Евгения Марлитт

Брак по расчету. Златокудрая Эльза

Сборник

Брак по расчету

Глава 1

Над прудом, высоко в синем весеннем небе, виднелось неподвижное черное пятно. В серебристой воде играло множество рыб; все было здесь так уединенно и безмолвно, что даже старые гигантские деревья, окаймлявшие зеркальные воды, не могли защитить их обитателей от крылатого хищника, стремительно падавшего с поднебесья за добычей и нарушавшего веселую жизнь водяного царства. Сегодня, однако, он не решался спуститься, так как, против обыкновения, здесь было много людей, и взрослых и детей, и последние кричали, шумели и бросали в него своими пестрыми мячиками; распряженные для отдыха лошади громко ржали и копытами взрывали прибрежную землю, а сквозь кроны деревьев неслись к небу легкие облачка дыма. Людской шум и дым не нравились хищнику, и он, мрачный, стал подниматься все выше и выше, подальше от детских голосов, пока совсем не скрылся, и тяжеловесное тело его будто рассыпалось и рассеялось в голубом эфире.

На левом берегу пруда ютилась рыбачья деревенька — домиков в восемь. Они стояли поодаль один от другого, под сенью столетних лип, ветви которых спускались так низко, что соломенные крыши чуть ли не касались нижних ветвей; с южной стороны домиков росли кусты шиповника и боярышника, вдоль стен были развешаны сети и сачки, а перед входными дверями стояли деревянные скамейки — все это резко выделялось на светлом фоне прибрежья.

Но напрасно ваш взгляд стал бы искать крепкие фигуры рыбаков: их тут не было. Хорошо было и то, что громадный парк со своими вековыми деревьями совершенно скрывал лежавшую за ним столицу; создавалось впечатление, что находишься в патриархальном центре сельской жизни, пока не отворялась дверь одного из домиков.

Если бы германский герцог мог предвидеть, что за безвинный Малый Трианон блестящая французская королева поплатится впоследствии головой, то рыбачья деревенька, наверно, никогда не была бы построена. Но он не обладал даром предвидения, потому это прелестное подражание вот уже более ста лет стояло на берегу пруда, представляя собой снаружи первобытную идиллию, внутри же вполне удовлетворяя всем прихотям избалованного роскошью человека. Если бы вы вошли в один из домиков, ваша нога утонула бы в богатейших пушистых коврах; мебель и стены были обиты тяжелыми шелковыми материями, простенки скрывались под зеркалами, хотя по наружности домики и кокетничали бедностью и простотою. Но нельзя же было, в самом деле, обедать за белым деревянным столом, а тем более отдыхать после упоительных игр на жесткой деревянной скамейке!

Герцогский дом, одному из владельцев которого рыбачья деревня была обязана своим существованием, строго придерживался старинного обычая, по которому каждый наследник престола должен был посадить липу на восьмом году своей жизни. Таким образом луг, раскинувшийся на левом берегу пруда и прозванный Майенфестом, сделался историческою знаменитостью, чем-то вроде генеалогической таблицы. Случалось, что посаженная герцогской рукой липа не принималась, но были в Майенфесте и поистине редкие экземпляры. Вековые исполины, стволы которых были покрыты серо-зеленоватым мохом, точно панцирем, простирали длинные ветви над своими потомками и над слабыми деревцами, которые — увы! — и здесь встречались, несмотря на то что были посажены рукой герцогского сына.

Именно сейчас, в мае, наступила очередь наследного принца Фридриха. Само собой разумеется, двор и лояльная столица праздновали этот день по предписанному издавна обычаю. Были приглашены все дети лиц, принимавшихся во дворе; менее счастливые, не имевшие ни баронской, ни дворянской короны, тоже приехали со своими родителями, чтобы хоть издали видеть, как наследный принц будет управляться с заступом. За Вагенбургом тянулось по дорогам и тропинкам множество народа, а молодые парни влезали на деревья, служившие, бесспорно, самыми лучшими наблюдательными пунктами.

Торжество было двойное. Полтора года тому назад умер владетельный герцог, отец наследного принца, и только сегодня вдова его, красавица герцогиня, сняла траурный наряд, который носила так долго.

Она стояла тут же, возле только что посаженной липки. При взгляде на нее нельзя было ни минуты усомниться в том, что она здесь царица всего собрания. Она была вся в белом, только у пояса приколот бледно-розовый цветок шиповника, да от пунцовой подкладки маленького зонтика, который она держала над непокрытой головой, падала розоватая тень на ее лицо, на прямой, остренький, очень маленький носик и полные, хотя и бледные губы. Неправильные черты лица, густые, как грива, с синеватым отливом волосы, легкая синева под глазами и тот восковой, безжизненный цвет лица, который так часто служит признаком страстной натуры, придавали ее лицу красоту испанской креолки, хотя, разумеется, в жилах немецкой герцогини не было ни капли этой крови.

Она следила за полетом хищника так же внимательно, как и толпа детей, сопровождавшая восторженными криками его исчезновение.

— Ты опять не кричал с нами, Габриель, — сердито заметил маленький мальчик стоявшему около него другому, постарше, белое полотняное платье которого резко отличалось от изящных костюмов прочих детей.

Мальчик не ответил, а растерянно и смущенно опустил глаза, и это страшно рассердило младшего.

— Разве тебе не стыдно перед другими мальчиками, негодный мальчишка?.. Кричи сейчас же ура! И мы тоже закричим, — приказывал и в то же время подбадривал он.

Мальчик в белом платье в испуге отвернулся. Он хотел было уйти, как вдруг маленький мальчик с быстротой молнии поднял свой хлыст и ударил им несчастного по лицу.

Остальные дети мигом разбежались, и дрожащий от гнева мальчик на несколько минут остался один. Это был идеально красивый ребенок, в изящном зеленом бархатном костюме, с чудными каштановыми локонами, преисполненный силы и величия; наследный принц, брат его и вся их детская свита не могли бы с ним сравниться.

Бедная и испуганная наставница его поспешила к нему, но герцогиня остановила ее и взяла его за руку, крепко сжатую в кулак.

— Это нехорошо, Лео, — сказала она, но в голосе слышалось более нежности, чем гнева.

Мальчик резко высвободил свою руку из мягкой, бархатной руки герцогини и, бросив искоса взгляд на удалявшегося побитого им товарища, развернулся на каблучке.

— Что ж такого! — проворчал он. — И поделом ему! Папа его тоже терпеть не может и говорит: «Этот трус боится даже своего собственного голоса».

— Положим, что так, маленький упрямец; тогда для чего же ты настаиваешь, чтобы этот Габриель сопровождал тебя всюду? — спросила, улыбаясь, герцогиня.

— Потому… ну, потому что я так хочу!

С этими словами Лео гордо поднял свою кудрявую головку и, повернувшись спиною ко всему обществу, как будто оно для него и не существовало, скрылся за одним из домиков. Он пошел в обход к той старой липе, за которой спрятался обиженный им мальчик.

Бедняжка одиноко стоял, прислонившись к дереву. То был мальчик лет тринадцати, с выразительным, печальным лицом, скорее не худой, а стройный, с изящной фигуркой. Он намочил в пруду платок и приложил его к левой щеке, между тем как губы его нервно подрагивали, не так от боли, какую причинил ему удар хлыстом, как от внутреннего волнения.

Маленький Лео обошел вокруг него несколько раз, порывисто щелкая в воздухе хлыстом.

— Тебе очень больно? — спросил он вдруг коротко и резко, мрачно сдвинув брови и топнув ногой.

Габриель отнял от лица платок, чтобы снова смочить его водой, открыв шедший поперек щеки красный рубец.

— О нет! — отвечал Габриель кротким, в высшей степени благозвучным голосом. — Только жжет немного.

В одно мгновение хлыст очутился на земле, и с раздирающим душу криком Лео бросился Габриелю на шею.

— Я слишком дурной мальчик! — воскликнул он. — Вон там лежит мой хлыст, Габриель, возьми его и прибей меня также!

Прочие дети смотрели, разинув рот, на этот неожиданный порыв горького раскаяния. Герцогиня тоже была недалеко; должно быть, странное ощущение овладело ею, потому что она стремительно бросилась к ребенку, прижала его к сердцу и стала осыпать поцелуями его красивое лицо.

— Рауль! — едва слышно прошептала она.

— Ах, глупости! — проворчал мальчик, с силой высвобождаясь из ее объятий. — Раулем зовут моего отца!

На бледных щеках герцогини вспыхнул яркий румянец, она выпрямилась и с минуту оставалась неподвижной, потом медленно повернула голову и робко и нерешительно огляделась; дамы, только что стоявшие неподалеку, теперь исчезли за дверью ближайшего домика.

Глава 2

По дороге из столицы катился придворный экипаж; в глубине его сидел господин, а рядом с ним на голубых шелковых подушках лежали принадлежности для игры в крокет. Карета только свернула на главную дорогу, пролегавшую вдоль пруда, как из чащи показался пешеход. Находившийся в карете господин тотчас же велел кучеру остановиться.

— Здравствуй, Майнау! — воскликнул он. — Не сердись на меня, если я замечу, что тебя ждут с замиранием сердца, а ты бродишь бог знает где!.. Липа уже давно стоит, и ты лишил дом Майнау возможности с гордостью передавать из рода в род предание, что твоя рука держала ствол липы в то время, когда Фридрих XXI засыпал землей ее корни.

— За это когда-нибудь завесят мой портрет траурным флером.

Господин в экипаже засмеялся и, отворив дверцу, движением руки пригласил Майнау сесть в экипаж.

— Как! Сесть в карету, Рюдигер? Нет, благодарю покорно! — воскликнул с комическим ужасом Майнау. — Я, слава Богу, еще не страдаю подагрой! Поезжай далее с гордым сознанием исполненной тобой миссии! Ведь ты должен был привезти забытый крокет, счастливец?

Рюдигер выскочил из экипажа, захлопнул дверцу и, приказав кучеру ехать вперед, пошел вместе с Майнау по тропинке, ведшей через парк к рыбачьей деревне… Странно было видеть их вместе: приехавший в экипаже был маленьким, полным и чересчур подвижным; товарищ же его был очень высок, так что ему приходилось часто раздвигать нижние ветви деревьев, чтобы не задеть их головой. Этот человек обладал незаурядной наружностью; в выразительном лице и во всех его движениях замечался какой-то демонический огонь, то мечтательно светившийся в его глазах, то через минуту заставлявший нежную, мягкую руку его сжиматься в кулак, точно она готовилась свалить на землю ненавистного противника. Своевольный мальчик, которого мы видели в рыбачьей деревне, был невероятно похож на него.

— Так пойдем! — сказал Рюдигер. — К несчастью, на обед сегодня мы не опоздаем ни в коем случае… Брр! Детская кашка и пудинги во всевозможных видах!.. Выговора я также не боюсь, потому что приведу тебя с собой… À propos[1], ты дня на два уезжал, как сообщил твой Лео герцогине?

— Да, уезжал, достойнейший друг.

В этом лаконичном ответе звучала такая ирония, что у маленького подвижного господина вопрос «куда?» так и замер на губах… Они только что вышли из чащи, как перед ними открылся вид на спокойную поверхность пруда и рыбачью деревеньку, расположенную на другой его стороне.

Под липами были расставлены покрытые белоснежными скатертями столы. Между ними и тем из домиков, у дверей которого был виден герцогский повар в белом колпаке, суетившийся у плиты, бегали взад и вперед официанты — готовился обед.

Взволновавшая всех сцена, разыгранная маленьким Лео, была давно забыта; дети играли в разные игры, и все способные бегать принимали участие в игре — и грациозные фрейлины, и стройные камер-юнкеры. И даже менее подвижные кавалеры, толстяки и страдающие одышкой обер-гофмейстеры ковыляли, похлопывая в ладоши, среди групп резвившихся детей.

Герцогиня подошла так близко к берегу пруда, что вода едва не касалась ее ног. Точно белоснежный лебедь, тихо колыхалось ее отражение в зеркальной поверхности. Некоторые из приближенных дам принесли ей венок из дикого винограда и полевых цветов; он оттенял ее лоб и спускался длинными зелеными гроздьями на ее роскошные плечи.

— Офелия! — воскликнул барон Майнау вполголоса, в патетическом жесте подняв руку, и в тоне, каким он это произнес, прозвучал неприкрытый сарказм.

Спутник его заволновался.

— Ну, к чему это, ведь это чистая комедия, Майнау! — воскликнул он негодующе. — Это может быть хорошо с дамами, которые трепещут перед тобой, как овечки, а не со мной.

Он сунул руки в карманы своего легкого пальто, поднял плечи и начал, лукаво улыбаясь:

— Однажды жили-были прекрасная, но бедная принцесса и блестящий, красивый молодой человек. Они любили друг друга, и ее высочество хотела отказаться от своего титула и сделаться простою баронессою… — Он на минуту умолк и бросил искоса взгляд на своего спутника, отметив, что красавец барон вдруг побледнел и, стиснув зубы, устремил такой жгучий взгляд в чащу, что, казалось, молодая листва должна была бы от него поблекнуть, а затем простодушно продолжил:

— Вдруг является кузен принцессы, владетельный принц, и просит ее прекрасной руки. Много горьких слез пролилось из чудных черных глаз; но под конец гордая кровь восторжествовала над страстью, и принцесса позволила возложить герцогскую корону на свои роскошные черные локоны… Положив руку на сердце, Майнау, — вдруг с живостью прервал он самого себя, — кто бы мог осудить ее тогда? Разве только глупые люди!

Майнау не положил руку на сердце и ничего не ответил; он в гневе сломал маленькую ветку, дерзнувшую коснуться его щеки, и далеко отбросил ее.

— Как должно биться сегодня ее сердце! — сказал Рюдигер после минутной паузы; он, видимо, желал во что бы то ни стало продолжить интересный для него разговор. — Траур по мужу кончен; герцогская гордость удовлетворена навсегда, потому что она герцогиня и всегда останется матерью владетельного принца; ты тоже свободен от своих брачных уз. Обстоятельства так отлично складываются… и теперь ты меня не надуешь! Мы знаем, что сегодня должно произойти.

— Как же вы проницательны, подумать только! — воскликнул Майнау с притворным изумлением.

С этими словами они вышли на открытую поляну, где стояли экипажи. Не желая быть замеченными резвившимися детьми и толпой народа, наши друзья предпочли идти по тропинке, пролегающей вдоль берега.

— Эй, малый, ты с ума сошел! — воскликнул вдруг Майнау, схватив за шиворот здорового мальчика-оборванца, который избрал себе очень опасный пост — он качался, сидя на тонкой ветке, склонившейся над прудом. Встряхнув парнишку несколько раз, как мокрого пуделя, Майнау поставил его на ноги. — Положим, холодное купание не повредило бы тебе, любезный, — засмеялся он, похлопывая руками, затянутыми в изящные перчатки, — только я сомневаюсь в твоем умении плавать.

— Фу, как он грязен! — сказал Рюдигер, брезгливо морщась.

— Это правда, но уверяю тебя, что я не особенно брезглив к подобным прикосновениям — это просто плебейские замашки, в которых душа не принимает участия… Да, но, воля твоя, нам еще далеко до того совершенства, когда и тело наше проникнется аристократизмом и подобные замашки сделаются для него невозможными. Что? Ты не согласен?

Рюдигер с досадой отвернулся и ускорил шаг.

— Твой геройский подвиг замечен там, на Майенфесте, — сказал он торопливо. — Вперед, Майнау! Герцогиня покидает берег пруда… А вот и твой необузданный мальчик бежит!

Маленький Лео, обогнув пруд, быстро бежал навстречу отцу. Барон Майнау нежно поцеловал сына и повел его, взяв за руку.

Между тем игры на Майенфесте продолжались; герцогиня в сопровождении нескольких дам и кавалеров медленно приближалась к ним… Она обладала еще и воздушной походкой, неподражаемой грацией и гибкостью креолки… Да, мрачное траурное платье было сброшено, как сбрасывает пестрая легкокрылая бабочка безобразную куколку. Долг был исполнен, приличия строго соблюдены, наконец можно было надеяться на счастье, и глаза могли беспрепятственно гореть ярким пламенем страсти, что в настоящую минуту и происходило.

— Я должна побранить вас, барон Майнау, — сказала она нетвердым голосом. — Вы сейчас испугали меня своим героизмом, и потом, вы явились слишком поздно.

Он снял шляпу и, держа ее в правой руке, низко поклонился. Луч солнца заиграл на темных кудрях этого загадочного человека, перед которым женщины трепетали, «как овечки».

— Я вместе с другом Рюдигером мог бы заявить, что расстроен, — отозвался он, — но, боюсь, ваше высочество не поверит в это, когда я сообщу, что именно меня удержало.

Удивленная герцогиня вгляделась в его лицо — оно немного побледнело, но взгляд его, почти всегда загадочный, горел таким диким торжеством, что она невольно прижала руку к сердцу; цветок у пояса сломался и упал незамеченным к ногам красавца.

Напрасно ждал он вопроса царственной женщины: она молчала и тоже ждала, затаив дыхание. После минутного молчания он, почтительно поклонившись, продолжил:

— Я был в Рюдисдорфе, у тетки моей Трахенберг, и осмелюсь доложить вашему высочеству, что обручился там с Юлианой, графиней Трахенберг.

Все присутствовавшие при этом разговоре точно окаменели. Но у кого достало бы мужества хотя бы одним звуком прервать это ужасное молчание или хотя бы бросить нескромный взгляд на герцогиню, которая стояла пораженная, крепко сжав побелевшие губы? Только племянница ее, молодая принцесса Елена, весело и непринужденно засмеялась и сказала:

— Что за дикая фантазия, барон Майнау, избрать себе жену с именем Юлиана? Юлиана! Фу! Ее иначе себе и представить нельзя, как с очками на носу.

Майнау тоже засмеялся, и как мелодичен и простодушен был его смех!.. Это был спасительный исход. Герцогиня тоже улыбнулась своими смертельно бледными губами. Она сказала несколько слов жениху таким невозмутимо спокойным голосом и с таким достоинством, как может приветствовать своего подданного только повелительница.

— Mesdames, — непринужденно обратилась она к группе молодых фрейлин, — к сожалению, я должна снять ваш прелестный венок: он давит мне на виски, а потому я удаляюсь на минуту… Встретимся за обедом!

Она отказалась от услуг, предложенных ей одной из придворных дам, вошла в домик и затворила за собой дверь.

Цвет лица ее всегда напоминал нежную белую лилию, а прекрасные глаза нередко горели тем жгучим огнем, в котором сказывается южная кровь; она, по обыкновению, улыбалась и приветливо кланялась и исчезла за дверью подобно воздушной фее. Никто бы и представить не мог, что, войдя внутрь, она, как сраженная молнией ель, бессильно упадет возле кушетки на устланный мягким ковром пол, с безумным хохотом сорвет с головы венок и, невыносимо страдая, вонзит тонкие ногти в драгоценную шелковую обивку… Только на одну минуту, так как все ее время было строго расписано придворным этикетом, она могла предаться горю, а затем эти бледные губы должны были опять улыбаться, чтобы окружающие не сомневались, что кипучая кровь бесстрастно течет в ее жилах.

Между тем барон Майнау стоял с сыном, которого по-прежнему держал за руку, на берегу пруда и, по-видимому, с любопытством присматривался к движению толпы у Вагенбурга. Его поздравили, но все придворное общество явно было потрясено, и вскоре он остался один. Вдруг Рюдигер подошел к нему.

— Ужасная месть! Блестящий реванш! — проговорил он, и голос его еще дрожал от ужаса. — Бр-р… И я скажу, как Гретхен: «Генрих, мне страшно за тебя!..» Боже мой! Видел ли кто когда-нибудь, чтобы мужчина удовлетворил свое оскорбленное самолюбие так жестоко, чтобы он так утонченно и так безжалостно поразил свою жертву, как ты сделал это сейчас? Это безумно, смело, возмутительно!

— Потому что я выразился не в общепринятой форме и не заявил: «Теперь я не хочу!..» Неужели вы думаете, что я позволю себя женить?

Маленький подвижный господин искоса робко взглянул на него: этот утонченно вежливый Майнау бывал иногда очень резок, чтобы не сказать груб.

— Я утешаю себя тем, что при всей твоей жестокой и непреодолимой гордости ты все-таки очень страдаешь, — почти сердито сказал он после непродолжительного молчания.

— Надеюсь, что ты предоставишь мне возможность самому справиться с собою.

— Ах, боже мой! Разумеется… Но что же дальше?

— Что дальше? — рассмеялся Майнау. — Дальше свадьба, любезный Рюдигер.

— В самом деле? Да ведь ты никогда не бывал в этом Рюдисдорфе — это я наверняка знаю… Значит, это наскоро приобретенная невеста из Готовского альманаха?

— Угадал, друг.

— Гм!.. Она знаменитого рода, но… но Рюдисдорф, как известно, теперь опустел… Какова же она собою?

— Добрейший Рюдигер, это двадцатилетняя жердь с рыжими волосами и потупленным взором — больше я ничего не знаю. Ее зеркало должно лучше это знать… А, да что в этом?.. Мне не нужно ни красивой, ни богатой жены — она должна быть только добродетельна, не должна так вести себя, чтобы мне пришлось за нее краснеть. Ведь ты знаешь мои воззрения на брак.

Та же самая жестокая, гордая улыбка, какая только что заставила побледнеть герцогиню, промелькнула на его губах — очевидно, он вспомнил о «блестящем реванше».

— Что же мне остается делать? — спросил он с наигранной беззаботностью после некоторого молчания. — Дядя прогнал гувернера Лео за то, что тот по ночам читал лежа в постели и носил сапоги со скрипом, а наставница имеет скверную привычку то и дело отводить глаза и мимоходом тайком лакомиться с подносов конфетами — она просто невозможна! Я же намерен в скором времени предпринять путешествие на Восток, ergo[2], мне нужна дома жена… Через шесть недель назначена моя свадьба — хочешь быть у меня шафером?

Маленький господин переминался с ноги на ногу.

— Что же с тобой поделаешь! Разумеется, я буду, — отвечал он полугневно, полушутливо, — потому что из тех, — и он указал на группу перешептывавшейся и пересмеивавшейся молодежи, — из тех никто не пойдет к тебе в шафера, в этом ты можешь не сомневаться.

— Слышишь, Габриель, — сказал вслед за тем взволнованный маленький Лео своему товарищу, — новая мама, которая к нам скоро приедет, похожа на жердь, говорит папа, и волосы у нее рыжие, как у нашей судомойки… Я ее терпеть не могу, я не хочу ее и стану бить ее хлыстом, когда она приедет.

Глава 3

— Посмотри-ка, Лиана, подарок Рауля! Он стоит шесть тысяч талеров! — послышался голос графини Трахенберг из другой комнаты, после чего она сама показалась на пороге.

Зал, куда она вошла, находился в нижнем этаже одного из боковых флигелей замка. Весь его фасад представлял одну сплошную застекленную раму гигантских размеров с тонкими свинцовыми переплетами, отделявшую покои нижнего этажа от террасы. Отсюда открывался вид на лужайки, полные цветов и прорезанные дорожками, усыпанными мелким гравием; на пересечениях этих дорожек стояли скульптурные группы из белого мрамора. Этот изящный цветник был окружен рощей, казавшейся непроходимым лесом, и как раз против средней стеклянной двери зала пролегала сквозь чащу бесконечной длины прямая аллея, заканчивавшаяся высоко бьющим фонтаном, освещенным теперь чудным сиянием майского солнца.

В общем замок и сад являли собой образец старофранцузского вкуса, но — увы! — на каменном фундаменте террасы зеленел мох, ступени поросли травой, которая пробивалась и на дорожках. Даже на широкой аллее виднелась изумрудная трава… Но чего только не насмотрелся потолок прилегавшего к террасе зала, украшенный великолепною живописью! Теперь он печально нависал над расставленной у стен мебелью в стиле рококо. Эта мебель, уже вышедшая из моды, давно была изгнана из парадных комнат замка, выдержала все стадии унижения и, наконец, дожила до того, что была перенесена в комнату конюха и в числе прочего хлама скрывалась под густым слоем пыли… Но вот она опять очутилась на прежнем месте, как неподкупный свидетель превратностей судьбы. Вытеснившая ее когда-то роскошная обстановка — новая изящная мебель, кружевные гардины, часы, картины, зеркала — все подверглось общей неизбежной участи, все пошло с молотка и разошлось на все стороны, и тогда-то старинная мебель, не подлежавшая как фидеикоммис[3] секвестру[4], наложенному на все имущество графа Трахенберга, поставлена была на прежнее место. Этот «постыдный признак беспокойного времени, возмутительная победа, которую правосудное небо не должно было бы допускать», как постоянно повторяла графиня Трахенберг, случился четыре года тому назад.

Среди этого зала стоял длинный дубовый стол, за одним концом которого сидела девушка, поразительно некрасивая собой. Можно было просто испугаться при виде этой непомерно большой головы с жесткими рыжими волосами и с физиономией негра, с тою только разницей, что кожа ее, хотя и покрытая веснушками, была необыкновенно бела и нежна. Только проворно работавшие руки были чудно хороши, точно изваянные из мрамора. Девушка вертела между пальцами ветку лиловой сирени, и, казалось, чудный аромат исходил от этой ветки и наполнял комнату — так свежа была она; но стебелек ее в эту минуту обвивался тонкой полоской зеленой бумаги, почему только и можно было догадаться, что это был искусственный цветок.

При появлении графини девушка вздрогнула от испуга, цветок полетел в сторону к прочим материалам, а на молчаливых свидетелей ее занятий был наброшен платок.

— Ах, мама! — воскликнула вполголоса юная девушка, стоявшая у другого конца стола, спиною к двери.

Волосы ее, рыжие с красноватым отливом, были совершенно распущены и, подобно золотой мантии, покрывали ее плечи до самого подола ее светлого кисейного платья.

Увидав ее с распущенной косой, графиня на секунду замедлила шаг.

— Почему ты растрепана? — спросила она, указывая на волосы.

— Я возвратилась домой с сильной головной болью, милая мама, и поэтому Ульрика расплела мне косы, — робко ответила молодая девушка. — Ах, это ужасная тяжесть! — вздохнула она и запрокинула голову, как бы изнемогая под тяжестью роскошных волос.

— Ты опять бродила по этой жуткой жаре и нанесла сюда негодной травы для забавы мужиков? — спросила графиня гневно и строго. — Когда же настанет конец этому ребячеству?

Она пожала плечами и бросила презрительный взгляд на стол. На нем лежала целая кипа папиросной бумаги рядом с прессом, из-под которого молодая девушка только что вынула несколько орхидей, чтобы уложить их в гербарий. Ее сиятельство графиня Трахенберг, урожденная княжна Лютовиская, знала очень хорошо, что старшая дочь ее, графиня Ульрика, занималась изготовлением искусственных цветов, которые посылались в Берлин, где весьма неплохо оплачивались; в этом деле ей помогала старая кормилица, и никто не подозревал, что голову искусной художницы украшала графская корона… Графине также было известно и то, что ее единственный сын и наследник замка Трахенберг с помощью своей сестры Юлианы отлично высушивал презренную, непотребную траву и в виде комплекта образцов чужеземной флоры продавал в Россию от чужого имени. Но урожденная княжна Лютовиская не должна была этого знать — и горе той руке, которую она застала бы за неприличной работой, или языку, который решился бы намекнуть на источники увеличения доходов семьи: это было просто забавой, на которую следовало смотреть сквозь пальцы, — и более ничего!

Проходя мимо, графиня подхватила волосы дочери и взвесила в руке их «ужасную тяжесть»; что-то похожее на чувство материнской гордости промелькнуло на ее еще прекрасном, с резкими чертами лице.

— Рауль должен бы это видеть, — сказала она. — Глупенькая, ты скрыла от него свое лучшее украшение! Я никогда не прощу тебе тех огромных бархатных бантов, которые ты придумала надеть на голову в первый визит его к нам… С такими волосами…

— Да ведь они рыжие, мама.

— Вздор! Вот эти рыжие, — сказала она, указывая на другую свою дочь, Ульрику. — Боже меня избави от двух рыжих голов! За что такое жестокое наказание?

Графиня Ульрика, вынувшая между тем из кармана какое-то вышивание, сидела, как статуя, и слушала беспощадные слова эти с невозмутимым спокойствием. Ни один мускул на ее лице не дрогнул: ведь ее красавица мать была права. Сестра подбежала к ней и, ласкаясь, положила голову ей на грудь, а потом принялась с нежностью целовать ее рыжие волосы.

— Сентиментальности без конца! — раздраженно проворчала графиня Трахенберг и положила на стол принесенный с собой большой пакет.

Взяв со стола ножницы, она торопливо вскрыла его и вынула оттуда футляр с ожерельем и белую шелковую материю, затканную серебряными арабесками.

С необыкновенною жадностью набросилась она на футляр, открыла его и, держа в вытянутой руке, устремила испытующий взгляд на подарок; при этом она едва могла совладать с охватившим ее чувством неприятного удивления и зависти.

— Посмотрите-ка! Моя скромная овечка предстанет пред алтарем более прекрасной, нежели знаменитая княжна Лютовиская, — проговорила она медленно, подчеркивая каждое слово и играя в лучах солнца ожерельем из бриллиантов и крупных изумрудов. — Да, конечно, для Майнау это возможно! А ваш отец был бедняк, я должна была бы еще тогда это заметить.

Ульрика вскочила, как будто мать ударила ее по лицу; в некрасивых, но выразительных, опушенных длинными ресницами голубых глазах ее сверкнула искра негодования; но, овладев собой, она села и, продергивая зеленую нить в шитье, сказала серьезным, монотонным голосом:

— Трахенберги обладали тогда большим состоянием, оценивавшимся в полмиллиона. Они, кажется, всегда отличались бережливостью и умением жить, и мой дорогой отец оставался верен этим добродетелям до сорокового года своей жизни, когда он женился… Я вместе с чиновниками пыталась пролить свет на этот хаос, а поэтому знаю, что отец обеднел только вследствие своей безграничной уступчивости.

— Бессовестная! — выкрикнула графиня, и приподнятая рука ее невольно сжалась в кулак, но в ту же минуту опустилась в презрительном жесте. — Ты всегда защищаешь твоих Трахенбергов; у меня с тобой ничего нет общего, кроме того, что я дала тебе жизнь. Ты в этом еще больше убедишься, когда посмотришь на всех своих предков, собранных в портретной галерее, где рыжеволосые обезьяны покрывают стены сверху донизу! Недаром я плакала и проклинала судьбу, когда тридцать лет тому назад положили мне на колени новорожденное чудовище, живую Трахенберг!

— Мама! — воскликнула Лиана.

— Успокойся, успокойся, дитя! — уговаривала ее, кротко улыбаясь дрожащими губами, сестра.

Она свернула свою вышивку и поднялась с места. Сестры были одинакового роста, стройные, как сильфиды, с благородными красивыми руками и ногами, гибкой талией и по-детски неразвитым бюстом.

В то время как мать гневно бросила на стол футляр с ожерельем, Ульрика не спеша развернула шелковую материю. Необыкновенно плотная, она скорее походила на парчу времен наших прабабушек и была такой тяжелой, что выскользнула из ее рук и, шурша и шипя, упала на паркет. Бросив испуганный взгляд на драгоценную ткань, Лиана отвернулась и стала всматриваться вдаль так пристально, как будто решила во что бы то ни стало пересчитать золотистые брызги отдаленного фонтана, сверкавшие на солнце подобно алмазам.

— Ты будешь величественной невестой, Лиана… Ах, если бы отец мог видеть тебя! — воскликнула Ульрика.

— Рауль издевается над нами, — прошептала глубоко оскорбленная девушка.

— Он издевается над нами? — переспросила графиня, от тонкого слуха которой не ускользнули слова дочери. — В своем ли ты уме? Не будешь ли так любезна объяснить мне, каким образом может он издеваться над Трахенбергами?

Лиана молча указала на полинявшую обивку старомодной мебели, возле которой лежала роскошная ткань на подвенечное платье.

— Можно ли вообразить себе более поразительный контраст, мама? Разве это не бестактно, не унизительно перед лицом бедности? — возразила она, стараясь преодолеть страх, внушаемый ей матерью.

Графиня Трахенберг всплеснула руками:

— Боже мой! И это я, я произвела на свет такие пустые головы с плебейскими воззрениями, которые мерят свое высокое положение на аршин торгаша!.. Унизительно! И это говорит графиня Трахенберг!.. Ты снисходишь до Майнау, согласившись на эту партию… Пойми ты это!.. Неужели я должна напоминать тебе, что твоя мать происходит по прямой линии от польских королей, а твои предки со стороны отца еще до крестовых походов были владетельными князьями? И если бы Рауль бросил к твоим ногам все сокровища мира, то и тогда это не перевесило бы знатность твоего безупречного рода… Он не насчитает и десяти поколений предков, и ты скорее идешь на mesalliance[5]. Если бы мне не была невыносима мысль, что у меня дома торчат две незамужние дочери, то я никогда не согласилась бы на его предложение. Он и сам хорошо это знает, в противном случае он не взял бы тебя в жены так необдуманно.

Молодая девушка стояла неподвижно, опустив сцепленные руки. Красновато-золотистые волосы ее падали теперь и на грудь, почти скрывая ее профиль, между тем как сестра ее молча, скорым шагом ходила взад и вперед по залу.

В эту минуту дверь, выходившая в коридор, осторожно отворилась, и в ней показалась старая кормилица, исполнявшая теперь обязанности кухарки.

— Осмелюсь доложить вашему сиятельству, — сказала она почтительным и тихим голосом, — почтальон еще тут; он не хочет больше ждать.

— Ах да! Я совсем забыла о нем. Ну, пусть он дождется, пока я выйду к нему. Дай ему чашку кофе в кухне, Лена!

Служанка ушла, а графиня вынула из кармана записку.

— Почтальону надо дать на чай, да по этой повестке мы должны уплатить сорок талеров. Реймские купцы до того дерзки, что высылают заказанное мною для свадьбы шампанское наложенным платежом! Заплати! — обратилась она к Ульрике, подавая ей счет.

Яркая краска разлилась по некрасивому лицу дочери.

— Ты заказала шампанское, мама! — воскликнула она с изумлением. — О боже, и на такую громадную сумму!

Графиня Трахенберг злобно усмехнулась, показав при этом целый ряд искусственных зубов.

— Неужели ты думала, что я стану угощать гостей на свадебном завтраке смородинной наливкой твоего изготовления? Впрочем, как я уже говорила, я никак не ожидала такой бессовестности со стороны купцов — требовать немедленной уплаты денег! — Она пожала плечами. — Теперь приходится, как говорят, faire bonne mine au mauvais jeu[6] и уплатить.

Молча отперла Ульрика письменный стол и вынула оттуда два свертка с деньгами.

— Вот все наше достояние, — сказала она решительно. — Тут тридцать пять талеров, но на них нам надо жить, потому что не в одном Реймсе отказывают нам в кредите: во всей окрестности не дают нам ни одного лота[7] мяса без немедленной оплаты. Ты не можешь этого не знать, мама.

— Разумеется. Моя мудрая дочка Ульрика довольно часто проповедует мне на эту излюбленную ею тему.

— Я вынуждена идти на это, мама, — спокойно пояснила Ульрика, — так как ты часто забываешь, впрочем, это и понятно, что кредиторы сократили цифру нашего годового дохода с двадцати пяти тысяч до шестисот талеров.

Графиня Трахенберг зажала уши и бросилась к одной из стеклянных дверей; все жесты этой величественной дамы более подошли бы избалованному ребенку. Она рванула дверь, хотела было выбежать вон, но вдруг остановилась, точно вспомнила что-то.

— Ну, хорошо, — проговорила она, снова хлопнув дверью, по-видимому уже немного успокоившись, — только шестьсот талеров. Но позвольте же, наконец, спросить, на что они тратятся? Едим донельзя скудно — какой-то нищенский суп, а еще Лена кормит нас рисом, яйцами да молочными кушаньями до тошноты, а порции пекко, которыми ты ежедневно угощаешь нас, становятся все гомеопатичнее. К тому же я облеклась в этот вечный мундир, — тут она указала на свое черное шелковое платье, — который вы соблаговолили подарить мне к Рождеству. Все, что могло сделать мою отшельническую жизнь сколько-нибудь сносной, — новейшие французские книги, конфеты, духи — все это давно сделалось для меня недоступным… А потому я справедливо заключаю, что у тебя денег на расход больше, нежели ты показываешь!

— Ульрика никогда не лжет, мама! — воскликнула возмущенная Лиана.

— Не могу же я отослать обратно на почту извещение! — произнесла графиня. — Прошу закончить эту комедию и уплатить деньги по счету.

— Но где я возьму их? Надо отправить вино назад! — спокойно настаивала на своем Ульрика.

Мать с громким воплем бросилась навзничь на диван и разразилась истерическим хохотом.

Спокойно, со скрещенными руками стояла Ульрика у изголовья дивана и смотрела, как билась и металась графиня в истерическом припадке, и на губах ее мелькала горькая, ироническая усмешка.

— Бедный Магнус! — прошептала Лиана, указав на дверь соседней комнаты. — Как он там встревожится от этого шума! Пожалуйста, мама, успокойся! Магнус не должен видеть тебя в таком состоянии: что он подумает? — обратилась она не то просительно, не то с упреком к матери.

Возмутительную сцену дочерям не удалось предотвратить всевозможными уступками и покорностью. Лианой овладело справедливое негодование, какое ощущает человек с твердым характером при виде подобного малодушия. Девушка дрожала уже не от страха — чувствовалась уверенность в том, как она подняла руку, серьезно уговаривая мать. Но проповедь ее была гласом вопиющего в пустыне: крики и хохот продолжались.

Дверь в соседнюю комнату действительно отворилась, и Лиана побежала к ней.

— Уйди, Магнус, останься там! — попросила она по-детски растроганным голосом и мягко постаралась удержать входившего брата.

На самом деле не требовалось большой силы, чтобы не впустить в комнату этого худенького и деликатного молодого человека.

— Пропусти меня, маленький Фамулус[8], — сказал он ласково; умное лицо его светилось радостью. — Я все слышал и принес гонорар.

Но при виде графини, бившейся в судорогах на диване, он невольно замер на пороге.

— Мама, успокойся, — сказал он с дрожью в голосе, подходя к ней. — Ты можешь заплатить за вино. Вот деньги — пятьсот талеров, милая мама!

И он высоко поднял руку, в которой держал банковские билеты.

Ульрика тревожно глядела ему в лицо; она сильно покраснела, но брат этого не заметил. Он небрежно бросил деньги на диван, где лежала мать, и развернул принесенную с собой книгу.

— Посмотри, душа моя, вот она наконец! — сказал он растроганной Лиане.

Лежавшая на диване графиня начала успокаиваться. Со стоном провела она по глазам рукой, и сквозь сжатые пальцы ее взгляд, вдруг сделавшийся осознанным, устремился на книгу, которую сын держал в руке.

— Только не возгордись, мой милый маленький Фамулус! — проговорил Магнус. — Наша рукопись вернулась к нам изящным изданием. Она одобрена наукой и победоносно проходит сквозь перекрестный огонь критики. Ах, Лиана, прочти письмо издателя!

— Молчи, Магнус! — сурово и повелительно прервала его Ульрика.

Но графиня Трахенберг уже сидела на диване.

— Что это за книга? — спросила она.

Ни в грозных чертах ее лица, ни в повелительном тоне не было и следа только что прекратившегося истерического припадка.

Ульрика поспешно взяла из рук брата книгу и обеими руками прижала ее к груди.

— Это сочинение об ископаемых растительного царства, написанное Магнусом, а Лиана снабдила его рисунками, — пояснила она.

— Подай сюда, я хочу ее посмотреть!

Взглянув с упреком на брата, Ульрика подала нерешительно книгу; Лиана же побледнела и сначала судорожно сжала свои тонкие пальцы, а потом закрыла ими лицо: она с детства привыкла бояться этого выражения лица матери, как едва ли боялась адских мук, которыми грозила ей когда-то няня.

— «Ископаемые растения, сочинение графа Магнуса фон Трахенберга», — громко прочла графиня.

Гневно сжав губы, она с минуту пристально и уничтожающе смотрела поверх книги в лицо сына.

— А где же имя художника? — спросила она, переворачивая заглавный лист.

— Лиана не захотела указывать своего имени, — сказал молодой человек совершенно спокойно.

— А, так хоть в одной из этих голов нашлась искра здравого рассудка, пусть слабое, но сознание своего положения!

Она принужденно захохотала и отбросила от себя толстый том с такой силой, что он с шумом пролетел через открытое окно и шлепнулся на каменные ступени террасы.

— Вот где место этой чепухе! — воскликнула она, указывая на книгу, которая при падении открылась на одном из великолепных рисунков, изображавших допотопный папоротник. — О трижды счастливая мать, какому сыну дала ты жизнь! Слишком малодушный, чтобы сделаться солдатом, слишком ограниченный, чтобы быть дипломатом, он, потомок князей Лютовиских, последний граф Трахенберг, унижает себя до того, что сочиняет книги за плату!

В страстном порыве неудержимого горя Лиана обвила руками худенькие плечи брата, который, видимо, всеми силами старался сохранить внешнее спокойствие, слыша такие оскорбления.

— Мама! Как можешь ты обижать Магнуса? — вспылила молодая девушка. — Ты называешь его малодушным? Но не он ли семь лет тому назад, с риском для собственной жизни, вытащил меня из пруда? Да, он решительно отказался от военной службы, но только потому, что его кроткое и мягкое сердце противится кровопролитию… По-твоему, он слишком ограничен, чтобы быть дипломатом, — он, неутомимый и глубокий мыслитель? О, мама, как ты жестока и несправедлива к нему! Он ненавидит лицемерие и не хочет осквернять свой благородный и высокий ум шахматными ходами дипломатического искусства. Я тоже горжусь, очень горжусь своим старинным родом, но никогда не пойму, почему дворянин должен непременно владеть мечом или быть дипломатом.

— А теперь я спрошу, — прервала сестру Ульрика, выходившая поднять книгу. — Что достойнее имени Трахенбергов: быть творцом замечательного труда или быть в числе несостоятельных должников?

— О, ты! — прошипела графиня, задыхаясь от гнева. — Ты, бич моей жизни! — И она, как безумная, стала метаться по залу. — Не понимаю, что же заставляет меня жить с тобой, — сказала она вдруг со зловещим спокойствием. — Ты уже давно не в том возрасте, когда цыпленку нужно еще покровительственное крыло матери. Я слишком долго терпела тебя, теперь даю тебе волю, неограниченную волю. Поезжай, если хочешь, в продолжительное путешествие по всему свету, ступай куда угодно, только поторопись освободить мой дом от своего присутствия!

Граф Магнус схватил руку девушки. Все трое — брат и две сестры — стояли, дружно обнявшись, перед бессердечной женщиной.

— Мама, ты вынуждаешь меня в первый раз заявить о своих правах как наследника Рюдисдорфа, — сказал тихий и кроткий ученый, покраснев от волнения. — По условиям кредиторов только я имею право на замок и на доходы с него… Ты не можешь лишать Ульрику родного крова — она живет здесь у меня.

Графиня повернулась к нему спиной и направилась к двери. Сын был так неоспоримо прав, что у нее не нашлось ни одного слова для возражения. Она уже взялась было за ручку двери, но вдруг обернулась к нему.

— А ты не смей ни одного гроша из этих предательских денег смешивать с нашей расходной кассой! — потребовала она от Ульрики, указав на лежавшие на диване пятьсот талеров. — Я лучше с голоду умру, нежели дотронусь до чего-нибудь, купленного на эти деньги… За вино я сама заплачу. Слава Богу, у меня довольно еще серебра, уцелевшего после крушения. Пусть же это серебро, на котором ели мои предки, обратится в деньги, по крайней мере, мне будет утешением сознавать, что я угощаю гостей по-княжески, а не на заработанные деньги… Ты же будешь должным образом наказана, — обратилась она к Лиане, — за то, что и ты восстала против матери! Переезжай в Шенверт! Майнау, Рауль, а еще более его старый дядя, вытрясут из тебя сентиментальность и ученые бредни.

С этими словами она вышла, так сильно хлопнув дверью, что эхо разнеслось под сводами всех, даже отдаленных, коридоров.

Глава 4

Прошло пять недель после этой сцены в замке Рюдисдорф. Теперь в нем вовсю шли приготовления к свадьбе. Лет шесть тому назад при подобном событии этот стеклянный замок походил бы на муравейник, потому что графиня любила окружать свою особу такой массой раболепствовавшей перед ней прислуги, как какой-нибудь индийский раджа. Лет шесть тому назад златокудрая фея встретила бы своего жениха в сказочном великолепии, роскошнейшими пиршествами в залитых морем огней обширных залах замка. Теперь же жених брал свою невесту из глубины запущенных садов, из опустевшего замка, украшенного статуями, мраморные колонны которого, свидетели минувшей счастливой жизни, затянуты были паутиной, точно грязными занавесами… В большом зале арендатор ссыпал урожай зерновых; все окна были закрыты белыми ставнями, и если сквозь них проникал солнечный луч, он падал на неподметенный паркет и совершенно пустые стены.

Хорошо еще, что гордые предки с их панцирями, шлемами и украшенными перьями шляпами на рыжих волосах, дамы в воротниках а-ля Мария Стюарт и в пышных платьях из золотой парчи не могли выглянуть из роскошных рам, висевших в портретной галерее, и бросить взгляд в зал, прилегавший к террасе, — они, наверное, выронили бы роскошные веера из павлиньих перьев или бледную розу из своих белых нежных пальцев и в ужасе всплеснули бы руками, потому что там перед старинною мебелью на коленях стояла Ульрика — настоящая Трахенберг, как называла ее графиня-мать, — и обдирала старую, съеденную молью обивку с дивана и кресел, заменяя ее пестрым ситцем, который прибивала сама, своими графскими ручками. Старая Лена усердно вытирала с мебели пыль, стараясь придать ей хоть какой-то лоск. Благодаря вовремя присланным издателем деньгам стояли тут новые плетенные из лозы кресла и подставки для цветов. По белым стенам опять вился зеленый плющ, а из групп широколистных растений спускались до самого пола побеги клематиса и дикого винограда. В пустом до того помещении стало снова так мило и уютно, как и подобает быть в зале, где назначен завтрак после венчания.

Во время этих приготовлений Лиана, вооружившись маленьким заступом и жестяным ящичком для растений, ходила вместе с братом по лесам и полям, собирая образцы для гербария, точно до этих свадебных приготовлений ей не было никакого дела. Брат же ее, созерцая чудеса природы, совершенно забыл, что его «маленький Фамулус», никогда с ним не разлучавшийся и всегда вместе с ним трудившийся, теперь должен будет покинуть его. С уст сестры то и дело слетали латинские названия или критические замечания, но ни разу не было произнесено имя жениха. Странная это была невеста!

В родительском доме ей иногда случалось слышать имя Майнау, один из князей Лютовиских был женат на ком-то из Майнау, но между отдаленными родственниками никогда не существовало близких отношений. Вдруг графиня Трахенберг стала получать из Шенверта письма, на которые исправно отвечала, и однажды ее сиятельство объявила своей младшей дочери, что дальний родственник ее, барон фон Майнау, просит ее руки, на что и получил согласие графини. Чтобы не допустить никаких возражений, она заявила, что и сама была помолвлена точно так же и что это единственная приличествующая их положению форма помолвки… Потом неожиданно приехал и жених. Лиана едва успела прикрыть большими бархатными бантами растрепавшиеся от ветра волосы, как ее позвали в комнату матери. Что потом было — она смутно помнила. Высокий красивый мужчина, стоявший до ее появления в оконном простенке, пошел ей навстречу; весеннее солнце, светившее в окно, было так ослепительно, что она вынуждена была потупить глаза. Потом он то ли по-отечески, то ли по-дружески говорил с ней о чем-то и, наконец, протянул ей руку, в которую она по указанию матери, а еще более по предшествовавшим тайным и неотступным просьбам Ульрики вложила свою руку. Тотчас же вслед за этим он уехал, к несказанному удовольствию графини Трахенберг, мысли которой во время помолвки, точно привидения, носились в пустых погребах, где виднелись только бутылки со смородинной наливкой. А старая Лена напрасно ломала себе голову, как бы ухитриться приготовить обед для графского стола, имея в запасе всего пяток яиц да остаток жареной телятины.

Все, что касалось свадьбы, было решено женихом и матерью невесты в переписке, и только свадебный подарок сопровождался коротенькой запиской к Лиане, запиской изысканно вежливой и любезной, однако холодной и формальной. Да и Лиана пробежала ее равнодушно, и с тех пор эта записка лежала в ящике вместе с подарком.

Все было так безукоризненно прилично и так «аристократично», а «повиновение» Лианы так беспрекословно, что графиня осталась вполне довольна и через несколько дней после бурной сцены стала опять обедать вместе с детьми и даже иногда обращалась к ним с милостивым словом. Конечно, она не догадывалась, как сильно страдала молодая девушка от предстоящей разлуки; впрочем, Лиана умела скрыть это даже от брата и сестры…

Настал день свадьбы. Проснувшееся июльское утро было пасмурным и сырым. После жарких сухих дней шел освежающий дождик и серебристыми каплями падал на широкие листья растений и пестрые лужайки. На ветках деревьев и кустарников и на крыше замка громко чирикали птички, а старая Лена, хлопотавшая около плиты, загляделась в окно, радуясь, что венок невесты будет окроплен дождем.

Одна только карета, да и та нанятая на ближайшей станции железной дороги, подъехала к крыльцу Рюдисдорфского замка. Пока она отъезжала и наконец скрылась в одном из громадных пустых сараев, двое приезжих медленно поднялись на крыльцо замка. Барон Майнау был чрезвычайно аккуратен: он приехал, как и было условлено, за полчаса до венчания.

— Господи помилуй, и это жених! — вздохнула старая Лена и отошла подальше от окна.

На террасе широко растворилась стеклянная дверь, и графиня поспешила навстречу гостям. Дождевые капли падали на ее темно-фиолетовое бархатное платье с длинным шлейфом и сверкали на взбитых черных волосах рядом с несколькими уцелевшими после крушения бриллиантами. С томным взглядом приветливо протянула она барону тонкие, изящные руки в богатых кружевах, и кто бы мог вообразить, что эти руки в минуты бешенства способны были с силой фурии швырнуть тяжелый предмет и пробить им застекленную раму.

От дождя приезжие укрылись в комнате графини, и там Майнау представил ей своего шафера, господина фон Рюдигера. Среди веселой болтовни светского разговора раздавались крики ара в оконной нише, а на выцветшем ковре, ворча, играли два крошечных белоснежных пуделя… Если бы не гирлянда, которую сплела старая Лена, чтобы украсить к приезду жениха входную дверь, и не по-княжески роскошный туалет графини, никому не пришло бы в голову, что в этом доме готовится брачное торжество, — так пуст и банален был разговор, затеянный графиней, так равнодушно, спокойно и неподвижно стоял у окна жених в элегантном черном фраке и смотрел на двор замка, где теперь снова воцарилась тишина, прерванная только на минуту шумом колес привезшего его экипажа. Хотя Рюдигеру известно было, при каких условиях заключался этот брак, и он был слишком светским человеком, чтобы не находить все это в порядке вещей, эта страшная пустота и безмолвие пугали маленького подвижного господина, и он вздохнул свободно только тогда, когда, наконец, медленно и торжественно отворилась противоположная дверь.

Вошла невеста под руку с братом и в сопровождении Ульрики. Вуаль закрывала лицо и падала ей на грудь, а сзади касалась подола ее скромного белого тюлевого платья с высоким воротом, кое-где подколотого миртовыми букетиками, да несколько веточек мирта украшали ее голову. Напрасно ваш взгляд стал бы искать тяжелого, затканного серебром подвенечного туалета. Бедная невеста из бюргерской семьи не могла бы придумать себе более скромного наряда. Она вошла с опущенными глазами, а потому не заметила сначала удивленного, а потом сострадательно-насмешливого взгляда, которым смерил ее барон Майнау; но она невольно содрогнулась, когда мать с ужасом окликнула ее:

— Что это значит, Лиана? На кого ты похожа? С ума ты сошла?

Таково было благословение, которым разгневанная графиня встретила молодую девушку, готовившуюся сделать решительный шаг в своей жизни. Она была до того взволнована, что забыла обо всем и уже подняла было руку, чтобы вытолкнуть дочь за порог.

— Ты сейчас же возвратишься в свою комнату и переоденешься!

Но тут она невольно замолчала: барон Майнау сжал ее дрожавшую руку; он не сказал ни слова, но взглядом и движением так энергично и красноречиво потребовал прекратить дальнейший разговор на эту тему, что графине поневоле пришлось уступить.

Из-за притворенной двери выглядывала старая Лена и, затаив дыхание, ждала минуты, когда жених заключит в свои объятия ее «прекрасную стройную графиню» и в первый раз поцелует ее. «Этой дубине» и в голову не приходило приветствовать свою невесту поцелуем; он ограничился тем, что сказал ей несколько ласковых слов, поднес как бы нехотя к губам ее руку, едва коснулся ее, точно боялся сломать эти хрупкие пальчики, и подал ей букет великолепных цветов.

— Цветы у нас у самих есть, — проворчала старуха, и взгляд ее машинально скользнул по длинному коридору, усыпанному зеленью и цветами…

Вслед за тем зашуршало злополучное тюлевое платье по рассыпанным розам и герани, а графиня-мать, шедшая под руку с Рюдигером за женихом и невестой, своим тяжелым бархатным шлейфом сметала в кучи эти бедные цветы.

Мраморные изображения апостолов, украшавшие алтарь и кафедру церкви Рюдисдорфского замка, не раз видели бледное, грустное лицо невесты и слышали холодное «да» из уст равнодушного жениха, потому что в роде Трахенбергов не существовало обычая не только поощрять «сентиментальную любовь», но даже осведомляться, по сердцу ли невесте избранный для нее жених.

Но такой скромной, без пения и органа, свадьбы здесь не было еще никогда. Жених решительно воспротивился присутствию лишних свидетелей и любопытных зрителей, которым нравится посплетничать о женихе и невесте. А им было бы о чем пошептаться друг с другом: красивый господин хотя и рыцарски вежливо подвел к алтарю свою невесту, но не удостоил ее ни одним взглядом. Только раз, когда они преклонили колена, принимая благословение, казалось, глаза его на минуту остановились на невесте, на ее длинных густых косах, которые, подобно красновато-золотистым змеям, извиваясь вдоль ее платья, лежали на белых плитах пола.

И как торопился он по окончании обряда! Священник слишком долго говорил, а надо было непременно поспеть на следующий поезд… Дождь усилился, и монотонный звук капель, ударявших в пестрые стекла церковных окон, был единственной музыкой, сопровождавшей брачный обряд. Но под конец солнце проглянуло сквозь серые тучи и заискрилось разноцветными огнями в брызгах фонтана, осветило темную длинную аллею, высокую траву на лужайках, и под его теплым дыханием исчезли все серебристые росинки с цветов, нежный луч заиграл на львиных головах массивного серебряного сосуда со льдом, единственного представителя блестящего прошлого, стоявшего на столе в зале, где был приготовлен свадебный завтрак. Завтракали стоя. Сестры и брат ни к чему не прикоснулись и не принимали участия в общем разговоре. Они стояли вместе, разговаривая вполголоса, и граф Магнус с глазами, полными слез, держал руку Лианы — только в эту минуту, казалось, осознал он свою утрату.

— Юлиана, могу я просить тебя поторопиться? Пора ехать! — сказал вдруг барон Майнау, прерывая разговор.

Он подошел к своей молодой жене и указал ей на свои часы, ослепившие ее холодным блеском крупных бриллиантов. Она испуганно вздрогнула — в первый раз этот голос произнес ее имя; правда, барон говорил ласково, но как чуждо и холодно прозвучало оно в его устах! Даже строгая и бездушная мать никогда так не называла ее… Она слегка поклонилась ему и всем присутствующим и в сопровождении Ульрики вышла из зала.

Молча и торопливо, будто преследуемые, поспешили сестры наверх, в свою общую комнату.

— Лиана, он страшен! — вскричала Ульрика, когда дверь за ними затворилась, и, заливаясь слезами, обыкновенно спокойная и невозмутимая девушка бросилась на диван и спрятала свое лицо в подушках.

— Тише, тише, не надрывай мне сердца! Разве ты ожидала чего-нибудь другого? Я — нет, — убеждала ее Лиана, и горькая улыбка мелькнула на ее побледневшем лице.

Она осторожно сняла с головы миртовый венок и положила его в ящик, где до сих пор хранились разные вещицы, напоминавшие об институтской жизни… Через несколько минут подвенечный наряд был заменен серым дорожным платьем и круглой шляпкой с густой вуалью, подвязанной у шеи бантом, а изящные ручки затянуты в перчатки.

— А теперь пройдем в последний раз к отцу, — сказала торопливо Лиана и взяла зонтик.

— Подожди еще минуту, — попросила Ульрика.

— Не задерживай меня, я не должна заставлять Майнау ждать, — серьезно произнесла Лиана.

Она обняла сестру и вместе с ней вышла из комнаты.

Так называемая мраморная галерея находилась в бельэтаже, как раз над террасой, примыкавшей к залу, где подавался свадебный завтрак.

В полумраке из-за прикрытых ставней сестры прошли ее всю и достигли противоположного конца, где дневной свет скупо просачивался сквозь узенькие щели ставней и бросал бледные полосы на блестевший, как зеркало, красивый мраморный пол. Ульрика бесшумно отворила ставень. Оставляя в тени все портреты красноволосых рыцарей, свет сосредоточился на изображении почтенного старика, сидевшего у темного бархатного занавеса, положив на стол полную белую руку. Отличительная черта рода Трахенбергов — огненно-рыжий цвет волос и усов — заменилась здесь необыкновенно мягким серебристым оттенком.

— Милый, милый папа! — прошептала Лиана, простирая к нему сложенные руки.

Она была его любимицей, его сокровищем, его гордостью; сонная головка девушки часто покоилась на его груди, и даже во время борьбы со смертью ее одну ласкала его холодеющая рука.

Сбоку виднелся другой портрет, на котором изображена была высокая, худая, застывшая женская фигура. Длинный шлейф ее платья был окаймлен горностаем, желтоватый цвет обнаженных плеч резко подчеркивал белизну меха, на взбитых волосах сверкала маленькая корона. То была бабушка Лианы по отцовской линии, тоже принцесса одного из мелких германских княжеств. Под туго стянутой шнуровкой билось сердце, которое ни разу в жизни не было согрето теплым чувством любви; ясные глаза безжалостно смотрели на внучку, с разбитым сердцем и слезами оставлявшую старый родовой замок, чтобы вступить в новую, блестящую и богатую жизнь. Сухая рука, державшая веер, осыпанный бриллиантами, простерта была в глубину зала, как будто, указывая на весь этот ряд портретов, бабушка хотела сказать: «Это все супружества по расчету со знаменитыми родами — призвание их не в любви, а в умении вечно властвовать…»

И новобрачной почудилось, как будто дрогнули уста предков и шепот пробежал по бесконечной галерее, но то был всего лишь сквозной ветер, ворвавшийся в отворенное окно. Внизу, на террасе, раздались торопливые мужские шаги и смолкли как раз под окном галереи. Сестры украдкой посмотрели вниз. Барон Майнау стоял вполоборота к перилам террасы и смотрел вдаль. Теперь он вовсе не походил на холодного, сдержанного жениха, так пунктуально и безукоризненно совершившего все формальности брачного обряда. Он, видимо, старался сбросить с себя все то, что хотя бы на короткое время принудило его гордую и пылкую натуру сыграть шаблонную роль. Он, совершенно готовый к отъезду, курил сигару, голубоватый дымок которой поднимался до самой мраморной галереи.

— Я не говорю «красавица». Боже мой, это понятие весьма условно! — говорил его друг Рюдигер, высокий, мягкий голос которого уже раньше доносился отдельными звуками до сестер, теперь же ясно и отчетливо слышалось каждое его слово. — Конечно, у Лианы нет ни греческого, ни римского носа, да что до этого! Ее личико и без того чрезвычайно мило.

Барон Майнау пожал плечами.

— Гм, пожалуй, — сказал он непривычно насмешливым тоном, — скромная и добродетельная девочка робкого характера, с мечтательным выражением лица и светло-голубыми глазами а-ля Лавальер — чего же еще!

Он вдруг остановился и быстрым движением обвел рукой открывавшийся вид.

— Посмотри-ка лучше сюда, Рюдигер! У того, кто планировал Рюдисдорфский парк, была гениальная голова! Ничто не могло бы придать большего эффекта архитектуре в стиле ренессанс, как эти чудесные группы буковых деревьев.

— Да что об этом говорить! — отозвался Рюдигер. — Ты знаешь, что я в этом ничего не понимаю. То ли дело прекрасные глаза или прекрасные волосы женщины. Вот, например, что за чудные косы лежали сегодня пред алтарем, у твоих ног!

— Несколько полинявший оттенок трахенбергского фамильного цвета, — равнодушно отметил Майнау. — Пожалуй, тициановские волосы теперь в моде, и новейшие романы изобилуют рыжеволосыми героинями, и все они любимы… Впрочем, это дело вкуса. У моей возлюбленной подобное было бы немыслимым, но у жены…

Он стряхнул пепел сигары, постучав ею о перила, и спокойно продолжал курить.

Лиана инстинктивно скрыла свое лицо под густой вуалью; даже сестра, с невыразимой болью смотревшая вниз на говорившего, не должна была видеть краски стыда и унижения, залившей ее щеки.

Еще ниже, в цветнике, графиня Трахенберг прогуливалась с пастором. Завершив свой разговор с ним, она быстро подошла к террасе и стала неторопливо подниматься по ступеням.

— На одно слово, дорогой Рауль! — попросила она, взяв того за руку.

Медленно прохаживаясь с ним по террасе, болтала она об отвлеченных предметах, пока Рюдигер и пастор не отошли настолько, что не могли услыхать ни одного ее слова.

– À propos, — сказала она, внезапно остановившись. — Ты не сочтешь меня нескромной за то, что взволнованное сердце матери побуждает меня в последнюю минуту затронуть несколько щекотливый вопрос… Могу я узнать, сколько ты назначаешь Лиане «на булавки»?

Сестры могли видеть, как насмешливо взглянул он на женщину с «взволнованным материнским сердцем».

— Столько же, сколько давал моей первой жене: три тысячи талеров.

Графиня одобрительно кивнула.

— О, она должна радоваться; я, выйдя замуж, столько не получала!

Майнау насмешливо улыбнулся ее глубокому вздоху, которым она сопроводила свое восклицание.

— Не правда ли, Рауль, ты будешь в какой-то мере добр к ней? — прибавила она с притворной озабоченностью.

— Что вы хотите этим сказать, тетушка? — Он, замедлив шаг, бросил на нее удивленный взгляд. — Разве вы считаете меня настолько бестактным, что допускаете, будто я могу забыть, что обязан оказывать уважение женщине, носящей мое имя? Но если вы требуете чего-нибудь большего, то это будет против нашего уговора. Мне нужна мать моему ребенку и хозяйка в моем доме, которая могла бы следить за порядком в мое отсутствие, поскольку я намерен надолго, очень надолго отлучиться. Все это вы знали, когда рекомендовали мне Юлиану как кроткое и женственное существо, вполне соответствующее моим желаниям… Любить ее я не могу, но буду настолько добропорядочен, что не стану возбуждать любви и в ее сердце.

Заливаясь горькими слезами, Ульрика обняла сестру и прижала ее к своему сердцу.

— Бога ради, не раздражайся так, Рауль! — сказала струхнувшая графиня. — Ты совершенно не понял меня. Кто говорит о сентиментальностях? Уж я, конечно, менее всех думаю о них… Я только просила твоего снисхождения к ней. Ты сегодня сам видел, до чего может дойти эта «женственная натура», — сыграть такую шутку со своим подвенечным нарядом!

— Оставьте это, тетушка: в этом случае Юлиана могла действовать, как ей было угодно. Пусть и всегда так поступает, если только сумеет приспосабливаться к обстоятельствам…

— За это я ручаюсь. Боже, невыразимо грустно признаться, но Магнус — колпак, человек без всякой энергии, нуль, и именно те качества, которые я в нем презираю, украшают его сестру. Лиана необыкновенно простодушное дитя, и, когда Ульрика, этот злой гений моей семьи, не будет иметь на нее влияния, ты сможешь вертеть ею, как захочешь.

— Мама очень быстра в своих суждениях, — сказала с горечью Лиана, когда шаги внизу стихли. — Она ни разу не потрудилась вникнуть в мою духовную жизнь — мы выросли на руках чужих людей… Но о чем ты плачешь, Ульрика? Мы не имеем права бросить камень в этого бездушного эгоиста. Разве я спрашивала свое сердце, когда отдавала ему руку? Я сказала «да» из страха перед мамой.

— И из любви ко мне и Магнусу, — добавила Ульрика еле слышно, как бы изнемогая от отчаяния. — Мы употребили все усилия, чтобы уговорить тебя; мы хотели спасти тебя от ада домашней жизни, не сомневаясь ни одной минуты, что тебя должны полюбить везде, куда бы ни забросила тебя судьба, а теперь, к несчастию, я вижу, что в любви тебе будет отказано. Ты, такая молодая…

— Молодая?.. Ульрика, мне в будущем месяце исполнится двадцать один год; мы много горя пережили вместе, и я далеко не дитя по опыту, уже научилась правильно воспринимать жизнь… Не беспокойся обо мне, я не жажду любви Майнау и настолько горда, что не оставлю его в заблуждении на сей счет. Мой институтский аттестат, свидетельствующий о моих познаниях, особенно о моем знании языков, придает мне стойкости; сегодня не баронесса Майнау переезжает в Шенверт, а только воспитательница маленького Лео. Мне предстоит благородная миссия, и, может быть, я буду иметь возможность сделать доброе дело, а большего мне и не надо… Простимся теперь, Ульрика, оставайся здесь, подле отца, а мне пришло время покинуть его дом!

Она несколько раз обняла сестру и, высвободившись из ее объятий, побежала по галерее к комнате матери; там у окна стоял Магнус и смотрел на подъехавшую к крыльцу карету.

В это время графиня шла по двору замка с Майнау, Рюдигером и пастором. Хорошо, что она не могла видеть, как ее сын, «колпак», «человек без всякой энергии», с горькими слезами обнимал сестру. В какой гнев привело бы ее это раздирающее душу прощание, которое так мало соответствовало его положению.

Опустив вуаль, Лиана твердым шагом сошла с лестницы.

— Ступай с Богом, и да сопутствует тебе мое благословение, дитя мое! — сказала графиня с театральным жестом и коснулась рукой головы дочери, потом приподняла вуаль и запечатлела на ее лбу холодный поцелуй.

Через несколько минут карета уже катилась по шоссе, ведущему к ближайшей станции железной дороги.

Глава 5

После четырехчасового пути путешественники въехали в столицу. Тут перед молодой женщиной предстала новая жизнь во всем своем очаровании. Для переезда в Шенверт, находившийся от столицы на расстоянии одного часа пути, был выслан необыкновенно изящный и роскошный экипаж, мягкие подушки которого, обитые белым атласом, явно должны были лелеять избалованную роскошью красавицу, а Лиана в своем простом сером дорожном платье скорее походила на дочь какого-нибудь угольщика, которую сказочный принц похитил в лесу, чтобы перевезти в свой замок.

Пока Рюдигер усаживался рядом с Лианой, Майнау вскочил на козлы и взял в руки вожжи. Он сидел с гордой небрежностью, а управляемые им лошади бешено неслись по широкому гладкому шоссе, прорезывавшему насквозь часть парка… Далее показался пруд, над рыбачьей деревней вилась целая стая белых голубей… Всюду было тихо и безлюдно. Но вот дорога свернула в лесную чащу, и только кое-где сквозь густую листву мелькал освещенный ярким солнцем красивый пейзаж. Вдруг впереди, шагах в пятидесяти от них, выехала из чащи дама в амазонке — казалось, она поджидала летевший по лесной дороге экипаж.

— Майнау, герцогиня! — крикнул Рюдигер, вскочив в испуге, но барон Майнау ловким движением уже сдержал чудных рысаков, и они пошли мерным шагом.

Из леса выехала еще одна дама в амазонке и последовала за герцогиней. Они быстро приближались. В эту минуту герцогиня походила на ангела смерти, скачущего на коне по бранному полю: длинная черная бархатная амазонка ее развевалась, черные с синеватым отливом волосы были собраны на затылке, а прекрасное лицо смертельно побледнело, и даже губы казались бескровными.

— Здравствуйте, барон Майнау! — приветствовала она возницу.

Майнау отвесил низкий поклон.

Сколько насмешки слышалось в этих словах, произнесенных медленно, звучным женским голосом! Сделала ли герцогиня неосторожное движение или лошадь ее испугалась чего-то, только вдруг она после бешеного прыжка понесла герцогиню прямо к подножке медленно проезжавшего экипажа.

— Сидите, Рюдигер! — сказала она поднявшемуся Рюдигеру, и, скользнув по нему, ее горящий взгляд с беспокойством попытался проникнуть сквозь густую вуаль, которая скрывала от нее лицо испуганной молодой женщины.

И сразу же обе наездницы понеслись дальше.

Несколько секунд лошади их бежали рядом, голова к голове, и молодая фрейлина, склонившись к герцогине, сказала бесцеремонно:

— Эта серая монахиня и в самом деле красноволосая Трахенберг, ваше высочество!

Шум колес заглушил ее слова, но барон Майнау, оглянувшись, заметил движение молодой фрейлины и улыбнулся. В первый раз увидела Лиана эту гордую улыбку торжества и удовлетворенного самолюбия; в первый раз при ней сверкнул в его глазах опасный огонь. В ту сторону, где сидела его жена, он даже не взглянул, но это равнодушие было так естественно и бессознательно, что даже его друг Рюдигер видел в нем лишь отсутствие напускного спокойствия, в которое Майнау любил драпироваться перед самыми блестящими женщинами высшего общества.

Серые рысаки еще неистовее понеслись по шоссе, как будто бледная герцогиня своим «здравствуйте» превратила в пламя кровь в жилах управлявшего ими Майнау. Молодая женщина следила за каждым его движением. Встреча в лесу вдруг пролила свет на некоторые обстоятельства — теперь она поняла, почему Майнау не мог любить ее.

Вот они выехали на опушку леса и стали спускаться в Шенвертскую долину мимо парка, многократно превосходившего герцогский парк. Он был огражден тонкой, как паутина, проволочной сеткой, а далеко, в глубине, точно из-за серого флера, поднимались величественные группы чужеземных растений. На гигантских кустарниках красовались пурпуровые цветы, точно нитка кораллов в зеленой морской волне. Далее целая стена мимоз лепилась к прозрачной решетке и доходила до вдруг открывшегося удивленному взгляду ярко раскрашенного индийского храма с золотыми куполами. Прозрачные воды большого пруда омывали его широкие мраморные ступени, а на переднем плане, повернув морду к проезжавшему мимо экипажу, пасся на ровно подстриженной травке породистый вол… Все показалось сном, перенесшим вас на мгновение под небо сказочной Индии. Но с окончанием решетки сон этот исчезал бесследно, тут опять шумели вековые липы, темные сосны простирали длинные ветви над покрытым клевером лугом.

Еще один поворот, и экипаж, оставив позади темные разросшиеся кусты можжевельника, покатился по ровному, усыпанному гравием двору и остановился прямо у подъезда Шенвертского замка.

Лакеи в парадных ливреях бросились к экипажу, а дворецкий в черном фраке и белом жилете откинул с низким поклоном подножку.

Несколько лет тому назад Лиана была невидимою свидетельницей того, как молодой лесничий, привезший свою молодую жену в Рюдисдорф, с восторгом принял ее из экипажа на руки и понес в свой дом; ее же муж, передав вожжи груму, холодно, хотя и очень любезно, взялся, едва прикасаясь, за ее правую руку и повел новую баронессу по широким ступеням Шенвертского замка.

Ей казалось, что она вошла в собор, так величественно вздымались своды над ее головой! И сходство это еще более усиливалось от света, проникавшего сквозь разноцветные стекла готических окон и отражавшегося на стенах, покрытых росписью духовного содержания. Здесь он освещал пурпуровое одеяние Богоматери, в другом месте — пальмовый венок над Святым Семейством; там, бросив косой луч на красную порфировую стену, ложился на широкий, во всю лестницу, разостланный ковер, очень мягкий и плотно прилегавший к ступеням. Все это в совокупности усиливало впечатление и поддерживало характер церковного стиля — а именно византийского в его последнем периоде.

Не успел Майнау войти в вестибюль, как взгляд его с удивлением и гневом остановился на дворецком. С низким поклоном и не смея поднять глаза на своего повелителя, тот робко и в замешательстве прошептал в свое оправдание:

— Я не смел, господин барон не позволили что-либо брать из оранжереи, а гирлянды приказали снять в память покойной баронессы.

Яркий румянец вспыхнул на щеках барона Майнау. Испуганные лакеи поспешили бесшумно удалиться, только один злополучный дворецкий должен был оставаться на своем посту…

Но ожидаемая буря ограничилась на этот раз насмешливой улыбкой, мелькнувшей на губах красавца барона.

— Я осрамлен, Юлиана, — сказал он дрогнувшим от волнения голосом, — но здесь я бессилен. В Рюдисдорфе наша дорога была усыпана цветами, у нас же ничем подобным не отметили твой приезд. Извини дядю: эта высокочтимая им покойница была ему дочерью.

Он не дал Юлиане времени ответить. В сопровождении дворецкого и сокрушенно покачивавшего головой Рюдигера он быстро повел молодую женщину вверх по лестнице, а потом через парадные залы, к которым примыкала великолепная зеркальная галерея. Лиана видела себя под руку с высоким, горделиво шагающим бароном; по виду и манере они были парой, но какая неизмеримая пропасть лежала между ними! А ведь их союз, хотя и основанный на одном расчете, был только что освящен церковью! Дворецкий торжественно распахнул перед ними обе половинки входной двери. У Лианы закружилась голова. Несмотря на толщину каменных стен и высокие своды, в галерее было душно и жарко. Палящие лучи июльского солнца падали прямо на незанавешенные многочисленные окна, а тут еще на противоположном конце зала топился камин. Пушистые ковры покрывали стены и пол и даже драпировали двери. Все было направлено на то, чтобы воздух извне не мог проникать сюда, и в этой удушливой атмосфере, напоенной вдобавок ароматами разных эссенций, сидел перед пылающим камином старик. Ноги его, завернутые в стеганое шелковое одеяло, казались безжизненными, между тем как верхняя часть туловища сохранила юношескую грацию и подвижность. Он был в черном фраке и белом галстуке. Маленькое умное лицо его было болезненно бледным, и эту бледность подчеркивало смешение золотисто-красного солнечного света с бледно-желтым светом топившегося камина. То был гофмаршал барон фон Майнау.

— Любезный дядюшка, позволь представить тебе мою молодую жену, — сказал Майнау довольно лаконично, между тем как Лиана подняла вуаль и поклонилась.

Маленькие карие глазки старика буквально впились в нее.

— Ты знаешь, любезный Рауль, — произнес он медленно, не отрывая глаз от покрасневшей Лианы, — что я не могу приветствовать эту молодую особу как твою жену, пока союз ваш не будет освящен нашей церковью.

— Ну, дядюшка, я только сию минуту узнал, что твое ханжество простирается так далеко, иначе я предусмотрел бы подобную встречу, — возмутился Майнау.

— Та-та-та, не горячись, любезный Рауль! О том, что касается веры, благородные натуры не спорят, — добродушно проговорил гофмаршал; очевидно, он побаивался гнева своего племянника. — Пока я приветствую ее как графиню Трахенберг… Вы носите знаменитое имя, графиня, — обратился он к Лиане.

При этих словах он протянул ей свою правую руку. Она заколебалась, боясь прикоснуться к этой бледной руке с несколько искривленными пальцами — она испытывала не то гнев, не то страх. Юлиана знала, что в этот же день ее брак будет повторно освящен по обряду католической церкви, поскольку Майнау были католиками, но то, что в этом доме не признавали действительным протестантский брак, освященный в Рюдисдорфе, поразило ее как громом.

Старый барон сделал вид, что не заметил ее колебаний, и вместо руки взял кончик одной из ее спустившихся кос.

— Посмотрите, что за прелесть! — сказал он любезно. — Можно не называть вашего знаменитого имени, ведь это отличало ваш род еще во времена крестовых походов!.. Природа не всегда так предупредительна, чтобы сохранить из рода в род отличительный фамильный признак, как у Габсбургов толстая нижняя губа, а у Трахенбергов рыжие волосы.

Сказав эту любезность, он принужденно улыбнулся.

Рюдигер между тем нетерпеливо покашливал, и Майнау быстро повернулся к окну. Там неподвижно стоял маленький Лео, устремив глаза на новую маму. Красивый мальчик небрежно опирался на великолепную леонардскую собаку, а в правой руке держал свой знаменитый хлыст. Эта группа вполне была достойна кисти художника или резца скульптора.

— Лео, подойди к милой маме, — велел Майнау до неузнаваемости изменившимся от волнения голосом.

Лиана не стала ждать, чтобы мальчик подошел к ней. В этой ужасной обстановке прекрасное детское личико, хотя и выражавшее враждебность и упрямство, показалось ей отрадой, лучом света. Она быстро подошла к ребенку, нагнулась и поцеловала его.

— Станешь ли ты хоть немного любить меня, Лео? — проговорила она умоляюще, и в ее голосе слышалось сдерживаемое рыдание.

Большие глаза мальчика с робким удивлением вглядывались в лицо новой матери, хлыст полетел на пол, и маленькие ручки крепко обвились вокруг шеи молодой женщины.

— Да, мама, я буду любить тебя! — проговорил он со свойственной ему прямотой и, посмотрев через ее плечо на отца, добавил почти сердито:

— Неправда, папа, она вовсе не похожа на жердь, и косы у нее не такие, как у нашей…

— Лео!.. Несносный мальчишка! — оборвал Майнау сына.

Он явно был смущен, тогда как старик старался скрыть улыбку. Рюдигер снова закашлял.

— Боже мой, да в чем же провинился этот несчастный? — оставил он вдруг свой дипломатический маневр и указал на темный угол комнаты: там перед креслом стоял на коленях, опустив голову, Габриель; его сложенные руки лежали на толстой книге.

— «Мсье» Лео был непослушен, а я ничем чувствительнее не могу наказать его, как наказав вместо него Габриеля, — спокойно сказал дядя.

— Как! Неужели козлы отпущения опять в моде в Шенверте?

— Хорошо, если б они никогда и не выходили из моды! Это было бы для нас всех лучше, — резко ответил гофмаршал.

— Встань, Габриель, — сказал Майнау, повернувшись спиной к дяде.

Мальчик встал, и Майнау с саркастической усмешкой взял толстый том с легендами, который должен был, по-видимому, читать бедный «козел отпущения».

Во время этой тягостной сцены вошел дворецкий. Он нес на серебряном подносе мороженое. Как ни был раздосадован старик, но при виде подноса с мороженым он устремил пытливый взгляд на изящно украшенные серебряные тарелочки и знаком подозвал к себе дворецкого.

— Я проучу этого безмозглого повара, — проворчал он. — Такие горы самого дорогого фруктового мороженого!.. Да он с ума сошел?

— Так приказал молодой барон, — поспешил вполголоса пояснить дворецкий.

— Что такое? — поинтересовался Майнау.

Он бросил фолиант на стул и, нахмурив брови, подошел ближе.

— Ничего особенного, мой друг, — добродушно сказал дядя, искоса робко взглянув на племянника.

Он опять струсил и покраснел, как ребенок, несколько раз уличенный в одном и том же проступке.

— Пожалуйста, дорогая графиня, снимите вашу шляпку, — обратился он к молодой женщине, — и попробуйте этого ананасного мороженого! Вам не мешает освежиться после утомительного пути.

Лиана ласково погладила курчавую головку Лео и, расставаясь с ним, поцеловала его в лоб.

— Благодарю вас, господин гофмаршал, — сказала она очень спокойно. — Вы пока не признаете за мной ни имени Майнау, ни прав хозяйки дома, а графине Трахенберг приличия не дозволяют находиться одной в мужской компании. Позволите ли просить вас указать мне комнату, куда я могла бы удалиться, чтобы подготовиться к повторному совершению брачного обряда?

Может быть, старику, опытному дипломату, никогда не приходилось слышать такого резкого ответа или он менее всего ожидал его от этой весьма скромно одетой и угнетенной финансовыми обстоятельствами молодой женщины, только глаза его широко раскрылись и всегда хитрое выражение лица сменилось совершенным недоумением…

Рюдигер злорадно потирал за его спиной руки, а Майнау с удивлением осматривался: неужели это сказала «скромная девочка с робким характером»?

— Э, да вы очень обидчивы, моя милая графиня! — заметил дядя после минутного замешательства.

Майнау подошел к своей молодой жене.

— Ты очень ошибаешься, Юлиана, если думаешь, что в Шенверте хоть кто-то не признает твоих прав как хозяйки дома, — сказал он, явно сдерживая себя: видно было, что это стоило ему определенных усилий. — Для меня вполне достаточно рюдисдорфского венчания, оно навсегда дало тебе мое имя. А что думают об этом в здешних стенах, тебя не должно смущать. Позволь мне проводить тебя в твои комнаты.

Он подал ей руку и, не обращая внимания на старика, увел ее из галереи. Он остановился и заговорил только на лестнице.

— Тебя оскорбили; поверь, что и мое самолюбие страдает из-за этого, — начал он гораздо спокойнее, чем говорил раньше. — Но я прошу тебя помнить, что моя первая жена была дочерью этого больного старика, его единственным ребенком. Второй жене поневоле придется быть предметом ревности родных покойницы. Я прошу тебя не принимать этого близко к сердцу, пока сила привычки не возьмет своего… Я не могу оставить Шенверт и поселиться с тобой в одном из других моих поместий главным образом потому, что, хотя Лео и необходима материнская забота, он должен здесь жить — я не могу отнять у деда его единственного внука.

Лиана молча продолжала спускаться по лестнице; она не имела сил говорить с этим черствым эгоистом, который, приковав ее к себе навсегда прочными цепями, не предупредил даже о тягостных обстоятельствах ее будущей жизни.

— Вы, конечно, поймете, что в данную минуту у меня нет более сильного желания, чем удалиться отсюда, — возразила она, указывая чрез отворенные ворота, мимо которых они проходили, на освещенные солнцем окрестности. — Но этому препятствует осознание, что мое возвращение в Рюдисдорф станет отрицанием неразрывности союза, освященного моей церковью…

— Тебе было бы довольно трудно привести в исполнение такое намерение, — перебив ее, ледяным тоном произнес Майнау, идя вдоль длинной колоннады, находившейся в нижнем этаже. — Я не считаю нужным уверять тебя, что не позволил бы безнаказанно компрометировать себя таким поступком… Венчание и развод, причем одно за другим! Гм! Да… сколько бы этот случай дал пищи «добрым» людям, которые, будучи богобоязненными, и без того уже открещиваются от моих «странностей» и «эксцентричностей»! Я не против давать пищу их словоохотливости, почему же нет? Но на этот раз намерен избегнуть столь пикантного скандала.

Он отпустил ее руку и отворил дверь.

