стопроцентно.

— Ну, это что тогда — скала получается? — спросил Андрей. — Или скал из угля не бывает?

— Может, и бывает, я в этом деле тоже не большой специалист. Но одно мне совершенно понятно — где-то здесь, неподалеку, должны быть залежи угля. — Сказал и посмотрел куда-то вдаль. — И угольный пласт там обязательно прямо на поверхность выходит. Какое-то хорошо видимое обнажение и, скорее всего, в скалах. На это и намек, как видно… Ну а там где-то рядом, как я полагаю, и болото нужное в момент нарисуется. С этой самой ульной волокнистой осокой.

— А никаких других версий у тебя, случайно, нет? — с ноткой явного неодобрения в голосе качнул головой Андрей, не слишком воодушевленный смутными предположениями Назарова.

— Да какая еще тут может быть версия? По-моему и так все предельно ясно.

— А человечек?

— Да он тут, Андрюша, как я ведаю, вовсе ни при чем. Он тут — что сбоку припека, — нетерпеливо встрял в разговор Семеныч. — Да это ты, кажись, и есть, дружок сердешный. Да ты, конечно, собственной персоной. На тебя же ею и намолено. А то не похож, рази?

— Ну тогда и с этими ее волосенками все понятно, — с самым серьезным видом, без тени зубоскальства на лице подытожил Назаров. — Сам ты тут да зазнобушка твоя. Неразлейвода, так сказать.

— И что — вот так все просто? — все еще не решаясь согласиться с очевидным, продолжил слабенько упорствовать Мостовой.

— Просто ли, непросто, а вполне сгодится, чтоб проверить, — загорелся, засиял лицом Крайнов и, подняв в воздух указательный палец, произнес со значением: — Что не что, а кой-чего теперь-то про запас имеем.

Славкин

Планшетник так и не включился. И запасные аккумуляторы тоже оказались никуда не годными. И грел их на огне, и скреб ножом, все больше с каждою минутой стервенея, но это не принесло никаких ощутимых результатов. «Да сволочизм какой-то натуральный! — прошипел, вконец обозлившись. — Как покатила с самого начала срань господня, так и катит дальше!.. М-м-мать твою через пень колено!» Сжал, сдавил в кулаке батарейки так, что костяшки пальцев хрустнули и побелели, размахнулся и запустил в кусты. А через секунду шваркнул планшеткой по стволу березы и отправил ее вслед за батарейками. Посмотрел на трясущуюся, судорожно сжимающуюся потную ладонь и, заскрипев зубами, плотно сомкнул глаза. Подышал пару минут по давно отработанной китайской методике цигун, сжимая анус, силой воли заставляя себя отслеживать, как дыхание-ци возникает и медленно поднимается из киноварного поля вверх по позвоночнику и живительной волною проникает в мозг. Задержал морозный воздух в растянутой, распертой до предела диафрагме и, только когда заломило в висках от подступающего удушья, шумно выплеснул, выбросил его из себя вместе с клокочущим внутри бешенством. Постоял с минуту отрешенно. Открыл глаза и, бросив взгляд на костер, на распластанную на снегу медвежью тушу, догадался: «Надо бы пожрать еще. И воды нормальной вдоволь напиться. От этой мерзкой талой дряни только желудок сводит. — Но, моментально ощутив жгучую жажду, тут же осадил себя: — Ничего. Перебьешься. Попадется ручей по дороге — напьешься от пуза. А нет так нет. Перетопчешься».

Через силу закинул в утробу еще пару порций «шашлыка» из медвежатины. Вытер лоснящийся от жира подбородок и подумал: «А выстрел действительно классный. Преклоняюсь. Со ста метров точно в черепушку. Да считай, что по полной темноте. Да если к тому же еще и без ночника… Далеко не каждый стрелок на такое способен… Учтем на будущее».

Вылил в себя остатки противной, отдающей железом талой воды. Запихал котелок в рюкзак. Втиснул рядом с ним мерзлый кусок медвежатины. Присыпал костер снегом и, глядя, как с тихим шипением вьется из-под него тонкой струйкой белесый дымок, принялся спокойно и взвешенно анализировать создавшуюся ситуацию: «Так. И что мы имеем… в конечном счете?.. Ни планшетки, ни монокуляра. Да ни черта, кроме винтореза, ножа и гранат… Значит, я отслеживать их перемещения больше не могу. Пока не завьюжит, это, конечно, не проблема. Сколько ни петляй, а размотать всегда можно. А вот если снега по колено навалит?.. Тогда, конечно, мне хреновенько придется. Ну, пока об этом и думать нечего. Все проблемы решаем по ходу, по мере их возникновения… Два варианта у меня сейчас в наличии? И оба, в принципе, с каким-то плюсом. Да, впрочем, и минусов в каждом предостаточно… Первый — рвануть за Андрюхой и его лихой компашкой? Здесь главный минус — время и расстояние. Пока этот Буратинка малохольный новый скит найдет, а он уже его ищет однозначно, может же туча времени пройти? Да и ноги бить впустую мне — совсем не в мазу. Ну а в плюсе — полная гарантия, что рано или поздно, но они к кержакам однозначно прибьются… Так, с этим все понятно. Теперь — другой вариант… Здесь, ясный перец, все гораздо сложнее. С одной стороны, вовсе не факт, что мой неведомый радетель из скитских ребятишек. И древний патрончик этот, и коняка, и то, что паря не рискнул мне на глаза показаться, — аргументишки, конечно, хлипкие. Их разбить элементарно — на два счета. Может кто угодно по тайге шарахаться. И с «мосинкой», и на лошади… Но с другой… Если я все-таки угадаю да ухвачу кота за яйца, если этот паря действительно кержачок из скита, задачка моя просто дико упростится. Я тогда и уйму времени сэкономлю, и сил, естественно, что тоже весьма существенно. Они мне еще пригодятся… Ну что, бродяга, отдаемся на волю случая?» Залез в карман, достал монетку. Подбросил ее в воздух и, поймав на лету, раскрыл ладонь. Оказалось, вышла решка. «Вот, значит, как? — вскинул бровь удивленно. — Ну и ладно. Тогда мы так и сделаем. — Сжал кулак, посмотрел долгим, задумчивым взглядом в сторону найденной час назад вытоптанной лошадью полянки и жадно облизал губы: — Риск, конечно, капитальный, но… он того стоит. Безусловно».

Краев

— Да едрит твою! — вспыхнул Илья, раскидав присыпанные снегом ветки. — Нет, ну ты посмотри, что эта тварь шкодливая наделала?! Да чтоб ты сдохла, сволочь! — Помолчал пару секунд и, набрав в легкие побольше воздуха, снова взорвался: — Ну и тварь! Ну тварь же натуральная! Да ты погляди, Вась! Она же, курва, здесь к тому же все дерьмом залила! Да все уделала — полностью!

— Да. Хуже ее точно в лесу нет, — в подтверждение услышанного глубокомысленно изрек Нилов и опустился на корточки рядом с бесформенной грудой, состоящей из жалких ошметок рюкзака, обрывков одежды, полотенец и туалетной бумаги, помятых, сплющенных, изуродованных когтями, прокусанных консервных банок и прочих, перемешанных самым невероятным образом хозяйственных припасов. — Если уж доберется до чего — сливай воду.

— Да какую воду, Вася?! Какую, к черту, воду?! — продолжил кипятиться Краев. — Да тут… Да тут не знаешь даже, как назвать-то все это… Да это ж просто стерва настоящая! Абзац полный!

Нилов, никак больше не реагируя на громогласные, чрезмерно эмоциональные словоизлияния начальника, с невозмутимым, почти отсутствующим видом повесил винторез на куст, сломал ветку и, снова присев, принялся неспешно и методично ковыряться в устроенной росомахой куче. Краев, увидев его манипуляции, так и застыл с раскрытым ртом, беззвучно хлопая губами.

— Нет. Не все еще, зараза, погрызла, — не поворачивая головы, довольно изрек Нилов, откатив в сторону две густо измазанные звериным пометом неповрежденные банки. Но, когда он принялся копать глубже, Краева просто прорвало:

— Да прекрати ты это, в конце концов! Чего ты там все это говно разгребаешь?! — рявкнул он на подчиненного. — Смотреть тошно! Брось, говорю, все это к чертям собачьим!

Нилов приподнял голову, чуть повернул ее, искоса посмотрел на Илью и, отведя взгляд, с явной неохотой положил ветку на снег.

— Ты что, это жрать собрался? — спросил Краев.

— М-м, — вместо ответа пожал плечами Василий и начал медленно подниматься.

— Ладно, — придержал его рукой Илья, неожиданно для себя переменив решение. — Ковыряй уж дальше… раз взялся, — сказал уже почти спокойно и осмысленно. — Жрать-то нам все-таки… что-то надо… Да черт с ним. Найдем ручей — помоем. — А через полминуты и сам пристроился рядом с подчиненным. Брезгливо сморщившись, взял одну из отложенных Ниловым банок за самые ребра самыми кончиками пальцев, но тут же сразу и отбросил, отдернул руку, словно ожегшись, и принялся с ожесточением вытирать ее об снег: — А смердит-то как?! Да просто ужас дикий! Чем она таким поганым, стерва, питается?

— Да подряд все ест, — откликнулся Василий и снова взял в руку палку. И, опять погружаясь весь без остатка в свое естественно нужное, но не слишком увлекательное занятие, уже как-то вскользь, безо всякой интонации рассеянно добавил: — Да любую падаль ест, когда наткнется.

— То-то и видно, что она сплошную падаль жрет, — уже не так яро, слегка приглушенно прорычал Илья. — Подстрелить бы ее, сучку безмозглую? Не думаю, что она отсюда далеко умотала. Вот чую, что где-то поблизости, стерва, притаилась. — И, увидев, что Нилов разгреб кучу до самого дна и закончил свою нелегкую тщательную сортировку, сказал: — Ничего не бери. Пусть пока все здесь полежит. Пошли твой рюкзак искать — у нас же там боеприпасы.

Второй рюкзак нашелся очень быстро. Не прошли и полусотни метров по следам шкодливой зверюги, как тут же его и обнаружили. Лежал в неглубокой ямке под старым выворотнем. Точнее сказать, не сам рюкзак, а то, что от него осталось. Картина повторилась почти в точности, за исключением груды веток и вонючих экскрементов. Не успела, как видно, росомаха его надежно припрятать.

— А повезло тебе, Васек! Да мля буду, — нервно хохотнул Илья. — На твой баул дерьма-то не хватило. На моем, видать, паскудница, опросталась полностью. — И, уже вернув себя в нормальное расположение духа, похлопал Нилова по спине: — Вот мелочь вроде, а приятно. Так ведь? — сказал и вдруг, крепко сцепив пальцы у него на предплечье, хрипло выдавил: — Отходим, бля. Немедленно.

— Чё?

— Отходим, говорю! Ты что — не видишь?! Там же в одной феньке чека на кончике болтается!

И они вдвоем тут же молча начали пятиться, бестолково стукаясь плечами друг о дружку, а, отойдя от рюкзака на десяток метров, одновременно, словно по команде, кинулись на снег и замерли, прикрыв руками головы.

— Там же винтарь мой! — через пару минут, чуть приподнявшись, прошептал Нилов и, сплюнув, стер ладонью прилипший к лицу снег.

— Да и болт с ним, — огрызнулся Краев. — Только не вздумай туда лезть по дурости. — И после короткой паузы сказал: — Придется подрывать теперь. Хочешь не хочешь.

— Надо. А то какой-нибудь дурак наткнется, — согласился Василий.

— Да при чем тут это? — буркнул Илья. — Давай подальше отползаем. Вон туда, за толстую березу. — Отдал команду и, намотав на руку ремень винтореза, первым пополз в сторону.

Хотел сначала влезть на дерево, но передумал — чем выше, тем береза, естественно, потоньше, а значит, и укрытие похуже. Осторожно выглянул из-за дерева. Воткнул приклад винтореза в плечо, приник к оптическому прицелу. Поймал в него остатки рюкзака и вырвалось: «Вот черт! Совсем не видно — та или другая?» Но долго не раздумывал. Выцелил лежащую справа ребристую «феньку» и нажал на курок. Коротко лязгнул затвор, а через несколько секунд воздух встряхнуло мощным, гулким, практически сдвоенным взрывом. Второй прозвучал следом за первым с интервалом в какие-то неуловимые полсекунды. Сдетонировала вторая граната. Острыми осколками хлестко шваркнуло по ветвям березы, по ее стволу. Да всю ее осыпало осколками от комля и до самой макушки — стебануло рикошетом от мерзлой земли.

А когда рассеялась наконец улеглась поднятая в воздух огромная туча снежной пыли, перемешанной с ворохами жухлой листвы, и перестали с шумом валиться с деревьев сухие ветки, Краев отлип от березы, отошел на шаг и, стряхнув набившуюся в волосы древесную труху, уставился выпученными глазами на подошедшего Нилова и просипел: «Ну и дела-а-а. Да такого жуткого дебилизма со мной еще точно никогда не случалось. Расскажи кому из наших — ни за что не поверят».

Айкин

Худо Айкину. Очень худо. Совсем плохо. Так больно, что просто вопить хочется! Хоть в петлю лезь! Так бы и бросился головою в снег, заполз бы куда-нибудь в темную ямину под бурелом, съежился бы там, превратился в маленький комочек и выл бы, скулил бы, как брошенный мамкой щенок.

Только сейчас он понял, что наделал. Понял, что сотворил! Как-то сразу дошло до него. Будто кто-то по башке его лопатой огрел. Раз — и дошло в одну минуту. Понял, и очень страшно, совсем тошно на душе стало.

«Какой же ты дурак, однако! Дурак, дурак, дурак! — лупит и лупит он себя наотмашь своими тяжелыми черными мыслями, лезет напролом через кусты, не замечая, как они больно, до крови секут лицо. — Очень ты глупый человек, если сделал такое. Совсем дурак какой-то! — Лезет он напролом через чащу, больно кусая губы, а в глазах дрожат слезы: — А еще Эндури зачем-то молишься, помочь тебе просишь. Дурак!.. Его же не обманешь. Он все знает. Никого никогда не обманешь. И себя не обманешь даже. Кто такое сделал, тому никто помогать не будет. Ни за что не будет! Не будет никто такому глупому дураку помогать».

Не хочет Айкин ни о чем думать. Совсем не хочет. А черные мысли все крутятся и крутятся в башке. И столько их туда уже набилось, как синявок[76] в банку с хлебом. Долбят и долбят, клюют и клюют.

Не хочет Айкин ни о чем вспоминать. Не хочет, а все равно вспоминает. И снова, в который уже раз, выплывает из прошлого и стоит, как наяву, перед глазами родное село Булава на крутом берегу Амура, лодки на длинной песчано-галечной косе, обшитые рейкой домишки, взбегающие вверх по косогору. И слышится ему громкий гомон вернувшихся с промысла рыбаков, и стрекот лодочных моторов, и грохот проносящихся по пыльному большаку мотоциклов, и сонный перебрех разморенных жарою поселковых псов…

…и плеск весла. И тихий шелест воды под днищем оморочки на неподвижной, как зеркало, озерной глади…

И льется, проникает в ноздри запах разогретого гудрона, копченой рыбы и… печных дымков…

И вот уже они стоят все вместе на высоченном Ауринском утесе[77]. И он с мамушкой. И отец, и братишка Болда. Стоят и смотрят на широченный, почти безбрежный Мангму[78], разлитый в буйном половодье, на синие далекие хребты в полупрозрачной дымке… Стоят, не шелохнувшись. Совсем рядышком. Все вместе. Стоят и щурятся на ярком весеннем солнышке…

Мычит, трясет башкой Айкин, пытаясь отогнать от себя страшное наваждение, но оно все не уходит. Все горит и горит перед глазами, словно на экране телевизора.

С треском лезет Айкин через кусты, утопая в рыхлом снегу по колено, вытирая украдкой текущие по щекам слезинки. Лезет и думает: «Надо мне, однако, теперь что-то очень хорошее сделать. Что-то очень, очень хорошее и людям нужное. Тогда, может, и простит меня Эндури. Тогда простит, пожалуй. И Дуэнте Эдени, и Тэму с Пудей… Простят и разрешат мне в були с родными встретиться. С отцом и мамушкой, с братишкой Болдой… Может, и разрешат еще, пожалуй. Простят меня, дурака такого».

Слышит Айкин за спиной сиплое с присвистом дыхание Семеныча и думает: «Хорошие, однако, все они люди. И Андрюха с дедкой, и этот маленько угрюмый Назаров. Все хорошие. Не такие, как я… А вот этот гад, что Борю подстрелил, совсем, как видно, худой. Плохой и злой, как черт какой-то. Да разве можно вот так в живого человека палить?! Он тебе что, чушка, что ли!.. Злой он, наверно, сильно, этот гад?»

Лезет вперед Айкин, но, вдруг дернувшись всем телом, совсем замедляет шаг, ошарашенный неожиданной догадкой: «Вот же оно — хорошее дело! Надо мне убить его! Самому убить этого гада нужно! Убить, чтобы больше по людям не палил! Чтобы не мешал больше!» И, подумав так, тревожно озирается Айкин — не подслушал ли кто из мужиков его последней мысли.

Вот и моментально слезы высохли. И загорелась в глазах жесткая решимость.

«Вот такое я шибко хорошее дело сделаю! Точно сделаю! Очень хорошее, однако! Я сам его убью. Застрелю прямо в лоб, как чушку! Как какую-то лисицу бешеную!.. Застрелю? А если мне Андрюха автомат не даст? Да вряд ли отдаст. Нет, не отдаст, пожалуй… Ну и пусть тогда. Пусть не отдает! Я его и так — без ружья убью. Без ружья, как глупую дикушку! — думает Айкин и вдруг понимает: — Но тогда же мне опять врать придется? Не хочется, а придется, однако… Ничего. Совру как-нибудь, если надо».

И, приняв твердое решение, Айкин остановился. Повернулся и, поправив сползший с плеча ремень автомата, твердым решительным шагом подошел к Мостовому.

— Что ты, Аким? Чего хотел? — спросил тот, сгибаясь под тяжестью носилок.

— Говорить с тобой хочу.

— Потом поговорим, на привале.

— Нет. Сейчас хочу, — уперся Айкин. — Мне сейчас очень нужно.

— Хорошо. Сейчас, так сейчас. Ну что с тобой поделаешь, если так приспичило… Стой, Михалыч. Передохнем немного, — сказал Мостовой и, опустив тяжелую ношу на землю, немного отдышавшись, снова вопросительно посмотрел на Айкина: — Ну, говори теперь, чего хотел. Я тебя слушаю.

— Нет. Не здесь. Только тебе хочу. Давай отойдем в сторонку.

Отошли от мужиков на десяток метров, и Мостовой снова испытующе заглянул Айкину в глаза:

— Говори, Акимушка, если так серьезно. Да говори же ты, чего молчишь?

— Я не молчу, Андрей… Я… я…

— Да не волнуйся ты так. Давай. Смелее.

— Уф, — шумно выдохнул Айкин. Потер лоб и, теперь уже смело встретив взгляд Мостового, на одном духу выпалил: — Не пойду больше с вами. Один пойду.

— Почему? — нахмурился Андрей. — Может, кто-то тебя обидел чем-то? Может, это я тебе что-то такое, не подумав, ляпнул?

— Никто не обижал. И ты не ляпал. Просто… Теперь я к дядьке Узе пойду… В Отрадное… Один… Все равно пойду. И пусть меня в тюрьму сажают… Не хочу больше, как заяц, прятаться, — вымучил Айкин и похвалил себя мысленно за то, что так убедительно соврать у него получилось.

— Ну что тебе на это сказать? — задумчиво вымолвил Андрей после короткой паузы. — Это, в конце концов, твое право… А, может, так и лучше будет.

— Все тогда, — не стал его дослушивать Айкин, почувствовав, что вот-вот растеряет всю свою решимость и горько, безудержно расплачется. — Прощай тогда, однако. — Рывком сдернул с плеча автомат, отдал его Андрею. Крепко стиснул его протянутую руку и, быстро отойдя от него, так же скомканно и поспешно попрощался с Семенычем и Назаровым, с лежащим на носилках Кудряшовым. Попрощался и, забросив за спину свой тощий сидор, сорвался с места и бросился, не разбирая дороги, как ужаленный, в самую заблудную, самую глухую и темную чащобу.

Ломился напрямик по самым дебрям, пока в такую жуткую крепь не забрался, что буквально повис, как муха в паутине, — ни вперед, ни назад не сдвинуться. Дернулся раз, другой и затих. Потом отфукался, поглазел на свои утыканные колючками, облепленные чертополохом торбаса, туго обмотанные тонкой, но прочной, как нихромка[79], лозой лимонника[80], на изодранный в клочья рукав фуфайки, пошмыгал носом и задумался: «Чё я, как бык какой-то пру? Совсем дурной, однако. Надо отсюда обратно вылезать. К этой яме в буреломе идти надо».

Ценой немалых усилий выдрал себя из цепких зарослей засыпанного лесным хламом переплетенного лианами чапыжника. Вернулся к месту, где недавно, какой-то час назад, расстался с мужиками. «Далеко, однако, уже ушли, — вздохнул с большим огорчением, поглядев на уходящую вдаль цепочку свежих следов, и подумал вдруг с досадой: — А наверно, решили, что я просто струсил? Да, наверно, так и решили… Ну и пусть пока так думают. Пусть! Они же еще не знают, что я придумал, вот и решили. Ничего, ничего, вот как узнают, что я такое для них хорошее сделал, так сразу же и поймут тогда, что Аким совсем не трус. Вот тогда они и поймут все сразу хорошенько… А как же они узнают, что это я этого гада убил? Кто им про это расскажет? Ну, как-нибудь поймут, наверно. Конечно, поймут».

Вышел к лудёве далеко за полдень. Солнце уже давно миновало низкий осенний зенит и опять медленно клонилось к земле, уже не пробивая больше своими лучами плотно сомкнутых древесных крон. И длинные лиловые тени снова пронизали, прошили тайгу и зазмеились, расползаясь во все стороны, постепенно сливаясь в сплошной холодный неуютный полумрак.