— Вот твои комнаты; осмотри хорошенько, все ли тут по твоему вкусу. Каждое твое желание, особенно относительно изменений, будет, разумеется, тотчас же беспрекословно исполнено.

Он вошел вслед за ней и окинул взглядом анфиладу комнат, убранных с изысканною роскошью, и полугневная-полунасмешливая улыбка мелькнула на его красиво очерченных губах.

— Тут жила Валерия, но не бойся, — сказал он своим обычным язвительно-насмешливым тоном, от которого «дамы трепетали, как овечки», — ее душа была слишком легка и воздушна, точно сотканная из дорогих кружев, в которые она любила рядить свое изнеженное тело. К тому же она постоянно парила на крыльях строжайшего благочестия, так что теперь она на небесах.

Он позвонил, и когда явилась горничная, представил ее новой госпоже. Сообщив затем Лиане, что через час зайдет за ней, чтобы идти к венцу, он, не дожидаясь ответа, удалился. В то же время горничная прошла в противоположную дверь, чтобы приготовить все для перемены туалета.

Глава 6

Лиана осталась одна среди незнакомой ей обстановки. В первую минуту она поддалась невольному чувству страха, пробежала по всем комнатам и проверила все двери. Нет, она не была пленницей, даже стеклянная дверь одной из комнат, ведущая в сад, не была заперта, и ничто не мешало ей спастись бегством из этого дома… Бежать? Да разве она не добровольно приехала сюда? Разве она не могла сказать «нет», несмотря на грозные взгляды гневливой матери и слезные мольбы брата и сестры? Она необдуманно поддалась страшному заблуждению, и виной этому была ее институтская жизнь. Большая часть ее институтских подруг, аристократок по рождению, не могли выбирать себе мужа: они были уже помолвлены по воле родителей и вскоре после выпуска выходили замуж. Одна из них, красивая молодая девушка, — Лиана знала об этом, — учась в институте, всей душой любила молодого бюргера, но, несмотря на это, беспрекословно вышла за знатного старика. Под влиянием таких примеров и убеждений, поддерживаемых, с одной стороны, матерью, а с другой — братом и сестрой, Лиана думала, что подобное решение вполне естественно. Магнус и Ульрика хотели спасти ее от домашнего ада, и она, позволив себя спасти, не имела ни малейшего права обвинять Майнау в обмане. К тому же в ее сердце не было ничего, кроме желания свято исполнять свои новые обязанности. Только теперь она прозрела. Юлиана осознала, что навсегда разлучилась с теми, кого любила, и ничто не могло возместить этой потери. И она должна была поддерживать холодные отношения с человеком, с которым ее судьба была связана навсегда, который не мог любить ее и менее всего желал, чтобы и она когда-нибудь полюбила его… Впереди долгая жизнь на чужбине, без малейшей надежды на чье-нибудь взаимопонимание и сочувствие!..

Она подняла глаза, и взгляд ее остановился на голубых волнах атласной драпировки потолка. Тут только увидела она, что все стены обиты той же блестящей материей, и она точно парила в голубом эфире…

Вспомнив, с какой горькой иронией Майнау говорил о своей покойной жене, Лиана невольно подумала, что если жившая тут женщина и была упрямым, избалованным ребенком, то могла, раскапризничавшись, без опасения топать и в истерике броситься на пол — под ногами ее находился дорогой пушистый ковер, затканный нежными васильками. Во всем изящном и кокетливом будуаре не было видно ни полоски дерева или частички стены — везде, куда ни взглянешь, шелковая драпировка и мягкая мебель. Лиана отворила окно: эта покойница явно упивалась благоуханием жасмина — так сильно ощущался его аромат, и не только в воздухе, он исходил даже от дорогих кружевных гардин и тяжелых штор! Кто знает, не встрепенулась ли гневно «легкая, сотканная из кружев душа», улетевшая на небеса «на крыльях строжайшего благочестия», в ту минуту, когда вторая жена, отворивши окно, как бы вступала во владение этими покоями? Тихий голос, подобный жалобному стону, донесся до Лианы. Она затаила дыхание и прислушалась. Вошла горничная и доложила, что все готово для совершения ее туалета.

— Что это такое? — спросила молодая женщина, переступая порог смежной комнаты, когда тот же таинственный звук снова уловил ее слух.

Теперь она не сомневалась, что он доносился из окна.

— Там, напротив, на дереве висят эоловы арфы, баронесса, — ответила горничная.

Лиана посмотрела в окно и покачала головой.

— Но нет ни малейшего ветерка!

— А может быть, этот звук доносится оттуда, где уже несколько лет лежит больная женщина, — предположила девушка, указывая на видневшуюся вдали проволочную ограду, за которой возвышался обелиск красноватого цвета. — Я этого не знаю наверняка, я сама всего дней восемь как в Шенверте… Конечно, людям до этого дела нет, только в кухне говорили, что эту женщину содержат здесь из милости. Это ужасно! Говорят, что она некрещеная… Я не хожу за ограду — боюсь большого страшного турецкого вола, что там бродит, а по всем деревьям прыгают обезьяны, эти отвратительные животные! Фи!

Лиана молча прошла в соседнюю комнату и беспрекословно отдала себя в распоряжение проворной и словоохотливой горничной. Теперь на ней было роскошное платье из дорогой, затканной серебром материи, и когда через полчаса ее увидел Майнау, пришедший за ней в голубой будуар, он невольно отступил… Эта «жердь» умела носить платья со шлейфом, и у этой «жерди» были античные руки и плечи, которыми она не щеголяла только в силу полного отсутствия кокетства и присущей ей скромности, заставлявших ее скрывать их под строгим платьем… На роскошных, изящно причесанных рыжеватых волосах лежал венок из флердоранжа, который будто сверкал на голубом фоне стен, точно был обрызган золотистой росой.

— Благодарю тебя, Юлиана, что ты отказалась от любимой тобой простоты и в моем доме выглядишь так, как требует того твое положение, — сказал он ласково, однако не скрывая своего изумления.

Она подняла темные ресницы, и не светло-голубые глаза а-ля Лавальер, а большие серо-голубые звездочки, полные ума и серьезной строгости, пристально посмотрели на него.

— Не думайте обо мне слишком хорошо! — сказала она; у нее не хватало мужества так свободно говорить ему «ты», как это удавалось ему. — Не из скромности оделась я так просто в Рюдисдорфе к венцу — назовите это гордостью, высокомерием, как вам угодно… Я очень хорошо знаю, что многие женщины из рюдисдорфской мраморной галереи носили порфиру и шлейфы, и я имею на это право, которое навсегда останется за мной… Но потому-то я и не могла надеть на себя этот дорогой подарок, — тут она указала на белое, затканное серебром платье, — в родительском доме, в котором мне не принадлежит теперь ни одного камня. Я боялась, чтобы шелест его не разбудил моих славных предков, дремлющих в фамильном склепе возле алтаря, а теперь-то именно им и нужно спать непробудным сном… Здесь я — представительница вашего имени, ему и приличествует ваш подарок.

Майнау закусил губу. С неприятным чувством, удивлением и чуть ли не с гневом смотрел он попеременно то на спокойно говорившие уста, то на смело глядевшие на него глаза.

— Да, но если бы Трахенберги и пробудились, то остались бы довольны, — наконец проговорил он, саркастически улыбаясь. — Их всему свету известная фамильная гордость еще жива и умеет заявить о себе. Это, наверное, вознаградило бы их за потерю состояния, о которой ты напомнила.

Лиана ни слова не сказала ему на это, но медленно и величественно прошла в дверь, которую он отворил перед ней с низким, слегка ироничным поклоном. Сопровождая ее теперь, Майнау точно переродился: он не походил на того светского человека, который вел ее в рюдисдорфскую церковь, словно к обеденному столу; не таким он был и в лесу, когда управлял бешеными лошадьми и следил торжествующим взглядом за удалявшейся бледной герцогиней, — в эту минуту происходила в нем та же борьба, которую незадолго до этого пережила его молодая жена. Он глубоко раскаивался в сделанном им важном шаге, на который решился, поверив обещанию графини, что он обретет в Лиане такую жену, из которой может делать все, что захочет… Еще было время, еще его Церковь не освятила их союз… Вдруг шелест ее длинного тяжелого шлейфа затих. Лиана остановилась и высвободила свою руку из-под его руки; он тоже принужден был остановиться и с удивлением посмотрел на нее. Один взгляд на ее побледневшее лицо объяснил ему, что происходило в ней; с выразительной насмешливой улыбкой взял он ее снова под руку и пошел вперед мимо парадно одетой замковой прислуги, выстроившейся в шеренгу перед церковною дверью… Значит, его решение было непоколебимо, и она пошла далее, но уже не как овечка, обреченная на заклание: гордая бабушка в зале ее предков могла бы теперь порадоваться величественным манерам своей внучки, по спокойному лицу которой нельзя было догадаться, как трепетно бьется ее сердце.

С каким блеском был выведен здесь на сцену обман! В самые счастливые дни рюдисдорфского великолепия не видала Лиана такого богатого убранства алтаря; тысячи огней горели в люстрах, и вся оранжерея, из которой больной старик не позволил взять ни одного цветка, когда встречали новую госпожу, перенесена была сюда для придания большей торжественности священнодействию. Среди этого леса диковинных растений, покрытых чудными цветами, и тысяч зажженных свечей клубились облака фимиама в золотистых лучах заходящего солнца, проникающих сквозь высокие готические церковные окна. Как сквозь туман, видела Лиана лица множества присутствующих, в стороне — пунцовое одеяло и лежащие на нем бледные сложенные руки гофмаршала и великолепное облачение священника. Строгий и величественный, стоял он на ступенях алтаря. Юлиана невольно содрогнулась, приблизившись к нему: точно огненный поток лился из глаз этого человека, и глубокий проницательный взгляд его встретился со взглядом ее широко открытых глаз. Только после ее испуганного движения его взгляд обратился к небу, и над ее головой раздался звучный, потрясающий до глубины души голос. Священник говорил о вечной любви и преданности — какое кощунство! Безыскусные слова рюдисдорфского пастора успокоили было ее, эта же восторженная речь придворного проповедника пролила яркий свет на притворство и ложь, под прикрытием которых совершался этот союз, и каждое слово проповеди, как острый нож, входило в самое сердце. Молодая женщина трепетала перед этим священником, огненный взгляд которого не отрывался от нее, и, сама не зная зачем, она вдруг прикрыла подвенечной вуалью грудь и плечи.

Но вот кончился и этот день, самый тягостный и роковой во всей ее жизни. Настала давно желанная минута, когда она могла запереть двери отведенных для нее комнат, отделявших ее от всех обитателей замка. Отпустив горничную и сняв свой подвенечный наряд, она надела белый пеньюар. Спать Юлиана не могла — она страдала от одиночества, тосковала по своим близким, ей страстно хотелось увидеть, подержать в руках хотя бы какой-нибудь предмет, привезенный с собой… Нервно, дрожащими руками открыла она маленький сундучок, поставленный в зале по ее указанию. Сверху лежала тетрадь с латинскими сочинениями, написанными ею. Она невольно вздрогнула и бросила робкий взгляд на большой портрет, висевший напротив, — это был он, этот красавец с загадочным лицом, на котором постоянно чередовались огонь страстей и ледяной холод, выражение душевной доброты и язвительной насмешливости! Эти противоречия ужасали ее. Она торопливо свернула рукопись: даже эти нарисованные на портрете глаза не должны были видеть написанного ею.

«Майнау вытрясет из тебя твои ученые бредни!» — припомнились ей слова графини Трахенберг.

Не далее как сегодня за ужином, рассуждая об эмансипации женщин, Майнау с презрением заявил, что не знает, какая женщина более заслуживает осуждения — та ли, которая не исполняет своих материнских обязанностей, кокетничая и предаваясь удовольствиям, или та, которая выгоняет из своей комнаты детей, чтобы сочинять стихи или писать ученые статьи. Видите ли, чернильное пятно на руке женщины для него несноснее дурного обеда.

Она подошла к письменному столу, чтобы спрятать в нем от посторонних глаз этих немых свидетелей своей прежней духовной деятельности. Стол был сделан из розового дерева — самое совершенное произведение, когда-либо выходившее из-под руки художника. Каким мыслям предавалась, сидя тут, умершая с ее воздушной, неспокойной душой? Столешница чуть ли не гнулась под тяжестью дорогих безделушек и статуэток, которые все как одна были более или менее легкомысленные, а отнюдь не благочестивые. Лиана с трудом выдвинула один из ящиков стола — он был доверху наполнен свертками с золотыми монетами; очевидно, то были деньги, назначенные ей «на булавки». С испугом задвинула она ящик и заперла его на ключ. Это открытие и душный воздух, пропитанный запахом жасмина, побудили ее выйти в соседнюю комнату и отворить стеклянную дверь в сад. Из-за опущенных гардин Лиана не знала, что на безоблачном небе ярко светит полная луна. Она невольно отступила — таким ослепительным, таким необыкновенным показался ей этот Шенверт, окруженный скалистыми горами с остроконечными вершинами. Частично эти горы были покрыты чудным вековым лесом… Казалось, что они, подобно драконам с оскаленными зубами, окружив Шенверт, стерегли это сокровище… Юлиана вышла на веранду, крышу которой поддерживали колонны. Какой резкий контраст представляло собой новейшее убранство комнат и сероватые от времени колонны, гордо поднимавшиеся в своей строгой красоте и облитые теперь лунным светом. Не чувствовалось ни малейшего ветерка, хотя выше, вероятно, было движение воздуха, потому что эоловы арфы издавали по временам тихий трепетный звук.

Среди этой торжественной тишины ночного часа вдруг послышались приближающиеся шаги. Испуганная Лиана спряталась в тень за колонну, и в ту же минуту из-за северного угла дома выбежал ребенок; это был Лео. На босых ногах его были туфли. Наскоро надетые зеленые бархатные панталоны он поддерживал обеими руками, а ночная рубашка, обшитая кружевами, была расстегнута и спускалась с плеч… Ребенок робко осмотрелся и побежал еще быстрее к проволочной ограде. Лиана, неслышно шагая, следовала за ним.

— Что ты тут делаешь, Лео? — спросила она, удерживая его.

Он испуганно вскрикнул.

— Ах, новая мама! — сказал он уже спокойнее. — Ты скажешь об этом дедушке?

— Если ты намерен поступить дурно, то конечно.

— Нет, мама, — заверил он ее, тряхнув локонами. — Я только хочу дать Габриелю эти шоколадные фигуры — я не сам взял их, право, мама! Господин Рюдигер положил их мне за ужином на тарелку. Я всегда прячу их для Габриеля, но наутро не нахожу уже их в кармане: фрейлейн Бергер очень любит их, она целый день жует и всюду шарит, противная…

— Да где же эта фрейлейн Бергер? — спросила Лиана.

Наставница была представлена ей после свадьбы и произвела на нее очень благоприятное впечатление.

— Она играет в фанты в классной комнате и не позволяет мне входить туда — она заперла дверь, — проворчал Лео. — Они там ужасно шумят и пьют пунш; я слышу это сквозь замочную скважину… Я сегодня совсем не видел Габриеля, потому что худо вел себя, но покойной ночи я ведь могу пожелать ему? — проговорил он с обычным для него упрямством. — Могу я, мама? Да, могу?

Он просил хотя и настойчиво, но с полным доверием ребенка к матери. Радостно встрепенулось сердце молодой женщины: этот упрямый ребенок с первой минуты добровольно подчинялся ее материнскому авторитету, и луч счастья проник в ее изболевшуюся, опечаленную душу. Она обняла мальчика и нежно поцеловала его.

— Дай мне конфеты, Лео. Я сама отнесу их Габриелю. Ты должен теперь лечь спать, — сказала она и протянула руку. — Я передам ему от тебя «покойной ночи». Но где я найду его?

Лео охотно вывернул карманы и высыпал конфеты в красивые руки матери. Она улыбнулась: такого шоколадного изобилия нельзя было показать деду. Выговор, сделанный за фруктовое мороженое, не ускользнул от ее тонкого слуха.

— Ты должна идти туда, мимо пруда, — объяснил мальчик, указывая на проволочную ограду. — Но только в дом нельзя входить, дедушка это строго запретил, а фрейлейн Бергер говорит, что там живет колдунья с длинными зубами. Конечно, это глупости, и я не боюсь. Ведь не кусает же она Габриеля?

Молодая мать застегнула рубашечку Лео и повела его за руку обратно в замок… У потолка была подвешена лампа с зеленым граненым стеклом, освещавшая магическим светом спальню ребенка. Постель царственного дитяти не могла бы быть роскошнее и изящнее постели этого потомка Майнау. Но, несмотря на всю окружавшую его роскошь, на шелковый полог, на дорогие кружева и шитье, украшавшие подушки и простыни малютки, бедному ребенку недоставало нежной заботы… Его сна не охраняла добрая любящая рука, хотя бронзовый ангел и поддерживал шелковые складки полога и простирал над ним свои блестящие золотые крылышки…

Из соседней классной комнаты доносились веселый хохот и звон стаканов. Лиане казалось, что душа умершей матери должна, грозная, витать здесь и чертить на стене «Mene, Tekel…»[9] забывшей свои обязанности наставнице.

— Мама, — сказал ребенок робко и торопливо, лаская ее своими маленькими ручками, в то время как она заботливо укрывала его одеялом, — как хорошо, когда ты здесь! Ты всегда будешь приходить? Первая мама никогда не приходила к моей кровати… А ты и правда пойдешь к Габриелю и отнесешь ему от меня шоколад?

Лиана пообещала. Успокоенный ребенок склонил свою головку на подушку, и минут через пять его ровное дыхание показало Лиане, что он уже заснул. Неслышным шагом вышла Лиана из комнаты и заперла снаружи дверь, в которую он выбежал.

Глава 7

Пробило половину одиннадцатого, когда Лиана снова вышла в цветник, расположенный перед окнами ее комнат. Вдали виднелась проволочная ограда. «Козел отпущения», как назвал сегодня Рюдигер бледного молчаливого мальчика, вероятно, уже давно спал, но не он был главной причиной снедавшего молодую женщину непреодолимого желания отправиться к таинственному убежищу. Обернувшись, она внимательно осмотрела старинный замок, который в своем строгом великолепии, с массивными сводами, с резными листочками клевера, украшавшими сводчатые окна, и с фигурой покровителя рода на выступе фасада, величественно возвышался наподобие аббатства, облитый серебристым светом луны. Все окна были темны, только из нижнего зала пробивался свет лампы в темноту колоннад… Ей показалось, что, прислонившись к одной из колонн, неподвижно стоял какой-то человек и пристально смотрел в полуотворенную дверь — воображение! Ни одним движением не выдал он своего присутствия. То, вероятно, была тень, падающая от колонны.

Молодая женщина с сильно бьющимся сердцем шла по узкой песчаной тропинке, головы ее касались нижние ветви орешника и можжевельника; но вот затворилась за ней калитка в ограде, и характер растительности изменился: на мягкой зеленой мураве поднимался могучий индийский банан, широкие листья которого бросали на траву гигантскую тень. Потом тропинка нырнула в густой кустарник. Кругом искрились мириады светлячков; наверху, в ветвях, раздавался шорох; оторванная ветка упала на плечо молодой женщины. Справа и слева к ней протягивали свои маленькие лапки обезьяны; эти существа с лукавыми мордочками с любопытством заглядывали ей в лицо. Она невольно провела рукой по лбу, как бы желая освободиться от тяжелого сна. А что, если из темной зелени высунется голова пестрой змеи с открытой пастью или выступит неуклюжий исполин слон, чтобы растоптать ее своими мощными ногами? Она, насторожившись, остановилась, но из куста выпорхнула только испуганная цесарка, а через несколько шагов расступились кусты и деревья, и ей открылась неподвижная, как зеркало, поверхность пруда. Золотые купола индийского храма величественно поднимались к небу, его мраморные ступени как будто вели к священным водам Ганга, а не к пруду посреди немецкой долины.

Тяжело дыша от невольного страха, который вызывает в нас одиночество в неизвестной местности и вопреки которому неудержимо влечет нас вперед, Лиана медленно обошла пруд, не подозревая, что белая одежда ее, стройная фигура и роскошные золотые волосы, отражаясь в поверхности пруда, придали какое-то особенное очарование этому своеобразному пейзажу. Она не подозревала также, что, когда затворилась за ней калитка, виденная ею тень отделилась от колонны и неслышно последовала за ней, как будто золотистые косы, сбегавшие вдоль ее спины и блестевшие в лунном свете каким-то фосфорическим блеском, обладали магнетизмом, с непреодолимой силой увлекавшим за собой эту тень.

Показались белые стены низенького домика; вокруг него вилась песчаная дорожка, и весь он утопал в кустах роз чудных сортов. Тут цвели и благоухали карликовые и штамбовые розы, а с обеих сторон на дорожку склоняли ветки чайные розы под тяжестью бледных цветов, точно убаюканных кротким светом луны. С виду этот домик был таким легким, что, казалось, его снесет первый сильный порыв ветра вместе с тростниковой крышей и бамбуковыми столбиками веранды. Окна были большими, их защищали точеные деревянные решетки.

С опаской ступила молодая женщина на низенькую ступеньку веранды, пол которой был устлан циновками из пальмовой коры; они были такими гладкими, блестящими и свежими, как будто предназначались для охлаждения ног утомленного зноем индийца. Сквозь решетку окна пробивался свет лампы, подвешенной к потолку; штора из пестрой плетенки опускалась до того места, где был сердцеобразный вырез в деревянной решетке. Через это-то отверстие Лиана могла увидеть большую часть комнаты.

У противоположной стены стояла кровать из тростника. На белых как снег простынях лежало необыкновенно нежное существо, лицом уткнувшееся в подушки, и потому трудно было понять, женщина это или ребенок. Мягкие складки белого кисейного одеяния почти полностью прикрывали ноги, чрезвычайно маленькие и мертвенно-бледные. Обнаженная до самого плеча, худая и тонкая, как у тринадцатилетнего ребенка, рука тяжело свесилась с кровати, широкие блестящие золотые браслеты охватывали запястье и руку повыше локтя и производили неприятное впечатление: казалось, они раздражают эту нежную кожу… Высокая, крепкого сложения женщина, стоявшая у кровати с серебряной ложкой в руке и упрашивавшая лежащую, стараясь придать своему грубому голосу мягкие интонации, была знакома Лиане — ее представили ей после брачного обряда как госпожу Лен, ключницу замка.

Ложка, которую женщина старалась держать подальше от своего чистого и нарядного фартука, конечно, была наполнена лекарством и приводила в ужас больную. Как ни уговаривала ее женщина, как ни гладила ласково по голове свободной рукой, больная не уступала.

— Не могу ничего сделать, Габриель, — сказала наконец Лен, повернувшись к той части комнаты, которую Лиана не могла видеть. — Ты должен поддержать ей голову… Ей во что бы то ни стало нужно уснуть, дитя мое.

Бледный мальчик, «козел отпущения» Лео, подошел ближе и осторожно попробовал просунуть руку между подушкой и лицом больной. При этом движении больная с ужасом подняла голову, и Лиана увидала худенькое, бледное, но вместе с тем прекрасное лицо. Лиану до глубины души потряс выразительный взгляд необыкновенно больших глаз, с мягким упреком и мольбою смотревших на мальчика. Мальчик отступил на шаг и опустил руки.

— Нет, нет, я ничего не сделаю тебе! — сказал он, и в его нежном голосе было столько горя и сострадания! — Не могу, Лен, ей больно!.. Лучше я усыплю ее песнями.

— В таком случае ты будешь петь до утра, — возразила Лен. — Когда ей так нехорошо, как сегодня, песнями ее не усыпишь, и ты это сам знаешь.

Она пожала плечами, но, видно, не имела духу принудить Габриеля помочь ей. Какое мягкое сердце билось в груди у этой, по-видимому, грубоватой женщины с резкими чертами лица, которая выглядела угрюмой и неприступной во время представления ее новой госпоже!

Лиана отворила дверь, находившуюся между двух окон, и вошла в комнату. Ключница испуганно вскрикнула и чуть не пролила лекарство.

— Подержите больную, — сказала Лиана, — я дам ей лекарство.

Внезапное появление стройной молодой женщины в белой одежде с аристократическими манерами буквально парализовало больную — она, не шевелясь, а только пристально глядя в склонившееся над ней миловидное лицо молодой женщины, беспрекословно приняла лекарство.

— Вот и все, мой милый, — сказала Лиана и положила ложку на стол. — Боль утихнет, и она заснет.

Лиана нежно погладила темную головку Габриеля.

— Ты, верно, очень любишь ее?

— Она моя мать, — с неизъяснимой нежностью ответил мальчик.

— Это бедные люди, баронесса, очень бедные, — вмешалась ключница.

Ни в голосе, ни в лице ее не было и тени той нежности и сочувствия, которыми несколько минут назад дышало все ее существо.

— Бедные? — переспросила молодая женщина и невольно указала на блестящие браслеты на руках, на дорогие ожерелья на груди больной, которая до сих пор не отводила своего восторженного взора от Лианы.

Теперь на ее лице читались страх и беспокойство, и она судорожно сжала левой рукой какой-то предмет, висевший на одной ниточке, по-видимому, серебряный флакон.

— Ну, ну, успокойся! Баронесса ничего у тебя не отнимет! — проговорила Лен резким и повелительным тоном. — Они бедны, баронесса, — снова обратилась она к Лиане. — Эти безделушки ведь не прокормят, — она указала на украшения, — да, в сущности, они ей и не принадлежат, и старый господин гофмаршал мог бы отнять их, если бы захотел. У нее нет никого и ничего на свете, и если она и мальчик получают здесь, в замке, приют и пропитание, так это исключительно из милости.

Поясняла она с такой беспощадностью, что у Лианы болезненно сжалось сердце, особенно когда Габриель, нагнувшись над матерью, осыпал ее нежными ласками — так беззащитного ребенка пытаются заставить забыть о причиненном ему горе… Прекрасная головка мальчика задумчиво склонилась набок. Его лицо со скорбными складками возле губ несло отпечаток терпения и рабского послушания, выработавшихся вследствие постоянных притеснений. Лиана могла бы спросить: кто эта необыкновенная женщина и как она попала сюда с ребенком, осужденным расти под таким страшным гнетом? Но страх снова услышать беспощадные объяснения ключницы заставил ее удовлетвориться тем, что ей уже стало известно. Она выложила из кармана на стол шоколадные фигуры.

— Это Лео передал тебе, — сказала она. — А еще я пришла сказать тебе от него «покойной ночи».

— Он добрый, и я люблю его, — отозвался мальчик, и губы его растянулись в привычной меланхолической улыбке.

— Это замечательно, дитя мое, но ты не должен более терпеть наказание за его шалости.

Она взяла его за подбородок и, приподняв головку, с любовью заглянула в его невинные глазки.

— Неужели у тебя хватает мужества всегда молча сносить несправедливость? — спросила она серьезно.

Некрасивое лицо ключницы вспыхнуло; она, видимо, с минуту боролась с охватившим ее чувством умиления, но только одну минуту, а затем, глядя испытующе на свою госпожу, она сказала еще более резким тоном:

— Габриелю, баронесса, это вовсе не вредит, и если к нему несправедливы в замке, то он должен благодарить и за это и целовать руку, которая его карает… Он будет монахом, пойдет в монастырь, а там надо на всякую обиду молчать, как бы ни кипело гневом сердце… Маленького барона Лео он должен любить, ведь это он выпрашивает у гофмаршала позволения оставаться ему здесь, а то Габриеля давно бы разлучили с матерью.

Глаза мальчика наполнились слезами.

— Ты должен стать монахом? Тебя принуждают к этому, Габриель? — быстро спросила Лиана.

— Говори правду, сын мой, кто принуждает тебя? — раздался сзади голос придворного священника, совершившего сегодня брачный обряд.

Он стоял на пороге отворенной двери, и темная фигура его резко выделялась на фоне облитых лунным светом розовых кустов. При виде его Лиана невольно вспомнила о тени, виденной ею у колонны: значит, это он следил за ней.

Лен присела, а священник с изящным поклоном, улыбаясь, вошел в комнату и сказал:

— Успокойтесь, баронесса, мы здесь, в Шенверте, совсем не так жестоки, как можно подумать. Мы не позволяем себе таких возмутительных насилий, о которых повествуется легковерному свету в сказке о мальчике Мортаро, не так ли, дитя мое?

Он ласково положил свою тонкую белую руку на плечо Габриеля. Если бы не длинная монашеская одежда и не тонзура, белым пятном выделявшаяся на темной кудрявой голове его, никто не принял бы этого человека за духовное лицо. Ни тени той величавой медлительности в движениях, в которой нередко есть нечто заученное, театральное, ни малейшего умиления в тоне! Да и сегодня за столом, во время жаркого политического спора, его металлический голос звучал вызовом, подобно боевому кличу.

При его появлении больная снова уткнулась лицом в подушки и притихла, будто уснула; она походила на испуганную, дрожащую птичку, старающуюся укрыться от рук ловца.

— Что с ней опять сегодня? — спросил священник. — Она очень беспокойна — я даже в ризнице слышал ее стоны.

— Ваше преподобие, герцогиня опять проезжала сегодня мимо дома, а после этого, как вам известно, ей всегда бывает хуже, — ответила ключница почтительно, но с плохо скрытой досадой.

На губах священника мелькнула насмешливая улыбка.

— Но она должна свыкнуться с этим. — Он пожал плечами. — Герцогиня, конечно же, не откажется от своих прогулок по «Кашмирской долине» ради этой несчастной, да и у кого достало бы мужества требовать от нее подобной жертвы?

Он подошел ближе к кровати; больная содрогнулась.

— При всей вашей строгости, вы, верно, слишком снисходительны к больной, добрейшая г-жа Лен, — сказал он. — К чему эти тяжелые браслеты на разбитых параличом членах? К чему эти ожерелья на груди?

— Она умерла бы, ваше преподобие, если бы я лишила ее этих вещей, — сказала Лен сквозь зубы, с какой-то особой торопливостью, и ее маленькие, глубоко посаженные глаза сверкнули.

— Вы не правы: она так слаба, так изнурена, что едва дышит. Эта тяжесть при ее беспомощности вредит ей больше, нежели вы думаете… Подойдите сюда, давайте попробуем!

Теперь больная повернулась к ним лицом и широко открыла глаза, они были полны ужаса. Прижав к груди левую руку, она испустила тот же жалобный стон, какой Лиана слышала днем в своей комнате. Лен стала между кроватью и священником и положила свою широкую костлявую руку на маленькую, судорожно сжатую руку больной.

— Ваше преподобие, смею просить вас оставить все как есть! — обратилась она к священнику резко и решительно. — Это ведь и меня касается!.. Если вы растревожите ее, кому придется не спать ночей? Все мне, несчастной… Я могла бы избежать этого, конечно, могла бы жить спокойно, как прочие люди в замке, которые ни за какие блага не придут сюда… И я делаю это вовсе не из любви или сострадания — я не из числа мягкосердечных и не хочу казаться лучше, чем я есть на самом деле… Да и какое мне до нее дело! — продолжала она спокойнее, но с досадой. — Если я здесь прислуживаю, так только из благодарности и преданности моим господам, которые меня кормят.

— Ах, вот почему вы хлопочете! — произнес священник, с улыбкой покачав головой. — Но кто же сомневается в вашей верности и в вашем бескорыстии? Пусть останутся у больной ее игрушки, я не хочу добавлять вам хлопот.

Во время этого разговора Лиана незаметно вышла. Эти люди произвели на нее такое тяжелое впечатление, что она почувствовала потребность снова видеть чистое звездное небо над головой, снова дышать свежим ночным воздухом, слышать шум своих шагов по песчаной тропинке, чтобы убедиться, что она не находится во власти фантастического сна. Все виденное ею казалось картиной, полной анахронизмов; странное худенькое существо лежало на кровати, окутанное облаком белой кисеи, в тяжелых золотых украшениях, подобно индийской принцессе, и с этой суровой женщиной с ее простонародным немецким говором, туго накрахмаленным фартуком, роговым гребнем в седой косе представляло почти невероятную противоположность!

Воздух был насыщен опьяняющим ароматом множества роз. Легкий ветерок играл в их листве и, пробираясь сквозь освещенную луной чащу, разносил по саду тихие звуки эоловых арф. Молодая женщина невольно приложила похолодевшие руки к вискам, где сильно пульсировала кровь, и сошла с веранды.

— «Кашмирская долина» — рай, который не умели понять первые люди и закрыли доступ к нему для всех нас, — сказал последовавший за ней священник и пошел рядом. — Большинство ищет его и, согласно проклятию, минует, не замечая. Аскет добровольно и сурово отказывается от него на всю жизнь, насмехаясь над всеми его радостями, пока не грянет гром, и повязка не спадет с его глаз, и он не поймет, что был глуп; только тогда он познает, что не наследовал проклятия, а сам своей дерзостью призвал его на свою голову.

Его голос был глух, как будто знойная июльская ночь душила его.

Лиана остановилась и взглянула на неправильные, но выразительные черты лица священника; она хотела ответить, как вдруг кровь бросилась ей в лицо и залила даже белые нежные виски ее, а большие умные глаза стали холодны как сталь, как бы противясь огненному взгляду этого человека. Чувствуя на себе его пламенный взор, она не решилась поддержать такой волнующий душу разговор. Преодолев свое смущение, она очень холодно ответила:

— После таких стонов, какие я сейчас слышала, я не могу думать о рае… Кто эта несчастная женщина?

Лицо священника разом побелело. Он с видимым раздражением посмотрел искоса на молодую женщину, сделавшуюся так неожиданно неприступной после одного только гордого поворота своей хорошенькой головки. Это была графиня Трахенберг, вполне достойная своих славных предков.

— А как воспримет ваша гордость то, что Шенверт служит приютом потерянной женщине? — сказал он резковато и с иронией. — Нет ничего непреклоннее гордой своей добродетелью женщины, она счастлива! Но горе тем, которых увлекает пылкое сердце!.. Я видел этот целомудренно-холодный, осуждающий женский взгляд, он пронзает как нож!

Что за речи в устах священника! Он повернулся и указал на дом с тростниковой крышей, который почти скрывали уже розовые кусты.

— Разве можно поверить, что это разбитое параличом существо, рук и ног которого уже коснулась смерть, танцевало когда-то на улицах Бенареса? Она была баядеркой, эта бедная индийская девушка, и один из Майнау увез ее за море… Ради нее создали эту так называемую «Кашмирскую долину» под немецким небом. Тратились тысячи, чтобы только вызвать на ее устах улыбку и заставить ее забыть небо отчизны.

— А теперь ее из милости кормят в Шенверте и отдали под опеку суровой женщины, — проговорила глубоко взволнованная Лиана. — А ребенка ее всячески притесняют…

— Ввиду только вашего интереса осмелюсь просить вас не высказываться так резко в присутствии гофмаршала, — прервал ее священник. — То был его брат, который своими любовными похождениями вызвал негодование света. Он давно уже умер, но и теперь, когда заходит речь об этом, старик выходит из себя. Он ревностный католик.

— Но его строгая вера не дает ему права угнетать бедного невинного мальчика, чему я сама была свидетельницей, — заметила неумолимая Лиана.

В это время они вошли в заросли; молодая женщина не могла видеть лица своего спутника, но слышала его смущенное покашливание, и после минутного молчания он ответил отрывисто:

— Я уже сказал вам, что это потерянная женщина: она была неверна, как и все индианки; мальчик имеет столько же прав на Шенвертский замок, как и всякий нищий, стучащийся у его ворот.

Лиана замолчала. Она ускорила шаг; ей было невыносимо душно в густых зарослях. Из-за разгоряченного воображения ей представилось, будто от шедшего за ней человека дохнуло пламенем. Вдруг ей показалось, что одна из ее кос зацепилась за куст; протянув руку, чтобы освободить ее, она коснулась чьей-то быстро убранной руки. Лиана чуть не вскрикнула. Если бы ей попалось под руку скользкое тело пестрой змеи, она не больше испугалась бы, чем этого прикосновения.

Выйдя из зарослей, она невольно бросила робкий взгляд на освещенное лицо священника: оно было так же спокойно, как изваянное из камня. Дальше они шли молча, когда же калитка в ограде затворилась за ними, священник остановился. Казалось, он подыскивал нужные слова…

— Этот Шенверт — раскаленная почва для нежных женских ног, из Индии ли они происходят или из немецкого графского дома, — начал он глухим голосом. — Баронесса, теперь во всем мире волнение, и боевой клич его: «Долой ультрамонтанов[10], долой иезуитов!» Вам будут говорить, что я самый ярый из них, что я фанатик, вам будут говорить, что я сумел вполне подчинить своей власти высокопоставленных особ, что и составляет главную цель иезуитского ордена на всем земном шаре. Думайте об этом, как вам угодно… Но если в тяжелые для вас минуты — а без этого не обойдется — вам понадобится рука помощи, позовите меня, и я тотчас же явлюсь.

Он поклонился и быстрым шагом направился к северному флигелю. Лиана поспешила к себе. Трепещущими руками заперла она изнутри стеклянную дверь и недоверчиво осмотрела все шторы — плотно ли они сдвинуты, боясь, чтобы не проник сюда чей-нибудь непрошеный взгляд…

Никогда еще при мысли о том, что ожидает ее в будущем, не было у нее так тяжело на душе, как в эту минуту, — никогда, даже и в те ужасные дни, когда по Рюдисдорфскому замку разносился стук молотка аукциониста, а ее мать, ломая руки, бегала по пустым залам и в отчаянии бросалась на пол, обвиняя Провидение, допускавшее умирать с голоду последним Трахенбергам… Тогда умная и энергичная Ульрика взялась вести хозяйство и сумела сделать довольно сносной их жизнь, и спасителем их и брата стал труд. Труд — более достойная поддержка, нежели «рука помощи» этого католического священника! Нет, тысячу раз лучше пропасть в «тяжелые минуты», нежели обратиться к нему за помощью!

Глава 8

Наутро Лиана открыла рядом со своей уборной скромно отделанную, но веселенькую комнатку, предназначенную служить ей гардеробной. Сюда перенесла она свой ботанический пресс, свои книги и рисовальные принадлежности, решив, что здесь будет работать. Большое окно выходило на самую живописную часть сада и на возвышавшиеся за ним высокие, покрытые лесом горы. Она заперла дверь на ключ и приказала горничной перенести гардероб в другую комнату. Горничная объяснила свое позднее появление обедней, и действительно, от ее платья еще пахло ладаном.

— Придворный священник слишком строг, — жаловалась она, — и если больной человек в состоянии хоть ползать, то должен быть на обедне… Он гостит здесь иногда дня по два-три, у него в Шенверте свои апартаменты, и он бывает еще строже самого гофмаршала. В столице тоже говорят, что господин придворный священник у герцогини первое лицо… — Свое длинное объяснение она заключила словами: — Слава Богу, он только что уехал обратно в город!

Это известие успокоило также и Лиану.

Вошел слуга и доложил, что в столовой подан завтрак. Эта столовая замыкала собой длинный ряд комнат гофмаршала; окна ее, обращенные на восток, выходили на обширный двор замка. Убранство ее состояло из массивной дубовой мебели, из множества оленьих и кабаньих голов, развешанных по стенам, и из массивных кубков в буфетах — все это могло бы с гордостью служить украшением рыцарских обеденных зал Средних веков. В одном из углов столовой топился камин, искры с треском летели на широкую полосу падавшего на паркет луча утреннего солнца. Тепло от камина достигало только кресла гофмаршала и стоящего около него покрытого салфеткой столика, так как столовая была очень просторным помещением.

Подагра на этот раз, по-видимому, не так мучила старика: оставив свое кресло, но все-таки опираясь на костыль, он стоял у окна и смотрел во двор, когда вошла Лиана. Она увидела всю его фигуру в профиль. Этот человек, высокого роста, худой, как все Майнау, был, вероятно, красив в молодости, если бы только черты его не были чересчур мелкими для мужского лица; глубокая впадина между лбом и носом и слишком маленькое расстояние от подбородка до носа составляли те особенности, которые делали в молодости его лицо пикантным, а теперь придавали ему чрезвычайно лукавое выражение.

Сквозь полуотворенную дверь соседней комнаты слышался громкий голос маленького Лео. Странное дело, беспокойство, которое Юлиана ощутила при виде старика, стоявшего у окна, этот голос развеял, он каким-то образом умиротворил молодую женщину… В стороне от гофмаршала, на почтительном расстоянии стояла ключница. В руках она держала книгу и разные бумаги, по-видимому хозяйственные счета, и вытягивала шею, стараясь через плечо своего господина тоже посмотреть во двор…

Когда Лиана, поклонившись гофмаршалу, прошла мимо нее, то не заметила по ее лицу, чтобы она помнила о событиях прошедшей ночи. Гофмаршал повернулся и ответил на поклон Лианы хотя и любезно, но как-то торопливо; все внимание его, казалось, сосредоточилось на каком-то предмете во дворе.

— Вот, полюбуйтесь! — сказал он с волнением, обращаясь к подходившей Лиане, и указал ей на двор. — Эти безбожные повесы обломали молодые деревья, только что посаженные в парке… Негодяи! Они хорошо знают, что арапник висит на стене с тех пор, как я осужден сидеть на одном месте… Но на этот раз Рауль проучит их, чтобы впредь неповадно было, ведь это его касается — эти новые посадки сделаны по его желанию.

Барон Майнау, вероятно, только что вернулся с утренней прогулки верхом; он был в запыленном платье, с хлыстом в руке и со шпорами.

Перед ним стояли «безбожные повесы» — двое деревенских детей, мальчик и девочка. Их привел полевой сторож, который, держа мальчика за плечо, делал доклад о совершенном ими преступлении. Из всех окон выглядывали головы; у сарая стоял конюх, вытаращив глаза и устремив взгляд на хлыст господина барона, которым тот, слушая доклад, рассекал воздух. Девочка горько плакала, утирая слезы передником, и маленькое личико ее было бледно, как побеленная известкой стена.

Сторож окончил доклад; Майнау сердито отчитывал детей, и его голос доносился в комнаты. Он раза два поднимал над головами маленьких преступников свой хлыст, угрожая строгим наказанием, если проступок повторится, потом указал им на ворота. Девочка опустила передник и бросилась бежать, мальчик последовал за ней, и через несколько мгновений они скрылись за углом под громкий хохот замковых слуг.

— Глупец, глупец! — проворчал недовольный гофмаршал и, прихрамывая, побрел от окна к своему креслу.

Он был в самом дурном расположении духа. Лен окутала его ноги стеганым одеялом, поправила в камине дрова и спросила, указывая на расходную книгу, какие будут дальнейшие распоряжения господина барона.

— Никаких, — сердито ответил он, — кроме известных вам — не давать больше мадеры там, в индийском доме! С ума, что ли, вы сошли, Лен? Вы, кажется, думаете, что мне деньги с неба валятся! Почему бы вам уже не делать ей ванны из вина и бульона? С вас станется!

— Мне все равно, господин барон. Какое мне до того дело? — возразила ключница равнодушно. — Не одно ли и то же для меня наливать воду или вино в ложку, которую я подаю ей… Это новый доктор сказал: она должна пить мадеру.

— Пусть этот болван со всей его премудростью провалится известно куда! Ему незачем посещать ее.

— В тот день, как он вступил в должность замкового врача, молодой барон сам изволил проводить его туда, — пояснила Лен, нисколько не смущаясь резким тоном своего господина. — Он осматривал ее и уже два раза спрашивал меня — будто я могу что знать! — не были ли у нее припадки удушья, прежде чем ее разбил паралич?

Между тем Лиана подошла к большому круглому столу, стоявшему посреди столовой; на столе был приготовлен завтрак. Взяв кофейник, она стала спиной к говорившим и вдруг испуганно схватилась за свое легкое батистовое платье: искры градом посыпались из камина, с таким ожесточением гофмаршал мешал в нем своим костылем дрова.

— Довольно, теперь вы можете убираться, Лен! — крикнул он, пронзая ее взглядом, и указал ей на дверь. — Вы с вашей бабьей болтовней надоели мне!

Ключница с покорностью пошла к двери и уже взялась было за ручку. При этом шуме барон опять сильно ткнул в дрова костылем и повернул лицо к уходившей.

— Лен! — окликнул он ее. — Вы самая несносная женщина, какую мне когда-либо приходилось иметь в услужении, но вы, по крайней мере, имеете то преимущество пред прочей прислугой замка, что по большей части оставляете мудрость свою про себя и не пускаетесь в рассуждения… — Тут он откашлялся. — Пожалуй, продолжайте давать ей мадеру, но только чайными ложками — слышите? — чайными! Большая порция вина может причинить ей вред… Посещения же доктора я запрещаю раз навсегда. Помочь ей он все равно не может, а только беспокоит ее своими осмотрами.

В эту минуту в соседней комнате раздался гневный крик, за ним последовал целый поток бранных слов из уст Лео, и слышно было, как он затопал ногами.

— Эй, что там? — прокричал гофмаршал. — Да где прячется эта Бергер?

— Я здесь, — отозвалась наставница, входя в комнату с обиженным, но все-таки смиренным видом. — Я все время была здесь, в комнате… Лео сначала был такой смирный, послушный, но потом Габриель выронил из молитвенника картинку. Вы ведь, господин барон, знаете, что этот мальчик глуп и вздорен. Вместо того чтобы отдать ее Лео, он стал вырывать ее у него из рук.

Маленький Лео не дал ей окончить; он оттолкнул ее в сторону, подбежал к деду, держа в каждой руке по половине картинки.

— Рвать она все-таки не должна была! Ведь это глупо, дедушка! Не правда ли? — кричал он, вне себя от огорчения. — Мне очень хотелось иметь эту картинку, это правда, а Габриель не давал, ни за что не хотел дать ее мне; тогда она схватила этого чудного льва и разорвала его пополам!.. Посмотри!

— Не могу не восхититься вашим неподражаемым решением, госпожа мудрость, — сказал гофмаршал с едким сарказмом наставнице, которая, сознавая свою правоту, подошла было ближе и теперь в смущении потупила глаза.

Гофмаршал взял разорванную картинку и бросил на нее беглый взгляд.

— Габриель! — позвал он повелительно.

Мальчик вошел в комнату и остановился у двери; его ресницы были опущены, лицо сделалось бледнее обыкновенного.

— Ты опять малевал? — резко спросил гофмаршал, прищурившись, а потом устремил язвительный взгляд на трепещущего мальчика.

Габриель молчал.

— Ты опять стоишь, как будто и до трех не умеешь сосчитать, хитрец! А там, за проволочной оградой, ты совсем другой… Я знаю тебя! Только попусту портишь дорогую бумагу и поешь светские песни, как какой-нибудь язычник.

Эти слова потрясли Лиану; она с нежностью посмотрела на мальчика: эти песни бедный ребенок с исполненным тревогой сердцем пел, чтобы успокоить свою взволнованную мать.

Гофмаршал потер бумагу пальцами.

— И откуда у тебя такая великолепная бумага? — продолжал он допрашивать мальчика.

Ключница, взявшаяся было за ручку двери, быстро повернулась и сделала несколько шагов в сторону гофмаршала; ее лицо было совершенно спокойно, только всегда румяные щеки стали еще краснее обыкновенного.

— Это я дала ему, барон, — сказала она своим решительным тоном.

Гофмаршал обернулся.

— Что это значит, Лен? Как осмелились вы сделать это вопреки моей воле?

— Э, господин барон. Рождество исключительное дело: тут только и хлопочешь о том, чтобы за пару пфеннигов получить благодарность, а мальчика ничем так не утешишь, как этой бумагой… Детям кучера Мартина я подарила на елку много разных безделушек, и никто не осудил меня за это… Я весь год не забочусь о том, пишет или рисует Габриель, ведь это не мое дело, да я ведь ничего и не понимаю в этом. Я и подумала: а может быть, он нарисует Матерь Божию, ведь это не грех.

Гофмаршал смерил ее долгим подозрительным взглядом.

— Не знаю, или вы бесконечно глупы, или чрезвычайно хитры, — проговорил он, отчеканивая каждое слово.

Лен спокойно выдержала его взгляд.

— Милосердный Боже! За всю жизнь мою я ни разу не хитрила! Нет, уж скорее я глупа, господин барон.

— Ну, так позвольте просить вас оставить ваши глупости на будущее Рождество. Берегите свои пфенниги на черный день, когда вы не в силах будете ни работать, ни служить! — гневно сказал он и ударил костылем о паркет. — Мальчик не должен рисовать ни под каким видом, слышите? Это его развлекает… Разве это Матерь Божия? — горячился он, показав ей оба куска разорванной бумажки, на которой был нарисован лев, готовящийся сделать прыжок. — Я говорю, что он только дурачится, а вы так просты, что еще и способствуете этому… Отвечай! — скомандовал он мальчику. — Какое у тебя призвание?

— Я пойду в монастырь, — ответил тот тихо.

— И почему?

— Я должен молиться за свою мать, — проговорил мальчик, и слезы брызнули из его глаз.

— Правильно, ты должен молиться за свою мать, на то ты и родился, на то и послал тебя Бог на этот свет… И если ты протрешь свои колени до кости, день и ночь призывая на нее милосердие Божие, то и этого будет недостаточно. Ты знаешь это, тебе и придворный священник тысячу раз повторял то же самое, а ты все предаешься светским занятиям и даже строго запрещенное тебе малевание кладешь в молитвенник… Стыдись, негодный мальчишка! Марш отсюда!

Худенькая фигурка мальчика исчезла за дверью, как тень.

— Лен, вы соберете всю подаренную на елку бумагу и принесете мне! — сказал гофмаршал.

— Слушаюсь, господин барон, — ответила ключница и расправила свой туго накрахмаленный фартук; ее рука слегка дрожала, но лицо было совершенно бесстрастно.

Поклонившись, она вышла из столовой.

— Сегодня дедушка такой злой! — шепнул Лео наставнице.

Она с испугом зажала ему рот рукой. Лео ударил ее по руке и стал порывисто вытирать рукавом губы.

— Вы не смеете трогать моего лица вашими ледяными руками! Я терпеть этого не могу! — выкрикнул он, и это прозвучало очень грубо.

Напрасно ждала Лиана выговора со стороны гофмаршала, тот, отвернувшись, смотрел в камин, точно и не слыхал звонкого удара по руке наставницы.

— Ты нехорошо поступил, Лео, и заслуживаешь наказания, — сказала она наконец строго.

— О, пожалуйста! Это ничего, — тараторила наставница, подвязывая мальчику салфетку. — Мы все-таки с ним ладим, не правда ли, мой милый Лео?

— С такими правилами вы недалеко уйдете, фрейлейн Бергер, — возразила молодая женщина. — И для ребенка подобное обращение…

— Извините, но я поступаю согласно данной мне инструкции, — прервала ее колко наставница, бросив при этом взгляд на гофмаршала. — Я всегда буду стараться заслуживать одобрение только с этой стороны; никто не может служить двум господам.

— Позвольте мне высказаться, фрейлейн Бергер! — прервала ее Лиана совершенно спокойно, но с таким достоинством, что наставница замолчала и потупила глаза.

— Позвольте мне прежде высказаться! — воскликнул старик.

Он небрежно откинулся на спинку кресла, сложив ладони и постукивая пальцами о пальцы; дерзкая и злая улыбка играла на его губах.

— Вы вчера были величественной и в то же время девственно прекрасной невестой, и уверяю вас, вы мне гораздо больше понравились, нежели сегодня, когда стали демонстрировать материнское достоинство. Это мудрое выражение не идет вашему молоденькому личику… Скажите, откуда взялось у вас стремление вмешиваться в воспитание детей? Уж конечно, не от вашей светлейшей матушки, ее-то я знаю. — Все это он говорил с улыбкой, как бы шутя, и продолжал постукивать пальцами о пальцы. — Ах, вы, верно, в институте читали «Эмиля» блаженной памяти Руссо, с позволения или тайно от начальницы, что, впрочем, все равно! Эти идеи были когда-то в большой моде, и ими до тех пор кокетничали, пока большая часть их почитателей не сложила своих голов под гильотиной… И мы с вами, похоже, сбились с истинного пути; но люди, которые за нами следуют, должны быть тверды. Это значит сеять драконовы зубы, а не так называемые семена добра, которыми у всех наших школьных учителей переполнены карманы. Итак, на будущее: не искажайте вашего нежного, очень детского личика неуместной строгостью и предоставьте мне эти заботы… А теперь я попрошу чашку шоколаду из ваших белоснежных ручек.

Лиана поставила чашку на серебряную тарелку и подала ему. Внешне она была очень спокойна: ее не смутил ни торжествующий взгляд косых глаз наставницы, ни насмешливая улыбка, не сходившая с губ старика. Он посмотрел на нее, когда она подавала ему чашку, и в первый раз Лиана могла заглянуть в его выразительные маленькие глаза: в них пылала злоба. Она тотчас поняла, что этот человек, с которым ей предстояло жить до конца дней его, был непримиримым ее врагом. Она была слишком умна, чтобы не понять также, что кроткая уступчивость с ее стороны только погубила бы ее и дала бы ему власть над ней и что здесь, если она не хочет лишиться своих прав и положения, должна при случае, когда может, платить той же монетой.

Он взял ее левую руку и посмотрел на нее.

— Прелестная ручка, истинно аристократическая! — Слегка ощупав конец ее указательного пальца, он добавил: — Он очень шершав; вы шили, то есть не вышивали, а просто шили, вероятно, белье в приданое себе? Этот исколотый пальчик должен стать совсем гладким, прежде чем мы представим вас ко двору. Такое доказательство трудолюбия камеристки не пристало пальчику баронессы Майнау… Боже, как меняются обстоятельства! Что сказал бы рыжий Иов Трахенберг, самый богатый и могущественный из крестоносцев, если бы увидел этот изувеченный пальчик?!

Лиана смотрела на него серьезно.

— В его время женщины высшего общества не стыдились, если руки их свидетельствовали о трудолюбии, — сказала она. — Что же касается нашей бедности, с которой вы связываете изувечение моего пальца, то, надеюсь, Иов имел столько мудрости, чтобы понять, что превратности судьбы выше человеческой воли и что минувшие после его кончины столетия не могли бесследно пройти для последующих родов… Майнау тоже не всегда пренебрегали трудом. Я довольно часто перелистывала свой фамильный архив и знаю из записок моего предка, что один из Майнау долгое время служил у него бургомистром и был, как он выразился, честным, верным и чрезвычайно трудолюбивым человеком.

Она вернулась к столу и стала готовить кофе; в столовой на время воцарилась мертвая тишина.

При последних словах Лианы гофмаршал поднес чашку ко рту с такой поспешностью, точно умирал с голоду. Вдруг Лиана услышала стук чашки о блюдечко в его руках, и когда он, после минутного молчания, резко и повелительно спросил у нее гренков из белого хлеба, она подала ему тарелку с такой предупредительностью, как будто между ними не произошло никакой размолвки. Он торопливо взял с тарелки несколько ломтиков, не отрывая глаз от камина.

Глава 9

— Мама, — сказал Лео ласково, протягивая к ней свои маленькие ручки, — я буду умник, я больше никогда не буду бить Бергер, только позволь мне сидеть около тебя.

Она посадила его рядом с собой, невзирая на гневный взгляд, брошенный на нее стариком, и подала ему завтрак.

В это время в противоположную дверь вошел барон Майнау и на мгновение с видимым удовольствием остановился на пороге. Представившаяся его глазам картина была ему очень приятна — именно такую хозяйку желал он видеть в Шенверте. Она сидела в белом батистовом платье с высоким воротом; ее лицо было поразительно бледным, особенно в сравнении с цветущим детским личиком, а на светлом фоне стен ярко выделялись ее золотистые волосы. Вчера ее величественная осанка смутила его. Ее чудная фигура и гордая посадка головы, а также решительные речи настораживали: она вовсе не походила на смиренную и робкую девочку, какую он желал и для себя, и вообще для Шенверта. Это неприятное открытие сильно встревожило его, и он не мог простить себе, что позволил сиятельной родственнице из Рюдисдорфа перехитрить себя и связал свою жизнь с высокомерной, требовательной женщиной, гордой своими предками и знающей себе цену. Она была способна ограничить драгоценную для него свободу… Теперь он увидел ее выполняющей обязанности хозяйки, причем с таким скромным видом, что даже весьма неприятная наставница казалась около нее сносной… Его сын сидел возле нее, и старому дяде, по-видимому, был обеспечен хороший уход.

Весело пожелав всем доброго дня, он скорыми шагами направился к столу. Казалось, что вся яркость красок и свежесть летнего дня ворвались в комнату вместе с ним, так гордо, преисполненный жизненных сил, шел он по просторной столовой. Никто так ясно не ощущал этого, как больной старик, сидевший у камина; он нахмурил свои тонкие брови, и глубокий вздох вырвался из его груди. Его настроение от этого нисколько не улучшилось.

— Ну, Рауль, многие ли из твоих молодых prunus triloba[11] стоят в новом парке? — насмешливо спросил он у племянника, который в эту минуту подносил к губам руку своей молодой жены.

Легкая складка легла на его белом высоком лбу, но он тотчас же засмеялся.

— Каковы умники! «Только один домик» хотели они построить себе, и для этого им понадобились мои великолепные prunus, — сказал он с юмором. — К счастью, их поймали именно в тот момент, когда они добирались до самого лучшего экземпляра, моего любимца; в сущности, ущерб незначителен.

— Нет, значителен, и был бы таковым даже в том случае, если бы они отломили один только прутик, — резко прервал его гофмаршал. — Это уже слишком далеко зашло! Пока я был на ногах, никто не осмеливался даже листка коснуться; этих дерзких детишек надо было бы наказать, примерно наказать… Если бы этот хлыст был в моих руках!

— Я не нахожу удовольствия бить такое крикливое маленькое создание, да и мальчик показался мне очень бледным, — сказал барон Майнау медленно и с пренебрежением, направляясь к окну.

Какой контраст представляло напускное хладнокровие обыкновенно вспыльчивого Майнау с клокотавшей злобой его дяди!.. Донельзя раздраженный, повернулся он к племяннику, который, стоя у окна, тихонько барабанил пальцами по стеклу.

— Такому гуманизму «братья портные и сапожники» будут неистово аплодировать, он поможет тебе приобрести среди них популярность, но людям своего круга ты покажешься смешным, — заметил гофмаршал.

Майнау продолжал барабанить по стеклу, но видно было, что кровь бросилась ему в лицо.

— Мой милый Рауль, когда я смотрел на разыгрывавшуюся во дворе сцену, в мою голову невольно закралась подозрение: должно быть, правда то, что про тебя болтают.

— А что про меня болтают? — спросил Майнау и повернулся к дяде.

— Э, не горячись, друг мой! — отозвался тот.

Красавец Майнау, стоя в оконной нише, принял вдруг такой повелительный вид, точно требовал объяснений.

— Честь твоя тут не затронута, — продолжал дядя, — только, повторяю, ты делаешься смешным, допустив из принципов гуманизма побег преступника Штрольха, этого гессенца, который уже много лет занимался браконьерством в Шенверте; говорят, что ему помогло «высшее» лицо именно в ту минуту, когда жандармы готовились схватить его.

Насмешливая улыбка мелькнула на губах Майнау.

— Вот как? Неужели слухи об этом маленьком грешке дошли до тебя, дядя? — спросил он. — Как не восхищаться искусным плетением паука, ведь за какую бы ниточку ни задела несчастная муха, ее неминуемо тянет к центру… Этот гессенец был действительно пренеприятной личностью: он у меня под носом убивал моих лучших оленей. Еще если бы это было из страсти к охоте, я, пожалуй, посмотрел бы сквозь пальцы, а то ведь он делал это по нужде… Fi done[12]! Прежде, конечно, было иначе — тогда владельцы Шенверта имели полное право расстрелять такого надоедливого субъекта без всяких последствий и даже сделать себе перчатки из его кожи. Боже! Неужели право натягивать на свои пальцы кожу ближнего может способствовать осознанию своего могущества?

При этих словах гофмаршал развернулся и устремил пристальный, испытующий взгляд на говорившего. Потом повернулся к нему спиной и принялся отбивать такт своей палкой по бронзовой решетке камина с такой силой, что она зазвенела.

— Многочисленные преимущества нашего сословия лишили нас злополучных новейших идей, — продолжал Майнау, — а того, что оно дает нам взамен, я не хочу… Мошенник, который очистит лавку брата сапожника или портного, будет точно так же наказан, как и браконьер, ворующий мою дичь! Нет, это не в моем вкусе! Его посадят в тюрьму, и поскольку по выходе из нее ему положительно нечего будет есть, он в этот же вечер снова примется за добывание пропитания в моих лесах. В таком случае я, как и в былые времена, сам совершаю расправу и устраняю молодца с дороги: будучи в Америке, он не сможет мне вредить.

— Глупости! — сердито буркнул старик.

А Майнау тем временем подошел к кофейному столу и погладил кудрявую головку Лео.

— После завтрака мы с тобой поедем кататься, мой мальчик: мы должны показать маме наших фазанов и другие редкости Шенверта. Ты согласна, Юлиана? — спросил он ласково у жены.

Она ответила утвердительно, не поднимая глаз от вышивания.

Майнау закурил сигару и протянул руку к шляпе. Лиана встала.

— Могу я просить тебя уделить мне несколько минут? — обратилась она к нему.

Она стояла пред ним высокая, стройная, недоступно-важная. Он видел вблизи белизну ее бархатной, матовой кожи, какая почти всегда бывает у рыжеволосых, видел ее серо-голубые глаза, бесстрастно смотревшие на него.

Он вежливо подал ей руку.

— Берегись, Рауль! Прекрасная дама привезла массу интересного из Рюдисдорфа, — сказал гофмаршал шутливо, грозя ему вслед пальцем. — Она лучше всякого архивариуса знает свои фамильные традиции. Я сейчас узнал от нее, что один из Майнау числился на службе у сиятельных Трахенбергов.

Майнау порывистым движением опустил руку, на которую опиралась его молодая жена. Молча, с угрюмым видом подошел он к двери, широко распахнул ее и пропустил Лиану вперед.

Она подняла на него глаза, только когда они остановились у другой двери, в которую он предлагал ей войти. Как только Лиана вошла в комнату, ей бросилось в глаза висевшее на противоположной стене, подобно легкому облаку, резко выделявшемуся на ярком фоне обоев, изображение воздушного существа с упрямым, гордым поворотом пленительной головки, с плоской грудью, узкими плечами, худенькими, детскими руками, тонувшего в волнах желтоватых кружев. Оно выступало из массивной рамы подобно белой бабочке, привязанной за нитку и напрасно порывающейся куда-либо лететь. То был портрет первой жены Майнау, и Лиана испугалась, догадавшись, что она в комнате Майнау. Неверным шагом приблизилась она к окну.

— Я вас не задержу, — сказала она, отказываясь от кресла, которое он ей придвинул.

Опершись рукою о край письменного стола, она невольно сдвинула с места один из больших фотографических портретов в овальных рамках, украшавших стол.

— Герцогиня, — сказал Майнау, как бы представляя ее, и осторожно поставил портрет пышной красавицы на прежнее место.

Неожиданно для Лианы он подошел к окну, у которого она стояла, и наполовину спустил штору. Солнечный луч, играя на лбу молодой женщины, заставил ее опустить глаза.

— Ну, — сказал Майнау, покончив со шторой и продолжая стоять лицом к окну, — могу я узнать, каковы твои желания, Юлиана? Они как-то связаны с Рюдисдорфом, как говорил дядя? Он был сегодня в дурном расположении духа; твое замечание, вероятно, еще более раздражило его.

— Я была вынуждена сделать это, — сказала Лиана спокойно, но решительно.

— Как! Он опять решился оскорбить тебя? Он дал мне слово…

— Оставьте это, — прервала она его, сопроводив эти слова спокойным, но горделивым движением руки. — Он очень болен, и я не забываю об этом ни на минуту. А что касается его злобных нападок, то я стану до тех пор отражать их в рамках приличия, пока он не прекратит это делать.

Майнау окинул ее пристальным, испытующим взглядом.

— Это очень благоразумно, — произнес он медленно. — Таким образом у нас водворится мир, которого я страстно желаю… Поверь мне, ничто не может так радовать человека, собравшегося путешествовать, как уверенность, что у него дома все обстоит так, как он того желает.

— Об этом-то я и хотела поговорить с вами. Вы…

Он весело улыбнулся.

— Право, Юлиана, это никуда не годится, — прервал он ее. — Если бы кто-нибудь мог подслушать нас, то непременно разразился бы смехом… Воля твоя, но ты должна наконец решиться переменить «вы» на «ты», хотя бы ради замковой прислуги, которая может счесть такое обращение за особенный, вовсе не приличествующий мне знак уважения. Такого поклонения я не желаю, более того, не заслуживаю ввиду моих многочисленных недостатков.

При этих словах он невольно окинул взглядом письменный стол и оконную нишу, в которой стояла массивная, чудной работы резная мебель. Лиана следила за его взглядом. И в самом деле, тут была целая картинная галерея портретов красавиц в дорогих бронзовых рамах; там — прелестное аристократическое личико с томным взглядом, за ним — гордо откинутая головка, а между ними танцовщицы в самых соблазнительных костюмах и позах. В центре стола, где, по ее мнению, приличнее всего было бы стоять портрету Лео, красовался под стеклянным колпаком, на белой бархатной подушке, светло-голубой и уже полинявший атласный башмачок.

Лиане не были внове такого рода мужские причуды: ее подруги в институте не раз рассказывали ей об этом. Но тут она впервые видела собственными глазами пример такого поклонения. Она сильно покраснела. Майнау заметил это.

— Воспоминания несчастного времени моих «безумств», — прокомментировал он весело и так сильно щелкнул указательным пальцем по колпаку, что звон стекла раздался по всей комнате. — Боже мой, как надоело мне все это созерцать, но мужчина должен держать данное слово! В минуту увлечения я поклялся обладательнице сего свято хранить свидетеля ее торжества и храню, но он ужасно мешает мне, особенно когда я пишу письма: своим большим размером он уязвляет мой изящный вкус и постоянно напоминает мне, как непростительно я был глуп в то время… Но еще раз прошу тебя, Юлиана, — сказал он серьезнее, — обращаться ко мне более непринужденно, и это пойдет лишь на пользу тебе как хозяйке дома… Будем добрыми друзьями, Юлиана, верными товарищами без притязаний на сентиментальность. Ты увидишь, что, несмотря на мое непостоянство, я надежен в дружбе и умею свято хранить ее…

— Я согласна, хотя бы ради Лео, — сказала она, с необыкновенным тактом выходя из затруднительного положения. — Я желала поговорить с тобой и сообщить тебе, что ребенок в весьма ненадежных руках, что ты должен немедленно принять меры…

Он не дал ей закончить.

— Это я предоставляю тебе! — воскликнул он нетерпеливо. — Прогони эту особу хоть сейчас, только избавь меня от вмешательства… Умоляю тебя, не подражай Валерии! Той хотелось непременно сделать из меня домашнего полицейского, и поначалу она проливала горькие слезы, потому что я не соглашался делать выговоры ее горничной за каждый дурно приколотый бантик!.. Еще прошу тебя никогда не горячиться, Юлиана, при любых обстоятельствах не горячиться! Чем спокойнее, бесстрастнее и равномернее потечет наша жизнь в Шенверте, тем благодарнее буду я моему доброму другу… Впрочем, дядя уже списался с новой гувернанткой, которая имеет отличные рекомендации.

Лиана вынула из кармана какие-то бумаги.

— Мне было бы всего приятнее, если бы она вовсе не приезжала, — сказала Лиана. — Может быть, ты просмотришь эти бумаги — это не займет много времени. Вот мой аттестат из института. Я неплохо знаю новейшие языки; что же касается произношения, то о нем ты сам можешь судить. По прочим предметам у меня тоже хорошие отметки; кроме того, я не решилась бы взять на себя обучение мальчика, если бы сама не занималась серьезно и с охотой… Ты сделал бы меня счастливой, если бы согласился, чтобы я одна занималась воспитанием Лео, тем самым ты позволил бы мне достигнуть избранной мною цели в жизни.

Он несколько раз прошелся быстрым шагом по комнате и потом, явно удивленный, остановился перед ней.

— Такие речи в устах женщины для меня новы, я еще никогда не слыхал ничего подобного, — сказал он. — Я охотно поверил бы тебе, Юлиана, будь ты поопытнее и лет на десять старше.

Полунасмешливым, полупрезрительным взглядом окинул он свою галерею красавиц и остановил его на портрете первой жены.

— «Лев еще не пробовал крови!» — говорим мы обыкновенно слишком самонадеянному и неопытному человеку. Кто знает, может быть, во многих из этих головок были задатки добродетели, пока общество не увлекло их в свой водоворот, — продолжал он, указывая на ряды портретов. — Ты воспитывалась в институте и по возвращении домой оказалась свидетельницей — извини меня — падения рюдисдорфского величия… Ты не знаешь, насколько прекрасной может быть жизнь. Когда-то графиня Трахенберг упивалась ею до пресыщения.

При намеке на расточительность матери Лиана вспыхнула.

— Что мне отвечать тебе, — заговорила она тихо, — когда ты не хочешь верить, что у девушки может закалиться душа после поучительного примера? Позволь мне быть откровенной, как это подобает добрым друзьям, — продолжала она быстро и энергично. — Я, подобно тебе, предначертала себе план своей жизни и буду ему следовать. Прежде всего прошу тебя не класть более ничего в верхний ящик моего письменного стола, это золото пугает меня, да и к чему оно мне?

— И ты хочешь, чтобы я поверил тебе, после того как ты только вчера заявила о своих правах облачаться в горностай и уверяла, что сумеешь сохранить их за собой? Где же ты хочешь щеголять? Ведь не в классной же комнате! При дворе, конечно, на паркетах дворца, а для этого много надо, в чем ты сама скоро убедишься. Придет время, когда ты попросишь меня увеличить сумму, получаемую тобой «на булавки». Вот эта, — он указал на портрет первой жены, — обладала таким талантом, приобретешь его и ты.

— Нет! — решительно воскликнула Лиана. — Никогда! А теперь позволь мне сказать в свое оправдание: да, я горжусь своими предками — это были честные и благородные люди из рода в род, и для меня ничего нет приятнее, как освежать в памяти историю их жизни. Но ведь я не могу заставить уважать себя за их достоинства и никогда не похвалилась бы унаследованным мною блеском перед людьми, которые умеют правильно расставить приоритеты. Но там, где проявляются гордость и кичливость своим богатством и положением, — там я взываю к моим предкам.

Он с минуту стоял перед ней молча, скрестив руки на груди.

— Я хочу спросить тебя: почему только тут, в Шенверте, у тебя такие глаза, Лиана? — медленно проговорил он.

Она с испугом отвела от него свои горевшие воодушевлением глаза.

— Мне хотелось бы знать твое решение, — произнесла она в замешательстве. — Могу ли я быть матерью Лео и его единственною наставницей и устроишь ли ты так, чтобы и гофмаршал не стеснял в этом свободы моих действий?

— Это будет нелегко, — сказал Майнау и провел рукой по лбу. — Но это не помешает мне предоставить тебе полную власть… Посмотрим, кто в тебе победит — идущая к своей цели, невзирая на все препятствия, или дочь княжны Лютовиской!

— Благодарю тебя, Майнау, — сказала она по-детски радостно, не обратив внимания на его последнее ироническое замечание.

Он хотел было поцеловать ей руку, но она отвернулась и быстро пошла к двери.

— Не надо этого: добрые товарищи и так поймут друг друга, — сказала она, оглянувшись на него с веселой улыбкой.

Глава 10

Лен приходилось теперь нелегко, как она выражалась. При этом она лишь склоняла голову и глубже втыкала роговой гребень в свою седую косу. Трудно ей было ладить с больной, которую очень волновало то, что герцогиня аккуратно, каждый день, даже когда «Господь посылал с неба дождь», проезжала верхом мимо индийского домика… При дворе все были убеждены, что после внезапной женитьбы Майнау, после «этого безумного поступка», отношение к нему герцогини изменится, прежнее расположение заменит глубокая ненависть. Но этого не случилось. Приближенные поговаривали, что герцогиня, убедившись, что этот брак совершен исключительно по расчету, успокоилась, тем более что старый гофмаршал воспринял это событие враждебно и надеялся, что по истечении какого-то времени брак будет расторгнут… Но чего никто не знал, так это необъяснимых загадок женского сердца, одинаково присущих как сердцу аристократки, так и сердцу гризетки: никогда еще герцогиня не любила так глубоко и страстно гордого красивого барона, как после данного ей ужасного урока, жестоко уязвившего ее душу…

«Красноголовая», как называли придворные дамы новую госпожу Шенвертского замка, не могла возбудить ревности герцогини, которая при встрече успела рассмотреть ее лицо сквозь «монашескую вуаль» и не нашла в нем ничего привлекательного. Между тем как первая жена своими изящными туалетами, пикантностью и неутомимой жаждой увеселений всегда была желанной гостьей и лучшим украшением салонов, второй жены Майнау даже не представил при дворе.

Он по-прежнему по нескольку дней жил один, как холостяк, в своих роскошных съемных апартаментах в столице и нередко говорил о своей предстоящей поездке на Восток… Все это убедило герцогиню, что женитьба навсегда утолила жажду мести пылкого барона и он оставался совершенно равнодушным как к своей дальнейшей судьбе, так и к орудию своей мести. Герцогиня начала опять ежедневно кататься верхом через Шенвертский парк и всегда была в очень веселом настроении.

По отъезде гувернантки из замка, что случилось через несколько дней после разговора Лианы с Майнау, придворный священник стал чаще обыкновенного наезжать сюда, он вызвался даже преподавать Лео Закон Божий… Между дядей и Майнау произошла бурная сцена; прислуга утверждала, что от костыля летели щепки — так сильно стучал им гофмаршал по паркету. Но горячность его была совершенно напрасна, так как через полчаса спальня Лео была обустроена рядом со спальней Лианы, и с этой минуты Лиана окончательно вступила в права матери, и в доме все должны были безоговорочно признавать их за нею. Хотя люди в замке и поговаривали между собой, что гофмаршал терпеть не может молодую госпожу, а молодой барон совсем равнодушен к ней, но что в ней за десять шагов видна графиня — этого они отрицать не могли, а потому у них не хватало мужества отвечать ей невежливо. Сначала они, конечно, удивлялись, когда эта «вторая» вдруг неожиданно являлась перед ними, следя за «порядком», но скоро все привыкли к этому и даже брюзгливая ключница беспрекословно отворила кладовые, чтобы новая госпожа с проницательными серо-голубыми глазами могла все осмотреть.

После известного разговора Лиана избегала оставаться наедине с Майнау, да и он не стремился к этому. Ему также не представлялось больше случая удивляться ее взгляду. Даже при самых оживленных разговорах и спорах между ним и придворным священником за чайным столом она сидела так тихо, пристально следя за мельканием иголки в своих красивых руках, что Майнау был убежден: она мысленно проверяет вокабулы[13] Лео или считает куски мыла, выданного ею в прачечную. Он, ненавидевший «немецкую скуку», как смертельный яд, сам, своими руками водворил ее у себя в доме вместе с этой тихой, пассивной особой. Все его работы в парке были окончены, так что ему, как он выражался, целых полгода нечем было заняться в отечестве, и он стал энергично готовиться к отъезду… В его жилах текла бродяжническая кровь Майнау, как сказал он, посмеиваясь, однажды за чаем гофмаршалу.

Старик обиделся и запретил употреблять подобные сравнения. Обмен резкими выражениями пролил свет на события прошлого. Продолжая, по-видимому безучастно, класть стежок за стежком, Лиана представила себе трех братьев Майнау, которые лет тридцать пять тому назад давали немало поводов для пересудов. Они были красивы и богаты, и все перед ними заискивали… Этот старик с безукоризненно завитыми седыми волосами, с покрасневшим от волнения лицом был прав, не признавая в себе бродяжническую кровь. Он, средний из братьев, мог жить и дышать только в придворной атмосфере. Он всегда стремился к высшим целям, как обыкновенно говорила о нем графиня Трахенберг, когда хотела намекнуть на то, что отвергла его притязания… Удачно пристроившись при дворе, он, как ему и приличествовало, женился на равной ему по рождению женщине, «назначенной» ему царствующей герцогиней, и вполне мог сказать, что его аристократические ноги не касались грубой почвы обыденной жизни. Его старшему брату, напротив, рано наскучил свет, он добрался даже до вечных льдов Северного полюса и вел кочевую жизнь вместе с индейскими охотниками. Когда же он появлялся в «родном гнезде на немецкой земле», то своей эксцентричностью и бесцеремонностью приводил в ужас своего брата-придворного. Но одной красивой богатой наследнице все же удалось поймать его в свои сети; он женился на ней и прожил в столице как раз столько времени, сколько было нужно, чтобы после несчастных родов закрыть прелестному созданию глаза, дать при крещении осиротевшему сыну имя Рауль и составить завещание. Тогда он отряс прах со своих ног, и по его поручению германское посольство в Бразилии сообщило на родину, что он умер от лихорадки.

Узнав столько для нее нового, Лиана хотела было пожалеть своего мужа, так рано осиротевшего, но стоило ли? Он был богат, красив, полон жизненных сил и, стремясь к независимости, был до крайности беспощаден к другим. Весь мир со всеми его наслаждениями был у его ног, и в силу своей пылкой натуры он предавался им без разбора. Он сидел возле ворчливого старика, следя за голубыми клубами дыма своей сигары, устремляющимися к окну, к последним лучам заходящего солнца.

— Милый Шенверт! — воскликнул он с комическим пафосом, указывая рукою на открывавшийся с террасы великолепный пейзаж. — Завидный уголок! Именно тебе обязаны мы неутолимой жаждой к странствованию. Дядя гофмаршал и теперь прозябал бы в своей казенной квартире при дворе, если бы Гизберт Майнау остался здесь за печкой!

Придворный священник был прав, говоря, что старик выходит из себя при имени третьего, младшего брата. Так случилось и теперь: заслышав имя Гизберта, старик вздрогнул, но на этот раз неосторожное напоминание не вызвало бурю. Торопливо, точно собираясь в путь, положил он в карман пунцовый шелковый платок и различные флаконы и сказал:

— Пардон, мне пора идти к себе; к вечернему воздуху и к его бесспорной силе мои нервы чувствительны, как мимозы. Но кто может сравниться с ним в силе?.. Да, блаженное время! Я всегда любил французский стиль жизни, а теперь сделался таким сварливым, или скорее насмешником, что нахожу курьезным, когда немецкая подражательность толкает тебя идти по стопам великого дяди… Любезный Рауль, ты перенял много замашек дядюшки Гизберта, думаю, что никто не станет отрицать этого. И так как это тебе нравится, я искренне желаю, чтобы ты держался проложенного им пути, — охота странствовать привела-таки его к истинной цели — к вечному спасению.

— Боже мой, как это грустно! Бедный дядя, он занемог и стал благочестивым, — проговорил Майнау с холодной усмешкой, между тем как гофмаршал, что называется, бил в набат своим серебряным колокольчиком.

Вошел камердинер, чтобы везти его в спальню. Майнау отстранил слугу и собственноручно покатил кресло к двери.

— Ты, верно, позволишь мне оказать дедушке Лео должное почтение, — сказал он вежливо, хотя и очень сдержанно, гофмаршалу, который гордо кивнул ему в ответ.

Потом Майнау закрыл за ним дверь и возвратился к чайному с толу.

Молодая женщина охотнее сложила бы в эту минуту работу и тоже удалилась бы: она поневоле осталась с Майнау одна, с глазу на глаз, и вовсе не желала после остроумных споров его с дядей и придворным священником обсуждать с ним бытовые вопросы, так как он никогда не скрывал своей нелюбви к домашней прозе. Но Лиана не нашла благовидного предлога выйти из комнаты: укладывать Лео было еще рано; мальчик преобразил Габриеля в коня и с громким криком гонял его взад и вперед по ступеням лестницы, ведшей от стеклянной двери в сад. Пододвинув стул ближе к окну, она стала заканчивать пурпуровый цветок кактуса, пользуясь последними лучами заходящего солнца.

— Не страшит ли тебя фантастическая семья, в которую я ввел тебя, Юлиана? — спросил Майнау с улыбкой и, немного помолчав, закурил новую сигару. — Ты видишь, что у дяди волосы становятся дыбом при мысли, что в его жилах есть хоть капля нашей «дурной» крови; он отчасти прав, олицетворяя собой нормы и традиции, и ты со своим невозмутимо-спокойным, очень благоразумным взглядом на вещи сходишься с ним — насколько я успел узнать тебя.

Майнау остановился, как бы в ожидании утвердительного ответа, но Лиана даже не взглянула на него. Она думала, что ей не стоит убеждать его в противном, раз он этого вовсе не желает. Подняв немного голову, она сравнивала только что вышитую тень с общим рисунком. Нежные губы ее были сжаты, а матово-бледные щеки ни на каплю не сделались розовее. При своей необыкновенной миловидности, в эту минуту вторично поразившей пристально смотревшего на нее Майнау, молодая женщина, устремившая на узор взгляд, была безжизненна, как статуя. Он невольно подумал: «Неужели только одна фамильная гордость стала причиной невозмутимости этой замкнутой души?» Но он тут же и обрадовался, что это именно так, а не иначе.

— Какой дивный рисунок! — отметил он, указывая на цветок кактуса. — Я понимаю, что тихая женская натура может до того углубиться в этого рода занятие, что забывает обо всех прелестях внешнего мира. Ты, конечно, едва ли слышала что-нибудь из наших с дядей прений.

Он говорил так благосклонно и снисходительно, как будто не сомневался в ее положительном ответе.

— Я достаточно слышала, чтобы удивляться тому, что ты отступаешь от тобой же выработанных правил, — сказала она невозмутимо. — Ты желаешь спокойной, бесстрастной и однообразно текущей домашней жизни, а несколько минут тому назад употреблял все усилия, чтобы раздражить гофмаршала.

Она ни разу не назвала старика дядей.

— Тут маленькое недоразумение, милая Юлиана, — произнес он со смехом. — Правила не так суровы, пока я здесь, пока я распоряжаюсь. Не стану же я сам себя морить скукой! Я только не хочу, чтобы ссорились во время моего отсутствия, — продолжал он. — Боже милосердный, какое множество отчаянных писем сыплется тогда со всех сторон на несчастного отсутствующего! Валерия немало грешила в этом отношении… В самом дальнем уголке моего письменного стола и теперь еще лежат эти послания… любви. Я заботливо и с нежностью перевязал их тогда розовой ленточкой, но моя рука никогда не касалась их, поскольку я опасался вызвать гнездящихся там духов лицемерия, властолюбия и ребяческих капризов… И все-таки я был на втором плане; у нее был отличный духовник, придворный священник, и ему-то первому она открывала свое сердце.

Злая улыбка, подобно молнии, мелькнула на его красивом лице.

— Ба, чего же ты хочешь! — сказал он вдруг, после некоторого молчания, став у растворенной стеклянной двери и глядя на игравших мальчиков. — Я горжусь моим отношением к дяде почти так же, как гордится ребенок своим геройским поступком, когда принесет матери лакомый кусочек, не откусив от него по дороге. Видела ли ты меня когда-нибудь взбешенным? А ведь многие могут наговорить тебе такого о моей необузданной вспыльчивости, что ты ужаснешься. Здесь я владею собою преимущественно из желания хоть короткое время удивляться своему терпению, что некоторые счастливцы делают всю жизнь.

Молодая женщина посмотрела на него, и взгляды их встретились. В них не было и искры того огня, который, подобно молнии, вспыхивает в глазах двух людей, свидетельствуя о том, что они понимают друг друга. Она подумала: «Никто на свете не будет властвовать над душой этого взлелеянного судьбою и избалованного вниманием женщин человека, кроме его собственных буйных желаний и воли». А он, пожав плечами, взял свою шляпу, думая про себя: «В этих серо-голубых глазах можно счесть число стежков, которые она сделала пунцовым шелком во время моей речи».

— Я ухожу, — сказал он. — Берегись, Юлиана: смеркается, а храбрая прислуга замка клянется всем для нее священным, что тень дяди Гизберта появляется в этом окне: будучи на смертном одре, он велел перенести себя сюда. Но что я говорю! С такими безгрешными душами, как твоя, ничего плохого не может случиться.

— Духи относятся к нам в зависимости от того, любим мы их или боимся, — заметила она, не обращая внимания на насмешку в его голосе. — Я не боюсь тени дяди Гизберта, но желала бы спросить его: почему он хотел умереть именно здесь?

— Это и я могу тебе сказать. Ему хотелось бросить последний взгляд на свою «Кашмирскую долину», — ответил он, заметно оживившись.

Он подошел к Лиане очень близко и указал на сад:

— Там, под обелиском, велел он похоронить себя… Впрочем, тебе не видать отсюда монумента — он там, в стороне.

Он вдруг взял Лиану за голову обеими руками и повернул ее в нужном направлении. Его пальцы тонули в красновато-золотистой массе ее густых волос. Молодая женщина вздрогнула, с силой стряхнула его руки и устремила на него взгляд, горевший неподдельным негодованием. Он совершенно растерялся, густая краска разлилась по его лицу.

— Прости! Я и тебя и себя перепугал… Я не знал, что твои волосы при малейшем к ним прикосновении испускают такие искры, — сказал он нетвердым голосом, отходя от нее.

Юлиана села и опять склонилась над работой. Теперь она была спокойна и сосредоточена на себе, как и прежде, а Майнау был далек теперь от мысли, что эта женщина считает стежки своей вышивки. Он пристально смотрел на узкий пробор, блестевший на середине ее затылка, между распущенными косами; прежде он был как перламутр, теперь же принял темно-розовый оттенок. Он не взял брошенную им шляпу, досадуя на проявившуюся уже не в первый раз и вовсе неожиданную реакцию «этой рыжеволосой женщины», а еще более досадуя на себя из-за поражения, да еще от нелюбимой жены. Самое лучшее было предать случившееся полному забвению.

— Я на самом деле желал бы, чтобы дядя Гизберт мог вернуться и посмотреть туда, — сказал он и подошел к злополучному окну. Теперь он говорил очень спокойно. — Ровно тринадцать лет лежит он там под красным мрамором; между тем его любимые индийские растения разрослись под северным небом так, как он, вероятно, не ожидал. Они часто бывают причиной споров в Шенверте. С наступлением сурового времени года все эти чудеса южной флоры следует укрывать под гигантскими стеклянными сооружениями, животные тоже требуют особого ухода, а это стоит больших денег. Дядя ежегодно делает попытки стереть с лица земли дорогую затею, а я решительно не позволяю повредить даже один лист.

— А что до человеческой жизни, которую немецкий дворянин завез под северное небо? — спросила она, и ее мелодичный голос прозвучал резко.

Он снова быстро подошел к ней.

— Ты намекаешь на женщину в индийском домике? — спросил он. — Вот, полюбуйся на мальчика! — Тут он указал на Габриеля, на спине которого сидел Лео; худенькая фигурка «лошади» то и дело дергалась под ударами хлыста. — Это типичный представитель индийской расы, привезенный из-за моря как неоценимое сокровище: трусливый, по-собачьи преданный и поддающийся на малейшие соблазны… Этот мальчик противен мне. Я скорее простил бы ему пару синяков на спине моего сына, нежели это скотское раболепие человека, созданного по образу Божию… Лео, хватит уже! — крикнул он громко в отворенную дверь и сердито нахмурил брови.

Габриель только что взошел на верхнюю ступеньку. Он очень утомился и вспотел под беспокойным седоком, которого с трудом нес на себе по лестнице; но, несмотря на это, его лицо оставалось по-прежнему бледным, хотя прекрасные линии его овала не изменились, как у здорового ребенка.

— Ступай домой! — грубо приказал ему Майнау и повернулся к нему спиной.

По-детски наивная и вместе с тем меланхолическая улыбка, оживлявшая лицо Габриеля, когда он всходил по ступеням, мгновенно исчезла, а лицо от испуга стало еще бледнее. Сердце Лианы сжалось, когда он с нежной заботой спустил на пол сына сурового человека и не удержался, чтобы не погладить робко и ласково курчавую головку Лео… Бедный «козел отпущения»! Его юная душа отдана была во власть строгой церкви и ревностно-религиозной аристократии, а могущественный человек, который мог бы защитить мальчика, ослепленный предубеждением, презирал его и унижал.

— Покойной ночи, милое дитя! — крикнула она мальчику, когда тот неслышным шагом спускался по лестнице.

Затем она сложила свою работу и встала. Сознавая свое полнейшее бессилие, она ни слова не сказала в защиту несчастного ребенка, но, стоя теперь перед мужем, олицетворяла протест против жестокости владельца замка.

Майнау молча смотрел на нее сбоку, снова закуривая свою сигару.

— Видишь ли ты это дивное дерево? — спросил он холодно, указывая на одну из банановых пальм в индийском саду. — Оно гордо возносится к холодному небу, между тем как чужеземное человеческое отродье унижается до скотского служения. В таких случаях я не знаю жалости.

Молодая женщина стояла спиной к нему и убирала рукоделие в рабочую корзинку и даже не подняла глаз при его словах.

— Не будешь ли так добра хотя бы взглянуть на меня? — сказал он строго.

В первый раз он оставил тон доброго товарища и заговорил как глава и повелитель, поскольку был оскорблен.

— Недостает еще, чтобы жена демонстрировала мне свое нравственное превосходство и выказывала презрение из-за этого незаконнорожденного!

Юлиана испугалась, как бывало дома, когда слышала повелительный голос матери. Она робко повернулась к нему и в эту минуту ее побледневшее лицо стало особенно миловидным, девственно-чистым. На Майнау смотрели большие испуганные глаза.

Горевший гневом и досадой взгляд его тотчас же смягчился.

— Боже мой, как ты бледна, Юлиана! Ты смотришь на меня так, как Красная Шапочка на злого Волка… Неужели ты сомневаешься теперь в моем дружеском отношении к тебе?.. А? Мне было бы жаль, — сказал он с сожалением, пожимая плечами, как будто опасаясь за тщательно сохраняемую скуку в Шенвертском замке. — Я хочу открыть тебе некоторые обстоятельства, — прибавил он, порывисто прохаживаясь по залу. — Когда дядя Гизберт после продолжительного отсутствия вернулся в свое отечество, мне было лет четырнадцать, и я обожал своего «индийского дядю», хотя никогда его не видел. Знали, что он посредством торговли в тысячу раз увеличил свою часть наследства. Рассказы о его жизни могли бы занять не последнее место в сказках «Тысячи и одной ночи», но когда он, еще будучи в Бенаресе, распорядился купить Шенверт и устроить здесь все по своему вкусу, то граждане нашей благословенной столицы буквально разинули рты… Я никогда не забуду его, этого красавца со своеобразными манерами и гениальной головой, в которой гнездилась самая мрачная меланхолия. «Кашмирская долина» была его идолом, а за проволочной оградой поселилось существо, которое по его приказанию было перенесено на носилках из дорожной кареты в индийский домик. Те, кому выпало счастье нести «бледный лотос с берегов Ганга», клялись потом, что это не женщина, а воздушная нимфа.

И теперь эта чужестранка, полуженщина-полуребенок, лежавшая в домике на кровати, производила то же впечатление и казалась воздушным существом, которое только металлические мониста и браслеты удерживали на земле.

— Кроме дяди гофмаршала и придворного священника, бывшего тогда простым капелланом, мало кто посещал Шенверт: высокомерие хозяина удерживало визитеров, — продолжал Майнау. — Мне самому только раз выпала милость провести здесь три дня, и тут случилось со мной то же, что с любопытными женами в «Синей Бороде». — Майнау весело засмеялся и стряхнул пепел с сигары. — До кровопролития, конечно, не дошло, но дядя запретил мне приезжать сюда… Индианка за проволочной оградой положительно вскружила мне голову. Перекрестись, Юлиана! Как вспомню о всех безумствах, которые творил ради женской красоты!.. Я кидался в воду, чтобы поймать унесенный ветром бантик, пил шампанское из бальных башмачков, так отчего же мне было не перелезть через ограду Шенверта, чтобы видеть женщину, которую, как говорили, дядя Гизберт любил до безумия? Дверь не была заперта, а «бледный лотос» не была пленницей; но я убежден, что она не хотела быть предметом внимания безбородого племянника своего владыки и повелителя, и потому прогулки по «Кашмирской долине» мне были запрещены… Итак, с замиранием сердца и не поднимая глаз, я полз между кустами и вдруг очутился прямо пред дядей. Он не сказал мне ни слова, но сострадательно-насмешливый взгляд его до того пристыдил меня, что я, забыв о своем юношеском самолюбии, торопливо обратился в бегство… В то же утро без моего ведома была подана к замковому подъезду моя дорожная карета; дядя любезно простился со смертельно уязвленным юношей, его посадили в карету и отправили обратно в университет — это было как холодная ванна.

Майнау, улыбаясь, подошел к окну и посмотрел на индийский сад. Сумерки сгущались, низкая тростниковая кровля индийского домика была едва видна за штамбовыми розами, и только на золотых куполах индийского храма отражались еще последние отблески угасавшей вечерней зари.

— Я снова увидел дядю, — продолжал он после минутного молчания, став вполоборота к Лиане, — когда приводилось в исполнение его последнее желание и доктор готовился бальзамировать его труп. Меня вызвали из университета в Шенверт на погребение… Обезображенный лежал он на атласных одеялах. Аромат кашмирских роз сменился неприятным запахом ладана, через задрапированные черной материей окна не проникало пение соловьев. Вместо него читались нараспев молитвы, и духовное лицо прославляло дядю за то, что он вовремя оставил свои заблуждения и стал на путь спасения… Неутешительный факт для этих догматов, — прервал он вдруг себя сердито, — что душа тогда лишь принимает их, когда болезни тела изнурят ее и когда все струны нервной системы расстроены, а то и порваны, и бедный мозг, отуманенный приближением смерти, не в состоянии работать! Да, вот таков был печальный конец этой необыкновенной, сказочной жизни, полной идеалов!

Молодая женщина все еще стояла перед своей рабочей корзинкой; она, сама не сознавая, что делает, несколько раз укладывала и вынимала из нее разноцветные клубки ниток, поглядывая на красивые линии полукруглого окна, у которого умер дядя Гизберт, созерцая свое индийское творение, и с этим впечатлением «заблуждения» отлетела его душа, несмотря на целые облака ладана, наполнявшего комнату… В полумраке сумерек оконная рама отражалась на паркете гигантским черным крестом, и неясно выделялась фигура говорившего Майнау, голос которого звучал то насмешливо, то гневно.

— Я знал, что в индийском домике родился ребенок, — помолчав, продолжал он. — Я видел его на руках у Лен, тогда это маленькое существо с меланхолическим лицом глубоко трогало меня… Завещания не было, но в силу моих понятий о нравственности я был убежден, что мальчик — первый наследник. Я высказал свое мнение, и тогда мне показали записку. Дядя Гизберт умер от ужасной болезни горла; за несколько месяцев до смерти он уже не мог произнести ни слова и изъяснял свои мысли письменно. Таких записок осталось много. Вот здесь, — он указал на высокий письменный стол в стиле рококо, — в ящиках этого так называемого стола редкостей гофмаршала собраны они все до единой. В одной из таких записок он в категорической форме отказывался от женщины в индийском домике и настоятельно требовал, чтобы мальчик был воспитан в духе служения Церкви. Я был взбешен, да и теперь еще не могу примириться с мыслью, что даже такой человек, как он, мог тяжко страдать от змеиного лукавства женщины… Дядя и я были законными наследниками. Мы вступили во владение Шенвертом. Таким образом я сделался хозяином и индийского сада; чудный образ дяди со спокойно скрещенными руками и огненным мечом насмешливой улыбки не преграждал мне более дороги в индийский домик под тростниковой крышей, где лежал обожаемый «цветок лотоса», будто сраженный мстительной рукой.

— И ты наконец смог видеть ее? — невольно вырвалось у Лианы.

Он жестом выразил отвращение.

— Напрасно ты так думаешь. Нет! Я исцелился навсегда! Неверной женщины я не коснусь и пальцем. А потом, — он содрогнулся, — я не могу видеть подобных больных — при этом возмущается каждая клеточка моего организма… Эта женщина не в своем уме, разбита параличом и по временам кричит так, что в ушах звенит; она уже тринадцать лет умирает. Я никогда не видел ее и, насколько могу, обхожу стороной индийский домик.

Лиана закрыла рабочую корзинку и позвала Лео, игравшего в камешки на площадке, усыпанной гравием. Во время рассказа Майнау Лиана чувствовала, что готова была взглянуть на него, подойти ближе и проявить теплое отношение к его рассказу; но вот опять вдруг проглянул его возмутительный эгоизм, и на нее повеяло холодом. Этот человек, гордый сознанием собственной силы, старался устранить со своего пути все, что могло помешать ему вполне наслаждаться жизнью.

— Скажи папе покойной ночи, Лео! — попросила она мальчика, который, стремительно бросившись к ней, повис на ее руке.

Майнау поднял его и поцеловал.

— Теперь ты не будешь более спрашивать о женщине в индийском домике, Юлиана?

— Нет.

— Надеюсь также, что я не услышу больше прозвучавшего как вызов мне нежного «покойной ночи, милое дитя». Ты понимаешь, что я должен так поступить.

— Я медленно соображаю, и мне нужно время, чтобы прийти к какому-либо выводу, — прервала она его и, слегка поклонившись, вышла вместе с Лео из зала.

— Педагог! — досадливо буркнул Майнау сквозь зубы и повернулся к ней спиной…

«Ну что ж, тем лучше!» — подумал он, усмехнувшись, и велел подать лошадь.

Он поехал в столицу, чтобы там провести остаток вечера и ночь.

Час спустя он говорил в благородном собрании другу Рюдигеру:

— Я оказался в громадном выигрыше: моя жена не поет, не рисует и не играет на рояле. Слава Богу, не будет мне надоедать дилетантской навязчивостью! Она бывает иногда красивее, чем я сначала предполагал, но она неразговорчива и не имеет ни малейшей склонности к кокетству: она никогда не будет опасна… При этом не так ограничена, как я думал, и не так сентиментальна, но соображает она очень медленно и усвоенный в институте взгляд на вещи сохранит на всю жизнь с упрямством людей, не одаренных фантазией, — тем лучше для меня! Какими будут ее письма ко мне, я знаю заранее: педантичные упражнения в слоге серьезной институтки с хозяйственными отчетами — они не станут причиной моих бессонных ночей… Лео очень привязался к ней и учится хорошо, а дяде она, кажется, внушает уважение своим спокойствием, врожденной холодностью и трахенбергской гордостью, которую она очень кстати умеет выказывать. Через две недели я уезжаю.

Глава 11

Герцогиня известила гофмаршала о своем визите с обоими сыновьями; это никого не удивило, так как при жизни ее супруга двор чуть ли не целые дни проводил в Шенверте, потому что гофмаршал был в большом почете и осыпаем милостями, «как неизменный преданный приверженец» герцогского дома.

Даже в год траура, когда герцогиня совершенно отказалась от всех светских удовольствий, она часто во время своих прогулок верхом через «Кашмирскую долину» пила послеобеденный кофе в Шенвертском замке. Конечно же, ее лицо под траурным убором постоянно сохраняло печальное выражение, так что даже старый гофмаршал при всей своей опытности и проницательности мало-помалу пришел к убеждению, что вдова и в самом деле очень любила своего супруга. До женитьбы Майнау и после нее герцогиня не приезжала в замок и, прислав раз поклон гофмаршалу, объяснила это тем, что не хочет беспокоить своего старого друга, более, чем прежде, страдающего от подагры.

Но вот однажды Рюдигер привез радостную весть, что завтра, как это бывало ежегодно, приедут маленькие принцы, которые желают собственноручно рвать и лакомиться ранними фруктами в саду Шенвертского замка… Когда приехал Рюдигер, обитатели замка сидели за десертом. Гофмаршал резво встал, будто помолодел; он поставил в угол свой костыль, стиснул зубы и, бросив искоса взгляд на свое отражение в зеркале, попробовал пройти без поддержки до ближайшего окна. Оттуда он знаком подозвал Лиану и стал отдавать ей распоряжения насчет кухни и погреба.

— Вот тебе раз! — воскликнул Майнау и сказал молодой женщине, выходя вслед за ней из комнаты: — Я охотно исполнил бы твое желание и представил бы тебя ко двору по возвращении из путешествия, но герцогине угодно, чтобы ты завтра была представлена ей.

Говоря это, он пожал плечами с каким-то странным ощущением сдерживаемой радости, удовлетворенного самолюбия и злобной насмешки.

— Теперь нельзя этого избежать! — добавил он.

— Я знаю, — проговорила Юлиана совершенно спокойно и, вынув из кармана записную книжку, стала вносить в нее распоряжения гофмаршала.

— Прекрасно! Поистине поразительны спокойствие и невозмутимость, не оставляющие тебя ни при каких обстоятельствах! Только одно желал бы я заметить тебе… Ты позволишь, Юлиана? Герцогиня имеет привычку насмешливо улыбаться при виде слишком скромного туалета… Твоя склонность…

— Надеюсь, ты считаешь меня настолько тактичной, чтобы я понимала, где могу руководствоваться своим вкусом и где должна соответствовать своему положению, — прервала она его ласково и в то же время серьезно и вложила карандаш в записную книжку.

Между тем она дошла до двери, ведшей из коридора в комнаты Майнау. Тут стояли новые дорожные сундуки из юфтевой кожи, принесенные во время обеда. При виде их глаза Майнау вспыхнули от удовольствия, точно он уже мысленно видел себя далеко-далеко от Шенверта, мчавшимся через горы и долины. Он приподнял один из сундуков и осмотрел обивку.

Лиана спустилась в кухню, чтобы переговорить с Лен и поваром.

Гофмаршал без возражений передал ей управление домом, и это принесло ей много неприятностей — ей постоянно приходилось бороться со скаредностью старика, трясущегося над каждым пфеннигом. Его крайняя недоверчивость, страх быть обманутым и обокраденным ежеминутно отражались на окружающих. Помимо этого, в нем до сих пор вызывал злобу ненавистный второй брак Майнау. Но молодая женщина всегда была настороже. Она знала, что он следит за каждым ее шагом — даже письма из дому проходили через его руки, прежде чем попадали к ней. Письма сестры и брата, вероятно, казались ему менее подозрительными, потому что реже других имели на себе следы его контроля. Когда же было получено письмо от графини Трахенберг — первое после свадьбы Лианы, — она сразу увидела, что печать сломана, и это возмутило ее вдвойне после того, как она прочла письмо. Графиня Трахенберг горько жаловалась ей на свою жизнь, на лишения, которым она подвергалась: доктора настоятельно советуют ей отправиться на воды, а Ульрика, как дракон, стережет их деньги и не дает ей ни гроша; поэтому она обращается к своей «любимой дочери» и просит выделить ей хотя бы небольшую часть тех денег, что Майнау дает ей «на булавки». Что гофмаршал действительно читал это письмо, подтверждал его злобный пристальный взгляд, которым он в тот день встретил Лиану при ее появлении в столовой… Об этой постоянной борьбе ничего не знал Майнау — в его присутствии старик с ловкостью придворного владел и лицом своим, и языком, а жаловаться на него мужу, который больше всего желал спокойствия и тишины в доме, Лиане и в голову не приходило.

В третьем часу пополудни Лиана вошла в зал, стеклянная дверь которого выходила на крыльцо; с этого крыльца гофмаршал хотел приветствовать герцогиню у экипажа. Он был уже в зале и разговаривал с придворным священником, сидевшим возле него. Когда вошла Лиана, в комнате, казалось, стало светлее. На ней было светло-голубое платье с придворным шлейфом и бархатным лифом более темного цвета. Блестящий голубой цвет и золотисто-красноватые волны волос этой прекрасной женщины производили необыкновенный эффект. Широкие, подбитые шелком рукава имели высокий разрез и открывали постороннему взгляду ее античные руки, на лифе был четырехугольный вырез, а сквозь кружевную шемизетку была видна ее белоснежная шея. Даже затканное серебром подвенечное платье не подчеркивало так, как сегодняшний наряд этой «рыжеволосой Трахенберг», ослепительную белизну ее кожи.

— Еще слишком рано-с! — заявил гофмаршал. — Герцогиня будет не раньше четырех часов. — Он с негодованием смотрел на огромный букет в руках молодой женщины. — Боже мой, сколько погублено цветов! Вы, верно, ощипали всю оранжерею, моя милая! Разве не дурость разводить все эти глоксинии и… как их там… все эти дорого обходящиеся нам южноамериканские редкости? Стоят они баснословных денег и нужны лишь для того, чтобы вянуть в руках профанов. От хозяйки дома не требуется, чтобы она являлась одетая как на бал.

Лиана слушала его молча. Она могла бы напомнить ему, что его дочь, капризничая, общипывала и растаптывала своими маленькими ножками самые дорогие букеты, но ограничилась кратким пояснением:

— Майнау желал, чтобы я подала герцогине эти цветы при встрече.

— Ах, вот оно что! В таком случае прошу прощения! — Он посмотрел на часы. — Времени у нас еще много, и я хочу воспользоваться этим, чтобы сообщить вам нечто очень для меня прискорбное, но, к сожалению, с этим ничего не поделаешь… Вы сегодня отправили посылку графине Ульрике в Рюдисдорф. Я требую, чтобы все посылки укладывались при мне в жестяной ящик, который ежедневно отсылается в город… Я не знаю, чьим неловким рукам поручен был этот маленький ящичек, но только я получил его сломанным.

При этих словах он вынул из-под своего кресла ящичек, часть крышки которого была сорвана.

Лиана вспыхнула, но сразу же побледнела так, что даже в сжатых губах не осталось ни кровинки — вся кровь отхлынула к сердцу. Она задыхалась… Взгляд ее невольно упал на придворного священника; тот сделал движение, его выразительные глаза горели зловещим огнем и тревожною заботой. Один этот взгляд возвратил ей хладнокровие. Она положила букет на ближайший стол и подошла ближе.

— Я должен заявить вам, что некоторые обстоятельства приводят меня в замешательство, — продолжал гофмаршал с притворным смущением; он откашлялся, провел пальцами по верхней губе, будто желая разгладить усы, которых у него не было. При этом он устремил на молодую женщину свои маленькие выразительные глазки, горевшие коварством, и стал похож на хищника кошачьей породы. — Конечно, мы здесь все свои, и ваш промах, я полагаю, останется между нами. — Он медленно достал из бокового кармана своего фрака маленький футляр. — Вот эта вещица выпала из ящика, когда я, досадуя на неловкость наших людей, слишком торопливо взял его у них из рук. — Своим тонким указательным пальцем с немного искривленным белым ногтем он нажал на пружинку, подбитая атласом крышечка отскочила, открыв лежащий на темном бархате великолепный аметист, осыпанный бриллиантами, которые образовывали вокруг нечто вроде розетки, и эта вещь могла служить как брошкой, так и фермуаром[14]. — Простите, если я ошибаюсь, — сказал он чуть ли не кротко, подавая ей украшение, — но я готов присягнуть, что видал эту прелестную розетку на шее моей дочери, — не из фамильных ли она драгоценностей Рауля?

— Нет, — возразила Лиана совершенно спокойно и, вынув розетку из футляра, сдвинула на ее задней стороне пластинку. — Вам, вероятно, известен герб герцога фон Тургау, господин гофмаршал? Тогда потрудитесь убедиться, что он вырезан внутри розетки. Я получила ее в наследство по отцовской линии. И вы, конечно, сознаете, что для внучки герцогини фон Тургау подобная ошибка, или, как вы это назвали, промах, совершенно невозможен.

— Ради Бога, дорогая моя! — воскликнул старик теперь уже с непритворным смущением. — Неужели я так неловко выразился, что вы совершенно не поняли меня? Это немыслимо! Нельзя же высказать того, что и в ум не приходило. Впрочем, немудрено было допустить в этом случае ошибку — в нашем семействе есть точь-в-точь такой же фермуар.

— Я знаю. В моей гардеробной стоит сундучок с фамильными драгоценностями Рауля, там же и он хранится; вскоре по приезде сюда я все их проверила по описи.

— Говоря иными словами, вы тотчас же сочли их своей собственностью, хотя за это я и не думаю осуждать вас. Завладев таким богатством, вы имели полное право отправить остатки прежнего величия вашего дома сестре вашей Ульрике: вам они больше не нужны, а ей будут очень кстати.

Он говорил это язвительно, и злобная усмешка искажала его лицо. Лиана делала нечеловеческие усилия, чтобы сдержать слезы, подступившие к глазам, — заметь их старик, она пропала бы. Подняв с пола ящик, она поставила его на письменный стол с редкостями, у которого сидел гофмаршал.

— Вы ошибаетесь, господин гофмаршал, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — я буду чтить память вашей дочери и никогда не стану носить драгоценности, которыми она когда-то украшала себя. Я только проверила их по списку, так как теперь отвечаю за них… Вы также ошибаетесь, если думаете, что я посылаю свой фермуар обратно в Рюдисдорф для того, чтобы Ульрика могла щеголять «остатками прежнего величия». Как смеялась бы при этой мысли моя Ульрика!..

Лиана, поддев лежавшим на столе ножом для разрезания бумаги остаток крышки, вынула из ящика стопку бумаги с высушенными растениями и отложила ее в сторону, а потом достала какой-то плоский предмет, завернутый в голландскую бумагу, по-видимому картину. После этого она перевернула ящик вверх дном и постучала по дну пальцем.

— Кроме наследства моей бабушки в ящике нет ничего ценного, — проговорила она сурово и гордо посмотрела на старика, впалые щеки которого покрылись легким румянцем стыда: наказание было вполне заслужено им.

— Боже милостивый, к чему это доказательство? — воскликнул он. — Не должен ли я извиниться, когда у меня и в мыслях не было оскорбить вас! Мог ли я сомневаться в вашей порядочности? Я всегда верю вам на слово, верю во всем, даже если бы вы сейчас сказали мне, что отсылаете домой фермуар, чтобы его повесили на шею маменькиной собачке.

Его голос звучал слишком дерзко, а злобная насмешка, искривившая его губы, заставила вспыхнуть молодую женщину. Она уже намеревалась повернуться к гофмаршалу спиной и выйти из комнаты, но тут увидела, что придворный священник, до сих пор хранивший молчание, вдруг сделал резкое движение и так посмотрел на гофмаршала, точно хотел пронзить его своим огненным взором… Не собирался ли он защитить ее, полагая, что она переживает одну из тех «тягостных минут», когда он желал прийти ей на помощь? Нет, никогда не протянет она даже кончик пальца этому священнику, который, пользуясь своей властью, накладывал железные оковы на все человеческие души, какие ему только попадались.

— Такие глупости мне и в голову не приходят, — сказала она, быстро овладев собою, чтобы не позволить священнику вмешаться в их разговор. — Я дочь Трахенбергов, а они всегда слишком серьезно относились к жизни, чтобы поступать так по-детски наивно… К чему мне скрывать это? Весь свет знает, что мы обеднели; я посылаю розетку матери, чтобы дать ей возможность съездить на воды.

— Э, что вы такое говорите? — Гофмаршал засмеялся. — Или я должен осуждать вас за то, что вы чрезмерно скупы? Вы ведь получаете до трех тысяч талеров «на булавки»!

— Я думаю, исключительно от меня зависит, как распоряжаться этими деньгами, — прервала она его.

— Конечно, я не имею права спрашивать, обращаете ли вы их в банковые билеты или обшиваете ими ваши кисейные платья… Впрочем, можете ли вы иметь понятие о стоимости драгоценных камней? — Тут он презрительно ткнул пальцем в лежавший на столе футляр. — Вещь эта не стоит и восьмидесяти талеров… О боги! Восемьдесят талеров для поездки на воды графине Трахенберг!

— Эта вещь уже была оценена, — возразила она, стараясь держать себя в руках. — Я знаю, что вырученных за нее денег недостаточно. Потому я…

Лиана, не договорив, умолкла, и яркая краска разлилась по ее нежному лицу. Она увлеклась и сказала больше, чем позволяло благоразумие.

— Ну-с? — Гофмаршал, нагнувшись вперед и злобно улыбаясь, устремил на нее взгляд.

— Я прибавила еще вещь, которую Ульрика продаст не менее как за сорок талеров, — закончила она с глубоким вздохом и уже не таким твердым голосом, как прежде.

— Да откуда же у вас такие необыкновенные ресурсы?.. Уж не этот ли предмет? — указал он на сверток, завернутый в голландскую бумагу, на который она нечаянно положила руку. — Если не ошибаюсь, это картина?

— Да.

— И это ваше собственное произведение?

— Да, я сама рисовала ее.

Она прижала руки к груди, точно ей недоставало воздуха. В ту же секунду перед ее мысленным взором возник Рюдисдорфский замок и мать, швырнувшая сочинение Магнуса на каменные ступени террасы.

— И эту картину вы хотите продать?

— Я уже говорила вам об этом.

Она не поднимала глаз, зная, что встретит торжествующий взгляд, — так медленно и со значением был поставлен ей этот вопрос. Это была возмутительная игра кошки с мышью.

— У вас, верно, есть какой-нибудь богатый друг, меценат, посещающий Рюдисдорф и считающий своей обязанностью щедро оплачивать подобные произведения искусства?

Наконец она справилась с ужасным волнением; она стала совершенно спокойной, и это помогло ей быстро принять решение.

— Я, разумеется, не пользовалась такого рода благодеяниями, какие оказывают нищим, и предпочитала продавать свои работы купцам, — сказала она ровным голосом.

Гофмаршал подскочил как ужаленный.

— Это значит, другими словами, что вы до своего замужества трудами своих рук зарабатывали на хлеб?

— Отчасти да. Я знаю, что этим признанием предаю себя всецело в ваши руки; знаю также и то, что делаю свое положение в доме еще нестерпимее, но это для меня предпочтительнее тяжелого бремени вечной тайны, которая губит душу. Я не хочу и не могу продолжать здесь то, что принуждена была делать в Рюдисдорфе, чтобы не раздражать мать.

— Признаться, великолепный выбор сделал Рауль взамен моей знатной и гордой Валерии! — воскликнул с горькой усмешкой гофмаршал, откинувшись на спинку кресла.

Придворный священник вскочил и хотел было взять ее руку, но она отступила в глубину комнаты, протянув вперед обе руки, как бы отстраняясь от него.

— Вы наговариваете на себя, баронесса! — воскликнул он чуть ли не с мольбой. — Я думаю, что теперь, пребывая в сильном волнении, вы описываете некоторые обстоятельства своей жизни совсем иначе, чем сделали бы это в спокойном состоянии духа.

— Нет, ваше преподобие, я с вами не согласна. Это было бы против правды. Повторяю, и очень ясно: мои руки трудились, зарабатывая деньги, я работала за плату! Теперь, когда я вижу, какое впечатление произвело на вас мое признание, я дышу свободнее. — Горькая улыбка мелькнула на ее устах. — Я знаю, что от зоркого взгляда господина гофмаршала ничто не укроется, рано или поздно он узнал бы всю правду, и тогда меня вправе были бы упрекнуть за мое молчание, и, пожалуй, возникло бы подозрение, что я стыжусь своего прошлого, от чего да сохранит меня Бог!.. Неужели вам было бы приятнее узнать, что я до замужества жила милостыней? — обратилась она к гофмаршалу. — Вы презираете меня за то, что я трудилась, потому что не имела никаких доходов в своем распоряжении? Как же после этого другие сословия будут питать уважение к дворянскому роду, когда его представитель полагает, что герб его непременно должен лежать на золотом поле? Не сам ли он своею пляскою вокруг золотого тельца опровергает идею о том, что дворянство имеет преимущества перед прочими сословиями благодаря личным заслугам и качествам? Слава Богу, теперь есть люди нашего сословия, воспитанные на более благородных понятиях, и эти люди не стыдятся быть причастными к искусству.

— Искусство! — засмеялся гофмаршал. — Вы называете искусством пачкотню, которой обучает учитель в институте благородных девиц по одному и тому же шаблону…

Говоря это, он схватил пакет и вынул из него рисунок; последнее слово вылетело у него с каким-то шипением. От испуга или стыда вся кровь бросилась в его бледное лицо.

Как бы внезапно ослабев, он несколько раз откидывался на спинку кресла, а когда изумленный священник приблизился к нему, он протянул над рисунком руку, как бы желая скрыть его.

Глубокое переживание, испытанное молодой женщиной в индийском домике, было перенесено на бумагу, хотя несколько в идеализированном виде. Здесь «цветок лотоса» покоился не на кровати, этом ложе мучений, к которому паралич приковывал женщину уже тринадцать лет, а на мягкой зеленой траве, и искусная кисть сумела возвратить ей роскошные формы молодости. Это была баядерка из Бенареса — такая, какой привез ее из-за моря немецкий барон. Она полулежала, опираясь на руку головой. Золотые монеты блестели у нее на лбу и волосах и спускались вдоль длинных черных кос, падавших на грудь, по пунцовой шелковой кофточке, отделанной золотой тесьмой, которая покрывала лишь плечи и незначительную часть рук. Зубчатые листья растения бросали приятную полутень на лежавшую фигуру, а на заднем плане солнечные лучи падали на мраморные ступени индийского храма и играли в слегка колеблющихся водах пруда… Рисунок был сделан акварелью и не вполне окончен, так как фигура была набросана эскизно, но в каждом штрихе сказывалась уверенная рука талантливого художника. Головка с темными глазами на дивно прекрасном продолговатом лице, положение обнаженных, с браслетами на щиколотках, ножек, тонувших в мягкой траве, где каждая былинка, казалось, колыхалась под ветерком, линия необыкновенно грациозной талии под полупрозрачным покрывалом баядерки — все это было изображено с большою смелостью и силой, что делало картину воистину художественным произведением, в чем так сильно сомневался гофмаршал.

Впрочем, он довольно скоро оправился.

— Вот как! Даже эта молодая особа, внешне равнодушная и холодная, обладает приличной дозой женского любопытства, которое заставляет ее рыться у себя дома в фамильных архивах, а здесь, в индийском саду, отыскивать «пикантности» нашего рода! — проговорил он с язвительной усмешкой. — Вы обладаете мастерской способностью переноситься в прошлые времена — это можно заключить по вашему дотошному изучению старины. И, я надеюсь, вы согласитесь со мной, что именно по этой-то причине ваша картинка никогда не должна покидать пределы Шенвертского замка. Мы были бы дураками, если бы снова предали гласности сей позорный факт, да еще посредством женщины, которая под предлогом дочерней любви и самоотверженности желала бы прославиться как художница! Милая моя, эта картинка останется у меня — я отошлю графине Трахенберг на ее морские купания столько денег, сколько она пожелает.

— Благодарю вас, господин гофмаршал, но я отказываюсь от имени моей матери! — воскликнула Юлиана, в первый раз не сумев скрыть свою горячность. — Моя мать настолько горда, что предпочтет остаться дома.

Гофмаршал громко засмеялся. Он привстал и вынул из одного из ящиков стола с редкостями маленькую розовую записочку, которую подал молодой женщине.

— Прочтите эти строки и удостоверьтесь, что женщина, которая просит у своего прежнего поклонника взаймы четыре тысячи талеров для уплаты тайных карточных долгов, не настолько щепетильна, чтобы оттолкнуть дружескую руку, предлагающую ей помощь для осуществления страстно желаемого путешествия на воды… Она приняла тогда четыре тысячи талеров с горячей благодарностью, а возвратить их ей, видимо, помешали обстоятельства.

Машинально, с помутившимся взглядом, взяла Лиана компрометирующую записку и отошла к окну. Она не могла и не хотела читать этого послания, написанного знакомым некрасивым почерком матери, одно обращение которого — «Mon cher ami» — было для нее как острый нож в сердце. Ей хотелось хотя бы на минуту скрыться от взглядов обоих мужчин, и она вошла в оконную нишу, но тотчас же с испугом выскочила оттуда. Окно было отворено, а на крыльце, спиной к стене дома, неподвижно стоял Майнау. Он не мог не слышать всего, что говорилось в зале, но в таком случае выходило, что он оставил ее одну бороться с коварным противником, а это был бесчестный поступок. Она не питала иллюзий относительно его любви, но он не должен был отказывать ей в покровительстве: это делает и брат для сестры.

— Э, записку-то вы мне отдайте! — вскричал гофмаршал, боясь, что Лиана может спрятать ее в карман, так как она невольно опустила туда руку. — Против вас и вашей неподатливости необходимо иметь в руках оружие, и я только сегодня раскусил вас: вам присущи все черты вашего рода, в вас больше ума и энергии, чем вы желаете показать… Пожалуйста, прошу вас, возвратите мне мою прелестную маленькую розовую записочку!

Она отдала ему ее; старик торопливо схватил записку и поспешно опять запер в ящик.

В эту минуту на пороге стеклянной двери показался Майнау, но на этот раз не с той изящной небрежностью, а то и с обидно скучным и притворно-вежливым выражением лица, с каким обыкновенно являлся в общую комнату, — теперь он выглядел взбудораженным, точно возвратился после долгой прогулки верхом.

Гофмаршал вздрогнул и откинулся на спинку кресла, когда в комнате так неожиданно появился племянник.

— Боже мой, Рауль, как ты испугал меня! — воскликнул он.

— Чем же? Разве есть что-нибудь необыкновенное в том, что я вошел сюда, чтобы, подобно тебе, встретить герцогиню? — спросил равнодушно Майнау.

Он отвернулся от больного старика и с тревогой взглянул в ту сторону, где находилась его молодая жена.

Она стояла, опершись левою рукой на угол письменного стола; по легкому кружевному рукаву видно было, как сильно дрожит ее рука. Ужасное известие, сообщенное гофмаршалом о матери, поразило ее до глубины души; она чувствовала, что это потрясение оставит след на всю жизнь. Несмотря на это, она все-таки старалась сохранить наружное спокойствие, и ее серо-голубые глаза, смотревшие из-под нахмуренных бровей, встретили взгляд мужа. Она приготовилась к новой борьбе.

Прежде всего Майнау подошел к большому столу, стоявшему в центре комнаты, взял графин и налил в стакан немного воды.

— Ты слишком взволнована, Юлиана; прошу тебя, выпей! — проговорил он, подавая ей стакан.

Она с удивлением и не без возмущения отказалась: он предлагал ей выпить воды, чтобы она успокоилась, между тем как давно бы мог устранить причину ее волнения несколькими резкими словами, сказанными ее непримиримому врагу.

— Не пугайся этого лихорадочного румянца, Рауль, — сказал гофмаршал Майнау, ставившему в это время стакан обратно на стол. — Это лихорадка дебютантки, то есть дебютантки в Шенверте, так как в художественном мире и в лавках продавцов эта прекрасная особа уже давно имела успех как графиня Трахенберг. Что скажешь ты, заклятый враг Рафаэлей женского пола, «синих чулков» и им подобных? На, полюбуйся, какой талант под прикрытием брачного контракта приютился в Шенверте! Жаль только, что обстоятельства заставляют меня конфисковать эту картину!

Майнау уже взял картину и рассматривал ее. Лиана, стоявшая с сильно бьющимся сердцем, увидела, как вспыхнуло его лицо. Она ожидала насмешки, язвительных замечаний по поводу этой «пачкотни»; но он, не отрывая глаз от картины, холодно сказал через плечо дяде:

— Ты, конечно, знаешь, что право конфисковать принадлежит в этом случае исключительно мне… Как попала сюда эта картина?

— Да, как она сюда попала? — повторил, пожимая плечами, смущенный гофмаршал. — По неловкости наших людей ящик, предназначенный к отправке, был передан мне сломанным.

— О, я найду виновного, и он не останется без наказания, — сказал Майнау и положил картину на стол. — А это что? — спросил он, взяв в руки стопку бумаги с сухими растениями, поверх которой лежала тонкая, исписанная убористым почерком тетрадка. — И это было в злополучном ящике?

— Да, — твердо, почти сурово ответила за гофмаршала Лиана. — Это — высушенные дикие растения, как видишь, некоторые представители родов семейства орхидных, очень редко встречающиеся в окрестностях Рюдисдорфа… Магнус продает гербарии в Россию, и я помогала ему составлять их… Неужели и этим невинным занятием я нарушила правила, действующие в доме баронов Майнау? Я сожалею об этом втором промахе. — Она протянула к мужу, просматривающему тетрадку, антично прекрасные руки; при этом на губах ее играла гордая усмешка. — Ты должен убедиться, что на моих пальцах нет ни одного чернильного пятна, и ведь я никогда не упоминала о моих ничтожных ботанических познаниях… Только благодаря неловкости твоих людей стою я тут как обвиняемая, вынужденная молчать. — Грациозным движением прижала она руки к вискам, как бы желая унять сильную боль. — Мне очень жаль, что, не желая того, стала причиной этой сцены и нарушила выработанные тобой правила. Но позволь мне высказаться сегодня в первый и последний раз. Не по моей вине произошла эта сцена, и даю тебе слово, что подобное больше не повторится. Одно еще остается мне сказать: я должна опровергнуть выдвинутое мне господином гофмаршалом обвинение, будто я посредством своих незначительных творений захотела войти в мир искусства для того, чтобы прославиться… Когда первая моя картина была представлена публике, меня несколько недель трясла лихорадка, и не от страха провалиться — меня смущала моя отвага, деньги же, вырученные за нее, стоили мне горьких слез, потому что я продала часть своей души, часть чувств — и все-таки должна была продолжать это делать!

Придворный священник во время этой тяжелой сцены, напоминавшей скорее суд инквизиции, удалился в глубину зала и ходил там взад и вперед. Руки его были сцеплены за спиной, но его широкая грудь высоко вздымалась, дыхание было затруднено, точно он боролся с припадком удушья. Один взгляд, брошенный на этого человека в длинном черном одеянии и с тонзурой на голове, позволил бы обоим мужчинам понять, что он жестоко борется с собой, чтобы, подобно разъяренному тигру, не броситься на них… При последних словах молодой женщины он подошел к стеклянной двери и, защитив глаза рукой, стал пристально смотреть вдаль, где за парком виднелась узенькая полоска шоссе.

— Слух не обманул меня, — сказал он, поворачиваясь, — герцогиня сейчас будет здесь.

— И прекрасно, а то мы тут чуть было не разнежничались! — сказал гофмаршал. — Идемте же встречать ее!

И он встал и выпрямился во весь рост. Кряхтя, гофмаршал подошел к зеркалу, поправил галстук, надушил платок, обрызгал духами с тонким ароматом фрак и жилет, взял в руки шляпу и, прихрамывая, поплелся к выходу.

Молодая женщина спокойно положила бумаги обратно в ящик и попыталась приладить крышку.

— Ну-с, ваше преподобие, — обратился Майнау к священнику, который словно окаменел у двери и, очевидно, выжидал, чтобы Майнау вышел прежде него. — Разве вы не знаете, что герцогиня обидится, если при выходе из экипажа не услышит обычного приветствия из ваших уст?

Взгляды их встретились: насмешливо-удивленный — Майнау и открытый, глубоко негодующий — священника. Оба они метали искры.

— Я уступаю вам дорогу, — проговорил Майнау, указывая рукой на дверь, но не из почтительности к духовному лицу, а с вежливою настойчивостью повелевающего хозяина; при этом он не мог скрыть саркастической улыбки. — А обо мне не беспокойтесь, я вовремя сойду вниз.

Священник вышел с легким поклоном. Майнау следил за ним, пока тот спускался по ступенькам, потом, когда его фигура скрылась с глаз, он вдруг обернулся и, сверкая своими демоническими глазами, быстро подошел к молодой женщине, протянув ей обе руки.

— К чему это? — спросила она, продолжая неподвижно стоять на месте. — Уж не желаешь ли ты показать мне твое великодушное прощение? Но мне этого не нужно, потому что я ни в чем не провинилась. Я хорошо знаю, что эти мои занятия не мешают мне исполнять обязанности ни матери Лео, ни хозяйки дома и dame d’honneur[15]. Растения собирала я во время прогулок с Лео, при этом вкратце давала ему начала ботаники. Делала наброски и писала я ранним утром, когда никто не требовал моей заботы… Если же ты желаешь, чтобы я отказалась от этих занятий, ставших для меня отдыхом, то я повинуюсь. Но только подумай, что муж, признающий за собою право, утомившись неприятностями и скукой домашнего очага, оставить его для продолжительного путешествия, не должен бы был отказывать жене, по крайней мере во время своего отсутствия, в нескольких часах отдыха, чтобы она могла хотя бы на время забыть о хлопотах и обязанностях… Как я уже сказала, я подчинюсь тебе и в этом, но не как слепо и послушно уступающая жена, а как мать Лео. Материнские обязанности я буду исполнять до конца; если бы не это, я не пошла бы теперь встречать герцогиню, а вернулась бы в Рюдисдорф.

Приподняв шлейф, она взяла букет и хотела с покойным достоинством пройти мимо Майнау, но он заступил ей дорогу. Очутившись так близко к нему, она оробела. Женщина всегда ощущает страх при виде внезапной смертельной бледности на лице мужчины, полного энергии и жизненной силы.

— Еще минуту! — подняв руку, сказал он спокойно, но с горечью. — Ты ошибаешься, думая, что я намеревался показать, что прощаю тебя. Зачем бы мне тогда подходить к тебе? Я не обладаю такой холодной рассудительностью, как ты, чтобы контролировать и анализировать то, что происходит в моей душе, — я увлекаюсь и откровенно высказываю то, что чувствую, и, может быть, подходя к тебе, я чувствовал в ту минуту скорее потребность просить у тебя прощения, чем желание унизить тебя. Или ты не можешь понять по выражению лица, что я чувствую, чего я не допускаю, зная о твоем необыкновенном артистическом даровании, или гордая, глубоко оскорбленная графиня Трахенберг не хочет понять меня? Я останавливаюсь на последнем и сообразуюсь с твоим желанием, отвергающим искренний порыв… Как бы то ни было, мы должны явиться перед лицом света счастливой четой, — продолжал он своим обычным небрежным тоном, — а потому, будь так добра, возьми меня под руку, когда мы будем сходить по лестнице.

Глава 12

Подъехали два экипажа; в первом из них, остановившемся у крыльца, восседали высокие гости; во втором, остановившемся на почтительном расстоянии, сидели воспитатель принцев и фрейлина. Герцогиня, еще оставаясь в экипаже, благосклонно протянула гофмаршалу руку, выказывая свое удовольствие, что видит его поправившимся. Она еще не окончила своего приветствия, как Майнау показался на крыльце под руку со своей молодой женой. Черные глаза герцогини метнули огненный взгляд вверх, на крыльцо, и слова замерли у нее на языке. Она поспешно обернулась, как бы с вопросом к своей фрейлине, которая уже стояла у подножки экипажа герцогини и тоже с изумлением смотрела на приближающуюся молодую женщину. Но тотчас же герцогиня быстро и с грациозным движением руки закончила свою речь и вышла с помощью придворного священника из экипажа.

И в самом деле, кто мог ожидать, что «серая монахиня», робко сидевшая в углу кареты, с таким величием разыграет роль хозяйки Шенвертского замка, как сделала это она теперь, спускаясь с лестницы под руку с мужем? Кто бы мог подумать, что эта женщина, не смущаясь всеми осмеянным цветом своих волос, продемонстрирует все богатство их, распустив свои роскошные косы, и что шенвертское солнце, играя в этих золотистых волнах, превратит их в блестящий ореол вокруг лица молодой женщины? Женщины молча стояли друг против друга. Говорили, что герцогиня, сняв траурные одеяния, предпочитала светлые и яркие цвета, пытаясь вернуть молодость, и сегодня эти слухи подтвердились. Она была в розовом платье с открытым воротом и короткими рукавами; на обнаженные плечи ее была накинута кружевная косынка; круглую шляпку из брюссельской соломки украшала веточка яблоневого цвета.

Внезапно на лицо герцогини набежала тень: умные серо-голубые глаза новой баронессы встретили ее взгляд с гордым спокойствием, от ее миловидного лица веяло свежестью юности, и этого нельзя было отрицать даже на самом близком расстоянии. Бросив косой взгляд на Майнау, герцогиня опять просияла. Правы были те, которые утверждали, что Майнау женился не по любви. Он, равнодушный, стоял неподвижно около своей молодой жены, и когда она, почтительно, но не слишком низко поклонившись герцогине, подала ей букет, он представил ее довольно холодным тоном.

Букет был принят благосклонно, и, может быть, герцогиня не ограничилась бы несколькими любезными фразами, которые многие сохраняют, как реликвии, в сердце, если бы ее взгляд не упал на гофмаршала, который был бледен как мертвец; ноги его подкашивались, зубы были сжаты.

— Я слишком понадеялся на свои силы, — пробормотал он. — А теперь в отчаянии, что вынужден просить соизволения вашего высочества сопровождать вас в кресле.

По знаку герцогини оно было подано, и гофмаршал опустился в него. Не лучшие времена переживал этот человек, пользовавшийся когда-то при дворе всеобщей благосклонностью. Заскрипел гравий под колесами тяжелого кресла, и оно покатилось к парку, где все было готово к приему сегодняшних высоких гостей… Розовое платье прекрасной герцогини прошумело мимо него; она шла, оживленно болтая, под руку с Майнау и, как никогда, была непринужденно весела. А между тем тот, кто когда-то думал, что его блестящее красноречие не оставляет равнодушным этот гордый и замкнутый ум, молча сидел в своем кресле — он был забыт. Принцы вместе с Лео пронеслись мимо гофмаршала, а прежде они цеплялись за фалды его фрака и никакие игры не устраивались без него. Теперь всем было ясно, что он стар и хвор и вдруг сделался статистом в своем собственном владении. Его угнетало сознание того, что он, когда-то ловкий придворный, был заживо причислен к мертвым!.. А тут еще эта «рыжеволосая» не шла, а выступала, сознавая себя госпожой Шенверта. Да, он должен был с горечью признаться себе, что эта обедневшая графиня держалась величественнее, благороднее даже самой герцогини. Старик просто задыхался от злобы и досады.

— С вашего позволения, замечу, баронесса, — крикнул он резким тоном молодой женщине, которая мимоходом сорвала скрывавшуюся в траве полевую гвоздичку, — сегодня нельзя собирать ни орхидей, ни прочей негодной травы для России.

Майнау вспыхнул и обернулся; резкий ответ гофмаршалу готов был сорваться с его языка, но при виде того, как молодая женщина молча, с таким высокомерием и так спокойно приколола маленький пунцовый цветок к поясу, он лишь досадливо передернул плечами и пошел вперед, продолжая начатый с герцогиней разговор.

Часть парка, где росли великолепные шенвертские фрукты, расположена была возле индийского сада, под защитой гор, что давало возможность редкостям индийской флоры расти в прохладном умеренном поясе. Северо-восточный ветер не проникал сюда, и под теплыми лучами солнца здесь высоко поднимались бананы, вызревали великолепнейшие сорта персиков, самые нежные сорта винограда и прочих фруктов, как на шпалерах, так и на деревьях, имеющих пирамидальную форму, стоящих группами на обширных, покрытых дерном площадках. Эта часть парка, более нежившая вкус, чем ласкавшая взоры, соседствовала с лесом, который здесь являл собой не вековую чащу дивных исполинов, простиравшуюся вплоть до большой проезжей дороги, а редколесье, где на порядочном расстоянии вились между деревьями светлые ленты дорожки, а под первой группой кленов находилась усыпанная мелким гравием площадка. На эту площадку был обращен фасад так называемого охотничьего домика. Это было красивое маленькое строение из кирпича, с большими окнами и оленьими рогами на крыше, и могло в каком-то смысле считаться станцией между Шенвертским замком и домом лесничего, находившимся в получасе ходьбы от замка и одиноко стоявшим в лесу. В этом домике жил ловчий с охотничьими собаками; он отвечал за шкаф с богатым оружием Майнау и в торжественных случаях фигурировал в парадном мундире как егерь барона Майнау.

Если хотели разыграть идиллию, то для этого выбиралась площадка перед охотничьим домиком — это было одно из самых привлекательных мест Шенверта. Тут можно было дышать чистым лесным воздухом, с одной стороны виднелся пестревший яркими красками индийский храм среди чужеземной растительности, а с другой еще издали были видны зубцы мозаичных крыш замка в средневековом стиле, живописно возвышавшиеся над роскошной зеленью парка.

При таких празднествах в сельском стиле вместо замкового повара у белой кафельной плиты охотничьего домика стояла Лен и варила кофе. Так повелось издавна; ее широкоплечая фигура в неизменном черном шелковом парадном платье была такой же принадлежностью охотничьего домика, как и великолепные охотничьи собаки, лениво растянувшиеся на мягком теплом песке. Правда, ее серьезное лицо, охваченное чепцом с традиционными шотландскими лентами, никогда не улыбалось, и «кникс» ее был весьма неловок, но кофе был так вкусен и ароматен и все вокруг блестело такой удивительной чистотой, что на сухость и суровость ее характера никто не обращал снимания.

Было ли сегодня в кухне жарче обыкновенного, или хлопоты утомили ее, но только Лен казалась разгоряченною, и если бы не ее суровая натура, то по ее лихорадочно блестевшим глазам и нахмуренному лбу можно было бы подумать, что она плакала.

— Вы больны, милая Лен? — благосклонно спросила ее герцогиня.

— Нет, ваше высочество! Благодарю покорно за ваше милостивое внимание — весела и здорова, как рыба в воде! — возразила она испуганно, бросив косой взгляд на гофмаршала.

Она принесла несколько белых, искусно сплетенных корзиночек, которыми тотчас же завладели маленькие принцы. Вокруг кофейного стола вдруг стало пусто — дети помчались к фруктовому саду, а садовник замка, стоя на почтительном расстоянии, молча, но с отчаянием смотрел, как маленькие вандалы без разбора и сожаления опустошали так тщательно взлелеянные им деревья, наполняя свои корзинки самыми дорогими фруктами.

Гофмаршал приказал подкатить к столу свое кресло, но, чтобы сгладить впечатление своей беспомощности, ему необходимо было встать и пройтись, хотя бы это стало для него невыносимой пыткой. И он поднялся и заковылял вдоль зеленевшего винограда на шпалере, заканчивающейся у проволочной ограды индийского сада. Ему посчастливилось бодро добраться до кофейного стола, за которым уже сидела герцогиня. С блаженной улыбкой подал он ей в корзине несколько гроздей раннего винограда, срезанных им собственноручно. Вдруг улыбка исчезла с его лица, и он побледнел от испуга.

— Мой перстень! — воскликнул он в волнении, торопливо поставив корзину на стол.

Он стал смотреть на тонкий указательный палец правой руки, на котором несколько минут назад сверкал дорогой изумруд.

Все, исключая герцогиню, вскочили и принялись искать его. Перстень, «всегда так крепко державшийся», как уверял гофмаршал, вероятно, свалился с похудевшего пальца в то время, когда он срезал виноград, и затерялся в зелени. Как тщательно его ни искали, найти так и не смогли.

— Прислуга поищет его потом под моим надзором, — сказал Майнау, возвращаясь к столу.

Ради соблюдения приличий пора было прекратить эту неприятную сцену.

— Да, потом, когда он уже безвозвратно исчезнет в чьем-нибудь кармане, — возразил с мрачной улыбкой гофмаршал. — Разве можно доверять прислуге! Она постоянно вертится около виноградной шпалеры — главная дорожка пролегает мимо нее… Ваше высочество, простите мое волнение, — обратился он к герцогине. — Но перстень этот для меня дорог как редкость, завещанная мне Гизбертом; за несколько дней до смерти он передал его мне при свидетелях и при этом написал следующие слова: «Не забывай никогда, что ты получил десятого сентября!» Он завещал его именно мне, и его внимание трогает меня до глубины души… Вашему высочеству известно, что я не ладил с братом, даже осуждал его за безнравственный образ жизни… Но, боже мой, это все же родная кровь! Я любил его, несмотря на все его заблуждения, а потому утрата этого перстня глубоко огорчила бы меня.

— Что уж говорить о поистине баснословной ценности самого камня! — сухо заметил Майнау.

Он уже сидел возле герцогини, между тем как остальное общество только еще собиралось.

— Ну конечно, и хотя не это главное, кто стал бы это отрицать? — сказал гофмаршал с притворным равнодушием.

И движением, в котором выразилось все его отчаяние, он разом откатил свое кресло в сторону, откуда можно было видеть всю дорогу вплоть до злополучных шпалер.

— Изумруд очень дорогой, а резьба редкой работы — настоящее чудо… В ней заключается тайна. Около герба виднеется маленькая точка, как будто крошечная царапина, но под лупой ясно проступает выгравированная мужская голова. Приложение этой печати имеет, по-моему, большее значение, чем самая подпись.

— Мы теперь будем пить кофе, а потом и я пойду искать его, — милостиво произнесла герцогиня. — Замечательный перстень должен быть найден.

Между тем Лен подавала всем душистый кофе на большом серебряном подносе. Ее лицо не выражало недовольства. Среди воцарившейся тишины слышно было только, как шуршит ее шелковое платье и скрипит песок под ногами. Но вдруг посуда загремела на подносе, как будто у нее от страха задрожали руки. Гофмаршал, которому она в эту минуту подавала кофе, с удивлением поднял на нее глаза и посмотрел в направлении ее взгляда: по дорожке, вдоль шпалеры, шел Габриель.

— Что надо здесь этому мальчику? — спросил гофмаршал, устремив на нее пристальный взгляд.

— Не могу знать, барон, — ответила она, уже совершенно успокоившись.

Габриель подошел прямо к гофмаршалу и, не поднимая глаз, подал ему утерянный перстень. Его держали прекрасные тонкие пальчики безукоризненно чистой и нежной ручки, однако, почувствовав ее прикосновение, гофмаршал оттолкнул эту ручку с отвращением.

— Мало вам тарелок? — гневно воскликнул он, указывая на стол. — И разве ты не мог, бывая в замке, научиться, как прилично подавать вещь? Где ты нашел перстень?

— Он лежал у проволочной ограды, я его сразу узнал, я всегда любовался им на вашей руке, — робко проговорил мальчик, как бы извиняясь за свою оплошность.

— В самом деле? Очень лестно! — Гофмаршал насмешливо покачал головой. — Лен, дайте ему кусок торта и спросите, что ему еще надо.

Лен вынула из кармана ключ.

— Ты за ним пришел, да? — спросила она Габриеля. Он ответил утвердительно. — Больная пить хочет, а я заперла малиновый сироп.

— Глупости! В замке и без него полно прислуги. Этот мальчик мог бы прислать кого-нибудь, но он избалован и хочет участвовать во всем, что происходит в замке, и даже сегодня, хотя священник совсем недавно в моем присутствии строго запретил ему принимать какое-либо участие в развлечениях! Забыли вы это, Лен? Он должен готовиться, — пояснил он герцогине. — Сегодня утром мы решили, что через три недели он наконец поступит в семинарию — уже давно пора.

Лиана с удивлением посмотрела на ключницу. Так вот почему она сегодня все утро бесцельно бродила по кладовой, с трудом отличая тончайшие ткани от грубого полотна, а ведь Лен была авторитетом по части льняных изделий! В конце концов она потеряла связку ключей, чего с ней никогда не случалось! Хотя эта женщина казалась холодной и суровой и вроде бы безучастно относилась к мальчику, по крайней мере при других, Лиана давно поняла, что Лен боготворит ребенка… Теперь она стояла молча, с густо покрасневшим лицом. Для всех прочих это была женщина глубоко огорченная, рассерженная незаслуженным упреком, в глазах же Лианы это была мать, любящее сердце которой разрывалось в ожидании предстоящей разлуки. Герцогиня посмотрела на мальчика в лорнет.

— Вы хотите сделать из него миссионера? — спросила она священника, качая головой. — На мой взгляд, это занятие совершенно для него не подойдет.

Эти слова точно наэлектризовали Лиану: в первый раз слышала она, чтобы кто-то противоречил священнику и гофмаршалу, тем более особа, которая несколькими словами могла изменить судьбу человека. Все сидевшие за столом были или не расположены к ребенку, или просто равнодушны к его судьбе. Например, Майнау холодно смотрел на «трусливого мальчика», стоявшего, подобно осужденному, неподвижно, но было заметно, что земля как бы горела под его ногами! Молодая женщина собрала все свое мужество: разве герцогиня взывала не к ее женскому сердцу?

— У Габриеля уже есть миссия, ваше высочество, это миссия художника, — сказала она, глядя на герцогиню с явным смущением, но твердо. Взгляды всех обратились на нее, не произнесшую до сих пор ни слова. — Хотя его никто не обучал, он так смело и мастерски владеет карандашом, что это меня поражает. Я нашла в комнате Лео его рисунки, которые помогли бы ему блистательно выдержать всякое испытание, он непременно был бы принят в число учеников академии… В этой детской головке таится редкое творческое дарование, пламенное влечение к искусству, присущее только гению… Ваше высочество верно заметили, что он не годится для миссионерской деятельности, — для этого нужно внутреннее стремление, и лишь на этом должны быть сосредоточены вся энергия и все силы души, для которой не должно существовать другого идеала. Совершить над ним насилие было бы жестоко в отношении искусства.

Герцогиня с изумлением смотрела на нее.

— Вы совершенно не поняли меня, баронесса фон Майнау, — сказала она сдержанно. — Мое замечание было вызвано его вялостью и болезненным телосложением; что же касается его умственных способностей или его увлечений, то я решительно говорю: это совершенно ни при чем! Мне, право, жаль, что находятся женщины, не разделяющие мнения, что перед такой святою целью жизни всякая другая должна исчезнуть… Пусть вольнодумцы мужчины, приобретая научные познания, впадают в заблуждения в делах веры — довольно и этого прискорбного факта. Но мы, женщины, должны вдвойне стараться твердо противостоять этим бурям, свято хранить нашу веру и никогда не поддаваться искушению мудрствовать.

— Ваше высочество, это значит определить женщинам чересчур легкую задачу в жизни, и еще это значит шире отворять дверь суеверию, дверь в воображаемый мир духов, где властвует сатана, к чему женщины, к сожалению, и так очень склонны.

Послышался стук сдвинутого стула и смущенное покашливание, между тем как молодая женщина, только что говорившая так смело, сохраняла невозмутимое спокойствие. Напротив нее сидел ее муж, рука которого, лежавшая на столе, играла кофейной ложечкой. Наклонив голову, он исподлобья, ни на минуту не отрывая глаз, смотрел на покрасневшее лицо жены, обращенное к герцогине. Выговорив последние слова, она посмотрела в его сторону, глаза их встретились, и ее взгляд был так холоден, как будто Майнау был ей совершенно незнаком. Яркая краска залила его лицо, он швырнул на стол кофейную ложечку, что вызвало улыбку на прекрасном лице герцогини.

— А! Барон Майнау, это вас волнует? Какого вы мнения об этом? — спросила она его ласково-вкрадчивым голосом.

Его губы сложились в горькую улыбку.

— Вашему высочеству хорошо известно, что женщины, которые верят в колдунов и привидения, особенно притягательны, — произнес он свойственным ему небрежным тоном. — Женщина обворожительна в своей беспомощности и боязни, ее влечет, как ребенка, в наши покровительственные объятия, и тут возникает любовь. — Он помрачнел, а взгляд его устремился на жену. — Между тем как от мудрой Афины Паллады на нас веет ледяным холодом, и мы отворачиваемся от нее.

Неужели это была та женщина, которая в день свадьбы, бледная и расстроенная, подобно ангелу смерти, на ходу заглядывала в экипаж с невестой? Горделивое торжество сияло теперь на этом прекрасном лице, и это выражение делало ее необыкновенно привлекательной.

— А вы? — обратилась она к священнику, сидевшему напротив нее со сложенными на груди руками. При звуке ее голоса он точно пробудился от глубокой думы. Было похоже на то, что герцогиня собирала войска под свои знамена, готовясь выступить против молодой женщины, осмелившейся мыслить самостоятельно.

— Разве у вас нет оружия против антихриста в прекрасном женском образе? — спросила она почти шутливо.

— Ваше высочество, благоволите вспомнить, что я не охотник до таких прений за кофейным столом, — ответил он сурово. Он вдруг превратился во всемогущего духовника, который держал в повиновении эту высокорожденную душу. — Оставим пока все это и удовольствуемся тем, что баронесса Майнау, в сущности, не отрицает вмешательства невидимого мира в нашу реальную жизнь.

Он снова хотел прийти ей на помощь — ей стоило только утвердительно нагнуть голову, и борьба была бы окончена. Но в таком случае ей пришлось бы солгать и принять протянутую ей руку священника. Она никак не могла согласиться на это и уже второй раз за этот день отвергла ее.

— Вмешательство невидимого мира в действительность я, конечно, отрицаю, — сказала она слегка дрожащим голосом, при этом сидевшая рядом с ней фрейлина с шумом отодвинулась. — Я не верю в чудеса и небесные явления, хотя этому и учит нас церковь.

Зловещее глубокое молчание последовало за этими словами; герцогиня будто окаменела, ее глаза с беспокойством, почти со страхом, останавливались попеременно то на Майнау, то на его молодой жене. Он минуту назад сказал, что ему противны женщины самостоятельные, с холодным пытливым умом, но эта женщина не походила на щитоносную Афину — она скорее казалась по-детски наивным существом, которое, с сильно бьющимся сердцем, краснея и бледнея, высказывало свои убеждения нежным, мелодическим голосом.

Герцогиня не могла видеть выражения лица Майнау: он сидел к ней вполоборота, сохраняя то небрежное спокойствие и хладнокровие, в которое обыкновенно драпировался, так что казалось, что он вот-вот, равнодушно пожав плечами, насмешливо скажет: «Пусть ее себе говорит — какое мне до того дело?»

— Ваши воззрения так чужды истинно верующему христианину, баронесса, что я нахожу прения на эту тему не приличествующими ни времени, ни месту, хотя уверен, что победа осталась бы за мной, — нарушил священник эту томительную тишину своим глубоким, приятным, хотя и чересчур тихим голосом; он должен был ответить ей, так как она принудила его к этому. — Оставляя в стороне Священное Писание, позвольте напомнить вам изречение одного из великих писателей, который говорит устами своих мудрствующих героев: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

— Это правда, но я имела в виду не таинственные силы природы. Большая часть людей до сих пор полагает, что в природе нет ничего непостижимого, над чем можно было бы задуматься, потому что они могут все видеть, слышать и понимать, а что в этом-то и состоит чудо, им и в голову не приходит. Разве не чудо та жизненная сила, заставляющая произрастать из земли полевой цветок с пестрой чашечкой?..

Священник смотрел на нее с тем же выражением лица и с мольбой во взгляде, с каким он сказал ей сегодня: «Вы противоречите сами себе, баронесса!»

— А вы забываете основателя вашей церкви, Лютера, который не только не отрицал существование духа зла, но даже утвердил веру в могущество его враждебной силы на земле, — сказал он, как бы уговаривая ее.

— В нашем веке он не только запустил бы в него свою чернильницу, но и могучее перо свое обратил бы против порождения человеческой фантазии, — было ее ответом.

— Довольно, довольно! — воскликнул гофмаршал, будучи вне себя, и выставил вперед руку, как бы приказывая молодой женщине замолчать. — Ваше высочество, простите, что за моим столом вам приходится слышать такие противорелигиозные мудрствования, — обратился он со зловещим спокойствием к герцогине. — Баронесса Майнау воспользовалась уединением Рюдисдорфа, чтобы предаться научным занятиям, ничтожность которых говорит о том, как они были добыты — занятиями на хлебе и воде.

Герцогиня быстро встала; она должна была это сделать: как правительница и как женщина, она не могла допустить семейной ссоры в своем присутствии.

— Пойдемте же собирать фрукты! — сказала она весело и любезно, как будто ничего и не произошло. Она надела шляпку и взяла зонтик. — Где же сейчас принцы? Я не вижу и не слышу их, господин Вертер, — обратилась она к воспитателю принцев, который в ту же секунду бросился их искать…

Подозвав к себе священника, герцогиня взяла под руку Майнау; он пошел с ней, не бросив ни одного взгляда в сторону жены. Фрейлина торопливо последовала за ними, так что Лиана осталась одна, будто опальная, — одна под сенью кленов.

— Ну и каковы ваши впечатления, моя милая? Уж отличились вы сегодня, нечего сказать! Просто сломали себе шею! — проговорил лукаво гофмаршал, медленно проезжая мимо нее на своей коляске.

Глава 13

Лиана молча отвернулась и пошла по дорожке, пролегавшей мимо охотничьего дома, в лес. В отворенное окно кухни она увидела Лен, стоявшую около плиты, а недалеко от нее, в темном углу, виднелось, подобно призраку, бледное личико Габриеля. Он скрылся здесь, когда гофмаршал резким движением руки прогнал его из этого круга высокорожденных… Она совершила непростительную ошибку, приняв сторону мальчика: этим, без сомнения, она только ухудшила и его, и свое положение. Ненавистная «вторая жена» наговорила такого, что теперь вопрос состоял только в том, когда именно она возвратится в свой родной дом… При этой мысли Лиана вздохнула полной грудью, и луч счастья осветил ее душу. Теперь не она будет намекать на развод, не она будет стараться порвать цепи, в которые сама себя заковала. Она была довольна тем, что смело, не стесняясь, высказала свои убеждения. Не каждое ли ее слово было нарушением правил, выработанных Майнау? Теперь он не мог на время своего отсутствия поручить ей хранить домашний очаг и воспитывать наследника рода Майнау: гофмаршал не потерпит этого ни в коем случае. Майнау нечего было страшиться огласки — разрыв произошел при посторонних за кофейным столом… Сделаться свободной!.. Там, вдали, окруженный таинственным полумраком, виднелся ненавистный ей замок, где она за столь короткое время так настрадалась. То, что с ней происходило здесь, она будет считать тяжелым сном, о котором вскоре забудет… Назад, к Магнусу и Ульрике! Опять жить общей с ними жизнью, опять заниматься в Рюдисдорфе, в таком уютном зале!.. Теперь она охотно будет выносить капризы матери и ее гневные вспышки! Тамошний ад, как говорили Магнус и Ульрика, был ничто в сравнении со страданиями и одиночеством на чужбине. Она же поедет не к матери, а к Магнусу — он ведь решительно заявил, что Рюдисдорф ее родина и будет служить и для нее, и для Ульрики убежищем в любое время… О Магнус! Глаза ее наполнились слезами при мысли о встрече с ним.

В эту минуту раздался лай собак, выбежавших из охотничьего домика; она оглянулась и увидела Майнау, который унимал повелительным движением руки прыгавшую кругом него свору… Возможно, он шел в охотничий домик за шалью, которую оставила там герцогиня. Как гордо и высоко держал он голову, будто служил олицетворением мужества и силы! А между тем он был самым жалким из всех! Он шел против совести и убеждений и обходил молчанием грубые выходки дяди, не заступаясь за жену, не соответствующую его требованиям. Лиана быстро пошла вперед, как будто не видела его, но он был уже около нее.

— Как! Ты плачешь, Юлиана? Ты можешь плакать? — воскликнул он со всем злорадством удовлетворенной жестокости. Она гневно отерла слезы. — Ну, не сердись, никто лучше меня не знает, что ты не от чувствительности проливаешь их. Бывают слезы ожесточения, оскорбленной гордости…

— И глубочайшего раскаяния, — прервала она его.

— А!.. Ты раскаиваешься в своем давешнем геройстве? Как жаль! А я принимал все сказанное тобой за твое искреннее убеждение и думал, что ты готова принять мученическую смерть за каждое свое слово… Итак, ты раскаиваешься? Не прислать ли тебе священника? Он с такой необъяснимой готовностью старался выручить тебя, что герцогиня вне себя из-за этого… Прислать тебе его, Юлиана? Более любезного духовника трудно найти в целом свете — так считала Валерия.

— Я должна буду выслушивать его, — проговорила Лиана с раздражением, вызванным язвительной усмешкой Майнау, — для того, чтобы он внушил мне веру в колдунов и привидения, чтобы… — Тут она вспыхнула и замолчала, отрицательно помотав головой.

— Чтобы и к тебе относились с величайшей любезностью, — докончил он.

— Не здесь! Не здесь! — воскликнула она порывисто, указывая на Шенвертский замок. — Я раскаиваюсь, — продолжала она спокойнее, — что своим необдуманным вмешательством ускорила решение судьбы Габриеля, все же прочее я готова повторить слово в слово, даже если бы от меня потребовали представить новые доказательства пред лицом высокопоставленной лживости и твоих язвительных насмешек… Еще я раскаиваюсь…

— Дай мне закончить, Юлиана. Я не желал бы слышать этого из женских уст, — прервал он ее. Теперь он говорил очень серьезно и резко переменился в лице, что уже раз смутило ее сегодня. — Ты еще раскаиваешься в том, что по неопытности и простодушию решилась вступить в брак, и горячо обвиняешь меня, человека опытного, который должен был хорошо знать и понимать, что делал и чего требовал.

— Да, да!

— А если и он раскаивается?

— Ты согласен, Майнау? Ты позволяешь мне удалиться? Уже сегодня? — спросила она, затаив дыхание; глаза ее заблестели, и она с мольбой прижала руки к груди.

— Этого я не имел в воду, Юлиана, — ответил он, видимо удивленный старательно сдерживаемым восторгом. — Ты не так поняла меня, — добавил он, отчеканивая каждое слово, причем губы его нервно задрожали. — Оставим это; здесь не время и не место для каких-либо соглашений.

— Соглашений? — повторила она тихо, и ее руки опустились. — Да они и невозможны! К чему же откладывать?

Боже мой, я утратила желание что-либо делать, утратила честные намерения, с какими вступила на свое новое поприще. Я измучена и с трудом сохраняю внешнее спокойствие; душою и сердцем я в Рюдисдорфе, а не здесь! Подобное возможно лишь на короткое время, но не на всю жизнь!.. Соглашение!.. — Она горько рассмеялась. — Месяц тому назад я готова была договариваться, искренне желая исполнять взятые на себя обязательства, теперь же, после всего, что случилось, я не могу! Я отказываюсь от всяких соглашений!

— Но я… нет, Юлиана! — воскликнул он запальчиво, и жилы на висках его вздулись.

С минуту она молча стояла перед ним: она его боялась в таком состоянии; но не лучше было бы для обеих сторон, чтобы разрыв произошел именно теперь?

— Я, кажется, догадываюсь, почему ты желаешь, чтобы я осталась в твоем доме, и это для меня большое утешение, — сказала она кротко. — Ты заметил, что я от всего сердца полюбила твоего сына… Ну, так отпусти Лео со мной в Рюдисдорф, Майнау! Клянусь тебе жить только для него и беречь его как зеницу ока. Я знаю, что Магнус и Ульрика с радостью примут его; как многому он может научиться у этих высокоодаренных людей!.. Тогда ты спокойно можешь отправляться путешествовать и отсутствовать в Шенверте хоть несколько лет… Отпусти со мною Лео, Майнау!

И она с мольбой протянула к нему руки, но он порывистым движением оттолкнул их.

— Должно быть, Немезида[16] действительно существует!.. Я желал бы слышать, как они все, все хохочут!

Со злобным смехом запрокинул он голову и устремил взгляд на синее небо, как будто вдруг увидел там тех, о ком говорил.

— Знаешь ли ты, что значит жестоко уязвленное самолюбие, Юлиана? Я когда-нибудь тебе скажу, не теперь, еще не скоро, пока…

Молодая женщина вдруг молча прошла мимо него; он стоял спиной к охотничьему домику, а потому не мог видеть, как из-за кленовых деревьев показалась герцогиня со своей фрейлиной.

Незавидным было положение Лианы! Быстрый любопытный взгляд герцогини отметил, как резко оттолкнул Майнау ее руки. С пылающим лицом шла она навстречу дамам; от нее не укрылась злобная ухмылка, мелькнувшая на лице фрейлины, и это усилило ее смущение.

Герцогиня своим появлением положила конец тягостной сцене между супругами. Муж журил свою молодую жену за ее недавнюю бестактность и сурово отверг ее просьбу о прощении, что возможно только при совершенном отсутствии чувства. Теперь она была спокойна и размышляла о том, что этой со смущением приближавшейся к ней рыжеволосой Трахенберг, чтобы быть олицетворением гетевской Гретхен, недоставало только вещей маргаритки в руке, на которой бы она гадала. И отчего бы не признать, что эта преследуемая всеми ненавистная вторая жена была чрезвычайно прелестна? Фауст не любил ведь Гретхен, он обращался с ней сурово, потому… да потому, что не мог так же скоро отвязаться от девочки с красновато-золотистыми волосами, как скоро, из жестокой мести, связал себя с ней.

— Любезная баронесса Майнау, зачем вы уединяетесь? — воскликнула она, благодушно обращаясь к молодой женщине.

В руках у нее была корзинка с фруктами. Герцогиня остановилась в такой живописной позе в ожидании приближавшихся, что если бы держала корзинку повыше, то можно было бы подумать, что она хотела изобразить дочь Тициана в живой картине.

— Вот моя благодарность за ваши прекрасные цветы — я сорвала это собственноручно, — сказала она, подавая Лиане фрукты.

Фрейлина с удивлением смотрела на этот дар. Она не привыкла к тому, чтобы гордая герцогиня выражала так дружественно свою благодарность, — может быть, она не знала, что одержимая страстью женщина, вполне уверенная в своем торжестве, может относиться чрезвычайно ласково и милостиво к побежденной…

— А теперь сделаю вам выговор, любезная баронесса! Почему вы избегали нас до сих пор? — спросила она. — Я надеюсь увидеть вас у себя в самом скором времени.

Лиана бросила на стоявшего возле нее Майнау быстрый взгляд… Ноздри его едва заметно дрожали, как будто он удерживался от иронической улыбки; а в общем он опять принял свой обычный вид человека важного и равнодушного ко всему окружающему.

— Ваше высочество, извините меня, если я ослушаюсь вашего повеления, — решительно сказала молодая женщина. — Через несколько дней мой муж отправится в путешествие и отпускает меня в Рюдисдорф, — проговорила Лиана так спокойно, как только могла.

Разрыв произошел при совершенно мирных обстоятельствах.

— Как, барон Майнау! Неужели это правда? — спросила герцогиня слишком торопливо и встревоженно.

Она до того забылась, что фрейлина стала покашливать.

— Отчего же нет, ваше высочество? — ответил Майнау, равнодушно пожимая плечами. — Рюдисдорф чрезвычайно здоровая местность и весьма подходящая для тех, кто больше всего любит погружаться в самого себя… Так как я сам перелетная птица, зачем же я буду препятствовать другим вернуться в свое родное гнездо?.. Берегись, Юлиана! Она порвет твое прелестное платье!

Майнау говорил об огромной собаке, принадлежавшей Лео и, вероятно, самовольно вырвавшейся из охотничьего домика и радостно прыгавшей вокруг молодой женщины.

— Эта сумасшедшая собака страстно привязалась к тебе; что с ней, бедной, будет, Юлиана? Лео не захочет расстаться с ней!

Лиана закусила губу — это был ответ на ее просьбу, и в каком легкомысленном и холодном тоне!.. Взгляд, которым он сопровождал свои слова, видела только фрейлина и впоследствии уверяла герцогиню, что он выражал отвращение и, сверкнув подобно молнии, вонзился в «рыжеволосую жену».

Глава 14

Между тем дети герцогини бегали с Лео по парку. Им вскоре надоело рвать спелые и неспелые плоды, лакомиться ими и бросать недоеденные на землю. Кофейный стол также не привлекал их, и они отказались от молока и пирожных, которыми угощала их Лен. Их манило в индийский сад, где раздавались крики обезьян. Принцам, однако, было запрещено одним, без старших, ходить в «Кашмирскую долину», главным образом из-за пруда, который был очень глубоким. Но на подобные запреты они мало обращали внимания. Им под диковинными деревьями было очень весело, они шумно играли, зная, что мама и господин Вертер сюда не придут, а фрейлине «нет до нас никакого дела», как уверял наследный принц своего товарища Лео.

Они спугнули вола, гревшегося на солнце у пруда, и тот, в силу своих почтенных лет и миролюбивого характера, тотчас же поспешил удалиться в рощу. Лебеди от метко направленных в них камней замахали крыльями и полетели к своему убежищу, а стая золотистых фазанов разлетелась в разные стороны при звуке детских шагов.

— Что, Лео, колдунья все еще там? — спросил наследный принц, указывая на индийский домик. Лео кивнул.

— Если б я только мог… — И он хлестнул воздух своим хлыстом.

— То выгнал бы ее или бросил бы в воду!

— Какие глупости! Кто же не знает, что колдуньи не тонут! Они всегда всплывают и могут так плавать хоть сто лет. Это говорила мне Бергер, а она это наверняка знала.

Удивленный наследный принц даже рот разинул: чудо это было для него ново, но оно все-таки не могло нарушить его планы.

— Если б у нас был порох, — сказал он, — мы могли бы преспокойно взорвать ее, и она взлетела бы в воздух. Капитан фон Горст объяснил мне вчера на уроке, как это делается: берут пропитанную серой нитку…

— Порох есть в охотничьем домике! — вскричал Лео, разгоряченный до крайности. — Взорвать колдунью! Вот будет потеха!

Дети побежали по плантациям, стараясь не наткнуться на воспитателя и держась подальше от шпалер, где мать рвала фрукты. Они были слишком хитры, чтобы выдать кому-нибудь свою тайну; они хотели сделать всем сюрприз, а потому тихонько пробрались в охотничий домик. Ключ они нашли вставленным в замок шкафа с оружием, где за стеклом висел в дорогой оправе соблазнительный пороховой рог. Ловчего не было дома. Наследный принц влез на стул, снял с гвоздя рог и заглянул в него: он был доверху полон пороха. Затем он стал искать пропитанную серой нитку, но ее нигде не оказалось. Маленький принц и тут нашел выход: на ночном столике увидел он огарок тонкой восковой свечки, а рядом в спичечнице спички.

— Довольно и этого! — сказал он и спрятал свечку и спички в карман.

В эту минуту вошел ловчий и быстро окинул всех взглядом. То был молодой человек с суровыми чертами лица, на котором сразу же отразился страх, когда была обнаружена пропажа порохового рога.

— Ого! Из моей собственной комнаты! — воскликнул он, и кровь бросилась в его смуглое лицо.

Он подошел к наследному принцу, забившемуся в угол и обеими руками прятавшему за спиной рог с порохом, и без церемонии взял герцогского сына за плечо. Но что тут началось! Принц затопал ногами, его маленький брат стал тащить ловчего назад за сюртук, а Лео подлетел к нему с поднятым хлыстом.