Приблизился к ловчей яме и обомлел — покрышка ее была проломлена! Прямо посередке ее чела зияло здоровенное отверстие с неровными рваными краями. «Кто-то попался, однако?! — обрадовался Айкин, но через секунду похолодел от страха: — А если этот гад туда провалился? Увидит меня да начнет палить? Что я тогда делать буду?!» И, зябко передернувшись, пригнувшись, он медленно на цыпочках отошел назад и спрятался за дерево. Но, потоптавшись пару минут за толстым стволом, все-таки выглянул из-за него и с опаской посмотрел на дырку, напрягая слух. Ничего не услышав, вылез из-за дерева и, сделав коротенький осторожный шажок вперед, снова замер и прислушался. «Страшно, однако, — колотила кровь в висках. — Может, не смотреть туда вообще?» Но тело уже не подчинялось голосу разума. Вспыхнувший внутри охотничий азарт и жгучее любопытство уже влекли вперед неудержимо. Айкин пощупал дырку взглядом, отошел на десяток шагов в сторону, стащил вещмешок, достал топорик и, смахнув длинную прямую осинку, очистил ее от веток. Содрал с головы шапку, привязал ее к концу шеста и, крадучись, двинулся к сработавшей западне. Высунул палку со своей примитивной обманкой, помахал, поводил ею над разверстым челом ловушки, весь скукожившись в ожидании громкого выстрела, и, резко отдернув, отвел ее в сторону. Из ямы донесся тихий шорох. «Однако, есть там кто-то?! — приятно защемило в груди. — Точно есть! И не этот гад, конечно. Он бы давно пальнул. Точно пальнул бы… А кто же тогда такой попался? Надо посмотреть тихонько. Страшно, конечно, но надо». Опустился на снег. Подполз на брюхе к яме и, приподнявшись на локтях, быстро заглянул в нее одним глазком. Заглянул и тут же убрал голову, втянул ее в плечи. «Нет, не человек! — сообразил через мгновенье. — Точно, зверь какой-то! — Подумал немного, поскреб в затылке и опять заглянул в яму, но теперь уже гораздо смелее. Пригляделся как следует и, увидев забившегося в темный угол стоящего на коленях лосенка, перевалился на бок и потер ладони: — Вот как мне повезло! Шибко повезло! Теперь-то я мяса хорошего от пуза наемся! Сколько хочу, столько и есть буду!» Вскочил на ноги, подбежал к вещмешку, поднял топорик и призадумался: «Нет, не надо мне, пожалуй, в яму лезть. А вдруг он меня ногами поколотит? Нет, не полезу, пожалуй. Лучше я его острожкой сверху заколю. Да, так точно лучше! Сейчас приделаю палку и убью быстренько». Отрубил верхушку осинки, насадил острогу на древко, подскочил к западне и, отложив свой готовый к бою трезубец, принялся азартно разгребать и раскидывать уложенный над челом ловушки хворост. Лосенок тут же вскочил, замычал, застонал, заметался, тычась мордой в отвесные стенки ямы. Но это только раззадорило, ввело Айкина в раж. В груди его заныло радостное томление. Но тут раздался громкий шум со стороны прохода, и огромная темная тень закачалась, заколыхалась на снегу. Айкин отпрянул, отбежал назад, поднял глаза и замер, открыв рот. На противоположном краю ловчей ямы, угрожающе склонив тяжелую лобастую голову с налитыми кровью глазами, стояла лосиха. Ее голенастые длинные передние ноги, находясь в непрерывном нервном движении, выбивали мелкую яростную дробь на самой кромке западни, и мерзлая земля, взрыхленная, разбитая ее мощными копытами, крупными кусками отваливалась и осыпалась вниз.

Через минуту, когда схлынул, сошел на нет его первый нечаянный испуг, Айкин успокоился, задрал подбородок, выпятил грудь и смело, с вызовом посмотрел на лосиху. А губы его искривила ехидная усмешка: «Чё? Боишься, однако, вперед лезть? Шибко тебе страшно, да? Такую большую яму все равно не перепрыгнуть. Никак тебе до меня не добраться. Поняла? — сказал и оскалился: — А я вот сейчас твоего детеныша убью. Возьму и прибью твоего лосенка, и ничего ты мне не сделаешь». Схватил насаженную на древко острогу и, выпучив глаза, скорчив свирепую рожу, угрожающе потыкал ею в сторону лосихи. Та среагировала мгновенно. Фыркнула, вскинулась, грохнула копытами в землю, забилась, опасно балансируя на самой кромке ловчей ямы. «Вот дура какая! — испуганно буркнул Айкин и попятился. — Точно прыгнет!»

Постоял с минуту в раздумье, ковыряя носком торбаса снег, сплюнул, вытер рукавом губы и, сердито сдвинув брови, покосился на лосиху: «Плохая ты мамка, однако. Совсем за детьми своими не смотришь. Вот и стой теперь тут. Стой и смотри, как он у тебя под носом подохнет… Сама виновата». Содрал с древка острогу, запихнул ее в рюкзак вместе с топором и, закинув его за спину, повернулся. Лосиха в тот же миг перестала метаться и замерла, а как только он сделал первый шаг, глядя ему в спину, глухо и протяжно застонала. «Вот черт, какая ты дура глупая», — ругнулся Аким и опустил на снег уже занесенную для шага ногу. Обернулся и, с усилием оторвав глаза от земли, встретился с направленным на него умоляющим взглядом лосихи. Встретился и тут же снова потупился — столько невысказанного горя жило в ее подернутых мутной поволокой слезящихся глазах. «Уф, какая же ты, — уже не так сердито, с пробившейся наружу ноткой сострадания в голосе пробормотал Айкин. — Ладно… Вытащу я тебе его. Вытащу и не трону. Не бойся. — И, опять подняв голову, посмотрел с уже полоснувшей по сердцу жалостью на непутевую, понуро опустившую морду мамашу и сказал со вздохом, с какой-то простительной интонацией:

— Только ты мне тогда не мешай. Поняла? Отойди в сторонку.

Славкин

«Хорошо хоть, в дебри никуда не суется, — отметил через пару часов с большим удовлетворением. — Ну, в принципе, и правильно. Какие, к бесу, дебри — на коняке? Только себе всю рожу ветками исхлещешь. Да и запросто можно на какой-нибудь острый сук напороться. И насадит тебя тогда, как тот шашлычок на шампур».

Постоял немного, отдышался. Посмотрел на сбегающие в широкий распадок лошадиные следы и резко повернул голову, прислушался. Показалось, что раздался где-то далеко позади слабый, смазанный расстоянием звук разрыва. «Вот, блин? А это еще что такое?.. Похоже на снаряд или гранату? Но здесь же никакого полигона и в помине нет. Да просто быть не может!.. Тогда что? Взрывчатка? Горняки? Да какая тут, к черту, проходка в такой тьмутаракани?»

Задумчиво потер переносицу костяшкой пальца, но через минуту, решив себе больше понапрасну мозги не полоскать, переложив винторез в правую руку (левая еще слегка побаливала — еще ощущались последствия змеиного укуса), потопал потихоньку дальше.

В спешке пока никакой особой надобности не возникало. Погода вполне устойчивая. На снег не тянет. Бреди себе да бреди в спокойном размеренном темпе, как на обычном марше, не ограниченном строгими временными рамками. «Короче, балдеж полный. Турпоход в натуре, — подумалось. — Для полного счастья только бабы не хватает, — шутканул и осклабился: — А что? Неплохо было бы, наверно, какую-нибудь смазливую лярвочку прямо здесь, на морозце, напялить? Поставить ее в позицию к березке да вдуть по полной? Экзотика, блин!.. Ну ничего, паря, уже недолго мучиться осталось. Подчистишь тут за собой малёха, и «гуляй, Вася»… И будет тебе счастье полное. Будет тебе белка, будет и свисток».

Пересек распадок и подумал: «А неплохо бы, наверно, и с верхотурки глянуть? А вдруг кержачишка этот уже совсем где-то поблизости от меня маячит? Лучше все-таки не рисковать. Лошадь, конечно, не собака, но слух и у нее отменный, да, впрочем, и обоняние». Принял в сторону и поднялся на невысокую пологую сопочку.

Впереди, на сколько хватало глаз, не наблюдалось ни одной живой душонки, но, по давно укоренившейся привычке, не слишком полагаясь на собственную зоркость, он еще и тщательно осмотрел всю лежащую по ходу движения местность через оптический прицел: «Так все-таки надежнее». Потратил на это десяток минут, но безо всякого на то сожаления. Теперь уже с полной уверенностью можно было утверждать, что неведомый благодетель давно урыл далеко вперед. А значит, можно и расслабиться как минимум минут на тридцать-сорок. Не париться, не особо заморачиваться по поводу полного соблюдения тишины.

Отцепил от пояса фляжку с водой (повезло — набрел по пути на ручей), сделал несколько небольших глотков и сморщился: «А холоднющая, зараза, мрак! Аж зубы сводит». Засунул фляжку за пазуху, чтобы впредь так сильно не застывала и, обернувшись, посмотрел назад. Посмотрел и хмыкнул: «Да и тебе, братуха, недолго мучиться осталось. Совсем недолго. Скоро мы тебе, май френд, кирдык пропишем, — выдал на «ура» и, блеснув зубами, гоготнул: — Эх, Андрюша, нам ли быть в печали?» Сострил, но через мгновение, заметив медленно ползущую по распадку черную точку, сосредоточенно нахмурился. И возникшее было легкое благодушное настроение в момент улетучилось. Поднял винторез, заглянул в прицел и матюгнулся под нос: «А это еще что за видение? Что-то я не понял?.. И, кажется, прямиком по моим следам шпарит? Да точно — по следам! Вот же скотинка!.. Ладно, посмотрим сейчас, что это там за чудо». Быстро сделал скидку — обошел небольшой круг и, со стороны приблизившись к своему старому наследу, притаился в небольшой ложбинке в зарослях полыни.

Прошло пятнадцать минут. Потом еще пятнадцать. Разгоряченное ходьбой тело начало чувствительно подмерзать. «Да куда он делся-то, чмо болотное? — подумал с возрастающим раздражением. — Провалился, что ли?.. Пальцы на ногах уже совсем задубели — капитально, видно, прихватило». Попробовал ими подвигать, но толку было мало — в тесных берцах не больно расшевелишься. Это же не валенки. Выдержал терпеливо еще пять минут и осторожно приподнялся. Огляделся, напрягая слух. Никого, и тишина полная. «Надо было не выпускать его из поля зрения, — пришла на ум запоздалая мыслишка. — Опять на те же грабли наступаешь! — урезонил себя, но тут же перед собою оправдался: — Да не неси ты ахинею! Если бы ты там, на месте остался, он бы тебя махом издалека срисовал. Там же, считай, голый взлобок».

Продвинулся на десяток метров вперед. Так, чтобы хорошо просматривался лежащий внизу распадок. Плавно поднес винторез к плечу. Припал к прицелу и медленно повел стволом из стороны в сторону. «Да куда же он сквозанул-то? — подумал через минуту с полным недоумением. — Не померещился же он мне, в конце концов? — Опустил оружие, напряг извилины: — И что теперь делать? Идти дальше? Но я же не знаю, что у него на уме?»

Прикинув примерно, на глазок, точку, где заметил незнакомца, спустился в лощину. Добрел до нее и присел на корточки: «Вот же скотинка ушлая — след в след за мною плелся! Так же по моим следам и назад дристанул, когда очко сыграло. Наверно, все-таки заметил меня… Знать бы теперь — совсем он ноги сделал или просто решил со мною в прятки поиграть? — Задался вопросом, но, пораскинув мозгами, пришел к выводу: — Так теперь — что в лоб, что по лбу. По-любому сливать его надо. — И, вспомнив непреложное железобетонное правило вышедшего в «поле» спецназа, хищно прищурился: — Кто группу увидел — тот не жилец».

Краев

Сидели у костра и лениво, безо всякого аппетита прихлебывали жиденькое варево. Хлебали, и Краев рассуждал вслух:

— Да, Василек, уделались мы с тобой на все сто, как дети малые… Один винтарь на двоих остался. И боеприпасов к нему — кот наплакал — только две обоймы. Все, что в раскладке было…

— У меня… еще… одна, — с набитым ртом выдавил Нилов.

— Пусть будет три, но… ствол-то все равно один… Ну, ножи еще… И пайка — на пару дней, не больше. Да и то если ремни на последнюю дырку затянем. Хорошо еще, что я планшетку, трубку и сканер в куртке таскал, а то бы и до них добралась, сволочь… И все-таки никак я не могу понять, как эта тварюга умудрилась из гранаты чеку вытащить?

— Да чё? Грызла, наверно.

— Да на хрена она ее грызла-то?! Она что — совсем безмозглая?

— Они такие. Глупые. Все жрут, что ни попадя…

— Так то ж — еда, Васек, а это — железяка? Только себе зубы ломать по дурке?

— …

— Скорее всего, скотина, просто из вредности.

— Да. Они такие. Вредные. Если в палатку залезет — все в клочки издерет.

— Ладно, заладил, как попугай, — «такие, такие», — обозлился Краев и бросил ложку в котелок. — Завязывай уже брюхо набивать. Собираемся и погнали.

Через час хода вышли к отвесным скалам. Краев посмотрел на экран планшетника и призадумался: «Ничего не пойму? Он что, монокуляр скинул? — Вытащил из кармана сканер и, поводив им по кругу, остановил руку: — Кажется, где-то здесь пиликает, вроде бы?»

Облазили на карачках капитальный участок — пятьдесят на пятьдесят метров — и, уже отчаявшись что-то отыскать, буквально случайно наткнулись на раздолбанный вдребезги прибор. Лежал в густом кустарнике, почти полностью скрытый трухлявым полусгнившим бревном.

Краев очистил его от примерзших прелых листьев, поднес к лицу и озадачился: «А зачем он его раскурочил? Неужели закладку нашел? Да ну! Хрен ты ее без лупы найдешь. Она ж микроскопическая. Да к тому же прямо на плату припаяна… Хотя мы с ним, бывало, и не такие находили… Да и почему я решил, что он без сканера? Мог же втихаря где-нибудь в потайном кармане приныкать? Я же его не ощупывал?» Поднял глаза и рявкнул на Нилова: «Ну, что ты стоишь здесь, как пенек?! Иди давай по его следам обратно к скалам. Посмотри, что он там делал. Потом доложишь. — И, посмотрев в спину неспешно, вразвалочку поканавшего выполнять приказание подчиненного, со злостью бросил вдогонку: — Десять минут тебе на все про все. Понял? Пошевели батонами».

Избавившись от давящего на психику чужого присутствия, снова вернулся к своим размышлениям: «Но тогда он и планшетку обязательно сбросит. Как только выйдет на объект, так сразу же моментально и сбросит. И ищи-свищи его потом в этих непролазных дебрях, как иголку в стогу сена. Не беспилотник же тогда заказывать. Наши начальнички ни за что не согласятся. В такую даль? Уж слишком дорогое удовольствие… Если только… они уже на этом прииске занюханном площадку не наладили… А что? Вполне возможно… Но, как бы там ни было, а надо его найти как можно быстрее, пока он этот новый скит не сжег и не свалил на сторону. — Подумал и, зашвырнув остатки раскуроченного монокуляра в кусты, скрипнул зубами: — Надо, значит, сделаем. А нет другого выхода».

— Он, похоже, там со скалы навернулся? — промямлил Нилов, ровно через десять минут подкатив к начальнику для доклада. — И, похоже, не слабо.

— Кровь есть?

— Нет, но снег прибит капитально. Если просто лежать — так не получится.

— Что не получится? — внимая подчиненному вполуха, рассеянно спросил Краев.

— Ну, продавить так не получится — до самой земли.

— Ладно, пинкертон хренов, пошли дальше, — подытожил Краев и, закинув винторез за спину, снова посверлил Василия пытливым взглядом: — Так, говоришь, навернулся?

— Ну…

— Это хорошо, что так. Это для нас с тобой, Васек, совсем неплохо.

Андрей

«Эх, Аким, Аким… Опередил ты меня, — подумал Мостовой. — И чего тебе приспичило именно сейчас от нас уходить? Не мог ты потерпеть еще хоть немного?.. А я ведь уже собрался с этой сволочью поквитаться. Сейчас я здесь пока не нужен. Они и без меня Елизара найдут. А теперь… Теперь без меня опять ничего у них не получится. Михалыч с Семенычем вдвоем носилки с Борисом никак не утащат. Никак не смогут. Не справятся. Батя-то совсем уже плох, совсем уже выдохся. Такая кутерьма в его-то годы… Поквитаться? Да нет, неправильно это. Какая, к черту, месть? Месть предполагает, что тот, кому ты мстишь, поймет, за что пришла расплата, а я что-то очень сильно сомневаюсь в том, что Санек вообще способен на такое. Так и уйдет, ничего не осознав, не раскаявшись. Это же как разговор слепого с глухим, — думает Андрей, а в голове — сплошная мешанина, сумбур полный: — Да и могу ли я его осуждать, если у него такая жизнь, если он живет так с детства? Еще тогда, наверно, на весь божий свет окрысился, обозлился? Детдомовский — значит, считай, без отца и без матери. Да в любом случае нормальные родители своего ребенка в детдом не сбагрят… Да потом еще и Афган этот… Вот и живет теперь совсем по-звериному и творит все, что хочет по праву сильного. Живет и не понимает, наверно, даже, что можно ведь и по-другому… Да и он один, что ли, такой? Вон их кругом сколько — целыми сворами… Ненавижу я его? Да нет, скорее всего… Не знаю… Иногда и действительно хочется… просто жуть, как хочется! — до него добраться и убить, высадить в него полный рожок до последнего патрона. Но остановишься и подумаешь… Ну не жрет же траву хищник. Не жрет! Не потому, что не хочет или не любит, а потому, что не может просто, совсем не так устроен. Ну, и при чем тут тогда ненависть? Глупо же его за это ненавидеть… Все это так, но… убрать его с дороги мне все-таки придется. Убрать, пока он сам до нас не добрался… И я обязан это сделать. Просто обязан. Именно я, и никто другой… А вот смогу ли я… убью? Еще не знаю. Еще не понял, не определился окончательно… Все может быть. И так тоже. Ведь я пока не знаю, как у нас там сложится… Но только одно уже сейчас для меня совершенно очевидно — или я его, или он — всех нас до единого. Он же ни за что не остановится. Не утихомирится, пока своего не добьется. А это значит?.. Нет. Все равно не знаю пока… Ну не знаю, и все тут».

— Ты не слыхал, Андрюша? — обратился к нему с вопросом Крайнов.

— Что? — машинально переспросил его Андрей, еще совершенно не вникая в смысл услышанного.

— Да бабахнуло где-то? Не слыхал?

— Не понял я? О чем это ты, бать? — рассеянно отозвался Мостовой и посмотрел на старика размытым взглядом, с большим трудом возвращая себя к реальности.

— Да точно рванули где-то. И не тротиловая шашка, а что-то посущественнее, — подключился к разговору Назаров. — Похоже на мощную взрывчатку.

— Нет. Я ничего не слышал. Может, вам показалось?

— Ага, двоим сразу? — ухмыльнулся Назаров.

— Ну, не знаю…

— Да нет, Андрюша, вовсе не поблазнилось[81]. Я ж хоть и старый пень, но все ж со слуха-то еще не вышел. А Алексей — тем паче. Не может же нам обоим одно и то ж почудиться! — горячо запротестовал Крайнов, предвосхищая все его дальнейшие сомнения.

— А… если это там, на прииске? Вдруг они уже там опять все по новой наладили? — высказал неожиданно пришедшее на ум предположение Андрей.

— Да нет, Андрюша. Нипочем не может. Это же совсем в другой сторонке гамануло[82], — не согласился с ним Семеныч. — Это ж где-то вон там, за теми дальними горушками. Во-он за теми высоченными отрогами, — утвердил старик и показал рукою куда-то вдаль.

— Странно…

— Вот и я думаю, что очень странно, — сказал Назаров. — Вчера — этот странный выстрел из трехлинейки. Сегодня — этот взрыв какой-то непонятный. Что-то здесь совсем непонятное происходит, — произнес и, помолчав немного, спохватился: — Ладно, мужики, хватит болтать. Давайте уже заканчиваем с отдыхом и двигаем дальше. Это сейчас Боре получше вроде, а там еще неизвестно, как дальше обернется. Давайте уже, давайте, идти нам надо.

— Пошли, — согласился Андрей. — Только… дай я все-таки, Михалыч, хоть парой слов с Борисом перекинусь. А то уже и неудобно как-то.

— Давай, но только недолго. Нам же действительно поспешить бы надо. Сам же понимаешь.

Мостовой подошел к носилкам. Опустился на корточки. Тронул Бориса за рукав.

— А-а, это ты, — открыл глаза Кудряшов. — Чего хотел-то?

— Ты уж извини меня… Борь, что так все получилось, — слегка смутился Андрей.

— Глупости это все. Не извиняйся. Мне все Михалыч рассказал… Так что я в курсе.

— Все равно неприятно. Вроде как из-за нас… из-за меня все получилось, — произнес Мостовой и замялся, не зная, что еще прибавить к сказанному.

Пауза грозила затянуться.

— Да ты не парься, — нарушил ее Кудряшов. — Что мы с тобой — пацаны какие-то… Иди. Потом побазарим.

— Добро тогда. Потом, так потом, — с облегчением выдохнул Андрей и, дотронувшись до руки раненого, легонько ее сдавил и быстро поднялся на ноги.

— Подожди, — остановил Мостового Борис и, не встречаясь с ним недобро полыхнувшим, направленным куда-то внутрь себя взглядом, поиграв желваками, процедил: — Ты там подстрели его… за нас… за меня… этого гаденыша.

Мостовой открыл было рот, но так и не нашелся, что сказать. И, помедлив, отступив на шаг, только коротко кивнул ему в ответ.

Айкин

Поняла она его. Быстренько все поняла. Как только начал возиться с ее теленком, так сразу же и отошла в сторону, вышла из прохода, чтобы ему не мешать. Вышла и замерла на месте, словно окаменела. Повернулась мордой к лесу и застыла, только самым краешком выпуклого мутного, слезящегося глаза продолжая внимательно наблюдать за всеми его манипуляциями.

А повозиться ему шибко много пришлось. Пока лесину сучковатую вырубил, пока дотащил ее, тяжеленную, и спустил в яму в уголке. Пока связал ноги лосенку, чтобы не брыкался. Пока, отдуваясь, кряхтя от натуги, тащил его наверх на веревке.