— Ну, погоди! Я расправлюсь с тобой так же, как дедушка! — крикнул он. — Помнишь ли ты, как он ударил тебя хлыстом по лицу?

Ловчий вдруг помертвел; он поднял кулак, чтобы обрушить его на неукротимого мальчика, но вовремя опомнился.

— Негодяй! — проговорил он, с трудом сдерживая гнев. — Мне что, пожалуй, делайте, что хотите! Я бы всех вас взорвал!

И он вышел, сильно хлопнув дверью. Дети, затаив дыхание, ждали, когда стихнут его шаги, а потом выпорхнули наружу.

Немного погодя из домика выбежала Лен и, прикрывая рукой глаза от солнца, пристально посмотрела в глубину парка. Это происходило в то время, когда Майнау в сопровождении двух дам возвращался к кленовым деревьям.

— Что такое, Лен? — спросил он, заметив ее волнение.

— Они в индийском саду, то есть дети, барон! Я видела, как побежал туда маленький барон, — сказала она торопливо. — Господи помилуй! Они ведь взяли с собой порох и спички! Мне только что сказал это ловчий.

С криком ужаса повисла герцогиня на руке Майнау, который тотчас же направился к «Кашмирской долине». Лиана и фрейлина поспешили за ним, а воспитатель, беспечно бродивший вдоль шпалер, услышав гневный зов герцогини, также бросился вслед за ними, широко шагая своими длинными ногами.

Они пришли как раз вовремя, чтобы испытать тот ужас, какой обыкновенно ощущаешь при неминуемой опасности.

Посреди веранды индийского домика на блестящей пальмовой циновке сидели дети; они насыпали перед собой небольшую горку пороху, а в середину ее воткнули зажженный восковой огарок, тоненький фитилек которого горел ярко, и достаточно было малейшего движения воздуха или чьего-либо резкого выдоха — и порох моментально вспыхнул бы! Конечно, этой ничтожной горсточки пороха недостаточно было для того, чтобы взорвать дом «колдуньи», чего так хотели сорванцы, — опасность была в беспечности детей, которые, всецело отдавшись своей затее, не думали о себе. Тесно прижавшись друг к другу, они окружили то, что они называли миной и, наклонившись над ней, с затаенным дыханием ждали момента, когда фитиль догорит и огонь доберется до пороха.

Лео, сидевший на корточках между принцами, раньше других заметил движущуюся к ним группу.

— Тише, папа! Мы взорвем колдунью!.. — произнес он почти шепотом и не отводя глаз от огня.

Одним прыжком очутился Майнау у веранды; не поднимаясь по ступеням, он нагнулся и пальцами загасил пламя свечи. А когда распрямился, был бледен как смерть. Герцогиня же истерически рыдала, поддерживаемая фрейлиной. Однако она смогла взять себя в руки.

— Принцы сегодня лягут спать без ужина, а завтра в наказание не будут кататься верхом, господин Вертер! — сказала она строго, в то время как Майнау журил Лео и тряс его за плечи.

Лиана подошла и обняла плачущего ребенка.

— Неужели, Майнау, ты и в самом деле будешь взыскивать с него за грехи его прежней наставницы? — спросила она кротко, но серьезно. — Мне кажется, это было бы так же несправедливо, как если бы кто вздумал осуждать народ за подобное жестокосердие, тогда как в сознание людей систематически внедряют нелепые поверья.

Она нежно провела дрожащей рукой по чудным глазам мальчика, которые избежали страшной участи стать незрячими только благодаря своевременному вмешательству отца. Лицо герцогини приняло тот мертвенно-болезненный оттенок, который напугал Лиану при первой их встрече в лесу. Герцогиня забыла, что рядом стояли фрейлина, воспитатель ее детей и сам Майнау, на губах которого так часто появлялась насмешливая и торжествующая улыбка. Она видела только, что молодая прекрасная женщина прижимает к сердцу мальчика, а это был его ребенок, его копия, на которую эта равнодушная молодая женщина так спокойно заявляла свои материнские права, — и это было невыносимо! Тщательно скрываемая ревность охватила ее с новой силою… Она смогла удержаться и не вырвать у ненавистной ей особы ребенка своими царственными руками, но не сумела и дальше играть роль милостивой и благосклонной повелительницы.

— Извините, моя милая, ваши воззрения так странны, что они так же подходят моему старому милому Шенверту, как трехцветное знамя, развевающееся на одной из его башен, — сказала она резко, указывая на замок. — Вы извините меня, но, слушая вас, можно подумать, что это говорит простая гувернантка, какая-нибудь Шульце или Миллер. Неужели вы так мало цените право носить блестящее имя Майнау?

— Ваше высочество, несколько недель тому назад я была графиней Трахенберг, — прервала ее молодая женщина. С гордым спокойствием произнесла она свое древнее аристократическое имя. — Мы обеднели, и на последних представителей нашего рода ложится вина за это, и тем не менее я унаследовала право гордиться геройскими подвигами и безупречным поведением моих многочисленных предков и твердо убеждена, что не оскорбляю их, думая и чувствуя по-человечески, а потому и Майнау могут быть спокойны.

Герцогиня гневно закусила нижнюю губу своими маленькими острыми зубками с перламутровым блеском, а по движению складок ее платья видно было, что она нетерпеливо топает маленькими ножками. Фрейлина и воспитатель принцев заметили эти явные признаки высочайшей немилости.

Пока Лиана говорила, Майнау стоял отвернувшись, как бы собираясь уходить, теперь он оглянулся.

— Ваше высочество, я не виноват, — стал уверять он насмешливо, прижав обе руки к сердцу. — Я, право, никакого отношения не имею к тому, что вы в старом милом Шенверте услышали такой ответ. Я как раз рассчитывал на безответную голубиную кротость. Эта особа с кротким личиком а-ля Лавальер обладает не только знаменитым именем, но получила в наследство и славный меч своих доблестных предков — он у нее на кончике языка. Я имел уже случай в этом удостовериться.

И, иронически улыбаясь, он пожал плечами. Эта блиставшая редким остроумием сцена, в которой каждое слово походило на только что потушенный огонь в кучке пороха, сопровождалась тихим плачем: храброму наследному принцу очень хотелось полакомиться своим любимым морковным соусом за ужином, а брат его плакал о своем пони, которого не увидит завтра. Как красноречиво ни уговаривал их господин Вертер, они были неутешны. Когда же он, видя гнев герцогини, хотел скорее увести их, то их жалобный дуэт превратился в громкие рыдания. Почти в то же время послышался шум колес приближающегося кресла гофмаршала, и вскоре он подъехал, бледный и встревоженный. Увидев, что все целы и невредимы, он приказал ловчему, который его вез, остановиться — очевидно, он не желал близко подъезжать к индийскому домику. С ним прибыли священник и Лен, оба также взволнованные, и волнение их еще более усилилось при виде плачущих детей.

— Бога ради, Рауль, что за неслыханные дела творятся тут? — воскликнул старик. — Правду ли говорит Лен, что дети играли с порохом?

— Игра имела глубокий смысл, дядюшка. «Лотосу» грозила опасность умереть смертью колдуньи: дети хотели взорвать ее, — отвечал Майнау с полуулыбкой.

— Если бы это случилось шестнадцать лет тому назад! — проворчал гофмаршал, а взгляд его робко скользнул по тростниковой крыше. — Но я желал бы знать, как попал к детям порох? Кто дал его вам, принц? — обратился он к горько плачущему старшему мальчику.

— Вот он! — заявил тот, указывая на ловчего, который неподвижно стоял за креслом.

У маленького труса не хватило мужества самому отвечать за свой проступок, а потому он и взвалил ответственность на плечи другого.

— Да ведь это вовсе неправда! — вскричал запальчиво прямодушный и правдивый Лео, которого возмутила бесстыдная ложь. — Даммер вовсе не давал нам пороху! Правда, он был ужасно груб, хотел прибить меня, бранил нас, обозвал негодяями и сказал, что самое лучшее было бы нас самих взорвать.

— Собака! — выкрикнул взбешенный гофмаршал, повернувшись к ловчему. Злоба душила его: он вскочил, но тотчас же со стоном опустился в кресло. — Вот видишь, Рауль, к чему приводят твои гуманные идеи! Мы кормим этих воров, по нашей бесконечной доброте они избавлены от голодной смерти. Но если не стоишь над ними с арапником, они делаются дерзкими, воруют, что только могут, да, наконец, еще и жизнь наша подвергается опасности из-за них!

— Как вы можете обвинять меня в воровстве, барон! — воскликнул взбешенный ловчий. На него страшно было смотреть: глаза его выкатились, а смуглое лицо пылало. — Я вор? Нет! Я честный труженик!

— Утихомирьтесь, Даммер, и уйдите отсюда! — велел ему Майнау, указывая в сторону охотничьего домика.

— Нет, барон, у меня тоже есть честь, как и у вас, и я дорожу ею, может быть, больше, чем важные господа, потому что, кроме нее, у меня ничего нет! Вы уже раз ударили меня арапником, — обратился он к гофмаршалу, задыхаясь. — Я смолчал, потому что должен кормить своего старого отца, но забыть этого я не могу! Вы говорите о своей бесконечной доброте? При любом удобном случае вы урезаете наше жалованье, вы не стыдитесь обсчитывать нас, пусть даже на гроши. Весь свет знает, как вы скупы и жестоки! Так, теперь я высказался и оставляю Шенверт; но берегитесь, берегитесь меня!

Мощными руками схватил он кресло, сильно тряхнул его и оттолкнул от себя с такой силой, что оно покатилось далеко в кусты.

Фрейлина и дети громко вскрикнули, а герцогиня отошла к индийскому домику. Майнау в ужасном гневе выломал засохший прут и замахнулся им, и в этот момент раздался болезненный крик.

— Не бей его, Майнау! — воскликнула Лиана.

Губы ее дрожали, а правая рука бессильно опустилась: она неслышно подбежала к мужу, чтобы отвести удар от ловчего, но тот увернулся и скрылся, злобно хохоча, и удар достался ей.

Одну секунду Майнау стоял неподвижно, как пораженный громом, потом с проклятием далеко отбросил от себя прут и хотел схватить обеими руками раненую правую руку жены, но невольно отступил — перед ним стоял придворный священник. Этот священник не выказал бы большего рвения, защищая от варваров святую дарохранительницу, чем в эту минуту, когда бросился между Майнау и его молодой женой. Он, видимо, действовал под влиянием страстного порыва, иначе как объяснить, что он, защищая молодую женщину, привлек ее к себе и поднял правую руку?

— Но, ваше преподобие, не собираетесь ли вы убить меня? — спросил Майнау, медленно произнося слова и оставаясь на месте.

Он ледяным взглядом смерил священника с головы до ног. Раскаяние и ужас, за минуту до того отразившиеся на его вспыхнувшем от испуга лице, сменились теперь холодным презрительно-насмешливым выражением. Его спокойствие тотчас же заставило священника прийти в себя: он опустил руку и отступил.

— Удар был так ужасен, — пробормотал он, как бы извиняясь.

Майнау повернулся к нему спиной. Стоя около Лианы, он пытался заглянуть ей в глаза, но они оставались опущенными. Тогда он попытался взять ее больную руку, которую та спрятала в складках платья.

— Ничего страшного, я могу слегка двигать некоторыми пальцами, — сказала она со слабой улыбкой, явно желая успокоить его.

Теперь она посмотрела на Майнау, и ее безучастный, усталый взгляд встретился с его выразительным взглядом, и тогда она с необъяснимой мукой подняла глаза на небесную синеву.

— Вы слышали: повреждение незначительное, так что можете успокоиться, святой отец, — сказал Майнау, поворачиваясь к священнику. — Мне тяжелее! Эта прекрасная ручка будет завтра снова с обычным искусством и артистичностью водить карандашом, а на мою репутацию навечно ляжет клеймо нанесшего удар женщине! — Говорил он с необычной для него резкостью. — Об одном хотел бы я напомнить вам, святой отец: что подумал бы непримиримый орден, к которому вы принадлежите, узнав о таком вашем неожиданном участии? Ведь это рука еретички!

— Вы говорите против собственного убеждения, господин барон, приписывая нам такую жестокость, — возразил тот холодно. — Мы никогда не забываем, что и эти заблудшие крещенные, а значит, требуют нашего попечения.

— Ну, этот довод не сочли бы убедительным приверженцы Лютера, — прервал его, посмеиваясь, Майнау и, не обращая внимания на протестующий жест Лианы, пошел навстречу герцогине.

— Свидетельницей каких ужасных событий пришлось стать вашему высочеству в Шенверте! — проговорил он своим обычным небрежным тоном.

Герцогиня устремила на него свой испытующий взгляд: его лицо было холодно как лед… При всей ненависти к молодой женщине, боль, отразившаяся на ее бледном лице, вызвала у герцогини некоторое сострадание… А этот человек оставался нечувствительным и даже не подумал извиниться… Да, эти двое никогда не станут близки!

— Ах, мама, на что похожа твоя рука! — вскричал Лео. Он, с любовью прижавшись к матери, раздвинул складки ее платья и увидел красную, опухшую руку. — Папа, я никогда не поступал так дурно с Габриелем!

Хотя упрек и был вполне заслужен отцом, но, прозвучавши из уст ребенка, он потряс всех до глубины души. Сама Лиана поспешила загладить это впечатление. Она отстранила Майнау, который хотя и с угрюмым видом, но все же приблизился к ней, и на предложение герцогини воротиться домой и прислать доктора уверила ее, что холодные компрессы лучше всего снимут жар, если ей позволят удалиться на четверть часа к фонтану, находившемуся около индийского домика.

— Вот вам награда за вашу комедию, баронесса! — дерзко сказал гофмаршал, когда воспитатель принцев развернул кресло с намерением везти его назад. — Вы, верно, видели на сцене, как дама бросается между двумя дуэлянтами, — там это очень эффектно… Но отводить аристократическими руками вполне заслуженное дерзким парнем наказание… Fi done! Я нахожу это в высшей степени неприличным! Высокорожденная герцогиня фон Тургау, ваша светлейшая бабушка, которою вы так гордитесь, должно быть, перевернулась в земле…

Он вдруг замолчал и с изумлением оглянулся. Майнау, сжав губы, отстранил воспитателя и сам с неимоверной быстротой покатил кресло. Все остальные последовали за ним, кроме священника, который давно уже покинул индийский сад.

Глава 15

«Кашмирская долина», где совсем недавно разыгрались вышеописанные драматические сцены, снова погрузилась в мечтательную, знойную, нарушаемую лишь жужжанием насекомых тишину, какая бывает только в деревне в послеобеденную пору. Там из клюва каменного лебедя струилась в бассейн ключевая вода, а из-за куста высунул свой зеленоватый султан золотистый фазан, намереваясь прогуляться по усыпанной гравием площадке перед домом. После того как умолкли вдали звуки, издаваемые катившимся креслом, стало казаться, что все эти сцены были картинами волшебного фонаря, промелькнувшими перед домиком с тростниковой крышей, — такое невозмутимое спокойствие царствовало тут. Но поперек дорожки лежал отброшенный прут, а на веранде виднелась роковая кучка пороху, на которую с удивлением поглядывал павлин, величаво прохаживаясь перед домом. По чистой воде бассейна в таком множестве плыли белые лепестки осыпавшихся роз, как будто лебедь ощипал и рассыпал по воде свой пух. Молодая женщина окунула в воду больную руку и испугалась ее вида в воде — до того она показалась ей красной и бесформенной среди белых лепестков роз.

— Баронесса, вам непременно надо прикладывать компрессы, — сказала Лен, вышедшая из индийского домика; на ее руке висели белые полоски полотна…

Она не перекрестилась и не всплеснула руками при виде изувеченной руки — это было не в ее стиле. Однако в этой с виду грубой женщине, всегда бравировавшей своей холодностью, жестокосердием и невозмутимым спокойствием, было что-то такое, что поразило Лиану, к тому же ее сильные руки тряслись, когда она опускала в воду ткань.

— Да, да, такая уж мода в Шенверте, — сказала она, искоса взглянув на огненный рубец, — ударить по руке так, что, кажется, ни одной кости не должно остаться целой, или в бешенстве сдавить тоненькую шейку…

Молодая женщина посмотрела на нее с удивлением, но Лен спокойно выжимала тряпочку, с которой вода струилась на гравий.

— Той, что там лежит, было бы что порассказать, — добавила она глухо, указывая мокрой рукой на стеклянную дверь индийского домика. — Я всегда говорила, что женщинам плохо живется в Шенверте. — Старушка, сама не подозревая того, повторила то же самое, что сказал и придворный священник. — И когда вы приехали, такая деликатная и нежная, мне от души стало жаль вас…

Своим проницательным взглядом она окинула кусты и дорогу, но нигде не было заметно непрошеного свидетеля, только маленькая обезьянка соскользнула с верхушки соседнего дерева на тростниковую крышу. Лен осторожно вынула из воды изувеченную руку Лианы и стала прикладывать мокрую ткань. Низко склонившись над рукой, она сказала как бы сама себе:

— Да, тогда они все собрались в ее комнатах в замке — а было это тринадцать лет тому назад. В кухне рассказывали тогда, что в то время наш барон, умирающий, лежал уже какое-то время там, в красной комнате, что они нашли ее… — я говорю про женщину из индийского домика, — еле живой… Удар, видите ли, хватил ее… Гм! Такую молоденькую, худенькую, такую беленькую… С такими удар не случается, баронесса… Вскоре ее вынесли оттуда, из замка, и она, как убитый беленький ягненок, висела на руках несшего ее человека; он принес ее почти мертвую и положил туда, где она и теперь еще лежит, уже тринадцать лет…

Я шла рядом с ней… Знаю, что я кажусь суровой, но, баронесса, бывают минуты, когда мне хочется рассказать всю правду. Я не сурова, у меня в груди слишком глупое, чувствительное сердце, и мне казалось, что оно разорвется на части, когда она, бедняжка, на моих руках открыла глаза; она боялась даже старой Лен и думала, что ее станут опять душить…

Лиана вскрикнула от ужаса; Лен побежала вперед по дорожке, заглянула за дом и, успокоенная, вернулась назад.

— Кто говорит «а», тот должен сказать и «б», — продолжала она глухим голосом, — и уж если я решилась открыть вам правду, то не остановлюсь на середине. Доктор, попросту сказать, бездельник, уверял, что синие пятна на белоснежной шейке были следствием застоя крови, когда там ясно были видны отпечатки десяти пальцев, баронесса. Как вам это покажется? Десять пальцев, говорю я!

— Но кто же это сделал? — спросила, задыхаясь, Лиана.

Всякому другому она, наверное, с первого слова зажала бы рот и не допустила бы открыть эту ужасную тайну, чтобы не стать ее хранительницей; но эта женщина, носившая с невероятной силой воли в течение тринадцати лет железную маску, внушала ей уважение и увлекла ее своим невероятным рассказом, когда под влиянием сильного волнения отбросила свою обычную суровость.

— Кто это сделал? — с пылающим взглядом повторила Лен ее вопрос. — Те руки, которые постоянно ищут арапник, кривые пальцы которых так загибаются внутрь, как будто им все хочется загребать и всего им мало… Да, баронесса, он сущий дьявол!

— Он, вероятно, страшно ненавидит ее?

— Ненавидит? — Ключница громко рассмеялась. — Разве это ненависть, когда мужчина бросается на колени и с воем и визгом просит сжалиться над ним? Да кто бы мог подумать, глядя на этот желтый высохший скелет, что он как бешеный мог преследовать бедную женщину!.. Я стояла здесь, на веранде, и видела, как он ползал пред ней на коленях. Она отмахивалась и отбивалась, а однажды, в глухую ночь, бросилась от него мимо меня в сад. Тогда ноги его были еще быстры, он гнался за ней, а потом искал по всему саду, но ведь она была легка, как перышко, как снежинка. Она давно уже была дома, заперла изнутри дверь и лежала у колыбели спящего Габриеля, когда он опять явился. Стоя в темном углу, я сначала проклинала его, а потом смеялась. Он стоял в каких-нибудь трех шагах от меня и в бешенстве колотил кулаком по решетке, но в конце концов ему пришлось ретироваться.

Рассказ был так жив, что эта картина вдруг возникла перед внутренним взором Лианы. Она видела, как молодая женщина со слезами на глазах, с выражением ужаса и отвращения на прекрасном лице, поглядывая назад, бежит на своих проворных ножках вокруг пруда, а за ней гонится педант, закоснелый придворный с дерзким, злым языком, он, объятый безумной страстью старик!.. Неужели это было возможно? Невольно отступила она на шаг от фонтана, ей хотелось заглянуть в индийский домик, но все окна и стеклянная дверь его были занавешены плотными пестрыми, сплетенными из тростника шторами.

— Не правда ли, вам жаль ее, баронесса? — спросила ключница, поймав ее взгляд. — Вот уже два дня, как там очень тихо; она много спит, и думаю я, что это предсмертный сон: ей не протянуть больше месяца.

— Неужели не было никого, кто мог бы защитить ее? — спросила Юлиана; глаза ее были влажны.

— Кто же? Тот, кто привез ее из-за моря, покойник барон, за несколько месяцев до смерти был заперт в красной комнате. Шторы там были спущены, окна не отворяли, а когда нападал на него страх, то и ставни запирали, и все замочные скважины затыкали бумажками, чтобы не пролез к нему дьявол… Он был очень умный человек, но под влиянием болезни видел все в черном цвете, а чтобы это не прошло, хлопотали двое — тот, с бритой головой, и тот, которого недавно увезли отсюда… Его убеждали, что он болен, потому что выстроил языческий храм в индийском саду и свое сердце отдал «уличной танцовщице», — и он этому поверил! Господи Боже мой, чего не сотворишь из больного человека с помутившимся рассудком! А когда он как-то спросил о женщине, которую любил более всего на свете, то ему ответили, что она ему изменила и полюбила другого… Фу! Какая это была низкая, бессовестная ложь! И об этом все кричали в замке, и мой покойный муж — да простит ему Бог! — был заодно с ними. Он служил камердинером у покойного барона и потерял бы место, если бы сказал хоть слово против. — Видно, тяжело далось ей это признание — она провела рукой по глазам, чтобы вытереть набежавшую слезу. — Вот тут-то я и приняла суровый вид и сделалась груба со всем светом. Женщина в индийском домике была мне как бельмо на глазу, а ее ребенок… Меня заставили стать крестной матерью Габриеля и сиделкой у постели больной… Не правда ли, баронесса, я могу хорошо играть комедию? Выходит так натурально, когда я ворчу на Габриеля и журю его в замке… А ведь это мое сокровище, моя единственная отрада — я отдала бы за него по капле всю свою кровь. Не я ли ходила за ним с пеленок, не на моих ли руках вырос он? И разве мало слез пролила я над бедняжкой, когда он смотрел на меня так кротко, с любовью, даже когда я была с ним сурова?..

Тут голос ее оборвался, и она, закрыв лицо передником, горько заплакала.

— А ведь он тоже принадлежит к их семье! — сказала она, помолчав, и сердито опустила передник. — Все-таки он Майнау; это так же верно, как и то, что над нами сияет солнце. И хотя покойный барон никогда не видел его, Габриель был и остается его сыном.

— Вы должны были бы рассказать все молодому барону, когда он вступал в права наследства, — серьезно произнесла Лиана.

Ключница в испуге отскочила и подняла руки к небу.

— Ему, баронесса? — спросила она, будто не расслышав. — О, вы шутите! Когда молодой барон даже мельком увидит Габриеля, я уже дрожу: этот взгляд пронизывает меня насквозь! Это правда, барон человек порядочный, делает много добра бедным, не терпит несправедливости, но он не хочет видеть многого, он не любит, чтобы его беспокоили, и потому то, в чем следовало бы как следует разобраться, остается для него незамеченным… Он ведь хорошо знает, отчего больная так кричит, когда герцогиня проезжает мимо… — Тут Лен замолчала.

— Отчего же? — спросила Лиана, слушавшая ее с величайшим вниманием.

Ключница искоса, смутившись, посмотрела на нее.

— Видите ли, молодой барон так похож на своего покойного дядю, что я другой раз готова присягнуть, что покойный барон ожил… Как-то раз он прошел мимо индийского домика под руку с герцогиней, — старушка настороженно огляделась, — а ведь герцогиня всегда смотрит на него так, точно сжечь хочет его своим взглядом. Меня в то время не было там, поэтому не знаю, как так вышло, но больная вообразила, что это идет ее возлюбленный, и, мучимая ревностью, громко вскрикнула; с тех пор она всегда неспокойна, когда герцогиня проезжает мимо верхом… И это доказывает… как сильно она любила покойного, но господин барон твердит: она помешана — и все тут… Нет, он и пальцем не пошевельнет, и если Господь не смилуется, то для бедного мальчика через три недели начнется духовная дрессировка, а потом его ушлют к язычникам — вот тогда он уже не будет стоять им поперек дороги.

— Но ведь его посылают туда потому, что так желал покойный барон!

Ключница посмотрела на молодую женщину долгим выразительным взглядом.

— Да, так толкуют в замке, но… кто же этому поверит? Видели вы известную записку?

Лиана ответила отрицательно.

— Кто его знает, что там написано! Видите ли, баронесса, в тот вечер, когда вы неожиданно вошли в индийский домик и были так ласковы к Габриелю, я порадовалась в душе и подумала: наконец-то Бог послал нам своего ангела. Вы и есть ангел, в этом я убедилась сегодня, когда вы так смело заступились за бедного ребенка перед всем этим ужасным обществом. Но вы ничего не добьетесь. Тут нужна такая, какой была покойная баронесса, она от каждой безделицы принималась топать и швырять в прислугу чем попало, не разбирая, острый ли это нож, ножницы или что-нибудь еще… Да об этом я лучше умолчу, не стану открывать вам всего, что знаю, чтобы не смущать вашего кроткого сердца… Потому что вам самой предстоит борьба, тяжелая борьба, так как этот старый злодей будет подкапываться под вас, как крот, ведь он хочет выжить вас во что бы то ни стало, а другой, который привез вас в Шенверт, — не гневайтесь на меня, баронесса, я должна высказаться, — другой за вас не заступится, не станет удерживать вас здесь. Мы все это знаем и видим. Когда ему из-за выходок старого барона станет уж очень тошно, он покинет Шенверт, перекрестится и поедет куда глаза глядят, будет бродить по белу свету. А что дома оставит, до того ему и горя мало, не исключая и бедной молодой жены.

Яркая краска залила лицо Лианы. Какую роль играла она в этом доме? Прямая, безыскусная речь этой женщины с ужасной ясностью обрисовала ей двусмысленное, недостойное ее положение. «Мы все это знаем и видим», — только что сказала Лен. Значит, она, Лиана, была предметом сострадательного внимания обитателей Шенверта. Вся гордость Трахенбергов, а с ней и все оскорбленное достоинство женщины возмутились в ней от этих слов. Никто не должен был знать о ее унижении.

— Все это происходит вследствие взаимного соглашения между бароном и мною, моя милая Лен, так что нет смысла вмешиваться в наши отношения, — сказала она ласково и спокойно и протянула руку, чтобы поверх компресса старушка наложила сухую повязку.

Изумленная Лен замолчала. На дальнем конце дорожки показалась фрейлина с Лео, посланная герцогиней «осведомиться о бедной потерпевшей», — как выразилась фрейлина, подойдя к Лиане.

Ключница скрылась в индийском домике, а Лиана, взяв Лео за руку, в сопровождении фрейлины направилась к кленовым деревьям. Она невольно содрогнулась, пройдя мимо «желтого высохшего скелета» и увидев, как нервно барабанят по столу его бледные пальцы, под неистовым давлением которых едва не угасла человеческая жизнь…

О, с каким наслаждением эти пальцы сдавили бы шею женщины, прислуживающей господам, если бы только гофмаршал узнал, что ей известна его ужасная тайна и что она выдала ее! Он даже не догадывался, что со дня преступления за ним следили ее проницательные глаза. И кто бы мог подумать, глядя на суровое, бесстрастное лицо Лен, которая так спокойно подносила всем, в том числе и Лиане, мороженое, что она только что поведала ей такие ужасы!

Глава 16

Давно смолк стук колес отъехавшего экипажа герцогини, по настоятельной просьбе которой Майнау велел оседлать себе лошадь, чтобы проводить ее. Священник же удостоился приглашения сесть рядом с герцогиней, а принцы должны были довольствоваться передним сиденьем. Ее высочество была, судя по всему, в наилучшем расположении духа; она, конечно, не знала — да откуда бы ей знать это, — что при виде сидящего рядом с ней священника не один столичный житель угрожающе сожмет руку в кулак. Да если бы она и знала, то пренебрегла бы мнением народа ради оказания почестей представителю Церкви. Царствующая линия герцогского дома была не католического вероисповедания, наследный принц и брат его воспитывались в протестантской вере, тогда как принадлежавшие к нецарствующей линии, в том числе и герцогиня, были ревностными католиками.

Преобладавшее протестантское население страны не одобряло выбора своего правителя, возвевшего на трон самую набожную из своих светлейших кузин. Вскоре капеллан небогатой боковой линии был назначен придворным священником, и если бы, как говорили в придворных кругах, не преждевременная смерть герцога, то правители неизбежно сменили бы веру, потому что герцог боготворил свою жену и был во всем подвержен ее влиянию…

Как олицетворение счастья и несчастья, сидели они рядом при выезде из Шенверта: герцогиня — воздушная, розовая, улыбающаяся, и священник — в длинном черном одеянии, как обычно, бледный как смерть, отвечавший сегодня на обильные проявления благосклонности одной только мрачной улыбкой.

Поклонившись герцогине, Лиана простилась и с Майнау, выпросив у него позволение провести остаток дня в своих комнатах, на что он с насмешливой улыбкой согласился. Наконец она была одна, так как гофмаршал потребовал Лео к себе, чтобы не сидеть одному за ужином в случае, если бы Майнау остался в городе. Одна, предоставленная самой себе, в своем голубом будуаре, она накинула легкий пеньюар и приказала распустить ее тяжелые косы, что всегда облегчало ей мучительные головные боли.

Не обращая внимания на боль и сильное жжение в забинтованной руке, она придвинула маленький столик к шезлонгу и стала писать Ульрике, но, не докончив письма, принуждена была положить перо и, стиснув от боли зубы, лечь на кушетку. Опустив голову на голубую атласную подушку, она подложила под нее левую руку и в таком положении пролежала неподвижно несколько часов, глядя на голубые складки драпировки на противоположной стене, на которой лучи заходящего солнца переливались всеми цветами радуги. Ее роскошные волосы, рассыпавшиеся по плечам и груди, падали, подобно потоку, на васильки ковра; лучи вечернего солнца доставали и до них и сияли каким-то демоническим светом, как красноватый металл, так ревниво оберегаемый гномами… Хотя выглядела она спокойной, но ее взбудораженный ум работал с лихорадочной быстротой. Ей представлялась «воздушная, сотканная из кружев душа», бросавшая в гневе ножи и ножницы в прислугу. Она, эта окутанная ароматом жасмина Валерия, была любимицей двора, о ней злой старик говорил с восторгом, как о божестве, а Майнау… ну, тот никогда не любил эту женщину. Он и вспоминал-то ее с ненавистью: их брак был тоже браком по расчету, к тому же очень неудачным. Он, так легко сбрасывавший с себя всякие цепи, хоть как-то тяготившие его, в отношении Валерии был терпелив. Когда ему становилось «уж очень тошно», он отправлялся бродить по белому свету, и смерть, а не развод расторгла этот брак… Сколько противоречия было в этом человеке, который, когда дело касалось любовных приключений, дуэли, безумных пари, не обращал ни малейшего внимания на мнение света! Он, как ребенок, боялся всякого промаха или ошибки, способных вызвать насмешливую улыбку или злорадство людей его положения… Из снисхождения к этой слабости она самовольно сообщила герцогине, конечно, в завуалированной форме, о предстоящем разводе, и, вероятно, это было приятно ему, так как он очень спокойно согласился с этим. Недолго уже оставалось страдать ей, скоро она опять будет дома и… конечно, без Лео. При этой мысли она вжалась лицом в подушку. Она сильно полюбила ребенка, и ее уже заранее терзала предстоящая разлука, но даже ради него она не могла принести этой жертвы, не могла остаться здесь после того, как невольно заглянула в мрачное прошлое гофмаршала. Юлиана не желала видеть последствий его преступлений и угадывать намеки о них в слове и жесте. Дрожь пробежала по ее телу, грациозно покоившемуся на мягкой кушетке, — на нее наводила ужас даже мысль, что она должна дышать одним воздухом с коварным убийцей.

Ее размышления прервал легкий шорох. Ей показалось, что у двери стоит «желтый, высохший скелет» во фраке и, дерзко улыбаясь, своими скрюченными пальцами приподнимает портьеру. Она испуганно вскрикнула.

— Это я, Юлиана, — сказал Майнау, направляясь к ней.

Это он! Как будто это было для нее менее ужасно! С того дня, как он отсюда повел ее к венцу, его нога еще ни разу не переступала порога ее комнаты. Она вскочила и бросилась к колокольчику.

— К чему это? — спросил он, удерживая ее руку.

Вспыхнув, она откинула назад свои волосы и стала спиной к стене, чтобы их меньше было видно.

— Мне нужна на минуту Ганна, — сказала она гневно.

Он улыбнулся.

— Ты забываешь, что в наше время дамы появляются даже на прогулках с такой прической, а потом, к чему здесь этикет? Разве я не сохранил за собой права входить сюда без доклада и навещать, когда захочу, мою занемогшую жену?

Он медленно провел рукой по шелковистым прядям ее волос, которые, несмотря на все старания молодой женщины, опять рассыпались по ее плечам и, подобно золотой тунике, покрывали ее белый пеньюар.

— Какая роскошь! — сказал он.

— «Несколько полинявший оттенок трахенбергского фамильного цвета», — отозвалась она с горькой усмешкой, холодно отводя его руку здоровой левой рукой.

Он с минуту стоял, пораженный, и даже слегка покраснел: по ее тону и выражению лица он догадался, что она повторила одно из его беспощадных выражений, и теперь старался припомнить, где и когда она могла это слышать.

— Я привез доктора, Юлиана, — проговорил он после минутного молчания, видимо стараясь отогнать неприятное впечатление, — можно ему войти?

— Я не желала бы его беспокоить. В Рюдисдорфе мы не имели обыкновения советоваться с врачом по каждому пустяку. Он жил слишком далеко и… — Тут она вдруг замолкла: к чему снова напоминать о том, что они были очень бедны и обычно обходились домашними средствами? — Свежая ключевая вода сделала свое дело, — докончила она торопливо.

— Он и не будет осматривать твою руку и этим тревожить тебя. Я с удовольствием отмечаю, что ты пробовала писать, — сказал он, бросив взгляд на письменные принадлежности и на начатое письмо. — Я хочу только, чтобы с его помощью последствия пережитого тобою волнения были устранены: я только что стал свидетелем того, как тебя охватила нервная дрожь.

Значит, он давно стоял у двери и наблюдал за ней. С чего бы такая забота, после того как во время самого происшествия и после него он выказывал такую холодность и оскорбительное равнодушие?

— Только для этого? — спросила она с улыбкой, становясь к нему вполоборота. — Ты, кажется, забываешь, что я прошла совершенно иную школу жизни, чем большинство девушек моего положения, иначе я не была бы сестрой Ульрики и «Фамулусом» моего брата! У нас никогда не было времени по-аристократически нежить и лелеять наши нервы; мы закалялись в работе, как делают это те, кто хочет оставаться нравственно независимым и быть свободным в своей духовной деятельности… Прошу тебя, отпусти скорее доктора, он, верно, ждет во дворе?

Последние слова она произнесла поспешно, но не решительно, и Майнау не сомневался, что она хотела, чтобы он поскорее ушел.

— Он ждет не во дворе. Да если я побуду тут, то беда небольшая — доктор сидит в зале за бутылкой бургундского, — сказал он насмешливо и, пройдя вглубь комнаты, беглым взглядом окинул ее стены. — Каково! Этот голубой будуар, который, говоря откровенно, никогда мне не нравился, сделался вдруг так мил и уютен! Матовая белизна скульптур из слоновой кости производит необыкновенный эффект на фоне голубых атласных драпировок: они оживляют комнату, как и белая азалия там, у окна… И здесь даже стол поставили! Знаешь ли, что было причиной моей всегдашней антипатии? Это вечное сибаритство Валерии, которая могла по нескольку часов кряду лениво лежать на диване на мягких шелковых подушках!

Он заглянул в распахнутую дверь соседнего салона.

— А где же ты рисуешь, Юлиана? — спросил он. — Я не вижу тут никаких принадлежностей для рисования — ведь не в детской же?

— Нет, я приспособила для этого кабинет, смежный с моей гардеробной.

— Как! Тесный уголок, который, насколько я помню, даже недостаточно освещен? Какая странная идея!

Она пристально посмотрела ему в лицо.

— Но как же ты будешь заниматься там зимой? Этот кабинет не отапливается, — сказал он.

— Зимой? — повторила с испугом и удивлением молодая женщина, но тотчас же заговорила увереннее: — Ах да, ты, конечно, не заметил, что в рюдисдорфском зале отличный камин; несмотря на стеклянный фасад, эта большая комната хорошо прогревается, а когда становится очень холодно, мы с Ульрикой перебираемся в бельэтаж, в миленькую теплую угловую комнату, которую ты не видел.

Злобный огонек сверкнул во взгляде, которым он окинул стройную фигуру молодой женщины, совершенно спокойно стоявшей пред ним, и только по ее высоко вздымавшейся груди можно было догадаться, что она борется с сильным волнением.

— Неужели эта причуда так упрямо засела тут? — проговорил он медленно, слегка коснувшись указательным пальцем ее белого лба.

— Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, — отозвалась она, отступая от него с холодным спокойствием; она невольно провела рукой по тому месту, до которого он дотронулся, как бы желая стереть неприятное ей прикосновение. — Для причуд моя голова еще слишком юна, да и вообще я очень остерегаюсь потворствовать каким-либо мелочным пристрастиям. Возможно, ты намекаешь на мое намерение вернуться в Рюдисдорф, но разве это не было нашим обоюдным желанием?

— Мне кажется, что я уже высказался сегодня против такого решения, — проговорил он с напускным равнодушием, пожимая плечами.

Она знала, что еще одно возражение с ее стороны — и он непременно вспылит, но это не остановило ее.

— Сначала ты был против, — ответила она, — но потом, в присутствии герцогини, выразил свое полное согласие.

Он так горько засмеялся, что она смутилась и замолчала.

— Знаю, что я вполне удовлетворил бы твои оскорбленную гордость и высокомерие, если бы в тот, так удачно выбранный тобой момент заявил: «Эта женщина во что бы то ни стало хочет отвязаться от меня, я же на коленях умоляю ее не оставлять меня; она отвергает все, что я предлагаю ей, и радостно возвращается к прежней бедности и лишениям единственно для того, чтобы отомстить мне!» Нет, прекрасная баронесса, такого удовлетворения и при таких свидетелях, какие сегодня жадно ловили каждое твое слово, ни один муж не согласится дать своей жене, даже если бы он… любил ее.

Пылающее лицо Лианы сделалось бледным; она почувствовала себя глубоко оскорбленной и на последние слова не обратила никакого внимания: она слышала только, как он сказал, что она хочет отомстить.

— Убедительно прошу тебя, Майнау, не говорить обо мне так несправедливо и обидно, — прервала она его, задыхаясь. — Мстить! С подобным чувством я еще, слава богу, незнакома и до сих пор не понимаю, до какой степени оно может волновать человеческое сердце; но мне кажется, месть вообще бывает последствием какой-нибудь страсти, а я не думаю, чтобы мое пребывание в Шенверте могло возбудить во мне какую бы то ни было страсть… Правда, гофмаршал часто оскорбляет меня, сильно этим раня, но я уже говорила тебе, что прощаю его, как больного, и по возможности стараюсь хладнокровно отражать его нападки… Что же касается тебя… Как могла бы я мстить за оскорбления, которых никогда не было и не должно быть? Мы не можем причинить друг другу большого горя.

— Берегись, Юлиана! Сейчас каждое твое слово — острый нож. Но ты и сама хорошо знаешь, что огорчена.

— Я решительно отрицаю твое предположение, — сказала она с невозмутимым спокойствием. — Да, я оскорблена, я утратила энергию, но не огорчена; я лишаюсь сил, поскольку мне кажется, что хозяйничать в твоем доме — все равно что черпать воду решетом; то же относится и к воспитанию Лео: противоборствующая сторона старается и в этом меня огорчить. Об этом я только что писала Ульрике.

— О! Да это прекрасный случай узнать все, что мне хочется! — воскликнул он, быстро подходя к столу.

— Ты этого не сделаешь, Майнау! — сказала она серьезно, но губы ее дрожали, и она взяла его за руку, чтобы остановить.

— Я сделаю это непременно, — заявил он, с силою высвобождая свою руку. — Я имею право читать письма моей жены, которые мне кажутся подозрительными… Посмотрись в зеркало, Юлиана! Такие бледные губы изобличают нечистую совесть… Я прочту тебе письмо вслух.

Майнау взял письмо и стал громко, с саркастической интонацией читать его:

— «Не дальше как недели через две я приеду в Рюдисдорф, и навсегда, Ульрика! Этот восторг освобождения так холоден и ничтожен на бумаге, эти слова не передают, как светло и радостно стало у меня на душе с тех пор, как я сознаю, что опять буду жить вместе с тобой и Магнусом…» Бедный Шенверт! — произнес Майнау с горькой насмешкой. — «Не думай, что наш разрыв произошел насильственно, — нет, он является прямым следствием того убеждения, к которому пришли два существа, совершенно чужие друг другу. Одно из них боится светских толков, другое же трепещет от каждого гневного слова, нарушающего спокойствие семейной жизни; таким образом, разрыв совершается тихо и со стороны незаметно… Жадный до скандалов свет остается неудовлетворенным… В один прекрасный день баронесса Майнау бесследно исчезнет из замка Шенверт, где она, подобно тени, бродила какое-то время, а равно и из памяти людей, которые сразу поняли, насколько шатко ее положение, и сочувственно относились к ней только потому, что предвидели ее скорый отъезд… А что твоя Лиана? Ее не с корнем вырвали из родной почвы; после кратковременной отлучки она снова будет продолжать расти в родном Рюдисдорфе, согреваемая светом ваших глаз… Не так ли, Ульрика? Ты знаешь, мне всегда казалось жестокостью, срезав цветок, опустить его со свежей раной в холодную воду, а теперь мое сострадание еще острее, потому что по опыту знаю, как это больно. Некоторые отважные попытки и стремления оставляю увядшими в Шенверте: чрезмерная и слепая уверенность в собственной нравственной силе и неблагоразумный вызов обществу, не отвечающему ни моим вкусам, ни моим воззрениям, — эта наука не может повредить мне… Видишь ли, когда он говорил на террасе маме: „Любить ее я не могу, но буду настолько добропорядочен, что не стану возбуждать любви и в ее сердце“, я должна была сойти вниз и спокойно вернуть ему полученное от него кольцо. И вовсе не потому, что он отказывал мне в любви, — на нее я не имела права, да и сама еще не питала к нему этого чувства, — но потому, что эти слова выдавали безграничное тщеславие его души».

Яркая краска залила лицо Майнау; он закусил нижнюю губу и, прервав чтение, бросил, не поднимая головы, возмущенный, но вместе с тем и робкий взгляд на жену.

В ту минуту, когда он предложил Юлиане поглядеться в зеркало, говоря о нечистой совести, она стояла спокойно, скрестив на груди руки; так стояла она и теперь, только ему казалось, что под его взглядом ее осанка сделалась еще более гордой. Из-под пеньюара выдвинулась крошечная, дивной формы ножка и твердо стала на пушистый ковер, но темные ресницы оставались опущенными… Таким образом она высказала мужу горькую правду прямо в лицо, она пристыдила его и сама при этом покраснела.

Майнау подошел к ней ближе.

— Ты совершенно права в своих суждениях, — сказал он, явно сдерживаясь. — Я ведь не слеп и вполне сознаю эту свою слабость, и теперь, когда я знаю, что ты со своим тонким слухом слышала это нелепое высказывание, вся кровь приливает мне к сердцу… Но и тебя, строгий судья, я могу упрекнуть. Положим, я был тщеславен, но ты вела себя как лицемерка, если с презрением в сердце без возражений последовала за мной.

— Прочти еще несколько строчек, — прервала она его с мольбой, все так же не поднимая глаз.

Он отошел к окну: начинало смеркаться.

— «Я знала, что после этих слов никогда не смогу заставить себя чувствовать к нему хоть каплю симпатии, — читал он дальше о себе, — и если я все-таки пошла с ним к алтарю и во второй раз произнесла священное „да“, то сделалась соучастницей страшного святотатства, для которого нет оправдания, потому что для меня давно минуло время беззаботной юности…»

Теперь она бросилась к нему и хотела отнять у него письмо. Но он, вытянув левую руку, остановил ее и, касаясь головой стекла, читал дальше:

— «Ульрика, Майнау очень красивый мужчина. Он щедро одарен гибким умом, которым он со своею неподражаемой небрежностью блистает в разговоре и который может увлечь женское сердце. Но каким жалким кажется мне этот завсегдатай салонов в сравнении с нашим кротким мыслителем Магнусом, строгому, деятельному уму которого несвойственна мысль: какой эффект произведешь ты? Видишь ли, в этом вопросе заключается разгадка всех сумасбродств, приписываемых Майнау, его дуэлей, любовных приключений, даже его исследовательских путешествий, когда он, подобно сказочному принцу, внезапно, невероятным образом, появляется то тут, то там, на лету схватывая все особенно выдающееся, ослепляющее. Он сам лучше всех видит свои многочисленные слабости, но не откажется ни от одной из них, потому что они всего лишь оригинальные благородные шалости, которым потворствует легкомысленный свет… Если бы Майнау был посерьезнее, построже к самому себе и поменьше избалован женщинами, то он мог бы быть человеком совершенным, но…»

На этом письмо обрывалось.

— Это правда: ты не огорчена, Юлиана! — положив письмо на стол, сказал он с иронией и как-то по-особенному, хрипловато. — Огорченная не может так объективно и беспристрастно анализировать меня, как делают это с несчастной пойманной бабочкой, рассматривая ее в лупу… Так понимая мой характер, ты не можешь не желать во что бы то ни стало отделаться от меня. После того, что сегодня случилось, тебе и нетрудно будет это сделать: даже неумолимый Рим должен будет согласиться на развод, так как есть налицо уважительная причина: я ведь ударил тебя!

— Майнау! — вскрикнула она.

Его слова и тон, каким они были сказаны, пронзили ее душу. Не глядя на нее, он вышел из комнаты. В зале, пройдясь несколько раз взад и вперед, он остановился у стеклянной двери и устремил взгляд на силуэты деревьев, окутанные вечерними сумерками… Как посмеялся бы друг Рюдигер, если бы мог теперь заглянуть в покои молодой женщины! Она стояла среди белых азалий в голубом будуаре, окруженная волнами золотистых волос, блеск которых не уступал блеску воспетых волос немецкой Лорелеи, этих ненавистных расплетенных рыжих кос, которые Майнау мог допустить у жены, но отнюдь не у возлюбленной; ее осмеянные серо-голубые глаза а-ля Лавальер смотрели с выражением непреклонной решимости. А Майнау? Совсем недавно он считал, что ее письма будут «педантичными упражнениями в слоге серьезной институтки с хозяйственными отчетами»; теперь он прочел ее письмо, и волнение, очевидно скрывавшееся за мрачным выражением лица, его бессознательное нервное постукивание пальцами по стеклу говорили о том, что душевное спокойствие, при котором была немыслима «бессонная ночь», его покинуло.

Глава 17

После того как Лиана вскрикнула: «Майнау!», на ее половине воцарилась тишина. Только в клетках в соседнем зале для приемов щебетали маленькие птички, выбирая себе на жердочках местечко поуютней, где они могли бы, спрятав свои головки под крылышки, спокойно провести ночь, да время от времени раздавались шаги лакеев, идущих по мозаичному полу вдоль длинной колоннады. Но из голубого будуара не доносилось ни малейшего шороха. Неужели молодая женщина вышла из комнаты? Майнау почувствовал чуть ли не страх при этой мысли — он счел бы себя уязвленным. Он ожидал, что она последует за ним, потому что его голос — что, впрочем, и для него было удивительным — взволновал ее, как волновал почти всех женщин. Не полагал ли он, что и эта стойкая, сильная душа имела, как и слабые женские натуры, чувствительную струну, которая отзывается на манящие звуки мужского голоса и в конце концов дает возможность мужчине восторжествовать?

Быстро, но неслышно ступая по устланному ковром полу, подошел он к двери комнаты Юлианы.

Она никуда не ушла, а все еще стояла у окна, опершись левой рукой о подоконник и глубоко задумавшись. Несмотря на сгустившиеся сумерки, он видел ее милый профиль и красивый полуоткрытый рот. Услышав шорох, она медленно повернула головку и посмотрела на него серьезно и спокойно. На ее лице уже не было видно следов внутренней борьбы.

— Нелегко будет перевести Лео в его старую спальню, — заметил он, отвечая на ее взгляд холодным, пристальным взглядом.

Тяжелый вздох вырвался из груди молодой женщины, и глаза ее наполнились слезами.

— Тебя это недолго будет тревожить, ведь ты скоро уезжаешь, — произнесла она тихо, опустив глаза.

— Конечно, я уезжаю и неистовее, чем когда-либо, брошусь в водоворот жизни. Но кто осудит меня за это? Я оставлю здесь незыблемый лед гордой добродетели, холодного наблюдательного ума, а впереди меня ждет жизнь со всем разнообразием наслаждений. Там меня будут лелеять, как сказочного принца, а здесь подвергают неумолимому критическому разбору до мельчайших подробностей.

Он направился к двери.

— Ты ничего не имеешь сказать мне, Юлиана? — спросил он, глядя на нее через плечо.

Она отрицательно покачала головой, но прижала руку к сердцу, как будто подавляя какое-то сильное желание.

— Мы сегодня в последний раз с тобой наедине, — добавил он, внимательно следя за ее движениями.

Быстро приняв решение, она подошла к нему.

— Ты узнал много неприятного о себе, но это произошло вопреки моему желанию; мне это больно, но хочу еще кое-что тебе сказать… Ты сам вызвал меня на разговор, так сможешь ли ты дослушать?

Он ответил утвердительно, но остался неподвижно стоять у двери, положив руку на ручку.

— Я не раз слышала от тебя, что в следующем полугодии тебя не будет на родине… Майнау, неужели отец, какое бы ни занимал он положение в обществе, имеет право отказываться от обязанностей по воспитанию своего ребенка?.. Дальше: в чьих руках оставляешь ты своего единственного сына? Ты ведь относишься с пренебрежением к строгим, неисполнимым догматам, проповедуемым твоей Церковью, и знаешь, что они ревностно исполняются и придворным священником, и твоим дядей, а между тем беззаботно предоставляешь им руководить неокрепшим умом твоего сына, даже и того хуже: ты не отстаиваешь своих убеждений!..

— А, это наказание за то, что я не поддержал тебя во время прений о существовании дьявола! Да кому же охота спорить о таких нелепостях, придавать им какое-то значение? Лео и по духу мой сын; он освободится от ненужного балласта, как только станет мыслить самостоятельно.

— Этим успокаивают себя многие из тех, кто бездействует, и только этим объясняется то, что в наше время с терпимостью относятся к безумной отваге человеческого рассудка, которую проповедует старик в Риме… Действительно ли ты уверен, что Лео переживет внутренний переворот так же легко, как ты? Я знаю, что первые сомнения в вере оставляют глубокие раны в душе, к чему же намеренно наносить их? Как бы мы ни охраняли, ни изучали детскую душу, она остается тайной для самой себя и для нас; мы не можем заранее знать, каковы будут лепестки в не распустившейся еще чашечке цветка, это я узнала по опыту, приобретенному за то время, что я живу здесь с Лео и постоянно наблюдаю за ним. Убедительно прошу тебя, не оставляй Лео на попечение священника!

Он молчал, но рука его уже не лежала на дверной ручке.

— Хорошо, — сказал он после некоторого раздумья, — я согласен исполнить эту просьбу, как твою последнюю волю перед отъездом… Довольна ты?

— Благодарю тебя! — воскликнула она искренне, протягивая ему левую руку.

— Нет, что мне в этом рукопожатии! Мы ведь перестали быть добрыми товарищами, — сказал он, отвернувшись. — Впрочем, — и тут Майнау насмешливо улыбнулся, — ты не слишком-то благодарна. Твой очень хороший друг, придворный священник, самоотверженно, где только может, вступается за тебя, а ты против него интригуешь!

— Он лучше всех знает, что я не нуждаюсь в его рыцарских услугах, — возразила она спокойно. — В первый вечер моего пребывания здесь он пытался приблизиться ко мне, но такими хитрыми путями ему вряд ли удастся обратить меня в свою веру.

— Обратить! — воскликнул Майнау и громко рассмеялся. — Посмотри на меня, Юлиана! — Он схватил ее левую руку и крепко сжал. — Ты в самом деле так думаешь? Что он хотел тебя обратить в католичество? Ну, говори же, я хочу знать правду! Неужели этот служитель церкви злоупотребляет своим знаменитым проповедническим талантом? Признайся, Юлиана, неужели он дерзнул хоть одним своим дыханием коснуться тебя?..

— Что с тобой? — гневно спросила она, резким движением высвобождая свою руку. — Я не понимаю тебя. Мне и в голову не приходит утаивать от тебя что-либо, сказанное в твоем доме, и если это интересует тебя, я отвечу: он мне сказал, что Шенверт — раскаленная почва для женских ног, откуда бы они ни происходили, из Индии или из немецкого графского дома, и пытался как-то подготовить меня к неизбежным тяжким моментам, ожидающим меня в этом замке.

— Отлично задумано! Нельзя не признать, что этот человек обладает недюжинным умом. Он с первого взгляда видит то, что слабые глаза замечают только тогда, когда оно уже утрачено!.. Видишь ли, Юлиана, Валерия была примерной духовной дочерью, и почему бы ему не желать, чтобы и новая хозяйка Шенверта предпочла наезженную колею ради религиозного мира в семейном кругу, — ведь это так, не правда ли?

— Думаю, да, вернее, ни минуты не сомневаюсь в этом, — сказала она и обратила на него свои выразительные глаза. — Вот почему, я уже говорила тебе, я решительно протестую против всякого его вмешательства.

— Твоя воля тверда как сталь, и, конечно, такой и останется… Юлиана, у меня не было большого желания заглядывать так глубоко в омут общественной жизни тогда, — он приблизил свое лицо к ее лицу, — в чем присягнул бы на этом письме, как на Евангелии, но… — Майнау горько засмеялся. — Да, да, конечно, эта головка с волнами роскошных золотых волос вполне могла быть присоединена к лику ангелов католической церкви. Проповедник прав, в этом я ему верю; к тому же ведь ты еще не знаешь, Юлиана, как сладко быть причисленной к ангельскому лику! Но я буду всячески противодействовать этому обращению.

— К чему все это? — прервала его молодая женщина. — Ты ведь уезжаешь, а я…

— Мне кажется, ты уж слишком часто повторяешь это! — воскликнул он гневно и топнул ногой. — Ты, конечно, считаешь, что мне одному принадлежит право решать, ехать ли мне и когда.

Она промолчала. Каким противоречивым бывал этот человек из-за своего необузданного темперамента! Не сам ли он до сегодняшнего дня постоянно говорил о предстоящем отъезде, как бы предвкушая величайшее наслаждение?

— Сознайся же, Юлиана, предупреждая тебя о тягостных моментах, этот любезный и болтливый проповедник прошелся, конечно, и по моей личной жизни, — проговорил Майнау с напускным равнодушием и, сняв с пьедестала статуэтку из слоновой кости, принялся внимательно рассматривать ее.

— Вероятно, думая так, ты предполагаешь, что я спокойно слушала его, — сказала она, глубоко оскорбленная. — Надеюсь, ты не сомневаешься, что мое чувство долга не позволило бы мне допустить, чтобы тебя обсуждали в моем присутствии, даже если бы эти суждения совпадали с моим собственным мнением. Тот глубоко презирает женщину, кто осмеливается сообщать ей что-нибудь нелестное о ее муже.

— Если покинувшим этот мир душам свойственно чувство стыда, то я желал бы видеть теперь Валерию! — воскликнул Майнау, поставив на пьедестал фигурку Ариадны, вырезанную из слоновой кости. — Значит, твое негативное мнение обо мне основывается исключительно на твоих собственных наблюдениях.

Она молча отвернулась.

— Как? Значит, и другие говорили тебе обо мне? Дядя, что ли?

Как неудачно разыгрывал он теперь роль равнодушного!

— Да, Майнау. Он недавно жаловался священнику, что твои бесконечные путешествия беспокоят его из-за Лео. Ты бродишь по свету, чтобы избежать скуки, а между тем у тебя дома слишком много дел, и не на один год. Твое состояние — настоящие золотые россыпи, но оно находится в руках, которые так же беспощадно расточают его, как и ты сам. Беспорядки в управлении не перечислить, и он ужасается, когда ему приходится с этим сталкиваться.

Майнау побледнел, повернулся к ней спиной и стал смотреть в окно. Она говорила с видимым смущением, очевидно полагая, что не должна в это вмешиваться, а тем более теперь, когда была уже почти бывшей женой. Но ее беспокоило будущее Лео, и в эти последние минуты, которые она проводила с ним наедине, она хотела сделать для пользы Лео все, что было в ее власти.

— Но ведь ты знаешь дядю и его смертельный страх, что состояние Майнау уменьшится; его жадность и стремление увеличить богатство становятся невыносимыми. Старик впадает в крайности, — произнес он, не поворачивая к ней головы. — Я говорю тебе, что через несколько недель все будет приведено в надлежащий порядок и опять пойдет как по-писаному, и что потом?.. Не должен же я сам ради развлечения взяться за плуг или, может быть, не имея ни малейшего призвания к музыке, сделаться директором придворного театра? Или домогаться какого-нибудь вакантного министерского поста? В Берлине и Бонне я немного занимался юриспруденцией, а до того организовал две экспедиции, да ко всему этому на меня налагались обязанности как на представителя старинного дворянского рода — чего же еще? — Он содрогнулся. — Нет, это все не то!.. Ну, посоветуй же мне, мудрый сфинкс, как мне проводить время в Шенверте, когда и вторая жена покинет меня?

— Тебе никогда не хотелось писать?

Он быстро повернулся и молча посмотрел на нее.

— Не хочешь ли ты зачислить меня в сочинители? — спросил он с недоверчивой улыбкой.

— Если ты разделяешь мнение моей матери и гофмаршала, то, конечно, не должен понимать меня так, будто я советую тебе печатать свои сочинения, — сказала она веселым тоном. — Ты рассказываешь увлекательно и красноречиво — я уверена, что у тебя прекрасный слог, а пишешь ты, верно, еще лучше, чем говоришь.

Странно! Этот человек, пресыщенный похвалами и избалованный вниманием женщин, услышав такие слова из уст этой серьезной молодой женщины, опустил глаза и покраснел от смущения, как девушка.

— По вечерам, за чаем, мне не раз хотелось записывать за тобой, — добавила Юлиана.

— А! Значит, строгий критик незримо и неслышно сидел возле меня в то время, когда я порывался спросить, сколько может быть стежков в лепестке цветка этого огромного ковра? Юлиана, с твоей стороны было нечестно заставлять меня играть такую глупую роль… Нет, молчи! — воскликнул он, когда она, гордо вскинув голову, раскрыла рот, собираясь ответить. — Наказание было вполне заслуженным! Я должен признаться тебе, — сказал он, секунду поколебавшись, — что у меня не раз являлось желание описать, например, мои путевые впечатления, но первый робкий опыт мой в форме письма, которое я послал из Лондона на родину, потерпел полное фиаско, и я с тех пор отказываюсь брать в руки перо. Дядя не шутя рассердился на меня за мою болтливость, за бестактные высказывания относительно различных дворов, при которых меня так «незаслуженно милостиво» принимали, и категорически запретил мне продолжать описывать мои путевые впечатления, потому что такое письмо вполне могло попасть не в те руки и скомпрометировать и его, и меня самого. А вернувшись, я обнаружил, что один из флаконов Валерии заткнут вместо пробки обрывком скучного послания, — таким она, смеясь, назвала его.

В эту минуту вбежал Лео. Он удивленно уставился на отца, недоумевая, почему тот оказался здесь, если прежде никогда не приходил сюда.

— Папа, что ты делаешь в голубой комнате? — спросил он даже с некоторой ревностью, так как до сих пор он один бывал в комнатах мамы.

Майнау покраснел и, взяв мальчика за плечи, мягко развернул его лицом к молодой женщине.

— Поди, мой милый, обними как следует маму — я же не смею подойти к ней ближе установленной ею дистанции — и попроси ее быть немного терпеливее с тобой… и со мной, пока мы не расстанемся.

— Ах, папа, да ведь я с ней поеду! — воскликнул мальчик и обнял Юлиану обеими руками за талию. — Мама, укладывая меня вечером спать, не раз обещала взять меня с собой к дяде Магнусу и тете Ульрике, когда она поедет в Рюдисдорф.

— Что?! Это тебе мама сказала, что собирается ехать в Рюдисдорф? — спросил удивленный Майнау.

— Придворный священник и мама наследного принца говорили об этом у охотничьего домика; хотя они говорили очень тихо, мы все-таки слышали — наследный принц и я… Не правда ли, мама, ты возьмешь меня с собой?

— Ты должен хорошенько попросить папу, чтобы он позволил тебе изредка навещать меня, — сказала она твердо, но не поднимая глаз, и погладила ребенка по кудрявой головке.

— Там видно будет! — сурово проговорил Майнау. — Вот видишь, Юлиана, твое намерение, о котором ты так любезно сообщила сегодня после обеда, кажется, произвело действие электрической искры; завтра все воробьи станут чирикать на крышах нашей благословенной столицы о том, что у святейшего отца в Риме по горло хлопот, чтобы, обойдя неумолимый закон, разлучить двух людей, которые не могут вместе ужиться… Но ты ведь не собираешься уехать раньше, чем я?

— А это как ты распорядишься. Если хочешь, я уеду из Шенверта через день после твоего отъезда.

Он слегка кивнул и, быстро подойдя к столу, сложил письмо к Ульрике и положил его в боковой карман.

— Я имею еще право конфисковать — это письмо принадлежит мне!

Он с иронией низко поклонился удивленной молодой женщине, как будто был на аудиенции у королевы, и торжественно вышел из комнаты. Лео же вдруг разразился громкими рыданиями: ребенок предчувствовал, что должен лишиться своего ангела-хранителя.

Глава 18

В кухне, этом сборном пункте шенвертской прислуги, известие о том, что баронесса поедет «погостить» в Рюдисдорф на время отсутствия молодого барона, не произвело особенно сильного впечатления. Лакеи уверяли, что они еще тогда пророчили этот отъезд, когда молодой барон, выходя из экипажа, не знал, как предложить руку невесте, так что ей в конце концов пришлось выйти самой. Горничная, снимавшая в это время с огня утюг, равнодушно заметила, что она этому очень рада, потому что ей противно служить госпоже, которую муж не почитает и которая носит только «кисейные тряпки»; кухарка с огненно-красными волосами, заплетенными в косы, глубоко вздохнула, вытирая тарелки, и, в свою очередь, заметила, что барон — заклятый враг рыженьких, и дамы на портретах, которые висят в его комнате, все с темно-русыми или с черными волосами, как и первая его жена, а при выборе второй жены он, должно быть, «недоглядел»…

В комнатах верхнего этажа наступил праздник: костыль гофмаршала не стучал о паркет, Лео получил целую конюшню великолепных лошадей, камердинер — не очень подержанный фрак, притом обычное обращение к нему — «дурак» и «болван» — было заменено, хотя, быть может, на время, словами «любезный друг», «старинушка» — и все это потому, что баронесса действительно «сломала себе шею».

Гофмаршал не говорил еще с племянником об этом событии, да и не было в том нужды.

Майнау привез в дом бедную жену-протестантку вопреки всем доводам и настоятельным просьбам дяди, и все предсказанные последствия такого необдуманного поступка не замедлили свершиться, но он, баловень судьбы, ловко вывернулся и из этого обстоятельства… Все обошлось тихо и прилично. Молодая женщина по-прежнему играла роль хозяйки: разливала по вечерам чай, занималась с Лео, как будто ничего не случилось; только она опасалась оставаться наедине с гофмаршалом. Тот это заметил и однажды дьявольски расхохотался ей в лицо, когда она, подавая ему чай, нечаянно коснулась его руки и отскочила как ужаленная — да и неудивительно: не был ли он зловещим пророком, не предсказал ли он со свойственной ему резкостью, что наступит момент, когда пребывание ее в Шенверте «сделается совершенно невозможным».

Отъезд молодого барона был на время отложен, потому что, как-то заехав в одно из своих имений в Волькерсгаузене, он заглянул в отчетные книги и нашел в них страшный беспорядок. Нельзя же было оставить это без внимания, планируя совершить продолжительное путешествие, сказал он гофмаршалу, который, узнав об этом неожиданном и решительном вмешательстве в дела, чуть было не упал от удивления со стула… Новые чемоданы из юфти были пока отнесены на чердак проветриться — от них сильно пахло кожей. Точно так же и великолепный прощальный обед, который Майнау намеревался дать членам клуба в одном из лучших отелей столицы, был тоже отложен на время… Впрочем, все это делалось для того, чтобы положить конец столичным толкам, чему поспособствовала и сама герцогиня: ей лучше всех было известно положение дел, а потому она могла без опасений высказать желание видеть молодую женщину при дворе до ее отъезда в Рюдисдорф. Лиана не противилась — это ведь произойдет в первый и последний раз.

Итак, «рыжая Трахенберг в своем неизбежном голубом шелковом платье», как саркастически заметила фрейлина, появилась на полчаса при дворе, чтобы унести по крайней мере «одно незабываемое воспоминание в рюдисдорфское уединение».

Ящик с аметистом и высушенными растениями остался неотправленным — ведь Лиана собиралась домой; кроме того, она лишилась и своей картины, выручку за которую хотела присовокупить к сумме, необходимой для поездки графини Трахенберг на морские купанья. Майнау конфисковал ее, «не желая ни в коем случае предавать огласке порочащие дом Майнау обстоятельства». Часто отлучавшийся, будучи занятым введением новых порядков в своих имениях, Майнау все же появлялся вечером за чаем и заводил обычные разговоры. Беседуя с дядей и священником, он будто не замечал, что последний практически не выезжает из Шенверта, — герцогиня отпустила его на несколько недель, чтобы дать ему возможность укрепить свои расстроенные нервы, дыша шенвертским деревенским воздухом. Только когда он предложил давать Лео уроки не в салоне гофмаршала, которого раздражали монотонные пересказы ребенка, а внизу, в детской, лицо Майнау дрогнуло, и он хриплым голосом, как будто спазмы сдавили ему горло, заметил святому отцу, что не стоит подобным требованием расстраивать его супругу-протестантку.

Как-то раз молодому барону срочно потребовалось отправится в Волькерсгаузен, да еще на несколько дней. Он уезжал после обеда.

Наверху, у окна, стояли дядя и священник; оба смотрели, как он садился на лошадь. Лиана, шедшая с Лео в это время в сад, остановилась, чтобы ребенок мог проститься с отцом. Тот с лошади протянул Лео руку, а жене — нет. Его лицо, на которое из окна пристально смотрели две пары глаз, оставалось совершенно спокойным; лаская шею лошади, он нагнулся, и Лиана встретила его мрачный, даже угрожающий взгляд.

— Надеюсь найти тебя твердой протестанткой по моему возвращению, Юлиана, — сказал он глухим голосом.

Она в сердцах отвернулась, а он, отвесив ей и сыну поклон, ускакал.

Ежедневно утром приезжал из Волькерсгаузена верховой с запиской от Майнау, в которой он в основном справлялся о здоровье Лео.

Гофмаршал много смеялся над этой новой фантазией непредсказуемого чудака, который прежде месяцами не вспоминал ни о жене, ни о ребенке, а теперь вдруг разыгрывает сентиментальную роль нежного и заботливого родителя. Он всегда собственноручно отвечал, у кого-нибудь предварительно осведомившись о мальчике. В одно утро посланец, передав по назначению записку, явился вниз к молодой женщине и отдал ей запечатанное письмо. Вскрыв конверт, она нашла множество исписанных листов и визитную карточку, на обороте которой Майнау пояснил, что эти листки — рукопись, которой он занимается поздними вечерами для отдохновения от дневных трудов, и посылает ей начало, чтобы она прочла на досуге.

Со смешанным чувством радостного изумления и робкого смущения подержала она с минуту в нерешимости присланные ей листки. Эти новые чувства, вызванные в ней человеком, которого она вскоре собиралась навсегда покинуть, озадачили ее. Но потом она села за стол и написала несколько строк Майнау, сообщая, что теперь постоянно проводит с Лео послеобеденное время в доме лесничего и там, в лесной тишине, будет читать его рукопись.

Хотя она сама сказала ему, что у него может быть писательский талант, но, когда она углубилась в эти «письма к Юлиане из Норвегии», у нее захватило дух от изумления. Эти живые описания лились, казалось, из-под пера неудержимым потоком. Разнообразные картины могучей северной природы во всем ее диком величии как бы посредством волшебства возникали перед мысленным взором. Молодая женщина забыла, что писал эти строки высокомерный светский лев с неизменной усмешкой на устах и притворной небрежностью во всех своих движениях, — он уступал место одинокому человеку, серьезно взиравшему на суету жизни. Вся ветошь придворных этикетов слетела со смелого охотника, который с лихорадочным волнением в крови то неутомимо преследовал медведей в дремучих лесах, то бороздил бесконечные снежные пустыни, чтобы потом целую неделю отдыхать в одной из разбросанных по горам хижин. Его старогерманской природе были близки дикая простота горцев, чистота их нравов, целомудрие их женщин. Читая эти точные колоритные описания, Лиана устыдилась высказанного ею в письме к Ульрике упрека — якобы он, путешествуя, поверхностно схватывает все ослепляющее и особенно выдающееся.

Сидя перед лесным домиком, где Лиана теперь любила бывать, она читала и перечитывала путевые записки Майнау. Дом лесничего не походил на современные кокетливые швейцарские домики, которые обычно красуются на опушке леса. Это было старинное здание с кривыми стенами и перекосившимися окнами с белыми филейными[17] занавесками, которые, точно сознавая, что им здесь не место, застенчиво показывали только свои узенькие полоски. Ветеран не потерял ни одного карниза, да и хорошо сохранившаяся соломенная крыша круто поднималась вверх и была снабжена такой колоссальной дымовой трубой, что невольно возникало подозрение — не готовилась ли тут ежедневно еда на целый полк солдат? Широкая дорожка прорезала небольшой цветник, окаймленный низким заборчиком, и вела к входной двери, гостеприимно отворенной, за которой виднелся усыпанный песком пол сеней. В одном из углов цветника, под сенью раскидистой груши, стояла деревянная скамейка, вокруг нее в изобилии вился хмель, доставая до ее спинки и обвиваясь вокруг ствола груши.

Тут-то и сидела молодая женщина перед столом, покрытым пестрой скатертью. Конечно, здесь напрасно было бы искать живописные виды, так как домик стоял в самой чаще; разве только из слухового окна или голубятни можно было видеть возвышавшиеся вдали крыши Шенвертского замка. В цветнике росли вербены и георгины, а у двери стояло даже прекрасное олеандровое дерево в кадочке, но шагах в десяти от дома пестрели среди деревьев яркие лесные цветы и виднелись шляпки бесчисленного множества грибов…

Здесь молодая женщина, предоставленная сама себе, отдыхала душой. Никто не беспокоил ее. Лесничиха держалась от нее на почтительном расстоянии и в основном хлопотала по хозяйству; ее муж со своими помощниками и собаками находился большей частью в отлучке, так что в этом домике под соломенной крышей и вокруг него обычно царствовало полное безмолвие, только изредка нарушаемое шелестом крыльев голубей и мычаньем коров в стойле.

Лиану в простом светлом летнем платье легко можно было принять за дочь лесничего: такой милой и невинной казалась она, сидевшая в тени развесистого дерева. Круглая соломенная шляпка лежала около нее на скамейке, на другом конце которой бесцеремонно растянулась большая пестрая кошка лесничего. На столе блестел медный кофейник, тут же лежал круглый ситный хлеб, стояла тарелочка с маслом и жестяная лакированная корзинка, наполненная только что сбитыми с дерева желтыми грушами.

Но в эту минуту об этих вкусностях никто не думал. Лео принес запоздалый цветок земляники и с помощью мамы подготавливал его для гербария. Голова матери с блестящими золотистыми косами низко наклонилась к темной курчавой головке малютки, на щеках обоих играл румянец, а сердца их бились сильнее от лесного приволья.

— Папа! — закричал вдруг Лео и с распростертыми объятиями побежал к нему.

Майнау, в темной летней паре, с тростью в руке действительно шел быстрым шагом по узкой извилистой тропинке из лесной чащи. Лиана встала и пошла ему навстречу, а он, высоко подняв Лео, поцеловал его и опустил на землю.

— Из глубины леса, Майнау?.. И пешком? — спросила Юлиана с удивлением.

— Меня утомил стук колес на шоссе — я ехал в экипаже и оставил его у придорожного дома.

— Но оттуда до домика лесничего добрый час ходьбы…

Он, улыбаясь, пожал плечами.

— Чего не сделаешь, когда так соскучился по своему мальчику! Из твоего письма я знал, что в эту пору я найду Шенверт пустым. — Майнау подошел к столу. — Как это все заманчиво выглядит! — сказал он и опустился на скамью, осторожно отодвинув кошку: она ведь была тут у себя дома.

Лиана на минуту скрылась в доме лесничего и тотчас же возвратилась с кипятком. Вмиг запылал под кофейником огонь, заклубился пар, и аромат кофе смешался с пряным запахом леса… Лиана нарезала хлеб, намазала ломти маслом и все это делала так весело и ловко, как будто и в самом деле была дочерью лесника и делала то, что было для нее привычным.

— Нет, мой милый мальчик, это мамино место, — сказал Майнау, отстранив Лео, хотевшего влезть на скамью, и предложил знаком Лиане, наливавшей в это время в чашку кофе, сесть возле себя.

Она колебалась. Он ведь мог прогнать кошку, и тогда бы на том конце скамейки стало бы достаточно места для всех, но он этого не сделал.

В эту минуту появилась лесничиха с плетеным стулом и тем положила конец ее колебаниям. Юлиана посадила на скамейку Лео, а сама, вздохнув с облегчением, села на стул… Майнау бросил шляпу на траву и провел обеими руками по своим великолепным темным курчавым волосам; в мрачной улыбке, которой он поприветствовал услужливую лесничиху, не было и тени благодарности.

— Теперь я видела собственными глазами, что это несчастная пара, — сказала лесничиха своей старой служанке, войдя в комнату. — Погляди-ка туда! Им даже и сесть-то рядом не хочется. А уж что за лицо у него было, когда милая, добрая баронесса подала ему своими прелестными руками чашку кофе, как будто она угощала его уксусом! Ему бы надо такую жену, как покойная баронесса, — вот та была ему парой… Да, поди угоди на нынешних мужчин!

Тень недовольства уже сошла с лица Майнау. Он прислонился к спинке скамейки так, чтобы его голова оказалась в тени хмеля. Взгляд его неторопливо перемещался с шелестевших вершин деревьев на угол дома и наконец остановился на накрытом столике с приготовленным кофе.

— Мы, кажется, разыгрываем сценку из «Векфильдского священника»[18], — сказал он, улыбаясь. — До сих пор я, право, не знал, что у нас есть такой поэтический уголок. Лесничий усердно хлопочет о том, чтобы заменить соломенную крышу, но я оставлю ее. — Он с видимым наслаждением поднес чашку к губам. — Найти такую скатерть-самобранку среди лесной чащи после езды по пыльному шоссе и после часовой ходьбы…

— Я знаю, как это приятно, — перебила его с восторгом молодая женщина. — Когда я, бывало, с Магнусом возвращалась домой после сбора растений, усталая, голодная, и сворачивала около фонтана в длинную аллею, которую ты знаешь, то я еще издали видела за стеклянной стеной накрытый стол в зале, а вокруг него — милые старые стулья, тоже тебе известные, и в тот момент, когда Ульрика замечала нас, под кофейником вспыхивал синий огонек. Такое возвращение усладительно — невероятное удовольствие, особенно когда приближается гроза и ты несешься к дому, а дождевые капли уже падают тебе на лицо, и вот, уже в доме, защищенная от непогоды, слышишь, как воет буря и потоки дождя льются на землю.

— И так возвращаться ты и мечтаешь с тех пор, как живешь в Шенверте?

Ее глаза вспыхнули, сложенные руки невольно прижались к сердцу, и радостное «да» чуть не сорвалось с языка, но она овладела собой и не произнесла его.

— Мама считает, что Трахенберги вымирают, вырождаются, — сказала она с пленительной улыбкой, уклоняясь от прямого ответа. — Жить тихой, мирной домашней жизнью в тесном кругу близких людей, стараться по мере сил делать их счастливыми и в этом видеть свое собственное счастье — вот истинное наслаждение. Пусть оно будет «доморощенным», как называет его мама, и пусть уже лет десять его не существует в Рюдисдорфском замке, но именно оно сделало нас, сестер и брата, настолько сильными, что мы смогли перенести ужасную перемену в нашей жизни, чуть не погубившую маму… Впрочем, мы не похожи на тех домоседов, которые делаются эгоистами, совершенно отказываются общаться с другими людьми, ограничиваясь тесным кружком своих родных. У нас у всех беспокойный нрав: нам хочется мыслить, совершенствоваться… Ты будешь смеяться, но мы пили кофе без сахара и ели хлеб без масла, чтобы на сэкономленные деньги приобретать лучшие книги и инструменты для исследований и выписывать разные газеты… Такая жизнедеятельность доставляет наслаждение, и теперь, прочитав твои «Письма из Норвегии», я не понимаю… Ах, они великолепны, они потрясают душу! — прервала она себя и положила руку на лежавшие на столе листки. — Если бы ты согласился напечатать их!..

— Тс-с! Ни слова больше, Юлиана! — воскликнул Майнау, и румянец, вспыхнувший на его щеках при первых восторженных словах жены, сменила мертвенная бледность. — Не вызывай снова уснувших мрачных духов, которых ты раз растревожила обоюдоострым клинком! — Он прижал руку к боковому карману. — Письмо твое было со мной в Волькерсгаузене; оно так хорошо написано, Юлиана, что действительно могло бы служить Соборным посланием, направленным против мужского тщеславия… У тебя светлый философский ум; я во многом признаю твою правоту, хотя не думаю, что, лишь обеднев, можно убедиться, что истинное счастье заключается в искренней, задушевной совместной жизни.

Он взял со стола свою рукопись и стал рассеянно перебирать листы; вдруг из нее посыпались маленькие листочки; он с удивлением подхватил их.

— Да, представь себе! — с улыбкой сказала Юлиана. — Твои живые письма вдохновили меня так, что я невольно взялась за карандаш и начала иллюстрировать их.

— Должен сказать, Юлиана, что это превосходно сделано! Удивительно, что твои рисунки так точны и с такими мельчайшими подробностями переносят на бумагу описанное мной, как будто не я писал, а ты. Именно эта бесстрастная объективность и дает тебе такое превосходство надо мной… — Он говорил желчно и резковато. — А что, Юлиана, если бы мы с тобой объединили наши усилия, то есть я буду писать, а ты иллюстрировать? — предложил он небрежно.

— Охотно; присылай мне твои путевые заметки в любом количестве…

— Бывшей жене?

Юлиана невольно вздрогнула. Она могла бы ему сказать: «Наши отношения в Шенверте ненормальны. Мы должны делить радость и горе, а вместо этого идем врозь, каждый своей дорогой; ты должен быть моим защитником, а между тем позволяешь оскорблять меня и у тебя и в мыслях нет заступиться за свою жену. Такие отношения ненормальны, мне они не нужны, и не имеет значения, что свет осудит меня». Но из всего, что промелькнуло в ее голове, она сказала только следующее:

— Мне кажется, что писатель и художник, иллюстрирующий его произведения, вполне могут общаться посредством переписки. Никто не может осуждать нас за то, что мы расстаемся не смертельными врагами, а сохраняем дружеские отношения.

— Как могла ты решиться предложить мне это? Я не хочу твоей дружбы! — воскликнул он запальчиво и вскочил со скамейки. — Конечно, мне пришлось падать с большой высоты, на которую я сам себя возвел, но все же я из числа тех людей, которые скорее умрут с голоду, чем попросят милостыню.

Вероятно, лесничиха видела эту сцену из полуоткрытого окна и испугалась этой серьезной супружеской размолвки. Она тихонько позвала Лео, чтобы показать ему во дворе жеребенка, — ей стало жаль мальчика.

Майнау несколько раз прошелся по дорожке, посмотрел на желтые ноготки, окаймляющие грядку капусты, и неторопливо вернулся к столу, у которого молодая женщина дрожащими руками собирала разлетевшиеся листочки.

— В Шенверте в мое отсутствие ничего особенного не случилось? — спросил он с деланым спокойствием, тихо барабаня по столу пальцами.

— Ничего, все по-старому, кроме того разве, что Габриель сильно тоскует и плачет, ведь он скоро должен уехать отсюда, а Лен выглядит очень расстроенной.

— Лен? Что до этого Лен? И как тебе могла прийти в голову мысль, что эту женщину может что-нибудь на свете расстроить? Почему ты как-то по особенному смотришь на все в Шенверте? Лен расстроена! Это бессердечное, грубое, бесчувственное существо без нервов! Да она, верно, благодарит Бога, что наконец избавится от этого мальчишки!

— Я думаю совершенно иначе.

— А! Уж не обнаружила ли ты в ней чувствительную душу, как недавно открыла в этом апатичном, вялом мальчике смелый гений Микеланджело?

Эта холодная насмешка, это намерение рассердить и обидеть ее огорчило Лиану, но она не хотела больше с ним ссориться.

— Я не помню, чтобы я сравнивала Габриеля с каким-нибудь знаменитым художником, — возразила она, серьезно глядя на него. — Я сказала только, что подавляется его замечательный талант к живописи, и это я могу повторить.

— Да кто же его подавляет? Если он настолько талантлив, как ты уверяешь, то в монастыре-то ему и представится возможность развить свои способности… Среди монахов есть много высокоодаренных художников… Впрочем, что нам из-за пустяков спорить! Ни я, ни дядя не определяли участь мальчика: мы только исполняем волю покойного, полагавшего, что он должен посвятить свою жизнь служению Церкви.

— Действительно ли ты читал записку с его последней волей?

Он встрепенулся, его огненный взгляд впился в ее глаза.

— Юлиана, остановись! — проговорил он глухо, угрожающе подняв указательный палец. — Похоже, тебе хочется опорочить дом, который ты покидаешь. Ты, очевидно, хотела сказать: «Я знаю, что секвестр весьма подпортил репутацию Трахенбергов, но в Шенверте тоже хватает грехов, к примеру, огромное богатство баронов имеет сомнительное происхождение». На это я ответил бы тебе: дядя скуп, он в высшей степени одержим бесом гордости и высокомерия; он имеет свои маленькие слабости, с которыми сложно мириться, но с его рассудительностью и с его каменным сердцем он никогда не мог стать игрушкой дурных страстей и всегда поступал как истинный дворянин, — в этом я нисколько не сомневаюсь и сочту личным оскорблением, если кто-нибудь, хотя бы шутя, намекнет на такое щекотливое обстоятельство, как, например, подложное завещание или тому подобное… Запомни это, Юлиана! А теперь, я полагаю, нам пора домой: вершины деревьев что-то подозрительно зашелестели; хотя на дворе уже сентябрь, но такая духота, что следует ждать грозы… Наше возвращение будет далеко не таким радостным, как ты недавно описывала, но что поделаешь! Будем довольствоваться тем, что есть.

Она молча повернулась и пошла в домик лесничего за Лео, ощущая внутренний трепет. «Лиана, он ужасен!» — воскликнула в день свадьбы Ульрика, а тогда он был лишь холоден и спокоен. Что бы сказала она, если бы могла видеть эти вспышки гнева, когда его голос и жесты несли в себе угрозу! Однако же Лиана при этом робко молчала. Она была глубоко оскорблена его несправедливостью, но теперь он стал ей понятнее, нежели когда драпировался в напускное безразличие: такова была его натура, помимо воли проявлявшаяся в его описаниях и привлекавшая ее. В противном случае она не могла бы предложить ему дружеские отношения. Но он их отверг. Краска стыда залила бледные щеки Лианы, и она невольно закрыла лицо обеими руками.

Глава 19

Тяжелые свинцовые тучи, предвещавшие бурю с грозой, действительно собирались над Шенвертом, когда наши герои вышли из леса. Майнау, почти все время молчавший, предложил переждать непогоду в охотничьем домике, но Лиана не согласилась, полагая, что гофмаршал будет очень беспокоиться о Лео, и они быстрым шагом пошли через лес. Буря набирала силу. В саду кружились сорванные ветром листья, спелые плоды со стуком падали на землю и катились через дорожку.

Майнау от досады даже топнул, когда, не доходя до замка, они встретили конюха, который доложил вкратце, что верховые лошади герцогини и фрейлины стоят в конюшне: герцогиня отправилась кататься и, по случаю надвигавшейся грозы, заехала в Шенвертский замок.

— Ну разве не радостно мое возвращение в Шенверт? Разве можно ожидать более любезной и более заботливой встречи? — произнес Майнау насмешливым тоном, кивком указывая на крыльцо замка.

Герцогиня в синей амазонке показалась из стеклянной двери; ветер развевал ее черные локоны и рвал белые страусовые перья на шляпке, но она, ухватившись обеими руками за перила, устремила пристальный взгляд на супругов, которые вели Лео за руки. Она была настолько изумлена, что даже не заметила поклона Майнау. Горделиво повернувшись, она быстро вернулась в зал и спокойно села в кресло между своим духовником и гофмаршалом как раз в тот момент, когда Майнау, его жена и сын вошли в зал.

Казалось, что и здесь носились грозные тучи, — в такой зловещий полумрак был погружен обширный зал. Гипсовые фигуры у стен походили на привидения; им под стать было и мрачное, мертвенно-бледное лицо царственной гостьи; даже глаза ее утратили свой обычный блеск и напоминали два тлеющих уголька. На вежливый поклон Лианы она высокомерно кивнула.

— Что у тебя за фантазия, Рауль? — сердито крикнул гофмаршал своему племяннику. — Бросаешь на дороге экипаж и лошадей, чтобы предпринять сентиментальную прогулку по лесу!.. Известно ли тебе, что едва не случилось несчастье? Как можешь ты доверять бешеных волькерсгаузенских лошадей такому глупому малому, как Андре? Они ускакали от него, и он пришел сюда полумертвый от страха.

— Смешно… Он не в первый раз один управляется с ними; они, верно, чего-то испугались. Впрочем, в моем возвращении через лес нет и тени сентиментальности: мне просто не хотелось жариться на солнце в экипаже.

— А вы, баронесса, лучше бы отправились одна в ваш лесной дом, к которому вдруг так пристрастились, — сказал старик резко молодой женщине, даже не повернувшись к ней лицом, находя лишним ради нее изменять свое покойное положение. — Я убедительно прошу вас не считать моего внука своей собственностью, это трахенбергским достоянием вы можете распоряжаться по своему усмотрению. Я о нем очень беспокоился.

— Я сожалею об этом, господин гофмаршал, — произнесла она искренне, спокойно выслушав все колкости.

Герцогиня вдруг повеселела. Она привлекла к себе Лео и стала его ласкать.

— Но ведь он цел и невредим, добрейший барон! — сказала она мягко старику.

Лео резким движением высвободился из ее прекрасных рук: маму наследного принца он не любил и нередко говорил об этом. Но ему очень понравился ее хлыстик, который лежал возле нее на столе: его золотая ручка представляла собой прекрасной работы голову тигра с бриллиантовыми глазами.

— Этот хлыстик есть на портрете, что стоял у папы на письменном столе, — сказал он, имея в виду большую фотографию герцогини в костюме амазонки. — Но только теперь он больше не стоит там, — при этих словах он рассек воздух хлыстиком, — и всех других портретов тоже нет, а то место, где они висели, затянуто новой красивой драпировкой. Дурацкого старого башмака тоже нет.

— Что же, барон Майнау, это значит? — спросила герцогиня, затаив дыхание. — Вы собрали все эти воспоминания в одном месте?

Необузданная гордыня царственной женщины проявилась в ее осанке, в глухом же, дрожащем голосе слышались и смертельный страх, и тревожное ожидание… Она хорошо знала убранство комнат Майнау: не один вечер провела она там при жизни его первой жены.

Он стоял пред ней спокойно и чуть ли не насмешливо встретил ее пылавший страстью взгляд.

— Ваше высочество, они аккуратно уложены; я уезжаю на долгое время, а потому не могу оставить их на произвол пыли и неосторожных рук прислуги.

— Но, папа, ведь ты же поставил мой портрет на то место, где стоял стеклянный колпак со старым башмаком! — не унимался Лео. — А над ним висит новая картинка, которую нарисовала мама.

Быстро повернув голову, Майнау бросил робкий и вместе с тем гневный взгляд на молодую женщину. Казалось, он сердился на то, что она слышала эту детскую болтовню.

— Так ты конфисковал картину, Рауль? — живо спросил гофмаршал. — Я позволил себе сомневаться, когда баронесса сообщила мне, что ее у нее нет… Извините, баронесса! Я был несправедлив к вам. — И старик с саркастической торжественностью поклонился Лиане. — Что ж, пожалуй, у тебя, Рауль, она надежнее сохранится и пусть себе там висит! А известно тебе, во сколько сама художница оценила ее? В сорок талеров…

— Я попрошу тебя позволить мне решить этот вопрос так, как я сочту нужным, — запальчиво прервал его Майнау.

Старик немного испугался, увидя его нахмуренное лицо: ему показалось, что сжатая правая рука молодого барона готова была угрожающе подняться. Герцогиня и ее фрейлина сидели, ничего не понимая в их перепалке, но придворный священник, до этого державшийся отстраненно, наклонился вперед и, опираясь на обе ручки кресла, с напряженным вниманием следил за этой сценой, как будто он по взгляду и движениям вспыльчивого красавца барона разгадал его заветную тайну.

— Боже мой, не волнуйся так по пустякам, дорогой Рауль! — увещевал его гофмаршал. — Из-за чего ты горячишься? Я ведь говорю как есть.

Майнау серьезно посмотрел ему в лицо.

— Я в этом не сомневаюсь, дядя, но зачастую ты выбираешь такую форму… Я готов поклясться в том, что ты человек справедливый, ведь ты единственный оставшийся в живых Майнау, на благородство которого я вполне полагаюсь, потому что оно составляет отличительную черту нашего рода… Кстати, мне пришло на ум пересмотреть записки, посредством которых дядя Гизберт на одре болезни объяснялся с окружающими… Я вспоминал его в Волькерсгаузене, глядя на его великолепный портрет, написанный масляными красками, и с ужасом отметил, что он очень пострадал от сырости и пыли и теперь требует реставрации. Чтение записок станет для меня как бы его прощальным приветом.

— Ты можешь посмотреть их. Но разве сейчас подходящее для этого время?

— Они, верно, хранятся в столе редкостей? — небрежно спросил Майнау, указывая на него. — Если бы ты потрудился его отпереть…

Гофмаршал торопливо встал со своего кресла, ковыляя, побрел к столу и отпер ящик, в котором сохранялась записка графини Трахенберг. Осторожно взял он своими тонкими пальцами розовый листок и с коварной улыбкой показал ее герцогине.

— Блаженные воспоминания, ваше высочество! Казалось бы, всего лишь душистый розовый листок, а между тем он стоил мне нескольких тысяч! — воскликнул он смеясь и бросил записку назад в ящик, после чего вынул свернутые в трубку бумаги, перевязанные черной лентой. — Вот, мой друг! — сказал он, передавая рулон Майнау, который тотчас же развязал его.

— А вот, прямо сверху лежит распоряжение дяди Гизберта относительно Габриеля! — воскликнул Майнау, беря маленькую бумажку. — Это, верно, последнее письменное выражение его воли?

— Да, это была последняя его воля, — с невозмутимым спокойствием подтвердил гофмаршал, возвращаясь к своему креслу.

Майнау взял еще несколько листков и разложил их рядом на столе.

— Странно! — заметил он. — Это последнее распоряжение, как я слышал, было написано им за несколько часов до его смерти, а между тем здесь тот же его неизменный своеобразный почерк — приближение смерти не лишило твердости его руку! Тем лучше, иначе можно было бы усомниться в неподдельности этой незасвидетельствованной записки.

Герцогиня с любопытством взяла у него из рук листок.

— Характерный почерк, но его трудно разобрать, — заметила она. — «Я предназначаю Габриеля для духовного звания; он должен идти в монастырь и молиться там за свою падшую мать», — читала она, запинаясь.

— Не хочешь ли и ты, Юлиана, взглянуть на это последнее распоряжение умершего? — небрежно обратился Майнау к молодой женщине, которая стояла за пустым креслом, положив руки на его спинку.

Очевидно, он хотел пристыдить ее, Лиана чувствовала это и потому даже не подняла глаз. Никто из присутствующих не понимал значения этой сцены, только для нее каждое слово было ударом метко направленного ножа. Зачем она была так неосторожна, приподняв завесу тайны, которую раскрыла ей Лен? Майнау держал перед ней две записки, и она, не дотрагиваясь до них, внимательно сравнивала их. Это был одинаковый почерк до мельчайших деталей, и притом такой своеобразный, что подделать его было бы немыслимо, и все же…

Вошедший лакей подал Майнау на серебряном подносе визитную карточку и тем самым разрядил обстановку.

— Ах да! — воскликнул гофмаршал, хлопнув себя по лбу. — Я совсем забыл, Рауль! Час тому назад сюда приезжал молодой человек и так непринужденно вышел из экипажа, точно имел намерение здесь остаться… Он даже утверждал, что приехал по твоему приказанию, и, если бы мне не выпало несказанное счастье встретить ее высочество, я принял бы его, чтобы узнать, в чем дело.

— Действительно, он здесь останется, дядя: это новый наставник Лео, — равнодушно ответил Майнау, аккуратно складывая бумаги.

Гофмаршал наклонился вперед, будто не расслышал слов племянника.

— Я, кажется, не так понял тебя, любезный Рауль, — проговорил он медленно, точно взвешивая каждое слово. — Неужели ты действительно сказал «новый наставник Лео»? Быть может, я так долго спал или был в горячке, что ничего об этом не знаю?

Майнау саркастически усмехнулся.

— Все решилось довольно быстро, дядюшка. Мне раньше рекомендовали этого молодого человека, и теперь, когда он мне понадобился, я вызвал его сюда. К счастью, он был свободен и приехал двумя днями раньше назначенного мною срока. И я досадую из-за того, что не смог заранее предупредить тебя о его приезде.

— Это не изменило бы моего отношения к этому, и вот что я скажу тебе: этот свалившийся как снег на голову молодой человек не останется в Шенверте!

Майнау еще держал в руках бумаги, намереваясь положить их обратно в ящик письменного стола. При последних неслыханно дерзких словах старика он вдруг повернулся к нему, и дамы опустили глаза при виде искаженного гневом прекрасного лица Майнау.

Гофмаршал внешне никак не выказал своего волнения, кроме того что выставил вперед подбородок, а его пальцы судорожно сжимали пунцовый носовой платок.

— Могу ли я, по крайней мере, узнать, что побудило тебя так внезапно… совершить государственный переворот? — спросил он.

— Ты сам бы мог ответить на этот вопрос, дядя, — сказал Майнау, сдерживая гнев. — Я уезжаю надолго, как уж давно известно всем и каждому; баронесса едет в Рюдисдорф, она не будет больше заниматься с Лео. — Последние слова Майнау произнес с такой холодностью, что герцогиня подняла глаза и бросила торжествующий взгляд на молодую женщину, которая продолжала спокойно стоять на прежнем месте. — И, что для меня всего важнее, — продолжал Майнау, — мы не можем требовать от господина священника и зимой так же часто посещать Шенверт, чтобы давать Лео уроки Закона Божия.

— Ну, уж этого я понять не могу! Да, я думаю, ты и сам не считаешь эту причину главной! Ты отлично знаешь, что его преподобие совсем недавно соглашался обучать Лео и другим предметам.

— О, это я хорошо помню! — сухо отозвался Майнау. — Но я так боюсь неправильного преподавания всеобщей истории и естественных наук, что лишь выскажу ему свою благодарность за его доброту и самопожертвование.

— Господин барон! — воскликнул священник, вскочив с места.

— Что угодно вашему преподобию? — медленно, с презрением, спросил Майнау и смерил его гневным взглядом.

Презрение в его голосе прозвучало до того ясно, что придворный священник в бешенстве сделал резкое движение, но гофмаршал схватил обеими руками его руку, стараясь снова усадить его.

— Рауль, я не понимаю тебя! Как можешь ты так оскорблять духовника ее высочества, да еще в присутствии самой герцогини! — воскликнул старик, задыхаясь.

— Оскорблять? Разве я говорил о подложных векселях или о чем-нибудь подобном?.. Неужели ты считаешь, что католический богослов может представлять вещи такими, какими они являются на самом деле? Не должен ли он категорически отрицать многое, что ясно как день и непреложно, как дважды два четыре, чтобы остаться верным своему учению?

Гофмаршал всплеснул руками и откинулся на спинку кресла.

— Бога ради, Рауль, я еще никогда не слыхал от тебя ничего подобного!

— Ну да, — отозвался, пожимая плечами, Майнау, — ты прав: я в это никогда не вмешивался. Но мне представляются очень слабыми доводы и оружие противника, который в крайнем случае укрывается за своим щитом с девизом: «Для Бога нет ничего невозможного». Да и что за охота умышленно раздражать себя, когда любишь Божий мир и хочешь наслаждаться им? Я решился пойти на радикальные меры вследствие неудавшейся попытки уничтожить колдунью в индийском саду — попытки, едва не лишившей зрения моего сына. Я не доверяю такому преподаванию Закона Божия, которое приводит к столь плачевным последствиям, и нахожу, что нужно, не теряя времени, заняться серьезным образованием молодой головы, потому что старых голов, не одна тысяча которых тяготит нашу землю, уже невозможно переделать.

— Как вы несправедливы, барон Майнау! Неужели вы в самом деле так думаете о святой простоте? — воскликнула святоша фрейлина, не будучи более в состоянии удержаться, чтобы не вмешаться в разговор. — Не сами ли вы недавно заявляли, что цените ее в женщинах?

— Я подтверждаю это и сегодня, фрейлейн, — ответил он своим обычным небрежным тоном. — Прекрасное, ясное, обрамленное шелковистыми кудрями чело, которое не мудрствует, беззаботно болтающий коралловый ротик, — как это все привлекательно для нас, мужчин!.. Да, я люблю таких женщин, но не отдаю им предпочтения.

— А когда локоны поседеют и на коралловых губках перестанет играть беззаботная улыбка, тогда игрушку бросают в угол, не так ли, барон Майнау? — резко спросила герцогиня, небрежно играя своим хлыстиком, при этом бриллиантовые глаза на тигровой головке сверкали всеми цветами радуги.

— А разве эти женщины желали бы чего-нибудь другого, ваше высочество? — спросил Майнау с холодною улыбкой.

— Да, теперь понятно, почему многие из женщин берутся за латынь, ботанику и химию, которыми так мучили нас в юном возрасте, — резко засмеялась герцогиня. — Говорят, что я все-все очень легко схватываю, а может быть, это следствие с летами пробуждающегося во мне внутреннего стремления самой все испробовать… Что бы вы сказали, барон Майнау, если бы я по вашему возвращению с Востока встретила вас латинской речью, повела бы вас в лабораторию и угостила бы разными образчиками моих ученых занятий?

— Фу! «Синий чулок» в неряшливой одежде с непричесанными волосами! — воскликнул, засмеявшись, Майнау. — Ваше высочество, я питаю к таким женщинам врожденную антипатию; но мне иногда кажется, что могут быть женщины, которые, подобно мужчинам, собственным разумом стараются изучить тайны и чудеса природы, которые самостоятельно думают и следят за всеми явлениями на нашей планете, причем эти занятия для них вторичны, а главная задача их жизни состоит в том, чтобы охранять спокойствие «семейного очага» и держать бразды домашнего правления нежными, милостивыми, но твердыми руками.

— Дорогой барон Майнау, может быть, найдется великий художник, который нарисует вам такую женщину! — воскликнула фрейлина и принялась насмешливо хихикать, между тем как герцогиня резко поднялась с места.

Как только Майнау и священник заспорили, Лиана обняла Лео и отошла с ним в нишу самого отдаленного окна. Буря разразилась проливным дождем, который немилосердно хлестал в окна; сквозь пелену дождя виднелись вершины деревьев, которые, подобно прикованным привидениям, гнулись под напором ветра, а на лужайках стояли огромные лужи воды. Молния уже давно перестала сверкать, а вот у стола, к которому теперь молодая женщина стояла спиной, собралась страшная гроза: Майнау, этот необыкновенный человек, вдруг восстал против незримой опеки, которую до сих пор молча игнорировал, потому что хотел невозмутимо наслаждаться жизнью. И он пошел еще дальше — он отказался от прежних воззрений, и кто знает, было ли то следствием такого же каприза, по которому он избрал себе в жены бедную протестантку, или же в нем действительно совершился внутренний переворот?

Молодая женщина не обернулась даже тогда, когда услышала шум отодвигаемых стульев и твердые шаги священника, величественно направившегося к стеклянной двери; вслед за этим Майнау подошел к письменному столу и громко задвинул ящик. Почти в тот же момент зашелестело платье, нежный запах жонкиля[19] — любимых духов герцогини — повеял в нише, и чья-то рука обняла талию молодой женщины.

— Ваш образ пленителен, прекрасная женщина, — прошипела ей на ухо герцогиня, — но вы напрасно хлопочете — я берусь устроить этими белыми, нежными, но твердыми руками все так, что все ваши старания окажутся тщетными, особенно учитывая предстоящее путешествие.

Губы, произносившие эту угрозу, были бледны и судорожно дергались, и молодая женщина буквально окаменела при виде искаженного гневом лица герцогини.

— Оставь мою маму! Ты делаешь ей больно! — крикнул Лео, протиснувшись между женщинами, но герцогиня уже отступила.

— Не бойся, голубчик, я на это не способна! — сказала она с веселым смехом и подошла к зеркалу, чтобы поправить шляпку и подколоть распустившиеся от ветра локоны; фрейлина поспешила ей на помощь.

Между тем Лиана, отойдя от окна, подошла к Майнау; ее сердце еще трепетало от испуга.

— Никогда не позволяй этой женщине дотрагиваться до тебя, я этого не хочу, — потребовал он мрачно и таким глухим голосом, что только она одна могла его слышать.

— Боже мой, что за несносная погода! Моему Арминиусу придется переночевать в Шенверте, — воскликнула герцогиня; она стояла спиной к залу, но в зеркале были видны ее сверкающие глаза. — Будьте так добры, барон Майнау, отправьте меня домой! Я должна ехать, уже поздно.

Майнау вызвался сам отвезти ее, так как никому не доверял своих бешеных серых рысаков. Он вышел, чтобы отдать приказания относительно отъезда герцогини и заодно поздороваться с новым наставником Лео.

Герцогиня как ни в чем не бывало подсела к сердито молчавшему гофмаршалу и начала с ним болтать, стараясь вовлечь в разговор и священника, пока не возвратился Майнау в дождевике и рысаки не подъехали с громким ржанием к крыльцу, где ожидали ее выхода два лакея с раскрытыми зонтами.

— Хотите поехать со мной? — спросила она священника.

Он сослался на то, что обещал сыграть вечером партию в шахматы с гофмаршалом, и спокойно отступил назад, когда Майнау резко и с шумом распахнул стеклянную дверь, возле которой стоял священник.

Прекрасная герцогиня, всем поклонившись, выпорхнула из зала под руку с Майнау, а гофмаршал, кряхтя, возвратился к своему креслу.

— Пожалуйста, закройте дверь, — сказал он брюзгливо священнику, опускаясь на подушки. — Вы бы не должны были и давеча отворять ее, дорогой друг; я не смел протестовать, потому что, кажется, герцогиня этого желала, но сырой воздух свинцом лег на мои ноги, и завтра я буду совершенно нездоров; к тому же гнев и досада сдавливают мне горло… Пожалуйста, отвезите меня в мою теплую спальню; там я отдохну и подожду, пока затопят камин, а то здесь стало ужасно холодно… Ну, Лео, ты пойдешь со мною! — крикнул он мальчику, прижавшемуся к молодой женщине.

— Я хотел бы остаться с мамой, она совсем одна, — сказал ребенок.

— Мама никогда не бывает одна: с нею «духи природы», и она не нуждается в нас, — ответил, лукаво подмигнув, старик. — Пойдем со мной!

Он схватил за руку сопротивлявшегося мальчика и потащил его за собой, сидя в кресле, которое священник вывозил за дверь.

Глава 20

Молодая женщина снова подошла к окну. Стук колес отъехавшего экипажа замирал вдали. Теперь он уже ехал по лесу. Чудные рысаки бежали крупной рысью и уносили дорогой экипаж, в котором, утопая в мягких белых атласных подушках, сидела прелестная женщина с лицом медузы. Она любила этого мужчину со всем пылом безумной страсти, забывая о герцогском достоинстве и своей гордости; возле него она была всего лишь женщиной, терзаемой ревностью… Зачем связал он свою судьбу с судьбой бедной девушки из Рюдисдорфа? Почему не искал он ее царственной руки? Он был бы принят с распростертыми объятиями, и они могли бы быть счастливы вместе, так как и он не был равнодушен к ней. Встреча в лесу в день свадьбы живо предстала пред внутренним взором молодой женщины, она не сомневалась: тут была какая-то тайна. «Ваши старания окажутся тщетными, особенно учитывая предстоящее путешествие», — шепнула ей герцогиня, и Лиана еще чувствовала на своей шее и щеке ее горячее дыхание… Какое же старание будет тщетным? Она ответственно выполняла свои обязанности, но, благодарение Богу, гордость не изменила ей: она и пальцем не шевельнула, чтобы завоевать любовь Майнау. Думая так, герцогиня ошиблась, но была права, предполагая, что путешествие окончательно порвет тонкую нить, даже если бы Лиана отказалась от своего решения уезжать отсюда… Каким ужасным было ее положение! Когда он после продолжительного отсутствия вернется домой, никто и не вспомнит, что когда-то была привезена сюда графиня Трахенберг, чтобы терпеть ежедневные пытки и оскорбления; он сам, путешествуя, стряхнет с себя тягостные воспоминания и овладеет наконец рукой, которая тянулась к нему с таким страстным томлением.

Молодая женщина невольно прижала судорожно сжатую руку к сердцу: отчего же оно вдруг болезненно заныло? Неужели так ужасно быть отвергнутой ради другой?.. Ей вспомнилось, что Майнау велел ей не подпускать герцогиню к себе, но почему? Конечно, причиной тому была ревность. Он просто не мог выносить того, что ей, его жене, выказывали благоволение… Она закрыла лицо руками и вдруг ощутила необъяснимую слабость. Медленно отошла она от окна, чтобы идти в свою комнату. Проходя мимо письменного стола, она остановилась как вкопанная: ключ был еще в замочной скважине ящика! Майнау забыл вынуть его, а разгневанному и раздосадованному гофмаршалу и в голову не пришло потребовать его вернуть… Сердце молодой женщины сильно забилось: там лежала бумажка, от которой зависела судьба Габриеля; ей захотелось еще хоть раз взглянуть на нее, так как она знала, что такие документы недостаточно бегло просмотреть невооруженным глазом — их нужно изучать с помощью микроскопа. Но чтобы взять эту бумажку в руки, нужно было забраться в ящик с редкостями, а это была чужая собственность, и ключ остался здесь случайно… Не совершит ли она бесчестный поступок? Но она же потом положит ее невредимой на прежнее место! Не сам ли Майнау попросил ее хорошенько вглядеться в написанное и не для этой ли цели взял у гофмаршала бумаги? Наконец решившись, она выдвинула ящик: розовая записка ее матери лежала перед ней, и, нечаянно коснувшись ее, она, как ужаленная змеей, отдернула руку. Юлиана взяла лежавшую сверху бумажку: это была именно та, которую она искала.

Едва переводя дух, сбежала она вниз, в свои комнаты, и положила бумажку под микроскоп, который был ей верным помощником… И невольно содрогнулась: под неумолимым увеличительным стеклом стало ясно как день, что это ужаснейший подлог. Каждая старательно выведенная буква была сперва прорисована карандашом, чего нельзя было заметить невооруженным глазом, а теперь это не вызывало сомнений. Работа была нелегкая — обманщик должен был срисовать каждую букву, чтобы составить необходимые слова… Но кто бы мог это сделать? И для чего? Записка не была никем засвидетельствована, значит, подлог был сделан, чтобы заставить молчать человека, имевшего сильный голос, и это был Майнау. Он сам говорил ей, что сначала пытался соблюсти интересы мальчика… Сделано это из корыстных побуждений или тут не обошлось без религиозного фанатизма, сказать было трудно. Но в записке было написано еще: «Женщина непременно должна принять святое крещение для спасения ее души».

Молодая женщина бросилась на кушетку. Ее сердце усиленно билось, по телу пробегала нервная дрожь. Ей нужно было успокоиться — в таком состоянии ее никто не должен был видеть… Майнау был человеком благородным, и, чтобы он не поступил по совести, прибегли к подлогу, зная, что никаким другим путем им не удалось бы добиться своего. Прежде всего надо было положить бумагу на место; о своем открытии она могла бы только тогда сообщить Майнау, если бы на его глазах вынула бумажку из ящика. Лиана горько усмехнулась; он скорее заподозрил бы ее, чужую здесь всем и всеми нелюбимую, нежели поверил бы, что в его Шенверте, этом оплоте рыцарского благородства и строгих правил, могли происходить подобные вещи… Но рано или поздно Майнау должен будет узнать всю правду — это было необходимо для спасения Габриеля.

Тихонько прокралась она в зал. Там уже затопили камин. Тяжелые штофные портьеры на окнах были задвинуты, а стеклянная дверь закрыта дубовыми ставнями. Тишина нарушалась только не утихавшим дождем. Чайный стол был уже приготовлен, посредине него стояла зажженная лампа под зеленым колпаком. Просторное помещение тонуло в полумраке; лампа освещала только стол и небольшое пространство вокруг него, да, кроме того, отблески огня в камине падали на паркет. В углах же комнаты был полный мрак.

Молодая женщина робко осмотрелась: в комнате никого не было. Успокоенная, она подошла к столу, выдвинула ящик, развернула, не вынимая из него, сверток и положила сверху записку. В эту минуту кто-то схватил ее за руку, удерживая ее в ящике. Ужас сковал Лиану; она не имела силы даже вскрикнуть — вся кровь прилила ей к сердцу. Почти лишившись чувств, она пошатнулась, и перед ее помутившимся взором возникло лицо придворного священника. Он принял беспомощную женщину в свои объятия и, прижав к груди, стал покрывать ее руку страстными поцелуями.

— Успокойтесь, ради бога! Я один это видел, кроме меня, никого нет в зале, — шептал он ей нежно.

Этот голос мгновенно привел ее в чувство, она вырвалась и оттолкнула его руку.

— Что вы видели? — спросила она едва слышно и горделиво выпрямилась. — Разве в этих ящиках золото или серебро? Разве я хотела что-то украсть?

— Как мог я предположить, что такая мысль возникла в вашей божественной головке? Скорее я запятнал бы память моей матери таким позорным подозрением, нежели вашу ангельски чистую душу, — верьте мне!.. Вы не поймете, конечно, что я имел в виду, потому что именно любовь к матери и привела вас сюда… Баронесса, кто может осудить вас за желание уничтожить маленькую записочку, которая оскорбляет и унижает вас? — Он вынул из ящика записку. — Сожжем же вместе это розовое свидетельство материнских заблуждений!

Быстрым движением вырвала она у него письмо и бросила на прежнее место.

— А это разве не кража? Разве оно мне адресовано? — вскричала она гневно. — Оно останется там, где было. Нечестным поступком я не могу смыть пятна с репутации моей матери.

Она отступила от него и стала по другую сторону письменного стола: ей хотелось увеличить расстояние, отделявшее ее от священника, дерзнувшего дотронуться до нее. Зеленый свет лампы падал на ее прелестный благородный профиль; гордая посадка головы делала его похожим на камею… Священник хотел накинуть ей петлю на шею, и, будь она безвольной, неминуемо попала бы в его сети. Но он убедился лишь в том, что она его насквозь видит.

— Как вы осмелились склонять меня на такое темное дело?

— Вы преднамеренно не хотите понять меня и чаще всего относитесь ко мне враждебно, — сказал он с горечью; в его голосе звучала страсть, в этом не было никаких сомнений, — и все-таки у вас нет на земле более преданного друга, чем я.

— У меня два друга: брат и сестра, другой дружбы я не ищу, — заявила она.

Это было сказано таким враждебным тоном, что священник прижал обе руки к груди, точно получил смертельный удар. Глаза его вспыхнули зловещим огнем, и он подошел к ней ближе.

— Баронесса, здесь, в Шенверте, вам не пристало говорить так оскорбительно и быть такой гордой, потому что вам здесь не на кого опереться и, подобно пушинке, вы зависите от дуновения ветра.

— Слава Богу, он не отнес меня за ограничительную линию моих правил.

— Свету до этого нет дела; все видят, насколько фальшиво ваше положение здесь и, зная побудительную причину, по которой сделали вас баронессой Майнау, насмешливо улыбаясь, шепотом высказывают самые унизительные предположения.

Юлиана стала еще бледнее.

— К чему вы все это говорите мне? — спросила она нетвердым голосом. — Я прекрасно знаю побудительные причины, вследствие которых я здесь: я должна быть матерью Лео и хозяйкой осиротевшего дома. Такое положение отнюдь не оскорбляет моего женского достоинства, — прибавила она гордо и с холодным спокойствием, что, видимо, еще больше огорчило его.

— Да если бы вы были ею на самом деле! — сказал он торопливо. — Но в Шенверте вряд ли когда-либо чувствовалось отсутствие хозяйки. Присутствие здесь преклонных лет и весьма почитаемого гофмаршала делают хозяйку дома совершенно лишней во время празднеств, а хозяйство он умеет контролировать лучше всякой женщины. Предназначение Лео — военная служба, он должен будет рано оставить Шенверт и выйти из-под опеки матери, так что едва ли эти причины существенны. Главной причиной вашего появления здесь была неутолимая жажда мести. Боюсь, будет оскорблено чувство достоинства женщины, если она узнает, что ее избрали единственно для того, чтобы нанести другой женщине смертельный удар, и притом с самой утонченной жестокостью.

Большие серо-голубые глаза молодой женщины пристально вглядывались в лицо говорившего, но именно ее молчание и этот взгляд, полный нескрываемого страха, и побуждал его безжалостно продолжить:

— Тем, кто знает барона Майнау, известно, что все поступки и действия его рассчитаны на эффект. Выслушайте, как было дело. В молодые лета он страстно любил высокопоставленную женщину, и она так же пламенно отвечала на его любовь; близкие принудили ее отказать ему, чтобы она могла взойти на трон. Барон Майнау, может быть, и прав, называя ее поступок предательством, но в глазах приближенных это не более как страшная жертва, принесенная из чувства долга… Смерть мужа сделала эту женщину, не перестававшую любить Майнау, свободной. Для бедной страдалицы в порфире и короне могла взойти новая заря; она мечтала сбросить с себя тяжесть герцогского блеска и величия и хотя бы теперь сделаться любящей и любимой женой, но разве можно было предположить, каковы настоящие намерения барона Майнау?.. Пока герцогиня соблюдала траур, он был с ней чрезвычайно любезен, но лишь до той минуты, когда она, сгорая от любви и сладостной надежды, рассчитывала услышать из уст его предложение. Вместо этого он в присутствии всего двора объявил ей о своей помолвке с Юлианой, графиней фон Трахенберг. Это, конечно, произвело невероятный эффект, Майнау мог торжествовать.

Молодая женщина оперлась на высокую заднюю стенку письменного стола обеими руками и прижалась к ним лицом. Ей хотелось провалиться сквозь землю, только бы не слышать более этого безжалостного голоса. Страдали не только ее фамильная гордость и ее достоинство, но и ее бедное сердце.

— Что будет после этой комедии, его мало волновало, — продолжал священник с возрастающим жаром; казалось, он дорожил каждым мгновением, когда мог находиться с этой женщиной один, без всяких свидетелей. — Чувству долга нет места в душе этого человека; он и к своей первой жене, очень привлекательной, любезной и благородной женщине, выказывал полное пренебрежение.

Последние слова заставили Лиану поднять голову. Священник лгал: первая жена Майнау не отличалась благородством, она при малейшем противоречии топала и швыряла ножами и ножницами в прислугу. А священник не унимался:

— Он и женился на ней единственно для того, чтобы доказать герцогине, что ее предательство мало его трогает… Но участь первой жены была завидной по сравнению с участью второй, которую он безжалостно принес в жертву своему тщеславию. На стороне первой был ее отец, а против второй жены настроен и сам Майнау — он ее непримиримый враг… Он-то знает, что второй брак — не что иное, как образчик самой неслыханной мести и что герцогиня не остановится ни перед чем, чтобы хоть теперь одержать победу, а он — верный ее союзник. Царственное имя добавит величия дому Майнау.

— Я спрашиваю вас еще раз: к чему вы мне все это говорите? — прервала его вдруг Юлиана, гордо выпрямившись. — Я добровольно удаляюсь, что всем известно, и не доставлю хлопот ни герцогине, ни ее союзнику, но, пока еще ношу имя Майнау, я никому не позволю в своем присутствии дурно отзываться о человеке, с которым повенчана, даже если бы он был в десять раз виновнее. Прошу вас не забывать этого, ваше преподобие! Впрочем, не берусь решать, что более достойно осуждения: легкомыслие светского человека или суетность священника, который, зная о совершаемом святотатстве, в трогающей душу молитве призывает благословение Божие на недостойных комедиантов. Светский человек топчет женское сердце, как большинство знатных молодых мужчин, священник же, превращая алтарь в сцену, становится на ней даровитым актером и тем самым совершает страшный грех!..

Лиана говорила громко, горячо, забыв о предосторожности и теряя самообладание.

— Этот Шенверт — омут, и, к чести Майнау, он этого не знает и потому проходит мимо темных дел, которые даже витают в воздухе в этом замке. Он и не предполагает, что документы, на которые он, по простоте душевной полагается, подделаны…

Не договорив, она вдруг испугалась и замолчала. Священник сделал выразительный жест, как будто ему внезапно пришла в голову мысль. С быстротой молнии выхватил он из ящика лежавшую сверху бумажку и поднес ее к лампе.

— Вы говорите об этом документе? Ученая мыслительница исследовала его под микроскопом и обнаружила…

— Что он писан предварительно карандашом, — сказала она твердо.

— Совершенно справедливо. Каждая буква срисована на стекле карандашом и потом обведена пером, — подтвердил он спокойно. — Я знаю это очень хорошо, знаю даже и то, что это очень трудная и неприятная, действующая на нервы работа; а знаю я это потому, что сам сочинял и писал этот документ… О, не смотрите же на меня с таким отвращением! Разве для вас ничего не значит то, что я так унижаюсь и так искренне каюсь перед вами? Вы можете спокойно коснуться этой руки: не ради денег, не ради земной власти и величия действовала она так, но для осуществления высших целей… Разве я не мог с тем же успехом выдать за последнюю волю и распоряжение пожертвовать какую-то сумму или недвижимое имущество в пользу нашего ордена? Барон Майнау уверен в неподдельности этого документа, он поверил бы и такой приписке, а старик гофмаршал… Ну, он по уважительной причине должен бы был поверить. Но я не грабитель, я только хотел приобрести две души: языческую душу матери для крещения и душу мальчика для исполнения миссии… В наш век считают фанатизмом самоотверженное, преданное служение Господу человека, ставшего священником по призванию, но никто не думает, что, заключив горячее вещество в железный сосуд, он тем самым заставляет его высвобождаться и…

— Сжигать еретиков, — добавила она ледяным тоном и отвернулась.

Священник нервно скомкал в руке записку.

— Но это пламя уже более не пылает, — проговорил он глухо, видимо отчаянно борясь со страшным волнением. — Ни самая усердная молитва, ни бичевания не в состоянии снова раздуть его. Меня пожирает другой огонь. — Тут он протянул к ней руку с измятой бумажкой. — Вы можете обвинить меня в подлоге, можете изменить судьбу Габриеля, можете лишить меня моего положения, возбуждающего всеобщую зависть, и влияния, которое я имею на высокопоставленных лиц, — сделайте это, и я буду молчать, даже глазом не моргнув. Отдайте меня в руки моих многочисленных врагов, только позвольте мне, когда вы оставите Шенверт, жить вблизи вас!

Лиана посмотрела на него изумленно, подумав, что он сошел с ума… Она снова гордо выпрямилась перед ним во весь рост.

— Вы забываете, ваше преподобие, что мой брат, владелец Рюдисдорфа, может предоставить место приходского священника духовному лицу только протестантского вероисповедания, — сказала она ему через плечо слегка дрожащим голосом, но с насмешливой улыбкой.

— Психологи правы, говоря, что светловолосые женщины очень жестоки и холодны. — Он буквально прошипел эти слова. — Вы умны и так высокомерны, как ни одна аристократка, даже та, в жилах которой течет герцогская кровь. Один поворот вашей головы — и вы возвышаетесь над многими. От другого вам, может быть, удалось бы избавиться, но не от меня. Я буду следовать за вами всюду по пятам, никогда не уберу я руки, которую раз протянул к вам, даже если бы мне пришлось ее лишиться! Бейте меня, попирайте ногами, я все вынесу молча, терпеливо, но вы от меня не освободитесь… Моя церковь требует от священника, чтобы он бодрствовал и постился, чтобы он работал без устали, тут вел бы подземный ход, подобно кроту, там соединял бы мостом берега… Вот с какой фанатической энергией буду я добиваться того, чтобы вы стали моею.

Неведомый до сих пор ужас объял Лиану. Теперь она поняла, что не душу ее он хотел приобрести для своей церкви: этот клятвопреступник любил в ней женщину. От этого открытия кровь застыла в ее жилах, и она содрогнулась. Но, как ни отвратителен был грех, эти пылкие, потрясающие душу слова, передававшие всю борьбу, все бури и муки души, произвели отталкивающее и вместе с тем магнетическое действие на молодую женщину: она еще никогда не слыхала от мужчины речей, побуждаемых испепеляющей страстью… Прочел ли он это в ее прелестном побледневшем лице или еще почему-либо догадался, только он вдруг приблизился к ней и, резко запрокинув голову, бросился к ее ногам, чтобы обнять колени молодой женщины. Зеленоватый свет лампы ярко освещал его бледное лицо и тонзуру, резко выделявшуюся среди темных кудрявых волос. Лиане показалось, будто невидимая рука указала ей на это пятно как на знак, каким отмечен был Каин; она сделала шаг назад и вытянула перед собой свои красивые руки, как бы защищаясь от стоявшего перед ней на коленях священника.

— Лицемер! — воскликнула она хриплым голосом. — Я скорее брошусь в пруд в индийском саду, нежели позволю вам хоть одним пальцем дотронуться даже до моего платья.

Юлиана боязливо прижала руки к груди, как дитя, которое, страшась ужасного прикосновения, не имеет, однако, сил сдвинуться с места. Она не могла уйти, пока документ находился в его руках, иначе она стала бы соучастницей злодеяния.

Священник медленно поднялся. В это время среди наступившего безмолвия вдруг раздался стук колес подъехавшего экипажа, который, скрипя по мокрому гравию, остановился затем у крыльца. То возвратился Майнау, он, должно быть, ехал с невероятной быстротой. Священник в сердцах топнул и с бешенством повернулся к окну; было видно, что ему хотелось бы иметь под рукой какой-нибудь тяжелый предмет, чтобы бросить им в экипаж и в сидящего в нем ненавистного ему человека.

Молодая женщина вздохнула с облегчением, однако же нельзя было терять ни минуты.

— Я попрошу вас, ваше преподобие, положить бумагу на место, — сказала она, стараясь придать твердость своем у голос у.

— Неужели, баронесса, вы думаете, что я способен на… такое бессмысленное простодушие? — воскликнул он с хриплым смехом. — Вы полагаете, что ваша смертельно раненная жертва больше не в состоянии защитить себя? О, я могу еще мыслить здраво, могу объяснить вам ваши намерения. Вы пришли сюда, чтобы раскрыть важную тайну: с помощью микроскопа доказали бы вашему супругу и гофмаршалу, что в доме Майнау совершен бессовестный подлог документа, имеющего силу завещания. Конечно, после этого вас не отпустят в Рюдисдорф, а попросят остаться… Но чего вы этим добьетесь? Барон Майнау не любит вас и никогда не будет любить: его сердце все еще принадлежит герцогине. Теперь он совершенно равнодушен к вам, а после раскрытия тайны будет просто ненавидеть вас, а я — видите, как самоотверженна моя любовь, — я хочу не допустить этого.

И не успела Лиана что-либо предпринять, как он, завладев розовой запиской графини Трахенберг, стоял уже у камина. С громким криком бросилась она к нему и, не помня себя, обеими руками схватила руку человека, который никогда не должен был дотрагиваться до нее, но и документ, и письмо уже превратились в пепел.

— Теперь обвиняйте меня, баронесса! Кто станет искать документ, обнаружит пропажу письма графини Трахенберг, и никто не поверит, что я его сжег.

Говоря это, он левой рукой все еще заслонял камин, хотя в нем уже не осталось и следа сожженной бумаги.

Руки молодой женщины безвольно опустились; она стояла как пораженная громом, освещенная ярким пламенем камина. Эту сильную, но слишком чистую, девственную душу потрясло коварство священника. Нежная, стройная, беспомощная, с испуганными глазами, устремленными на огонь, она была как бы парализована и, сама того не замечая, склонила голову к его плечу, и ему показалось, что она в его руках. Но лишь прерывистый вздох вырвался из ее груди и коснулся щеки монаха.

— Еще есть время, — сказал он, впав в оцепенение после этого ощущения. — Будьте сострадательны ко мне, и я сразу же пойду к хозяину Шенверта и покаюсь ему во всем.

Она отступила назад и смерила его с головы до ног презрительным взглядом.

— Поступайте, как сочтете нужным! — сказала она резким тоном. — Я искренне желала спасти Габриеля и скорее решилась бы ради доброго дела пасть к ногам герцогини, но действовать сообща с… иезуитом я не намерена. Мальчика спасти я уже не могу — видно, такая у него жестокая судьба! Но германцы правы, изгоняя из своей страны лицемерное братство Иисуса и вооружаясь против этого непримиримого врага патриотизма, духовного развития и свободы вероисповедания… Это мои последние обращенные к вам слова, ваше преподобие. А теперь вы можете начать интриговать против меня относительно сгоревших документов, тонко и с неподражаемой уверенностью, как и подобает ученику Лойолы.

Повернувшись к нему спиной, она хотела поспешно удалиться, но в это время отворилась боковая дверь и из нее, опираясь на костыль, выглянул гофмаршал.

— Где же вы, почтенный друг? — воскликнул он, окинув взглядом зал. — Бог мой, разве так много времени надо, чтобы вынуть ключ?

При его появлении молодая женщина остановилась и повернулась к нему лицом; священник же продолжал неподвижно стоять у камина, протянув к огню свои белые полные руки, как бы грея их.

Гофмаршал вошел в зал и даже забыл затворить за собой дверь — до того он был поражен.

— Как, и вы здесь? — обратился он к Юлиане. — Или вы все время были здесь впотьмах? Но нет, при вашей мещанской привычке ни минуты не оставаться в бездействии этого не может быть!

Вероятно, в его голову закралось подозрение, и он повернулся к столу с редкостями: один из ящиков был так выдвинут, что, казалось, вот-вот упадет на пол.

Продолжительный вздох вырвался у старика.

— Баронесса, неужели вы изволили тут рыться? — спросил он со злобной усмешкой, но кротко — так судья обращается к обвиняемому, лишившемуся последней точки опоры. Он важно покачал головой. — Impossible[20], что я говорю! Женщина с такими прекрасными аристократическими ручками, имеющая счастье быть внучкой герцогини фон Тургау, не могла унизиться до того, чтобы рыться в столе, ей не принадлежащем… Fi done! Извините меня, я позволил себе неприличную шутку!..

Он побрел к столу и, опираясь левой рукой на костыль, правой стал перебирать бумаги.

Лиана судорожно скрестила руки на груди: она чувствовала приближение грозы. А человек в черной одежде так равнодушно смотрел на огонь, как будто не слыхал того, о чем говорилось за его спиной; конечно, он давно уже обдумал план своих действий.

Гофмаршал наконец повернулся к Лиане, лицо его было белым как снег.

— Вы также пошутили, баронесса? — воскликнул он, посмеиваясь. — Вас можно понять: я был немного неправ, в присутствии герцогини заведя разговор об известных вам обстоятельствах, но впредь я буду осторожнее, обещаю вам. А теперь, пожалуйста, возвратите мне billet doux[21], к которому, как вам известно, я привязан всем сердцем! Как! Вы не соглашаетесь? А я готов побожиться, что у вас из кармана выглядывает уголок розового письма. Нет? Где же письмо графини Трахенберг, спрашиваю я вас? — Он вдруг совершенно переменил тон.

В порыве бешенства он до того забылся, что угрожающе поднял свой костыль.

— Спросите у его преподобия! — бросила ему Лиана срывающимся голосом.

— У его преподобия? Да разве графиня Трахенберг его мать? Гм! Да, может быть, он стал свидетелем вашего смелого поступка, и теперь вы апеллируете к его рыцарскому благородству и христианскому великодушию и ищете у него защиты? Но не рассчитывайте на это, прекрасная баронесса. Я хочу услышать именно из ваших уст, куда подевалось письмо.

Молодая женщина указала на камин.

— Оно сожжено, — сказала она едва слышно, но твердым голосом.

В эту минуту священник наконец обернулся; он искоса бросил смущенный, почти безумный взгляд на Лиану, которой и в голову не пришло искать спасения во лжи.

У гофмаршала вырвался хриплый крик бешенства, и он бессильно опустился в ближайшее кресло.

— Вы были свидетелем, ваше преподобие? И вы спокойно смотрели, как совершился такой безбожный поступок? — проговорил он сквозь зубы.

— В данную минуту я ничего не стану отвечать вам, господин гофмаршал: вы должны прежде успокоиться. Все не так, как может показаться на первый взгляд, — возразил уклончиво священник, подходя к гофмаршалу неверным шагом.

— Ну, право, недоставало только, чтобы и вы сошли с пути истинного! Неужели еретические мысли, гнездящиеся под этими огненными косами, заражают все мужские головы? Раулю я уже давно не доверяю…

Старик закусил губу, видимо, последние слова вырвались против воли, но на священника они подействовали, как неожиданный удар. Бросив испуганный и в то же время гневный взгляд на Лиану, он поднял руку, как будто желая зажать рот неосторожному старику.

— Я не понимаю вас, господин гофмаршал, — проговорил он, предостерегающе чеканя каждое слово.

— Боже мой, да я говорю не о его католическом вероисповедании! — воскликнул тот с досадой.

Человек, о вере которого теперь шла речь, поднимался в это время по покрытой византийскими коврами парадной лестнице. Лиана стояла лицом к отворенной двери; ярко освещенный коридор выходил в вестибюль, также залитый огнями. На верхней ступеньке Майнау, закутанный в темный дождевой плащ, остановился на минуту. Неизвестно, увидел ли он светлое платье своей жены в полумраке зала, но только, вместо того чтобы пройти, как сначала намеревался, в свои комнаты, вдруг пошел по коридору.

— А, вот и он! Очень кстати! — сказал гофмаршал, злорадно прислушиваясь к приближавшимся знакомым шагам племянника.

Он удобнее устроился в кресле, как бы готовясь к схватке, и, покряхтывая, начал потирать свои сухие костлявые руки.

— Господин гофмаршал, я убедительно прошу вас не говорить пока ни слова! — воскликнул священник повелительным полушепотом, в котором, однако, улавливалась тревога.

Но Майнау уже был на пороге.

— Я не должен чего-то знать? — спросил он резко.

Слова священника не укрылись от его острого слуха. Он перенес огненный, пронзительный взгляд со священника на лицо Юлианы.

— Значит, между его преподобием и моей женой существует тайна? Тайна, которую ты не должен открывать мне, дядя? — сказал он, четко выговаривая слова. — Должен сознаться, что это возбуждает во мне живой интерес. Тайна между католическим священником и «еретичкой» — как пикантно!.. Должно быть, я угадал, дядя: очередная попытка обратить в свою веру, не так ли?

— Не думай так, Рауль: его преподобие слишком умен, чтобы понапрасну тратить время и слова, к тому же баронесса даже и не вполне протестантка… Нет, мой друг, тайна касается исключительно баронессы, а его преподобие только невольный свидетель происшедшего. Он так рыцарски благороден и великодушен, что не хочет компрометировать твою жену… Я бы и сам, пожалуй, смолчал бы, да и что я тебе скажу? Я слишком стар, чтобы быстро придумывать сказки…

— Не томи, дядя! — воскликнул Майнау сурово.

Его лицо было страшно, губы крепко сжаты, а глаза горели лихорадочным огнем.

— Ну да рассказ будет коротким. Ты оставил в столе ключ, в том ящике, где лежало письмо графини Трахенберг. Я должен сознаться, что слишком часто дразнил баронессу этим занятным документом, и вот она решила, что хорошо было бы, если бы он в один прекрасный день исчез навсегда… Оставшись одна в зале, она воспользовалась удобным случаем, чтобы бросить в огонь мое любимое розовое письмецо… А? Что ты на это скажешь?.. Я вдруг заметил, что при мне нет ключа; его преподобие вызвался сходить за ним, и таким образом его любезная услужливость стала причиной того, что он сделался невольным свидетелем этого «аутодафе». Когда же я, встревоженный его долгим отсутствием, вдруг вошел сюда, мой почтенный друг еще стоял, потрясенный, у камина, а баронесса, увидя меня, хотела скрыться, но было уже слишком поздно… Посмотри туда! Открытый ящик подтверждает сказанное мною.

Молодая женщина, видя, что буря готова разразиться над ней, опустила платок, который прижимала к губам, и, бледная как воск, сделала шаг по направлению к мужу.

— Оставь это, Юлиана! — сказал он ледяным тоном, отступив назад и подняв руку, как бы приказывая ей молчать. — Дядя относится к тебе с предубеждением: ты не дотрагивалась до письма, я знаю это, и горе тому, кто осмелится повторить подобное обвинение!.. Однако же я удивился, увидев тебя здесь в этот час.

— Ага! В этом пункте мы совершенно сходимся, — засмеялся гофмаршал.

— До чаю еще далеко, — продолжал Майнау, не обратив внимания на замечание дяди, — при этом тусклом освещении ты не могла вышивать, да я и не вижу здесь ни твоей рабочей корзинки, ни книги, которые могли бы свидетельствовать о твоих занятиях… Обыкновенно ты первая удаляешься отсюда, а приходишь сюда всегда последней. Повторяю, что все эти факты вызывают у меня крайнее удивление, и я только так могу объяснить твое присутствие здесь: под каким-нибудь предлогом тебя вызвали сюда, и ты, Юлиана, поддалась искушению. Птичка попала-таки в силок, и я считаю ее пропавшей, безвозвратно пропавшей. Ты прикована теперь к той руке, которая — разумеется, без твоего согласия и к твоему невыразимому ужасу, — оказала тебе любезное одолжение: сожгла компрометирующее твою матушку письмо… Ты еще не погибла, но все-таки пропала… Зачем ты пришла сюда?!

— Что это значит, Рауль? Что за бессмыслицу ты говоришь? — воскликнул гофмаршал.

Майнау засмеялся так горько и так громко, что его смех отозвался эхом.

— Попроси святого отца объяснить тебе это, дядя! Он так долго загонял жирных карпов в обширные римские сети, что никто не решится осудить его за то, что он раз в жизни пожелал заполучить в свою собственную сеть прекрасную золотую рыбку… Ваше преподобие, святой орден, к которому вы принадлежите, не приемлет часто приводимое в наше время правило «цель оправдывает средства». Может быть, из предосторожности оно нигде не записано, но тем оно действеннее, как на ухо сказанный призыв, и я не могу не поздравить вас с тем, что вы эту сделку с совестью умеете применять и к частным интересам… И правда, разве эти уста должны только творить молитву, перебирая четки?

— Признаюсь, я не понимаю, что вы этим хотите сказать, господин барон, — проговорил священник весьма непринужденно.

У него было время принять спокойную и даже вызывающую позу, хотя по его горевшим жаждой мести глазам и бледному лицу было видно, что он вовсе не так равнодушен, как желал казаться.

— Глупости!.. Я решительно не понимаю, с какой целью ты все это говоришь, — заметил старик, нетерпеливо ворочаясь в своем кресле.

— Зато я понимаю, Майнау, — проговорила молодая женщина упавшим голосом.

Потом она молча воздела руки к небу: ей казалось, что после признания падет огонь на ее голову.

— Комедия! — крикнул гофмаршал своим пронзительным голосом и с негодованием отвернулся.

Священник подошел к нему неверным шагом.

— Не грешите, господин гофмаршал! — сказал он строго и повелительно. — Эта бедная, измученная женщина находится под моим покровительством. Я не допущу, чтобы небесную чистоту ее души…

— Ни слова больше, ваше преподобие! — воскликнула возмущенная Лиана с глазами, пылающими огнем. — Вы ведь знаете, что я «одним поворотом головы возвышаюсь над многими», знаете, что я «высокомерна, как ни одна аристократка, даже та, в жилах которой течет герцогская кровь»! Эти слова недавно были произнесены вами! И вы, непрошеный, все-таки осмеливаетесь защищать меня? Разве вы не знаете, что графиня Трахенберг не потерпит такой навязчивости, а с достоинством отвергнет ее? Пред вами, господин гофмаршал, стоит комедиант, неподражаемый актер! — Она указала на священника. — Поступайте с ним как знаете. Пусть он объяснит вам все, что случилось здесь, в зале, как вам и ему будет удобнее. Я считаю напрасным трудом и унижением своего достоинства сказать хоть одно слово в свое оправдание.

Она быстро повернулась и подошла к мужу; теперь они стояли друг против друга.

— Я удивляюсь, Майнау, — сказала она; как ни твердо и энергично звучал за минуту до этого ее голос, теперь он срывался на рыдания. — Несколько дней тому назад я могла бы оставить Шенверт, не сказав и тебе ни слова в свое оправдание; но с тех пор как я глубже заглянула в твою душу, я лучше узнала ее. Я с большим уважением отношусь к тебе, но, к моему глубокому сожалению, сегодня снова убедилась, насколько ты можешь быть слабым и ослепленным и как искажен твой взгляд на вещи, если ты сам веришь тому, что говоришь… Сама я, конечно, не могу ни устно, ни письменно открыть тебе истинное положение дел, но у меня есть сестра и брат, от них ты услышишь обо мне.

Она направилась к выходу.

— Ради бога, Рауль, не надо скандала! Надеюсь, ты не поверишь этой хитрой интриганке! Заклинаю тебя памятью твоего отца, не позволяй настраивать себя против верного друга нашего дома! О боже! Дорогой, достойнейший святой отец, уведите меня поскорей отсюда, скорее в мою спальню! Мне очень худо! — слышала Лиана громкие тревожные возгласы гофмаршала, затворяя за собою дверь.

На самом же деле один актер стоил другого: это мнимое нездоровье было только предлогом, посредством которого гофмаршал хотел избавить своего друга и свое доверенное лицо от выяснения отношений с раздраженным Майнау.

Глава 21

С горькой улыбкой, едва сдерживая душившие ее слезы, сходила молодая женщина по ступеням лестницы. Три человека, оставленные ею наверху, может быть, будут в течение нескольких дней враждовать между собою, но время и этикет в конце концов их примирят. Бездна же, в какую ввергли несчастную женщину, скоро, очень скоро поглотит ее, и кто тогда вспомнит о разведенной жене? В высшем свете неприятные происшествия необыкновенно быстро порастают травой забвения.

В гардеробной перед трюмо горели лампы. Ганна полагала, что ее госпожа захочет переодеться к чаю и заменит легкое летнее платье более теплым, так как на дворе стало холодно и сыро. Белая фарфоровая печка, топившаяся исключительно в это время года, распространяла приятную теплоту, а сквозь отверстие в ее медной дверке падал на ковер красноватый отблеск горевшего в ней угля. И в этот уютный, приветливый уголок вошла в последний раз молодая женщина с разбитым сердцем и помутившимся взглядом, чтобы приготовиться к отъезду… Она отпустила горничную в людскую ужинать и заперла за ней дверь, которая выходила к колоннаде.

Почти все окна были уже закрыты ставнями, только в голубом будуаре оба окна остались отворенными. Лиана всегда сама закрывала их из предосторожности, чтобы чужие, неумелые руки не повредили ее прекрасных азалий… Дождь шумными потоками лился на землю. Холодный сырой воздух, врываясь в открытое окно, веял на атласные стены. По временам буря выла еще яростнее, и дождь лился тогда с удвоенною силой. Эоловы арфы то сильнее звучали от порывов ветра, то шум дождя заглушал эти звуки и они затихали.

С минуту Лиана постояла у открытого окна; она невольно содрогнулась при мысли, что в такую ужасную погоду и притом ночью ей приходится покинуть замок и идти пешком. Она хотела уйти из Шенверта тихо и незаметно, чтобы никто не мог знать, когда она ушла. Она ни одной ночи не могла более оставаться под кровлей этого дома, раз его хозяин считал ее неверной и пропавшей безвозвратно. Множество обрушившихся на нее оскорбительных обвинений и вероломный поступок священника лишили ее всякой возможности доказать свою невинность. Пожалуй, только опытная интриганка, хитрая и коварная, могла бы выпутаться из этой ситуации; ей же, беспомощной в силу чистоты ее души, оставался только один выход: бежать к Магнусу и Ульрике, под их защиту.

Она закрыла окно и опустила штору. Вдруг раздались торопливые шаги в передней, и сильная рука взялась за ручку двери голубого будуара, но она была заперта изнутри… Лиана прижала руки к сильно бьющемуся сердцу. Майнау стоял в передней и требовал, чтобы его впустили… Нет, ни за что на свете она не будет говорить с ним! Он сделал эту встречу невозможной.

Майнау стал громко стучать в дверь.

— Юлиана, отвори! — крикнул он повелительно.

Она словно окаменела; не было слышно даже ее дыхания, только глаза тревожно бегали по платью — Юлиана опасалась, что какая-нибудь складка шевельнется и выдаст ее присутствие.

Два раза он позвал ее, сильно дергая за дверную ручку. Потом он пошел назад и с силой распахнул обе створки большой двери, выходящей на колоннаду; но Лиана не слыхала, чтобы она снова затворилась, — очевидно, негодующий Майнау удалился.

Облегченно вздохнув, Лиана снова вошла в гардеробную. Но о чем она плакала? Ей стало стыдно своих слез. Есть ли на свете что-нибудь непоследовательнее и загадочнее женской души? Ее сердце было теперь готово разорваться от невыносимой муки. Она закрыла лицо руками, как будто чей-нибудь насмешливый взгляд мог заглянуть в ее душу, но себя не обманешь. Если бы он теперь вошел к ней, то, пожалуй, Юлиана, проявив слабость, сказала бы ему: «Я удаляюсь, но знаю, что никогда не забуду тебя…» Как бы он торжествовал, этот мужчина демонического нрава! Значит, правда то, что ни одна женщина не смогла устоять перед ним. Даже она, с которой он был так холоден, чтобы не допустить никакого сближения, на которой женился только для того, чтобы жестоко отомстить другой, все еще горячо любимой, и которой хотя и дал свое имя, но предоставил в своем доме лишь место гувернантки, — даже и она, позабыв о своей гордости и женском достоинстве, готова была сказать ему: «Я никогда не забуду тебя…» Нет, слава Богу, он ушел. Он никогда не узнает о своей победе. Ее лицо вдруг приняло суровое, чуждое ей до сих пор выражение. Юлиана мысленно представила себе серых рысаков, остановившихся у герцогского дворца; видела Майнау, смело правившего ими и потом стоявшего у подножки кареты, и эту высокопоставленную, самую гордую женщину в государстве, выходившую из кареты и опиравшуюся на его руку… Может быть, ее решение определило судьбу этих двоих. Молодая женщина огорчилась еще больше, когда у нее возникло подозрение, что Майнау намеренно, хотя и против своих убеждений, обвинил ее в неверности, чтобы ускорить развод… О боже! Но к чему же эти убийственные мысли? Ведь не любовь же терзает ее сердце — от этого чувства ее уберегла фамильная трахенбергская гордость. Однако она не могла в эту минуту отказаться от его дружбы, но уверяла себя, что, как только вернется домой, быстро сладит с собой… Лиана открыла ларчик с бриллиантами, чтобы еще раз проверить их по описи, заодно пересчитала свертки с золотом — она не дотронулась ни до одного из них. Потом положила оба ключа в конверт, запечатала его, надписала на нем имя Майнау и оставила на письменном столе. Некоторые вещи она уложила в маленький ящик, так как не хотела, чтобы к ним прикасались чужие руки, остальное же предоставила переслать горничной.

За этими приготовлениями прошло около двух часов. Она отодвинула штору в голубом будуаре — на дворе было совершенно темно. Свет от стоявшей сзади лампы падал на усыпанную гравием площадку и отражался в лужах, вода которых была покрыта дождевыми пузырями. Дождь утих, но буря свирепствовала с удвоенной силой по дворам, дворикам и колоннадам огромного замка, точно стремясь вырваться на простор, чтобы завывать в огромных шенвертских парках.

Пора было идти. Лиана надела темное платье и черное бархатное пальто с капюшоном, который накинула на голову. С горькими слезами вошла она в спальню Лео и склонила голову на его подушку. Здесь она сидела каждый вечер, пока сладкий сон не смыкал живых глаз ее резвого любимца. Он был теперь у деда и не догадывался, что ее слезы орошали его подушку и что она, которую он боготворил и любил всем своим пылким сердцем, готовилась в бурную ночь покинуть Шенверт, чтобы никогда более не возвращаться сюда.

Неслышно отодвинула Лиана задвижку на двери голубого будуара и вышла, но тотчас же с испугом отступила назад; она думала, что окажется в совершенно темной передней, а между тем здесь горела большая висячая лампа и в широко растворенную парадную дверь врывались целые потоки света из освещенной газом колоннады… Она остановилась, едва дыша от страха; яркий свет и темная бархатная одежда придавали ей волшебную прелесть, но выражение, появившееся сегодня вечером на ее обычно кротком лице, стало еще суровее, когда она увидела Майнау, стоявшего, скрестив руки на груди, в нише окна.

— Ты заставила меня долго ждать, Юлиана! — сказал он спокойно, как будто речь шла об условленной поездке в театр или на концерт.

При этом он быстро подошел к дверям и захлопнул их. Было ясно, что он оставил их отворенными для того, чтобы видеть колоннаду и таким образом помешать жене незаметно уйти через гардеробную.

— Ты хочешь прогуляться? — Он задал этот вопрос со свойственным ему сарказмом, но глаза его горели зловещим огнем.

— Как видишь, — ответила она холодно и шагнула в сторону, чтобы пройти в дверь.

— Странное желание в такую погоду! Слышишь, как воет буря? Ты не дойдешь и до первой лужайки в саду, не сомневайся в этом. Все дороги затоплены, Юлиана! Из-за этого каприза ты непременно заработаешь насморк или ревматизм.

— К чему эта комедия? — сказала она совершенно спокойно. — Ты очень хорошо знаешь, что никакой это не каприз. Я тебе еще наверху сказала, что сегодня же хочу уехать, и ты видишь меня собравшейся в путь…

— В самом деле? Ты хочешь как есть, в бархатном пальто и с дождевым зонтиком в руках отправиться пешком в Рюдисдорф?

Она слабо улыбнулась.

— Да нет, в столицу поезд отходит в девять часов.

— Ах да! Отлично! В Шенверте в конюшнях полно лошадей, а в сараях — удобных и красивых экипажей, но госпожа баронесса предпочитает отправиться пешком, потому…

— С той минуты, как я ушла из зала наверху с намерением никогда больше не входить туда, я уже не член семейства в этом доме, а потому и не признаю за собой права распоряжаться чем бы то ни было.

Холодно улыбнувшись на ее возражение, Майнау возвысил голос:

— Уж не хочешь ли ты, чтобы завтра утром в столице передавался из уст в уста горестный и волнующий душу рассказ: «Бедная молодая баронесса фон Майнау! Ее до того измучили в Шенверте, что она ночью оставила его; в бурю блуждала она по лесу, пока не упала без чувств у самой дороги, с окровавленным, бледным, страдальческим лицом и с растрепавшимися великолепными золотыми косами…»

Не докончив фразы, он заступил ей дорогу, потому что она, возмущенная его словами, в негодовании сделала быстрое движение, чтобы пройти мимо него в дверь.

— При такой рассудительности и зрелом уме, как у тебя, при таком взгляде на вещи — и вдруг такая невероятная наивность, Юлиана! — продолжал он, но ни в его лице, ни в голосе не было и следа прежней насмешки. — Ты мыслишь, как мужчина, а поступаешь, как испуганное дитя. Когда нужно сказать правду или помочь другим, ты преисполнена героизма и твой язык подобен острию меча, а защищая себя, уподобляешься страусу, который при виде опасности прячет голову в песок. Ты чувствуешь себя невинной, однако же хочешь бежать! Разве ты не знаешь, что этим поступком ты настраиваешь против себя все светское общество? Женщину, которая одна ночью навсегда покидает дом своего мужа, будут всегда считать бежавшею! Это звучит резко и оскорбительно для тебя, не правда ли?.. А все-таки я иначе выразиться не могу.

Он хотел взять Юлиану за руку, но ее пальцы так крепко вцепились в ручку двери, что он не смог их оторвать. Лицо его вдруг приняло какое-то своеобразное выражение: он будто чего-то ожидал и вместе с тем был так разгневан, что она испугалась, однако это не помешало ей сказать твердо и спокойно:

— Не забывай, что я при двух свидетелях предупредила тебя о том, что покидаю замок, а потому о «бегстве» не может быть и речи… Злые же языки могут говорить, что им угодно… Боже мой! Что свету до меня? Я не так тщеславна, чтобы воображать, что общество долго будет занимать моя особа, да это и невозможно: я схожу со сцены… А теперь прошу тебя, пропусти меня! Прощаться с тобой еще раз я не стану, мы оба не сентиментальны.

— Да, это так… но только у меня, несчастного, есть в груди вздорное и беспокойное «нечто», и оно возмущается.

Он отступил от двери.

— Дорога свободна, Юлиана, то есть она свободна для нас обоих. Ты, конечно, не думаешь, что я отпущу тебя одну, чтобы ты предстала пред судией, который будет на стороне обвинительницы? Ты намерена поручить наш развод сестре и брату — хорошо, но я хочу быть при этом… Я велю заложить карету, потому что поеду с тобой, — пусть рассудительная и мудрая Ульрика решит…

— Как, Майнау, ты отваживаешься на это? — воскликнула она с испугом.

От резкого движения капюшон соскользнул с ее головы, растрепавшиеся волосы блестящими волнами рассыпались по черному бархату, зонтик упал на пол. Она сложила руки и прижала их к груди.

— Много пережила я горя в твоем доме, однако не хотела бы видеть тебя пред строгим судом Ульрики: я не вынесла бы этого… Что ответишь ты ей, когда она спросит тебя, для чего ты искал руки ее сестры? Что затеял все это, чтобы отомстить другой женщине, что своей помолвкой с графиней Трахенберг хотел при всем дворе поразить герцогиню в самое сердце?

Майнау стоял пред ней мрачный и очень бледный. Он машинально медленно поднял правую руку и заложил ее за борт сюртука. Его молчание и поза говорили о том, что он считает себя погибшим и с притворным спокойствием ожидает решения своей участи.

— И что же дальше? — неумолимо продолжала Юлиана. — Вот что ты должен будешь сказать: «После бракосочетания привез я несчастную статистку, с которой ради приличия нельзя было скоро развязаться, в свой дом, навьючил на нее дорогие убранства, начертал ей программу действия — так заводят часы — и вменил в обязанность неуклонно следовать ей в мое отсутствие… Я знал, что руководит моим домом больной, ожесточенный старик и что относительно него исполнение моих предначертаний представляет собой невыполнимую задачу, что для этого нужно беспримерное самопожертвование, полное отсутствие гордости и чувствительности, и все это, само собой разумеется, присуще кукле, носящей мое имя, живущей под моею кровлей и обедающей за моим столом».

Она замолчала, задыхаясь, приоткрыла рот и откинула назад голову, как бы освободившись от тяжелого бремени и невыразимого горя, терзавшего ее сердце все время, проведенное ею здесь.

— Ты кончила, Юлиана? И, конечно, позволишь теперь мне ответить Ульрике? — спросил он тихо, с невыразимою нежностью в голосе, что приводило всех женщин в «трепет».

— Нет еще, — сурово ответила молодая женщина.

Она в первый раз испытала сладость мести, поняла, как приятно платить холодностью за холодность, презрением за пренебрежение. Она невольно увлеклась и не предполагала, что сквозь это горячее чувство мести проглядывает безнадежная страсть…

— «Этот бедный автомат со своим вечным вышиванием и вокабулами на устах против собственного желания поступил бестактно, слишком задержавшись в доме Майнау, — продолжала она запальчиво. — Он упустил подходящий момент, когда мог с достоинством удалиться, а потому заставил других прибегнуть к крайнему средству — к оскорбительным обвинениям, чтобы поскорее от него избавиться».

— Юлиана!.. — Майнау наклонился к ее лицу и заглянул ей в широко раскрытые глаза, смотревшие на него неподвижно, как это бывает при перевозбуждении. — Как горько мне осознавать, что твой светлый разум впал в такое ужасное заблуждение! Но я сам виноват: я слишком долго оставлял тебя одну, и хотя за все прочее готов отвечать перед Ульрикой, но не за это… Юлиана, не смотри на меня так пристально, — сказал он, беря ее руки в свои, — ты слишком взволнована и можешь заболеть.

— Тогда оставь меня — ведь ты не можешь видеть больных людей.

Она старалась высвободить свои руки, между тем как губы ее дрожали от невыносимых страданий.

Майнау в отчаянии отвернулся. Куда ни обращал он свой мысленный взор, всюду с неумолимой жестокостью, как в зеркале, видел в неприглядной наготе выходки, свойственные его дурной, испорченной натуре. Лиана помнила все его жестокие выражения. Он так умел блеснуть ими в разговоре! В обществе он не видел перед собой преград: он все бичевал, используя свое колкое остроумие, свою едкую насмешку. Но вот, столкнувшись с чистой, но по его вине ожесточившейся душой, этот блестящий светский человек потерпел полнейшее поражение. Молча протянул он руку к звонку, но Юлиана быстрым движением попыталась его остановить.

— Не делай этого, Майнау! Я не поеду с тобой, — сказала она мрачно и решительно. — К чему везти все эти неприятности в Рюдисдорф? Я не должна допустить этого хотя бы ради моего милого робкого Магнуса, которого эти отвратительные сцены сильно огорчили бы. А мама?.. Мне предстоит по моем возвращении вступить в жестокую борьбу с ней, но я предпочитаю, чтобы это не происходило в твоем присутствии. Она, конечно же, примет твою сторону, и в ее глазах я останусь виновной до конца жизни; ты, которому все завидуют и кого все носят на руках, — владелец Шенверта, Волькерсгаузена и прочего, и я — девушка из обедневшей семьи, едва ли имеющая право на каноникат[22]. И ведь я сама виновата в том, что не сумела сохранить завидного положения! — При этих словах горькая, раздирающая душу улыбка мелькнула на губах молодой женщины. — Вот именно поэтому-то мама употребит все усилия, чтобы воспрепятствовать нашему разводу, а ведь мы оба только того и добиваемся.

— В самом деле, Юлиана? — Он нервно засмеялся. — Если я захочу силой получить то, чего мне ни за что не хотят дать добровольно, то поручу твоей матери рассудить нас, но пока пусть Ульрика останется высшей инстанцией… Я открою ей во всех подробностях свою неизмеримую вину. Я расскажу ей, как царственная кокетка играла мной и как ее предательство сделало меня таким, каков я теперь, — легкомысленным насмешником, бессовестно играющим чувствами женщин, беспокойным бродягой, который бросался в вихрь недостойных наслаждений, чтобы забыть об оскорблении, нанесенном его самолюбию и мужской гордости. Пусть Ульрика узнает также и то, что я не имел ни малейшего сочувствия к предательнице и жаждал мести. Может быть, Ульрика разглядит что-то другое в душе раздраженного и глубоко оскорбленного человека… Я скажу ей: «Это правда, Ульрика, я действительно женился на твоей сестре для того, чтобы отплатить герцогине ее же монетой и удовлетворить жажду мести, но также и для того, чтобы избавиться наконец от ненавистной страсти, которую питала ко мне эта женщина».

Он замолчал в надежде услышать хоть одно одобряющее слово, но губы молодой женщины не шевельнулись — казалось, она окаменела, услышав эти признания.

— «Да, я был совершенно равнодушен к молодой девушке, которую едва разглядел при первой встрече, — продолжал он взволнованным голосом. — Если бы я тогда заметил ее красоту и ум, я тотчас бы удалился. Я не хотел заковывать себя в новые цепи, я искал кроткую женщину, которая могла бы представлять мой дом, терпеливо ухаживала бы за больным брюзгливым дядей, занималась бы воспитанием моего сына и сумела бы приспособиться к раз и навсегда установленному порядку в доме. Признаю, я был жестоким эгоистом… Во мне снова проснулась страсть к путешествиям, жажда всевозможных приключений, в том числе и с хорошенькими и пикантными женщинами. Как же я был слеп! Белая рюдисдорфская роза уже в первый день показала мне свои острые шипы непреодолимой гордости, которых я испугался. Но она была еще и умна и намного превосходила меня в благоразумии; она умела скрывать свою телесную красоту точно так же, как и свой возвышенный ум. Ей не пришло на ум даже пальцем шевельнуть, чтобы расположить к себе человека, который пренебрегал ею. Так и жил он вдали от нее, хотя и под одной кровлей, равнодушный, насмешливый, и только по временам чувствовал на себе ее молниеносные взгляды. Я должен бы смеяться над такой шуткой Немезиды, когда бы мне не было так невыносимо горько!.. Не ужасно ли, Ульрика, — скажу я, — что человек, который в своем непростительном ослеплении мог сказать: „Любить ее я не могу“, готов теперь преклонить перед твоей сестрой колени и просить прощения? Не смешно ли, что он вымаливает и добивается того, от чего сам с пренебрежением отказался? Она хочет покинуть мой дом и, преисполненная справедливого негодования, совершенно не понимает меня. Другая, более опытная женщина давно бы поняла, что со мной делается, и, великодушно простив вероломного, избавила бы его от тягостного осознания своего полнейшего поражения. Но она невозмутимо проходит мимо, не замечая, что именно попирает ногами, и мне ничего более не остается, как сказать ей прямо, что мои и душа и тело будут жестоко страдать, если Юлиана покинет меня!»

Еще в начале своей исповеди он вдруг отошел к окну и за все время ни разу не взглянул на молодую женщину. Теперь он обернулся к ней.

Прикрыв правой рукой глаза, она опиралась на спинку ближайшего кресла, как будто от изумления готова была лишиться чувств.

— Велеть подавать карету? — спросил он, подходя ближе; его губы были бледны, он едва переводил дух. — Или, может быть, Юлиана слышала меня и сама решит…

Крепко сжала она руки и затем бессильно опустила их. Неужели не обрушится на нее потолок при таком неожиданном повороте?

— Скажи только «да» или «нет», положи конец мучению! Ты останешься со мной, Юлиана?

— Да.

Это едва слышное «да», слетев с ее уст, произвело магическое воздействие на Майнау. Молча взглянув на нее и разом избавившись от смертельного страха, он заключил в объятия трепещущую молодую женщину, расстегнул на ней пальто, швырнул его на пол и поцеловал ее в губы.

— Это наша помолвка, Юлиана. Я прошу твоей руки, испытывая глубокую, искреннюю любовь! — сказал он серьезно и торжественно. — Теперь делай из меня что хочешь. У тебя будет достаточно времени, чтобы понять, сможешь ли ты когда-нибудь полюбить того, кого уже сейчас прощаешь по своему женскому великодушию… Если бы кто-нибудь полгода назад сказал мне, что женский характер пересилит мой!.. Слава Богу, я еще довольно молод, могу изменить свой жизненный путь и быть счастливым. Теперь, когда я обнимаю твой стан и ты не отталкиваешь меня ни взглядом, ни движением, ты моя, Лиана.

Он завел ее в голубой будуар.

— Боже, какое волшебство! — воскликнул он, окинув взглядом атласные стены будуара и с восторгом остановив его на милом лице своей молодой жены. — Неужели и в самом деле это та самая ненавистная комната, пропитанная одуряющим запахом жасмина, с мягкой мебелью, приют беспечности и лени?

На столе горела только одна лампа под красным абажуром, розовые блики слабо отражались от атласных складок драпировки. Прежде Майнау видел эту комнату совершенно иной, ярко освещенной. Лиана слышала от Лео, что комнаты «первой мамы» были всегда залиты целым морем огней. С сильно бьющимся сердцем сказала она себе, что это в заре нового счастья все ему представляется волшебным. Ей и самой казалось, что даже от чашечек азалий в темной нише окна исходит магическое сияние и они как будто шепчутся между собой. Цветы, которые она лелеяла, несмотря на свои мучения, пожалуй, понимали лучше, чем он, считавший себя нелюбимым, насколько она счастлива.

— Еще один и последний вопрос относительно происшедшего, Лиана, — сказал он со страстной мольбой, прижимая к своей груди ее руки. — Ты знаешь, что стало причиной моей жестокой, безумной несправедливости к тебе сегодня там, наверху; ты знаешь, что на самом деле я никогда не считал тебя виновной, иначе я не был бы теперь здесь!.. Ядовитое дыхание ненавистного черноризца не должно было коснуться тебя, а между тем… Я не могу быть покоен, Лиана! У меня перехватывает горло, когда я, такой счастливый теперь, вспоминаю, как в ту страшную минуту увидел тебя с испуганным лицом, стоящую в полумраке, и услышал, как он просит дядю молчать… Что привело тебя в необычный час в полутемную комнату?

И она, задыхаясь от волнения, рассказала ему о происшедшем, ничего не скрывая. Она описала ему, как, с подачи Лен, раскрыла подлог.

Узнав об обмане, которому он невольно столько лет способствовал, Майнау окаменел: он был бессовестным образом одурачен. Интриган иезуит шутя водил его на помочах и заставлял действовать по своему усмотрению. А бедный мальчик, отвергнутый на основании записки как незаконнорожденный, как человек самого низкого происхождения, жил, всеми презираемый, в замке, принадлежавшем человеку, единственным сыном которого он был!..

Лиане показалось, что она слышит скрежет зубов — такой необузданный гнев исказил лицо Майнау: это было слишком жестокое пробуждение!

Но вот дошла очередь до того момента, когда священник бросил письмо и записку в огонь. Скромность не позволила ей повторить его страстные излияния, и она только вскользь упомянула о причине столь вероломного поступка. Майнау вышел из себя: он как бешеный бросился в соседний зал и зашагал там взад и вперед, потом вернулся и заключил молодую женщину в свои объятия.

— И я, несчастный, оставил тебя одну в когтях тигра, чтобы сопровождать эту презренную женщину! — сетовал он.

Она кротко успокаивала его, и с этого момента и начала она выполнять миссию жены и верного друга. Вдвойне отрадно звучал успокаивающий женский голос в тех самых комнатах, которые не раз были свидетелями горячих супружеских размолвок. Как стыдливо сдержанна и вместе с тем как ласкова была эта вторая жена и как непохожа на капризное существо, которое то лежало здесь целыми днями на мягких подушках, свернувшись, подобно котенку, то, как грациозный, но злобный гений, порхало тут, топча цветы своими маленькими каблучками или расправляясь аристократическими ручками с провинившейся женской прислугой…

Возможно, эти картины промелькнули перед мысленным взором Майнау, он был счастлив, что все это в прошлом.

— Вообще-то была у меня мысль тотчас же перевезти тебя и Лео в Волькерсгаузен, а самому вернуться в Шенверт и навсегда изгнать из него нечистый дух, — сказал он, и в его голосе звучали еще отголоски внутренней бури. — Вся кровь кипит во мне, как подумаю, что этот негодяй спокойно сидит теперь в спальне дяди, тогда как, несмотря на ночь и ветер, его следовало бы вытолкать за дверь… Но я знаю, что с такими людьми ничего не добьешься, действуя напрямую: он человек пропащий, хотя его и защищают законы. Видишь, моя любимая, дорогая Лиана, вот уже и сказывается твое влияние: я сдерживаюсь, и тем не менее черноризец за это поплатится: око за око, зуб за зуб, святой отец! Хочу и я раз в жизни схитрить, в память о дяде Гизберте, перед сыном которого я безмерно виноват. Даже дядя гофмаршал, этот старик с незаурядным умом и придворной проницательностью, был одурачен, как и я, — принял записку за подлинный документ, что меня, конечно, немного утешает.

Майнау непоколебимо верил в честность больного старика. Лиана трепетала: теперь, когда Майнау стал защитником Габриеля, ничто не могло заставить Лен молчать… Какое горькое разочарование придется пережить ему!

— Если бы я теперь захотел изложить ему настоящее положение дел, то он просто осмеял бы меня и потребовал бы неопровержимых доказательств, — продолжал Майнау. — А потому я возьмусь за это дело иначе… Лиана, как ни тяжело мне, а нам придется некоторое время сохранять видимость прежних отношений. Сможешь ли ты завтра снова выполнять свои обязанности, как будто ничего не случилось?

— Попробую. Ведь я твой верный товарищ.