Подтянул до самого верха. Перевалил, обливаясь потом, через край ямы. Разрезал веревку, стягивающую его дрожащие мослатые ноги под коленками, и тут же отскочил от него пулей, чтобы не лягнул с перепуга, поднимаясь.

Лосенок побарахтался немного, покрутился на боку, наконец перекатился на живот, поджал, подтянул под себя задние ноги и поднялся, встал, пошатываясь. Мамаша его, за все это время так и не сошла с места, только медленно повернула морду, промычала что-то очень тихо и кинула робкий вопросительный взгляд на Айкина из-под слипшихся мохнатых ресниц, словно спрашивая у него разрешения забрать свое любимое, снова оказавшееся на свободе неразумное дитя.

— Забирай, однако. Чё стоишь? — с показной суровостью поторопил ее Айкин, морщась от боли, вытирая снегом окровавленные, побитые, изрезанные острыми копытцами теленка руки.

И она забрала. Подозвала к себе каким-то сиплым тяжелым горловым выдохом. Облизала его с головы до ног, беспрестанно постанывая. И, отойдя вместе с ним на десяток метров от лудёвы, снова обернулась и исподлобья посмотрела на Айкина с горячей благодарностью. И только потом, словно опомнившись, резко и сильно подтолкнула теленка мордой и, когда он, очухавшись, рваными скачками, мотаясь из стороны в сторону, бросился в лес, сорвалась с места и понеслась за ним вдогонку.

«Умная все же ты, мамка, однако. Совсем не дура, — весело сощурился ей вслед Айкин, но через минуту погрустнел и нос повесил: — Что же я теперь кушать буду? У меня же опять ничего с собой нет. — Но, подумав немножко, снова вскинул голову и беззаботно улыбнулся: — Ничего. Чё-нибудь придумаю. Ульча в тайге никогда не пропадет. Никогда не помрет голодный… Все равно я хорошо сделал, что его вытащил. Шибко хорошо. Правда. И Эндури точно мне теперь поможет».

Прошел по своим старым следам, добрался до широкой глубокой борозды, которую вчера протоптали, пробили в снегу мужики, и очень скоро увидел впереди какую-то огромную шевелящуюся страшную кучу. Испуганно бросился за дерево, но, услышав громкое хлопанье крыльев и ворчливое воронье карканье, быстро успокоился, приободрился и снова выбрался на тропу. Приблизился к куче поближе и, увидев распластанную на снегу заиндевелую медвежью тушу, залепетал, брызгая слюной, задыхаясь от неожиданно привалившего счастья, приседая и хлопая себя ладонями по ляжкам: «Уй-уй, как быстро ты мне, Эндури, помог! Как мне помог здорово! Теперь хорошо мне будет! Совсем не голодный буду! Совсем не страшно!» Попрыгал, поскакал, отвел душу, но потом все же справился с собой, с нахлынувшими недостойными настоящего охотника эмоциями. И теперь уже с совершенно невозмутимой, непробиваемой физиономией обошел вокруг медведя, пренебрежительно подергал его за ухо, за шерсть на загривке и крепко призадумался: «Надо сначала посмотреть хорошенько, чё тут такое было? Кто его убил, узнать надо».

Повертел башкой по сторонам. Пригляделся к следам и многое сразу же для себя прояснил, многое увидел: «Вот это Андрюха с Назаровым носилки тащили. Сильно продавили снежок. Тяжело им было… Это дедка здесь топал. Следок у него совсем слабый и пятка на обувке сношена… А вот это кто такой, однако? — Опустился, бухнулся на коленки, потрогал след рукой: — Наверно, этот гад и шел. Тот, который в Борю палил. Вот у него такая же обувка, как и у Андрюхи! Такая, как он говорил!.. Только не совсем такая. Совсем другие полоски на подошве. Эти какие-то шибко узкие… И косолапит, видно. Носки внутрь маленько ставит… Уф, здоровый бык какой! Большого роста, однако! Большой и сильный! Как же мне с ним таким справиться?! — Поглазел на здоровенные следы незнакомца, и засосало под ложечкой, и страшно стало: — Нет, не справлюсь, пожалуй. Ни за что я с ним не справлюсь! — Но, потрепав себя растерянно по плечу, отмахнулся от несвоевременных тяжелых мыслей: — А-а, ничего пока про это думать не надо. Все равно еще не скоро его догоню. Чё сейчас об этом думать?»

Еще какое-то время походил по борозде туда-сюда и вдруг остановился резко, словно прирос к земле ногами: «А это кто еще такой ходил?! Их что, тут двое было?! — Присел, потыкал в новый едва заметный следок пальцем и сразу успокоился: — Нет. Не вместе они шли. Этот намного раньше. Значит, они — не вместе… В улах неподшитых он, совсем без подошвы, потому и почти следов не видно — только кругляши какие-то. — Наклонился, отколупал ногтем примерзший к насту длинный волосок, поднес его к самому носу: — А улы не лосиные. Собачка, что ли? — Но, приглядевшись к грязно-желтому остевому волоску с темно-бурым кончиком, моментально определился: — Нет, не собачка. Барсук, точно… Не новые, однако, улы — уже маленько сыпятся. Или барсук совсем старый. Совсем старик дряхлый. Худой и паршивый».

Целый час потратил на тщательный осмотр местности, но зато теперь вся картина произошедшего для него была совершенно ясна: кто стрелял в медведя и откуда; из какого оружия стрелял; кто на костре медвежатину жарил; и много что еще другое. «Вот здесь этот гад лежал зачем-то, — размышлял Айкин. — Отдыхал, наверно. Потом туда ходил, на полянку, где лошадка топталась. Потом обратно к костру вернулся. Покушал — маленько мясца пожарил. Отрезал лапу у медведя и тогда за тем вторым потопал. — Добрался до последней мысли и надолго всерьез задумался: — А зачем он не за нами теперь пошел, как раньше? Зачем за этим вторым поплелся? Чё он его, тоже поранить хочет, как Бориса? Может поранить. Он же злой, как минхуза бешеная… А этот второй, наверно, из тех лесных людей, маловеров, про которых Андрюха рассказывал. Наверно, точно из этих… А-а, он, наверно, свои соболиные ловушки проверял! Увидел медведя, убил его… А чё же он тогда кушать не остался, а ушел сразу? Там же этот гад точно один кушал. Может, он его испугался?.. Надо идти за ними быстренько. За этим гадом идти, пока он этого маловера не подстрелил, как Борю. Посмотреть надо, зачем он его догонять надумал».

Надо было, конечно, идти быстренько. Надо было, но так ему этого не хотелось. И страшно было очень, и в животе от голода давно бурчало. Но что же тут поделать, если надо?

Повздыхал немножко сокрушенно. Скучно пожевал строганинки из медвежьего языка. Самое вкусное — глаза — уже давно вороны подлые склевали. Напихал кусков мерзлого мяса в вещмешок, да и то совсем немножко, не столько, как хотелось, — так, чтобы при ходьбе несильно плечи оттягивало. Посмотрел с большим сожалением на редкое лакомство — огромную медвежью голову, облизнулся на нее, как кот на сметану, и, собрав всю свою волю в кулак, заставил себя стать на след чужака. Сначала плелся ни шатко ни валко, как вяленый, но потом, вспомнив, что надо поспешить, прибавил шагу.

Через несколько часов быстрой ходьбы просто кожей почувствовал, что начинает догонять чужака, что совсем уже небольшое расстояние их теперь разделяет. Да и след незнакомца, идущий параллельно следу лошади, стал к тому времени совсем рыхлым, абсолютно свежим. Уже крошился, рассыпался от малейшего прикосновения. А, когда проложенная чужаком в снегу борозда вывела из леса в широкий, залитый солнцем распадок, поросший чахлой низкорослой леспедицей и полынью, у Айкина буквально захолодело в груди и язык как будто прирос к нёбу. И, спустившись в низину на пару десятков метров, он вдруг резко затормозил и, прикрывшись ладонью от нестерпимо яркого полуденного солнца, посмотрел вдаль, туда, куда тянулись ровные прямые цепочки лошадиных и человеческих следов. А через минуту, заметив, как что-то блеснуло на дальнем противоположном склоне лощины, инстинктивно пригнулся и попятился. Развернулся и быстро полез в гору.

Скорчившись за толстым замшелым комлем корявой сосны, сжавшись в комочек в позе эмбриона, он с ужасом подумал: «Он меня увидел, наверно! Уй, как плохо тогда будет! Сейчас догонит и палить будет! Куда я тогда спрячусь?! — А через полминуты, сообразив, что напрасно выпустил лощину из поля зрения, Айкин вскочил и, осторожно выглянув из-за ствола, прирос глазами к залитой солнцем низине: — Вот так правильно нужно. Так он не сможет незаметно ко мне подобраться».

Увидев, как вооруженный человек вышел из кустов на противоположной стороне распадка, Айкин остолбенел, прирос к шершавой сосновой коре, а когда тот спустился в лощину и, пригнувшись, начал рассматривать его следы, почувствовал, как шевелятся волосы под шапкой. Живот словно обручем стянуло. По спине поползла струйка ледяного пота. И он уже готов был сорваться с места и вломиться в чащу, когда незнакомец разогнулся, посмотрел еще раз в его сторону и вдруг, повернувшись, медленно побрел обратно.

«А-на-на, — прошептал Айкин, когда чужак поднялся по склону лощины и скрылся из вида. — Повезло мне, однако! Сильно повезло! Не стал он меня искать! Уф, уф, как повезло шибко!.. Но больше все равно я его дразнить не буду. Теперь прямо за ним ни за что не пойду. Только в сторонке где-то пойду, чтобы он меня больше не смог увидеть». И, приняв очень трудное, но верное решение, не позволив себе проявить постыдное малодушие, он обессиленно бухнулся в сугроб, набрал пригоршню снега и принялся с силой натирать им пылающее жаром, лоснящееся от пота лицо. Растер его до боли, посмотрел на свои исцарапанные, мокрые, до сих пор дрожащие от страха ладони и тихонько всхлипнул: «Как же я его убью-то? Как?.. Если я даже лосенка убить не смог?»

Славкин и Айкин

Переменил свое первоначальное решение, а точнее — серьезно его откорректировал, хотя и знал твердо — все, что в самые первые минуты в неадекватной ситуации подсказывает помноженная на опыт интуиция, потом, в итоге, и оказывается единственно верным. «Нет, играть с ним в догонялки я все-таки не буду, — рассудил, подумав основательно. — Эта рожа узкоглазая — явно из местных. Нанай, удэгеец или еще что-то в этом роде. А значит, заставит меня капитально за ним по буеракам побегать, ноги побить. Они, как правило, мелкие, но выносливые, как мулы. Да и тайга для них — что родная халупка. В результате только времени на него море изведу и пупок надорву нехило… Поэтому, наверно, так порешаем — простенько и со вкусом: потащится следом — солью махом, а нет — и пусть себе гуляет. На кой он мне сдался… Оружия у него я не видел… Хотя, конечно, и какой-то короткий ствол исключать не следует. Тот же обрез, к примеру? Но, с другой стороны, зачем ему в тайге такое малоэффективное оружие? Не больно-то с ним поохотишься. Да и они обычно такие штуки совсем не уважают… Все — больше дурью не маюсь. Сейчас не до этого».

Поднялся на увал, еще раз посмотрел, обернувшись, на оставленный позади распадок и подумал: «Жаль, что у меня не эсвэдуха. А то бы мочканул его с лету. До него ведь было тогда — всего ничего — не больше семисот метров?.. Можно и с винтореза, конечно, но тут уж — без полной гарантии. Пятьдесят на пятьдесят. Хорошая машинка, но не для такой дистанции».

Распустил молнию на куртке, на горловине свитера и, почувствовав, как приятно холоднуло стылым воздухом распаренную ходьбой, разгоряченную грудь, зацепился взглядом за убегающий вдаль лошадиный след и, стартанув, поддал хода.

Выждав с полчаса после ухода чужака, Айкин поправил расшатавшиеся нервишки мороженой медвежатиной. Пожевал немножко, чуток набил брюхо, и сразу на душе полегчало, как-то посветлее стало. И кишки уже не так сильно от страха сводило, и поджилки почти трястись перестали.

«Надо идти», — сказал он себе твердо. Просунул руки в лямки вещмешка, пососал щепотку снега, чтобы хоть как-то утолить одолевшую жажду, и, скрепя сердце, пустился в путь. Протянул с полкилометра по гребню распадка, постоял немного, прислушиваясь, повертел башкой по сторонам. Глубоко втянул в себя воздух широко раскрытым ртом и на выдохе сорвался с места и понесся вниз с горы. Несколько раз почти безболезненно навернувшись (снежок-то совсем мягкий!), за каких-то пять минут в диком темпе перескочил лощину и притаился, занырнув в густые заросли пахучей полыни. Полежал, унял одышку и, убедив себя в том, что его маневр остался для чужака незамеченным, осторожно, с опаской поднялся на ноги. Осмотрелся и решил: «Теперь вон там под теми дубками пойду. Трещать только сильно будет. Но это ничего. Все равно он меня не услышит. Далеко, однако».

Так и сделал. Потопал, крадучись сторонкой. Старался на чистое пореже вылазить, все время держаться в зыбкой серенькой тени, отбрасываемой на снег невысоким, но все еще усеянным местами крупной неопавшей сухой листвой дубовым подростом. Продвигался вперед мелкими перебежками и думал: «Надо мне, наверно, к нему поближе подобраться? А вдруг он свернет куда-то?.. Нет. Не буду пока. Все равно на следующей низинке я его следы увижу. Вот тогда и подберусь, пожалуй». Но, как ни заставлял себя думать о всякой глупости, самые тяжелые главные мысли все равно опять в башку залезли: «Как же я его убью, однако? Как?.. Веревку же кинуть он мне не даст. Не подпустит близко… Га! У меня же топорик есть и острожка!.. Нет. Все равно же не подпустит… И все равно их надо из мешка вытащить». И осененный вовремя пришедшей на ум догадкой, он остановился, достал из вещмешка топорик и острожку, задумчиво повертел их перед собой. Зажал в одну руку, расстегнул фуфайку и запихнул и одно и другое изнутри за поясной ремень. Но, поколебавшись, топорик все же вытащил обратно.

Идти теперь стало не слишком удобно. Острожка неприятно покалывала кожу, когда сильно нагибался, прилипала к мокрому от пота брюху, то и дело сползала, норовя провалиться в ширинку, но все равно чувствовал он себя теперь гораздо увереннее: «Нет. Все равно не буду ее вытаскивать. А вдруг этот гад меня поймает? Пусть не знает тогда, что у меня еще и острожка есть. Пусть подумает, что у меня только топорик».

Поднялся на взгорочек и резко остановился. Рядом с низко пригнутым к земле покрытым толстой слюдяной наледью кустом калины весь снег был буквально испещрен наисвежайшими следами фазанов. Глубокие бороздки шли и вдоль и поперек, пересекались, разбегались в разные стороны. Посмотрев вперед и заметив темные круглые лунки в сугробе, Айкин совсем перестал дышать, забыл обо всем на свете. По телу побежала мелкая нервная дрожь, голова сама собой втянулась в плечи. И, крепко сдавив в руке топорик, он мягкими короткими кошачьими шажками двинулся вперед. Приподнял, занес ногу для очередного шага и… дернулся всем телом, словно подброшенный вверх чудовищной силы взрывом. Взлетевший из-под снега петух ударил его снизу в челюсть. Забился, затрепыхался в его судорожно сведенных ладонях, но через несколько секунд, вырвавшись, наконец, на свободу, мелькнул и растворился в воздухе.

Айкин упал на задницу, а в башке все гудело и гудело, как в пустой железной бочке.

Сидел, ошарашенно пялясь по сторонам, ворочая насквозь прокушенным языком, потирая расквашенный, облепленный пухом и перьями, залитый кровью подбородок. А птицы все взлетали и взлетали, отливая червленым золотом в ярких солнечных лучах, выстреливая, как петарды, из-под снега. Свечкой взмывали ввысь, громко заполошно хлопая широкими тупыми крыльями и, свалившись на мгновенье в косом вираже, становились на прямой и ровный, как стрела, полет и исчезали, растворялись в облаках висящей в воздухе снежной пыли.

Славкин вышел на вершину сопки и посмотрел вдаль. И, заметив в паре километрах впереди вьющийся над темной ясно видимой речной забокой[83] белый дымок, прошептал нервно: «Ну вот, похоже, и приплыли. — Поднял винторез и припал к прицелу. — Да, скорее всего где-то там, в тех кущах, они и зашхерились. И следы туда прямиком тянут… Если, конечно, парниша этот там просто по пути привальчик себе не устроил… Да нет. Пора ему уже давно к своим прибиваться. Седьмой час уже за ним ползаю, а это, как ни крути, не меньше двадцати километров. Не должен он из этой своей потайной богадельни так далеко на охоту таскаться? Это же пока вернешься… Ладно, там посмотрим. — Закинул на плечо винторез. — Теперь самое время что-нибудь пожевать, пока суд да дело. Давно пора… Открою, наверно, консервы да погрею на спиртовке?»

Отошел назад, под прикрытие косогора. Уже хотел освободиться от груза, когда услышал какой-то громкий звук, похожий на хлопок, где-то на соседней, отстоящей всего на пару сотен метров сопочке. Перевел взгляд на ее вершину и тут же увидел летящую в его сторону крупную птицу. А через секунду снова шумануло там же. И еще и еще раз. Снова взял на изготовку винторез, сфокусировал зрение и едва не вскрикнул от радости: «Ну, вот ты и попался, сучонок!.. Вот ты-то… уж точно — отплавался!»

«Вот и попался я, однако! — словно подслушав мысли Славкина, жалобно скульнул Айкин, содрогнувшись от сильного тупого удара в предплечье. — Подстрелил он меня! Точно!» Накрыл ладонью, замирая от ужаса, расплывающееся вокруг маленькой рваной дырочки на фуфайке темное пятно и, застонав от резко полоснувшей боли, завалился на бок.

Славкин посмотрел еще пару секунд в прицел, удовлетворенно хмыкнул и, опустив винторез, рванулся вниз. Быстро пересек узкую ложбинку, взобрался на вершину соседней горушки и подбежал к своему трофею. Ощупал взглядом лежащего на снегу без движения коротконогого скуластого мужичка и ехидно прищурился: «Вот сучонок — прикинулся, что в отрубе. А веко-то все равно дергается». «Хорош придуриваться! — рявкнул на него в полный голос. — Живо давай — открывай зенки!» И, подождав несколько секунд, убедившись в том, что легкораненый мужичонка продолжает по-прежнему валять ваньку, крепко приложился берцем к его ребрам. Тот моментально вскинулся и заохал. Перевалился на спину, одной рукой зажимая пробитое пулей предплечье, а другой сломанные ребра. Глаза его с расширенными от страха и невыносимой боли зрачками, замельтешили, заметались по сторонам.

— Все? Очухался? — усмехнулся Славкин. — А теперь колись мухой, без тягомотины. Увижу, что врешь — убью сразу.

— Чё говорить? — выстонал Айкин.

— А вопрос простой, чувырла неумытая, так какого черта ты за мною увязался?

— Я не за тобой…

— Ответ неверный, — оборвал его Славкин и приставил, придавил ко лбу мужичка ствол винтореза.

— Я, я, — жалко залепетал тот, а через мгновение, скорчив предельно честную морду, выпалил: — Я не вру! Я тебе точно правда говорю! Твоя почему не верит?!

— Ну вот, — с едким сарказмом прошипел Славкин, — ты уже и русский язык забыл, сучонок хитрожопый? — Прошипел, а про себя подумал: «А ведь явно врет, скотинка. Глазенки, как шальные, бегают». — Ну и куда ты в таком случае лыжи навострил? Куда прешься?

— Я, я… к дядьке своему прусь. К дядьке иду, в Отрадное. Совсем в другую сторону.

— В какую другую?! — начал заводиться Славкин. — Вот это — за мной — и есть в другую, чмо болотное!

— А я это… Это… Плутанул маленько. Совсем плутанул, однако!

— Ты плутанул? Да никогда не поверю, — уже просто по инерции, без прежнего накала возмутился Славкин. Сказал и замолчал, сообразив к тому моменту, что только зря теряет время, что никакого ответа на заданный вопрос ему, в принципе, и не требуется. Расслабив мышцы лица, убрав с него нарочитую свирепость, отстраненно посмотрел на плоскую, как блин, потную и бледную, перекошенную от страха физиономию застывшего перед ним мужика и тотчас принял трезвое решение: «Стрелять не буду. Глушак глушаком, но лишний раз шуметь все равно не следует… Сверну ему шею».

Айкин вздрогнул, словно снова прочитал его мысли, словно почувствовал, какая участь его через минуту ждет.

— Ладно, поверю, — «беззлобно» улыбнулся Славкин. — Считай, что ты меня убедил. — И, отшвырнув носком берца лежащий на снегу топорик, демонстративно повесил оружие на куст и присел на корточки рядом с Айкином, упираясь ладонями в колени: — Давай, посмотрю, что там у тебя? Перевязать, наверно, нужно?

— Хорошо, — кротко промямлил Аким, старательно делая вид, что поверил в резкую перемену в настроении чужака, а сам внутренне подобрался, совершенно забыв о боли.

Славкин дотронулся левой рукой до головы Айкина, легонько «по-дружески» потрепал его по жирным слипшимся волосам и, задержав ладонь на его темени, «участливо» заглянул в глаза:

— Ну что — болит?.. Да расслабься ты, чудилка, не мандражируй. Сейчас перевяжу тебя, и дальше пошлепаешь. Ну? Чего ты застыл, как мумия? Давай помогу снять ватник? — Сказал и, оторвав правую руку от колена, начал ее поднимать.

В этот миг Айкин откинул полу предусмотрительно расстегнутой фуфайки и вырвал из-за пояса острожку. Выдрал и тут же направил в грудь чужака. Но острие ее наткнулось на что-то твердое, соскользнуло и воткнулось в ногу врага рядом с коленной чашечкой.

Правая рука Славкина на мгновение повисла в воздухе, но тут же, метнувшись вперед, цепко схватила Айкина за подбородок и резким сильным движением свернула его набок. Послышался хруст ломающихся шейных позвонков. Тело Айкина моментально обмякло, обвисло, и он, уронив плечи, уткнулся головою в снег.