— О нет! Наше товарищество в прошлом, условие, которое мы заключили вскоре после нашей свадьбы, давно нарушено, стало недействительным. Товарищи всегда должны иметь друг к другу снисхождение, а я сделался нестерпимым и в товарищи не гожусь. Даже Лео возбуждал во мне порой враждебное чувство, когда так мило говорил «моя мама», а имена Магнуса и Ульрики в твоих устах вызывали во мне самую настоящую ревность. Мне казалось, что я никогда не смогу спокойно слышать эти имена. Но будь уверена, я стану оберегать тебя не хуже твоего ангела-хранителя и ни на минуту не оставлю тебя, пока не избавлюсь от хищника, который добирается до моей стройной лани.

Прислуга, видевшая его через несколько минут в коридорах замка, не заподозрила, что на его строго сжатых губах еще горели поцелуи и что вызывавшая у них сочувствие вторая жена только что сделалась «полноправной госпожой его дома»… А когда, полчаса спустя, несмотря на дождь и бурю, священник решился обойти вокруг замка, он увидел тень Майнау, ходившего взад и вперед по ярко освещенному кабинету, а внизу, в будуаре, сидела Лиана за письменным столом и что-то писала… Значит, эти двое не испытывали потребность объясниться. Священник, который, подобно осторожному хищному зверю, жадным взглядом искал за слегка притворенными ставнями роскошные золотистые косы, решил, что победа осталась за ним.

Глава 22

Буря, превратившаяся в ураган, свирепствовала далеко за полночь. Почти никто из прислуги замка не ложился спать: боялись, что может сорвать даже тяжелую мозаичную крышу замка, что уж говорить о легкой тростниковой крыше индийского домика — ее буря разметала!

Наутро солнце весело взошло на безоблачное небо, ярко освещая землю, истерзанную бурей; деревья стояли неподвижно, прямо, но были печальны — им жаль было обломанных и далеко отброшенных ветвей, старых снесенных гнезд, укрывавшихся среди густой листвы, а теперь валявшихся на земле. Их листья шелестели, колеблемые легким ветерком…

В кухне замка собралась прислуга, и все соглашались, что Лен похожа на привидение. Страшная буря объяла ужасом даже эту суровую женщину, которую ничто на свете не могло смутить: она всю ночь не спала в индийском домике и была свидетельницей того, как снесло крышу. Только звезды освещали комнату сквозь пробитые в потолке дыры, потому что по случаю сильного ветра всю ночь не удавалось зажечь огня: ветер сразу же тушил его. Но в доме нельзя было наводить порядок, потому что малейший шум мог потревожить умирающую индианку… Истинно верующие говорили, что это и была причина страшного урагана: когда отходит некрещеная душа, в природе всегда начинается страшная борьба.

Лиана тоже не спала всю ночь. Но не буря, конечно, не давала ей спать — ее охватило лихорадочное состояние. Она испытывала несказанное блаженство, сознавая себя так горячо любимой. Она торопливо распаковала маленький ящик и положила каждую вещь на свое место, вынула ключи из адресованного Майнау конверта, который тотчас же сожгла, так как никто не должен был знать о том, что она хотела бежать отсюда… Потом она написала Ульрике, рассказав вкратце обо всех своих неприятностях и страданиях вплоть до счастливой развязки.

Она заснула только под утро, но короткий сон необыкновенно освежил ее. Когда горничная раздвинула шторы и отворила ставни, Лиане показалось, что она никогда в жизни не видела такого синего неба и не дышала таким бальзамическим воздухом, даже в Рюдисдорфе, где она проводила утра с дорогими ее сердцу Магнусом и Ульрикой. Она намеренно надела фиолетового цвета платье, которое, по словам Ульрики, было ей к лицу… О, она сделалась за ночь кокеткой, ей хотелось нравиться Майнау!

Как всегда, держа Лео за руку, вошла она в столовую, где уже был готов завтрак. Лиана знала, что ее ожидают оскорбления гофмаршала, к которому она вчера повернулась спиной, выказывая свое презрение, а сегодня вдруг опять явилась поить его утренним шоколадом. Необходимо было собрать все свое мужество и терпение… Ей, конечно, не было известно, что говорил вчера вечером священник гофмаршалу в спальне, как он выпутался из этой ситуации. В девятом часу Ганна привела Лео, который до этого времени находился в комнате дедушки, но из его болтовни она узнала только, что между священником и гофмаршалом не было никакого оживленного разговора, все обошлось мирно и тихо, и они даже играли в шахматы.

Входя в столовую, Лиана невольно вспомнила первое утро, проведенное ею в Шенверте. Гофмаршал сидел у камина, а только что, по-видимому, вошедшая Лен стояла в нескольких шагах от него. Не обратив внимания на неловкий поклон ключницы, он оперся обеими руками на ручки кресла, наклонился вперед и смотрел на вошедшую Лиану щурясь, как будто не веря своим глазам.

— Ах, это вы, баронесса! — воскликнул он. — Я еще вчера подумал, когда вы так… так невежливо оставили нас, объявив о своем намерении отправиться в такую непогоду в давно задуманное путешествие, домой, что, успокоившись, вы наверняка примете другое решение… Еще бы, в такую бурю! Ну и, конечно, вы подумали о том, что, так внезапно покинув наш дом, без всякого судебного решения, вы много потеряете в финансовом отношении. Вы очень умны, баронесса.

Она хотела было молча выйти, чувствуя, что ей не хватит терпения. Где же Майнау? Он обещал не оставлять ее ни на минуту… Лео с удивлением отметил ее нерешительность; ребенок не понимал, что вместо утреннего приветствия его матери были сказаны оскорбления. Заметив, что она колеблется, он схватил обеими руками ее правую руку и, смеясь, потащил ее в глубину столовой.

— Вот так, вот так, милый мальчик! — весело засмеялся гофмаршал. — Веди маму к чайному столу и попроси дать дедушке чашку шоколада: он всего охотнее пьет из ее прекрасных рук, пусть от них и пахнет жженой бумагой… Что, Лен, — быстро обернулся он к ключнице, не давая молодой женщине ответить, — правду говорят, что ночью снесло бурей всю крышу с индийского дома?

— Да, барон, правда, как есть всю снесло.

— И потолок поврежден?

— Да, барон, там такие дыры, что не знаю, что с нами и будет, если снова пойдет сильный дождь.

— Очень печально!.. Но в индийском саду ничего не будет ни восстанавливаться, ни подправляться: чем скорее исчезнет эта забава, тем лучше! Позаботьтесь о том, чтобы больную перенесли в маленький круглый павильон.

Услышав это приказание, Лиана взглянула на ключницу. Люди были правы, говоря, что «суровая женщина» походила на привидение. И отвечала она коротко и резко, чтобы не было заметно, как дрожит ее голос.

— В этом нет надобности, барон: больная сама отправится! — сказала Лен в ответ на его приказание, как обычно устремив в пространство неподвижный взгляд.

— Как? Что? Вы с ума сошли? — воскликнул гофмаршал, и Лиана в первый раз увидела, как на этом старческом лице вспыхнул яркий румянец. — Глупости! Не хотите ли уверить меня, что ее разбитые члены могут двигаться, а парализованный язык — говорить?

— Нет, барон, что умерло, то и останется мертвым… С заходом солнца ее не станет.

Лен произнесла это ровным голосом, но ее слова пронзали душу.

Гофмаршал отвернулся и стал смотреть в топившийся камин.

— В самом деле? — воскликнул он нервно.

Лиана, готовившаяся подать ему чашку шоколада, поставила ее опять на стол; она не могла принудить себя подойти теперь к убийце, который вел себя странно: то открывал рот, то, словно забывшись, снова устремлял взгляд на свои болезненно скрюченные пальцы, сжимавшие костыль… Не видел ли он теперь перед собой изувеченный, умирающий «цветок лотоса», указывающий на синие пятна на своей нежной белой шейке?

Старик вдруг поднял голову, будто чувствуя на себе взгляд молодой женщины, причем его взгляд был колючим.

— Ну-с, баронесса! Вы видите, я жду своего шоколада, зачем вы опять поставили его на стол? Может быть, потому что я немного задумался? Ба! Мне показалось, что из золы выглядывает маленький клочок розовой бумажки.

Это было выше сил Лианы, но она воспрянула духом, услышав приближающиеся шаги Майнау.

Он быстро вошел в комнату. Какая разница между первым и сегодняшним утром! Не мельком взглянул он на нее, как тогда, но, забыв всякую предосторожность, устремил свой огненный взгляд на ее лицо и смотрел так, как будто не мог оторваться. Больной старик в своем кресле этого не видел — он сидел спиной к двери, но Лен была поражена; она вдруг стала резко одергивать своею огрубевшей рукой туго накрахмаленный передник и потупила глаза.

— Ты уже здесь, Юлиана? — произнес Майнау небрежно и посмотрел на часы, как будто уточняя время. — Вот зачем вызывали меня, дядя, — обратился он к гофмаршалу, подавая ему карточку. — Герцогиня прислала конного с приглашением на концерт сегодня вечером; он ждет внизу ответа… Герцогиня еще вчера говорила, что ее любимая примадонна проездом в столице и согласилась петь при дворе. Она приехала на один день и завтра уезжает, так что концерт этот незапланированный. Ты, конечно, примешь приглашение?

— Разумеется! Я уже давно изнываю в этой глуши. Ты знаешь, что я всегда готов явиться, когда меня зовут ко двору, хотя бы мне пришлось тащиться туда на четвереньках.

Насмешливо улыбаясь, отворил Майнау дверь и велел лакею передать ответ.

— Это развлечение будет очень кстати, — добавил гофмаршал. — Опустошения, произведенные бурей в садах, расстраивают меня, а кроме этого есть и другие неутешительные вещи… Вот Лен, — он указал, не оглядываясь, туда, где стояла ключница, — докладывала мне сейчас, что с «той», в индийском доме, сегодня все будет кончено… Я всегда чувствую себя нехорошо, когда знаю, что у нас в замке покойник, оттого я два года назад тотчас же отправил в город, в покойницкую, убившегося работника. Но как поступим мы в этом случае?

— Признаюсь, дядя, это ужасно — слышать от тебя такой вопрос! Он в высшей степени возмущает меня! — вскричал раздраженный Майнау. — Как можешь ты так говорить о человеке, который еще дышит? Послали за доктором, Лен? — обратился он к ключнице.

— Нет, барон, к чему? Он помочь ей не может, а только будет мучить ее разными пустяками… Я говорю: ее души уже нет более на земле, иначе она не смотрела бы такими спокойными и неподвижными глазами на Габриеля, который горько рыдает над ней.

— Убирайтесь вы с вашими жалобными причитаниями, Лен! — воскликнул раздраженно гофмаршал. — Если бы вы знали, как не пристало вашему грубому голосу это жалобное нытье, вы и сами замолчали бы. Возмущаешься ты этим, Рауль, или нет, мне все равно, — сказал он, с возрастающим волнением обращаясь к Майнау. — В подобном случае я не стану скрывать своего отвращения. Как говорится, своя рубашка ближе к телу. При подобных обстоятельствах я с ужасом вдыхаю воздух… Я совсем расхвораюсь, если ты не позаботишься, чтобы тотчас же после катастрофы останки были отправлены туда, где им место, то есть на городское кладбище.

Лиана понимала, почему старика охватил ужас, проявившийся и в его голосе, и в нервной дрожи, пробегавшей по его телу. Он не боялся замученной им души, пока она была прикована к изувеченному телу, но как только она отлетит, то, по народному поверью, будет парить над местом своего пристанища до тех пор, пока тело не будет погребено.

— Женщина будет покоиться в могиле под обелиском, — сказал Майнау серьезно и с чувством. — Дядя Гизберт лишил ее отечества, и она была единственной женщиной, которую он любил. Так что по справедливости она должна лежать рядом с ним. А теперь давайте закончим этот печальный разговор.

— Она по справедливости должна лежать рядом с ним? — повторил старик и хрипло захохотал. — Осмелься только, Рауль, и ты узнаешь, на что я способен!.. Я ненавижу эту женщину даже мертвую. Она не должна лежать рядом с ним, хотя бы мне самому пришлось лечь между ними!

Что же это такое?.. Майнау смотрел широко раскрытыми глазами на старика, о котором он сказал: «Дядя скуп, в высшей степени одержим бесом высокомерия, он имеет свои недостатки, но при его благоразумии и холодной натуре никогда не был игрушкой страстей…» Что же, как не долго сдерживаемая безумная страсть, прорывалась теперь в этих резких протестующих жестах, в этих лихорадочно горящих глазах?

Гофмаршал встал и довольно твердым и скорым шагом подошел к ближайшему окну. Он близко прошел мимо Лен, почти касаясь своего тайного беспощадного врага. Глаза его смотрели в пространство; ему и в голову не приходило, что на этом суровом, бесстрастном лице тоже могли отражаться чувства, что эта женщина выследила высокорожденного гофмаршала.

Утренний ветер, врываясь в приоткрытое окно, поднимал надо лбом его тщательно причесанные седые волосы, но он, обыкновенно избегавший малейшего дуновения ветерка, как злейшего врага, теперь не замечал его.

— Я не понимаю тебя, Рауль, — сказал он, стараясь справиться с волнением. — Неужели ты хочешь осрамить моего давно упокоившегося брата?

— Если он не считал срамом приблизить к себе индийскую девушку и боготворить ее… — Тут гофмаршал громко засмеялся. — Дядя! — воскликнул Майнау, нахмурив брови, напоминая ему, что он вышел за границы приличия. — Я только один раз при его жизни был в Шенверте, но помню, что рассказы людей в замке заставляли тогда лихорадочно биться мое сердце. Человек, который бережет предмет своей страсти с такою боязливой нежностью…

Он невольно замолчал при виде зловещего огня, грозно вспыхнувшего в обычно холодных, бесстрастных глазах гофмаршала. Он ведь не подозревал, какой раны касался неосторожной рукой. Соблазнительная оболочка несчастного «цветка лотоса» с тихими, неподвижными глазами готовилась умереть и превратиться в прах, человек же, который когда-то «с боязливою нежностью» нес ее на руках через сады, чтобы ни один камешек не обеспокоил ее дивных ножек, давно уже спал под обелиском вечным сном, а он, отвергнутый, все еще мучился бешеной ревностью и до сих пор не мог простить умершему того, что женщина, внушившая ему безумную страсть, принадлежала брату…

— Эта «боязливая нежность», к счастью, недолго его томила, — сказал он хрипло. — Добрый Гизберт вовремя образумился и отверг этот хваленый «цветок лотоса» как недостойный его.

— У меня нет оснований считать так, дядя.

Как будто вчерашняя буря снова ворвалась в окно и подхватила сухую фигуру придворного гофмаршала — так внезапно отскочил он от окна и теперь стоял перед племянником.

— Нет оснований, Рауль? А разве не основание то, что лежит в белом зале, в ящике стола редкостей, который, к сожалению, кое-чего и лишился? Мне нет надобности напоминать тебе, что это последняя воля и желание, ясно выраженные дядей Гизбертом, были вчера после обеда у тебя в руках.

— И эта записка — единственный документ, на который ты опираешься? — спросил Майнау сурово.

Вспомнив о вчерашней дерзкой выходке старика по отношению к Лиане, он вспыхнул.

— Да, единственный. Но что с тобой, Рауль? Что же может быть более значимым собственноручной подписи умирающего?

— Ты видел, как он писал ее, дядя?

— Нет, сам я не видал: в то время я тоже был болен, но есть свидетель, который присягнет, что каждая буква написана в его присутствии, — жаль, что час тому назад он уехал в город!.. Ты за последнее время стал весьма странно относиться к нашему придворному священнику…

Майнау почти весело засмеялся.

— Любезный дядя, твоего свидетеля я отвергаю и здесь, и перед законом. Так знай же: я объявляю этот документ недействительным и подложным. О да, я верю, что святой отец готов присягнуть, — он поклялся даже спасением своей души, что сам обмакивал умирающему перо в чернила, отчего же ему не поклясться? Господа иезуиты всегда сумеют найти лазейку на небо, даже если не удостоились быть торжественно принятыми туда в числе святых… Я и на самого себя сержусь, что поступал не так, как должны поступать люди с совестью. Меня тут не было, когда умирал дядя. Как один из наследников его огромного состояния я должен был бы действовать вдвойне осмотрительно, а не руководствоваться тем, что написано на клочке бумажки и что не было официально засвидетельствовано. В подобном случае можно и должно основываться только на положениях закона.

— Хорошо, мой друг, — согласился гофмаршал. Он вдруг сделался спокойнее, но было в этом спокойствии что-то зловещее; опираясь обеими руками на костыль, он устремил свои маленькие блестящие глазки на прекрасное лицо племянника. — Так потрудись назвать мне закон, защищающий права женщины из индийского домика! Она свободна как птица, потому что не была законной женой моего брата… Если бы мы стали придерживаться положений закона, то имели бы право тотчас же выставить ее за порог, потому что не было законного завещания, в силу которого она имела бы право на кусок хлеба или приют в Шенверте. Если мы в этом случае не придерживались буквы закона, то и в другом случае не обязаны делать это.

— Да разве это логично, дядя? Значит, потому что мы не были дьявольски жестоки, нам представляется право поступить жестоко в силу незасвидетельствованного последнего распоряжения?.. Положим, дядя Гизберт действительно написал документ, в котором отверг женщину, потому что Габриель не его сын. Что же, спрашиваю я, давало ему право самовольно распорядиться судьбой чужого ребенка? Я еще был молод и неопытен, когда умер дядя Гизберт, так что тогда не думал о законе и тщательном расследовании дела. Для меня довольно было и твоих слов, чтобы поверить, что индианка осмелилась изменить дяде. Я возненавидел ее, потому что искренне любил дядю… Только это некоторым образом и извиняет меня. Впоследствии мальчик своей рабскою покорностью утвердил меня в мысли, что в его жилах нет ни капли гордой, властной крови Майнау; я, как собаку, отталкивал его ногой со своей дороги и всегда одобрял решение определить его в монахи. Теперь же я каюсь в том, что жестоко заблуждался.

После этих торжественных слов воцарилась глубокая тишина. Даже маленький Лео почувствовал, что через минуту произойдет разрыв в доме Майнау, и, прижавшись к молодой женщине, склонил головку набок и устремил широко открытые глаза на серьезное лицо своего отца.

— Не будешь ли ты так добр высказаться яснее? Я стал стар и не могу быстро соображать, особенно когда высказываются новомодные идеи, — проговорил гофмаршал.

Старик гордо выпрямился, и на лице его появилось выражение ледяной неприступности. В эту минуту ему не нужен был костыль — нетерпеливое ожидание придало ему сил и бодрости.

— С удовольствием, любезный дядюшка. Я заявляю коротко и ясно: Габриель не будет ни монахом, ни миссионером.

Он вдруг замолчал и быстро подошел к ключнице — эта крепкая, здоровая женщина вскрикнула и пошатнулась, как от удара. Лиана успела ее поддержать и довела до стула.

— Вам дурно, Лен? — спросил заботливо Майнау, наклонившись к ней.

— О, Боже избавь, барон. Еще ни разу за всю мою долгую жизнь мне не было так хорошо, как сейчас, — пробормотала Лен, полуплача, полусмеясь. — У меня только немного потемнело в глазах, и по глупости своей я решила, что небо должно разверзнуться… О Господи, Отец небесный! — Она глубоко вздохнула и закрыла передником свое сильно покрасневшее лицо.

Гофмаршал бросил на нее сердитый взгляд. Даже будучи сильно взволнованным, он не мог допустить, чтобы служанка осмелилась сесть в его присутствии, тем более что она заявила, что ей хорошо.

— Итак, Габриель не будет ни монахом, ни миссионером? — спросил он насмешливо и отвернулся, чтобы не раздражаться бестактностью ключницы. — Могу ли я узнать, каково высокое предназначение этого драгоценного экземпляра человеческого рода?

— Дядя, этот тон меня больше не смущает. Долго имел я слабость опасаться твоего «милого тона»; я разыгрывал роль холодного насмешника только для того, чтобы не сделаться, как «человек сентиментальный», сам предметом насмешек. Но теперь я отрекаюсь от тех из моих товарищей, для которых приемлем этот тон… Я твердо убежден в том, что Габриель — мой двоюродный брат. Если ты, как первый наследник необъятного состояния дяди Гизберта, не захочешь выделить ему часть своего богатства, что ж, не надо. Принудить тебя никто не может, потому что Габриель — незаконнорожденный… Но я не стану придерживаться положений светского правосудия, а буду руководствоваться собственною совестью: я дам мальчику имя его отца и средства, приличные его положению, и усыновлю его.

Разрыв совершился, а также и отречение. Но изворотливый придворный, который в серьезных диспутах бывал весьма запальчив, когда его ставили перед фактом, демонстрировал внешнее спокойствие, чтобы получить перевес над противником.

— Всему этому могут быть только две причины, — сказал он холодно и резко, — или ты болен, — тут он порывистым движением указал на лоб, — или ты, как я уже давно догадываюсь, попал в сети красных кос. Скорее можно предположить последнее — и это твое несчастье. Горе тебе, Рауль! Я знаю женщин этого сорта, но, слава Богу, они редко встречаются. От огненных волос и белоснежной кожи их исходит фосфорический огонь, как от русалок; своим дыханием они зажигают огонь, который не умеют погасить… Они сильны духом, но у них не пылкая душа. Они блещут красноречием, но их сердцу незнакомы безумие любви и страстная преданность. Еще на земле ты будешь гореть в огне и вспомнишь мои слова! Ну вот, ты уже побледнел…

— И неудивительно! Кровь стынет в жилах от твоих слов! Хотя, к сожалению, я не слишком к этому чувствителен, но в этом случае каждое слово равняется пощечине… Должен ли я напомнить тебе о твоих сединах?

— Не беспокойся. Я хорошо знаю, что делаю и говорю. Я предостерегал тебя относительно мачехи моего внука. А теперь лелей ее в своем сердце, которое никогда не могло понять набожной, благочестивой, горячо любившей тебя моей дочери Валерии! Что же касается твоего нового протеже — я говорю о мальчишке из индийского домика, — то я не буду даром тратить слова — это дело церкви. Его душа и тело — ее неразделимая собственность, и она сумеет ответить тебе, если ты осмелишься заявить на него свои права. Слава и честь Господу, которому она служит! С Его всесильной помощью она всегда укрощала непокорных, как отдельных лиц, так и целые нации; ты проиграешь, как и все те, кто вооружается против нее и венчает ее слуг мученическим венцом. В конце концов мы все-таки одержим верх.

Он повернулся к Майнау спиной и хотел было уйти, но, сделав шаг, остановился и стукнул о паркет костылем.

— Ну, Лен, вы все еще не отдохнули? Не правда ли, в мягких шелковых креслах замка сидится очень покойно? — насмешливо проворчал он.

Ключница, с напряженным вниманием следившая за происходящим, так увлеклась, что позабыла обо всем, но, услышав стук костыля, она испуганно вскочила.

— Поставьте мой завтрак на поднос, — приказал гофмаршал, — и несите за мной в мой рабочий кабинет: я хочу побыть один.

Он вышел. Костыль его стучал о паркет, а связка ключей у пояса Лен и посуда на серебряном подносе звенели ему в такт. Душа гофмаршала кипела гневом; женщина же, покорно и молча следовавшая за ним, трепетала от радости, но и от негодования. Охотнее всего она вылила бы шоколад под ноги этому «желтому скелету» во фраке, который осмелился так дурно отозваться о чистом ангеле.

В ту минуту, когда за вышедшими захлопнулась дверь, Лиана, стоявшая все время в оконной нише, быстро подбежала к Майнау и, взяв его правую руку, поднесла ее к губам.

— Что ты делаешь, Лиана! — воскликнул он, отнимая руку.

Но вдруг лицо его просветлело, он раскрыл объятия, и молодая женщина в первый раз доверчиво прижалась к его груди.

Лео, бледный от удивления, стоял, сцепив за спиной руки; он, который всегда свободно высказывал свое мнение, безмолвно смотрел теперь на эту необыкновенную сцену. Лиана с улыбкой притянула его к себе, и он и ревниво, и ласково обнял маленькими ручонками ее за талию. Эти три прекрасные фигуры представляли группу, достойную служить олицетворением семейного счастья, мира и согласия.

— И все-таки мне завтра же придется расстаться с вами, — уныло сказал Майнау. — После всего, что произошло, ты не можешь оставаться здесь, Лиана, а я не могу оставить Шенверт, пока не будут решены насущные вопросы и не окончится борьба.

— Я останусь с тобой, Майнау, — сказала она решительно. Лиана знала, что его неминуемо ожидают ужасные открытия, а потому в эти тяжелые минуты ее присутствие было необходимо. — Ты говоришь о борьбе, но неужели я должна оставить тебя одного? Я и здесь могу жить так же изолированно, как и в Волькерсгаузене; с гофмаршалом мне нет более надобности встречаться.

— Один раз тебе все-таки придется с ним встретиться, — прервал он ее и с любовью убрал с ее лба прядку. — Ты слышала, он собирается сегодня ко двору, хотя бы даже ему пришлось ползти на четвереньках. И я поеду, но это в последний раз. Лиана, можешь ли ты преодолеть себя и поехать со мной, если я буду очень просить тебя об этом?

— Я поеду с тобой куда угодно, — сказала она твердо, хотя выражение испуга промелькнуло на ее нежном лице. Сердце молодой женщины тревожно забилось при мысли, что она еще раз должна предстать пред той, кого считала своим злейшим врагом, поскольку она готова была настроить против нее все силы природы, чтобы только лишить ее занимаемого ею положения, отобрать у нее сердце, которое отдалось ей вчера навеки.

Глава 23

Гофмаршал оставался весь день в своей комнате, обедал один и ни разу не позвал к себе даже Лео. Прислуга замка была поражена, потому что молодой барон обедал с Лео и его новым наставником на половине баронессы… Он послал в город за доктором и сам пошел с ним в индийский домик к умирающей, и в его присутствии, со всею осторожностью и стараясь поменьше шуметь, прикрыли потолок поврежденного бурей домика, чтобы жгучие лучи солнца не падали на больную. Различные животные, населявшие «Кашмирскую долину», были заперты в их зимних помещениях, и молодой барон собственноручно перекрыл воду, с шумом струившуюся в фонтане: даже малейший шум не должен был тревожить больную.

Этого было достаточно, чтобы изменилось настроение прислуги. Умирающая женщина, которую столько лет обзывали бесполезной нахлебницей, вдруг сделалась несчастной страдалицей. Когда же барон Майнау, серьезный и довольный собой, возвратился из индийского сада, лакеи стали ходить на цыпочках по коридорам, а в конюшнях и сараях умолкли песни и смех, как будто умирающая лежала в самом замке…

Ганна тоже ходила с красными от слез глазами. Она пережила сегодня два необыкновенных события. Первое: она видела в замочную скважину, как господин барон поцеловал ее госпожу; второе: она была первый раз в жизни в индийском домике. Ее послали с чашкой бульона для Лен, не отходившей от умирающей. После этого Ганна плакала не переставая, говоря, что живет среди варваров и невежд, потому что никто, кроме суровой, грубоватой Лен, не заботился о больной, которая, что образованному человеку ясно с первого взгляда, не кто иная, как чужестранная принцесса.

Такое же потрясающее впечатление произвел индийский домик на Майнау. Лицо, которое он в детстве, сгорая от любопытства, жаждал увидеть украдкой, а потом с отвращением избегал, думая, что оно должно носить печать ужасного падения, а его черты обезображены безумием, — это лицо видел он теперь пред собой на белых подушках, бледное, спокойное, сохранившее свою дивную красоту. Это была не неверная возлюбленная дяди Гизберта, не мать Габриеля, а непорочное умирающее дитя, лепесток белой розы, отделенный дуновением ветерка от родной чашечки и сброшенный на землю на погибель… Проницательный, неподкупный ум второй жены пролил яркий свет на непроглядную тьму прошедшего, но еще более яркий свет исходил от этого кроткого личика. Теперь Майнау знал, что в его безупречном благородном Шенверте также совершались преступления, только он не находил нужным замечать и тщательно расследовать их, хотя много странного подмечал тогда его неокрепший ум. Он чувствовал себя безмерно виноватым, так как по своему легкомыслию слепо доверился дяде, считая его неподкупным и честным человеком. Майнау не предпринимал скучных расследований, поскольку это помешало бы ему наслаждаться жизнью… Теперь же он потерял доверие к дяде, однако должен был, к своему стыду, сознаться, что, случись все это несколькими месяцами раньше, он и не подумал бы вмешаться в эту неприятную историю… Но теперь, подвигнутый женщиной с сильным характером, он понял, что уже не изменить того, что допустил своим равнодушием и эгоизмом. Потухающие глаза умирающей под опущенными веками не видели, как он привлек к своему сердцу несчастного ребенка, в немом отчаянии ловившего последнее дыхание матери; она не слыхала, как бедного «незаконнорожденного» нежно называли «милый сын»; она понимала это так же мало, как и сам мальчик, который не хотел быть ничьим сыном, кроме как ее, этой умирающей, сердце которой согревало его, отвергнутого холодным, беспощадным светом… Пока Майнау мог упрекнуть гофмаршала только в том, что и он слепо верил своему брату. Конечно, в подлоге документа, которого более не существовало, гофмаршал не принимал участия — уж слишком спокойно ссылался он на него сегодня. Священник преследовал свои цели, как и в истории с письмом, которую он сумел по-своему преподнести гофмаршалу, не открывая ему, однако, истины. Этим успокаивал себя Майнау, хотя твердо знал, что честное имя Майнау пострадает, если продолжить расследование событий прошлого.

Поздно вечером отправилась и Лиана в индийский домик. К Майнау прибыл посланец из Волькерсгаузена по спешному делу, и он надолго засел с ним в кабинете. Лео прекрасно чувствовал себя в обществе нового наставника — он очень скоро привязался к нему… Непривычная, могильная тишина поразила молодую женщину, когда она оказалась за проволочной оградой, будто темная сила, парившая над бамбуковым домом, поглотила все живые существа в воздухе и на земле. Удивительным было то, что любимцы дяди Гизберта умирали все вместе. Его чудная муза, эта великолепная «Кашмирская долина», пышно расцветавшая под северным небом, имела теперь жалкий вид. «Чем скорее исчезнет эта забава, тем лучше», — сказал гофмаршал… Молодой женщине пришлось идти то по дорожкам, заваленным отломанными сучьями, то по осыпавшимся лепесткам роз, а там, где на больших лужайках красовались штамбовые розы, стояли только их стволы, верхушки же были сломаны, подобно тому, как своевольная рука ребенка срывает чашечки цветов, оставляя голые стебельки. Везде, куда ни взглянешь, опустошение, только индийский храм после дождя блистал еще ярче, а синее безоблачное небо ясно отражалось в спокойной поверхности пруда, будто его волны, гонимые вчера ураганом, не заливали мраморные ступени, доставая до средины стен храма. На его затопленных берегах расцвели за ночь сотни белых лилий, северных «водяных роз», покачивающихся на широких листьях, между тем как индийские цветы уныло склоняли свои увядающие головки.

Что произошло бы в душе убийцы из Шенвертского замка, если бы он мог бросить хоть один взгляд на эту кровать? О, он всячески старался избежать этого! Лиана видела, что окна его комнаты, выходившие на индийский сад, были наглухо закрыты. Красота баядерки в последние минуты ее жизни была даже ослепительнее, чем в то время, когда возбудила в сухой душе придворного всепоглощающую страсть. Лен снова облачила это легчайшее тело, эту «снежинку», в кисейное облако, потому что «она всегда это любила». На незаметно дышавшей груди лежало ожерелье из монет, а левая рука ее сжимала висевший на цепочке амулет. Синеватые полупрозрачные веки слегка приподнялись, и стали видны ее потухающие глаза. Но блаженная улыбка, замершая на ее полуоткрытых устах, будет унесена ею под красный обелиск.

— Не думайте, баронесса, что я плачу об этой несчастной душе, — сказала Лен глухим голосом, когда Лиана ласково взглянула на нее. — Я любила ее, — продолжала Лен, — так искренне любила, как будто она была моим ребенком, и именно потому я и крещусь, говоря: «Слава Богу, страдания ее закончились!» Это и было причиной того, что сегодня утром я готова была заплакать и, наверное, задохнулась бы от радости, если бы не вскрикнула. Потом я пришла в этот домик, где видела столько горя и страдания, и наплакалась вдоволь — тут я могла плакать! Не для чего больше продолжать комедию, можно сбросить с себя маску и не смотреть почтительно мошеннику и негодяю в глаза, которые с превеликим удовольствием выцарапала бы. Не гневайтесь на меня, баронесса, но я должна наконец высказаться. Я иногда задаюсь вопросом: наяву ли все это происходит? А потом мною овладевают сомнение и страх: что, как тот, с бритой головой, опять перевернет все по-своему, несмотря на желание барона? Надо поторопиться и опередить его. Да что тут говорить, баронесса! Вы, воистину, добрый ангел, которого Бог послал нам. Его долготерпению пришел конец, и наш молодой барон прозрел. Когда он сегодня утром вошел в столовую и взглянул на вас, я тотчас поняла, что пробил час… Короче говоря, Габриель обязан вам своим счастьем, вашему уму и вашему доброму сердцу, так кому как не вам следует довести это дело до конца? Молодой барон тут ничего не сделает — не прогневайтесь, баронесса. Он слишком долго был суров к Габриелю, чтобы наши сердца — то есть мое и его — так скоро расположились к нему. Сегодня утром я попыталась поговорить с ним, но ничего не вышло: доктор был рядом, и я стояла, как немая… Габриель, выдь-ка на минуту! Свежий воздух необходим тебе, как хлеб, а мне надо кое-что сказать доброй баронессе.

Мальчик, на плечо которого Лиана покровительственно положила руку, встал, вышел в сад и сел там на скамейку под розовым кустом, откуда мог сквозь разбитые стекла видеть тростниковую постель.

— Значит, молодой барон больше не хочет признавать действительной записку, которую будто бы писал покойный барон? Что тому причина, я не знаю. Я только могу благодарить за это Бога, — продолжала ключница. — Хуже всего то, что завяжется беспощадная война, прости Господи, с попом и что мы ее проиграем — это верно, как то, что солнце сияет на небе. Вы видели сегодня гофмаршала: он засмеялся молодому барону в лицо… Но и я кое-что знаю. — Она понизила голос до шепота. — Вот тут, баронесса, тоже есть записка, написанная покойным бароном, в которой каждая буква действительно писана им — это происходило на моих глазах. — Старушка указала на левую руку умирающей: — Она держит ее в руке, вернее серебряный медальон в виде книжки, и в нем лежит записка… Бедное, несчастное создание! Неужели у этих чудовищ не разрывается сердце? Они твердят, что она изменила своему возлюбленному, а она тринадцать лет лежит и бережет заботливее, чем собственное дитя, маленькую записочку, невзирая на боль в пальцах, которыми она судорожно сжимает свое сокровище из страха, что его отнимут у нее. А ведь это единственное, что у нее осталось от него, и потому она думает, что каждый, кто приближается к ней, хочет непременно отнять его.

Молодая женщина вспомнила момент, когда священник протянул руку к медальону, вспомнила, как охватил ужас больную женщину, как тут же вмешалась Лен, как она стала между священником и больной. Нервная дрожь пробежала по ее телу при мысли, что в этих бледных, похолодевших детских пальчиках находится доказательство, ожидающее своего часа. Священник, сам того не зная, чуть не завладел им, но лукавый не шепнул ему в тот момент на ухо: «Уничтожь его!»

— Видите, баронесса, только когда случилась беда, эта несчастная увидела меня в первый раз, и то мельком, и не обратила на меня внимания, — продолжала ключница. — Я всегда была некрасивой грубой женщиной, а потому и не могла рассчитывать на большее. Когда покойный барон привез ее в Шенверт, то никому не позволил приближаться к индийскому домику. Барон вел себя как сумасшедший и требовал того же от прислуги. Она не должна была ни смотреть на нас, ни говорить с нами. Бывало, она, как малое дитя, бегает по коридорам замка и не дается в руки своему драгоценному, а когда он бросится за ней бежать, она вдруг повернется и вмиг повиснет у него на шее. Верите ли, баронесса, бывало, так бы и заключила в свои грубые объятия это воздушное существо в красной кофточке и белой кисейной юбочке, да и задушила бы ее от избытка чувств. Посмотрите-ка на нее! Такая прелесть не скоро еще родится на свет!

Ее голос вдруг оборвался; она встала и нежно, с гордостью матери поправила синевато-черные косы, лежавшие с обеих сторон на едва вздымавшейся груди.

— Да, не раз взвешивал он на руке эти волосы и целовал их, — вздохнула она и остановилась у кровати. — Он, может быть, как и я, думал, что они тяжелее самой этой маленькой девочки. Только они всегда были украшены жемчугом, рубинами и золотыми монетами. Все это я должна была отдать господину гофмаршалу… У нее была ученая камеристка, которую барон вывез из Парижа или уж не знаю откуда, и она прислуживала ей. Она была добра с ней, как ангел, но желтокожая ведьма худо отплатила ей!.. Раз утром барон упал замертво, и его часа два не могли привести в чувство, а когда он пришел в себя, у него началось помешательство, по-ихнему меланхолия, признаки которой уже замечали за ним. С этой минуты гофмаршал и капеллан, теперешний придворный священник, сделались хозяевами в замке. Я уже говорила вам, что все в замке были заодно с этими двумя негодяями. Не хочу вас еще больше расстраивать, баронесса, но что сотворила эта камеристка! Она выдумала постыдную сказку, будто бедная женщина влюбилась в красивого берейтора Иосифа, и рассказала об этом больному барону. За это она, уезжая домой, увезла с собой не одну тысячу талеров… Вот я и пришла в индийский домик потихоньку, чтобы мой муж этого не знал. Вижу, сидит тут она на корточках на этой самой кровати, голодная, одичавшая. Она так боялась гофмаршала, что предпочитала голодать и спать на несвежей постели, только бы не отодвигать задвижек… Я до сих пор не понимаю, как он не заметил, что я ее поддерживала. Может быть, я вовсе не так глупа, как он всегда говорит… Шесть месяцев сидела она, как пленница, в этом домике. Она томилась по человеку, который не хотел больше о ней и слышать; а жалоб ее и слез я до конца своих дней не забуду… Потом родился Габриель, и с той минуты приставили сюда «суровую и грубую Лен»… Иногда бывала я и у больного барона, когда мой муж страдал припадками головокружения. Тогда я должна была прислуживать барону и знаю, что это было ему приятно… Сколько раз ее имя было у меня на языке, сколько раз хотелось сказать ему, что у него есть сын и что все, что ему наговорили, — бессовестная ложь! Но я должна была молчать, потому что если бы он и поверил мне, то в минуту слабости рассказал бы все капеллану, и тогда меня тотчас же выгнали бы, а у двух несчастных в индийском домике не осталось бы никого в целом свете, кто был бы добр к ним.

Лиана горячо пожала ей руку. Эта женщина обладала такой бездной любви и так самоотверженно заботилась о двух несчастных, как ни одна мать не станет заботиться о собственной плоти и крови…

Старушка покраснела и испуганно опустила глаза, когда прекрасная ручка Лианы сжала ее огрубевшую руку.

— Когда стало ясно, что барон вот-вот умрет, — продолжала Лен, еще больше волнуясь, — господин гофмаршал и капеллан не оставляли его ни на минуту. Они по очереди стерегли его, опасаясь, что все может пойти не так, как они спланировали. И все-таки случилось так, что гофмаршал, где-то простудившись, заболел, а капеллан должен был ехать в город причащать католического принца Адольфа — это была Божья воля. Все должно было так случиться, потому что, как только бритая голова выехала из ворот, у моего мужа так сильно стала кружиться голова, что он не мог встать с дивана. И вот меня призвали в красную комнату! Когда я подавала лекарство больному барону, он велел раздвинуть тяжелые шторы на окнах. Солнце осветило его кровать, и точно завеса упала с его глаз: он взглянул на меня так выразительно и вдруг погладил мою руку, точно благодарил за услугу. Молнией блеснула у меня в голове мысль: «Надо рискнуть!» И я выбежала из комнаты. Минут через десять пробралась я с бедной женщиной на руках через заросли можжевельника к маленькой двери правого флигеля, за которой начиналась винтовая лестница. Никто не видел нас, никто и не подозревал, что произошло то, за что гофмаршал переколотил бы всю прислугу, если бы узнал. Я отворила дверь в красную комнату, и сердце замерло у меня от страха: она вырвалась и побежала вперед с криком, которого я никогда не забуду. Бедняжка! От ее гордого и прекрасного возлюбленного осталась одна только тень. Она бросилась рядом с ним на кровать… Ах! Возле его желтого худого лица она казалась еще свежее и прекраснее, напоминая нежный лепесток яблоневого цветка на фоне зеленого шелкового одеяла. Сначала он строго смотрел на нее, пока она, как прежде, не обвила руки вокруг его шеи и не прижалась своим личиком к его лицу. Тогда он стал гладить ее волосы, а она начала говорить с ним на своем языке, так что я ни слова не поняла. Она говорила скоро-скоро, словно торопилась высказать ему все, что томило ее сердце. По мере того как она говорила, его глаза делались все больше и горели все ярче — кровь бросилась ему в лицо… Тут и я рассказала ему все, что было у меня на душе… Господи Боже мой! Как я испугалась: я думала, что он сейчас же умрет. Он хотел что-то сказать и не мог. Тогда он написал на бумажке: «Можете ли вы найти законных свидетелей?» Я покачала головой: это было невозможно, да, я думаю, что он и сам это понимал. Тогда он опять начал писать и, как мне показалось, очень долго. Пот выступил у него на лбу; в его глазах я видела страх и поняла его: это был страх за прекрасное любимое существо. А эта женщина не переставая гладила его и была так счастлива тем, что могла опять находиться около него… Наконец он закончил писать, и я должна была зажечь свечку и принести сургуч. Он поставил две большие печати на записке своим дорогим перстнем, который потом подарил гофмаршалу, и все это сделал он сам. Но так как силы его были слабы, мне пришлось крепко прижать его руку, чтобы герб вышел яснее на сургуче. Потом он посмотрел на печать через стекло, и, должно быть, вышло очень хорошо, потому что он одобрительно качнул головой. Он показал мне записку, и я должна была прочитать вслух, кому она адресована. Я прочла по слогам: «Барону Раулю фон Майнау». Он передал было мне записку на сохранение, но она вскочила, вырвала ее у меня из рук и начала целовать; потом выбросила из маленькой серебряной книжечки на пол все, что в ней было, и положила в нее записку… Нечто вроде улыбки мелькнуло на его лице, и он сделал мне знак, точно хотел сказать, что записка пока надежно спрятана. Потом опять начал ласкать и целовать ее последний раз в своей жизни; он это знал, но она не догадывалась об этом… Она не хотела уходить от него, когда он подал мне знак унести ее обратно в домик. Она расплакалась, как ребенок, но, будучи кроткой и послушной, как только он серьезно посмотрел на нее и поднял палец, она вышла… Если бы она всегда была так послушна! Но, повидавшись с ним, она стала еще сильнее тосковать по нему; она даже не смотрела на маленького Габриеля, так сильно томила ее разлука. Вот тут-то и случилось несчастье. Она ускользнула от меня и побежала в замок, и там, в коридоре, перед комнатой больного, поймал ее гофмаршал… Что потом случилось — этого никто не знает и не узнает никогда. Хотела ли она кричать и поэтому он вцепился ей в горло, или от бешеной ревности хотел задушить ее — мне неизвестно. Но что он душил ее, я знаю от нее самой, потому что понимала ее взгляд так же ясно, как будто она высказывала мне это словами. Сначала ее рассудок был совершенно здоров, пока придворный священник не начал ей проповедовать. Наконец однажды она так ужасно закричала, как только может кричать человек, подвергнувшийся пытке… Господи, как он пустился тогда бежать! Больше он уж и не являлся, но этого было достаточно — бедный мозг ее был поражен окончательно… Теперь я все сказала вам, баронесса; прошу вас, возьмите эту цепочку с серебряной книжкой.

— Не сейчас же! — с ужасом воскликнула Лиана.

Она подошла к кровати и наклонилась над умирающей, приоткрытые глаза которой уже стали застывать, хотя грудь ее все еще едва заметно поднималась и опускалась.

— Я никогда себе не простила бы, если бы ее глаза еще раз открылись в ту минуту, когда я дотронусь до ее талисмана, и она унесла бы это последнее впечатление с собой в могилу, — сказала молодая женщина, отступая. — Когда все кончится, придите за мной, хотя бы это случилось посреди ночи. Вы правы, я должна забрать из ее руки документ. Но пока она жива, не следует трогать эту бедную ручку… Лен, мне жаль, что приходится вас упрекнуть: вы должны были еще тогда, несмотря ни на что, отдать записку тому, кому она была предназначена.

— Баронесса!.. — воскликнула ключница. — Вы говорите это теперь, когда все так счастливо устроилось, но тогда!.. Я была совершенно одна, все были против меня. С такими сильными противниками, как гофмаршал и священник, мне одной не справиться. Человек и искуснее меня не знал бы, что делать. А молодой барон! Да разве он тогда взялся бы расследовать это дело? Господи Боже мой! Ведь это не башмак, который можно поставить под стекло, а потом это стекло снять!..

Густая краска разлилась по лицу молодой женщины, и испуганная ключница замолчала.

— Ах, что я болтаю! — сказала она немного погодя. — Теперь, конечно, все изменилось. Вы сегодня сами слышали, баронесса, что он пинал этого ребенка, как собаку, которую хотят убрать со своей дороги… Я скажу вам, что тогда вышло бы: барон взял бы у меня записку, показал бы ее обоим господам, те громко рассмеялись бы и заявили, что им лучше знать, как все было, потому что дни и ночи проводили у кровати больного. Меня же обвинили бы в обмане — это так же верно, как то, что дважды два — четыре, — и выгнали бы за ворота… Нет, нет, тогда надо было наблюдать и выжидать… К тому же я не знала, что в той записке, я ведь стояла далеко, когда покойный писал; а когда он подал мне бумагу, то велел прочесть лишь кому она предназначалась… Недавно, когда она крепко заснула после большой дозы морфия, я взяла у нее книжку и хотела заглянуть в нее, но не могла открыть — она точно запаяна со всех сторон: не видно ни замка, ни пружины. Я думаю, что ее придется сломать.

— Тем лучше, — сказала Лиана.

Она подошла к двери и позвала Габриеля. Было уже поздно, слишком поздно, чтобы рассказать обо всем Майнау, прежде чем они поедут во дворец, — он сказал ей, что на этот раз он должен непременно принять приглашение. Да ей и самой пора было одеваться. Ее возмущала мысль, что она должна наряжаться, стоять перед зеркалом в эти ужасные минуты, когда в индийском домике умирает несчастная женщина… Она торопливо ушла оттуда, чтобы успеть еще отыскать Майнау и хоть в двух словах сообщить ему самое главное, но она не нашла его, а один из лакеев доложил ей, что барон вследствие известий, полученных из Волькерсгаузена, вышел неизвестно куда, может быть, к садовнику. Расстроенная, пошла она в свои комнаты.

Глава 24

На обширном дворе Шенвертского замка стоял экипаж, запряженный серыми рысаками, а у самого подъезда — карета гофмаршала. Его толстому кучеру не составляло никакого труда управлять лошадьми. Это были прекрасные смирные животные; они стояли покорно, как овцы, между тем как серые рысаки фыркали и нетерпеливо били копытами.

— Бестии! — буркнул гофмаршал, спускаясь в своем кресле по ступеням лестницы.

Он мог бы и сойти, но берег свои силы, зная, что во дворце ему придется немало стоять в присутствии высочайших особ.

Внизу, в вестибюле, в ожидании прохаживался Майнау, и в ту минуту, как лакеи спускали кресло со ступенек на мозаичный пол, из бокового коридора вышел человек. Увидев гофмаршала, он ускорил шаг и вышел в стеклянную дверь.

Гофмаршал выпрямился в своем кресле, точно не верил своим глазам.

— Это, кажется, негодяй Даммер, которого следовало бы давно прогнать? — обратился он к Майнау.

— Да, дядя.

— Так как же он смеет здесь так sans façons[23] прогуливаться? — обратился он раздраженно к лакеям.

— Он ужинал в людской, барон, — нерешительно ответил один из них.

Гофмаршал мгновенно встал на ноги.

— В моей людской, за моим столом?

— Любезный дядя, и на людскую, и на стол, мне кажется, и я имею некоторое право, не так ли? — сказал спокойно Майнау. — Даммер привез мне известие из Волькерсгаузена и может возвратиться туда только завтра. Неужели же вынудить его голодать в Шенверте? Он сделал глупость, попавшись тебе на глаза, но здесь он с моего позволения.

— А, понимаю! Ты ведь филантроп и, верно, устроил в Волькерсгаузене исправительный дом, нечто вроде колонии преступников. Очень хорошо!..

Гофмаршал опять опустился в свое кресло.

— Даммер забылся пред тобою. Само собой разумеется, его тотчас же удалили из Шенверта. — Майнау говорил с невозмутимым спокойствием. — Но ведь ему многое пришлось терпеть. Мы не должны забывать, что имеем дело с людьми, а не с собаками, которых наказывают кнутом за естественное для них поведение… — Густая краска, залившая его лицо, свидетельствовала о том, что у него воскресла в памяти сцена, когда он, вспылив, забылся до того, что поднял руку на человека. — Вместе с ним пострадал бы и его невинный старый отец. Даммер получил строгий выговор и переведен в Волькерсгаузен. Вот мы и квиты!

— В самом деле? Ты думаешь? Заключен мир между гофмаршалом фон Майнау и негодяем! Ну, хорошо, хорошо, пусть все идет своим чередом, но и у самой длинной нитки есть конец… Потрудись на этот раз выехать первым: я не желаю, чтобы твои бешеные животные скакали за мной.

— Я жду жену, дядя.

Почти одновременно с этими словами послышался шелест шелкового платья, и Лиана сошла в вестибюль.

Майнау предупредил ее, что дамы должны быть в бальных туалетах, и она надела свое затканное серебром подвенечное платье. Большие изумруды из ее ожерелья блестели в волнах ее роскошных золотистых волос, придерживая цветки белых фиалок.

— Ах, какой сюрприз нашему двору! — воскликнул гофмаршал. Он был взбешен: ему и в голову не приходило, что она тоже поедет. — Allez toujours, madame![24] — сказал он, быстро отодвинувшись с креслом, чтобы пропустить ее.

Лиана, видимо, колебалась: ей не хотелось проходить мимо разволновавшегося старика.

Майнау подал ей руку и вывел из вестибюля.

— Моя невеста мила, как Белоснежка, но прекрасное лицо ее печально, — шепнул он ей нежно на ухо.

— Мне многое надо рассказать тебе; мне кажется, что я ступаю по раскаленным углям. Если бы мы поскорее могли вернуться домой!

— Терпение! Я постараюсь побыстрее соблюсти формальности при дворе, а потом умчусь оттуда, держа в объятиях свою возлюбленную.

Он помог ей сесть в экипаж. Серые рысаки рванули с места, а за ними крупной рысью поскакали гнедые лошади гофмаршала.

В столице привыкли смотреть на второй брак Майнау, несмотря на знатное происхождение молодой женщины, как на мезальянс. Многие полагали, что ее взяли в замок в качестве ключницы и гувернантки, а кто-то рассказывал, что она в черном шелковом переднике, со связкой ключей в руках прохаживается по кухне, погребам и прачечным… И это баронесса фон Майнау, супруга самого богатого человека в государстве!.. Все были возмущены этим. Боже, как очаровательно наивна и неопытна была в подобных вещах первая жена, как неотразимо привлекательна и с каким достоинством умела она держать себя! Она была не госпожой, а феей, благородной лилией своего аристократического дома! Она явилась на свет только для того, чтобы для нее плелись дорогие кружева, приготовлялось лучшее шампанское и чтобы осчастливливать тех, кто будет носить ее на руках, украшать ее стройную фигурку и служить ей. Если бы кто-нибудь спросил ее, где находится кухня в Шенверте, то она, прелестная и в гневе, ударила бы дерзкого хлыстом. А вот в конюшне она была как у себя дома, как в своем будуаре, и даже знаменитые жасминовые духи не могли иногда заглушить запаха конюшни, которым пропитывались ее платья; но это было так аристократично и так оригинально! Второй жены барона никто в столице не видел; знали только, что она высокого роста и рыжая, а воображение дорисовывало и широкие плечи, и большого размера ноги, и красные руки, и неизбежные веснушки… К тому же все привыкли к тому, что барон Майнау живет в столице холостяком, и на последнем большом приеме на лукавый вопрос, как поживает его молодая жена, он ответил, пожав плечами: «Я думаю, что хорошо; я три дня не был в Шенверте…» В довершение всего, никто не сомневался, что его отъезд означает, что развод — дело решенное… И вдруг он входит в концертный зал герцогского дворца под руку с молодой женщиной, одетой во все белое, — платье, белые атласные туфельки, цветы в волосах. Все существо ее дышало такой белоснежной, строгой и такой холодной красотой, как будто это была ледяная королева со снежных гор.

Герцогиня желала придать особый блеск этому вечеру. Это был первый придворный концерт после смерти герцога и, как предполагали, первый маленький, по-видимому, импровизированный, бал, которым она хотела повеселить придворную молодежь. В концертном зале и прилегавших к нему других залах было светло как днем. Все люстры и канделябры проливали ослепительный свет, а в зимнем саду, замыкавшем анфиладу комнат, искрились огненные фонтаны из колоссальных лилий и ландышей белого стекла, возвышавшихся над массой тропических растений. Туалеты дам отличались особенной роскошью и разнообразием. Драгоценные камни сверкали в волосах, на белых шеях, на тяжелом атласе и воздушном газе платьев; блестящие веера трепетали, и со всех, как молодых, так и старых, прекрасных и безобразных уст звучало злоречие, слова лести, тайной любви и скрытой зависти. И весь этот говор мгновенно стих при появлении «владельцев Шенверта». Так вот какова сделавшаяся почти мифом вторая жена Майнау! Так горда и спокойна! И она нисколько не смущена и не взволнована, представ перед этим блестящим придворным обществом! И что же это за новая прихоть чудака, что вел ее под руку? Своим фиктивным браком, заключенным по известному лишь ему расчету, он поставил графиню Трахенберг в щекотливое положение. Как будто стыдясь этого, он прятал ее до сих пор ото всех; при дворе она была предметом насмешек, и все считали, что прошение о разводе было уже на пути в Рим. И как раз теперь, когда это ни у кого не вызывало сомнений, он вдруг явился с ней ко двору и с таким видом, точно хотел сказать: «Полюбуйтесь, мой вкус еще совсем не дурен! Даже для своей комедии я не мог отказаться от пристрастия к изящному. Посмотрите-ка на осмеянную вами, прежде чем я отправлю ее домой!» Мужчины думали, что тщеславие окончательно свело его с ума: нельзя было представить себе ничего гармоничнее этих двух высоких, стройных фигур, шедших рядом! Первая его жена, как бабочка, всегда летала впереди него, а когда случалось, что она, соблюдая правила этикета, клала свои хорошенькие пальчики на его руку, чуть ли не смешно было видеть рядом с ним ее миниатюрную фигурку. Еще вторая жена не пересекла огромный зал, как уже сложилось мнение, что она Лорелея, а он — слепой глупец.

Никто, конечно, не заметил, что он вдруг крепче прижал к себе ее белую руку, как будто раскаиваясь, что выставил свою молодую жену перед этими жадными взглядами. Никто не услышал нежных слов, исполненных внезапно вспыхнувшей ревности, которые он шептал ей; никто не понял его, когда он торжественно представил свою жену нескольким пожилым дамам, — все воспринимали это как очередной фарс, в котором он, по своему обыкновению, заставил принимать участие как бедную жертву, так и всех присутствующих.

Вдруг оркестр замолк; все остановились и устремили взгляды на боковую дверь, из которой должна была выйти герцогиня. Дверь торжественно распахнулась, и в зал вошла герцогиня в сопровождении обоих маленьких принцев, нескольких дам и кавалеров.

В эту минуту Лиана невольно взглянула на Майнау. Его лицо вспыхнуло ярким румянцем, и злая улыбка заиграла на его губах.

— А! В палевом платье, и гранатовые цветы в локонах! — сказал он тихо, не отвечая на взгляд молодой женщины. — Лиана, посмотри-ка на прекрасную герцогиню! Такой она была на том балу, когда дала мне слово стать моею. Блаженные воспоминания! И вот их-то она и хочет сегодня во мне пробудить!

И в самом деле, герцогиня была ослепительно хороша. Необыкновенный палевый цвет платья с глубоким вырезом и короткими пышными рукавами, яркие, пунцовые цветы, небрежно ниспадавшие на лоб с ее черных волос, придавали ее восковому, бескровному лицу какую-то демоническую красоту. А грациозные движения, необыкновенно радостная улыбка на бледно-розовых губах, слегка раздувавшиеся ноздри и большие огненные глаза невольно заставили Лиану вспомнить о мифических существах, которые насмерть затанцовывают своих возлюбленных… Что, если Майнау опять попадет под ее очарование?.. Молодая женщина внутренне затрепетала и так крепко прижалась к нему, что он мог слышать ускоренное биение ее растревоженного сердца.

— Рауль! — шепнула она, напоминая ему о своем присутствии.

Он невольно вздрогнул: этот нежный звук, казалось, исходил из самого сердца и первый раз коснулся его слуха; в первый раз вся душа Лианы отразилась в больших серо-голубых глазах, искавших его взгляда, и на виду у входившей герцогини и у всего двора этот взгляд сказал ему, что он любим.

Герцогиня замедлила шаг. Точно темное облако спустилось на ее сияющее лицо, а красиво очерченные брови нахмурились. Белое, затканное серебром платье, сиявшее, подобно лунному лучу, среди разноцветных платьев, казалось, изумило ее. Она, по-видимому как и все, была удивлена появлением молодой женщины на сегодняшнем вечере, но быстро овладела собой и пошла вперед, благосклонно кланяясь на обе стороны, отличила особенным вниманием гофмаршала, которого давно не было видно при дворе, милостиво протянув ему для поцелуя руку и коротко поприветствовав его. Медленно проходя мимо длинного ряда приглашенных, она каждого осчастливила ласковым словом. Ее веер, осыпанный бриллиантами, сверкал разноцветными огнями, палевый газ, покрывавший атласное платье, походил на облако, освещенное золотистыми лучами солнца. Наконец она остановилась перед Лианой.

— Что я вижу! Мы думали, что ученая отшельница Шенверта питает отвращение к развлечениям, а потому и не решились послать лично вам приглашение на наш музыкальный вечер, — сказала она холодно и как бы извиняясь.

Лиана вспыхнула и посмотрела на мужа, но Майнау, похоже, не замечал досады герцогини, ставшей причиной такой неделикатности с ее стороны.

— Ваше высочество, ввиду предстоящего продолжительного путешествия можно сделать исключение, — сказал он своим обычным, пропитанным насмешкою тоном. — Я потому предложил сегодня баронессе сопровождать меня, что мы через несколько дней уезжаем.

— В самом деле, барон Майнау? — воскликнула герцогиня с радостным изумлением. — Это путешествие на Восток, подобно лихорадке, волнует вашу кровь. Мне кажется, вы не отложили бы его даже и в том случае, если бы все вокруг пылало… Хорошо же! Придет время, когда вы устанете путешествовать и возвратитесь к нам, может быть, более обходительным, чем теперь.

Лицо ее преобразилось: она услышала подтверждение, что страстно желаемая ею катастрофа неминуемо произойдет через несколько дней. Однако ее возмутили гордое спокойствие и уверенность этой молодой женщины, стоявшей рядом с Майнау. Разве не собралась она ехать к себе домой и оставить Шенверт навсегда? Однако ей даже в голову не приходило убрать свою руку, которая как бы по праву продолжала лежать на его руке.

— Вы будете рады снова увидеть ваш тихий Рюдисдорф? — спросила она, искоса враждебно взглянув на ненавистную руку.

— Я отложила свою поездку в Рюдисдорф, ваше высочество, — смущенно призналась Лиана: ей тяжело было выговорить это, но нельзя было не ответить на прямой вопрос.

Герцогиня невольно отступила; грациозно поднятая рука ее, державшая веер, бессильно опустилась, скользнув по атласному платью.

— Как! Вы остаетесь? — И вдруг ироническая улыбка мелькнула на ее побледневших губах. — А, понимаю! Вы так великодушны, что не хотите покидать нашего доброго гофмаршала, — проговорила она быстро, благосклонно кивнув подошедшему гофмаршалу.

В зале стоял шум, и он с напряженным вниманием ловил каждое слово.

— Осмелюсь сообщить вашему высочеству, что ваш старый верный гофмаршал никак не участвовал в принятии этих решений, — пояснил он, торжественно приложив руку к сердцу.

— Это правда: дядя ничего не знает о моих намерениях, — подтвердил Майнау. Он сказал это совершенно спокойно и довольно громко, как будто говорил для окружающих. — Как бы ни желал я оставить его в заботливых руках, но в этом случае я себе ближе всех. Я не могу решиться на разлуку с женой, и она, по своей бесконечной доброте, согласилась ехать со мной.

Это было сказано так серьезно, как будто эти уста никогда не открывались для оскорбительных насмешек, как будто он никогда безжалостно не способствовал пересудам и злоречию беспощадных языков, обсуждавших стоявшую рядом с ним стройную, молчаливую молодую женщину. Герцогиня начала вдруг нервно обмахиваться веером, как будто в зале стало невыносимо душно.

— Опять новый каприз, барон Майнау? — сказала она, напрасно стараясь, чтобы это прозвучало весело и насмешливо. — До сих пор вы ревниво устраняли все, что могло хоть сколько-нибудь затмить личность самого путешественника, — вы один хотели быть сказочным принцем… И вдруг появление возле вас современной леди Стэнхоуп[25]! Недурно! Это возбудит громадный интерес и толки в свете.

— Ненадолго, ваше высочество, — сказал Майнау со спокойной улыбкой, — потому что я еду не на Восток с моей леди Стэнхоуп, а во Францию, в мое уединенное имение Бланкано.

Герцогиня отвернулась и подала знак начинать концерт. Те, которые знали ее ближе, затрепетали: неестественно широко открытые глаза, мертвенно-бледное лицо и выдвинутый подбородок свидетельствовали о том, что пощады от нее не стоило ждать никому.

Глава 25

Придворный оркестр играл виртуозно, примадонна пела великолепно, и герцогиня сама подала сигнал аплодировать, а во время антракта осыпала иностранную певицу знаками своего благоволения. Все шло как по писаному, гости держались непринужденно. Все требования этикета исполнялись так строго, что Лиана думала, что только ее одну терзает тревога, заставляющая болезненно сжиматься сердце. Она не могла без страха смотреть на медузин профиль герцогини. Там, среди офицеров, сидели резко выделявшиеся своими парадными одеяниями две черные фигуры — то были гофмаршал и придворный священник. Лиана по выражению лица гофмаршала ясно поняла, о чем именно он с таким волнением шептал своему соседу, и с гневом отвела от них взгляд. Священник без стеснения смотрел на нее с таким демоническим выражением, как будто мысленно повторял ужасные слова: «Я буду все выносить, молча и терпеливо, и вы не избавитесь от меня никогда…» Но теперь она больше не боялась его. Человек, стоявший возле ее кресла, скрестив руки на груди и прислонясь к стене, охранял ее; он был достаточно силен и телом и духом, чтобы раздавить ехидну, которая пыталась разрушить его семейное счастье… Если бы только скорее покинуть этот зал и этих нарядных людей! Но час освобождения еще не пробил.

Невероятное известие, что Майнау хочет переселиться со своей молодой женой во Францию, переходило из уст в уста, и после концерта толпа любопытных окружила его, чтобы услышать подтверждение этой новости от него самого. Затем на долю Майнау выпало счастье открыть с герцогиней бал.

— Проводите меня, пожалуйста, в соседний зал, — потребовала она, прерывая вальс. — Здесь слишком светло и многолюдно! Настоящая тропическая жара.

Они вышли из большого зала, а прочие пары унес вихрь вальса.

— Вы неподражаемо играете вашу новую роль, барон Майнау, — вполголоса сказала герцогиня, проходя мимо буфета, к которому подошли некоторые из гостей, вскочившие со своих мест при ее уходе, но она милостиво кивнула им, предлагая не церемониться.

— Могу я узнать название пьесы, которую играет двор и в которой я, сам того не зная, принимаю участие? — отозвался Майнау в том же тоне, каким заговорила с ним герцогиня.

— Мефистофель!.. — Она грациозно погрозила ему веером. — Не мы играем — мы для этого слишком угнетены и утомлены внутренней борьбой. К тому же мы не одарены гениальным талантом барона Майнау, который так мастерски умеет выводить на сцену внутреннее побуждение… Ну что же, я скажу вам: в зале все перешептываются о том, что сегодня разыгрывается второе действие драмы «Месть».

С этими словами она вошла в зимний сад. Быстро проходя по анфиладе комнат, они оба не заметили, что в соседнем с зимним садом, как им показалось, пустом зале сидели двое мужчин: гофмаршал и его друг — придворный священник. Перед ними стояло фруктовое мороженое и шампанское; но наблюдательный глаз заметил бы, что мороженое таяло, а нетронутое шампанское перестало уже искриться.

Майнау резко опустил свою руку, так что рука герцогини, потеряв опору, бессильно повисла. Они стояли одни под широкими листьями пальмы. Над их головами спускались со стеклянного потолка бесчисленные ветки ползучих тропических растений; при ослепительном свете газа палевое атласное платье прекрасной, но бледной герцогини отливало каким-то металлическим блеском, и она походила на сказочную Золушку, осыпанную золотым дождем.

— Совершенно удовлетворенная месть не нуждается во втором действии: она, подобно пчеле, умирает в то мгновение, как вонзает жало, — сказал Майнау, слегка побледнев.

Герцогиня бросила на него огненный взгляд.

— О, pardon! Значит, там, в зале, ошиблись, — сказала она, пожимая своими красивыми плечами. — Ну, так есть какая-нибудь другая причина! То, в чем вы хотите уверить нас по своей мимолетной прихоти, так же невероятно, как и предположение, что гранатовое дерево со своими пурпурными цветами может расти на леднике… Пусть эта рыжеволосая графиня Юлиана со своею неизменной глубокомысленной миной, с сомнительной ученостью внушает вам уважение, но ведь любить такую женщину нельзя.

— Вы говорите о такой страсти, какую и я когда-то испытывал, — отметил Майнау ледяным тоном: его возмутило то, что она произнесла дорогое ему имя. — Что в ней было мало силы, доказывает то, что она бесследно исчезла.

Герцогиня отшатнулась от него со стоном, как будто в нее вонзили смертоносное оружие.

— Если действительно, как вы говорите, — продолжал он неумолимо, — такая женщина редко бывает любима, то и слава Богу! Тогда я, может быть, понемногу избавлюсь от мучительной ревности, которую прежде никогда не испытывал и которая так часто терзает меня теперь… Я объясню вашему высочеству, почему я сегодня здесь в сопровождении золотоволосой графини Юлианы. Это не второй акт «Мести», но раскаяние, публичное извинение перед моей оскорбленною женой.

Герцогиня захохотала так громко и истерично, точно у нее начался нервный припадок.

— Извините! — воскликнула она, как бы задыхаясь от смеха. — Но все это настолько невероятно! Отважный дуэлянт, неугомонный забияка… — pardon! — храбрый воин, беспощадный насмешник, не признающий женских добродетелей, раскаявшись, извиняется перед графиней с рыжими косами! Никогда люди не перестанут смеяться над львом, смиряющимся перед пряхой!

Он сделал шаг назад. Ее голову украшала корона, от этой женщины, управлявшей государством от имени малолетнего сына, зависело благоденствие подданных, а она стояла перед ним, безумно хохоча, забыв о достоинстве, которое стремится сберечь даже простолюдинка.

— Ваше высочество! Дуэлянту и неугомонному забияке не занимать мужества, — проговорил он, слегка нахмурив брови, — но насмешнику Майнау, легкомысленному преследователю женщин, нужна гораздо большая сила воли, чтобы признаться перед «добрыми людьми» в своем внутреннем перерождении и показать, что ревностный сторонник браков по расчету имеет одно только желание — снискать любовь собственной жены. Но я должен хоть чем-нибудь искупить свою вину перед золотоволосой графиней Юлианой, чистой девушкой с пылкой, артистической душой, со смелыми, независимыми взглядами… Я решился наложить на себя эту епитимью, прежде чем позволю себе вкусить нового счастья.

Веер выскользнул из рук герцогини и, сверкая, повис на тонкой цепочке, прикрепленной к поясу. Повернувшись к Майнау спиной, она остановилась перед чудным, во всем цвету, померанцевым деревом и начала торопливо обрывать его цветки, как будто не желая, чтобы эти роскошные ветки украсил хотя бы один плод… Она молчала. Ни один звук не слетел с ее похолодевших губ, только нервные движения рук выдавали ее отчаяние, и он посочувствовал ей.

— Я желал бы, насколько это возможно, искупить все безумства моей жизни, — продолжал он. — В ней так много того, чего я должен стыдиться, потому что нередко я совершал поступки, забывая о чести и благородстве… Натуры своей я, конечно, переделать не могу. Я ненавижу тех, кто ненавидит меня, и обуздать свой нрав я не в состоянии, но раскаиваюсь в том, что был слишком жесток в своем стремлении отомстить… Ваше высочество, я искренне желаю, чтобы счастье и спокойствие водворились там, где некогда я старался поселить несчастье и страдание.

Герцогиня обернулась к нему с совершенно изменившимся лицом.

— Да кто же вам говорит, барон Майнау, что я несчастлива? — спросила она холодно и насмешливо.

Она вдруг выпрямилась, как будто стояла на ступенях трона и давала аудиенцию подданному. Принять гордую, повелительную осанку ей вполне удалось, но не так вышло с ее взглядом: черные глаза горели диким огнем оскорбленной женщины.

— Я счастлива! Я могу одной ногой раздавить тех, кого ненавижу, потому что я имею власть! Я могу разрушить надежды тех, кто мечтает о счастье и блаженстве, потому что и на это у меня хватит власти! Для гордой, честолюбивой женщины иметь власть — значит быть счастливой. Заметьте это, барон фон Майнау! Ваше скромное желание совершенно излишне, и вы сами в этом убедитесь.

С этими словами герцогиня направилась к двери, но на пороге остановилась и, указывая на ряд отворенных дверей, посмотрела на него через плечо.

— Вот идет она, кроткая и бледная, как холодная лунная ночь, — произнесла она с дьявольской улыбкой, показывая свои маленькие белые зубы. — Право, барон Майнау, вам можно позавидовать… Но один совет я дала бы вам: не ездите во Францию! Пожалуй, только температура Сицилии может растопить холод такой строгой добродетели и самонадеянной женственности.

Лиана шла неторопливо под руку с камергером, с которым танцевала вальс. Герцогиня вышла из зимнего сада, а Майнау остановился в дверях в ожидании своей жены. Приближающаяся пара задержалась у противоположной двери, чтобы пропустить шедшую с гордо поднятой головой герцогиню, но та остановилась прямо перед молодою женщиной.

— Любезная баронесса Майнау, — начала она твердо, но несколько глуховатым голосом, — вас увозят от нас… Вы действительно призваны держать дом и мужа в «нежных, но крепких руках». Держите их покрепче, чтобы призрак не исчез в ту минуту, когда вам будет казаться, что он никуда не денется. Мотылек должен порхать — это его жизненная потребность… А пока счастливого пути, прекрасная невеста!

Она грациозно подняла судорожно сжатые руки и, раскрыв их, осыпала плечи и грудь молодой женщины дождем измятых, неузнаваемых померанцевых цветов и опять взяла в руку веер.

— Господин Ливен, я желаю танцевать галоп с графом Брандау, — обратилась она громко к камергеру.

Тот полетел передать стройному лейтенанту повеление герцогини. Слегка кивнув поклонившейся Лиане, герцогиня прошла в концертный зал.

— Мотылек не улетит больше, будь спокойна, — сказал Майнау с веселой улыбкой, привлекая к себе Лиану через порог зимнего сада и страстно и нежно прижимая ее к груди. — Он никогда не был мотыльком по своей сути и если бы раньше нашел свою Лиану, то ему не пришлось бы теперь сожалеть о стольких безрассудных поступках.

Ничего не отвечая, она робко высвободилась из его объятий и указала на соседний зал, где видела сидящих в углу друзей. Теперь они встали и последовали за герцогиней в зал.

— А, вот и вы! Где же вы прятались, господин гофмаршал? — спросила герцогиня. Граф Брандау стоял перед ней, склонившись чуть ли не до земли, а гофмаршал, явно смущенный, подошел ближе. — Что за чудеса! Барон Майнау намерен переселиться во Францию! Вы тоже поедете туда?

Гофмаршал отскочил в ужасе.

— Я, ваше высочество?! — воскликнул он дрожащим голосом. — Скорее в могилу! Лучше я буду скитаться из дома в дом, нежели проведу хотя один день с моим… развращенным племянником!.. Я остаюсь в Шенверте, и если вы, ваше высочество, соблаговолите хотя бы изредка пролить милостивый луч света на одинокую жизнь своего верного слуги, то пусть по-прежнему Шенверт будет целью ваших прогулок верхом…

— Господин фон Майнау, — прервала она его холодно и сурово, принимая почтительно предложенную ей графом Брандау руку, — я слышала, что буря сломала и вашу великолепную музу, а она-то преимущественно и привлекала меня в «Кашмирскую долину». Теперь же все в прошлом, в прошлом! К тому же я должна сознаться, что до сих пор прихожу в ужас, вспоминая о происшествии с порохом, которое чуть не стоило зрения наследному принцу и его брату. Вы понимаете, что нужны годы, чтобы такие ужасы изгладились из материнского сердца.

С эстрады зазвучали звуки галопа, и прекрасная герцогиня понеслась со своим кавалером, высокомерно кивнув совсем уничтоженному гофмаршалу. «Необычайно раздраженная и взволнованная», — шептали между собой некоторые жаждущие скандала дамы. Гофмаршал с минуту постоял с дрожавшими коленями, мрачно глядя вслед удалявшейся герцогине… Непонятно, неслыханно! Уж не встают ли предки из своих могил и не указывают ли они пальцами на него? Неужели вот-вот разверзнется земля, чтобы поглотить злополучного, заклейменного?.. Он впал в немилость — он, который скорее желал бы умереть, чем пережить такое несчастье! И все это произошло не по его вине, вдруг, точно набежало грозовое облако. А минут через десять поразительная новость будет переходить из уст в уста, и сотни взглядов и пальцев будут со злорадством устремлены на впавшего в немилость гофмаршала… Он торопливо вышел из зала.

Вскоре после кареты гофмаршала подъехал к порталу[26] герцогского дворца экипаж, запряженный серыми рысаками.

— Моя миссия выполнена — я могу наконец увезти невесту домой, — шепнул Майнау Лиане, помогая ей сесть в экипаж.

Глава 26

Майнау опять сидел на козлах и правил лошадьми, а Лиана устроилась в углу кареты, но теперь это была не «серая монахиня» с холодной решимостью в сердце, некогда всеми осмеянная, но счастливая женщина в дорогом подвенечном платье, тяжелый шлейф которого расстилался на белых атласных подушках экипажа. В волосах ее сверкали изумруды, а прекрасные умные глаза молодой женщины восторженно следили за каждым движением красавца мужа, для которого она навсегда распрощалась со своей холодной замкнутостью и забыла оскорбления, нанесенные ее гордости.

Была тихая теплая ночь… Бледная луна плыла по темному безоблачному небу, освещая землю мягким серебристым светом. В парке за неподвижным прудом величественные липы Майенфеста слились в одну бесформенную массу; в их тени бесследно растворилась рыбачья деревня, как будто исполинская рука погрузила в воду эту герцогскую игрушку… Лиана не знала, что там в первый раз было названо герцогине ее имя, что графиню с рыжими косами призвали под липы только для того, чтобы использовать ее для осуществления давно задуманной мести. Но она, тем не менее, с содроганием отвернулась: огромная темная масса деревьев, мертвая неподвижность поверхности пруда имели какой-то зловещий вид. Молодой женщине и без того приходилось бороться с тяжелыми ощущениями. Она знала, что в ехавшей перед ними карете сидел также и придворный священник, который как тень всюду следовал за гофмаршалом. Она видела из гардеробной, как он сел в карету и захлопнул дверцу… Этот ужасный священник был уже в Шенверте, когда она входила в замок перед поездкой. Он на самом деле имел отвагу и настойчивость хищного зверя, преследующего намеченную им жертву… Сильный страх овладел ею, когда они выехали из леса и стали спускаться в живописную, освещенную луной Шенвертскую долину. Там, внизу, ехала карета гофмаршала; было видно, как сверкнули стекла, прежде чем она исчезла за можжевеловыми кустами. Лиане потребовалось все ее мужество, чтобы не попросить мужа везти ее прямо в Волькерсгаузен, не заезжая в Шенверт…

В ту минуту, когда серые рысаки как вкопанные остановились у подъезда замка, точно из земли выросшая Лен уже стояла у подножки экипажа.

— Час тому назад все кончилось, баронесса, — шепнула она задыхаясь. — Тот, с бритой головой, тоже приехал, как раз перед вами. Он вполне может еще сегодня ночью потребовать от меня все ее украшения для передачи их гофмаршалу, как уже было в тот раз.

— Я скоро приду, — сказала Лиана.

Она выпрыгнула из кареты, а Лен тем временем возвратилась в индийский домик. Теперь для молодой женщины наступил тяжелый, ужасный момент: она должна была рассказать Майнау о случившемся у смертного одра Гизберта, рассказать ему все, что знала. А потом они с ним пойдут в индийский домик и он сам возьмет злополучную маленькую серебряную книжечку.

Майнау не заметил ключницу и спокойно повел Лиану в ее комнаты. Они оба невольно отступили назад, когда перешли из голубого будуара в соседний зал: на столе посреди комнаты горела лампа, а рядом стоял гофмаршал, выпрямившись и слегка опираясь правой рукой о край стола.

— Извините, баронесса, что я явился в ваши комнаты, — сказал он с холодною вежливостью. — Но уже одиннадцатый час, и я сомневался, что ваш супруг согласится переговорить со мною еще сегодня; а поскольку это крайне необходимо, я предпочел подождать его здесь.

Майнау оставил руку жены и твердым шагом подошел к старику.

— Вот он я, дядя! И охотно пришел бы к тебе наверх, если бы ты этого потребовал. Что ты хочешь сказать мне? — спросил он спокойно, но с видом человека, который не собирается выполнять несообразные требования.

— Что я хочу сказать тебе? — повторил гофмаршал, сдерживая гнев. — Прежде всего я желал бы запретить тебе называть меня дядей. Ты сегодня сказал, что решил распрощаться с прежними друзьями. Я же с ними и душой и сердцем, плотью и кровью, значит, этот разрыв разлучает тебя навсегда и с братом твоего отца.

— Я сумею перенести эту потерю, — сказал Майнау, побледнев, но ровным голосом. — Будущее покажет, выиграл ли ты, все поставив на карту. Один из так называемых друзей поспешил сообщить мне, когда я уезжал из герцогского замка, что ты из-за меня попал в опалу. — При роковом слове «опала» гофмаршал поднял руки, как бы не желая слышать его. — Такая жалкая, мелочная месть человеку, не причастному к этому делу, может вызвать только отвращение. Неужели тебе не остается ничего иного, как поскорее отделаться от своих единственных родных людей, отказаться от всего, что на самом деле могло стать целью твоей жизни, и обречь себя на одинокое будущее? Наверное, это должно было непременно случиться сейчас, в эту же ночь, чтобы ты мог уже завтра утром известить о своем полном разрыве с падшим племянником и именем Бога молить о возвращении герцогского благоволения? Чего же лишаешься ты…

— Чего я лишаюсь? — крикнул гофмаршал. — Солнечного света, необходимого мне, чтобы жить! Я умру, если эта опала продлится хотя бы месяц… Что ты об этом думаешь, меня не заботит.

Проговорив последние слова, он пошатнулся и, чувствуя, что не в силах более стоять на ногах, опустился в ближайшее кресло. Майнау с презрением повернулся к нему спиной.

— В таком случае я не буду напрасно тратить слова, — проговорил он, пожав плечами. — Я считал своим долгом еще раз напомнить тебе о твоих родственных чувствах к Лео.

— Ага! Вот мы наконец и добрались до того пункта, который вынудил меня искать встречи с тобой… Мой внук, сын моей единственной дочери…

— Мой сын, — прервал его Майнау все так же совершенно спокойно. Повернув голову, он посмотрел на старика. — Само собой разумеется, он останется при мне.

— Ни за что! На какое-то время ты сможешь утащить его во Францию — я, конечно, не в силах этому воспрепятствовать. Но не далее как через несколько месяцев ты поймешь, что значит дерзко бросать вызов всесильной светской и духовной власти.

— Я мог бы испугаться, — сказал Майнау с иронией, — если бы не стоял крепко на ногах… Я знаю, какой удар ты готовишься нанести. Ты думаешь, что если у моего сына-католика мать протестантка и если я выбрал для него законоучителем либерального богослова, то церковь считает себя вправе потребовать принадлежащую ей душу, чтобы спасти ее. Разумеется, права отца не принимаются в расчет папской властью. Да и кто же станет спорить о такой мелочи в то время, когда приговоры светской власти и решения представителей народа считаются в Риме мыльными пузырями!.. Я мог бы перейти на сторону врагов клерикальной партии, если бы не предпочитал один ожидать на своем рубеже нападения толпы черных. Пусть приходят.

— И придут, будь в этом уверен! Твое отступничество будет наказано, как и должно быть! — воскликнул гофмаршал желчно. — Пеняй на себя, на свой строптивый дух, на свою беспокойную голову, с которой ты рассчитываешь одержать победу; но из-за нее-то ты и потерпишь фиаско! Спроси завтра у любого придворного, и он скажет тебе, что ты этим вечером был не в своем уме. Человек в здравом рассудке…

— Не несет высоко поднятой голову, а пресмыкается перед власть имущими, хочешь ты сказать?

— Я хочу сказать, что твои поступки и вообще твое поведение в последние дни так странны, что требуют оценки медиков! — заключил старик, будучи вне себя от клокотавшей в нем ярости.

— А! Так вот брешь, в которую хочет ворваться светская власть! — Мертвенная бледность залила прекрасное лицо Майнау. Он был невероятно зол, но, скрестив на груди руки, проговорил небрежно, хотя и едко: — Удивляюсь тебе: ты, такой опытный дипломат и придворный, — и вдруг в гневе выдаешь тайно обдуманный план действий… Так значит, когда борьба с клерикалами счастливо завершится, тогда выступит на сцену суд и объявит человека безумным только потому, что он отстаивал свои интересы и что многочисленное придворное общество, конечно же, с герцогиней во главе, подтвердит под присягой, что он однажды вечером был не в своем уме.

Гофмаршал поднялся с места.

— Я попрошу в моем присутствии не злословить о герцогине! — отчеканил он отвратительно резким голосом. — Впрочем, я намеренно открыл тебе так называемый план действий. Ты должен его знать, потому что я не хочу доводить дело до крайности и, как Майнау, считаю своим долгом, насколько возможно, избежать скандала. Но я не отступлю ни на йоту от своих требований в память о моей усопшей, истинно веровавшей дочери, а потому спрашиваю тебя коротко и ясно: отдашь ли ты добровольно мне Лео, на которого я имею такое же святое право, как и ты?

Далее он не мог продолжать, так как Майнау прервал его речь громким смехом. В этот момент молодая женщина проскользнула в уборную, а оттуда вышла к колоннаде. Нельзя было медлить ни минуты. Беспримерная выходка гофмаршала свидетельствовала о том, что, выдвигая несправедливые требования, он рассчитывает на могущественную поддержку. Уверенный в победе гофмаршал, этот жалкий убийца, должен был вторично пасть, и на этот раз по своей вине! Как же болело ее сердце за Майнау! Как любила она его, выдержавшего так мужественно неизбежные последствия своей любви к ней!

Она забыла, что оставила в зале накидку с капюшоном; не заметила, как прислушивавшиеся к спорящим лакеи отступили перед ней, когда она, с непокрытой головой и обнаженными плечами, в роскошном бальном наряде выбежала из замка.

Индийский сад предстал перед Лианой опять в том же волшебном виде, освещенный серебристыми лучами бледной луны, как и в первую ночь, проведенную ею в Шенверте; но как эти ночи отличались одна от другой! Еще сегодня, несмотря на поздний час, суждено было карающей руке Немезиды совершить переворот в доме Майнау столь же молниеносно, как буря сокрушила могучую банановую пальму.

Лиана шла так быстро, как будто не касалась земли, однако среди ночной тишины шелест ее длинного шлейфа казался очень громким. Войдя в густую аллею, любимое место попугаев и обезьян, она вздрогнула и остановилась, так как услышала звук чьих-то шагов.

— Кто тут? — спросила она, из предосторожности отступая к началу аллеи.

— Егерь Даммер, баронесса, — ответил человек, явно смутившись.

Она свободнее вздохнула и пошла вперед, а он, почтительно поклонившись, прошел мимо и остановился у противоположного конца аллеи. Бросив взгляд в сторону, она поняла, что привело сюда Даммера: опустив глаза и пряча вспыхнувшее лицо, сделала книксен одна из хорошеньких служанок замка. У молодых людей, разлученных переводом егеря в Волькерсгаузен, здесь было свидание. У Лианы точно гора свалилась с плеч при мысли, что поблизости находятся живые люди.

Дверь индийского домика была заперта, окна завешены, а разбитые стекла двери заменены досками. Лиана тихо постучала, и осторожная рука чуть отодвинула в сторону одну из плетеных шторок. Вслед за тем дверь бесшумно отворилась.

— Если бы черный пришел, так не попасть бы ему сюда, — шепнула Лен, опять закрывая дверь на задвижку.

Покойница лежала на своей тростниковой кровати, покрытая белым полотном, а в кресле полулежал утомленный Габриель — он спал крепким сном. Ключница прикрыла его теплым одеялом. Его печальное личико казалось еще бледнее на фоне темной обивки кресла. Эта картина освещалась трепещущим пламенем восковых свечей, горевших в серебряном канделябре.

— Тоже остаток прежнего величия, который мне удалось спасти от жадного старика, — сказала ключница, указывая на великолепный канделябр. — Бедняжка была такой же госпожой в замке, как и другие, — пусть же будут отданы ей последние почести.

Лен осторожно откинула покрывало. Сердце бедного «цветка лотоса» перестало биться, а между тем казалось, что прекрасная белая «водяная роза» на ее груди мерно поднимается от дыхания. Подушка и платье покойницы были усыпаны этими цветами.

— Их принес Габриель, — сказала Лен. — Это были ее любимые цветы, и бедный мальчик не раз получал за них побои от садовника, когда попадался ему у пруда.

С этими словами она нежно приподняла голову умершей, а Лиана дрожащими руками сняла с шеи цепочку; также легко вынула она и книжечку из похолодевших пальцев: они не оказывали уже ни малейшего сопротивления… Молодая женщина надела на свою шею цепочку, а злополучную книжечку спрятала на груди.

— До завтра, — сказала она Лен тихо и вышла из домика.

Какое-то необъяснимое чувство стеснило ей грудь и заставило замереть сердце, как будто, надев на себя серебряную цепочку, она приближала собственную смерть. Напрасно всматривалась она с веранды в темноту, напрасно прислушивалась, затаив дыхание, к малейшему шороху — не было ни единого признака присутствия поблизости живого существа. Егерь и его невеста, испуганные ее появлением, наверняка ушли уже из сада. Но, сходя со ступенек веранды, она невольно содрогнулась — ей было страшно идти одной, но она постеснялась снова постучаться в запертую дверь и попросить Лен проводить ее. Медлить тоже было нельзя: на ней лежала ответственность за каждую лишнюю минуту борьбы Майнау за своего сына.

Она быстро сбежала по ступенькам и миновала кусты роз, но тут увидела того, чье присутствие предугадывала; лицо его было бледно и расстроено, и белое пятно тонзуры как-то странно выделялось на его темных кудрявых волосах, когда он, торжественно кланяясь, наклонил голову.

В первую минуту кровь молодой женщины застыла в жилах от страха, но затем ее охватил такой гнев, какого она до этого момента никогда еще не испытывала. И это чувство одержало верх — оно сделало ее суровой, беспощадной… Подобрав платье, чтобы и край его не коснулся заграждавшего ей дорогу человека, Лиана стала обходить его, не отвечая на поклон. Но он снова загородил ей дорогу и даже осмелился коснуться ее обнаженных рук, желая удержать ее. При этом прикосновении Лиана побледнела и с силой оттолкнула его руку. Она несколько раз вытерла кружевным рукавом то место, которого коснулись его пальцы.

— Безжалостная! — воскликнул он. — Вы выходите от умирающей…

— От умершей… от умершей в язычестве, то есть, как мы, христиане, говорим, умершей телом и душой. Вам лучше знать, принимает ли Бог душу только из рук священника, хотя бы эти руки и совершили подлог и другие преступления против совести. Уйдите с дороги! — потребовала она гордо и запальчиво. — Настоящим священникам я уважительно уступаю дорогу, и, слава Богу, у нас еще есть такие! А вы открыли мне свои карты, и я вижу, что в вас нет и капли благочестия, так что меня не удивляют театральные фразы, которые я слышала из ваших уст. Пропустите меня!

— Куда вам спешить? — спросил он насмешливо, но голос его выдавал сильнейшее волнение. — Вы успеете увидеть, как произойдет окончательный разрыв между дядей и племянником, как распрекрасный господин фон Майнау разорвет все свои прежние связи и отношения, чтобы принадлежать исключительно вам.

Значит, он опять подсматривал, притаившись за колоннами у стеклянной двери, а потом последовал за ней, как и в первую ночь. Ей наконец удалось пройти мимо него, но она вынуждена была идти по берегу пруда, так как он снова нагнал ее.

— Да, исключительно вам, баронесса! Ваша угроза покинуть Шенверт, без сомнения, бросила его к вашим ногам. Но как и когда это произошло? Я отдал бы полжизни, чтобы узнать это… Сегодня в концертном зале вы торжествовали: вы гордитесь своим мужем, но долго ли так будет? «Мотылек должен порхать», — сказала герцогиня, и я добавлю: яркий мотылек должен порхать, чтобы свет мог удивляться радужной расцветке этого исключительного существа. Вы можете рассчитывать самое большее на один год безоблачного счастья и ни одним днем более.

— Ну и замечательно! — воскликнула она, подняв голову. Невольно отступая перед священником, Лиана была уже у самой кромки воды. Тут она остановилась, скрестив на груди руки, а прекрасное лицо ее, освещенное луной, излучало неподдельный восторг. — Один только год? Нет, целый год невыразимого счастья! Я люблю его, люблю всей душой и буду вечно любить, и за этот год взаимной любви я буду благодарна ему всю жизнь.

Сдавленный крик бешенства и отчаяния вырвался из груди священника.

— Вы клевещете на себя, — воскликнул он, — чтобы ублажить вашу трахенбергскую гордость осознанием того, что этот Майнау действительно хоть на мгновение, но у ваших ног… Вы не можете любить того, кто при мне и многих других обходился с вами с такой ледяной холодностью, который всему свету демонстрировал, что ему неприятно даже прикасаться к вам. Он оскорблял вас так, как может мужчина оскорбить женщину, желая сделать ей больно, и вы хотите уверить меня, что не чувствовали боли, не замечали оскорблений и не краснеете сейчас при воспоминании о них? Посмотритесь в это прозрачное зеркало! — Он указал на неподвижную поверхность воды. — Взгляните в ваши собственные глаза там! Вы ведь не сможете еще раз сказать, что за минутную прихоть осчастливите его упоительным блаженством любви!

Она действительно взглянула на воду, испытывая неописуемый страх, который вызывал в ней устремленный на ее лицо огненный взгляд священника.

— Вы ведь любите этот пруд, прекрасная баронесса, — сказал он негромко, как будто открывал ей тайну. — Вы как-то сказали, что предпочитаете его нежные волны моему прикосновению. Посмотрите, как он манит вас!

Она содрогнулась и с ужасом взглянула на него.

— Вы боитесь меня? — спросил он с сардонической улыбкой. — Ведь я ничего от вас не требую, кроме признания пред этим неподвижным зеркалом, что вы не настолько чувствуете влечение к «тому» и отвращение ко мне, как стараетесь уверить меня.

Она призвала на помощь все свое мужество и всю силу воли.

— Это неслыханно!.. По какому праву требуете вы от меня объяснений? Я протестантка, а не ваша духовная дочь; я — госпожа в Шенверте, а вы гость; я — женщина, свято хранящая верность, а вы — клятвопреступник. Я могла бы, продемонстрировав вам, что есть моя гордость, молча уйти, но так как вы угрожаете мне, знайте же: я не боюсь вас и презираю до глубины души уже потому, что вы осмеливаетесь так дерзко обсуждать и опошлять первую и единственную любовь женщины.

Лиана хотела было уйти, но сильные руки обхватили ее.

— Если я не могу, то и он не должен прикасаться к вам! — прокричал он.

Она хотела позвать на помощь, но горячие губы прижались к ее губам… затем толчок — и стройная женская фигурка мгновенно полетела в расступившиеся воды пруда… Страшный крик пронесся над водой, но это был голос не утопавшей, а бежавшей из аллеи служанки. Следом за ней бежал егерь.

— Мы все видели, бессовестный убийца! — крикнула девушка и не помня себя протянула руки, чтобы удержать убегавшего священника. — Спасите, спасите! Держите его!

Он оттолкнул девушку и как безумный бросился бежать и вскоре скрылся из виду.

Между тем Даммер добежал до пруда и сбросил с себя верхнюю одежду. В этом месте берег был не топкий и почти отвесно уходил в воду, а глубина здесь была большой. Вода у берега была неподвижна и прозрачна, как и на середине пруда. Сначала вода сомкнулась над головой Лианы, но вскоре на поверхность всплыло ее белое платье. Оно, подобно блестящим крыльям сказочного лебедя, широко раскинулось по поверхности воды, а затем показалась и откинутая назад женская головка. С нее струилась вода, в волосах при лунном свете сверкали изумруды. Это было волшебное зрелище! Вскинутые над водой белые руки напрасно искали точку опоры, и только теперь из уст молодой женщины вырвался крик о помощи. Тяжелая ткань, не пропускавшая воду, пока держала ее.

Егерь хорошо плавал, но ему пришлось проплыть порядочное расстояние — толчок священника был настолько силен, что несчастную женщину отнесло далеко от берега. Даммеру, однако, удалось поймать ее за руку в тот момент, когда она снова начала погружаться в воду. Он подхватил ее и медленно доплыл с нею до берега. Не успел он стать на землю, как уже бежали к ним по разным тропинкам люди. Жуткий крик девушки был слышен как в индийском домике, так и в вестибюле замка. Лен, прибежавшая не разбирая дороги, видела, как ее госпожа чуть не погрузилась в воду второй раз; лакеи же из замка примчались как раз вовремя, чтобы вытащить на берег лишившуюся чувств Лиану.

Глава 27

Лен стояла на коленях на траве и поддерживала голову молодой женщины. Она громко кричала и плакала, в то время как девушка прерывающимся от рыданий голосом рассказывала лакеям о случившемся. Девушка сняла свой нарядный белый батистовый передник и нежно отирала им воду с лица и плеч своей госпожи. Это освежающее прикосновение и громкий плач ключницы постепенно привели в чувство Лиану.

— Тише, тише, Лен! — прошептала она, приподнимаясь. — Не нужно тревожить барона!

С приветливой улыбкой протянула она руку своему избавителю, и он помог ей подняться на ноги. У нее кружилась голова.

Лиане казалось, что деревья гнутся под напором сильного ветра, дорожки изгибаются причудливыми зигзагами, а кругом нее стелется густой туман, и она не решалась идти. Однако Лиана пересилила себя и направилась к замку. Дорогой она испуганно нащупала книжечку на цепочке: слава Богу, важный документ не остался в пруду!

Головокружение прошло, и она чувствовала себя все лучше и лучше. Лиана шла теперь быстрым шагом и время от времени оборачивалась к сопровождавшим ее людям и прикладывала палец к губам, когда слышала возглас негодования.

В вестибюле суетилась прислуга. Все знали, что случилось что-то неслыханное, но никто не мог сказать, что именно и где. Лакеев не было в вестибюле, страшный отдаленный крик был слышен в кухне и коридорах, кучер гофмаршала клялся, что видел собственными глазами, как его преподобие «точно бешеный» пронесся через усыпанную гравием площадку и исчез за северным флигелем… Ко всему этому из комнат баронессы беспрерывно доносился взволнованный, дрожащий от гнева голос гофмаршала, временами прерываемый молодым бароном, который говорил то убеждающе, то грозно.

И вот Лиана вошла в вестибюль. Ее лицо было бледно и неподвижно, как у восковой фигуры; с кос на мокрое платье капала вода, а длинный шлейф оставлял за собой темную полосу на мозаичном полу. Она походила на русалку, явившуюся с морского дна за человеческой душой…

Она скрылась между колоннами, направляясь в уборную, и Ганна бросилась за ней; у девушки от страха волосы стали дыбом. До ее слуха долетели только обрывки того, что вошедшие с Лианой люди рассказывали другой прислуге, слыша в ответ гневные восклицания.

Лиана переоделась с невероятной поспешностью. Она ничего не говорила, только зубы ее стучали — ее трясло как в лихорадке. Из дверей соседней комнаты доносился резкий, крикливый голос неутомимого гофмаршала; можно было расслышать каждое его слово… Он с наслаждением высмеивал своих умерших братьев и их «бродяжническую» жизнь. Гофмаршал коснулся и отдаленного прошлого, чтобы показать, сколько горестей и оскорблений он, истинный сын своего отца, олицетворение добродетелей, присущих истинному дворянину, вынес по милости этих двух «сумасшедших».

На все возражения Майнау он отвечал презрительным смехом: что мог ему сделать этот раздраженный молодой человек, безостановочно шагавший взад и вперед по комнате?

Завтра он должен будет оставить Шенверт, и хотя они оба имели на него одинаковые права, но после всех тех обидных слов, которые злой язык дяди высказал ему, они не только не могли жить вместе, но не могли даже дышать одним воздухом. А что гофмаршал, как старший представитель рода Майнау, не уступит — в этом сомнений не было.

Ганна, насколько возможно, старалась высушить густые косы своей госпожи, помогая ей надеть черное домашнее платье. Взглянув на Лиану, она испугалась и задрожала — таким жутким стало оттененное черным платьем ее бледное лицо с судорожно сжатыми синеватыми губами.

— Баронесса, не ходите туда! — умоляла ее со страхом горничная и невольно схватилась за платье молодой женщины, которая уже подходила к двери соседней комнаты.

Дрожащие, но горячие пальцы коснулись удерживавшей руки и указали на дверь, выходившую на колоннаду. Горничная вышла и слышала, как за ней заперли дверь на задвижку.

— Надеюсь, ты не станешь отрицать, что у Лео чувствуется порядочная доза этой дурацкой крови. Он, к моему отчаянию, нередко пытается демонстрировать этот «гениальный шик», который, к несчастью, как-то прилепился к нашему когда-то почтенному и доблестному имени, — говорил гофмаршал. — Только строгое, благоразумное и богобоязненное воспитание может тут помочь. Еще раз повторяю: только железная рука деда может спасти его, и это так и будет! И хотя бы ты стал заявлять о своих родительских правах во всевозможных судах, Лео мой и останется моим! Впрочем, у тебя есть кем заменить его — твоим приемным сыном Габриелем! Ха-ха-ха!

В этот момент дверь отворилась, и Лиана вошла в зал; остановившись перед креслом, в котором сидел старик, она сказала:

— Мать Габриеля умерла.

— Пусть она низвергнется в адскую пропасть! — крикнул взбешенный гофмаршал.

— У нее была душа, как и у вас, а Бог милосерден! — воскликнула Лиана, и лицо ее немного порозовело. — Вы истинно верующий, господин гофмаршал, и знаете, что Он — справедливый судия… Если бы вы положили на весы ваше знатное происхождение, строгое исполнение вами своих обязанностей, то всего этого было бы недостаточно… Где требуется приговор судьи, там есть и обвиняющий, а она предстоит теперь пред Ним, указывая на следы пальцев на своем горле…

Гофмаршал сначала подался вперед и смотрел на молодую женщину с насмешливой улыбкой, а при ее последних словах откинулся на спинку кресла; от овладевшего им ужаса лицо его исказилось: нижняя челюсть отвисла, рот открылся — он походил теперь на умирающего человека…

Майнау, стоявший на противоположном конце комнаты, подошел к Лиане; он, по-видимому, не разобрал ее последних слов — изменившееся лицо и голос молодой женщины до того поразили его, что он забыл о борьбе за своего сына и кипевший в нем гнев ослаб… Он обнял ее и, подведя ближе к лампе, хотел приподнять ее голову, но, коснувшись ее волос, с ужасом отдернул руку.

— Что это? — воскликнул он. — Твои волосы совершенно мокры! Что случилось с тобой, Лиана? Я хочу это знать.

— Баронесса больна! — воскликнул слабым голосом гофмаршал; он уже выпрямился и выразительным жестом указал на лоб. — Я сразу это заметил по ее театральным движениям, а последние слова подтверждают, что твоя жена перевозбуждена и подвержена галлюцинациям. Пошли за доктором!

Лиана отвернулась и с презрительной улыбкой взяла руку Майнау.

— Ты все узнаешь, Рауль, но позднее… Еще сегодня утром я намекнула, что хотела бы о многом тебе рассказать. Покойница в индийском домике…

— А, вот и опять галлюцинация! — весело засмеялся гофмаршал. — Но где же именно явилось вам это привидение?

— Перед дверью красной комнаты, господин гофмаршал. Один человек охватил руками тоненькую шейку бедной баядерки и сдавил ее так сильно, что она замертво упала на пол.

— Лиана! — воскликнул Майнау в страшной тревоге.

Он привлек ее к себе и положил ее голову себе на грудь; он и теперь еще скорее готов был предположить внезапное помешательство у дорогого ему существа, нежели… допустить возможность покушения на убийство в его «благородном Шенверте».

Гофмаршал встал:

— Я ухожу, я не могу видеть помешанных людей.

В его голосе и движениях сквозило отвращение. Но он не мог держаться на ногах и неверной рукой оперся о спинку ближайшего кресла.

— Успокойся, Рауль! Я докажу тебе, что я не помешана, — сказала Лиана.

Отстранившись от мужа, она подошла к старику. В эту минуту миловидное ее лицо выражало суровую решимость.

— Господин гофмаршал, — продолжала она, — человек этот гонялся за прелестной индианкой ночью по всему саду, чтобы отнять ее у умирающего в красной комнате, так что та принуждена была запереться от него… Посмотри на него, Рауль, — прервала она свою речь, указывая на гофмаршала, который стоял с поникшей головой, — барон фон Майнау хочет отнять у тебя сына под тем предлогом, что только он, как единственный истинно честный и благородный представитель рода, имеет право воспитывать его наследника, но по его вине чуть не угасла человеческая жизнь, а интрига, с помощью которой он вынудил брата отвергнуть Габриеля и его мать, ложится позорным пятном на его «ореол дворянина». Ты можешь не обращать внимания на его угрозы — никогда не отдадут ему Лео!

Но Лиана горько ошибалась, если думала, что при таких обвинениях неминуемо заговорит у гофмаршала совесть. Он быстро пришел в себя. Когда она говорила о Габриеле и его матери, он самодовольно покачивал головой и наконец разразился громким смехом.

— Картина моих преступлений очень искусно составлена, прекрасная баронесса… Ведь я говорил, что женщины с рыжими волосами обладают дьявольской способностью к интригам. Какой пикантный рассказ!.. Но вам понадобился театральный эффект, и вы наскоро набросили на себя траурное платье, которое, замечу мимоходом, делает вас бледной и некрасивой, похожей на привидение.

— Дядя, ни слова больше! — воскликнул разозлившийся Майнау, в первый раз указывая гофмаршалу на дверь.

— Я уйду, когда мне вздумается! — заявил тот. — Но теперь и я считаю своим долгом пролить свет на эту историю… Я понимаю, баронесса, отчего вы вдруг заговорили со мной таким вызывающим тоном. Пока мы тут спорили, вы, сгорая от вполне простительного любопытства, отправились в индийский сад, чтобы присутствовать при кончине «несчастной женщины». Подобное зрелище, ясное дело, возбуждает нервы, приятно щекочет жаждущую ужасов сатанинскую сторону женской натуры…

— Прошу тебя, Рауль, не делай ничего, в чем бы потом тебе пришлось горько раскаиваться! — воскликнула Лиана, обняв обеими руками Майнау, который хотел броситься на ядовитого старика.

— Женской натуры, — повторил старик, злобно ухмыльнувшись, так как разгневанный Майнау, топнув, повернулся к нему спиной. — Может быть, к разбитой параличом «бедной баядерке» ненадолго возвратилась способность говорить и она в предсмертном бреду несла всякую чушь, но кто же из людей здравомыслящих поверит в эти несообразности и сочтет их серьезными обвинениями? Попробуйте рассказать эти интересные новости моим друзьям и знакомым — вам никто не поверит! Меня все знают, а про вторую жену моего зятя всякий скажет, что она мастерица строить козни…

— Продолжай, Лиана! Я боюсь, что его друзья и товарищи услышат такие вещи, которые сильно поколеблют мнение о его «врожденном благородстве», — сказал Майнау. — Но говори мне: ведь ты слышала, что господину гофмаршалу нет до этого дела, а я, напротив, глубоко заинтересован.

— Женщина в индийском домике умерла до моего прихода. Ее уста не разверзались тринадцать лет, и даже перед смертью она не проронила ни слова, — пояснила Лиана.

Она вдруг замолчала и закрыла глаза, потому что опять почувствовала головокружение; опершись о край стола, она торопливо продолжила:

— То, что мне известно, я узнала от свидетеля, который не покидал Шенверта со дня возвращения твоего дяди Гизберта из Индии, этот свидетель не бредит, он знает это наверняка и может под присягой подтвердить свои слова.

Лиана обращалась исключительно к Майнау, как будто гофмаршала и не было в комнате. Она рассказала, как с помощью придворного священника сделался он господином Шенверта, как с утонченной жестокостью разлучил дядю Гизберта с женщиной, которую тот любил до последнего вздоха…

Время от времени слышалось хихиканье гофмаршала или с его уст слетало проклятье, но Лиану это не смущало. Когда же она в первый раз произнесла имя Лен, ей пришлось остановиться.

— Бестия! Змея! — прервал ее гофмаршал, злобно посмеиваясь. — Так вот кто ваша поверенная, баронесса! Вы слушали сплетни самой грубой, самой неотесанной женщины из всей шенвертской прислуги и, основываясь на ее показаниях, нападаете на меня!

— Дальше, Лиана! — потребовал Майнау, бледнея. — Не слушай его! Я теперь все понимаю!

— Да, вы попытаетесь опровергнуть свидетельства Лен, полагая, что в то время даже незначительное событие в Шенверте не могло ускользнуть от вашего внимания, однако кое-чего вы не знаете, — обратилась еще раз молодая женщина к гофмаршалу. — Несмотря на вашу бдительность, индианка виделась с дядей Гизбертом за несколько дней до его смерти, и он умер с убеждением, что ее безвинно оклеветали!

— Ба! Вы рисуете слишком яркими красками, милая баронесса. Вы должны бы знать, что доверия заслуживает лишь то, что основывается на фактах, — возразил гофмаршал с хорошо разыгранным равнодушием, хотя голос его еще никогда не звучал так глухо. — Я, конечно, не знаю об этой чувствительной сцене — и это неудивительно! Она, как и все прочее, — плод вашей фантазии… Впрочем, зачем же так долго и терпеливо выслушивать ваши жалкие бредни? Я всегда дома, и вы можете во всякое время прислать ко мне наверх приказного служителя, которого вы так любезно желаете навязать мне на шею… Ха-ха-ха!.. Отправляйтесь-ка теперь спать, баронесса! Вы ужасно бледны и, кажется, едва держитесь на ногах. Да, да, говорят, что импровизации истощают физические силы… Покойной ночи, моя прекрасная неприятельница.

— Нет, дядя! — воскликнул Майнау, став перед дверью, к которой торопливо направился гофмаршал. — Я слишком долго терпеливо слушал, как ты поносил моих родных, и теперь требую, чтобы ты остался тут до конца рассказа Лианы, если не хочешь лишиться в моих глазах остатка твоей «рыцарской чести».

— Poltron![27] — прошипел гофмаршал и упал в кресло.

Молодая женщина рассказала о событиях у смертного одра дяди Гизберта. В комнате царила мертвая тишина, но когда она описала, как умирающий особенно тщательно приложил к записке две печати, то оба слушателя встрепенулись.

— Ложь! Бессовестная ложь! — прокричал гофмаршал.

— А! — воскликнул Майнау, как будто светлый луч вдруг блеснул среди мрака ночи. — Дядя! Герцогиня и ее свита засвидетельствуют, что видели у тебя перстень с изумрудом, а ты сам рассказал, что дядя Гизберт торжественно вручил его тебе при свидетелях десятого сентября… А записка, которой он таким образом хотел придать силу официального документа, — существует ли она еще, Лиана?

Молодая женщина молча, дрожащими руками сняла с шеи цепочку с книжечкой и отдала все это мужу.

Маленький медальон был как будто спаян — ни единого признака какого-нибудь механизма нельзя было обнаружить. Майнау пропустил свой острый карманный ножик между половинками книжечки, и одна из них сломалась… но так удачно, что обе печати остались невредимыми. Записка лежала в том же самом виде, как положила ее туда индианка, покрыв поцелуями.

— Эти оттиски, которым так умно придана законная сила, служат неопровержимым доказательством не только для меня, но и для тебя, дядя, так как ты заявил, что приложение этой печати важнее самой подписи.

В ответ — молчание.

— Мнимая царапина на камне проступает тут отчетливо. Завтра, при дневном свете, мы можем полюбоваться в лупу на красивую мужскую голову… А вот внизу и число, подчеркнуто два раза: «Писано 10 сентября».

Он на мгновение закрыл рукой глаза, а потом развернул бумагу.

— Она мне адресована! Мне! — воскликнул он, чрезвычайно взволнованный.

Подойдя ближе к лампе, он громким голосом прочитал содержание записки.

Сначала умирающий объяснял, что вследствие своей физической и умственной слабости он находился как бы в плену у своего брата и у священника. Хотя его и уверили в измене индианки, он все-таки хотел упомянуть о ней в своем духовном завещании; но они всеми средствами препятствовали ему в этом. Даже доктор был подкуплен ими и просьбу его — пригласить следственную комиссию — называл лихорадочным бредом. В такие минуты все старались описывать ему в самых черных красках проступок и нравственное падение отвергнутой женщины, преступность его прежних отношений с ней, и он, тревожимый галлюцинациями, сильно ослабевший, покорялся им… Но потом он узнал, что был бессовестно обманут ими, что у него есть сын, существование которого от него тщательно скрывали. Он знал еще, что брат его преследовал любимую им женщину, воспылав к ней неистовой страстью, и хотел лишить ее всякого наследства, чтобы заполучить несчастную хоть таким способом. Его окружали одни негодяи, не нашлось ни одного человека, которому было бы знакомо чувство сострадания. В минуты отчаяния он вспомнил о своем юном племяннике «с пылкой буйной головой, но с великодушным сердцем». Ввиду приближающейся смерти, ежечасно ему угрожающей, он обратился к нему со своей последней просьбой. Он считал своей обязанностью смыть пятно с репутации индианки — пятно, которым заклеймила ее клевета: никакая она не баядерка и была чиста и непорочна, когда согласилась стать его подругой. Затем он признавал маленького Габриеля своим сыном и заклинал племянника взять под свое покровительство обоих несчастных, помочь им предъявить свои права, чтобы получить третью часть наследства. Он очень хотел, чтобы ребенок носил его имя… Лен, эта преданная душа, должна была лично вручить племяннику эту записку, достоверность которой дядя засвидетельствовал тем, что тотчас же после приложения печати передал перстень с изумрудом своему «развращенному» брату, предавшему его.

— Прекрасно! Прекрасно! Нечего сказать, лестной характеристики удостоил меня этот «господин бродяга»! Достойная благодарность за все бессонные ночи, которые я провел у его постели, ухаживая за ним во время его болезни! — сказал гофмаршал, при этом у него нервно подергивалось лицо, между тем как Майнау прятал бесценный документ в боковой карман. — Он до самой смерти был бесхарактерным человеком и растаял, слушая сплетни двух лживых женщин… Но вот что больше всего бесит меня: эта коварная Лен хотела провести меня!

Майнау подальше отошел от гофмаршала, стараясь показать, что не имеет ничего общего с этим «благороднейшим и честным представителем своего рода».

— Могу ли я завтра же, как уполномоченный моего дяди, Гизберта фон Майнау, передать это в суд? — спросил Майнау, указывая на свой боковой карман.

— Не торопись, мы еще подумаем… У нас тоже есть кое-какие документы. Посмотрим еще, кто победит: ты со своею запиской, или церковь с документом, который лежит в ящике стола редкостей? Придворный священник еще здесь, а это не такой свидетель, как Лен… Гм! Мне кажется, злополучная записка, которую ты поместил у самого сердца, обойдется тебе дороже, нежели ты думаешь… А пока обрати внимание на свою супругу! Недостойная интрига, которую она с таким наслаждением разыграла здесь, произвела, кажется, и на нее довольно сильное впечатление.

Еще во время чтения Майнау Лиану сотрясала нервная дрожь. Ей казалось, что комната наполнилась подвижным, красным, как кровь, туманом, в котором прыгало искаженное лицо гофмаршала… Потом в глазах у нее совершенно потемнело. С бессознательной улыбкой протянула она обе руки к Майнау, и едва он принял в свои объятия молодую женщину, как она с тихим вскриком лишилась чувств… Через пять минут летел в город экипаж, чтобы привезти докторов для серьезно занемогшей владетельницы Шенверта.

Глава 28

Над Шенвертской долиной стояли ясные осенние дни. Теплый воздух был пропитан ароматами резеды и созревших плодов; дикий виноград густо заплел серую стену башни и величественные колонны открытых галерей.

В двух окнах нижнего этажа были задвинуты голубые шторы; одно окно было отворено, и ароматный послеполуденный воздух, врываясь в комнату, колебал тяжелые шелковые шторы и время от времени узкий луч света проникал в голубоватый полумрак комнаты, играя на золотистых волосах, рассыпавшихся по белой подушке… Не одну неделю длилась ожесточенная борьба между жизнью и смертью в этой изнуренной, бессознательно лежавшей в постели молодой женщине… Но со вчерашнего дня доктора стали надеяться на выздоровление, и вот теперь, когда дрожащий солнечный луч коснулся спокойно дышавшей груди, поднялись темные ресницы и большие серо-голубые глаза бросили первый сознательный взгляд, который остановился на муже, сидевшем в ногах кровати. Это было его постоянное место с тех пор, как он принес сюда бесчувственную Лиану; тут впервые за всю свою веселую, беззаботную жизнь испытал он невыразимую тревогу, которая заставляет нас желать себе смерти у постели больного, потому что сердце разрывается при виде страданий дорогого существа и кажется, что с последним его вздохом наступит вечная ночь.

— Рауль!..

Разве мог он подумать, когда в церкви Рюдисдорфского замка с таким равнодушием услышал «да», произнесенное этими устами, что в скором времени один слабый звук, слетевший с них, заставит его сердце затрепетать от блаженства!.. Он взял маленькую ручку жены, покрыл ее поцелуями и приложил палец к губам. Лиана обвела взглядом комнату, и глаза ее радостно заблестели: от стола к ней направлялась, держа ложку с лекарством в руке, некрасивая девушка с покрытым веснушками лицом и жесткими огненными волосами — то была Ульрика! Еще в ту страшную ночь Майнау вызвал телеграммой ее сестру, и эта девушка с решительным характером и сильной волей, с сердцем, преисполненным нежности и материнской любви к его молодой жене, сделалась его другом, его опорой. Никто, кроме нее, не смел приближаться к Лиане. Нелегко ей было заботиться об этих двоих, но Ульрика с радостью делала это.

И Майнау, и Ульрика знаками просили больную не говорить, но она улыбнулась и прошептала:

— Что делает мой мальчик?

— Лео здоров, — сказал Майнау. — Он пишет ежедневно по полдюжины нежных писем своей больной маме — вон там они все собраны.

— А Габриель?

— Он живет в замке, в своей комнате, рядом с комнатой наставника, который занимается с ним, и с величайшим нетерпением дожидается той минуты, когда позволят ему с благодарностью поцеловать руку своей прекрасной и мужественной защитницы.

Глаза больной снова закрылись, и она погрузилась в глубокий сон, свидетельствующий о скором выздоровлении.

Спустя восемь дней Лиана под руку с мужем прошлась в первый раз по своим комнатам. Это случилось в последний день сентября, но небо было еще синим и безоблачным, и пожелтевший лист лишь изредка падал на землю. Верхушки штамбовых роз были усеяны множеством цветов, трава на лужайках зеленела, как весной. День был такой светлый и теплый, как будто никогда не могли наступить ни ночь, ни зима.

Молодая женщина остановилась у стеклянной двери, ведущей в гостиную.

— Ах, Рауль, какое блаженство жить и…

— И что, Лиана?

— И любить! — сказала Лиана и прижалась к его груди.

Но почти в ту же минуту она вздрогнула и стала прислушиваться к глухому стуку колес.

— Это Лео катается в галерее на своих «козликах», — объяснил Майнау. — Будь спокойна, кресло, которое и днем и ночью преследовало тебя в лихорадочном бреду, давно уже не ездит по Шенвертскому замку… — В первый раз он напомнил ей о роковом происшествии и тотчас же закусил губу. — Я должен объяснить тебе многое и прежде всего хочу успокоить мою милую женушку. Доктор позволил теперь говорить с тобой обо всем, но я еще не могу этого сделать, как и не в состоянии войти в индийский сад, где случилось с тобой несчастье. Ульрика, наша мудрая, благоразумная Ульрика, расскажет тебе в голубом будуаре обо всем, что ты желаешь и должна узнать.

Лиана снова легла на кушетку в будуаре, голубая драпировка которого прихотливыми складками свисала над ее головой. Того, что она пережила и выстрадала с той минуты, как в первый раз переступила порог этой маленькой голубой комнаты, хватило бы на целую жизнь, а ей пришлось испытать это за несколько месяцев. А между тем нельзя было выбросить ни одного звена из цепи обстоятельств, воспламенивших двух сначала равнодушных друг к другу, а потом так быстро сблизившихся людей. Лиана еще не могла легко и без опаски заглядывать в прошлое, не зная, что произошло после того, как она, падая в обморок, видела гофмаршала, дерзко и надменно смотревшего на Майнау. Она помнила, что тогда с его уст слетали то угрозы, то насмешки… Эта картина так глубоко врезалась в ее память, что и в горячечном бреду преследовала ее и не давала ей покоя, подобно неотвязным жасминовым духам, которыми по временам точно обрызгивала ее невидимая рука оценивающе посматривавшей на нее из-под тяжелых атласных складок покойницы, этой «сотканной из кружев души».

Ульрика сидела возле нее, когда вошла Лен, — она принесла корзинку винограда, собственноручно срезанного для дам и Майнау.

— Это со шпалер, к которым гофмаршал никому не позволял прикасаться, — сказала она. — Это лучший виноград из всего сада; самые красивые гроздья он всегда посылал герцогине, а остальные продавал за большие деньги, даже маленькому барону Лео не давал ни одной ягодки!

Очевидно, это Майнау предупредил ее: она так свободно говорила о прежних порядках, хотя совсем недавно не смела помыслить об этом.

— Когда старый барон уехал из Шенверта? — спросила Лиана, не оборачиваясь.

— На следующий же день, баронесса. Он ночью прошел через колоннаду, где мы все еще стояли. Таким злым я никогда в жизни не видала его. Ну да я знала, что было этому причиной. «Что вы все собрались тут и подслушиваете? — крикнул он. — Смотрите-ка, да их здесь целая компания! Ступай к его преподобию и скажи, что я убедительно прошу его прийти ко мне в спальню», — приказал он Антону. Тот как привидение подошел к нему, а мы разбежались в разные стороны. «Ну, что еще?» — рявкнул гофмаршал, и Антон рассказал ему обо всем, что случилось, и добавил, что не может просить придворного священника выполнить просьбу господина барона, потому что тот давно уже убежал неизвестно куда. Я стояла за лестницей и все видела и слышала, и выражение его лица, мне кажется, я никогда не забуду. Антон должен был помочь ему подняться по лестнице. Спать он совсем не ложился — всю ночь укладывал вещи. Раза два отворял дверь в темную комнату священника и заглядывал туда, думая, что этот, с бритой головой, вернулся… Утром, ровно в семь часов, он выехал за ворота Шенвертского замка.

— Жалкий человечишка этот гофмаршал, — сказала Ульрика, когда Лен понесла остальной виноград на усыпанную гравием площадку, где Лео катался на своих «козликах», исполняя роль кучера, а Габриель сидел «в экипаже». — Он даже не простился со своим внуком, как будто забыл о нем… Через несколько дней после отъезда он напомнил о себе, прислав адвоката, чтобы получить третью часть наследства дяди Гизберта… Шенверт будет продан. Покинув его, Майнау никогда уже не захочет вернуться сюда. При виде пруда он страшно волнуется… Во Францию он решил не ехать, потому что хочет по возможности сам управлять своими имениями, но впоследствии вы побываете там непременно… Знаешь ли, душа моя, где в этом году зажжется для тебя елка? В белом зале Рюдисдорфского замка, на том самом месте, где зажигал ее для нас покойный папа: Майнау арендовал у кредиторов замок и парк на несколько лет; там ты окончательно выздоровеешь. Я уеду отсюда раньше вас, чтобы все приготовить к вашему приезду. Новая мебель уже заказана… Магнус пишет, что Лена как сумасшедшая носится по замку и не помнит себя от радости, что возвращается «знатное» время… Мама, разумеется, не будет жить с нами. Она счастлива не меньше Лены, потому что Майнау предложил ей выбрать между Рюдисдорфом и продолжительным пребыванием в Дрездене, конечно, за его счет. Понятно, что она ни минуты не колебалась и останется в Рюдисдорфе лишь до вашего приезда — хочет как полагается встретить тебя и твоего мужа, а потом, как она пишет мне, «проникнет луч счастья в одинокую жизнь безвинно страждущей женщины». Ну, к этому, положим, можно по-разному относиться, дитя мое… Лен едет с нами. Майнау хочет, чтобы она была постоянно при тебе, так как это безукоризненно честная и преданная женщина. Ему также не хочется разлучать ее с Габриелем, который еще некоторое время будет заниматься с наставником, а потом, как новый барон фон Майнау, отправится в Дюссельдорф, чтобы развивать и совершенствовать свой замечательный художнический талант. Твой спаситель, егерь Даммер, назначен главным лесничим в Волькерсгаузене и через два месяца привезет туда свою храбрую молодую жену… Вот почти и все, что я должна была рассказать тебе по желанию твоего супруга; он радуется тому, что устроил все так, как тебе хотелось… Знаешь, дорогая моя, я не из числа слишком чувствительных душ, но готова петь благодарственные гимны, видя, как любят мою любимицу. А что ты скажешь на это: я, графиня фон Трахенберг, арендовала у кредиторов хозяйственное здание Рюдисдорфского замка, чтобы организовать цветочное хозяйство. Майнау одобряет мое намерение и уже выделил мне, конечно взаимообразно, капитал на обзаведение всем необходимым и надеется, как и я, что это дело будет прибыльным и нам удастся постепенно выкупить то, что из-за тщеславия и расточительности подверглось секвестру. Укрепи меня, Господи, в этом деле!

Она замолчала. А Лиана со счастливой улыбкой закрыла глаза, скрестила руки на груди и затаила дыхание, как бы боясь спугнуть упоительные видения счастливой будущности. Вдруг темное облако набежало на ее лицо.

— А черный, Ульрика? — воскликнула она.

— Он исчез бесследно, — отвечала сестра. — Все думают, что он укрылся в каком-нибудь монастыре, где, конечно, будут ему покровительствовать. Он уже не сможет преследовать тебя. Он никогда не посмеет появиться в обществе: то происшествие наделало столько шуму, что все протестантское население взволновалось, и даже сама покровительница этого священника, герцогиня, сочла за лучшее удалиться на продолжительное время в Меран «для поправления своего расстроенного здоровья».

Вошел Майнау, а за ним оба мальчика.

— Рауль, как мне благодарить тебя? — воскликнула Лиана.

Он улыбнулся и сел возле нее.

— Тебе благодарить меня? Смешно! Я, как закоренелый эгоист, устроил все так, чтобы обеспечить себе счастливую будущность, а осуществление моих сладостных надежд зависит от моей второй жены.

(Пер. А. Перелыгиной)

Златокудрая Эльза

Глава 1

В течение всего дня беспрерывно валил снег, покрывший крыши и подоконники толстым, безупречно-чистым слоем. Поднявшаяся с наступлением вечера метель гнала кружившиеся хлопья и с яростью налетала на мирную стаю голубей. Однако погода, в которую, как говорится, хороший хозяин и собаки не выгонит из дому, не отразилась заметно на уличном движении столичного города Б. между шестью и семью часами вечера.

Газовые фонари горели, а экипажи выезжали из-за углов с такой скоростью, что пешеходы должны были опасаться за свою жизнь и, желая ее сохранить, совершали скачки к стенам домов. Град крепких словечек сыпался вслед кучеру и экипажу, сквозь неплотно закрытые занавески которого виднелись украшенные цветами прически дам, у топавших в волнах тонкого газа, шелка и не подозревавших, какие «лестные» пожелания осыпали и их изящные головки. В окнах магазинов, отбрасывающих яркий свет, виднелись завитые манекены с темными или светлыми шевелюрами, которые способны внушить зависть дикарю — собирателю вражеских скальпов; прилежно работающие часовщики; улыбающиеся лица; руки, перебирающие великолепные ткани и наряды. Искусственные цветы в гирляндах и букетах соседствовали с живыми цветами, служившими моделью для них.

Из переулка на одну из главных улиц вышла упругим и легким шагом женщина. Поношенное пальто плотно облегало стройную фигуру, она крепко прижимала к груди старую муфту, придерживая свесившиеся концы вуали, из-под которой поблескивала молодым задором пара голубых глаз. Они весело смотрели на пелену снега, с удовольствием останавливались на розах и темных фиалках в витринах магазинов и только тогда прятались в тени густых ресниц, когда среди снежных хлопьев неожиданно попадалась колючая градинка. Кому приходилось когда-либо слышать, как женские руки начинают бойко играть на рояле знакомую мелодию, но тотчас же фальшивят, берут всевозможные ноты, кроме тех, которые нужны в настоящую минуту, затем быстро мчатся дальше, вставляя или пропуская несколько легких тактов, — чей слух подвергался подобным пыткам, тот легко может понять, с каким наслаждением девушка, только что дававшая в институте урок музыки, подставляла снежным хлопьям и свежему ветру свое разгоряченное лицо.

Пока она легко и быстро пробирается сквозь плотную толпу, я хочу немного познакомить читателей с ее прошлым.

Вольф фон Гнадевиц был последним представителем славного рода, ведущего свое начало с того доброго старого времени, когда проезжавшие по дорогам купцы подвергались нападениям рыцарей и отдавали свои дорогие ткани и прочие товары в обмен на жизнь. К тем временам относится и колесо на гербе Гнадевицей, на котором испустил свой геройский дух один из предков вследствие того, что, следуя рыцарскому правилу присвоения чужого имущества, пролил слишком много неблагородной купеческой крови.

Это была большая несправедливость, всколыхнувшая все дворянство страны, так как обычно колесовали людей низкого происхождения. Тем более что «мученик» проливал только кровь торговцев и ремесленников, а она стоила дешевле воды. Итак, герой-разбойник не оставил темного пятна на своем генеалогическом древе, а его семья даже с какой-то бравадой включила в свой герб колесо, которое он облагородил.

Фон Гнадевиц, последний отпрыск своего рода, камергер при княжеском дворе X., был кавалером многих орденов, обладателем нескольких имений и тех свойств характера, которые, по его мнению, присущи лицам аристократического происхождения и которые он называл благородными, потому что пониманию простого смертного, при его узких взглядах на мораль под давлением условий жизни и нравов, были недоступны неподражаемая грация и изящество порока.

Вольф фон Гнадевиц, который, подобно своему деду, очень любил роскошь, покинул замок в горах Тюрингии, служивший колыбелью его рода, и выстроил себе в долине совершенно сказочный дворец в итальянском стиле. Вскоре внук совсем забросил замок на горе, но значительно расширил и украсил свой большой итальянский дворец в долине. Казалось, Вольф фон Гнадевиц ни минуты не сомневался в том, что его род будет продолжаться до Страшного суда: ведь для того, чтобы заселить все вновь возведенные пристройки дворца, старое генеалогическое древо Гнадевицей должно было дать бесчисленное количество новых побегов.

Однако судьба распорядилась иначе. У Вольфа фон Гнадевица был сын, который уже к двадцати годам стал таким истым Гнадевицем, что даже предок, прибавивший к фамильному гербу колесо, казался блеклым по сравнению с ним. Однажды во время охоты молодой барин нанес одному из загонщиков страшный удар хлыстом только за то, что тот нечаянно отдавил ногу любимой хозяйской собаке. Какое-то время спустя Ганс фон Гнадевиц был найден на дубе в лесу с веревкой на шее. Избитый загонщик поплатился за это жизнью, но сия мера не воскресила последнего Гнадевица, и славный род угасал.

После этого страшного происшествия Вольф фон Гнадевиц немедленно покинул свой роскошный особняк в долине и перебрался в Силезию, в одно из своих многочисленных имений. Он решил взять в свой дом дальнюю родственницу по боковой линии для того, чтобы та заботилась о нем. Однако оказалось, что эта родственница — прелестная молодая особа. При виде этой девушки старик забыл о цели ее приезда и решил, что его шестидесятилетний стан еще достаточно строен для того, чтобы облачиться в свадебный фрак. Но, к его глубочайшему негодованию, выяснилось, что наступили времена, когда даже Гнадевиц может получить отказ. Он пришел в ярость, когда девушка созналась ему, что, совершенно забыв о своем высоком происхождении, отдала сердце молодому офицеру недворянского происхождения, сыну одного из лесничих фон Гнадевица.

У молодого офицера Фербера не было ничего, кроме сабли и стройной фигуры. Но он был очень образован и обходителен, к тому же обладал прекрасным характером. Когда после этого признания Вольф фон Гнадевиц оттолкнул от себя прелестную Марию, молодой Фербер женился на ней и первые десять лет своего брака не согласился бы поменяться местами ни с одним королем. Но тут наступил 1814 год, принесший с собой тяжелые испытания и совершивший полный переворот в его жизни. Для Фербера наступил критический момент, когда ему пришлось выбирать между двумя чувствами: первое еще с колыбели внушалось ему отцом и побуждало его любить ближнего своего как самого себя, а прежде всего своих соотечественников; второе же было чувством долга, и оно повелело ему взяться за оружие.

В этой тяжелой борьбе победило первое. Фербер не пошел против своих братьев, но эта победа стоила ему карьеры и лишила обеспеченного положения. Он ушел в отставку. Вскоре после этого простуда уложила его в постель, с которой он поднялся только спустя несколько лет. Потом он переехал с семьей в Б., где получил сносное место бухгалтера в одной крупной торговой фирме, и как раз вовремя, так как капиталец жены пропал при банкротстве банка, и только неоднократная денежная помощь старшего и единственного брата Фербера, служившего лесничим в тюрингенском лесничестве, спасала несчастную семью от крайней нужды.

К сожалению, и такое благополучие продолжалось недолго. Начальник Фербера был очень набожным человеком и старался обращать на путь истинный всех подчиненных. Фербер также не избежал этого, однако в его случае усердие Гагена — так звали владельца фирмы — встретило решительный отпор. Правда, отпор этот не был агрессивным и основывался на глубоких научных знаниях, однако это страшно возбудило набожную душу купца. Мысль о том, что он дает хлеб вольнодумцу и тем способствует гибели царства Божия, не давала Гагену покоя, пока он, наконец, не избавился от этой тяжести, написав приказ об увольнении Фербера — выгнав заблудшую овцу из своего стада.

К этому времени Вольф фон Гнадевиц уже отправился к праотцам и, поскольку он строго придерживался правил своих предков — никогда не оставлять ни одной обиды неотмщенной, составил справедливое завещание, написанное им собственноручно. Согласно этому завещанию, ставшему подтверждением его родовой последовательности, дальний родственник его жены становился наследником всего имущества. Заканчивался документ следующими словами:

«Вследствие того, что Анна-Мария Фербер, урожденная фон Гнадевиц, имеет неоспоримые права на наследство, я завещаю ей замок Гнадек в Тюрингии. Анна-Мария не может не признать, что я совершаю благодеяние, оставляя ей приют, являющийся свидетельством благородства нашего рода, к которому она также принадлежит. Зная хорошо, что в этом замке всегда царили счастье и благоденствие, и обстоятельно взвесив сей неоспоримый факт, я нахожу излишним присоединять еще что-либо к этому подарку.

Если же она не сумеет оценить мой дар и пожелает продать его, то она тотчас же лишится своих прав на замок, который тогда перейдет в собственность сиротского дома в Л.».

Это завещание, составленное Вольфом фон Гнадевицем на смертном одре, было самой язвительной насмешкой.

Ни Фербер, ни жена его никогда не видели этого старинного замка, но им, как и всем, было известно, что он представляет собой груду развалин, до которых в течение последних пятидесяти лет не дотрагивалась рука человека.

Вся домашняя утварь, панели и даже медные крыши с главных строений были сняты и перевезены в новый особняк в долине еще в самом начале его постройки.

С тех пор тяжелые запоры и висячие замки на громадных дубовых воротах запылились и заржавели, столетние деревья спокойно росли около серых зданий, и скоро покинутый замок, скрывавшийся за густыми кронами, стал походить на древнюю мумию в гробу.

Счастливый наследник всего имущества фон Гнадевиц, которому это владение среди леса было совершенно ни к чему, охотно продал бы за хорошую цену старый замок, но предусмотренная в завещании оговорка не допускала никаких своеволий.

Госпожа Фербер, прочитав доставленную ей копию завещания и уронив на нее несколько горьких слезинок, молча положила ее на письменный стол мужа и снова с рвением принялась за свое вышивание.

Фербер, несмотря на все старания и хлопоты, не мог получить никакого места и принужден был зарабатывать на кусок хлеба для семьи дурно оплачиваемыми переводами и перепиской бумаг и нот. Жена помогала ему рукоделием.

Какими бы мрачными ни были тучи, сгустившиеся над этой семьей, все же на небе засверкала звездочка, казавшаяся обещанием и залогом благословения, заменяющего все земные блага. Фербер ощущал на себе ее благотворное влияние, когда впервые приблизился к колыбели своей дочурки и бросил любящий взгляд на ее нежное личико с прекрасными глазами, казалось, уже улыбавшимися ему.

Прошло несколько лет. Подруги, держа у купели девочку, спорили, кто из них больше любит крестницу, клялись не забывать этого дня, но когда дела Фербера стали совсем плохи, то об этих обещаниях они уже не вспоминали.

Этот печальный опыт, приобретенный Елизаветой на девятом году своей жизни, нисколько не обеспокоил ее. Добрая фея наделила ее веселым, ровным характером и большой силой воли.

Фербер сам учил свою дочь. Она никогда не ходила ни в школу, ни в институт. Умственные способности Елизаветы быстро развивались под руководством даровитых родителей. Науки она изучала очень серьезно и с горячим стремлением основательно знать все, чем бы она ни занималась. В музыке она упражнялась усердно и с любовью, с какой обыкновенно человек отдается тому предмету, в котором видит свое призвание.

Вскоре она далеко превзошла свою учительницу — мать, и, несмотря на то что была еще ребенком, заметив мрачное облачко на лице отца, тотчас же бросала свои игрушки, садилась к нему на колени и рассказывала ему чудные сказки собственного сочинения. Позднее она изгоняла демонов тоски из души отца замечательными мелодиями, зарождавшимися в ее душе и переливавшимися, как жемчуг. Прекрасная игра девушки в мансарде привлекла внимание других обитателей дома. Елизавете предложили давать частные уроки, а затем и в институте, благодаря чему она могла значительно облегчить усилия родителей в заботах о насущном хлебе.

Теперь мы можем снова продолжать начатый рассказ и последуем за девушкой, спешившей в бурный зимний вечер под родительский кров.

Глава 2

Преодолевая долгий путь по улицам, Елизавета испытывала такое же наслаждение, как и каждый раз, когда входила в свою уютную комнату. У письменного стола, освещенного небольшой лампой, сидел отец, с улыбкой поднимавший от бумаг бледное лицо при звуке шагов дочери. Он брал перо, неутомимо скользившее весь день по бумаге, в левую руку, а правой привлекал к себе дочь и целовал ее в лоб. Мать, сидевшая возле него с рабочей корзинкой в ногах, приветствовала дочь нежной улыбкой и указывала на домашние туфли Елизаветы, заботливо принесенные ею в теплую комнату. В горячей печной трубе пеклись яблоки, а в уютном уголке возле печки, на деревянном столе шипел чайник. Синее пламя спиртовки освещало целый полк оловянных солдатиков, расставленных шестилетним Эрнстом, единственным братом Елизаветы.

Девушка должна была взобраться на четвертый этаж, чтобы попасть в узкий темный коридор, ведущий к квартире ее родителей. Здесь она, сняв шляпу, достала из-под пальто новую детскую шапку, надела ее и в таком виде вошла в комнату, где маленький Эрнст с криком радости бросился ей навстречу.

Сегодня темный уголок у печки был ярко освещен, а письменный стол остался в темноте. Отец сидел на диване, обняв жену. На их лицах было какое-то необычное выражение, глаза матери были заплаканы, но Елизавета сразу поняла, что это слезы радости. Она с изумлением остановилась в дверях: удивленное лицо и съехавшая набок шапка, вероятно, придавали ей очень комичный вид, так как родители от души расхохотались. Елизавета присоединилась к ним и надела шапку на темные локоны маленького брата.

— На, голубчик, — сказала она, нежно взяв в свои руки личико мальчика и целуя его, — это тебе. Мамочке я тоже кое-что принесла, — с радостной улыбкой продолжала Елизавета, вложив в руку матери четыре новеньких талера. — Сегодня я получила свое первое жалованье в институте.

— Ну что ты! — воскликнула мать, привлекая дочь к себе. — Прошлогодняя шапка Эрнста еще вполне приличная, а вот тебе нужны теплые перчатки.

— Мне, мама? Пощупай мои руки, я только что с улицы, а они такие теплые, как будто грелись у печки. Нет, это было бы излишней роскошью. Наш мальчик так вырос с прошлого года, а его шапка осталась того же размера, и потому эта трата была в данный момент самой необходимой.

— Ах ты, милая, хорошая Эльза! — воскликнул восхищенный мальчуган. — Такой чудной шапочки нет даже у маленького барона с первого этажа. Я ее надену, когда пойду на охоту, правда, папа?

— На охоту? — рассмеялась Елизавета. — Уж не собираешься ли ты стрелять по несчастным воробьям в парке?

— Не угадала, Эльза! — возликовал мальчик и серьезно добавил: — В парке мне этого не позволили бы. Нет, в лесу, в настоящем лесу, где оленей и зайцев не перечесть, так что когда захочешь застрелить одного из них, даже целиться не надо.

— Я очень хочу знать, как отнесся бы дядя к такому отношению к благородным животным, — с улыбкой проговорил отец и, взяв со стола письмо, подал его Эльзе со словами: — Прочти его, милое дитя. Это от «лесного дяди», как ты его называешь, из Тюрингии.

Елизавета пробежала глазами несколько строк, затем стала читать вслух:

«…Князь, которому, по-видимому, кислая капуста с ветчиной кажется более вкусной, чем паштеты, изготовляемые французом-поваром в его замке Л., провел третьего дня в моем доме много часов. Он был в очень хорошем настроении и сказал, что думает взять мне в помощники письмоводителя, так как видит, что на меня возложено слишком много. Тут я воспользовался случаем и рассказал ему о том, как жестоко тебя потрепала судьба в последние годы и тебе, несмотря на все твои таланты и познания, приходится класть зубы на полку. Старик сейчас же понял, к чему я веду, и сказал, что готов взять тебя письмоводителем, потому что он меня… Тут он наговорил мне разных разностей, которые тебе совершенно незачем знать, но которым я, старый дед, так же обрадовался, как на экзаменах в школе, когда наш учитель сказал мне: „Молодец, Карл, ты хорошо сделал свое дело“. Ну-с, его светлость поручил написать тебе об этом и отдал соответствующие распоряжения. Содержание — 350 талеров и его дрова. Подумай — это неплохое предложение! А зеленый лес, по-моему, во сто крат лучше, чем ваша распроклятая каморка на чердаке, где вечно мяукают кошки и дым из целого мильона труб постоянно ест глаза.

Только не воображай, пожалуйста, что я из тех подлиз, которые пользуются расположением хозяев, чтобы пристроить своих родственников на теплое местечко. Знай, что, если бы ты был не тем, что ты есть, т. е. если бы ты не знал прекрасно своего дела, я скорее откусил бы себе язык, чем стал просить за тебя. Но, вместе с тем, я точно так же стал бы ходатайствовать за всякого совершенно постороннего человека, обладающего такими же знаниями, как ты. Не сердись, но ты знаешь, что я враг всего недосказанного и невыясненного.

Однако тут возникает загвоздка, которую следует обсудить. Собственно говоря, ты должен был бы жить у меня. Это оказалось бы вполне возможным, если бы ты был холостяком, которому нужны только четыре стены и крыша над головой для собственной персоны и ящик в комоде для воротничков и другой дребедени. Однако для целой семьи не найдется места в моей старой берлоге, которая уже давно нуждается в основательном ремонте, хотя высшие мира сего и не подумают об этом, пока она не развалится. Ближайшая деревня находится в получасе, а город — в часе ходьбы от лесничества. Это совершенно не подходит, так как ты не сможешь бегать в такую даль по скверной погоде, которая часто бывает у нас.

Вследствие этого моей старой домоправительнице Сабине, родившейся в соседней деревне, пришла в голову весьма нелепая мысль. Старый замок Гнадек, „блестящее“ наследие покойного фон Гнадевица, находится близко от нас. Сабина, еще будучи девицей, что, кстати сказать, было более четверти века тому назад, служила горничной у Гнадевица. В то время новый замок еще не был достроен и в нем не хватало места для множества гостей, приезжавших каждый год на большую охоту. Тогда немного приводилось в порядок так называемое „среднее здание“ замка Гнадека, вероятно, какая-нибудь постройка, соединяющая два крыла главной части замка. Сабине приходилось стелить постели и проветривать эти комнаты, причем у нее всегда уходила душа в пятки от страха. Ну да это на нее похоже, потому что в ее голове целый ворох всяких страшных сказок о ведьмах и нечистой силе, хотя в остальном Сабина очень порядочная женщина и — ведет мое хозяйство и содержит дом в образцовой чистоте. Она уверяет, что это среднее здание еще не могло полностью разрушиться, потому что в то время было в довольно хорошем состоянии. Возможно, удастся устроить там сносное пристанище для тебя и твоей семьи. Но, может быть, твоим детям будет страшно жить в этих дряхлых стенах?

Ты знаешь, как я злился, узнав о завещании „блаженной“ памяти господина фон Гнадевица, а потому никак не мог заставить себя пойти хотя бы взглянуть на эту развалюху. Однако после уверений Сабины один из моих лесников вчера влез-таки на дерево, чтобы заглянуть в это совиное логово. Он сказал, что там черт ногу сломит — сильно все заросло. Тогда я сегодня утром отправился в городской суд. Однако там без доверенности твоей жены ключей не выдали и вообще вели себя так, будто в этой старой развалине хранятся невесть какие сокровища. Никто из тех, кто в свое время опечатал замок, не мог сказать мне, что делается в доме, потому что все они предусмотрительно туда не входили из боязни, что какой-нибудь потолок пожелает обрушиться на их мудрые головы, и ограничились тем, что налепили на ворота дюжину печатей с ладонь величиной. Я очень хотел бы осмотреть все это вместе с тобой, а потому решайся скорее, забирай своих и собирайся в путь…»

Тут Елизавета опустила письмо и, затаив дыхание, устремила горящий взор на отца.

— Ну, что же ты решил, дорогой отец? — задыхаясь, спросила она.

— Мне довольно тяжело сообщать тебе свое решение, — серьезно проговорил он, — потому что я ясно вижу по твоему лицу, что ты ни за что на свете не согласишься променять прекрасный шумный Б. на лесное уединение. Но, несмотря на это, ты должна узнать, что вон там, на столе, лежит, уже в конверте и запечатанное, мое прошение князю Л… Однако мы готовы принять во внимание и твое желание, а поэтому согласны оставить тебя здесь, если ты…

— Если Елизавета не поедет, так и я лучше останусь здесь, — перебил его маленький Эрнст, боязливо прижимаясь к сестре.

— Успокойся, голубчик, — со смехом проговорила Елизавета, — уж мне, наверное, хватит места в экипаже, а если нет, то ведь ты знаешь, что я отважна, как солдат, и бегаю так быстро, как заяц. Компасом мне послужит моя любовь к зеленому лесу, уже с детства занимающая немалый уголок в моем сердце. Таким образом, я мужественно отправлюсь в путь на своих двоих. Ну, что вы сделаете, когда в один прекрасный вечер бедный усталый путник в истоптанных башмаках и с пустыми карманами постучит в старые ворота замка и попросит приюта?

— Конечно, нам придется впустить его, вернее ее, — с улыбкой ответил отец, — если мы не захотим навлечь на свой ветхий дом месть всех добрых духов, оберегающих отважные сердца… Впрочем, тебе, вероятно, придется пройти мимо старого замка и остановиться у некой одинокой избушки в лесу, если ты захочешь найти нас, потому что вряд ли нам удастся устроиться в этих развалинах.

— Этого я тоже побаиваюсь, — заметила мать. — Мы с громадным трудом проберемся сквозь эти заросли, как некогда несчастные женихи Спящей Красавицы, а найдем там…

— Да это поэзия! — воскликнула Елизавета. — Ах, мы частично лишимся очарования жизни в лесу, если не сможем поселиться в старом замке! В какой-нибудь башне, наверное, найдутся четыре крепкие стены и хорошо сохранившаяся крыша, а остальное, поразмыслив хорошенько, можно всегда устроить. Мы заткнем щели мхом, заколотим досками ненужные двери и сами оклеим стены обоями. Растрескавшийся пол мы застелим собственноручно сплетенными матами из соломы, объявим войну лакомкам в сереньких шубках, которые вздумают сделать набег на нашу кладовую, и, вооруженные метлами, смело ринемся на огромных пауков, висящих над нашими головами.

Погрузившись в мечты о предстоящей жизни в лесу, Елизавета с горящими глазами подошла к роялю и открыла крышку. Это был старый инструмент, издававший хриплые звуки, но «Весенняя песнь» Мендельсона с чарующей нежностью полилась из-под пальцев девушки.

Родители молча сидели на диване, слушая музыку почти с религиозным восторгом. Маленький Эрнст уснул. Буря улеглась, но в окнах было видно, как на землю падают большие хлопья снега. Трубы соседних домов, из которых больше уже не клубился дым, медленно надевали белый ночной колпак и мрачно смотрели в окна маленькой комнатки, где среди зимней вьюги ликовала весна.

Глава 3

Троица! Слово, которое будет пленять человеческие души до тех пор, пока будет цвести хоть одно дерево, раздаваться песня хоть одного жаворонка и сиять безоблачное голубое небо. Даже под кирасой эгоизма, даже под снегом старости, даже в безразличном усталом сердце, отягощенном заботами и горестями, это слово еще находит отклик.

Троица на дворе! В горах Тюрингена веет теплый ветерок, сдувает с их вершин остатки снега. Там, где еще несколько недель тому назад гневно бурлили весенние потоки, уже зеленеют яркие ковры мхов, которые бережно накрывают наболевшие за зиму раны дряхлых гор, иссеченных серебристыми нитями веселых ручейков.

По шоссе, вьющемуся в живописной долине среди тюрингенского леса, мчалась нагруженная почтовая карета, в которой семья Фербера направлялась в свое новое жилище. Еще не рассвело; звон с какой-то маленькой колокольни возвестил, что всего лишь три часа. Елизавета высунулась из душного экипажа и жадно вдыхала свежий лесной воздух, который, как она утверждала, сразу очистил глаза и легкие от городской пыли. Задумчивый Фербер сидел напротив дочери. Он наслаждался красотой местности, но еще больше его трогали сияющие глаза девушки, которая удивительно глубоко чувствовала чарующую прелесть природы и была бесконечно благодарна за наступившую перемену обстоятельств.

С каким рвением работали ее прилежные руки, когда, наконец, они получили долгожданную бумагу о назначении Фербера! Елизавета взяла на себя все хлопоты по переезду.

Князь выделил приличную сумму своему новому служащему на дорогу, да и дядя оказал посильную помощь, однако, несмотря на то что семейство на всем экономило, этого все равно не хватало, поэтому Елизавета брала заказы в бельевом магазине и проводила за шитьем те немногие свободные ночные часы, которые предназначались для отдыха, о чем и не подозревали мирно спавшие родители.

Эта неустанная деятельность была омрачена лишь одним обстоятельством, стоившим Елизавете немало горьких слез. Причиной их было то, что пришли два работника и взвалили на плечи ее любимый рояль, чтобы отнести его новому владельцу. Его пришлось продать за несколько талеров, потому что ввиду преклонного возраста он не выдержал бы далекой дороги. А ведь он всегда был верным другом их семьи! Его слабый дрожащий звук был так же мил сердцу молодой хозяйки, как голос матери, а теперь по его почтенным клавишам, быть может, будут колотить какие-нибудь шаловливые детские ручки и замучают старый инструмент, и он заглохнет навеки.

Путешественники в течение получаса ехали по ровному шоссе, затем свернули на проселочную дорогу, рассекающую густой лес. Солнце сияло во всей красе и весело смотрело на землю. Около полуночи над этой местностью пронеслась гроза с проливным дождем, и крупные капли еще висели на листьях деревьев и кустов и с шумом падали на крышу экипажа, когда возница задевал кнутом свесившуюся ветку.

Вскоре лес стал редеть, и через некоторое время показался домик лесника, стоявший на большом зеленом лугу. Возница затрубил в рог, в ответ на это раздался лай собак и большая стая испугавшихся голубей с шумом поднялась с крыши.

В дверях дома стоял человек в форме лесничего. Это был богатырь с громадной бородой. Мужчина внимательно всматривался в экипаж, а затем с радостным возгласом сбежал с крыльца, распахнул дверцы кареты и прижал выскочившего Фербера к своей груди. Братья несколько мгновений простояли обнявшись, затем лесничий, отстранившись, положил руки брату на плечи и окинул всю его тщедушную фигуру внимательным взглядом.

— Бедный Адольф! — наконец проговорил он, причем его низкий голос слегка дрогнул. — Во что превратила тебя жизнь! Ну, подожди, ты быстро поправишься, тут у меня будешь как рыба в воде — еще время не ушло… — Стараясь совладать с волнением, лесничий принялся высаживать из экипажа свою невестку и маленького Эрнста, которого осыпал ласками. — Вы спозаранок двинулись в путь, надо признать, не каждому это под силу!

— Какое у тебя мнение о нас, дядя! — отозвалась из экипажа Елизавета. — Мы вовсе не сони и прекрасно знаем, как ласково солнышко, когда оно шлет земле свой утренний привет.

— Вот тебе на! — изумленно воскликнул дядя. — Что это там вздумало рассуждать в углу? Ну-ка, вылезай, маленький мышонок!

— Я — маленькая? Ну, дядечка, ты очень удивишься, когда увидишь, какая я большая девица. — С этими словами Елизавета выскочила из экипажа и, став на цыпочки около него, вытянулась во весь рост. Несмотря на то что она была выше среднего роста, создалось впечатление, будто изящная трясогузка вздумала тягаться с величественным орлом. — Видишь, — добавила она, слегка сбавив тон, — я почти достаю до твоего плеча, а этого для порядочной девушки более чем достаточно.

Дядя, широко улыбаясь, несколько мгновений лукаво смотрел на нее сбоку, а затем взял ее, как перышко, на руки и под дружный смех остальных понес в дом, где закричал громовым голосом:

— Сабина, иди, я покажу тебе, каковы в Б. маленькие птички!

В сенях он осторожно, словно хрупкую игрушку, поставил перепуганную девушку на пол, нежно взял ее голову своими громадными руками, несколько раз поцеловал ее в лоб и воскликнул:

— И этакий лилипут, этакий эльф воображает себя такой же большой, как ее дядя! Маленькая волшебница, кому как не тебе знать, каково солнце, когда у тебя вся голова облита солнечными лучами.

Из-за того, что дядя умчал молодую племянницу быстрой рысью, шляпа слетела с ее головы, открыв необычайно густые белокурые волосы, золотистый оттенок которых резко контрастировал с совершенно черными бровями и ресницами.

Между тем из боковой двери вышла старушка, а наверху, на площадке лестницы, показалось несколько мужских лиц, но они исчезли тотчас, как только лесничий взглянул наверх.

— Нечего прятаться, я все равно уже видел вас! — со смехом воскликнул он и пояснил, обращаясь к брату: — Это мои молодцы, они любопытны, как воробьи. Но сегодня, положим, их нельзя упрекать за это! — с улыбкой заметил он, искоса посматривая на свою племянницу, которая скалывала распустившиеся косы. Затем, взяв за руку старушку, лесничий с комической торжественностью представил ее:

— Девица Сабина Гольцин — министр внутренних дел нашего дома, начальник полиции для всего живущего во дворе и в конюшне лесничества и неограниченная правительница кухонного департамента. Когда она приносит на стол обед, вы смело можете откликаться на ее зов. Но когда она, чего доброго, начнет вам выкладывать свои россказни о нечистой силе, бегите от нее что есть мочи, так как им не будет конца. Ну а теперь, — обратился он к смеющейся старухе, которая была чрезвычайно некрасива, но располагала к себе открытым взглядом, улыбчивостью и безукоризненной чистотой наряда, — неси скорее сюда все, что у тебя есть! Ведь ты же испекла пирог, чтобы гостям было с чем-нибудь свежим попить кофе?

С этими словами он указал на кухню и открыл дверь в просторную, светлую угловую комнату.

Все вошли в нее, только Елизавета не могла удержаться, чтобы еще раз не выглянуть в дверь, ведущую во двор. Сквозь белый забор, ограждавший со всех сторон территорию, населенную разной птицей, виднелись пестрые цветочные клумбы, а несколько яблонь, стоявших уже в полном цвету, простирали далеко во двор свои развесистые ветви. Большой сад поднимался в виде террасы по склону горы и, заканчиваясь группой старых буков, примыкал к лесу.

В то время как Елизавета, замечтавшись, стояла на пороге дома, одна из дверей открылась и из нее вышла девушка необыкновенной красоты. Она была маленького роста, зато пара громадных глаз сияла, как звезды, на ее личике. Черные волосы были с видимым кокетством зачесаны наверх; несколько завитков ниспадало на белый лоб классической формы. Наряд говорил о том, что ему уделяли большое внимание, а из-под красиво подобранных складок юбки виднелись две изящные ножки, которым, конечно, незачем было прятаться.

Девушка держала в руках корзину и, беря из нее пригоршней зерно, бросала его на землю. Во дворе тотчас же поднялся шум и гам, с крыши прилетели голуби, куры с кудахтаньем оставили свои насесты, а дворовая собака также сочла своей обязанностью принять участие в общем переполохе и залаяла. Елизавета была изумлена. Да, у дяди была жена, но у них никогда не было детей. Кто же эта девушка, о которой он никогда не упоминал даже в своих письмах?

Елизавета спустилась со ступенек и подошла ближе к незнакомке.

— Вы тоже здесь живете? — приветливо спросила она.

Черные глаза уставились на Елизавету, и в них появилось выражение чрезвычайного удивления, но тотчас губы сложились в высокомерную гримасу и плотно сжались. Незнакомка опустила веки и молча спокойно продолжала бросать зерна, как будто никого не было около нее.

В эту минуту Сабина, неся в руках поднос с кофейными чашками, прошла мимо дверей и поманила к себе пораженную Елизавету. Когда девушка подошла к старухе, та взяла ее за руку и завела в дом, проговорив:

— Идите сюда, деточка, вам тут нечего делать.

В столовой все уже расселись так непринужденно, как будто собирались здесь изо дня в день. Мать поместилась в удобном кресле, кем-то заботливо пододвинутом к окну, из которого открывался прекрасный вид на лес. Большая кошка устроилась у нее на коленях, с видимым удовольствием давая себя гладить. Все стены столовой являлись для Эрнста сокровищницей различных интересных предметов. Он взбирался то на один стул, то на другой и в эту минуту стоял в безмолвном восторге перед большим стеклянным ящиком, заключавшим в себе прекрасную коллекцию бабочек… Оба брата сидели на диване, беседуя о будущем местожительстве вновь прибывших. Елизавета услышала, как дядя сказал:

— Если на горе вам нельзя будет устроиться, вы пока разместитесь наверху, в моей комнате. Я перенесу свой письменный стол и другие пожитки вниз и буду обивать пороги в городе, пока мне не надстроят над флигелем второй этаж.

Елизавета сняла дорожный плащ и стала помогать Сабине накрывать на стол. Радостное настроение было только что омрачено — к ней еще никто и никогда не относился так недружелюбно, как черноглазая девушка во дворе. Она так обрадовалась и удивилась, встретив здесь девушку своих лет, что отпор, данный ей, причинил сильную боль. Но красота незнакомки возбудила в ней живейший интерес.

Задумчивое выражение лица Елизаветы тотчас же обратило на себя внимание матери, она подозвала к себе дочь, и та начала рассказывать о том, как встретила во дворе девушку. При первых же словах племянницы лесничий обернулся к ней, и его лицо помрачнело.

— Так ты уже видела ее? — заговорил он. — В таком случае расскажу вам, кто она. Я взял ее к себе в дом в помощь Сабине несколько лет тому назад. Зовут ее Берта. Это дальняя родственница моей жены, круглая сирота. Я хотел сделать доброе дело, а вместо этого надел себе петлю на шею. Уже с первых дней я заметил, что у нее в голове нет ни одной здравой мысли, только нелепости и высокомерие. Мне хотелось отправить ее обратно туда, откуда она явилась, но за нее стала просить Сабина, хотя у нее не было для этого ни малейшего основания, так как девчонка доставляла ей много хлопот и на каждом шагу давала почувствовать, что она родственница барина. Я пытался заставить ее усерднее работать, чтобы изгнать из нее беса высокомерия, и дело как будто наладилось. Но по соседству, в Линдгофе (это бывшее владение Гнадевицев, которое наследники продали некоему господину фон Вальде), с год тому назад поселилась баронесса Лессен. Сам владелец человек холостой, вроде бы археолог, который почти все время путешествует и оставил свою единственную незамужнюю сестру на попечение этой баронессы. Не приведи Господь! С тех пор там все идет шиворот-навыворот. Баронесса мнит себя очень благочестивой, но из-за ханжества она сделалась жестокой, черствой и бессердечной. Всех, кто при виде ее не опускает глаз к земле, а подымает их вверх, где пребывает Господь, она злобно преследует, как собака дичь. Берта познакомилась с одной из горничных и стала проводить там все свободное время. Сначала я не обратил на это внимания, но тут она вздумала наставлять на путь истинный и нас. Выяснилось, что Сабина недостаточно набожна, потому что по десять раз в день не бросает своей работы, чтобы помолиться. Мне она тоже попыталась проповедовать, но я в ответ на это запретил ей бывать в Линдгофе. Это, конечно, мало помогло — племянница пользуется каждым удобным моментом, чтобы потихоньку сбежать туда. О какой-нибудь благодарности за то, что я о ней забочусь, речь не идет. Между мной и ею нет ничего общего, а потому вдвойне тяжело опекать ее. Бог знает, что за нелепая мысль пришла ей в голову, но вот уже два месяца она будто онемела, не произносит ни звука. Ни строгости, ни убеждения — ничего не помогает. Она по-прежнему исполняет свои обязанности, ест и пьет, как и всякий здоровый человек, и ни на йоту не стала менее тщеславной, чем прежде. Ввиду того, что она немного побледнела, я обратился за советом к врачу. Он сказал мне, что физически она здорова, но очень экзальтированна, и так как в ее семье было несколько случаев умопомешательства, то лучше оставить все как есть. Со временем ей самой надоест молчать, и она начнет болтать как сорока. Ну, милая златокудрая головка, — обратился он к Елизавете, проведя рукой по ее лбу, как бы желая отогнать мрачные мысли, — придвинь-ка кресло своей мамы сюда, подвяжи салфетку этому молодцу, и будем завтракать. Потом немного отдохнете после утомительного пути. А после обеда мы отправимся наверх, в Гнадек. Будет неплохо, если ваши глаза сначала подкрепятся сном, а то, пожалуй, они не перенесут блеска того, что нам предстоит там увидеть.

После завтрака, пока отец и мать дремали, а маленький Эрнст видел во сне все чудеса, встреченные им в домике лесничего, Елизавета раскладывала вещи. Она не могла уснуть, беспрестанно подходила к окну и смотрела на покрытую лесом гору, склон которой начинался недалеко от дома дяди. Там, наверху, среди деревьев виднелась на фоне яркого голубого неба черная полоса. Это был, как сказала ей Сабина, возвышавшийся на крыше замка Гнадек железный стержень, на котором в былые времена гордо развевался флаг Гнадевицев. Найдется ли там, за деревьями, так горячо желанный приют, где ее родители смогут обрести покой после многолетних утомительных скитаний?

Взгляд Елизаветы временами скользил и по двору, но безмолвная девушка больше не показывалась. Она не появилась и за обедом, похоже, решив избегать всякого общения с гостями. Елизавете было очень жаль Берту, хотя рассказ дяди произвел на нее неприятное впечатление. Но молодость не так легко отказывается от своих иллюзий и предпочитает разочаровываться, видя, что они лопаются, как мыльные пузыри, чем принимать к сведению слова старших.

«Немая» девушка все больше и больше интересовала Елизавету, и она терялась в догадках относительно причин ее загадочного молчания.

Глава 4

После обеда Сабина взяла с полки туго набитую трубку, подожгла бумажку и подала все это дяде.

— Что ты, Сабина? — воскликнул тот с комическим негодованием. — Неужели ты думаешь, что я смогу спокойно курить трубку, когда у маленькой Эльзы уже ноги не стоят на месте от нетерпения поскорее подняться на гору и сунуть носик в замок? Нет, я думаю, теперь мы можем отправиться в путь.

Все начали готовиться к выходу. Лесничий предложил руку невестке, а остальные двинулись за ним. На дворе к ним присоединился еще один человек — каменщик, которого дядюшка на всякий случай хотел иметь под рукой.

Пришлось подниматься в гору по крутой дорожке, однако она стала постепенно расширяться и, наконец, закончилась небольшой площадкой, за которой возвышалась, как казалось на первый взгляд, большая скала.

— Имею удовольствие представить тебе наследие блаженной памяти господина фон Гнадевица во всем его великолепии, — с саркастической улыбкой проговорил лесничий, обращаясь к изумленному Ферберу.

Они стояли перед высокой стеной, производившей впечатление монолитной гранитной громады. Зданий, лежащих позади нее, не было видно, потому что их закрывали подступившие вплотную к ним деревья. Лесничий пошел вдоль стены и остановился, наконец, около огромных дубовых ворот, заканчивавшихся железной решеткой. Здесь он накануне приказал расчистить кусты. Он достал из кармана связку ключей, которую госпожа Фербер получила в Л., когда семейство проезжало через него.

Понадобилось немало усилий для того, чтобы очистить от ржавчины замки и засовы. Наконец ворота поддались, подняв облако пыли. Вошедшие очутились во дворе, с трех сторон окруженном зданиями.

Перед ними возвышался величественный фасад замка, к которому вела широкая каменная лестница с тяжеловесными железными перилами. Вдоль боковых флигелей тянулась мрачная колоннада, гранитные колонны и арки которой, казалось, решили оказать сопротивление времени. Несколько старых каштанов посреди двора простирали свои тощие ветви над громадным бассейном, в центре которого возвышались четыре каменных льва с разинутыми пастями. В былые времена здесь, вероятно, били четыре фонтана, теперь же меж зубов одного из грозных чудовищ бежала лишь тоненькая струйка, своим тихим меланхоличным журчанием привносившая некоторое подобие жизни в эту картину полного упадка. Наружные стены зданий и колоннады были единственными объектами, на которых мог безбоязненно остановиться взгляд. Окна без стекол давали возможность видеть ужасное разрушение внутри зданий. В некоторых комнатах обвалились потолки, в других провисали балки, готовые обрушиться при малейшем прикосновении. Лестница местами угрожающе висела в воздухе; некоторые большие, поросшие мхом камни, оторвавшись, докатились до середины двора.

— Тут ничего не сделаешь, пойдем дальше, — сказал Фербер.

Пройдя под аркой, они попали во второй двор, который был гораздо больше первого, но вследствие своей неправильной формы производил еще худшее впечатление. Большое, мрачное, полуразвалившееся строение далеко вдавалось в этот двор и закрывало собой угол, куда не проникал ни один солнечный луч. Тут возвышалась неприветливая башня, бросая густую тень на прилегающий боковой флигель. Старый куст бузины, листья которого были покрыты осыпавшейся побелкой, и несколько пучков жухлой травы придавали этому месту еще более унылый вид. Ни один звук не нарушал мертвой тишины, царившей здесь, а потому даже шорох собственных шагов, гулко раздававшийся в мощенном камнем дворе, произвел на вошедших жуткое впечатление.

— Эти могущественные господа возводили каменные громады, рассчитывая, что колыбель их рода будет нерушима и прославит их имя на все времена. — Фербер вздохнул: на него столь полный упадок произвел сильное впечатление. — Каждый из них, как это видно по различным стилям построек, устраивал родовой замок сообразно своим вкусам и потребностям, не думая, что этому когда-то наступит конец.