Славкин потрогал мутным взглядом торчащую из колена острогу. Крепко зажал в руке приваренную к трезубцу гладкую стальную трубку и рывком потащил ее вверх, но через мгновение, простонав, выпустил ее из ладони. «Вот же, сссобака! — прохрипел с закипающей злостью. — Крепко застряла!» И, сильно прихватив зубами нижнюю губу, снова зажал трубку в кулаке. Прикрыл глаза и резко, изо всей силы потащил ее вверх. Вырвал. Тупо поглядел на залитый кровью трезубец с крупными острыми зазубринами на концах отточенных лезвий и забросил, зашвырнул его за спину: «Да… Купился, как какой-то мальчишка… Как какой-то пацан желторотый. Если бы не магазин в раскладке…»

Перетянул ногу жгутом. Обработал рану. Наложил на нее повязку. Вколол в бедро один из двух оставшихся в аптечке тюбиков промедола и, посмотрев на узкий птичий затылок мертвеца, на его прилипшие к черепушке жидкие волосенки, на его худую морщинистую шейку, обведенную жирным черным ободком засохшей грязи, и презрительно цыкнул через зубы: «И такой задохлик, такой мозгляк позорный едва меня не уделал?.. Да дурдом полный. — Перевел взгляд на свои ободранные берцы с плотно забитой снегом шнуровкой и покачал головой: — Да что же со мной вообще такое творится? Уже ни черта не пойму! Одни проколы сплошные — то одно, то другое. Какая-то дичь натуральная. Такого же никогда, ни разу со мною не было? Да просто и быть не может. Не припомню… Да… А вечерок, похоже, перестал быть томным. Какая уж тут, к лешему, легкая прогулка?.. Действительно, тайга просчетов не прощает… Тайга, тайга… Что-то не жалуешь ты меня? — Поднял глаза, посмотрел на укрытые полупрозрачной сизоватой дымкой убегающие вдаль до самого горизонта заросшие непроходимыми дебрями сопки и почувствовал, как что-то похожее на страх начинает просыпаться внутри: — Да ведь тут подохнуть можно запросто! Да легче легкого. Пропадешь и — с концами. И даже костей твоих никто и никогда не найдет. — Но через мгновение, обозлившись на себя за допущенное слабоволие, скрипнул зубами и прорычал: — Это если ссопли на кулак наматывать! Если клювом, как прридурок, щелкать!»

Краев

— Нет, ну я как в воду глядел! — мрачно вымолвил Илья, очистив от снега разбитый планшетник. — В момент его сбросил, сучара! Как я и думал.

— А буряк здоровый…

— Да подожди ты со своим буряком! Сейчас нам надо срочно его выходной след найти, а тут натоптано, как на трамвайной остановке… Давай так… Отходишь метров на триста-четыреста и замыкаешь полный круг, понял?

— А чё тут непонятного? — вопросом на вопрос ответил Нилов. — Отхожу и ищу его выходной след.

— Вот именно — выходной. Не эти его дурные наброды разматываешь, а ищешь, где он дальше прямиком двинул. Сечешь?

— Ага.

— Тогда вперед и в темпе. Теперь для нас с тобой фактор времени — на первом месте. Не дай бог, снега навалит. Тогда — все, каюк, приплыли. Упустим его — и к бабке не ходить. Давай, пошел шустро.

Оставшись в одиночестве, Краев внимательно огляделся. Сошел в глубокую заледеневшую борозду и нагнулся над следами. «Да тут сам черт не разберет! — пробурчал раздраженно, но, вздохнув, все-таки присел на корточки: — Ладно. Попробую… Вот это, похоже, Саня шел. Его берцы. Знакомый протектор… Это Мостовой с дедом. Но что они втроем такую канаву пробили? Да не должны бы?.. А-а, вот тут еще какой-то отпечаток? Унты или ичиги? — Потрогал след рукой и вспыхнул: — Да ну его в задницу! Хрен тут что разберешь!.. Да и болт с ним. Главное — понять, куда он конкретно отсюда потопал. А все остальное — чухня на постном масле. — Встал, посмотрел на медвежью тушу: — А буряк действительно мощный. Только тощой, как доска гладильная. Вон — все ребра наружу выпирают. Шатун — однозначно. Я бы такого жрать ни за что не стал. В момент какую-нибудь заразу подхватишь… А Санек, как видно, не сдержался. Вон — и лапу переднюю отхватил, и от бочины шмат оттяпал. Ну и пускай уплетает. Мне же лучше. Мне это только на руку. Если и не загнется, так уж точно обдрищется. Только меньше с ним возни будет. — Услышав скрип снега, поднял голову: — Во, Васек пилит. Что-то уж чересчур быстро обернулся».

Нилов подходил, как всегда, неспешно. Не шел, а телепался еле живой вперевалочку. «Вот же таракан беременный, — подумал с неудовольствием Краев. — Если пули не свистят, хрен ты его шевелиться заставишь. На ходу засыпает».

— Ну? — гаркнул нетерпеливо, не дождавшись, пока подчиненный приблизится. — Нашел?

— Да, — с каменной физиономией предельно кратко ответил Нилов.

— Выходной? Точно?

— Точно. Там…

— Что там?

— Там след лошадиный. Он по нему и пошел.

— Какой лошадиный? Может, лосяра какой-то?

— Нет. Не лосиный. Точно, лошадь.

— Странно… И почему он за Мостовым не пошел? И что это за лошак у нас здесь образовался?.. А кроме лошади — никаких следов?

— Никаких. Только его и этот. Никаких больше.

— Ничего не понимаю? Может, на коняке кто-то из этих староверов?

— …

— Так. Веди, давай быстро. Там разберемся.

— А это? — спросил Нилов и показал взглядом на медведя.

— Что это?

— Да, может, мы себе тоже отрежем? У нас же это…

— Ты что — вообще тупой? — вспылил Краев. — Не видишь, что он худющий, как скелетина? Да однозначно — заразный.

— А-а, ну тогда понятно.

— Шагай давай мухой, понятливый, — сказал и, с трудом дождавшись, когда подчиненный развернется, придал ему ускорения крепким тычком в спину.

Андрей

— Подожди, Михалыч, — с показной тяжелой одышкой, попросил Мостовой, делая вид, что совсем из сил выбился. — Давай передохнем немного… Что-то я притомился немного. Слегка дыхалку сбил.

— Добро, — не чинясь, согласился Назаров. — Кладем осторожненько.

Положили носилки на снег.

Андрей посмотрел на него украдкой краем глаза: «Крепкий еще мужик, но, как видно, уже порядком выдохся. На пределе, хотя и держится молодцом. У меня пока еще силы-то есть — еще тащил и тащил бы, а вот ему-то надо бы дать небольшую передышку. Сам же ни за что не сознается, что устал… Ничего. Десять минут для нас сейчас ничего не решают».

— Андрюш? — легонько дернул его за рукав Семеныч. — Гляди-ка? Там навроде опять кулемка насторожена?

— Где, бать?

— Да вон, видишь, за кусточком? У толстой ветлы?

— Да, похоже.

— Стал быть, мы правильно идем. Видать, на путик евоный сызнова вышли.

— Может быть.

— Пойду погляну.

— Ну иди. Я посижу немного.

— А посиди, посиди. Охолонись маленько. Я сам погляжу.

«Сил-то у меня еще — в избытке, — подумал Андрей, посмотрев с сожалением на сгорбленную спину старика, — только… только вот внутри все гадко. — Провел устало ладонью по лицу и горько усмехнулся: — Да ты еще себя жалеть начни. Вот тогда уж точно — крышка».

Усмехнуться-то усмехнулся, но перед собою хорохориться — пустое дело. Как ни крепись, как ни держи себя в ежовых рукавицах, нет-нет, да и пробьется в душу жалость, унижая ее, калеча, разъедая, как ржа. И нету от нее тогда спасенья. Хоть волком вой. Так бы и бросился кому-нибудь на грудь да поскулил бы о своей нелегкой доле. И этим, может быть, утешился. Знаешь, понимаешь, что не быть тому никогда, что никогда не позволишь себе такого. Но от знания этого только втройне тяжелее. Еще сложнее устоять перед соблазном.

Семеныч вернулся очень быстро, буквально через каких-то пять минут. На его хмуром лице читалась серьезная озабоченность.

— Что там, бать? — спросил Мостовой, глядя на запыхавшегося старика.

— Да беда, Андрюша. Маленько даже залихотело.

— Что за беда? В чем дело?

— Да тигра там, Андрей, накуролесила. Соболька из кулемки сорвала. Один только кусок хвоста под давильней и остался.

— Это ничего, бать. Это не страшно. Она же первая никогда не нападет, если ее не трогать. А собачек у нас с собою нет.

— Это все так, да вот какая закавыка… Там же не одна она была, а с малым. Может, в таком разе и броситься, если где, не ровен час, по несчастью с ней лбами стакнемся.

— Не волнуйся, Иван Семеныч. Это вряд ли, — не соглашаясь со стариком, уверенно заявил Назаров. — Идем мы шумно. Издалека прислышит. Не такая она дура, чтобы близко подпускать. Тем более — с тигренком… Хотя не совсем понятно мне… зачем она по капканам шарится? Может, приболела серьезно или подранена? Корма-то ей здесь предостаточно? Вон сколько кругом пороев кабаньих. Паси — не хочу… И почему, интересно, она котенка с собой таскает? Обычно прячет где-нибудь и только к крупной добыче подводит? А тут — соболюшка какой-то?

— Вот и я так, Алеша, кумекаю, — подхватил Семеныч. — Чего ей по капканам-то проказить, ежли она в полной силе? Видать, тяжко ей за зверьем-то бегать, коли на такую мелочь покусилась? Поди, не поспевает.

— Ну что, Андрей? Передохнул? — никак не отреагировав на последнюю тираду старика, поднялся на ноги Назаров, всем своим видом показывая, что не намерен вести дальше пустопорожний разговор, гадать на кофейной гуще. — Тогда давай, впрягаемся. Дойдем вон до той гряды и начнем выход наружу угольного пласта искать да болото это. Не будем понапрасну время терять.

— Как твой радик, бать? Не болит? — посмотрел Андрей на Крайнова.

— Да слава богу, — бодрым голоском заверил его Семеныч. — Совсем уже не чую. Совсем оправился.

— Хорошо, если так, — с ноткой сомнения в голосе сказал Мостовой. — Только ты все равно не спеши. Иди потихонечку. Не напрягайся особо.

— Так я ж так и топаю, Андрюша. Из меня ж теперь прыгун никудышный. Так и плетусь помалу, по-стариковски, — произнес Семеныч и вдруг стушевался: — Тут еще вот какое дело…

— Что?

— Я ж тебе не все сказал…

— Что еще, батя, говори?

— Да такое что… волосишки-то ее из твоей ладанки… вовсе не про то, что я тебе сказывал. Вовсе про другое… Тут совсем другой намек, как ведаю.

— Что за намек?.. Да говори уже, Семеныч, не томи.

— Ждет она тебя, сынок, нешутейно. Так, что зарок дала — обет безбрачия. Самолично, видать, девонька на себя наложила.

— Но ты что-то про волосы говорил?

— Да вот оно и есть, что — власа. Власа, стал быть, — власяница. Сетка такая суровая из конского волоса. Чтобы, значит, плоть укрощала, никаким греховным мыслям воли не давала. И жгла бы и мучила денно и нощно. Чтоб белый свет не мил был.

— Но это, должно быть, очень больно? — ошарашенно прошептал Андрей, потирая лоб.

— А то как же, Андрюша? А то как же! Там же узелочки такие вострые, что небось до самой кровушки продирает. Ранка на ранке.

— Ужас… И зачем она это?

— Знать, присохла она к тебе. Присушил ты ее, Андрюша… Любит она тебя страшно, больше жизни.

— Но… если бы, — осипшим голосом спросил Мостовой, — если бы я к ней никогда не вернулся?

— Так бы и таскала она ее, — с тяжким придыхом ответил ему старик, — эту штуку подлую, до скончанья века, до самой смертушки. Пока бы оченьки свои светлые навек не сомкнула.

— …

— Вот такая, значит, у нас катавасия, — помолчав немного, тихо, потупившись, закончил Семеныч. — Вот такая, значит, у нас… страшная докука.

«Господи… Глуша, Глушенька! — заныло, засаднило в груди у Мостового. — Что же ты наделала, чудо ты мое… горе ты мое луковое?!»

Краев

Прошли сутки после выброски. Настало время выхода на связь для доклада, но что-то давило на него изнутри, что-то мешало ему это сделать.

Илья посмотрел на зеленую полоску на кнопке вызова спутникового телефона. Дотронулся до нее подушечкой пальца. Легонько провел по сглаженному краю овальной выемки, посмотрел на темнеющие на ярко подсвеченном экране цифры знакомого номера и… резким движением руки сложил антенну.

Единственно верное решение пришло к нему внезапно. Да просто озарило, как молния, в одно неуловимое мгновение. Возникло и ослепило. Но это только казалось, что совершенно спонтанно. На самом деле оно уже давно вызревало в подсознании и только ждало своей минуты. «Да поймет он меня, конечно! Не кретин же он законченный! — подумал Краев. — Поймет и поверит. А куда он денется? Бабки есть бабки. Тем более — такие. Да если ты к тому же уже на них давно и прочно крест поставил». Потрогал левой рукой воротник бушлата с зашитыми в подкладке алмазами, легонько подкинул правой увесистую черную трубку, поймал, подержал немного на ладони и, наклонив ее, уронил в свой след. Сильно придавил подошвой берца и, услышав сухой хруст ломающегося пластика, стащил с лица маску безразличия и испытующе покосился на Нилова. В глазах того сквозило полное недоумение. Проморгался, неопределенно хмыкнул под нос и отвернулся.

— Ну, что молчишь? — спустя минуту спросил его Илья. — Не одобряешь, что ли?

— Да мне-то что… Не мне решать.

— Не юли, Василек, очко-то жимануло?

— Нет, — не слишком твердо ответил Нилов, но смело встретил пронзительный взгляд командира. — Что так, что эдак — одна шняга.

— А молоток ты все-таки. Правильно понимаешь. Нам с тобой теперь уже — один хрен. Они же… и нас сюда до общей кучи специально сплавили… Давно понял?

— Давно. Еще перед выходом.

— Чего же тогда не слинял под шумок?

— Так бесполезно же. Там же у нас, в городе, вообще никаких шансов.

— А зрело глаголешь, отрок, — отпустил безобидную шпильку Краев, — глубокомысленно. — Сказал и подумал: «Гляди-ка ты — молчун-то наш еще мал-мал мозгой шурупит. А ведь по виду — стопроцентный валенок. И верно говорят — чужая душа — потемки».

— Что теперь делать будем? — спросил Нилов. — С Саней свалим?

— Ну а зачем, как думаешь, мы за ним в тайгу потащились? Не сливать же его, как приказано?

— Ага, — разулыбился Нилов. Его круглое крутолобое губастое лицо, обычно сонное и глуповатое, без тени чувств, теперь просто засветилось от счастья, разгладилось до последней морщинки. — Это точно у них не прокатит. Не дождутся, сучки! Ничего им от нас не обломится.

«Ну вот, — съязвил про себя Илья, — еще и разговорился… напоследок… Но все равно нам он с Саньком совсем не нужен. Отличный исполнитель — да и только. Ни ума, ни фантазии. Да и, считай, без гроша в кармане… Да только лишняя обуза».

— А как мы его убедим, чтоб он поверил? — задался вопросом Василий, не прекращая лыбиться. — Чтоб понял, что мы это… не для того его догнали?

— А не твоя забота, Вася. Это я полностью на себя беру. Найдем с ним общий язык, не беспокойся.

— Ясно, — затоптался Нилов, закатив глаза от бурного восторга. Казалось, что он вот-вот на радостях в забойный пляс бросится. Ухнет, грянет с посвистом вприсядочку и пойдет кренделя выделывать.

— Ну, ясно, так ясно, — опустил его Илья на землю грешную. — Тогда погнали дальше.

— Есть, — машинально рубанул по уставу Василий и даже руку потащил к головному убору, но, вовремя опомнившись, покраснел, как маков цвет, повернулся и на удивление быстро припустил вперед, не оглядываясь.

«А это дюже хорошо, что он безоружный, — подумалось Илье. — Задачка сильно упростилась… А эта стервочка безмозглая мне, получается, просто на руку сыграла. Как будто почуяла, тварюжка прожорливая, что мне нужно».

Прошел час. «Пора, наверно, его гасить, — подумал Краев. — Уже достаточно расслабился, рассеял внимание после нашего разговора? Теперь не успеет рыпнуться, из ножа выстрелить? — Стянул винтарь с плеча и еще раз ощупал пытливым изучающим взглядом бредущего впереди Василия. — Нет. Вроде все в порядке. Расслабуха у него полная. Пора — точно».

Неожиданно Нилов остановился и как-то весь напружинился, бормотнул что-то и резко повернулся. Илья матюгнулся про себя — едва успел в самый последний момент глаза убрать, отвести их в сторону.

— Тут следы это, — просипел Нилов. В его ломком голосе послышался сильный испуг.

— Что еще? — недовольно спросил Краев. — Что ты там увидел?

— Следы тигриные! Совсем свежие! Похоже, только что прошел, — с горячностью зашептал Василий и завертел, закрутил башкой, как на шарнирах.

Краев быстро приблизился к нему, опустил глаза на снег, и тут же внутри неприятно холоднуло, как только увидел свежие отпечатки крупных звериных лап. «Вот же сволочь! — ворохнулось в мозгу. — Не мог, скотина, где-то подальше пройти?» Пригляделся к следам и еще сам себе подкинул дровишек в огонь: «Да он же не один? Их как минимум двое! Первый покрупнее — второй помельче. Может, самец с самкой? А может, и кошка с детенышем?!»

— Чё делать будем? — громко икнув, вымучил Нилов.

— Чё делать, чё делать, — желчно передразнил его Краев. — Да ясный перец — на сосну полезем. И будем там болтаться, как два идиота. Подождем, конечно, куда нам спешить? А вдруг слиняет куда через недельку. У нас же времени с тобой — прорва, да и вообще — гнездо себе удобное устроим. И будем там на пару яйца высиживать. А, Васек? Ты как? Не против?.. А-а, вижу, что тебя такая перспективка не очень устраивает. Ну, тогда и не задавай тупые вопросы. Утерли сопли и погнали дальше. Пока темнеть не начало… Ну, что стоишь? Пошел, быстро!

Нилов очень неохотно сдвинулся с места. Пойти-то пошел, но прыти у него явно поубавилось. Поплелся, как дряхлый осел под тяжеленным вьюком, — еле-еле душа в теле. Поминутно притормаживая и испуганно озираясь. «Ну, так это же и славно, — через пару минут сообразил Илья. — Ему сейчас совсем не до меня. Улучу удобный момент и вальну влегкую. Только…» Додумать не успел. Сзади зашуршал, зашелестел снег, послышался треск валежника. В момент развернулся и судорожно сжал, сдавил в руке ремень висящего на плече винтореза. Прямо перед ним на его следах в каких-то десяти метрах стоял крупный по виду годовалый тигренок, взъерошенный, мохнатый, как плюшевая игрушка, охристо-рыжий, в темных разводах. Стоял и пялился на него во все глаза, с интересом и без малейшей боязни, а по его умильной кошачьей морде с потешно растопыренными непомерно длинными вибрисами усов дрожали и искрились в солнечных лучах капли растаявшего снега. «Уф-ф», — вырвалось изо рта Ильи, но через миг диким спазмом свело желудок и подбросило его к самой глотке. За спиной послышался ужасающий утробный рык и, разворачиваясь, сдирая с плеча оружие, он увидел огромное яркое пятно, приближающееся к нему с нарастающей скоростью. Стрелял почти в упор, фактически — от бедра, уже не успевая воткнуть приклад винтореза в плечо. Нажал на курок и через мгновенье подброшенный страшным ударом в воздух, еще в полете, не касаясь земли, провалился, будто рухнул с крутого обрыва, в беззвучную ватную темноту.

Славкин

Труп закидал ветками, присыпал снегом, чтобы воронье до него не сразу добралось, не сразу его обсело: «Слетятся со всей округи тучей и такой бедлам устроят, что за версту заметишь. А это в ближайшие сутки-двое совсем нежелательно». Но, закончив с маскировкой мертвяка, оглядел скептически результаты своей работы и подумал с сарказмом: «Да пустая это затея. Мудота напрасная. Все равно, как только мыши и всякая мелочь мохнатая куски отсюда потянут, так сразу и эти сволочи порхатые к столу набьются. От них, паскудниц, ничего не спрячешь. В момент надыбают… А если еще и кабаны разроют… Ладно. И так сойдет. Не ковырять же часами мерзлую землю».

Посмотрел на промокшую повязку и скривился: «Да. Пока на морозе кровь свернется — никаких бинтов не напасешься. — Но, подумав, все-таки слегка ослабил жгут: — Слишком опасно долго перетягивать — может вообще кровоток прекратиться. Тогда — каюк. Останется только ногу себе отхерачить».

Развязал трофейный сидор, вытащил из него моток крепкой бечевки и обрадовался: «А запасливый мужичонка попался! Это мне явно пригодится. Прочная веревка никогда в хозяйстве лишней не будет. — Достал кусок мерзлой медвежатины, и от одного ее вида замутило. Прислушался к своим ощущениям и тут же почувствовал острые позывы рвоты. Да и желудок мигом прихватило. Проблевался до желтой слизи и тут же вцепился в поясной ремень. Не расстегнул, а разодрал его так, что погнулась пряжка и клепки отлетели. Едва успел стащить штаны и слегка присесть, расставив ноги, как пронесло с убойной музычкой. Опустил взгляд, посмотрел на жиденький светло-серый понос с кровавыми студенистыми бляшками, веером разбрызганный по снегу, и нервно дернул подбородком: — Похоже, все же угораздило?»

Брезгливо морщась, подтерся носовым платком, натянул штаны. Привел одежду в порядок и, покопавшись в аптечке, нашел упаковку лоперамида. Кинул в рот пару капсул. Запил водой и после недолгих раздумий выщелкнул из фольги еще парочку и протолкнул в горло. Посмотрел на початую упаковку и подумал: «Осталось четыре штуки. На два приема. А что дальше?.. Да не проблема. Можно будет коры дубовой пожевать или углей пережженных — тоже абсорбент неплохой… Ничего. Переживу как-нибудь. Мне бы только до богомольцев этих пришибленных добраться, а там чем-нибудь точно у них разживусь, каким-то толковым народным средством. Да обязательно у них что-то найдется. Они же на это дело — большие умельцы».

Собрался, вырезал устойчивый удобный костыль с широкой развилкой. Зажал его под мышкой и посмотрел вниз на склон сопки: «Нет. Здесь я с хромой культяпкой точно не спущусь. Нечего и пробовать. Надо отходить и искать пологий спуск. Все. Больше никакого риска».

Через полчаса набрел на узкую, но сравнительно пологую расщелину в скалах. Спускался с предельной осторожностью, но все же несколько раз, неудачно наступив на раненую ногу, проехался на спине, на заднице, судорожно цепляясь за кусты. Продрался через тальниковую крепь и с огромным облегчением ступил на присыпанный снегом гладкий речной лед. Потыкал в него костылем и, убедившись в его достаточной крепости, поковылял к противоположному берегу, поглядывая с опаской на торчащие то тут, то там остро обломанные полусгнившие топляки.

И лед действительно оказался достаточно прочным. Слегка потрескивал, прогибался под ногами, но держал вполне сносно, надежно, а потому переправа прошла успешно, не доставила никаких хлопот.

Перейдя речку, потянул вдоль берега в ту сторону, где приметил с сопки вьющийся над забокой дымок. И скоро наткнулся на лошадиные следы. Но теперь уже рядом с ними тянулась цепочка человеческих. Всадник спешился и пошел дальше с лошадью на поводу. «Какие-то самошитые чуньки из меха, — определил навскидку. — Потому я их тогда на борозде и не заметил. Совсем отпечаток нечеткий. Какая-то блямба размытая». Прошел несколько метров по наследу, но, как только приблизился вплотную к чаще, он неожиданно оборвался. На снегу валялись древесная труха, обломанные ветки, но никаких следов и в помине не было. «Что за чертовщина? — крутанулось в голове. — Не взлетел же он на воздух вместе с лошадью? — Остановился в полном недоумении, внимательно пригляделся к месту, где заканчивались отпечатки и моментально сообразил: — Так он же и тут, скотинка ушлая, все аккуратно веничком замел! Старательный парнишка, только уж больно туповатый. Все равно же заметно, если как следует присмотреться… Да хоть бы для порядка покружил по льду, что ли, петелек намотал бы для полноты картины? Да наивняк, и только». Ступил в забоку и еще больше убедился в крайней наивности таежного партизанчика. В густых тальниковых зарослях ясно просматривался пробитый проход, густо усыпанный мелким лесным хламом. «Ну и стоило, — усмехнулся, — здесь враскоряк часами веником наяривать, язык вывалив, если один хрен заметно, где ты здесь продирался? Сам бы, может, и проскользнул как-то незаметно, но лошака-то с его солидной задницей никак здесь не протиснешь, чтобы он целый тоннель за собой не оставил. Все равно же видно будет. Не на снегу, так по кустам, по деревьям. Да, наивняк ты, паря, полный. Похоже, даун законченный». Притормозил и подумал: «Теперь понятно, почему их Малек тогда потерял. Они где-то далеко отсюда к речке подошли. Сплавились по воде вверх или вниз по течению и только тогда на берег вылезли. Старый заезженный приемчик, но вполне надежный. Не станешь же километрами выходной след искать. Зимой-то — понятно, а вот летом, когда здесь вообще непроходимые дебри… Хотя, конечно, было бы желание. А вот его, как видно, у них и не было».

Передвигаться бесшумно было совсем не просто. Хоть и пробила лошадь прогалину в дебрях, но далеко не все же ветки по пути обломала. Потому только и успевай пригибаться да бочком протискиваться. Но он не спешил. Пройдет немного, остановится, прислушается и дальше ходу. В какой-то момент показалось, что где-то впереди коротко, на пробу, пролаяла собака. «Нет, — рассудил, поколебавшись, — все равно мне сейчас надо поближе к этой богадельне подобраться, настолько, чтобы появилась возможность на нее хоть одним глазком посмотреть. Посмотрю и, пожалуй, откачу пока в сторонку?.. А точнее — там решу, на месте, как мне поступить, что в дальнейшем делать».

Минут через двадцать начался небольшой спуск, а еще через десяток появился просвет в чащобе и слегка дымком пахнуло. Теперь пошел совсем медленно, крадучись, шаг за шагом, стараясь не задеть ни одной ветки. Приблизился к лесной закрайке и замер на месте без движения. Подождал с минуту. Стащил с плеча винторез и заглянул в прицел. Качественная оптика тут же услужливо приблизила к глазам небольшую полянку за широким кочковатым болотом в обрамлении раскидистых серебристых лиственниц, несколько разбросанных по склону засыпанных снегом землянок с торчащими наружу жестяными дымовыми трубами, привязанного к дереву мерина, крупного вислоухого лохматого пса, посаженного на цепь. «Ну вот, теперь уже точно приехали. Без всяких сомнений, — расплылся Славкин в широкой самодовольной улыбке. — Осталась какая-то мелочь — всего ничего. Только этого телятю дождаться… Да, начать и кончить».

Улыбнулся и, резко согнувшись, сошел с лица. Острой, как бритва, болью резануло по низу живота, по почкам, а через миг скрутило в жгут желудок.

Андрей

Пока добрели до скал, совсем из сил выбились.

Снимая с плеч носилки, Назаров поскользнулся, подогнул ногу и, упустив гладкую, отполированную его ладонью до зеркального блеска ручку, упал на колени. Носилки накренились, и Кудряшов, съехав с них, завалился лицом в снег. Громко застонал и закашлялся. Подскочивший к нему Семеныч приподнял его голову, а когда тот прекратил надсадно перхать, обтер его лицо вынутой из кармана тряпочкой и помог мужикам уложить его на лежак.

— От же беда! — крякнул с досадой. — Не углядел я, старый дурень!

— Да это я во всем виноват, — возразил ему Назаров. — Руки — крюки.

Посидели молчком у носилок, не сводя глаз с раненого, и только когда он совсем перестал кашлять и затих, Мостовой переглянулся с Назаровым:

— Так что? Расходимся?

— Нет, Андрей, — после короткой заминки ответил Назаров, — наверно, по-другому сделаем. Слишком много у нас на это времени уйдет… Давай-ка заберемся повыше, да вот хотя бы на ту горушку, и поглядим оттуда по сторонам. Не может быть, чтобы мы этот ориентир с высоты не отсмотрели. Иначе всякий смысл в задумке твоей зазнобушки теряется.

— Пожалуй, ты прав. Пошли тогда?

— Сейчас, только бинокль из рюкзака возьму.

Битый час промыкались, пока отыскали в отвесных скалах узкую извилистую расщелину, круто уходящую вверх. Вскарабкались по ней, с трудом протискиваясь между теснящимися каменными глыбами до голой обветренной мелкой осыпи. После небольшой передышки преодолели ее и, продравшись через цепкие заросли кедрового стланика, выбрались наконец на самую макушку сопки. Постояли с минуту, переводя дух, и Назаров поднес к лицу бинокль:

— Уверен, что это где-то совсем недалеко. Где-то совсем рядом… Вот… вроде бы вижу что-то? Какая-то черная жирная полоса на скале? Вон там, на левом отроге от основного хребта. За речной поймой. За дальним берегом.

— Дай-ка, я гляну, — нетерпеливо попросил Андрей и, взяв из руки Назарова бинокль, припал к окулярам. — Да… вроде и я что-то вижу. Есть там какая-то черная полоса — определенно. Но… ведь и на правом отроге тоже что-то похожее. Только поуже, потоньше. — Опустил руки и вздохнул: — Не знаю, Михалыч, что и сказать? Как-то это все не слишком вразумительно.

Назаров промолчал, принял протянутый Андреем бинокль и снова поднес его к глазам. С минуту поводил им из стороны в сторону и, опустив, нахмурился: — Опять гадалки. А что тут гадать-то? Пан или пропал…

— Но тогда, может, дойдем до речки, оставим там Семеныча с Борисом, а сами все же разойдемся? Ты на левом посмотришь, а я на правом?

— Да нет, Андрей, не вижу я в этом никакого резона. Там же между этими отрогами — не меньше пяти километров. Боюсь, что Борю мы тогда не донесем. Пока проковыряемся? Он же опять кровью харкает.

— Ну, не знаю, — все еще сомневаясь в правоте Назарова, нерешительно сказал Мостовой. — Риск огромный… А если промахнемся. Тогда уже точно поздно будет что-либо искать. До заката около трех часов осталось.

— Ладно, Андрей, хорош уже душу мотать. Бог не выдаст — свинья не съест. Где наша не пропадала, — сказал Назаров и после паузы устало прибавил: — Мое решение — я и отвечу…

— Да что ты несешь, Михалыч! — горячо возмутился Мостовой. — Какое, к черту, твое?! Разве я об этом?

Вышли к реке, ступили на лед, и Семеныч громко вскрикнул, запустив петуха от бурного восторга:

— Да вон же она, эта жила-то черная! Вона-ка, погляньте, на горушке! Не вышло у нас промашки! В самый раз угадали!

— Да! Вот и я теперь вижу! — мигом пришел в возбуждение Андрей. — А-а, видишь, Михалыч?!

— Ну вот! А ты боялся, — не скрывая радости, откликнулся Назаров. — Кто ищет, тот всегда найдет! Ориентир железный! Не ошибешься! Ай да умничка твоя Глашутка! Дай ей бог здоровья! Просто и доходчиво!

— Да здесь же, однако, и мышь не проскочит? — через несколько минут, когда улеглись бурные эмоции, поглядев на густые, как щетка, прибрежные заросли, озадачился Семеныч.

— Ерунда, прорубимся, — отмахнулся Назаров. — Топор у нас есть. Даже два — еще у Бори.

— Подожди, Михалыч, а зачем нам теперь огород городить? — возразил ему Андрей. — Давай пробежимся с тобой в разные стороны? Не должна же быть везде такая крепь, где-нибудь наверняка пожиже будет?

— Да тут низина, видишь? Может, и везде… Хорошо, давай пробежимся. Только не очень далеко. Если в пределах километра ничего не найдешь, сразу возвращайся. Рубаться будем. У нас времени до темноты совсем немного осталось… Продеремся как-нибудь — в два топора. Невелика задача.

— Добро, — согласился Мостовой. — Я — сюда, — и показал рукой направо.

Через пару сотен метров сбился с шага, и вмиг перехватило дыхание. Побежал холодок по спине. Приблизился к вытянутой на снегу цепочке следов и остановился как вкопанный. И, глядя на четкий отпечаток армейского берца, подумал с нарастающим ужасом: «Неужели опоздали? Неужели?!.. Убью, сволочь!!!»

Нилов и Краев

Сидел на снегу и встряхивал головой, в которой стоял беспрестанный звон, как лошадь с мухой в ухе. Перед глазами все плыло и качалось, виделось смутно, нечетко, как через воду.

Но продолжалось это недолго. Постепенно окружающее начало приобретать очертания. И очень скоро он увидел: сначала свои сведенные вместе ноги в мокром испачканном перекрученном, как выжатое белье, камуфляже, вытянутые в струну; изодранные берцы — один с полуоторванной подошвой и бахромой из обрывков черных суровых ниток; темно-зеленый шерстяной носок, из дырки на котором выглядывал кончик грязного, залитого кровью большого пальца с оборванным ногтем. А, потащив взгляд снизу вверх, чуть дальше: ржавый в темных разводах бок лежащей на снегу мертвой тигрицы и рядом с ним… оторванную отгрызенную руку с острым желтоватым обломком кости и спутанными розовато-белыми сухожилиями, похожими на заправленные кетчупом спагетти.

«Бля, — прошептал он, выплюнув сгусток липкой слюны, вытер подбородок и поднялся. Подошел к тигрице и, увидев окровавленный затылок Краева с лежащей на нем громадной, широкой, как лопата, когтистой лапой, прохрипел: — Да охренеть, не жить!» Пригнулся, вцепился двумя руками во вздыбленную на загривке тигрицы густую длинную шерсть и, напрягая мышцы, скрипя зубами, потащил зверюгу на себя. Кое-как осилил — оттянул в сторону. Перевернул Илью на спину и матюгнулся.

Краев был еще жив. Воздух со свистом вырывался из его широко раскрытого рта. Вся одежда спереди была разодрана в клочья, распущена на лоскуты, открывая взору бледную, исполосованную звериными когтями грудь с клочком вьющихся седых волос посередине, едва заметно приподнимающуюся при каждом вздохе, разорванный, словно вскрытый скальпелем живот с вывалившимися наружу парящими внутренностями.

«Бля, — повторил Нилов и, брякнувшись на колени, нагнулся над Краевым: — Слышь?.. Слышь меня, командир? Ты меня слышишь?» Губы Ильи дрогнули, медленно сомкнулись:

— Ты, — уронил он чуть слышно.

— Что? Что? Я тебя слышу? — еще ниже, к самому уху Ильи пригнулся Нилов.

— Камни отдай… камни.

— Какие камни? Кому отдать? — проглотив застрявший в горле терпкий комок, спросил Нилов.

— Сане… я ем-му должен.

— Где камни? Какие камни?!

— Там… воротнике… буш… лата, — просипел Краев, выгнулся, сделал какое-то судорожное глотательное движение, словно задыхаясь от удушья, и его расширенные зрачки замерли, и нижняя челюсть поползла вниз, отвалилась, обнажив ребристое багровое небо с темными прожилками, окровавленные зубы и покрытый белым налетом оседающий в глотку язык.

— Я не понял? Я ничего не понял?! Какой воротник? Какие ка… — растерянно забормотал Нилов, но, заглянув в неподвижные, остекленевшие глаза командира, осекся на полуслове, осознав, что больше не получит никакого ответа. Поднял голову и, увидев в десятке метров от себя оскаленную морду тигренка, угрожающе выгнувшего спину и припавшего на передние лапы, пошарил взглядом, нашел лежащий на снегу винторез и, ухватив его за ремень, подтянул к себе.

Тигренок вскинулся после выстрела, взметнув облако снежной пыли. Рванулся в одну сторону, в другую и, издав какой-то жалкий полурык-полувизг, ломанул в чащу.

«Зацепил я его, — растирая снегом вспотевшее лицо, беззлобно, с каким-то тупым безразличием подумал Нилов. — Точняк зацепил. Да и пусть подохнет… тоже».

Славкин

Пронесло еще раз — банально и омерзительно. И тут же донесся из-за болота заливистый лай собаки. Натянул штаны, с раздражением выдрал из пояса окончательно пришедший в негодность ремень и затолкал его в карман. Подхватил винторез и, распластавшись на снегу, приник к прицелу, а через секунду заиграл желваками. Обитая горбылем дверь одной из землянок растворилась, и в ее проеме появился молодой мужик в длинной исподней рубахе с карабином в руке. Переступил за порог и завертел башкой по сторонам. «Даже босиком, скотина, выскочил. Видно, всегда настороже, — с затаенной злостью подумал Славкин. — Совсем щенок еще — лет двадцать — двадцать пять. Ладно, посмотрим, что он дальше делать будет». Мужик постоял, потоптался на снегу пару минут, просверлил, просканировал зенками всю округу и, прикрикнув на собаку, дождавшись, пока она замолчит, шагнул к землянке. Но у порога опять остановился, словно в раздумье, резко обернулся, еще раз окинул взглядом дебри за болотом и только потом исчез в жилище, прикрыв за собою дверь. «Начну копошиться, и эта псина — зараза чуткая опять заголосит. Она уже на стреме. Но и лежать здесь долго без движения я тоже не могу? Надо побыстрее отсюда убираться. Да и времени до темноты у меня — в обрез. А ведь еще предстоит где-то повыше толковое местечко найти, чтобы вся эта их потайная богадельня, как на ладони, видна была. Да и пожрать слегка и хоть немного обогреться, перевязать ногу… Кипешню здесь поднимать никак пока не могу. Надо дожидаться, пока Андрюха со своей шоблой сюда дошкандыбает. Сливать — так всех разом, одной кучей, чтобы потом не гоняться за каждым в отдельности, не выцеплять поодиночке в этих непролазных дебрях. Так будет гораздо легче, и быстрее, и надежнее».

Соблюдая предельную осторожность, поднялся с земли и, подхватив винторез, отошел на полста метров назад и, свернув в сторону, бочком протиснулся в кусты.

Повезло. Успел до наступления полной темноты найти удобную засидку на широкой скальной террасе. Но пока короткими скачками с костылем под мышкой взобрался наверх по крутому, усеянному скользкими камнями склону сопки, упрел, как последняя скотина. Рана опять обильно кровила, юшкой залило всю штанину, и даже носок под берцем насквозь вымок — хоть выкручивай. Окинув беглым взглядом лежащее далеко внизу широкое болото, продолговатые бугорки заснеженных землянок, едва заметные в сгущающихся сумерках, отковылял за бугор и уселся прямо в снег. Проплевался, вытер пот с лица и принялся за перевязку. А в голове уже вертелось: «По-любому придется костер жечь, иначе до утра окочурюсь. Пропотел капитально. Через час в мандраж кинет. Еще не хватало только для полного счастья что-нибудь себе отморозить. Тогда вообще веселуха будет, хоть стреляйся… Ничего — оттуда не заметят, а дым с такой крутизны в низину не потянет. Здесь же ветерком и растащит». Перемотал свежим бинтом пробитое острогой колено, набрал хвороста и обломков толстых сухих сучьев и развел огонь. Через десяток минут начало припекать и даже жарко стало. Пришлось немного отодвинуться от костра. Есть хотелось зверски, но, вспомнив, как его погано носило еще час назад, решил не рисковать и только попил воды, слегка подогрев фляжку. Управился с делами и начал, не торопясь, подетально обдумывать предстоящую операцию, но теперь уже с учетом сложившихся обстоятельств: «Пока не знаю точно — сколько этих богомольцев гребаных. Малек утверждал, что три мужика и две бабы. Один старик, другой — сосунок. Это, похоже, тот и есть, что из землянки вылазил. Еще и бороденка куцая — в три волоска… Остается один гипотетически серьезный противник. Да и тот, скорее всего, тоже пентюх пришибленный, на этом их тупом непротивлении повернутый. Хотя, когда начнешь, наверно, им шкуру заворачивать, и они в ответ серьезно окрысятся. Нужно же быть полным остолопом, чтобы безропотно под нож идти… С Андреем еще этот егерек, который постарше. Второго ретивого я из строя вывел. А, может, он уже и вообще по дороге ластами щелкнул? Вполне возможно… Короче говоря, трое. Детский лепет. Конечно, желательно их всех скопом в хате накрыть. Одной гранаты хватит. Только вот пес, зараза! Отстрелять его издалека — не проблема, но ведь все равно взвизгнет и наведет шороху. Если только его с утреца загасить, часика в четыре-пять, когда у хозяев самый сон? А что? Ночник еще фурычит. Еще вчера фурычил, по крайней мере», — подумав, резко содрал с ветки винторез и, щелкнув тумблером, убедившись в том, что прибор действительно нормально функционирует, облегченно выдохнул. Прислонил винтовку к дереву — поближе к огню. И тут как-то разом моментально ощутил какую-то дикую необоримую усталость, разлитую по всему телу, усталость и тупую саднящую боль, живущую в каждой клеточке, боль и полное безразличие ко всему происходящему. И на последних остатках воли буквально за волосы подтащил себя к рюкзаку, заставил достать аптечку и принять две таблетки бемитила[84]. Запил их водой, оттянул еще подальше от огня валежину, придвинул ее вплотную к сосенке, уселся и, прижавшись спиной к шершавому стволу, прикрыл глаза и, хрустнув крепко сцепленными зубами, замер в ожидании, пока начнется действие препарата и хоть немного отступят тошнота и боль и мышцы снова обретут упругость: «Все, заканчивай с пацанской распальцовкой, супермен пристукнутый, ты уже и так выше крыши накосячил… И прикинем все по новой… Трое. Трое серьезных противников. Все они достаточно крепкие мужики и стрелки отменные. И в тайге не новички. Если я их не спишу одномоментно — проблем возникнет море. Тогда уже, скорее всего, не я им, а они мне в шесть секунд пипец пропишут. Выгонят на чистое, растянут, зажмут в клещи, и будешь, как последний идиот, огрызаться на три стороны, пока затвор не клацнет. Поэтому надо, чтобы они в одной норе собрались. Обязательно. И накрыть их тогда надежно и без вариантов. Спать они однозначно по землянкам разбредутся. А вот днем, точнее, перед самым рассветом, просто обязаны до кучи собраться… У меня ни подствольника, ни «мухи» и только три гранаты, правда, одна с напалмом. Но толку от нее — только в том случае, если положить ее аккуратно в самый муравейник… Подобраться к этой богадельне скрытно — почти невозможно: с одной стороны открытое, насквозь простреливаемое болото, по которому не то что бежать, а и идти-то — мука. Ни слева, ни справа тоже не подберешься — узкая тропинка по самому подножию сопки. А с тыла… вообще — бугорок с десяток метров, в который землянки врыты, а сверху отвесная скала нависает. Да еще под углом неслабым… Под углом?.. А если попробовать? Попробовать на веревке спуститься? Она должна выдержать? Тонкая, но, похоже, прочная. Там всего — метров десять — пятнадцать… Завалить эту псину прямо сверху? Спуститься и зашвырнуть «феньку» прямо в двери?.. Авантюра, но попробовать можно. Можно и нужно. Задумка — так себе, но вполне осуществимая. Не один раз такое проделывал. Только вот — рука и колено. Ладно. Это мелочи, как-нибудь перетопчемся… Так, может, прямо сейчас туда и выдвинуться? Там и дожидаться, пока Андрюха подгребет?.. Нет. Еще неизвестно, сколько мне ждать придется. Откуда я взял, что они вот-вот объявятся? Интуиция? Да. Именно так, предчувствия подсказывают… Пойду-ка я отсюда, с уступа гляну. Да, поглядеть не помешает в любом случае. Что там у этих замудонцев происходит? — Поднял костыль и, прислушавшись к собственным ощущениям, вздохнул с облегчением: — Кажется, начинает действовать?» Его еще мутило, и боль по-прежнему тревожила, но знакомое ощущение прилива сил и легкой эйфории уже мягкой теплой волной разливалось по телу, затушевывая, сглаживая на какое-то время все его изъяны, все возникшие в нем неполадки.

Андрей

С ходу влетел, вломился в кустарник, в чащу, но через минуту опомнился, сообразил, что так как раз легче всего угодить под выстрел. Вернулся на оставленный след. Быстро пошел по нему, но теперь уже стараясь двигаться как можно тише, время от времени останавливаясь, напрягая слух и зрение.

Набрел на плотно утоптанный пятачок, остановился, взял автомат наизготовку: «Вот здесь он лежал. Наблюдал за кем-то?» Проскользнул еще на десяток метров вперед и, выбравшись из леса, увидел широкое длинное кочковатое болото и сразу же за ним — несколько заснеженных землянок, сивого мерина, привязанного к дереву, здоровенного волкодава, моментально загремевшего цепью и залившегося в хриплом лае при появлении чужака. Но было не до радости. Об этом даже не подумалось. Бросил взгляд на следы и понял, что они тянутся куда-то в сторону, в обход болота. И не медля, сорвавшись с места, кинулся к скиту напрямик. Лез и лез упорно, спотыкаясь и падая, через покрытые густыми длинными космами осоки высоченные кочки, и только одна-единственная мысль гвоздила в мозгу: «Успеть! Опередить его, гада! Опередить во что бы то ни стало!»

Издалека увидел, как распахнулись двери в одну из землянок и наружу выбежали люди — мужчина и женщина. И сразу же будто камень с души сорвало. И силы в один миг утроились. Вырвался из цепких объятий промерзшей болотины, пролетел, едва касаясь кочек, последние метры и замер с бешено колотящим в виски сердцем, прижимая к груди подбежавшую к нему Глушу. «Пришел, мой миленький! — в горячке шептала она, повиснув у него на шее, прижимаясь к нему всем телом. — Слава, Христе Боже! Возвернулся, мой любый!» — «Пришел, пришел, Глушенька, — шумно выдыхал он, наглаживая ее по склоненной головке, по дрожащим острым плечикам, — пришел, как видишь, милая. — И тут, как будто молния сверкнула в мозгу, и, резко оторвав от себя девушку, он крикнул: — Назад быстро! — Схватил растерянную Глушу за руку и поволок ее за собой, втолкнул в распахнутые двери и оглянулся на Никиту: — А ты чего стоишь?! Сюда давай, быстро! — И, видя, что тот никак на это не отреагировал, схватил его за рубаху и силой втащил в землянку. «Не трожь!» — попытался кобениться парень, ударил его по руке. «Заткнись! — гаркнул на него Андрей. — Заткнись и слушай! — Выглянул осторожно из двери, окинул взглядом болото, узкую тропинку, набитую вдоль подножия сопки, и, обернувшись, посмотрел на парня: — Успокой собаку. Ну!» Никита пробурчал что-то себе под нос, неохотно выглянул на двор и прикрикнул на пса: «Угомонись, Буян. Кому велено?! — И, вернувшись в помещение, набычился: — Ежели ты…»

— Замолчи, сказал, — оборвал его Мостовой. — Сейчас не до шуток.

— Что за лихо у тебя стряслось? — спросила девушка. — Опять лихо?! — и, ойкнув, зажав рот ладошкой, робко прильнула к его плечу.

— Худо дело, Глушенька. Тут один уродец за мною гонится… за нами. Он на нас охоту устроил… и на вас тоже. Слава богу, я еще успел к вам раньше него добраться, — сказал Андрей и снова перевел взгляд на парня: — Понял, нет?.. Да все уже, успокойся, в конце концов, ревнивец бешеный. Бодаться с тобой потом будем. Сейчас не до этого… Кто еще, кроме вас, здесь?

— Окромя нас, Елизар с Калистратом да бабка Аграфена, — ответила за парня Глуша и прибавила дрогнувшим голоском: — Все, что от прежнего скита осталось.

— Я знаю, я помню, милая, — сказал Андрей с защемившим сердцем и легонько сочувственно пожал ее локоток. — Где они сейчас?

— Здесь недалече… в овражке на всенощной. Они там на камне молятся. Должны бы уже возвернуться.

— Плохо… Никита?

— …

— Все, я сказал, прекрати немедленно это свое детство золотое. Сейчас не время разборки устраивать. Беги быстро за остальными. Им нельзя на дворе оставаться. Очень опасно. Веди их сюда, только осторожно. Имей в виду, что вы постоянно на прицеле. Этот гад, вполне возможно, где-то недалеко засел. Перестрелять вас может запросто, понял?

— Не глупой, небось, — буркнул в ответ Никита, по-прежнему глядя букой на Мостового.

— Беги, а не иди. И лошадь не бери. Пешком, понял? И как можно быстрее их сюда веди. Пусть там все заканчивают, бросают. Потом домолятся. Объясни Елизару, что дело серьезное. Очень. И карабин не забудь. У мужиков с собою есть оружие?

— Какое оружье?! — возмутился Никита. — Они ж там — на молебне! Рази ж можно?

— Тогда захвати с собою еще один карабин. Есть еще один в запасе?

— Есть у духовника. И у Калистрата — «манлихер».

— Ну, беги. Не тяни резину, паря. У нас совсем немного времени осталось. Скоро стемнеет, а мне еще за мужиками идти. И раненого на носилках тащить. Иди, Никита, быстренько.

Парень, сердито посапывая, поглядывая на Андрея исподлобья, оделся, обулся, взял карабин и, стащив с гвоздя, вбитого в деревянную подпорку землянки, лохматую самошитую шапку из енота, подошел к двери и бросил через плечо вполоборота:

— Ежели ты с чем худым пожаловал…

— Никита!

— Ладно. Пойду покудова, но ежли… — продолжил было Никита, но, не закончив, нахлобучил на голову шапку и вывалился на двор.

— Как же я тебя ждала, соколик ты мой, — снова повисла на Андрее Глуша, как только за Никиткой дверь захлопнулась. — Все глаза проглядела. Жив ли, гадаю, али сгинул где в этой злой юдоли у анчихриста. Гадаю да слезы лью белугою. Да бога за тебя молю и денно, и нощно.

— Ничего, Глушенька. Ничего. Все это теперь в прошлом. Все теперь у нас по-другому будет. Больше я тебя никогда не покину.

— Никогда?!

— Никогда.

— Да неужто решился? — резко отстранилась от него Глуша, заглянула ему в глаза и через миг снова ему на грудь кинулась: — Господи, счастье-то какое! Слава тебе, Христе Боже! Да как же мне благодарить тебя, святый Боже?!

— Подожди, девочка, — встрепенулся Мостовой. — Надо бы дверь открыть, а вдруг этот уродец незаметно к нам подберется?

— Ничуть не надо. Буян его загодя услышит. Услышит и брёх подымет. Он на ухо чуткой… Так ты мое посланье сразу прояснил?

— Нет. Не сразу. Мужики помогли… Ну и как вы здесь живете?

— Да с божьей помочью. Не так, как на старом месте, ишо не обустроились, но живем не тужим… Однако боязно порой бывает, шибко боязно. А вдруг как какой худой человек, какой-нито лихоимец бездушный к нам забредет невзначай, на огонек заглянет. В скиту-то теперь заложных боле нету. Некому худого чужака отвадить. Никто ить теперича казнить не возьмется, ибо до смерти близко, а страшный тот грех и вовек не отмолишь.

— Ничего, — успокоил ее Андрей. — Теперь у вас… у тебя будет свой за… щитник. Я вас теперь никому в обиду не дам, солнышко. Не бойся, — сказал и, нащупав под тонким ситцем на ее спине острые узелки власяницы, задохнулся от жалости: — А это… это ты сегодня же сними. Сегодня, слышишь?

— Что? Про что это ты? — тихо спросила Глуша, и тело ее заметно напряглось и снова дрогнуло. — Хорошо. Сыму, коли прикажешь, — согласилась, а следом лукаво стрельнула глазками: — Но без нее ж я — слабая, подневольная…

— Считай, уже приказал, — проигнорировав ее заигрывания, отрезал Андрей. — Как только за мужиками уйду, так сразу же и снимешь. — А после короткой заминки спросил с замирающим сердцем: — Это же, наверно, очень больно?

— Мыслимо ли о том вопить? Хвально так-то принимать мучения. Радость будет на том свете.

— А на этом?

— А на этом… без тебя — кака же радость? Одна мука вечная.

— Любушка ты моя, — задыхаясь от нежности, прошептал Мостовой, сжал, сдавил ее в крепких объятиях, но дверь в землянку неожиданно растворилась, и на пороге выросли Елизар и Никитка. Андрей быстро отпрянул, отстранился от девушки, посмотрел на вошедших, на Глушу и улыбнулся ей: — А говоришь Буян?

— Так он же на своих николи не взбрешет, — быстро ответила она на его улыбку и, покраснев, потупилась: — Хучь и за версту учует.

— Здравствуй, Елизар, — поприветствовал Мостовой, пристально разглядывая старого знакомого. «Постарел он сильно, — сжалось в груди. — Совсем с лица сдал. Борода совсем белая, и щеки провалились».

— Слава Христе, — степенно, но с недобрым огоньком в глазах отозвался тот, сделав вид, что не заметил их жарких объятий.

— Опять я к вам…

— Неисповедимы пути Господни… Пошто на этот раз пожаловал? Так просто али по нужде какой?

— И по нужде… и так… все сразу, — смешался Андрей. — Короче говоря — опять с бедою. Тут один… уродец за нами увязался… Да и вас он тоже… убить может… Как я думаю, за тем и пришел.

— Про сущие лютости глаголишь, — буравя неотрывным взглядом Мостового, промолвил Елизар, но после паузы на удивление покладисто спросил: — Чё ж нам робить… теперича?

— А делать вот что, — не удержал после его слов вздоха облегчения Андрей, уже настроив себя заранее на долгие уговоры. — Я сейчас за своими мужиками пойду… Может, Никиту со мной отпустишь?

— Пущай идет, коли для дела надобно.

— Спасибо тебе, Елизар. Значит, мы вдвоем с Никиткою пойдем. У нас там раненый… А вы тут с Калистратом за подходами к скиту присмотрите. Только очень, очень осторожно. Особо не высовывайтесь. Если что — стреляйте сразу на поражение, — сказал и поморщился, вспомнив об отношении общины к греху смертоубийства. — Ну, хотя бы припугните, что ли? Не подпускайте его близко. Не позволяйте ему к скиту приближаться.

— Все? Еще чего? — с плохо скрываемым вызовом спросил Елизар.

— Все. Пока. Но только пойми ты ради бога, что это вовсе не игрушки.

— Уже, поди, понял. Давно обурочили. С твоею помочью, — глухо обронил Елизар с горечью и, разойдясь, как видно, выпалил: — Да Христа на вас нет, ироды… Погрязли все в грехе, в мерзости и блуде… И нам от вас спокоя нет. Никуды от вас не деться, треклятых, нигде не схорониться. Всюдой отышшите…

«Не все!» — хотелось возразить ему Андрею, но он промолчал и только нахмурился от несправедливого упрека. Не время было препираться, пускаться в долгие объяснения. Нахмурился, но через секунду, посветлев лицом, бросил теплый взгляд на Глушу, подхватил приставленный к стене автомат и торопливо вышел из землянки.

Нилов

Стащил с Краева разодранный измазанный кровью бушлат. Подпорол ножом подкладку на воротнике. Вытащил задрожавшими руками длинный узкий холщовый мешочек на «молнии», осторожно распустил ее до середины, высыпал его содержимое на ладонь, и в зобу дыханье сперло. Горка алмазов загорелась, заиграла всеми цветами радуги, и над ней словно сияющее облачко повисло. Зрелище было настолько завораживающим, что он не меньше минуты неотрывно, не мигая, молча смотрел на переливающиеся камни, покусывая губы. И только потом, мало-мальски придя в себя, прошептал возбужденно: «Ёлы палы! Да опупеть — не жить! Да тут же — целое богатство!.. Вот так подвалило!» Хотел убрать алмазы обратно, но, побоявшись, что половину при этом растеряет, в снег выронит, расправил на коленках свободной рукой полу своего бушлата, осторожно ссыпал туда камни и только потом по одному переложил в мешочек. Затянул «молнию» и, с неприязнью посмотрев на растерзанного тигрицей Краева, подумал: «Да нехило вы, как видно, на этом деле с Саней наварились. Ничего не скажешь… А мне каких-то жалких десять косарей отстегнули. И это — за все про все. За то, что я самолично всех этих джигитов черножопых покончал, порезал, как баранов… уделался, как мясник какой-то… Ну и где тут справедливость, спрашивается? Да ею и не пахнет. Обули, как пацана какого-то». Но он недолго изнывал от жгучей обиды, сообразил скоро: «Так ведь теперь выходит, что это не вы меня, а я вас, как пацанов, обул? За что боролись, на то и напоролись, господа командиры!»

Бережно засунул мешочек с камнями во внутренний карман куртки, застегнул клапан на пуговицу и огладил приятно выпирающий бугорок на груди: «Теперь у меня бабок: гуляй — не хочу. Теперь я, наверно, все себе могу позволить. — И тут неприятно екнуло внутри: — Но это же — не бабки? Их же еще продать кому-то надо? Но кому? Как? Как это вообще делается? Не впаришь же кому попало, первому встречному? Конечно, не впаришь. Да только заикнешься какому-нибудь бырыге про это дело — так мигом и прикончат. И вякнуть не успеешь. И камешки заберут, и самого пришлепнут… Да-а, дела-а-а. — От последней мысли в обильный пот бросило да просто дурно стало. — Нет. В одиночку мне с этим делом все равно не справиться. В одиночку такую тему ни за что не поднимешь… По-любому, видно, придется Саню искать. Хочешь не хочешь, а придется. У него и мозга на такие дела получше шурупит, и подвязок, наверно, море?.. Ничего не поделаешь. Пойду, пожалуй». Поднялся на ноги, закинул за спину рюкзак, поднял с земли винторез и поежился: «А если он меня замочит с ходу? И даже слушать не станет? Он же сразу поймет, что нас… меня по его душу прислали? Просто забубенит, и все, не раздумывая?.. Ну, я же тоже не безоружный, да и не пальцем деланный. Отобьюсь, если что… Главное, чтобы послушал. Убедю… убежду… объясню ему как-нибудь».

Уже отойдя на порядочное расстояние, вспомнил, что не прикрыл веки Краеву и с досадой поморщился: «Да. Не по-людски вроде получилось. Не по-христиански… Но, не возвращаться же теперь обратно? Дурная примета… Нет. Не буду. Да какая ему теперь разница?.. Вот же черт, я же планшетку у него не забрал?!.. Да какая там уже планшетка? Все, наверно, всмятку? Да точно — всмятку».

Начало смеркаться и, когда добрел до широкого распадка, уже с трудом различал идущие рядом с лошадиными следы Славкина, а потому и не заметил, что на них кто-то потоптался. Пересек лощину, поднялся на сопочку, потом через узкую ложбинку на следующую и остановился в недоумении: «Да что он тут делал-то — все истоптано? — Хотел включить фонарик, но не решился: — Опасно. Запросто может влупить на свет. — Прошелся по утрамбованной площадке, наткнулся глазами на кучу веток, присыпанную снегом. Нагнулся, потянул за нижние, отбросил в сторону и моментально застрял комок в горле: — Бля, да он тут завалил кого-то?! — Присел, оглядел окоченевший, скрюченный труп какого-то неизвестного плюгавого мужичонки и подумал: — Нет. Точно не подпустит. И слушать не станет… И меня замочит с ходу. — Поднял голову, посверлил густую темень долгим задумчивым взглядом и, стянув с головы вязаную шапочку, взъерошив пятерней волосы, хрипло выдохнул: — Да ну вас всех на хрен… с вашими делами!»

Андрей

Вышел из землянки и посмотрел на темнеющие вдали скалы: «Где-то там он и засел, скотина? Но до скал — не меньше четырехсот метров? Вряд ли он в такой темнотище стрелять отважится? Не станет же он с собой «НПСУ» таскать, такую бандуру? А значит — «ПСО» обыкновенный. А там обычная подсветка сетки. Еще в сумерки — куда ни шло, а при такой густой темени… И все же через болото не полезем. Лучше обойдем с другой стороны. Да, так будет безопаснее».

— И пошто ты воопче вернулся?! — выпалил в сердцах Никита, едва отошли от скита на полсотни метров. — Сколь тя нам вызволять-то можно?

— Да тихо ты, не шуми, вызволитель. Сказал же тебе — не шуметь… И не ври. Когда это вы меня вызволяли? Как раз — наоборот, или память отшибло?

— Да, — в тот же миг, не чинясь, повинился Никита. — Врать оно николи негоже, прости, господи. Это ты нас тогда вызволял. Не я тебя…

— Вот то-то…

— Но кабы не ты, — продолжил гнуть свое парень, — у нас бы с нею все давно изладилось. Когда-нито бы сладилось…

— Глупый ты, Никита. Вроде здоровый уже, как лось, а все еще глупый. Ну, не любит она тебя, понимаешь?

— Ничё. Стерпится — слюбится, небось. Спокон веку так люди жили. Да велика ли польза от любви-то вашей? Токомо один срам да блуд. Вот она што — любовь-то ваша.

— Дурачок ты, Никита, извини… Да — жили. Но только что же в том хорошего? Мучили друг друга, и ничего больше… А к тебе она никогда не переменится. Уж тут ты мне поверь, парень. Я получше тебя в этом деле разбираюсь.

— Да какой ты ей суженый, немоляка? Поди, от веры истинной ее отринуть хочешь?

— Так. Все, Никита. Замолчал, — устав от пустых словопрений, повысил голос Андрей. — Больше ни слова.

— Ну, позрю. Коли ты ее омманешь…

— Все, я сказал. Замолчи. Или ты совсем не соображаешь? Не понимаешь, что он на звук пальнуть может?

— Ладно, — недовольно фыркнул Никита, но язык-то все-таки на время прикусил. Проявил наконец похвальное благоразумие.

«И почему он все же один за нами пошел? — снова перекинувшись мыслями на Славкина, вернулся Мостовой к давно не дававшим ему покоя вопросам. — Или у него какой-то персональный, какой-то личный счет ко мне имеется? Но чем я ему мог так насолить? За что ему меня так люто ненавидеть? Что я ему такого сделал?.. А может, и не один он? А если за ним еще целая банда следом тащится?.. Все равно придется отсюда срочно скит уводить, даже после того, как я с ним разделаюсь. Не дадут они им здесь покоя».

С Назаровым едва нос к носу не столкнулись. Совсем неожиданно вырос перед ними, вынырнул из зарослей, как только подошли к речной забоке. Андрей уже и автомат вскинул, но, услышав знакомый голос, отвел его в сторону:

— Да тихо ты. Не балуй. Свои. Чего так долго-то? А-а, вижу, нашел ты этих своих староверов?

— Нашел, нашел, Михалыч. Познакомься, это Никита. Сын Елизара.

— Алексей Михалыч, — бросил Назаров и, не дослушав даже ответа Никитки, поторопил Мостового: — Пошли быстрее. Иван Семеныч тебя уже заждался. Да и Боря промерз основательно.

— А этот гаденыш, Михалыч, уже здесь…

— Здесь?!

— Да. Опередил нас как-то.

— И что?

— Да к скиту пока не совался… почему-то? Чего-то выжидает? Наверно, решил до утра тянуть?

— Один?

— Пока один.

— Тогда ничего — разберемся. Это уже легче. Пошли быстренько.

— Ну, объявился — не запылился, слава тебе господи! — бросился к Андрею Крайнов. Подбежал, облапил и заворчал: — А то как скрозь землю провалился. Уже вся душа о тебе изныла, а вдруг как этот злыдень где тебя подкараулил? Ну, нельзя же так, Андрюша? Юркнул в кусты, и с концами. Ни слова, ни полслова, — мягко выговорил Мостовому и, увидев Никиту, обрадовался:

— Здравствуй, Никитушка.

— Слава Христе.

— Как вы здесь поживаете?

— Да божьими молитвами.

— Ну, тогда веди, милок. Поспешать бы надо. У нас израненный.

Елизар встретил на подходе к скиту. Скупо, без малейшей радости, обменялся приветствиями с Семенычем и Назаровым. Но помог дотащить носилки с раненым до землянки, занести в помещение.

— Сюдой его клади, — указал на земляной пол рядом с низкими дощатыми нарами. Распорядился и поглядел на Глушу: — А ты камелек затопи. Ужо совсем с морозу хоромину выстудили… Нет. Постой. Загляни сначала к Аграфене, скажи ей, чтоб воды нагрела. Скажи, что счас подранка принесут…

— Так есть же вода-то, батюшка. Я ж нагрела.

— Иди, не перечь, говорю. И там у ней побудешь. Ступай.

— Хорошо, — покорно кивнула Глуша и, украдкой переглянувшись с Андреем, выскользнула за дверь.

— Ты уж не обессудь, Елизарушка, что мы опять к тебе с худою вестью, — сказал Семеныч, перекрестившись на образа в уголке под тусклою лампадкой.

— Тьфу ты, прости, господи, за непотребство! — вспыхнул Елизар, заметив, что старик наложил на себя крестное знамение тремя перстами. — Ну все как есть в скиту загадят! — Сурово сдвинул брови и отвернулся, продолжая что-то сердито бубнить себе под нос.

Семеныч посмотрел на Андрея и усмехнулся самыми краешками губ, но тут же, убрав улыбку с лица, дотронулся до спины Елизара.

— Да ты не гоношись, Елизар. Негоже нам сейчас с тобою кышкаться. Недосуг, поди, да сам же розумеешь?

— Розумею, розумею, — пробурчал Елизар, но все-таки неохотно обернулся. — Да розумей не розумей — вам-то што до этого? Вот же бес принес вас на нашу голову!

— Ну все, Елизар. Не кипятись боле. Расскажи-ка лучше, как вы тут устроились?

— А ты не зришь, поди, как мы умильно обустроились? Ни те хоромину срубить, ни клин запахать, ни те баньку поставить. Живем, аки лешаки какие. Совсем ужо скоро обовшивеем. Забились в норы и сидим-дрожим, округ себя глядючи, кабы опять лиха беда не нагрянула, кабы опять каки лихоимцы-бесермены к нам сюдой не приблудились… Вот така она теперича, жисть-то наша. Никакой вражине не пожелаешь. — Выложил с горячностью, помолчал немного и уже более спокойным тоном продолжил: — Ото всех теперича таимся. Покуда вёдро, так и в тайгу не суемся, кабы опять беду не накликать. А вдруг да кто призрит по следу. Однова Никитку отпускаю, да и то на коне да со строгим наказом, чтоб нигде по глупости ни единого свово следочка не оставил. Смотается, кулемки свои проверит, подстрелит, ежли подфартит, каку дичинку нам на пропитанье, да бежит в обратку в скит… Так и кукуем, аки звери лесные. Не жисть, а маета да горе.

Сказал и осекся, словно в рот воды набрал. И в землянке повисло тягостное напряженное молчание.

— Ничего, отец, — скрипнув зубами, схватился за автомат Мостовой. — Потерпи. Немного осталось. Скоро у вас все наладится. Все по-другому будет.

— Не дури, Андрей, не пори горячку, — крепко сдавил его локоть Назаров. — В такой кромешной темноте ты против него — совсем безглазый. А у него — ночник, не забывай. И еще хрен знает какие другие причиндалы… Ну не будь ты мальчишкой. Положи-ка автомат и не дергайся. Будем ждать рассвета. Нет у нас иного варианта, так ведь?

— Хорошо, — немного подумав, согласился Андрей, прислушавшись к его резонным утверждениям. — Может, ты и прав. — И, отставив в сторону автомат, спросил у Елизара: — А где Калистрат? Караулит?

— Да тутока он, за коновязью, за поленницей, — уже совсем покладисто ответил ему скитской духовник. — Позжей я его подменю, кады с вами управлюсь… Ну все. Тяните своего подранка к Аграфене. Она, поди, ужо изготовилась. Поглядит, как ему подмогнуть, болезному. Ну, несите. — И, открывая дверь, вперился в Андрея серьезным взглядом: — А ты, милой, как отнесете, сюдой ко мне вертайся. Гутарить будем.

— Добро, отец. Я понял, — сказал Мостовой и, предположив, о чем у них с Елизаром пойдет предстоящий разговор, не поднимая глаз, лукаво усмехнулся.

Славкин

Оторвал жесткий настывший наглазник прицела от лица и провел по нему рукой сверху вниз: «Все, — выдохнул с шумом. — И эти хмырьки притопали. Дождался. И старик с Андреем, и егерек этот. И второго с собой притащили — значит, еще не отъехал, еще дышит… Ну, теперь у меня вся шобла в сборе, все до кучи».

Отошел за пригорок, доковылял до костра и бросил костыль на снег. Опустился на валежину и, пристроив на ее краю винтовку стволом вверх, уставился в жарко пылающий огонь.

Кругом стояла полная тишина. И только временами чуть слышно потрескивали от мороза деревья. Здесь, у самой верхушки сопки, казалось, что тайга совсем вымерла, опустела, что на сотни километров в округе нет, кроме него и жалкой кучки забившихся в землянку никчемных людишек, ни одной живой души. И от этого вдруг возникло внутри какое-то странное ощущение: будто все, что с ним сейчас происходит, имеет какой-то особый сакральный смысл, будто кто-то невидимый, но вездесущий специально для него убрал из леса все посторонние звуки, благосклонно давая ему возможность сосредоточиться. И этот неведомый кто-то сейчас неотрывно глядит на него, сверлит его спину насквозь прожигающим взглядом, ожидая его решения. «Дичь, — встряхнул головою Славкин и опять провел рукой по лицу, отгоняя наваждение. — Дичь и полная глупость… Вот так когда-нибудь умом и тронешься». И обозлившись, он зачерпнул пригоршню грязного, покрытого сажей от костра снега и с диким ожесточением принялся втирать его в лицо. Кожу на щеках, на лбу, на веках защипало, словно крутым кипятком окатило, но всякая мистическая дурь из головы вылетела, улетучилась. Теперь уже снова можно было нормально включить извилины, подумать обо всем здраво, без всякой дури.

«Значит, там у нас где-то около пятнадцати метров? Точнее утром прикину. — Подтащил к себе рюкзак, вытащил из него моток бечевки и, напрягая мышцы, подергал ее, попробовал на разрыв: — Вроде достаточно прочная. Должна мой вес выдержать. Сколько здесь, интересно? — Распустил веревку, смотал ее на локоть: — Двадцать пять плюс-минус метр. Да. Жалко. Вдвое не получится. — Скинул петли на снег, нашел конец веревки и начал вязать двойные узлы через каждые полметра. Закончив, опять смотал ее на локоть и отложил в сторону. Снял разгрузку, бушлат, расстелил его на земле. Вытащил «ЗИП» из разгрузки. Быстро и сноровисто раскидал винторез на части. Вычистил, выдраил до блеска каждую деталь. Смазал и, закончив сборку, положил винтовку на бушлат и вытащил из разгрузки гранаты. Тщательно осмотрел каждую, проверил запалы. Закончив с гранатами, вытащил из ножен старый надежный, не раз испытанный в деле нож разведчика, привезенный когда-то из Афгана, взял его за тонкое тупое, на одну сторону заточенное лезвие, провел подушечкой пальца по рифленой гарде. Повернул замыкатель, вытащил стволик, убедился в том, что капсюль на патроне целый и, вернув стволик на место, привел замыкатель в исходное положение. — Зря я у этого чукчи-замудонца еще и острожку не позаимствовал. Глядишь бы, и тоже пригодилась? Хотя и до близкого контакта дело доводить не следует. Только лишняя морока. — Вспомнил об остроге и моментально почувствовал тягучую боль в колене: — Да ничего там страшного — только мышцу слегка подрезало. Да уже и не кровит больше. — Задвинул нож в ножны, засунул их в специальный узкий карман, пришитый к бушлату с внутренней стороны на спине прямо под воротником: — Ну, это так — на всякий який. А вдруг дойдет все же до рукопашки. — Закончив все свои приготовления, принял еще одну таблетку бемитила: — Все. Больше нельзя. Иначе потом сутки ни в одном глазу не будет. Не будет? Ну и славно, — ухмыльнулся. — Как раз я эту его красотку и оприходую. Покувыркаюсь с нею мал-мал в свое удовольствие, если, конечно, под гранату не подлезет. А симпатяшка она, наверно. Он же, скотинка, других и не ищет. Всегда вокруг него путевые бабы вьются. — Произнес мысленно и вдруг почувствовал, как какая-то черная удушливая волна начинает подниматься изнутри: — Да. Скотина, конечно, еще та. Дебил недоделанный».

Давно уже, еще с далеких лейтенантских времен, копилась на него внутри едкая черная злость, все больше разъедая душу. Уже тогда порою просто жутко хотелось настучать ему по кумполу. Унизить, растоптать, чтоб больше не выеживался, не корчил из себя святого: «Он, видишь ли, сучок, не может унижаться, не может в жопу целовать начальство. Гляди-ка ты — какой правильный! Так, значит, все — в дерьме, а он один в шоколаде?»

Копилась и копилась злость, росла, как на дрожжах, и он, не сдержавшись, все чаще распалял себя втихомолку: «Значит, нам — всем другим летехам — не западло начальству жопу полизать, для комиссии в проверочку поляну накрыть, девчонок клевых от себя оторвать и ему для случки представить, сгонять за дефицитом куда на базу, чтоб ублажить, как положено? А ему, выходит, в падлу? Вот же скот. Вот же урод моральный!.. Ну ничего — представится случай, я его по макушку в дерьмо окуну, всю эту спесь его сдеру с него ломтями».

Разъехались, расстались, и, казалось тогда, никогда уже больше не сведет их судьба. И стал потихоньку забываться, стираться из памяти и сам этот недоношенный чистоплюй Мостовой, и все его опостылевшие «моральные» выверты. Но по прошествии многих лет вдруг снова встретились, как будто самому провидению угодно было по какой-то неведомой причине опять свести их вместе, и теперь уже не просто свести, а крепко столкнуть их лбами.

«А он, скотина, все такой же, — темнело от злости в глазах, когда слушал в поезде занудный, тягомотный рассказ Мостового о его таежных злоключениях. — Ничему его, слюнтяя, жизнь не научила. Даже с врагами своими разобраться по-мужски не способен. Только калечить, видишь ли, он их впредь собирается! Не может он больше взять грех на душу! Так это я, что ли, должен опять за него говно подчищать? Ну ничего, я тебе устрою. И очень кстати мне благоприятный случай подвернулся».

«Нет, — думал он сейчас, сидя у костра в ночной тайге. — Все, что я там, в гарнизоне, в Ретиховке и на прииске ему устроил, это еще не в зачет. Это еще только цветочки. И просто тупо слить его совсем неправильно. Ну не доставит мне это никакого удовольствия. Подохнет же, скотина, так ничего и не допетрив, в полной уверенности в своей правоте! А этого я допустить никак не могу. Не могу и не хочу. Вот бы как-то заставить его перед смертью капитально подергаться? Так, чтобы он сломался окончательно, чтобы в желе превратился… Чтобы скулил, моля о пощаде… Но тогда же весь мой план придется ломать, менять в корне. Все по-другому пересчитывать… Да можно и пересчитать. Это не проблема. Не трудно вовсе и еще не поздно. Конечно, можно… Но нужно ли? А, может, и болт с ним — с этим недоноском? Просто закончить здесь все быстро и качественно. Закончить и свалить на сторону, как планировал? — Время шло, теснились, роились мысли в голове, а он все никак не мог склониться ни к какому варианту и уже перед самым рассветом, в раздражении от собственной нерешительности, устало и почти бесстрастно выстрадал: — Ладно. Начнем, а там как пойдет, так пойдет. Кривая и сама вывезет».

Андрей

— Скажу те, паря, как на духу, — с опять блеснувшей неприязнью во взоре сразу же, без долгих предисловий выпалил Мостовому Елизар, как только тот переступил порог, — не по нутру мне, что ты сызнова к нам приплелся. Не по душе и не по ндраву. Опять ить будешь девку мутить, в разор ее вводить, как змей искуситель!

— …

— Она же, дура, не за ради Христа, за ради тебя вериги-то напялила.

— Знаю.

— Да што ты тама знаешь-то? Знаешь, да не ведаешь, што это грех великий. Срамота одна. Одному Богу — богово…

— Подожди, Елизар, — прервал его Мостовой, — ты меня, кажется, не так понял. Ни в какой я грех ее вводить не намерен. Не стану. Я на ней жениться хочу, в жены ее взять. Мы же с нею любим друг друга.

— Э-э-эх, — с негодованием протянул старик и нервно откинул с глаз длинные, ниспадающие на плечи седые волосы. — Не верю я тебе! Не любишь ты ее! Да ты ж ни Бога, ни себя не любишь!.. И кака воопче любовь у ней с тобою — с немолякой?!

— Но я же крещеный!

— И што с того?

— Да не просто крещеный. Старообрядец я по крещению.

— Эка загнул-то? — вмиг растратил весь свой пыл Елизар. — Поди, брешешь?

— Зачем ты так? Вот — посмотри, — возмутился Андрей и, оттянув ворот свитера, достал из-за пазухи четырехконечный серебряный крестик, нанизанный на веревочку.

— Ишь ты, — с интересом глянул на него Елизар. — А тельник-то у тя — правильный. Знать, не брешешь. Ибо Христос распялся, а не троица. — И, пожевав задумчиво губами, спросил: — Как же у тя так вышло?

— Дед у меня старовером был. Но я его совсем не помню. А окрестила меня бабуля. Втихомолку. Втайне от родителей в церковь сносила.

— А-а, церква, церква, — пренебрежительно сморщился Елизар. — Это все люди придумали — божьи храмы ставить. Попов нанимать, штоб они за них служили. А оне б токмо на печи полеживали да внимали имо… Это только коли сам, безо всяких посредников до Бога обратишься, небо пред тобой раскроется, да Господь тя услышит, да снизойдет на тя Божие благословение. А церква, церква…

— Ну так ты как? Не против? — осторожно перебил его Андрей, боясь, что старик пустится в долгие муторные объяснения.

— Какой — не против? — вскинулся Елизар. — Супротив я! И не надейся!.. Хучь ты и крещеный, а все одно — немоляка. — Высказал и, осененный неожиданным прозрением, опять вспыхнул: — Да и ты ж — женатый?!!

— Нет уже, — тихо, побледнев, ответил Андрей и отвел глаза.

— Поди, развелся?

— Нет. Умерла она… Убили.

— Убили?! Свят, свят… Прости, коль ненароком изобидел.

— Ничего, — сказал Мостовой и замолчал. Застарелая боль опять проснулась внутри, заныла нестерпимо, и в глазах потемнело.

— Не-е-ет, — очень тихо, словно только самому себе, протянул Елизар и, помотав головой, с опаской поглядел на Андрея. — Все одно не могу. И не проси… Не обессудь. Не отдам. Не можно.

— Что? — поднял голову Мостовой и, придя в сознание, спросил устало: — Почему?

— Потому как ты убивец, паря. Грех на тебе страшной, несмываемый.

— Не отдашь?

— Не отдам.

— Ну, не отдашь, так… я сам заберу, — неожиданно для себя озлобившись, скрипнул зубами Андрей. — Мне теперь все равно. Обойдусь как-нибудь и без твоего благословения.

Елизар еще что-то говорил взахлеб, но Мостовой его больше не слышал. Молча поднялся с лавки. Поглядел на образа в углу. Перекрестился неумело двоеперстием и, зажав в руке автомат, тяжелым шагом вышел из землянки.

— Оставь ты ее! Не губи девку! Христом Богом тя молю! — запоздало простонал ему вослед Елизар, но дверь уже захлопнулась.

Выскочил наружу. Без слов кивком головы поприветствовал стоящего на часах Калистрата и быстрым шагом подошел к соседней землянке. Приоткрыл дверь, заглянул внутрь, но заходить не стал, а только рукой поманил стоящую рядом с Аграфеной Глушу. А когда выбежала и снова бросилась к нему на грудь, бережно прикрыл ее с боков полами распахнутой куртки, прикоснулся губами к ее волосам.

— Пойдешь за меня? — спросил как выдохнул. И замер в тревожном ожидании.

— А позовешь коли — пойду. Чево не пойти? — тихо прошептала она и озорно прихватила ему мочку уха зубами.

— А если отец не позволит, не даст благословения?

— А все одно пойду, не удержит, — без всякой заминки ответила она. — Я за тобою хучь куды пойду, хучь в ад, хучь в рай, хучь в геену огненну. Тольки…

— Что?

— Не ровня я тебе. Возьмешь, а потом, поди, жалеть-то станешь?

— Дуреха ты еще. Совсем еще дуреха. Да ни за что не стану.

Помолчали чуть.

— Знамение мне было.

— И какое ж такое знамение? — с легкой иронией в голосе спросил Андрей.

— Ангел ко мне прилетал… Зри, грит, ужо недолго осталося. Совсем ужо скоро выйдет тебе отрада. Возвернется твой миленок, сымет с тебя изрок, ослобонит душу ото мрака и печали.

— Так это же — сон в руку, милая. Так бывает.

— Тольки ты уж боле не охальничай, не убивай кого-нито, не бери боле страшной грех на душу… Даже этого свово лихого ката.

— Хорошо, роднулька, я не буду.

— А побожься.

— Да ей-богу. Обещаю. Ну, чем тебе еще поклясться?

— Ну, бери тогда. Тогда — твоя я.

Прижал к себе Глушу, хватанул морозный воздух губами, сгорая от набежавшей переполняющей грудь нежности:

— Ну, беги давай. Беги в хату, милая. А то замерзнешь.

Славкин и Мостовой

За три часа до рассвета небо полностью затянуло, заволокло тучами. Не видно было больше ни одной звезды. Неожиданно с шумом налетел порывистый ветер, злобно встряхнул несколько раз подряд кроны деревьев, обломал сухие сучья и, просвистев над тайгой, так же неожиданно стих, словно обессилел, в одно мгновение выдохся. А через минуту пошел снег. Повалил вертикально тяжелыми крупными хлопьями, буквально на глазах сглаживая, пряча все следы, превращая изножье леса в гладкую, нетронутую, нехоженую целину.

«И очень вовремя! — с лихорадочным восторгом прошептал Славкин. — Не раньше и не позже. Ну прямо — Дед Мороз с подарками! — Собрался, повертел в руках костыль и, размахнувшись, запустил его в темноту. Повесил винтовку на плечо стволом вниз и растянул обветренные, потрескавшиеся губы в самодовольной улыбочке: — Теперь ни одна сволочь ни хрена не услышит».

Доковылял до середины скального плато и, сверившись с хорошо видимым в темноте, выбранным еще с вечера ориентиром (разлапистая высокая сосна с раздвоенной макушкой, стоящая прямо напротив землянок на противоположном краю болота), остановился и прислушался. «Ну что? Проспал, зараза? — ухмыльнулся, подумав о цепном кержацком псе, все еще до сих пор не издавшем ни единого звука. — Только бы в будку не забился? А ничего — выманим. Да я и будки вроде никакой не видел?» Стащил рюкзак, достал из него моток бечевки и, присмотрев достаточно толстую, растущую в нескольких метрах от обрыва молодую березку, привязал к ней конец веревки и уложил ее широкими петлями на снег. Снял винторез с плеча и, зажав его приклад под мышкой, снял с предохранителя и включил подсветку прицела. Не спеша, едва приподнимая ноги над укрытой пушистым снежным покрывалом промерзшей, покрытой твердым настом землей, подобрался к самому краю скального выступа и, наклонившись, осторожно посмотрел вниз: «Да точно, проспал, бродяга. Лежит без движения. Правда, хреновенько лежит-то. Одна задница из-за поленницы выглядывает. Ну это мы сейчас поправим. — Покрутил головой, поднял обломанную ветку и бросил ее в сторону. Собака моментально зашевелилась. Встала на ноги, отряхнулась и навострила уши. — Вот сейчас толково встал, как надо. — Прижал приклад к плечу и положил сетку прицела под левую лопатку пса. — Дважды нажал на курок и увидел, как собака тоненько взвизгнув, свалилась на бок и, свернувшись калачиком, засучила лапами. Но агония ее продолжалась совсем не долго — всего лишь каких-то несколько секунд. По крайней мере, одна из пуль легла туда, куда и целился, — точно в сердце. — Молоток, — похвалил он себя мысленно, — еще не разучился. Теперь бы также и с этими засранцами. — Прислушался, посмотрел на холмики заснеженных землянок: — Спят, как сурки. Ни один дымок еще не курится. Прям, как горожане, бля… Ну лады. Тогда приступим». Подошел к березке, расправил ремни разгрузки и, зажав в кулаке свободный конец веревки, потянул ее к обрыву. Сбросил вниз и, очистив ногой от снега кромку скального выступа, повесил винторез на шею и, натянув перчатки, приступил к спуску. Как только уцепился двумя руками за веревку, она под его немалым весом тут же сильно спружинила. Видимо, зацепилась где-то за наледь или вмерзший в наст сучок. Его резко потянуло вниз и тут же подбросило вверх. И он моментально понял, что она не выдержит. Как только начнет перебирать по ней руками, она тут же и оборвется. Время на размышление не было, и он, ослабив захват, быстро заскользил вниз. В нескольких метрах от земли крепко сжал ладони, чтобы хоть как-то притормозить стремительное падение, и их тут же обожгло дикой, пронзающей болью. А через мгновение и порезанная острогой нога словно ухнула до самого бедра в серную кислоту. Боль была просто адская. Она в один миг распространилась по всему телу, и даже в затылке с чудовищной силой заломило. Он, крепко, до хруста сцепив челюсти, задавил рвущийся наружу стон и в изнеможении откинулся на спину. Но через несколько секунд, уловив ухом какой-то тихий шорох в стороне поленницы, резко сократив мышцы живота, бросил грудь вперед и, пригнув голову, сорвал с шеи ремень винтовки и направил ее в сторону звука. А еще через мгновение, услышав сухой металлический щелчок, похожий на звук взводимого курка, потянул на себя спусковую скобу.

Все, что происходило с ним потом, виделось, как в густом молочном тумане: черная длинная тень, метнувшаяся к нему не от поленницы, а откуда-то с совсем другой стороны — от входа в землянку; выпученные блестящие глаза здоровенного мужика с бородой широкой, как лопата; громадные лапищи, мертвой хваткой сомкнувшиеся у него на горле…

— Здорово, Сань. Давненько мы не виделись, — едко бросил Мостовой, глядя на своего бывшего закадычного друга. — Думал, наверно, что я тебя бездарно провороню? Рассчитывал нас врасплох застать?

— Да тебе, сучок, повезло просто где-то на мои следы наткнуться, — мигом сообразив, в чем дело, откликнулся Славкин, морщась от вернувшейся вместе с сознанием боли. — Ну, ты же у нас — везунчик по жизни. Сморчок, конечно, полный, но этого от тебя не отнимешь. Прет тебе везуха постоянно. — И, показав зубы, окрысился: — Только мы ж с тобой, братишка, еще не закончили.

— Да однозначно — закончили, — отрезал Мостовой, с проскочившей в голосе ноткой неуверенности и, обежав торопливым взглядом Славкина, не отрывая глаз от него, спросил: — Калистрат, а ты его хорошенько проверил?

— Да все, как есть, ощщупал. И карманы вывернул. Ничё боле при ём нету.

— Что, ссышь, Андрюша? Ну, признайся? Да ты ж у нас всегда ссыкуном был, — подначил его Славкин.

— Врешь, как всегда, — успокоившись, показательно усмехнулся в ответ Мостовой. — А чего тебе остается, супермен картонный?

— Тогда скажи, чтобы мне руки развязали. Уже совсем не чувствую. Меня щитомордник в палец цапнул, когда я в яму провалился… Если действительно не ссышь, конечно, если очко у тебя не играет… Да хотя б при бабе-то не позорился… геррой. Вас же здесь — шестеро, а я — один, — сказал Славкин и, явно провоцируя Андрея, окинул присевшую у камелька притихшую Глушу открыто похотливым масленистым взглядом: — А, красавица?

Мостовой посмотрел на ноги Славкина, обмотанные сыромятными ремнями по всей длине, на его крепко перетянутые по запястьям руки, посиневшие и опухшие от нарушенного кровообращения и, неприязненно блеснув глазами, бросил:

— Ничего — перебьешься.

— Да тебе же хуже… Ты ж у нас пацифист, бля. Меня прикончить ты не сможешь — духу у тебя на это не хватит. Кишка тонка… А, начнись гангрена, запашок от меня пойдет убойный, поверь моему опыту. Ну, это, правда, твоя замута.

— Да ничего, перенесем как-нибудь. Не брезгливые. А нужда возникнет — так я сам тебе твои поганые грабки топором отхерачу. Уж тут ты не беспокойся, — сказал Андрей, но, увидев, как при его словах испуганно дернулись плечики Глуши, сказал: — Ладно… Никита… развяжи ему руки. На время… Пускай разомнет немного. А потом опять завяжешь. Только не так сильно. Калистрат слегка перестарался.

Никита ворчнул что-то недовольно, но не стал препираться. Подошел к пленнику и, присев на корточки, отложив карабин в сторону, поднял его связанные запястья, подцепил зубами кончик ремня, помотав головой, ослабил его и, распустив, отклонился.

— У-у-ух, — с преувеличенным облегчением выдохнул Славкин, пошевелил пальцами, потряс освобожденными руками и, резко выбросив вперед правую, сгреб одежду на плече Никиты, рванул его на себя, развернул и бросил себе на ноги. И тут же, обхватив его шею левой рукой, зажал под локтем голову Никиты в железный замок: — Стоять, сучки! Не дергаться! Бошку ему сверну! Стоять, я сказал, не двигаться! — А через секунду, в одно молниеносное, почти неуловимое взглядом движение выдернул правой из-за спины нож и прижал его к горлу Никиты: — Ну вот. А, говоришь, картонный! Да тебе, сосунку, до меня — как до Москвы раком.

— И что дальше? — насколько мог спокойно в возникшей ситуации спросил у него Мостовой, а его отвердевшие икроножные мышцы уже колотила мелкая противная дрожь, и язык прилипал к гортани. Спросил и с ужасом подумал: «У него же нож стреляющий?! А если — в Глушу?!»

— Да все, что угодно. Ты же для меня сейчас, родной, в лепешку расшибешься. Что скажу, то и сделаешь. Нужно будет, и эту кержачку свою ненаглядную на случку сдашь…

— Ну уж это ты…

— Заткнись! Заткнись и слушай, пока я добрый. Пока я этого Никитку вашего на ломти не порезал… А ты, щенок, не елозь мне тут, а то в момент сопатку отхвачу. — Оторвал на мгновение нож от горла парня, чиркнул кончиком лезвия его по носу и тут же вернул руку обратно. Из пореза обильно засочилась кровь, потекла тонким ручейком по подбородку парня.

— Ой, — вскрикнула Глаша и закрыла лицо ладошками.

— Иди-ка, девка, отсель! — гаркнул на нее Елизар. — Беги отселя к Аграфене!

— Стоять, я сказал! Я никого не отпускал!.. Один шажок только сделай, сикушка драная, и я ему в момент глаз вырву. А потом и второй — для пары. Вот тогда вы тут у меня все от радости в штаны наделаете… Я же не шучу, братишка, ты же знаешь? Так, нет?

— Знаю, — сглотнув застрявший в горле комок, произнес Мостовой и подумал: «Нельзя с ним спорить. Ни в коем случае! Только бы его как-то из себя не вывести?»

— Ремни на ногах разрежь. Быстро. Просто разрежь и отойди, понял?

— Ладно, — ответил Андрей, положил автомат на пол и взял из руки Назарова протянутый охотничий нож. Замялся на секунду, и Славкин тут же среагировал:

— И не пробуй даже, я быстрее. Ты уже не раз в этом убеждался.

Андрей разрезал ремни, демонстративно приподнял и развел руки в стороны и отступил на несколько шагов назад.

— Слушай, Сань, — сказал он после недолгой паузы. — Давай уже всю эту ерунду заканчивать? Хочешь уходить — иди. И я с тобой пойду — безоружный. Куда скажешь — туда и пойду. Куда прикажешь…

— Это само собой. Пойдешь, конечно. А куда ты денешься? Но это все — потом, попозже, — перебил его Славкин и, подергав ногами, сбросил с них разрезанные путы. Подтащил к себе сползшего Никиту и продолжил: — Я в твоем благоразумии, Андрюша, не сомневаюсь. Уж что-что, а этого дерьма в тебе — навалом… А сейчас мы пока с тобой малёк за жизнь погутарим.

— О чем?

— Да обо всем, братишка, обо всем. Обо всем и в наше удовольствие. А вы… все, — сказал и поочередно обвел взглядом Елизара, Калистрата, Назарова и приобнявшего, прижавшего к себе испуганную, сжавшуюся в комочек Глушу Семеныча, — будете слушать. И не дай бог, пока не разрешу, хоть одна падла с места сдвинется. — Подождал немного, убедился в том, что его слова в полной мере дошли до каждого из присутствующих, и удовлетворенно хмыкнул.

— Ну, я тебя слушаю, — намеренно просящим тоном поторопил его Андрей.

— Это хорошо. Молоток. Тогда — по порядку, — сказал Славкин и прищурился: — Думаешь, братуха, я вас там, на прииске, по приказу начальства в живых оставил? Отнюдь. Завалил бы обоих на месте, и вся недолга. И никто бы мне и слова не сказал… Сначала вас, а потом и этих.

— Не сомневаюсь, — покладисто согласился Мостовой, а сам подумал: «Черта с два ты бы их без моей помощи в тайге отыскал».

— Да ты пупок-то понапрасну не рви, — усмехнулся Славкин и, словно угадав его мысли, презрительно скривился: — Да я бы все эти твои наивные секреты из тебя бы в шесть секунд выдавил. Да прямо там, на месте. И вариантов у меня, старичок, было море. Стал бы я, к примеру, у тебя под носом этого хрыча твоего Семеныча на кусочки резать, и ты б у меня в момент запел, как соловушка. А нет — так засобачил бы тебе от души скополаминьчика. Или ему, к примеру… Так что все это — детский лепет, вообще не проблема… Просто мне, братишка, аж жжжуть, как вдруг захотелось, чтобы ты сюда, к духоборам этим пришибленным, дотопал. А самое главное — к этой своей зазнобушке ненаглядной. Она же для тебя сейчас — последний шанс, так?

— Не понял, — ответил Андрей, а в голове промелькнуло: «А может, он действительно невменяем? Совсем не отдает себе отчета? Но почему же речь тогда такая связная?»

— Да все ты понял, чмошник хитроумный. А не понял, так я тебе сейчас подробно объясню, — сказал Славкин, и его рука, держащая нож, заметно вздрогнула. Лезвие ножа слегка прорезало кожу на шее Никиты, и тот инстинктивно дернулся. — Я же сказал, не елозь, сопля! — рыкнул на него Славкин и снова перевел глаза на Мостового: — Думаешь, наверно, для чего мне это нужно? А для того, братуха, для того… для того, чтобы этой сыкухе твоей бестолковой на тебя глаза открыть, чтобы она, идиотка, поняла, в кого по дури втюрилась.

«Нет, он точно сумасшедший! — подумал Мостовой. — Больной на всю голову!» — Подумал, и под ложечкой заныло.

— Ну, про то, как он баб бессчетно трахал, я тебе рассказывать не стану, — погасив в себе вспышку злости, снова ровным тоном продолжил Славкин. — Эта тема — мало интересная. Хотя и тут, конечно, есть о чем порассказать. Хотя б про позы, про позиции… Но я тебе вот что лучше расскажу… — И, заметив, что Глуша спрятала лицо на груди у старика, рыкнул на нее: — Сюда смотри! В глаза мне!.. Вот так. Смотри и слушай… А ты знаешь, детка, какое чмо ты приголубила? Какого хмыря бессердечного? Да он же жену свою с грудным младенцем на улицу выбросил, выгнал ее, как последнюю шавку, вышвырнул из дома без копейки денег…

— Врешь ты все, — не выдержав, встрял Мостовой. — Это она меня бросила. И дочь тогда уже совсем не младенцем была. Ей уже пятнадцать исполнилось. — Сказал и подумал: «Господи, зачем я это все ему говорю, зачем объясняю?»

— Во-от, уже оправдывается, — удовлетворенно разулыбился Славкин. — То ли еще будет… А давай-ка я тебе лучше, девонька, о другом расскажу… О том, например, как он из-за бабок своего корешка-уголовника запорол ножиком. Проигрался в пух в очко и пырнул его в живот так, что кишки наружу полезли…

— Опять ты врешь, скотина, — ответил Андрей, уже с трудом сдерживаясь. — Ты же сам все это и устроил. Сам и организовал, чтоб меня подставить!

— Сори, — дурашливо скривился Славкин. — Как-то в суете этой из башки выпало. Но это не страшно. У нас же еще до хрена чего в запасе интересного… Вот, еще вспомнил, к примеру. Ну, тут уж ты, братуха, никак не отвертишься… А, знаешь, зая, как этот твой герой доморощенный мэра Ретиховского уделал? — сказал и, с торжествующим самодовольным видом посмотрев на Андрея, подмигнул ему: — Так вот, о чем это я? — притворно озадачился, продолжая куражиться. — А! Так вот я о мэре этом… Он же ему, милочка, яйца и член отрезал. Представляешь? Вот так вот взял его за писюльку, оттянул и отчикал ее скальпелем под самый корешок. Не веришь? А ты у него спроси, попроси, и он тебе все расскажет… во всех подробностях, прямо в цветах и красках… Вот же садюга. Ну, отморозок просто. Не-е-т, я бы так не смог.

«Опять ты врешь, сволочь! — хотелось крикнуть Андрею. — Да ты еще и не на такое способен!» Очень хотелось, но он только стоял столбом, просто кожей спины ощущая направленный на него вопрошающий, умоляющий взгляд Глуши. Стоял и чувствовал, как напрягаются, твердеют мышцы, как сводит судорогой руку с зажатой в ней ножом. Стоял и думал: «Убью я эту сволочь. Все равно убью. Убью непременно! Разорву я эту мразь на части!»

— Ага, вот тут я, кажется, в самую точку попал, — хохотнул Славкин. — Вижу, брателло, это тебе дюже понравилось. — И, переведя глаза на девушку, опять гоготнул: — И тебе, детка, как вижу, тоже! А теперь представь себе, малыш, как он этими самыми своими шальными ручонками… измазанными в крови и сперме… тебя, роднушку, к сердцу прижимает, не-е-е-жненько так за титьку лапает. Представляешь?

— Что тебе нужно? — прикрыв глаза, сдерживаясь из последних сил, прервал его больные излияния Андрей.

— Да ни черта мне от тебя не нужно! — неожиданно, как порох, вспыхнул, взорвался Славкин. — Ни черта не нужно, чистоплюй ты хренов! Да ты же у нас такккой праведник! Все в говне кругом, один ты в шоколаде! Так, что ли?! На словах, правда, а на деле?! Вот из-за таких, как ты, слюнтяев куча нормальных пацанов в Афгане полегло! Куча! — закричал, брызгая слюной. — Из-за таких, как ты! Из-за тебя, падла! Конкретно из-за тебя! — Проорал и так же внезапно стих. Но глаза его налились кровью, на лбу жилы вылезли. — Да ты даже завалить никого толком не можешь. Да что ты вообще можешь, трепло огородное?.. А?.. Молчишь? Тогда сюда гляди. Гляди внимательно. — Сказал и, ухватив Никиту за волосы, резко вздернул вверх его голову и полоснул его ножом по горлу. Никита захрипел, задергался, забился в конвульсиях. И кровь потоком хлынула ему на грудь.

Андрей сорвался с места, в одну секунду преодолел разделяющее его со Славкиным расстояние и снизу, без замаха, бросил вперед руку с приросшим к ней ножом. Удар пришелся Славкину в глаз. Мостовой с треском вырвал застрявшее в глазнице широкое лезвие и, отшвырнув в сторону мешающее ему обмякшее тело Никиты, нанес врагу очередной удар. Тыкал, садил в него ножом. Долбил куда попало, без разбора: в лицо, в горло, в поднятую руку, в грудь, в живот. Бил и бил, с каждой секундой все больше остервеняясь, безостановочно, бездумно, уже ничего не слыша и не видя, ничего вокруг себя не замечая. Ни то, как с громким шумом пролетел над скитом вертолет, ни то, как, схватившись за сердце, вскрикнул Елизар и осел на пол. И только когда завыла, завизжала Глуша, и ее ломкий пронзительный голосок, как острый нож, проник в сознание, остановился и, встряхнув головой, уронил руки. Мутным взглядом посмотрел на девушку и пошел к ней, запинаясь, шатаясь, как пьяный.

Глуша оттолкнула от себя Семеныча, рванулась к двери, ударила в нее плечом и, вывалившись за порог, бросилась куда-то напрямик через болото. Бежала, спотыкалась и падала, барахталась с визгом в снегу. И снова рвалась вперед, продираясь между высоченными, доходящими ей до пояса кочками. А он стоял в дверном проеме, повиснув на прогнувшихся плечах, как на сломанных крыльях, упираясь обессилевшими, дрожащими, окровавленными руками в дверную раму, и, глядя ей вслед, шептал, как заведенный: «Ничего… уже не осталось… Ничего не вернуть… Ничего… никогда… не изменишь».

Примечания

1

Морок — затяжное ненастье (мест.).

2

Добрать — найти и убить подраненного зверя (охотн. сленг).

3

Бутарить — вести добычу золота и драгоценных камней с помощью бутары — примитивного промывочного станка.

4

«Холодный» кержак — старообрядец по крещению, не признающий предписанных верой строгих самоограничений.

5

Лудёва — специальное, иногда в несколько километров длиной, заграждение из поваленных деревьев, предназначенное для ловли животных. На ее протяжении — несколько специально оставленных узких проходов с замаскированными ловчими ямами. На дне этих ям обычно — вбитые в землю заостренные на концах колья (охотн.).

6

Заложный — отвернувшийся от бога и заложивший душу антихристу кержак, сотворивший смертный грех, нарушивший заповедь «не убий», за что он навсегда отринут от общины и отпет заживо.

7

Ладанка — маленький мешочек с каким-нибудь предметом, заговором (первоначально с ладаном), носимый на груди, как талисман.

8

Бакланят — говорят (угол. жарг.).

9

Шняга — мелочь (угол. жарг.).

10

Рамсы разводить — вмешиваться не в свое дело (угол. жарг.).

11

АС «Вал» — (автомат специальный) — бесшумный автомат, стоящий на вооружении подразделений специального назначения России.

12

Брэк — браконьер (проф. сленг).

13

Пертурбация — (лат. perturbatio — расстройство, смятение) — гравитационное возмущение. В переносном смысле — внезапное, резкое нарушение нормального хода какого-то процесса, вызывающее замешательство, смятение.

14

Карандаш алмазный — предназначен для определения подлинности камней. Похож на обыкновенную автоматическую авторучку.

15

Каратомер веерный — простая складная конструкция из никелированной стали, с помощью которой производится измерение алмазов от 0,01 до 6,0 карата.

16

Кейп — алмаз с самым распространенным среди добываемых в мире желтоватым оттенком.

17

Фэнси — fancy — фантазийные — цветные алмазы — чрезвычайно дорогие раритетные камни.

18

Ятер — голубовато-белый алмаз.

19

Ривер — совершенно прозрачный голубовато-белый.

20

Рефрактометр — высокоточный прибор для определения оптических характеристик драгоценных и полудрагоценных камней, их идентификации (показателя преломления RI, величины двойного лучепреломления и оптического знака).

21

Дисперсия — (от лат. dispersio — рассеяние) — разложение света.

22

Анизотропия — неодинаковость свойств среды. Например, физических: показателя преломления и скорости света.

23

Маньчжурец (маньчжурский заяц) — мелкое млекопитающее рода зайцев. Распространен на юге Дальнего Востока. Длина тела 40–55 см при весе 1,3–2,5 кг.

24

Калкан — характерная особенность взрослых кабанов-самцов — хрящевой подкожный нарост-панцирь на груди и шее.

25

Камус — кожа, снятая с ноги сохатого или изюбря.

26

Ровдуга — кожа сохатого.

27

Оморочка (берестянка) — лодка из бересты на тонком деревянном каркасе.

28

Толпыга — толстолобик (местн.).

29

Малопулька — мелкокалиберная винтовка (местн.).

30

Борикса — жирная кета со шкурой (удэг.).

31

Макори — чистое мясо кеты без костей (удэг.).

32

Ульчи — (самоназвание нани, ульча — «местные люди») — малочисленная тунгусо-маньчжурская народность, проживающая в бассейне Нижнего Амура. Традиционные промыслы — круглогодичное рыболовство и охота.

33

Асанна — дикуша (нанайск.) — одна из редких и малоизученных птиц семейства тетеревиных, обитающая на горно-таежных участках Сихотэ-Алиня. Совершенно не боится человека, что поставило вид на грань полного уничтожения.

34

Канюк (обыкновенный) — вид хищных птиц рода «канюки» семейства ястребиных.

35

Пудя — дух-хозяин огня и домашнего очага (ульчск.).

36

Нгэвэн — плохие черти (ульчск.).

37

Амба — злые духи (ульчск.).

38

Промежуточный мир (алдан були) — место, куда, по ульчским преданиям, попадает не сопровожденная соответствующим образом душа. Она живет там в ветхом шалаше, испытывая всевозможные лишения, голод и холод.

39

Були — загробный верхний мир (ульчск.).

40

Касаты-шаман — очень сильный, признанный всеми шаман (ульчск.).

41

Аями — дух-помощник и покровитель шамана, переходящий к нему по наследству (ульчск.).

42

Муса — жизненная линия (ульчск.).

43

Мусунчу — удачливый человек (ульчск.).

44

Исачила — ясновидящий (ульчск.).

45

Х А Д — афганская госбезопасность.

46

Камис — длинная свободная афганская рубаха до колен или ниже, обычно из хлопчатобумажной ткани.

47

Партуги — традиционные широкие штаны.

48

Четурасти! Хубасти? — приветствие-расспрос, аналог русского «Привет! Как жизнь? Как дела?» (дари).

49

Бобо — старик (дари).

50

Запах священного сандалового дерева — аромат духовности, используется при медитациях, приближает верующего к божественному, помогает достойно встретить смерть.

51

Кулах (колах) — шапочка, на которую наматывается чалма.

52

Амба — местное название тигра у аборигенов (ульчск.).

53

ППЖ — походно-полевая жена.

54

Чарс — одна из разновидностей афганского наркотика.

55

Кишмишевка — местная самогонка.

56

«Фенька» — граната «Ф-1».

57

Шароп — одно из названий местной самогонки.

58

Шурави, таслим! — Русский, сдавайся! (афган. — пушту).

59

Уикта — звезда (ульчск.).

60

Комбо — ковшик — созвездие Малой Медведицы (ульчск.).

61

Няри — Полярная звезда (ульчск.).

62

Удэ поктони — Дорога кабарги — Млечный Путь (ульчск.).

63

Кулёмка — известный с давних времен «гуманный» самолов: пушной зверек, попадая в ловушку, не бьется, не пытается отгрызть себе лапу, как это бывает в капкане, а погибает мгновенно. Состоит из огороженного колышками дворика с пищевой приманкой, насторожки и тяжелого давка.

64

Привада — пищевая приманка.

65

Путик — пробитая в зарослях, протоптанная в снегу тропа, вдоль которой выставляются капканы (охотн.).

66

Минхуза — куница (местн.).

67

Нани («люди земли») — самоназвание ульчей. Также — нани, нанай называют себя и нанайцы (гольды, орочи). «На» — человек, «най» — земля (нанайск.).

68

Пудя — дух-хозяин огня и домашнего очага (ульчск.).

69

Тэму — дух-хозяин водной стихии (ульчск.).

70

Дуэнтэ Эдени — дух-хозяин тайги (ульчск.).

71

Эндури — дух-хозяин неба (ульчск.).

72

Сиун — солнце (нанайск.).

73

Акпан — «отец неба» (нанайск.).

74

Восходящее солнце! Восходящий отец неба! Дайте хорошего здоровья, хорошей жизни! Как-нибудь пожалейте, чтобы хорошо было! Чтобы плохого не было! Восходящее солнце, свети мне в лицо лучами! Как-нибудь пожалейте! Восходящий Акпан! Восходящее солнце! — древняя нанайская молитва о здоровье, благополучии и удачном промысле.

75

Трихинеллез — гельминтоз, характеризующийся поражением внутренних органов и центральной нервной системы. Возбудитель — трихинелла. Человек заражается при употреблении в пищу инвазированного личинками трихинелл мяса.

76

Синявка — местное название горчака, маленькой сорной рыбешки, обитающей в неисчислимом количестве в большинстве водоемов Дальнего Востока. Обычно используется рыбаками в качестве живца при ловле хищной рыбы.

77

Ауринский утес — с ульчского «аури» — «место снов» — живописный утес на берегу Амура в 10 км ниже села Булава — место поклонения и культа приамурских народностей.

78

Мангму — Амур (удэг.).

79

Нихромка — тонкая проволока из не хромированной стали, используемая охотниками при ловле мелких пушных зверьков с помощью петель (охотн.).

80

Лимонник китайский — вьющаяся листопадная лиана, произрастающая в Китае, Японии и Корее, а также в Приморском и Хабаровском краях, Амурской области и на Сахалине. Плоды обладают тонизирующими целебными свойствами.

81

Поблазнилось — показалось (прост.).

82

Гамануло — прошумело (прост.).

83

Забока — пойменное редколесье вдоль берега (местн.).

84

Бемитил — актопротектор, повышающий работоспособность.

Content

Сергей Зверев
Обряд на крови

Славкин

Андрей

Славкин

Андрей

Назаров

Славкин

Андрей

Айкин

Славкин

Назаров

Айкин

Славкин

Назаров

Андрей

Назаров

Славкин

Андрей

Краев

Славкин

Назаров

Андрей

Краев

Славкин

Андрей

Краев

Андрей

Славкин

Андрей

Семеныч

Назаров

Семеныч и Айкин

Славкин

Краев

Андрей

Славкин

Краев

Айкин

Славкин

Краев

Андрей

Айкин

Славкин и Айкин

Краев

Андрей

Краев

Славкин

Андрей

Нилов и Краев

Славкин

Андрей

Нилов

Андрей

Славкин

Андрей

Славкин и Мостовой

Примечания