— И все же он просуществовал лишь краткое мгновение вечности, — перебил его лесничий. — Но пойдемте дальше. Бр-р… Мне холодно… Здесь царят смерть и запустение…

— Ты называешь это смертью, дядя? — внезапно подала голос Елизавета, указывая на одну из арок.

Там за решеткой виднелась залитая солнцем яркая зелень, и между железными прутьями просовывались душистые цветки шиповника.

Елизавета в несколько прыжков очутилась около ворот и, сильно дернув, отворила их. Довольно большая площадка, на которой она очутилась, видимо, представляла собой когда-то сад. Теперь уже нельзя было так назвать чащу, сквозь которую никто бы не продрался. Кое-где в просветах в зарослях кустов, переплетенных вьющимися растениями, виднелись изуродованные статуи. Дикий виноград покрывал до самого верха стену прилегающего здания, обвивая подоконники и ниспадая оттуда зеленым дождем на одичавшие кусты роз и сирени. Над этим отрезанным от мира клочком земли раздавалось невообразимое жужжание, в воздухе носилось бесчисленное множество бабочек, а по гигантским папоротникам бегала масса блестящих жучков. Сад был с трех сторон окружен двухэтажными зданиями, а с четвертой замыкался валом, за которым виднелся лес. Постройки и тут мало чем отличались от остальных — довольно хорошо сохранившиеся стены снаружи и полнейшее разрушение внутри. Только одноэтажное здание, стиснутое с двух сторон высокими флигелями, имело совсем другой вид. Оно не было прозрачным, как другие постройки, лишенные окон и дверей. Плоская крыша с кружевными каменными выступами, очевидно, одержала победу над бурями и непогодой. Лесничий высказал предположение, что это, очевидно, и есть то самое хваленое «среднее здание», о котором говорила Сабина. Можно было допустить, что оно и внутри не в таком безнадежном состоянии, как остальные постройки. Только дядя не мог сообразить, каким образом можно добраться до этого «ласточкиного гнезда», так как не было видно ни лестницы, ни дверей — все закрывала непроницаемая зеленая стена. Вследствие этого приехавшие решили подняться по лестнице одного из боковых флигелей, на вид довольно крепкой, и таким образом добраться через обветшавшие постройки до цели, составлявшей главную надежду семьи. Это им удалось.

Все вошли в большой зал, потолком которому служило голубое небо, а единственным украшением — несколько зеленых кустов, выросших на стенах. Разрушенные балки, части крыши, куски потолка со следами росписи образовали целые завалы, через которые пришлось перелезать нашим путникам. Затем последовал ряд комнат, в таком же «блестящем» состоянии. На стенах виднелись обрывки семейных портретов, на одних из которых сохранился только глаз, на других — две скрещенные женские руки или мужская нога в театральной позе, что производило комичное и вместе с тем жуткое впечатление. Наконец добрались до последней комнаты и очутились перед заложенной дверью.

— Ага, — сказал Фербер, — таким образом хотели уберечь среднее здание от всеобщего разрушения. Я думаю, разумнее разобрать эти кирпичи, чем продолжать наши опасные изыскания.

Это предложение было одобрено, и каменщик приступил к делу. Оба брата усердно ему помогали, и вскоре в открывшемся проеме показалась толстая дубовая дверь, которая легко поддалась напору мужчин. Все вошли в темное и затхлое помещение. Только слабый луч света проникал в узкую щель и указывал месторасположение окна. Оконная задвижка и ставни, плотно прижатые снаружи ветвями деревьев, оказали упорное сопротивление усилиям лесничего, но наконец ставни с визгом разошлись в стороны и в окно ворвался яркий солнечный свет, озарив очень просторную комнату, остальные окна которой были завешены гобеленами. На потолке в каждом углу красовался герб Гнадевицев.

К всеобщему удивлению, комната оказалась полностью меблированной спальней. У стены стояли две кровати под пологами, на них было постелено полотняное белье, а поверх него — шелковые стеганые одеяла. Здесь было все необходимое для удобства богатых людей, хоть и покрытое слоем пыли, но вполне пригодное для использования. К этой комнате примыкала другая, с двумя окнами. Она также была обставлена, причем мебель, как видно, свозили сюда отовсюду. Старинный письменный стол с вычурными точеными ножками и мозаичной столешницей соседствовал с обтянутым красной материей диваном более современной модели. Золотые рамы картин, висевших на стенах и изображавших сцены охоты, не гармонировали с посеребренной оправой большого венецианского зеркала. И тем не менее в комнате было все необходимое для того, чтобы она выглядела уютной. На полу даже лежал ковер, правда немного поблекший, а под зеркалом стояли красивые старинные часы. Затем все перешли в небольшой, также меблированный кабинет, дверь из которого вела на лестницу. За этой комнатой находилась прихожая, два ее окна выходили в сад. В одной из боковых комнат, предназначавшейся, очевидно, для прислуги, стояла простая сосновая мебель и две кровати.

— Черт возьми! — поразился лесничий. — Мы нашли тут такие богатства, о которых и мечтать не смели. Если бы покойник узнал об этом, то, наверное, перевернулся бы в своем гробу. Всеми этими сокровищами мы обязаны, видно, какой-нибудь нерадивой ключнице или забывчивому дворецкому.

— И всем этим можем пользоваться? — в один голос спросили Елизавета и госпожа Фербер, которые до сих пор не могли вымолвить ни слова от радостного изумления.

— Конечно, милая, — успокоил жену Фербер. — Дядя завещал тебе замок со всем, что в нем находится.

— Не скажу, что это слишком много, — проворчал лесничий.

— Но сравнительно с нашими ожиданиями — настоящий клад, — проговорила госпожа Фербер, открывая красивый шкаф, где стояла различная фарфоровая посуда очень хорошего качества. — И если бы тогда, когда я еще бодро и с надеждой смотрела на жизнь, дядя оставил мне наследство, это, наверное, не произвело бы на меня большего впечатления, чем сегодняшнее открытие, избавляющее нас от многих хлопот.

Елизавета высунулась в окно первой комнаты и старалась раздвинуть руками ветви, загораживающие окна всего фасада и пропускавшие в комнаты только совсем чуть-чуть зеленоватого света.

— Как жаль! — произнесла она, убедившись в тщетности своих попыток. — Мне хотелось увидеть лес.

— Неужели ты думаешь, что я оставлю вас за этими зелеными баррикадами, вовсе не пропускающими свежего воздуха? — успокоил ее лесничий. — Это сегодня же будет устранено.

Они спустились по лестнице, которая вела в большую комнату. Посреди нее стоял стол, окруженный высокими стульями. Пол был выложен плиткой, а стены и потолок украшены затейливой резьбой. В этом зале было четыре окна и две двери. Одна из них вела в сад, а другая выходила на узкую площадку перед домом, совсем заросшую кустами орешника и сирени. Мужчинам удалось пролезть сквозь эту чащу, и они очутились около небольшой калитки, через которую можно было выйти в лес.

— Прекрасно! — обрадовался Фербер. — Теперь конец всем колебаниям. Этот выход имеет большое значение — нам не нужно будет идти дворами, пробираться окружным путем через ветхие строения, что было бы очень сложно, да и небезопасно.

Поговорили о переезде сюда семейства Ферберов, еще раз осмотрели комнаты и стали их распределять. Каменщику было предложено на следующий день заняться устройством кухни в одной из задних комнат. Тщательно заперев ведущую в большой флигель дверь, все двинулись в обратный путь.

В саду лесничества их встретили Сабина и оставленный на ее попечение маленький Эрнст, который с нетерпением ждал новостей. Старушка накрыла стол для кофе на площадке перед домом, под буками. Ей очень хотелось знать, как обстоят дела наверху. Выслушав рассказ обо всем, она радостно воскликнула:

— Боже мой! Видите, господин лесничий, ведь я была права! Видно, все эти вещи были позабыты. Ну да это и неудивительно. Как только засыпали землей тело молодого господина фон Гнадевица, старый барин умчался сломя голову и забрал с собой всю прислугу. Остался только старый управляющий Зильбер. Он под конец совсем выжил из ума. Да и в новом дворце была такая масса всяких вещей, что об оставленных в старом замке и не вспомнили. Вот наверху все так и осталось, и ни одна душа про то не знала. Господи помилуй, ведь все эти вещи прошли через мои руки, я вытирала пыль и чистила их. А тех часов я всегда боялась, потому что они играли какую-то печальную музыкальную пьесу перед тем, как били, и она звучала уж очень уныло в этих комнатах, где я была одна-одинешенька. Да, тогда я была еще молода! Как же быстро утекло время!..

Все уютно устроились и стали за кофе мирно обсуждать, что следует предпринять. Елизавета сказала, что не может представить себе ничего более восхитительного, как в первый день Троицы проснуться там, наверху, под звон колоколов, доносящихся из ближайших деревень. Мать поддержала ее, а потому было решено на следующий же день приступить к подготовительным работам, чтобы накануне Троицы переехать в новое жилище.

Сабина примостилась невдалеке на сосновой скамейке — на случай, если что-нибудь понадобится. Она не любила сидеть сложа руки и принялась мыть и скоблить принесенную из подвала морковку. Елизавета села возле нее. Старушка бросила лукавый взгляд на тонкие белые пальцы, взявшие у нее несколько морковок, и сказала:

— Оставьте, эта работа не для вас — от нее желтеют ладони.

— Меня это нисколько не смущает, — рассмеялась Елизавета. — Я помогу вам, а вы расскажите мне что-нибудь. Вы здешняя и, наверное, знаете кое-что из истории старого замка.

— А то как же! — с радостью отозвалась старая ключница. — Ведь Линдгоф, где я родилась, принадлежал Гнадевицам с незапамятных времен. Ну, и к тому же в таком маленьком местечке все вертится около господ, которым оно принадлежит. Тут уж ничего не упустят из того, что делается в господском доме, и рассказы об этом передаются от старших младшим. Господ уже давно и в живых-то нет, а парни и девушки все еще рассказывают друг другу разные истории про них. Вот, например, моя покойная прабабушка, которую я хорошо помню, знала такое, от чего волосы дыбом становились. Она с огромным почтением относилась к господам и всегда заставляла меня кланяться чуть ли не до земли, когда они проезжали мимо. Она знала имена всех господ, живших в замке с незапамятных времен. Многое из того, что творилось там, противно законам и Божьим, и земным.

Когда я позднее попала в новый замок и должна была убирать большие залы, где находились все портреты, от которых и следа теперь не осталось, я часто стояла перед ними и удивлялась, что у этих господ такой же вид, как и у других людей, а важничали они так, словно Бог собственноручно принес их на землю. Красавиц среди барынь не было. Я по своей глупости часто думала, что, если бы красавицу Лизу, самую красивую девушку из нашей деревни, поместить в золотую рамку, нарядив в такое платье да нацепив на нее столько же драгоценных камней на грудь и в волосы, и позади нее поставить такого же арапа с подносом, что был на одном портрете, она была бы в тысячу раз красивее, чем барыня, выглядевшая настоящим уродом. Но именно этой барыней больше всего гордился весь их род. Эта графиня была богатой-пребогатой, но жестокой и бесчувственной, как камень.

Среди мужчин был только один, на которого я смотрела с удовольствием. У него на милом открытом лице сверкала пара глаз, черных, как уголь. Но на нем оправдалась поговорка, что хорошим людям больше всех приходится выносить на этом свете. Другим жилось прекрасно, хотя они много зла натворили на своем веку, а у Йоста Гнадевица была очень печальная судьба. Бабушка моей прабабушки знала его, когда была еще ребенком. Он, страстный охотник, мог целый день провести в лесу. На портрете его изобразили в зеленом охотничьем костюме с белым пером на шляпе. Он был очень добр и никому не сделал зла. При нем в деревне жилось очень хорошо, и все желали, чтобы всегда так было. Вдруг он неожиданно уехал, и никто не знал, куда он девался, но как-то раз, темной ночью, он вернулся. Однако он сильно изменился, его никто больше не видел. Он удалил всю прислугу и остался в замке один со своим старым слугой. Тогда прошел слух, что он занялся чернокнижием, и все стали бояться ходить на гору даже днем, что уж говорить о ночи.

Моя старая прабабушка в молодости слыла очень бойкой и всегда пасла своих коз наверху, под стенами замка. Раз она, замечтавшись, сидела под деревом, смотрела на стены и думала о том, что там творится. Вдруг наверху показалась рука, белая как снег, а затем лицо — прабабушка рассказывала, что оно было красивее солнца, месяца и звезд, — потом в окне появилась девушка и что-то крикнула. Но прабабушка не разобрала, что именно. Красавица хотела спрыгнуть со стены в ров с водой, который в те времена окружал весь замок. Но тут появился Йост, схватил девушку и стал бороться с нею, просить и умолять так, что камень сжалился бы над ним. Он взял ее на руки, как ребенка, и исчез. Однако девушка потеряла свой шарф, который упал вниз и долетел до прабабушки. Он был очень красивым и дорогим, и прабабушка принесла его домой, но ее отец побоялся, что он может быть заколдован, и сжег его в печке, а прабабушке запретили ходить на гору.

Прошел, вероятно, год с той поры, как Йост Гнадевиц стал жить уединенно. Однажды он спустился с горы верхом на лошади, но никто не мог узнать его — так он изменился внешне. Он ехал медленно и печально кланялся всем, кто попадался ему на пути. С тех пор он исчез и больше не возвращался. Его убили в сражении, и его старый слуга тоже погиб… В то время шла Тридцатилетняя война.

— А девушка? — поинтересовалась Елизавета.

— Она бесследно исчезла. Йост оставил в ратуше, в Л., большой запечатанный пакет, сказав, что это его последняя воля, и велел вскрыть его, когда придет известие о его смерти. Но вскоре случился большой пожар. Много домов, церквей и ратуша сгорели дотла. Пакет, конечно, тоже. Говорили, что вскоре после этого линдгофский пастор бывал наверху, в замке, но он хранил гробовое молчание по поводу того, что там обнаружил. Он был уже стар и скоро умер, унеся с собой в могилу эту тайну… Так что никто и никогда не узнает, что это была за девушка.

— Не стесняйся, Сабина! — крикнул ключнице лесничий. — Пусть уж Эльза сразу привыкает к твоим историям со страшным концом, так что говори уж все. Ты ведь прекрасно знаешь, что эта красавица в один прекрасный день вылетела на метле в трубу.

— Нет, господин лесничий, я так не думаю. Если я…

— И могу поклясться, что все окрестности кишат ведьмами, которым только и место, что на костре, — перебил ее лесничий. — Да-да, — обратился он к остальным, — Сабина старой тюрингенской закваски. Вообще-то нельзя сказать, что у нее голова не на месте, да и сердце тоже, но как только речь заходит о ведьмах, она сразу теряет и то и другое и может даже прогнать какую-нибудь нищую старуху, не дав ей и ломтя хлеба, только потому, что у нее красные глаза.

— Ну, до этого не доходит, господин лесничий, — обиделась старушка. — Я ее накормлю, но подожму большие пальцы рук и не стану отвечать ни да ни нет, однако за это никто меня не осудит.

Все посмеялись над этим средством против колдовства, а бывшая ключница, отряхнув передник, принялась готовить ужин.

Глава 5

Когда на следующее утро Елизавета открыла глаза, большие настенные часы в столовой били восемь, и она убедилась, что проспала, а виноват был в этом жуткий сон, который девушка увидела под утро. Ей снилось, что она в страхе бегает по большим пустынным залам старого замка, потому что за ней гонится Йост фон Гнадевиц, черные глаза которого зловеще блестят, а волосы стоят дыбом над мертвенно-бледным лицом. Она в ужасе протянула руки, чтобы оттолкнуть его, и… проснулась. Сердце Елизаветы усиленно билось, и она с содроганием думала о несчастной, которую прабабушка Сабины видела тогда в окне и которая в отчаянии искала смерти, но в последнюю минуту была настигнута своим преследователем.

Елизавета вскочила с постели, освежила свое пылающее лицо прохладной водой и, открыв окно, выглянула во двор. Там, под развесистой грушей, сидела Сабина и сбивала масло. Вокруг нее собралась вся куриная армия и с надеждой посматривала на нее, так как старушка время от времени бросала птицам кусочки хлеба, лежащего возле нее на столе, при этом усердно бранила дерзких и ободряла более робких. Увидев девушку, Сабина приветливо кивнула ей и крикнула, что все в лесничестве, у кого только есть руки и ноги, уже с шести часов утра прилежно работают в старом замке. В ответ на упреки Елизаветы, почему ее не разбудили, она сказала, что это было желание ее мамаши, пояснившей, что ее дочка непосильно трудилась в последнее время.

Доброе умиротворенное лицо Сабины и утренний воздух тотчас успокоили нервы девушки и вернули ее в действительность. Быстро одевшись и выпив стакан парного молока, она поспешила на гору. Небо покрывали светлые облачка, предвещавшие ясный весенний день, птицы еще не закончили свой утренний концерт, а капельки росы сверкали на цветочных лепестках.

Как только Елизавета вошла во двор замка, ей тотчас же бросился в глаза большой зеленый холм, возвышавшийся за фонтаном. Сад совершенно преобразился. Значительная часть его была расчищена, так что были видны остатки клумб и причудливых дорожек. По одной из них Елизавете удалось добраться до заросшего травой вала. По обе стороны его виднелись полуразвалившиеся лестницы, ведущие наверх, к большому парапету. Здесь деревья немного расступились и открыли прекрасный вид на долину, на зеленый луг, на котором стоял большой дом лесничего со стаей белых голубей на крыше. У подножия вала, в конце дорожки, находился небольшой бассейн, в который поросший мхом каменный гном лил сильную струю чистой воды. Две старые липы склонились над ним и бросали благодатную тень на нежные незабудки.

Напротив этого вала находилось среднее здание, которое сегодня, благодаря открытым ставням и широко распахнутой двери, имело такой гостеприимный вид, что Елизаветой овладело приятное чувство при мысли, что это теперь ее дом. Она окинула взглядом весь сад и вспомнила свои детские годы, те минуты необъяснимой тоски, когда она, отстав во время прогулки от родителей, останавливалась у запертых калиток и заглядывала в барские сады. Там играли счастливые дети, они могли рвать только что распустившиеся розы и нарциссы. А как приятно, должно быть, гулять по красивым аллеям и прятаться от солнца в их густой тени! Тогда она могла только мечтать и тосковать.

Когда она подошла к валу, в одном из окон показался дядя. Он увидел племянницу, мечтательно смотревшую на сад, и его лицо осветили теплота и нежность. Елизавета тоже увидела лесничего, приветливо кивнула ему и направилась к дому. Навстречу ей выскочил Эрнст, и она со смехом приняла его в свои объятия.

Судя по рассказам мальчика, можно было заключить, что он уже успел выполнить гигантскую работу: он подносил кирпичи печнику, складывающему кухонный очаг, помогал маме выколачивать мебель и с гордостью заявил, что дамы и кавалеры, изображенные на стенах, стали гораздо красивее и приветливее после того, как он почистил щеткой их пыльные лица. Он с восторгом обвил ручонками шею сестры, несущей его на руках по лестнице, и радостно уверял, что здесь в тысячу раз лучше, чем в Б.

Дядя встретил Елизавету в передней, он едва дал ей время поздороваться с родителями и сразу же повел в комнату с гобеленами. Какая перемена! Переплет зелени исчез с окон, по ту сторону стены лес расступился, открывая вид на прекрасную долину, казавшуюся девушке сказочной.

— Это — Линдгоф, — пояснил дядя, указывая на огромное здание в итальянском стиле, стоявшее у подножья горы, на которой находился Гнадек. — Я принес тут нечто такое, что поможет тебе рассмотреть всякое дерево на горах и каждую травинку в долине, — продолжал он, приставляя к глазам девушки подзорную трубу.

Елизавета увидела высокие хмурые горы, по долине серебрилась речка и вилось обрамленное тополями шоссе. Деревушки оживляли задний план долины.

Особняк Линдгоф, окруженный обширным парком, был отчетливо виден. Под его окнами расстилалась лужайка, а на ней пестрели причудливые клумбы с яркими цветами. Взгляд Елизаветы с удовольствием остановился на группе старых лип, густая и яркая зелень которых образовывала навес, поддерживаемый темными стволами, дальше виднелся большой зеркальный пруд, окруженный парком. В его водах отражались прибрежные деревья, что придавало некую меланхоличность всему виду. Время от времени в таинственной тени, отбрасываемой аллеей на гладь пруда, проплывал белый лебедь, с любопытством вытягивая над водой шею и обдавая вековые стволы дождем серебристых брызг со своих крыльев.

Под последним деревом аллеи стояла кушетка, на которой лежала девушка. Она запрокинула свою прелестную головку, так что волна длинных каштановых волос ниспадала на спинку кушетки. Из-под подола белого кисейного платья выглядывали стройные ножки в бронзового цвета туфельках. В тонких пальцах незнакомка держала какие-то странные предметы, которые машинально теребила. Ее лицо было белым, словно лилия, и только тонкие губы имели красноватый оттенок. Можно было усомниться, что это лицо живого человека, если бы не чудесные глаза на нем. Эти глаза были направлены на мужчину, который сидел напротив и, по-видимому, читал вслух. Его лицо Елизавета не могла рассмотреть, потому что он сидел к ней спиной. Но было ясно, что это высокий стройный молодой человек с густыми белокурыми волосами.

— Эта прелестная дама там, внизу, — баронесса Лессен? — с живым интересом спросила Елизавета.

— Нет, — ответил лесничий, взяв подзорную трубу, — это барышня фон Вальде, сестра владельца Линдгофа. Ты назвала ее прелестной? Головка действительно очень красива, но она калека и ходит на костылях.

В эту минуту в комнату вошла госпожа Фербер. Она тоже посмотрела в подзорную трубу и нашла девушку хорошенькой, причем обратила внимание на выражение бесконечной доброты на ее лице.

— Да, — подтвердил лесничий, — говорят, она очень добра и кротка. Когда она поселилась здесь, все в один голос хвалили ее, но с тех пор, как баронесса Лессен взяла бразды правления в свои руки, все изменилось. Она во все сует свой нос. Горе бедняку, обратившемуся туда за помощью, — он не получит ни гроша, но будет награжден потоком язвительных замечаний, если окажется, что он предпочитает ходить в церковь к нашему старому пастору, а не слушать в часовне замка проповеди домашнего учителя баронессы, который каждое воскресенье посылает громы и молнии проклятий на головы безбожников.

— Такие принудительные меры — очень плохое средство для укрепления веры, — заметила госпожа Фербер.

— Они совершенно уничтожат ее и приучат людей к ханжеству, а подают дурной пример в этом сами обитатели особняка, — гневно воскликнул лесничий. — Они целыми днями читают Библию, где говорится о христианском смирении, а сами становятся все высокомернее. Они даже стараются уверить всех, что их благородные тела состряпаны совсем по-другому, чем бренная оболочка их братьев во Христе. Они устраивают благотворительные лотереи, подписки и тому подобное, при этом грабят всю округу, но чтобы взять из собственного кармана… Не тут-то было! О, как меня злит, когда люди выставляют напоказ свое мнимое благочестие! Там, в замке, чуть ли не поминутно звонит колокольчик, и всем в окрестности известно, что «господа молятся». Хотел бы я знать, что чувствует при звуке этого колокольчика какая-нибудь горничная, у которой в руках раскаленный утюг, или повар, которому пришло время доставать из печи нежное жаркое.

— Да, я очень сомневаюсь в их молитвенном рвении в такие минуты, — с улыбкой отозвалась госпожа Фербер. — А господин фон Вальде одобряет эти нововведения баронессы Лессен?

— Судя по тому, что я о нем слышал, вряд ли. Но что из того? Он в данное время исследует пирамиды, чтобы пролить свет на давно прошедшие времена. Откуда ему знать, что его достопочтенная двоюродная сестра в своем христианском усердии старается затушить сомнительный свет настоящего? Да он, похоже, тоже не без причуд. Князь Л., который к нему очень расположен, в былые годы весьма желал завлечь его сюда браком с одной придворной дамой, но фон Вальде отказался, как говорят, только потому, что она не очень древнего рода.

— Ну, тогда может случиться, что он привезет сюда какую-нибудь прелестную феллашку[28], предки которой покоятся среди мумий где-нибудь в Мемфисе, — со смехом заметила Елизавета.

— Не думаю, чтобы он вообще когда-нибудь женился, — возразил дядя. — Он уже не первой молодости, привык к кочевой жизни, да и, говорят, никогда особенно не возился с женщинами. Я готов дать голову на отсечение, что этот, там, внизу, уже давно считает своей собственностью Линдгоф и все другие поместья в Саксонии и невесть где еще.

— Разве он имеет на них какие-то права? — спросила госпожа Фербер.

— Конечно, это сын баронессы Лессен. Кроме этой семьи у брата и сестры фон Вальде нет никаких родственников. Баронесса раньше была замужем за неким господином фон Гольфельдом, от этого брака у нее родился мальчик — это молодой человек, сидящий там, внизу. Ему после ранней смерти отца досталось громадное имение Оденбург по ту сторону Н. Молодая вдова вскоре вторично вышла замуж за барона Лессена. Правда, ему сопутствовала сомнительная слава, но это не имело большого значения, так как он являлся камергером и открыл своей супруге доступ ко двору. После десятилетнего супружества второй муж баронессы также скончался, оставив ей, кроме маленькой дочери, кучу долгов. Конечно, ей очень нравится властвовать в Линдгофе, так как, говорят, сын ни в грош не ставит ее.

Вошедшая служанка, вооруженная ведром и метлой, прервала разговор. Подзорная труба была поспешно сложена, лесничий снова принялся за очистку оконных рам и подоконников от остатков растений, а госпожа Фербер с Елизаветой занялись мебелью, стараясь при помощи тряпки и щетки вернуть ей прежний блеск.

Глава 6

День Святой Троицы миновал, но в старом замке еще царило праздничное настроение, несмотря на то что Фербер приступил к исполнению своих обязанностей и ему предстояло регулярно бывать в Л., а госпожа Фербер и Елизавета получили с помощью Сабины значительный заказ из бельевого магазина в Л. и, кроме того, усердно работали в саду, который должен был уже в этом году одарить их по мере сил. Такое настроение, не оставлявшее новых обитателей замка, несмотря на неустанный труд, вызвано было тем обстоятельством, что семейство Фербер не могло нарадоваться переменам в их жизни и постоянно сравнивало настоящее с прошлым, что вместе с непривычной жизнью в лесу будоражило их умы.

Заботливые родители решили, что Елизавете достанется комната с гобеленами, потому что из ее окон открывался самый красивый вид и она при первом осмотре замка больше всего понравилась девушке. Дверь, ведущую в большой флигель, опять заложили кирпичом. В глубине комнаты красовалась одна из кроватей с балдахином, у окна стоял письменный стол, который, помимо старинного письменного прибора, украшали две хорошенькие вазочки с цветами, а на широком каменном подоконнике среди нежной зелени сирени помещалась медная клетка, в которой кенарь Ганс распевал свои трели на зависть всем лесным виртуозам.

Когда обставляли комнату и госпожа Фербер поминутно приносила какую-нибудь вещицу, чтобы сделать ее как можно уютнее, отец, встав около более длинной стены и загородив ее руками, изгнал в другую комнату диванчик, который собирались там поставить.

— Нет уж, эту стену я оставляю за собой! — улыбнулся он, внося большую полку из темного дерева и прикрепляя ее к стене. — Здесь должен царить только он, — добавил Фербер, помещая на нее бюст Бетховена.

— Но ведь это совсем некрасиво! — воскликнула жена.

— Подожди немного. Завтра или послезавтра ты убедишься, что у меня не такой уж дурной вкус.

На следующий день отец семейства и его брат уехали в город. Когда они вечером вернулись, то не прошли через калитку, а велели открыть большие ворота, и четыре носильщика внесли какой-то большой блестящий предмет. Елизавета стояла в кухне у окна и была занята первый раз в новом жилище приготовлением ужина. Она громко вскрикнула: это несли рояль, который был водворен в комнату с гобеленами под полку с бюстом Бетховена! Елизавета плакала и смеялась и в восторге бросилась отцу на шею, ведь тот истратил на рояль все, что было выручено от продажи мебели в Б. Он считал, что должен возвратить ей то, что составляло радость ее жизни. Этот инструмент был гораздо красивее, чем прежний, и более новый. Она тотчас же открыла крышку, и в стенах, где так долго царило молчание смерти, раздались мощные аккорды.

Лесничий тоже пришел в замок, чтобы видеть радость племянницы, и молчал, прислонившись к стене, когда из-под пальцев девушки полилась дивная мелодия. До сих пор дядя и Елизавета обменивались лишь шуточками да острыми словечками. Он всегда называл ее «златокудрая Эльза», утверждая, что ее волосы имеют такой золотистый цвет, что он увидел бы их блеск сквозь самую густую лесную чащу, как некогда Роланд — алмаз на щите великана. Когда она закончила играть и раскинула руки на рояле, как бы желая обнять его, лесничий тихо подошел к ней, поцеловал ее в лоб и молча вышел. С этого дня он стал каждый вечер приходить в старый замок. Как только солнце садилось за лесом, Елизавета спешила к роялю. Маленькая семья устраивалась в глубокой нише сводчатого окна и мысленно уносилась туда, куда ее звал великий композитор, строго взиравший на воодушевленное лицо молодой пианистки.

Однажды семейство Фербер сидело за послеобеденным кофе. Дядя тоже поднялся в замок, захватив с собой газеты и трубку, чтобы получить из рук Елизаветы чашку горячего душистого кофе. Он только собирался прочитать вслух какую-то интересную статью, как вдруг у калитки позвонили. Эрнст открыл ее. К всеобщему удивлению, вошел слуга из замка Линдгоф с письмом для Елизаветы от баронессы Лессен. После целого ряда комплиментов по поводу игры девушки, которую баронесса слышала, гуляя в лесу, Лессен обращалась к ней с предложением: не согласится ли та пару раз в неделю играть в четыре руки с госпожой фон Вальде? Письмо было написано в очень вежливом тоне, но дядя, внимательно прочитав два раза, недовольно бросил его на стол и, пристально посмотрев на Елизавету, проговорил:

— Ты на это не согласишься, надеюсь?

— А почему бы нет, милый Карл? — спросил Фербер.

— Потому что Елизавете там не место! — запальчиво воскликнул лесничий. — Если ты хочешь, чтобы то, что ты так старательно возделывал, было побито морозом, тогда делай как знаешь.

— До сих пор, действительно, только я один лелеял душу моей дочери и прилагал все усилия, чтобы сберечь каждый вновь пробивающийся росточек. Но, тем не менее, мне никогда и в голову не приходило выращивать чахлое оранжерейное растение, и горе ей и мне, если то, что я холил и нежил в течение восемнадцати лет, не укоренилось и погибнет при первом дуновении ветра. Я воспитал свою дочь для жизни, так как ей придется вести борьбу с ней, как и всякому другому человеку, и, если я сегодня закрою глаза, она должна будет взять в руки руль, который до сих пор крепко сжимали мои руки. Если обитатели особняка — неподходящее для нее общество, то это обнаружится очень скоро. И тогда или обе стороны, поняв, что между ними нет ничего общего, разойдутся, или Елизавета отстранится от того, что противоречит ее взглядам. Ты ведь сам принадлежишь к числу тех людей, которые никогда не бегут от опасности, а противостоят ей.

— Ну, знаешь… На то я и мужчина, чтобы уметь постоять за себя.

— А разве ты уверен, что у Елизаветы будет в жизни кто-нибудь, кто захочет и сможет постоять за нее?

Лесничий бросил быстрый взгляд на девушку, не сводящую с отца горящего взора.

— Отец! — проговорила она. — Ты увидишь, что не ошибся и что я достаточно сильна. Так что можешь со спокойной душой отпустить меня в итальянский замок, дядечка, — лукаво сказала она лесничему, у которого между бровями залегла хмурая складка. — Если обитатели замка люди бессердечные, то это вовсе не значит, что я тотчас превращусь в людоеда. Если же они захотят унизить меня своим высокомерием, то я облекусь в такую непроницаемую броню, что все их стрелы будут отскакивать от нее. Если же они льстецы, свет правды еще ярче засияет для меня, и тем яснее я увижу непривлекательность их черных масок.

— Прекрасно сказано, несравненная Эльза! Все так и было бы, если бы эти люди показывали бы всем свои маски. Ты будешь очень удивлена, найдя в один прекрасный день труху там, где искала золото.

— Но, дорогой дядя, неужели я настолько глупа, чтобы создавать себе такие иллюзии? Вспомни, сколько печали выпало в детстве на мою долю… Вот видишь, дядечка, что произошло вследствие твоей чрезмерной заботы о спасении моей души: твой кофе, вероятно, скоро покроется льдом, а бедная пеньковая трубка едва теплится.

Лесничий рассмеялся, правда не очень радостно, затем сказал Елизавете, когда она поспешно наполнила его чашку горячим кофе и разожгла трубку:

— Не думай, пожалуйста, что я ограничусь тем, что уже сказал. Ну, делай как знаешь. Я, без сомнения, получу удовлетворение, увидев, как в один прекрасный день храбрый цыпленок испуганно прибежит под защиту родного крылышка.

— Ну, — сказала, посмеиваясь, госпожа Фербер, — этого тебе придется долго ждать. Ты совсем не знаешь нашей маленькой гордячки. Однако надо прийти к какому-нибудь решению. По-моему, было бы вполне уместно, если бы Елизавета завтра же нанесла визит дамам.

Фербер и его дочь согласились с этим решением, тогда как лесничий вздохнул и что-то проворчал о людях, которые смущают порядочных граждан даже в их доме и надоедают им. Когда Елизавета снова разожгла его погасшую трубку, он устремил на нее странный взгляд, в котором смешивались раздражение, нежность и восхищение.

Около пяти часов вечера следующего дня Елизавета спускалась с горы. Хорошо расчищенная дорожка вела через лес, примыкавший к парку, который никак не отделялся от него. Елизавета надела новое кисейное платье и белую круглую шляпу. Отец проводил ее до лужайки, а дальше она храбро пошла одна. Никто не встретился ей на длинных извилистых дорожках парка. Наконец девушка добралась до главного здания и увидела первое человеческое лицо. Это был лакей, который, стараясь не производить ни малейшего шума, хлопотал в вестибюле.

Елизавета попросила доложить о ней баронессе. Лакей побежал наверх по широкой лестнице, у подножия которой прятались в листве померанцев две высокие статуи. Очень быстро вернувшись, лакей сообщил, что «барышню просят», и, едва касаясь ногами пола, ринулся вперед, показывая гостье дорогу.

Елизавета с бьющимся сердцем последовала за ним. Ее угнетала не окружавшая роскошь, а чувство полного одиночества в новой, незнакомой обстановке. Слуга повел ее по длинному коридору, в который выходил целый ряд комнат, обставленных чрезвычайно изысканно и богато, затем осторожно отворил большую двухстворчатую дверь и шагнул в сторону, пропуская девушку.

Недалеко от окна, как раз напротив Елизаветы, лежала на кушетке дама, очевидно, тяжело больная. Голова ее покоилась на белой подушке, фигура, насколько можно было судить по форме окутывающих ее теплых одеял, была весьма полной. В руках она держала флакон. При виде Елизаветы дама немного приподнялась, так что девушке стало видно ее лицо — полное и бледное, оно на первый взгляд производило довольно приятное впечатление, но при более внимательном рассмотрении оказалось, что большие голубые глаза, окаймленные совершенно белыми ресницами, под белыми же бровями, имели почти ледяное выражение, которое еще более подчеркивалось надменными складками около рта и носа и широким, выдающимся вперед подбородком.

— Ах, очень любезно с вашей стороны, что вы пришли! — воскликнула баронесса слабым голосом и указала гостье на одно из стоящих подле нее кресел, предлагая сесть. — Я просила мою кузину побеседовать с вами у меня, потому что я, к сожалению, слишком слаба, чтобы проводить вас к ней.

Прием Елизавете оказали очень любезный, хотя в тоне и движениях нельзя было не заметить милостивое снисхождение.

Елизавета опустилась в кресло и только собралась ответить на вопрос баронессы о том, как ей нравится Тюринген, как дверь с шумом распахнулась и в нее ворвалась маленькая девочка лет восьми с развевающимися волосами, прижимавшая к себе хорошенькую собачку, которая визжала и вырывалась.

— Али так непослушен, мама, он совсем не хочет сидеть у меня на руках! — запыхавшись, воскликнула малютка, бросая собачонку на ковер.

— Ты, вероятно, опять дразнила собачку, — проговорила ее мамаша. — Ты мне мешаешь, Бэлла, и очень шумишь, а у меня болит голова… Иди в свою комнату!

— Ах, там так скучно! Мисс Мертенс запретила мне играть с Али и велела повторять басни, которые я терпеть не могу.

— Тогда оставайся здесь, только сиди смирно.

Девочка прошла мимо Елизаветы, вплотную к ней, оглядев при этом сверху донизу ее наряд, потом влезла на резную скамейку для ног, чтобы добраться до вазы со свежими цветами. Прелестный букет в одну минуту превратился в бесформенную массу в маленьких ручках, которые усердно выдергивали цветы и втыкали их в тонкую вышивку занавесок. При этом занятии со стеблей стекали большие капли бурой жидкости, в которой стояли цветы, и падали прямо на платье Елизаветы, так что ей пришлось отодвинуться, потому что мамаша, очевидно, не собиралась приструнить дочь. Елизавета только успела, отвечая на вопрос баронессы, сказать, что в Тюрингене она чувствует себя прекрасно, как больная быстро поднялась и приветливо закивала в направлении скрытой в обоях двери, бесшумно открывшейся в этот момент.

На пороге ее появились двое молодых людей, которых Елизавета уже видела в свою подзорную трубу. Какой контраст представляли они, стоя рядом! Гольфельд должен был сильно склонить набок свой стройный стан, чтобы поддерживать маленькую ручку, лежавшую на его руке. Детская фигурка Сильфиды, покоившейся тогда на кушетке, была сильно искалечена. Хорошенькая головка совсем пропадала в высоко поднятых плечах, а костыль, на который она опиралась правой рукой, указывал на то, что и ноги ей плохо повинуются.

— Прости, дорогая Елена, — проговорила баронесса, обращаясь к вошедшей, — что я побеспокоила тебя, но видишь, я опять обратилась в бедного беспомощного Лазаря, к которому ты всегда так ангельски добра. Госпожа Фербер, — представила она девушку, которая, краснея, поднялась, — была так любезна, что в ответ на мою вчерашнюю записку пришла сама.

— За что я вас от души благодарю, — с приветливой улыбкой обратилась молодая особа к Елизавете, подавая ей руку. Ее взгляд с восхищением скользнул по фигурке Елизаветы и остановился на ее золотых косах, видневшихся из-под шляпы. — Да, я уже видела ваши чудные золотистые волосы, гуляя вчера по лесу, когда вы перегнулись через стену старого замка.

Девушка покраснела еще больше.

— Но именно потому, что вы были на стене, — продолжала Елена, — я лишилась удовольствия, ради которого, собственно, и взобралась на гору. Я хотела послушать вашу игру. При такой молодости — и столь глубокое понимание классической музыки! Как это возможно? Вы доставите мне громадное наслаждение, если согласитесь иногда играть со мной в четыре руки.

По лицу баронессы промелькнула легкая тень недовольства, и от внимательного наблюдателя не ускользнула бы презрительная улыбка, пробежавшая по ее губам. Елизавета не заметила этого, так как все ее внимание было направлено на несчастную собеседницу, нежный, серебристый голосок которой исходил, казалось, из самого сердца.

Гольфельд тем временем пододвинул к кушетке кресло для госпожи фон Вальде и затем откланялся, не произнеся ни слова. Но так как он вышел в дверь, находившуюся напротив Елизаветы, то от нее не укрылось, что в то время, когда молодой человек медленно закрывал ее, его взгляд упал на гостью. Девушка испугалась этого взгляда и начала осматривать свое платье, пытаясь найти в нем какой-то изъян.

Госпожа фон Вальде прервала терзания Елизаветы вопросом о том, какому учителю та обязана своей совершенной игрой, и девушка ответила, что занималась только с матерью и что родители всему учили ее сами.

Во время этого разговора Бэлла, расположившись на ковре, играла с собачкой, причем та то и дело жалобно визжала, и госпожа фон Вальде всякий раз испуганно вздрагивала, а баронесса в конце концов сказала:

— Оставь свои проказы, Бэлла. Мне придется позвать мисс Мертенс.

— Ну так что же! — пренебрежительно отозвалась Бэлла. — Она все равно не посмеет меня наказать: ведь ты сама запретила ей это.

В эту минуту в комнату вошла пожилая особа, довольно бледная. Почтительно поклонившись дамам, она робко проговорила:

— Господин учитель ожидает Бэллу.

— Я не хочу сегодня учиться! — выкрикнула девочка и, взяв со стола моток шерсти, бросила его в вошедшую.

— Нет, дитя мое, это необходимо, — произнесла баронесса. — Иди с мисс Мертенс и будь умницей.

Бэлла уселась в кресло, как будто все это касалось ее не больше, чем укрывшегося под диваном Али, и поджала под себя ноги. Гувернантка хотела было подойти к девочке, но гневный взгляд баронессы остановил ее.

Эта сцена, вероятно, еще долго бы продолжалась, если бы баронесса не прибегла к помощи конфет. Девочка, набив ими рот и карманы, направилась к выходу. Англичанка хотела взять ее за руку, но Бэлла оттолкнула ее и выбежала из комнаты.

Елизавета буквально окаменела от удивления. Кроткое лицо фон Вальде выражало неодобрение, но она не проронила ни слова.

Баронесса снова опустилась на подушки.

— Эти гувернантки вгонят меня в гроб! — со вздохом произнесла она. — Когда же, наконец, мисс Мертенс научится обращаться с Бэллой, как того требует впечатлительная натура девочки? Она совершенно не считается с детским темпераментом и положением своей подопечной. Всех подгоняет под один шаблон — будь то дочь какого-нибудь лавочника или знатного лорда. Мисс Мертенс — отвратительная, педантичная воспитательница. Бог весть, из какой английской глуши она явилась! Ее выговор ужасен!

— Я не нахожу этого, дорогая Амалия, — сказала госпожа фон Вальде, в голосе которой звучала бесконечная доброта.

— Ах, это в тебе говорит твоя ангельская натура. Хотя я сама и не говорю по-английски, но прекрасно слышу, что твой выговор, милочка, несравненно элегантнее.

Елизавета мысленно усомнилась в справедливости этого суждения, а госпожа фон Вальде сделала отрицательное движение рукой и при этом слегка покраснела.

Баронесса же продолжала:

— Бэлла тоже прекрасно чувствует это. Она упорно молчит, когда гувернантка обращается к ней по-английски. Я вполне понимаю ее и всегда выхожу из себя, когда эта особа уверяет, что девочка упрямится.

Слабый вначале голос баронессы постепенно окреп, пока она произносила эту тираду.

Она, казалось, сама заметила это и, вздохнув, утомленно закрыла глаза.

— О! Мои несчастные нервы не выдерживают этого. Я опять становлюсь раздражительной. Эти неприятности — сущий яд для тела и души.

— Я советовала бы тебе в те дни, когда ты так скверно себя чувствуешь, как сегодня, оставлять Бэллу на попечение господина Меренга и мисс Мертенс, — продолжала госпожа фон Вальде. — Я убеждена, что они за ней будут присматривать как следует. Вполне понятна твоя трогательная забота о ребенке, но все же должна заметить, для твоего же успокоения, что мисс Мертенс слишком хорошо воспитана, чтобы делать то, что не послужило бы девочке на пользу. У тебя такой утомленный вид! — участливо сказала она. — Будет лучше, если я оставлю тебя одну. Госпожа Фербер, вероятно, будет настолько добра, что проводит меня до моей комнаты.

С этими словами фон Вальде встала, наклонилась к баронессе и поцеловала ее в щеку. Затем она взяла под руку Елизавету, которую баронесса отпустила чрезвычайно благосклонным движением руки, и вышла с ней из комнаты.

Пока они шли по бесконечным коридорам, она сказала, что для ее брата, которого сейчас нет рядом с нею, будет громадной радостью, если она опять начнет заниматься музыкой. Раньше он часами мог сидеть в углу и слушать ее игру, пока сильное нервное расстройство не заставило ее надолго отказаться от любимого занятия. Теперь она чувствует себя гораздо лучше, и доктор опять разрешил ей играть. Она будет усердно заниматься, чтобы сделать брату приятный сюрприз к его возвращению.

Елизавета мчалась как на крыльях по дорожкам уединенного парка в гору. У калитки ее поджидали родители, а маленький Эрнст побежал ей навстречу. Каким уютным и родным казалось Эльзе все здесь, наверху. Родители встретили ее так, будто давно не видели, у окна заливался от радости кенарь Ганс, а под развесистыми липами девушку ждал накрытый для ужина стол.

Итальянский дворец со всей его роскошью исчез для нее, как сон. Поделившись с родителями своими впечатлениями, она проговорила:

— Следуя тому, чему ты меня учил, папочка, я сегодня еще не должна делать какие-либо выводы относительно нового знакомства — ведь ты полагаешь, что первое впечатление обманчиво. Но когда я думаю об одной из этих двух дам, мне невольно представляется одинокая молодая березка, безропотно позволяющая налетевшему урагану трепать свои гибкие ветви.

Глава 7

С этого времени Елизавета стала два раза в неделю ходить в Линдгоф. Баронесса на другой день после первого визита своей молодой соседки написала ей очень милое письмо, в котором назначила дни занятий и предложила очень приличный гонорар за ее труды. Эти уроки очень скоро сделались для Елизаветы источником высшего наслаждения. У Елены фон Вальде вследствие того, что она не занималась несколько лет, сильно страдала техника, и она не могла соперничать с Елизаветой, но играла с глубоким чувством, к тому же у нее был превосходный слух и она никогда не отвергала то, что было ей не по силам. Баронесса фон Лессен не присутствовала на их занятиях, благодаря чему минуты отдыха приобрели особую прелесть для Елизаветы. Лакей тут же приносил какое-нибудь угощение, Елена устраивалась в своем кресле, а молодая учительница садилась на скамеечку возле ее ног, с восхищением слушая ее рассказы о прошлой жизни, при этом ее голос звучал печально и уныло. В этих рассказах всегда выступал на первый план образ отсутствующего брата. Елена не могла нахвалиться им — он заботился о ней, а Линдгоф купил исключительно потому, что она, гостившая продолжительное время при дворе в Л., нашла, что тюрингенский воздух особенно хорошо действует на ее здоровье. Из этого следовало, что брат нежно любит ее.

Однажды после обеда, когда девушки особенно увлеклись музыкой, слуга доложил о приходе гостей.

— Останьтесь, пожалуйста, у нас пить чай, — обратилась Елена к Елизавете. — Приехал из Л. мой доктор, а также сегодня хотели быть у нас некоторые дамы из соседних имений. Я сейчас же пошлю кого-нибудь к вашей маме, чтобы она не беспокоилась. Моя беседа с доктором не будет продолжительной, и я скоро вернусь к вам.

С этими словами она вышла.

Не прошло и десяти минут, как Елена вернулась, опираясь на руку господина, которого представила Елизавете как доктора Фельса из Л. Это был стройный мужчина с очень умным лицом. Он с интересом посмотрел на молодую пианистку, услышав ее фамилию, и в шутливом тоне рассказал о том, в какое изумление и даже ужас пришли почтенные жители Л., когда узнали, что в старом Гнадеке появились обитатели, и притом самые настоящие живые люди.

Вдруг в соседней комнате послышалось шуршание, и на пороге появились две дамы — старая и молодая. Сильное сходство позволяло заключить, что это были мать и дочь. На обеих были темные платья, которые, вопреки моде, ниспадали почти до самого пола, и длинные мантильи из шерстяной ткани; круглые коричневые шляпы были завязаны под подбородком у матери черным, а у дочери лиловым бантом. Елена представила их — это были госпожи фон Лер. Позднее Елизавета узнала, что они, живя в Л., обыкновенно проводили лето в Линдгофе, где снимали крестьянскую избу.

Сразу за гостями вошла баронесса под руку с сыном и в сопровождении молодого человека, которого все называли учителем Меренгом. Баронесса была в темном, но чрезвычайно элегантном платье и имела очень представительный вид. На пороге она остановилась и была, по-видимому, неприятно удивлена присутствием Елизаветы. Она смерила девушку высокомерным взглядом и ответила на ее поклон едва заметным кивком.

Елена уловила этот взгляд и, подойдя к баронессе, умиротворяюще шепнула:

— Я оставила сегодня свою любимицу у себя, потому что было уже поздно.

От обладающей тонким слухом Елизаветы не ускользнул ее извиняющийся тон, она была возмущена и выскочила бы за дверь, если бы гордость не повелела ей остаться и принять высокомерный вызов баронессы.

Баронесса, очевидно, была удовлетворена раскаянием в совершенном за ее спиной преступлении и, обняв Елену, стала нежно гладить ее по голове и осыпать комплиментами. Затем она пригласила присутствующих пройти за ней в соседнюю комнату, где был накрыт стол. Она была очень любезной хозяйкой и проявила большой талант поддерживать разговор — это она делала с ловкостью, достойной восхищения. Она умела все повернуть так, что Елена оставалась центром, на котором сосредоточивалось все ее внимание, не давая, однако, другим почувствовать себя сколько-нибудь обойденными.

Елизавета молча сидела между доктором и барышней Лер. Разговор был для нее малоинтересен, потому что касался совершенно незнакомых ей людей и обстоятельств. Госпожа Лер выглядела очень важной и казалась весьма осведомленной в том, что делалось или говорилось, будь то тайно или явно, у гостивших в Линдгофе. Она сообщала обо всем удивительно жалобным голосом и, заканчивая пересказ какой-нибудь возмутительной новости, всякий раз смиренно опускала свое высохшее совиное лицо с таким видом, будто она — агнец, который должен нести на себе грехи всего мира. Время от времени она вынимала из своего огромного ридикюля бутылочку с укропной водой и смачивала свои больные глаза, то и дело устремлявшиеся к небу.

Какой контраст представляли собой лицо этой госпожи и ангельское личико Елены, которая сегодня еще больше напоминала Елизавете водяную лилию благодаря отражавшемуся на нем какому-то особенному состоянию! Ее глаза сверкали счастливым блеском, на губах играла прелестная улыбка всякий раз, когда она брала в руки букет, который Гольфельд, войдя в дом, вручил ей. Он сидел около нее и иногда принимал участие в разговоре. Когда он начинал говорить, все присутствующие умолкали и с видимым интересом слушали, хотя он вовсе не отличался красноречием и, как показалось Елизавете, не высказывал каких-либо оригинальных мыслей.

Это был красивый молодой человек лет двадцати четырех. Правильные черты его лица, имевшего очень спокойное выражение, говорили о твердости характера, но тот, кто внимательно присматривался к его глазам, изменял свое мнение. Эти глаза были довольно красивы, но никогда они не сияли блеском, говорящем об уме и неординарности человека, даже когда он не произносит ни одного слова, и не наполнялись мягким светом, указывающим на глубокую натуру.

Однако только немногие делали подобные выводы, так как о Гольфельде почему-то сложилось мнение, что это — оригинал, молчаливость которого свидетельствует о большой глубине его ума. Дамы в Линдгофе, очевидно, разделяли этот взгляд, что было особенно заметно по дочери госпожи фон Лер, которая всякий раз, как только Гольфельд открывал рот, вся обращалась во внимание, точно речь шла об ангельском откровении. Но, как оказалось, и она была не прочь блеснуть своим красноречием.

— Вас, вероятно, тоже восхитила прекрасная проповедь, которой услаждал нас в праздники учитель Меренг? — спросила она, обращаясь к Елизавете.

— Очень сожалею, но я не слышала ее.

— Так вы совсем не ходите в церковь?

— Ну как же! Я с родителями была в церкви в Линдгофе.

— Та-ак!.. — произнесла баронесса Лессен, первый раз поворачиваясь лицом к Елизавете. — Там, в Линдгофе, наверное, проповедь была очень назидательной?

— О да, — спокойно ответила Елизавета, хладнокровно выдерживая насмешливый взгляд баронессы. — На меня произвели сильное впечатление простые, но вместе с тем трогательные слова пастора, который, впрочем, проповедовал не в церкви, а на открытом воздухе, под дубами. Перед началом богослужения выяснилось, что маленькая церковь не могла вместить всех собравшихся, и тотчас же был сооружен алтарь под открытым небом, как уже происходило не один раз.

— Да, это, к сожалению, известно, — перебил ее учитель Меренг, который очень мало говорил до сих пор и довольствовался тем, что любезно улыбался или кивал, выслушивая сообщения госпожи фон Лер. Теперь же он покраснел до корней волос и насмешливо обратился к баронессе: — Как далеко зашло, уважаемая баронесса! Старые боги опять спустились в священные рощи друидов приносить им жертвы под дубами.

— При всем своем пылком воображении я не могла представить себе, что присутствую на языческом жертвоприношении, — возразила Елизавета. Она улыбнулась, а затем тепло и сердечно продолжила: — В то чудное праздничное утро, когда мощные звуки органа лились через открытые окна и двери церкви и голос почтенного старого пастора так проникновенно звучал среди свежей зелени, я чувствовала то же, что и в тот день, когда впервые вступила в храм Божий.

— Вы, кажется, обладаете замечательной памятью, — заметила госпожа Лер. — Разрешите спросить, сколько вам было тогда лет?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать? О, да неужели это возможно?! — с ужасом воскликнула старушка. — Неужели христиане могли допустить подобное? Мои дети уже с малых лет посещали дом Божий, вы должны засвидетельствовать это, милейший доктор!

— Совершенно верно, — серьезно ответил тот. — Я прекрасно помню, что обострение крупа, вследствие чего вы имели несчастье потерять вашего сына, было вызвано посещением холодной церкви.

Елизавета с испугом взглянула на своего соседа. Доктор до этого момента не принимал участия в разговоре и ограничивался тем, что изредка вставлял едкие замечания, причем баронесса всякий раз посылала ему укоризненный взгляд. Вступив в разговор, Елизавета перестала обращать на него внимание, как и другие, чьи взоры были направлены на «нечестивую язычницу». Никто не заметил, что доктор чуть не умирал со смеху, слушая ответы своей молодой соседки и видя, какое впечатление она производит на окружающих.

Последние слова доктора показались Елизавете жестокими. Но он, вероятно, хорошо изучил своих собеседников, потому что госпожа Лер отреагировала на них совершенно спокойно и сладким голосом произнесла:

— Да, Господь взял к себе моего малютку. Он был слишком хорош для этого мира. Так значит, в течение первых одиннадцати лет Царствие Божие было закрыто для вас? — снова обратилась она к Елизавете.

— Только его храм! Я уже с малых лет знала священную историю. Мой отец придерживается того взгляда, что маленьким детям не следует ходить в церковь, так как их юные души не в состоянии постичь ее высокого значения и дети скучают во время проповеди, которую при всем желании не могут понять, а из-за этого у них развивается пренебрежительное отношение к религии. Моему маленькому брату семь лет, а он еще ни разу не был в церкви.

— О, счастливый отец, имеющий возможность придерживаться подобных взглядов! — воскликнул доктор.

— Ну, а что же мешает вам подобным образом воспитывать своих детей? — ехидно спросила баронесса.

— Этого я не могу объяснить вам двумя-тремя фразами, многоуважаемая баронесса. У меня шестеро детей, и я недостаточно богат, чтобы взять для них учителя. Моя профессия не позволяет мне самому учить их, так что я вынужден посылать их в школу, которая предусматривает и посещение церкви учениками. Я, например, совершенно не одобряю самостоятельного чтения детьми Библии. Дети предпочитают развлечение серьезному поучению и склонны интересоваться именно тем, чего им не следует знать, а потому часто вместо того, чтобы найти текст последней проповеди, обращают внимание на разные заковыристые выражения и затем обращаются к матери за разъяснениями. Умная мать сумеет выйти из затруднительной ситуации, но иногда бывает вынуждена запретить произношение этих слов во избежание нежелательных последствий… Вспомните-ка, к примеру, «Песнь Песней». Таким образом в детской душе зарождаются первые сомнения, которым неокрепшее сознание никак не может противостоять.

Баронесса нетерпеливо поднялась. На ее бледных щеках вспыхнули два ярких красных пятна. Для всех, кто ее хорошо знал, это служило признаком сильного гнева. Елена, не принимавшая участия в разговоре, тотчас же встала и, взяв кузину под руку, подошла с ней к окну, спросив при этом, не доставит ли ей удовольствие послушать музыку. Баронесса кивком выразила свое согласие, главным образом потому, что не смогла опровергнуть доводы доктора. Все заметили ее негодование, и теперь она должна была погасить свое возмущение вопиющими нападками доктора на ее христианское рвение: ведь она сама раздавала детям Библии.

Баронесса удалилась в оконную нишу и стала смотреть на парк, где появлялись первые тени спускающейся на землю ночи. Взгляд ее был холодным и даже жестоким, около губ появилась глубокая складка — признак сильнейшей досады, не исчезнувшей даже при звуках баллады «Лесной царь» Шуберта, мастерски сыгранной двумя девушками в четыре руки, но не вызвавшей отклика в ее душе. Когда замолкли последние аккорды, обе музыкантши встали. Доктор, напряженно слушавший все время, подошел к ним, его глаза блестели, и он с восхищением поблагодарил их за доставленное удовольствие, которого, по его словам, не испытывал уже много лет. При этих словах лицо барышни Лер побагровело, а мамаша бросила на несчастного ядовитый взгляд: ее дочь прошлой зимой несколько раз выступала в Л. на благотворительных концертах, где присутствовал и доктор. Однако тот, казалось, вовсе не замечал грозы, собравшейся над его головой, и завел пространный разговор о творчестве Шуберта, проявив при этом глубокую образованность в области музыки и тонкое чутье. Вдруг раздался резкий громкий аккорд. Беседовавшие испуганно обернулись: учитель сидел у рояля, высоко подняв голову, и тут же взял второй аккорд. Он заиграл красивый хорал, однако ужасное исполнение было мучительным для слуха собравшихся. К ужасу Елизаветы, учитель еще запел отвратительным гнусавым голосом. Это было уже чересчур. Доктор схватился за шляпу и раскланялся с Еленой и баронессой — последняя отвернулась к окну и сделала пренебрежительный прощальный жест рукой. По лицу доктора проскользнуло выражение, свидетельствующее о том, что он с юмором воспринял ситуацию. Он серьезно пожал руку Елизавете, поклонился дамам и вышел из комнаты.

Как только дверь за ним закрылась, взволнованная баронесса подошла к Елене, расположившейся в углу дивана, и воскликнула глухо, как будто накопившийся гнев перехватил ей горло:

— Это нестерпимо! И ты так беспрекословно выносишь, Елена, когда в твоих комнатах унижают женское достоинство и даже попирают ногами самое святое для нас!

— Но, дорогая Амалия, я не вижу…

— Ты не хочешь видеть, дитя, при своем безграничном терпении и доброте, что этот доктор оскорбляет меня при любом удобном случае, я вынуждена выносить его, потому что я, как истинная христианка, предпочитаю мириться с несправедливостью и не прибегаю к недостойному оружию, отплачивая тем же… Но всякому терпению приходит конец, когда попираются Божьи законы. И тут мы должны быть бескомпромиссны. Подумать только, какое кощунство! Этот господин бесцеремонно хватает шляпу и уходит, когда наши души возносятся к Господу благодаря этому чудесному хоралу!

Она говорила все громче и все больше возбуждалась, совершенно не думая о том, что совсем заглушает учителя, продолжавшего неутомимо распевать хорал.

— Ах, ты не должна обижаться на доктора, — сказала Елена. — Он очень занятой человек. Может быть, ему надо навестить в Л. какого-нибудь пациента. Ведь он хотел уйти, еще когда мы начали играть.

— Однако языческие чары «Лесного царя» заставили его забыть о своих пациентах, — язвительно прервала ее баронесса.

— Боже мой, Амалия, чего ты хочешь?.. Ты же прекрасно знаешь, что Фельс мне необходим. Он единственный из врачей, умеющий облегчить мои страдания! — воскликнула Елена, причем ее глаза заблестели, а щеки покраснели от волнения.

— Мне кажется, — медленно и торжественно начала госпожа Лер, молча сидевшая до тех пор в углу, притаившись, как паук, — что важнее всего спасение души. Заботы о телесном здоровье — дело второстепенное. Кроме того, в Л. есть немало других врачей, которые вполне могут соперничать с доктором Фельсом.

— Если бы я даже согласилась принести эту жертву и обратиться к другому врачу, то я не могу сделать это без согласия моего брата, — твердо заявила Елена. — Он был бы категорически против, я это знаю, потому что Рудольф очень высоко ценит этого врача и вполне доверяет ему.

— Да, к сожалению! — воскликнула баронесса. — Это одна из слабых сторон Рудольфа, и этого я никак не могу понять! Господин Фельс импонирует ему своим так называемым свободомыслием, которое я скорее назвала бы нахальством! Ну, я умываю руки и не желаю больше принимать его у себя. И уж, извини, Елена, не буду приходить к тебе во время его визитов.

Елена не сказала ни слова. Она встала и окинула комнату грустным взглядом, как будто не находя чего-то. Елизавете показалось, что причиной такого взгляда был Гольфельд, за несколько минут до того вышедший из комнаты.

Баронесса взяла свою накидку. Госпожа Лер с дочерью тоже собрались уходить. Обе они сказали несколько любезностей учителю, закончившему петь и стоявшему, потирая руки, у рояля. Все распрощались с Еленой, которая усталым голосом пожелала им спокойной ночи.

Когда Елизавета спускалась по лестнице, она увидела Гольфельда, стоявшего в противоположном конце слабо освещенного коридора. Во время гневных излияний матери он перелистывал альбомы и не вмешивался в разговор. Елизавета решила, что это гадко. Она страстно желала, чтобы он стал на сторону Елены и вынудил баронессу прекратить свои нападки. Еще больше не понравилось Елизавете, что он не сводил с нее глаз. Она чувствовала, что начинает краснеть под его взглядом, и очень рассердилась на себя за это, тем более что это случалось уже не в первый раз и совершенно против ее воли. Всякий раз, когда Елизавета возвращалась из Линдгофа домой, она встречала Гольфельда — в коридоре, на лестнице, или же он появлялся из-за куста в парке. Почему ей это было так неприятно и почему она всегда при этом смущалась, девушка сама не знала, она не раздумывала над этим, потому что очень скоро забывала об этих встречах.

Теперь Гольфельд стоял внизу, в темном коридоре.

Его большая черная шляпа была надвинута на глаза, а поверх светлого костюма он надел темное пальто. Казалось, он чего-то ждал, а когда Елизавета достигла последней ступеньки, быстро пошел к ней, как бы желая что-то сказать.

В эту минуту на верхней площадке лестницы показалась госпожа Лер.

— Господин Гольфельд! — позвала она. — Вы, кажется, собрались идти гулять?

Лицо молодого человека, показавшееся Елизавете очень возбужденным, тотчас же приняло спокойное, равнодушное выражение.

— Я возвратился из сада, где наслаждался чудесным ночным воздухом, — ответил он пренебрежительным тоном. — Проводи барышню домой, — приказал он слуге и, поклонившись дамам, вышел…

— Как хорошо, что завтра воскресенье! — радовалась Елизавета час спустя, сидя на кровати матери и рассказывая все, что произошло в течение дня. — Я сниму в нашей милой деревенской церкви со своей души все неприятные впечатления последних часов. Я никогда не думала, что, слушая хорал, смогу испытывать что-либо, кроме благоговения. Сегодня же меня это исполнение так разозлило! Кажется, мамочка, во мне никогда не было духа противоречия, а теперь я не могу мириться с некоторыми вещами.

Под конец она вспомнила еще о Гольфельде и его странном поведении в коридоре и сказала, что совершенно не понимает, что ему, собственно говоря, было нужно от нее.

— Ну, не будем ломать себе над этим голову, — отозвалась госпожа Фербер. — Но если ему когда-нибудь вздумается предложить проводить тебя домой, то ни в коем случае не соглашайся. Слышишь, Елизавета?

— Но, милая мама, как тебе такое могло прийти в голову? — рассмеялась дочь. — Скорее небо обрушится на нас, чем он предложит мне нечто подобное. Госпожа Лер с дочерью, которые, похоже, принадлежат к высшему обществу, должны были возвращаться домой одни, так неужели же он снизошел бы до моей ничтожной особы?

Глава 8

Спустя неделю после прибытия родных лесничий огласил постановление, которое, по его словам, было с радостью принято его «министром внутренних дел» и в соответствии с которым семье Фербер вменялось в обязанность каждое воскресенье обедать в лесничестве.

Это были радостные дни для Елизаветы. Еще задолго до благовеста все отправлялись в церковь. В лесу к ним присоединялись богомольцы из окрестностей, а на лужайке перед церковью их обычно поджидал дядя. Он уже издалека приветствовал семейство Фербер. Старый лесничий, никогда не имевший детей, отдавал теперь всю нежность, какую способно было вместить его прекрасное сердце, своей племяннице, душа которой, как он чувствовал и чем гордился, была во многих отношениях родственна его душе, хотя черты ее характера смягчала женственность.

Она платила ему за любовь глубокой преданностью и заботой. Очень быстро Елизавета изучила его вкусы и незаметно, с большим тактом брала на себя хозяйственные заботы, никогда не задевая при этом самолюбия верной служанки. Она сумела окружить его совсем новой, уютной атмосферой.

На обратном пути из церкви дядя обыкновенно вел Елизавету за руку, как маленькую девочку. Идя по лесной просеке, они уже издали видели старый, залитый солнцем дом лесничего. С каждым шагом эта живописная картина становилась все яснее, и на пригорке уже можно было различить Сабину, которая, прикрыв глаза рукой, внимательно всматривалась в лесную дорожку. Завидев возвращавшихся, она поспешно скрывалась в кухне.

В этот день Сабина приготовила особенно вкусный обед. Около дымящейся супницы возвышалась целая пирамида ярко-красных ягод первой лесной земляники, при виде которой не только маленький Эрнст, но и уже взрослая Елизавета разразились криками радости. Лесничий громко засмеялся, глядя на них. Не желая отставать от Сабины, он также решил сделать сюрприз и велел запрячь лошадь, чтобы прокатить Эльзу в Л., что он уже давно обещал, тем более что у него там были дела. Это предложение было встречено девушкой с восторгом.

За столом Елизавета рассказала о вчерашнем вечере. Дядя покатывался со смеху.

— В мужестве доктору отказать нельзя, но это, вероятно, последняя чашка чая, которую он выпил в Линдгофе.

— Это было бы возмутительно! — воскликнула Елизавета. — Такого не может и не должна допустить Елена фон Вальде. Она, конечно же, воспротивится этому.

— Я хотел бы, чтобы ты расспросила госпожу фон Вальде о том, как она относится к доктору, — сказал дядя. — Думаю, ты была бы очень удивлена. Да и как может в таком хрупком создании жить сильный дух? С нею эта деспотичная баронесса, на которую нет никакой управы: до Бога высоко, до царя далеко, как говорится в пословице. Нам пришлось видеть немало чудес с тех пор, как баронесса забрала в свои руки бразды правления. Не правда ли, Сабина?

— Да, господин лесничий, — проговорила Сабина, подавая на стол новое кушанье, — как только я подумаю о бедной Шнейдер… Это вдова работника из деревни Линдгоф, — пояснила она гостям. — Она всегда усердно работала, и никто не может сказать о ней ничего дурного, но она должна кормить четверых детей, а живет только своим трудом. И вот прошлой осенью ей пришлось очень туго. Она не знала, чем кормить детей, и совершила поступок, который нельзя не осудить: она взяла с господского поля немного картофеля. Управляющий Линке, стоявший за кустом, тут же выскочил и набросился на бедную женщину. Если бы он только угрожал ей, было бы полбеды, но он жестоко избил ее и под конец даже стал топтать ногами. Мне в тот день надо было зачем-то сходить в Линдгоф. Поравнявшись с полем, я увидела, что кто-то лежит на земле. Это была Шнейдер. Она не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Лежала и постанывала. Когда я позвала людей, мне помогли отнести ее ко мне домой. Я ухаживала за несчастной, сколько могла. Все в деревне были злы на управляющего, но что они могли сделать? Управляющий — правая рука баронессы, она ему благоволит, так как он всегда представляется очень набожным. Говорили, что дойдет до суда, но баронесса стала каждый день ездить в город, и дело замяли. Да, управляющий и старая горничная баронессы заодно. Они сидят в замковой церкви и примечают, кого нет на службе, и уже немало хороших людей лишились из-за них работы.

— Ну, не будем теперь растравлять душу, — сказал лесничий. — Мне кусок не лезет в горло, когда я об этом думаю, а воскресенье, которого я жду целую неделю, не должно омрачаться ни малейшей тенью.

Вскоре после обеда к дому подъехал маленький экипаж. Лесничий забрался в него, и Елизавета тотчас же уселась рядом. Посылая привет остающимся, она окинула их взглядом и испугалась, увидев глаза, смотревшие на нее из окна верхнего этажа. Голова тотчас же исчезла, но Елизавета узнала Берту. Ее взгляд был полон ненависти и злобы, и Елизавета недоумевала относительно причины этой ненависти. Берта до сих пор относилась весьма недружелюбно к семье Ферберов. Она никогда не выходила, пока Елизавета была в лесничестве. С тех пор как к дяде каждое воскресенье стали приходить гости, она обедала в своей комнате. Лесничий не обращал на это внимания и был, по-видимому, очень доволен тем, что девушки вовсе не встречаются.

Госпожа Фербер сделала попытку сблизиться с девушкой. Как женщина она не могла согласиться с тем, что Берта ведет себя так из-за упрямства и своего желчного характера. Она предполагала, что за этим кроется какая-то тайна, и надеялась, что участливое слово и приветливость снимут печать молчания с уст девушки. Однако она имела успеха не больше, чем Елизавета, и поведение Берты так возмущало ее, что она запретила дочери всякие попытки сближения с этой девушкой.

После непродолжительной езды цель была достигнута. Л. оказался самым обыкновенным маленьким провинциальным городком, хотя обитатели его всеми силами стремились в образе жизни и стиле одежды подражать жителям столицы. Городок располагался в живописном месте и весь утопал в зелени бесчисленных фруктовых садов.

Лесничий привез свою племянницу в дом одного своего знакомого асессора[29]. Она должна была подождать его там, пока он управится со своими делами. Несмотря на любезный прием хозяйки дома, Елизавета с удовольствием развернулась бы и побежала за уходящим дядей, так как, к своей величайшей досаде, застала здесь целое дамское общество.

Хозяйка объяснила молодой гостье, что в день рождения ее мужа предполагается постановка живых картин из мифологии, и все эти дамы собрались здесь для репетиции. В довольно хорошо обставленной столовой за кофейным столом сидело порядка десяти дам. Они были в костюмах мифологических персонажей, оживленно болтали и при появлении Елизаветы оглядели ее с ног до головы.

Все «римские богини», подчиняясь власти моды, надели свои белые туники на кринолины. Елизавета подумала, что, вполне возможно, вечернее освещение скроет недочеты весьма своеобразных костюмов некоторых дам, но теперь, при ярком солнечном свете, некоторые из них производили странное впечатление.

Хозяйка дома, хлопоча, бегала взад и вперед, время от времени вставляя несколько слов между фразами гостей.

— Вот тебе раз! — проговорила она, входя в комнату после довольно продолжительного отсутствия. — Советница Вольф прислала сказать, что ее Адольф заболел и лежит в постели. Получив это известие, я побежала к доктору. Но легче сдвинуть гору с места, чем переубедить этого человека в вопросе воспитания детей. Он повторил свой отказ и притом в более резкой форме, чем раньше. Он считает совершенно недопустимым, чтобы такие юнцы, как его Мориц, выступали вместе со взрослыми. Он говорит, что они становятся слишком высокого мнения о себе, отвлекаются от занятий, делаются рассеянными и невесть еще что. Я, мол, тоже сделала бы лучше, как сказал он, если бы своему больному мужу… Скажите пожалуйста, «больному»! Он здоров и чувствует себя как рыба в воде, только ревматизм его немножко мучает. Да, так вот, по мнению доктора, было бы лучше, если бы я приготовила своему больному мужу сегодня вечером его любимое кушанье, чем тешить таким маскарадом, который только нарушит его покой и из которого все равно ничего путного не выйдет.

— Какое невежество! Как глупо! Он всегда строит из себя ценителя искусства, а сам ничего в нем не понимает! — посыпались градом реплики из всех дамских уст.

— Не расстраивайся, милая Адель, — сказала дама, изображающая Цереру[30]. — Если бы мой муж мог обойтись без Фельса как врача, его ноги давно бы уже не было в моем доме. Когда я в прошлом году устраивала детский маскарад, который, замечу, удался на славу, он наотрез отказался отпустить к нам своих детей. А что он мне сказал, когда я лично пошла просить за его детей? «Неужели так интересно смотреть на обезьянью компанию?» Я этого ему никогда не прощу.

Елизавете вдруг представилось умное лицо доктора с пронизывающим взором и насмешливой черточкой у рта. Она в душе посмеялась над его резкостью, но вместе с тем невольно подумала о том, как трудно иногда бывает человеку поступать в соответствии со своими взглядами.

— Ах, что же вы хотите? — воскликнула «Флора[31]» — хрупкое, тоненькое создание с очень хорошеньким, но слишком бледным личиком. Эта дама до сих пор была поглощена своим отображением в зеркале. — С нами он поступил не лучше. Два года тому назад он сказал моим родителям, что не только глупо, но даже преступно так рано начинать вывозить меня в свет при моем сложении. Будто родители не знают, что полезно их детям! Нам-то известно, чем объясняется подобная заботливость. Младшая сестра доктора в то время была еще не замужем, а таким всегда неприятно появление на балу более молодых. Папа хотел тотчас отказать доктору от дома, однако мама не может обходиться без его лекарств. Но, слава Богу, его советов не послушали, и, как видите, я еще жива.

Молчание слушательниц подтвердило мнение Елизаветы, что это торжество весьма сомнительно и что этому хрупкому созданию с узкой впалой грудью и болезненным цветом лица придется тяжело поплатиться за пренебрежение докторскими советами.

Вдруг всех дам привлек к окну нарядный экипаж, проезжавший по улице. Елизавета со своего стула могла видеть всю улицу, в том числе и предмет всеобщего любопытства. В экипаже сидели баронесса Лессен и Елена фон Вальде. Последняя повернула голову в сторону дома асессора и, казалось, старательно считала в нем окна. Ее щеки слегка порозовели, что служило признаком внутреннего волнения. Баронесса небрежно откинулась на спинку сиденья и вроде бы не замечала ни людей, ни домов.

— Дамы из Линдгофа! — воскликнула «Церера». — Но что это значит? Они совершенно не обращают внимания на окна доктора. Ха-ха! А ведь там, в окне, его жена! Посмотрите, как у нее вытянулось лицо… Она поклонилась, но у этих дам, к сожалению, нет на затылке глаз!

Елизавета взглянула на противоположные окна. Там стояла очень красивая женщина с прелестным ребенком на руках. В ее голубых глазах, провожавших экипаж, действительно светилось недоумение, но овал ее цветущего личика нисколько не «вытянулся». Ребенок потянулся ручонками в направлении разукрашенных голов дам в окне дома асессора. Следуя взглядом за его движениями, женщина посмотрела в ту сторону и с лукавой улыбкой кивнула дамам, которые ответили на ее поклон воздушными поцелуями и другими нежными жестами.

— Странно! — удивилась асессорша. — Что случилось с этими дамами? Почему они проехали, не поклонившись? До сих пор они всегда останавливались, докторша по полчаса стояла возле экипажа, и Елена фон Вальде, похоже, с большим удовольствием беседовала с ней, хотя у баронессы при этом была очень кислая физиономия. Просто удивительно! Ну, со временем все прояснится.

— Господин фон Гольфельд, вероятно, остался в Оденбурге. Утром, когда экипаж проезжал мимо нас, он находился с ними, — сказала «Диана[32]».

— И как Елена фон Вальде перенесла разлуку? — произнесла «Флора», насмешливо улыбаясь.

— Разве уже так далеко зашло?..

— Неужели ты еще этого не знаешь? — воскликнула «Церера». — Что думает он, мы еще не выяснили, но что она страстно влюблена — вне всяких сомнений. Впрочем, не вызывает сомнений, что любовь существует только с одной стороны. Разве такая несчастная калека может внушить любовь, к тому же такому ледяному человеку, как Гольфельд, не обращающему внимания даже на красавиц?

— Да, это верно, — согласилась «Венера[33]», искоса бросая взгляд в зеркало, — но Елена фон Вальде очень богата.

— Ну, он может получить это богатство и за меньшую цену. Ведь он — их прямой наследник.

— Но ведь сам фон Вальде еще может жениться, — заметила асессорша.

— Ох, не говори мне о нем! — с гневом воскликнула «Церера». — Женщина, которая согласилась бы на это, видимо, еще не родилась и должна свалиться с неба специально для него. Он весь соткан из высокомерия, он еще более жестокосерден, чем его двоюродный брат. Как я злилась на него в то время, когда была еще барышней, за то, что он на придворных балах стоял у дверей, скрестив руки, презрительно смотря на всех, и сдвигался с места только тогда, когда должен был танцевать с княгиней или принцессой. Ведь мы хорошо знаем, какую женщину он считает достойной славного имени фон Вальде: она должна быть старинного рода, берущего начало, по возможности, от тех мужчин и женщин, которые оказались в Ноевом ковчеге.

Все рассмеялись. Только Елизавета оставалась серьезной. Поведение Елены фон Вальде произвело на нее глубокое впечатление. Она была возмущена и чувствовала, что ее взгляды относительно человеческого характера начинают колебаться.

Неужели возможно, чтобы твое мнение так изменилось за несколько часов? Для других, не таких идеалистов, как Елизавета, непонятное влияние, которое баронесса оказывала на Елену, могло быть объяснено тем, что последняя любит ее сына. Елизавета же так не считала. По ее убеждению, столь возвышенное чувство, как любовь, не могло быть причиной каких-либо низких поступков. По ее мнению, Гольфельд не мог быть воплощением идеала прекрасной женской души. Он не был ни умен, ни остроумен, отличался большим самомнением и, желая производить на женщин впечатление не только своей наружностью, но и внутренним содержанием, представлялся молчаливым и замкнутым, давая людям повод предполагать, что за этим скрываются достоинства, коими он на самом деле не обладал. Среди мужчин у Гольфельда не было ни одного друга. Будучи хитрецом, он никого не впускал в свою душу, а дамы вполне удовлетворялись «жесткой скорлупой» и утешали себя надеждой на «сладкое ядро». Гольфельд прекрасно умел рассчитывать и для достижения блестящего положения в свете не останавливался ни перед какой интригой, для чего у него, как у камер-юнкера при дворе, имелась самая благоприятная почва.

Елизавета очень обрадовалась, увидев экипаж дяди, показавшийся из-за угла, и облегченно вздохнула, когда села рядом с ним. Она сняла шляпу и с удовольствием подставила свое лицо прохладному вечернему ветерку.

Лесничий искоса посматривал на молчавшую племянницу. Вдруг он переложил вожжи и кнут в одну руку, а другой взял Елизавету за подбородок и заставил ее повернуться к нему.

— Ну-ка, покажись, Эльза! Что означают эти хмурые складки на лбу? Что-то случилось там? Выкладывай-ка скорее, в чем дело! Тебя что-нибудь рассердило?

— Нет, дядя, не рассердило, но мне было очень больно, поскольку твои предположения относительно Елены фон Вальде оправдались, — ответила Елизавета, краснея от волнения.

— Тебе было больно потому, что я оказался прав, или потому, что Елена фон Вальде поступила нехорошо?

— Потому что ты предрек гадкие вещи.

— Ну, а какое же обстоятельство принесло победу моим отвергнутым взглядам?

Эльза рассказала ему о поведении Елены и о предположениях дам. Лесничий улыбнулся.

— Ох уж это бабье, а дамы в особенности! — проговорил он. — Они женят даже тех, кто видит друг друга первый раз в жизни. Но в одном они правы: чего только не делается ради любви! Хотя я нисколько не оправдываю слабость и уступчивость Елены фон Вальде, но не так строго сужу ее теперь. Любовь есть сила, которая заставляет нас забывать отца и мать ради одного человека.

— Вот этого я совершенно не могу понять! Как можно совсем чужого человека любить больше, чем отца с матерью? — с жаром произнесла Елизавета.

Лесничий хмыкнул и слегка тронул кнутом спину Гнедого, чтобы немного поторопить его, и, ничего не возразив, продолжил:

— Пока дело обстоит так, мое определение любви не будет понятно тебе, если бы я даже обладал красноречием ангела.

Но сам он… Давно прошли те времена, когда он вырезал имя любимой женщины на коре дерева, нежно пел любовные романсы. Когда он бегал за много верст, чтобы поймать один только взгляд, и считал смертельным врагом всякого, кто осмеливался посмотреть на его возлюбленную. Теперь, оглядываясь назад, он с удовольствием вспоминал то безумное время, но передать словами свое волнение, радость, отчаяние не мог.

— Видишь черную полосу там, за лесом? — спросил он после непродолжительного молчания, указывая кнутом в направлении синеющих гор.

— Да, это флагшток на замке Гнадек. Я уже давно заметила его и испытываю громадную радость при мысли, что на этом кусочке земли мы дома и что никто не может согнать нас с него. Слава Богу, у нас есть родина!

— Да еще какая! — сказал лесничий, окидывая окрестность восторженным взглядом. — Еще будучи маленьким мальчиком, я всегда мечтал о тюрингенском лесе, а причиной тому были рассказы дедушки. Он провел здесь свою юность и знал массу всяких легенд и сказок. Изучив свое дело, я приехал сюда. В то время весь этот лес еще принадлежал фон Гнадевицам, но я не хотел поступать к ним на службу, потому что слишком хорошо знал их по рассказам деда. Я был первым из Ферберов, отказавшимся служить у них, и нашел место у князя Л… Наследник последнего Гнадевица продал часть леса князю Л., пожелавшему увеличить свои лесные владения и давшему ему хорошую цену. Таким образом, мечта моей юности осуществилась: я поселился в доме, который был, так сказать, колыбелью Ферберов. Ведь ты знаешь, что мы родом из Тюрингии.

— Да, еще с детства.

— А знаешь ли ты, как обстояло дело?

— Нет.

— Правда, с тех пор прошло уже много времени, и я, пожалуй, единственный человек, знающий эту историю, но она не должна быть предана забвению, и потому ты услышишь ее от меня теперь, чтобы когда-нибудь передать ее дальше. Около двухсот лет тому назад… Видишь, наше генеалогическое древо тоже не молодо, только жаль, что мы не знаем, кто была наша родоначальница. Если тебя спросит баронесса Лессен, например, или кто-нибудь из ее круга, ты можешь ответить с полной уверенностью, что род наш берет начало от знатной дамы. Я допускаю, что это была какая-нибудь маркитантка, — дело-то происходило во времена Тридцатилетней войны. Ну-с, около двухсот лет тому назад, в одно прекрасное утро, жена охотника Фербера, открывая наружную дверь, ту самую, которую ты можешь видеть и теперь, нашла на крыльце маленького ребенка. Она поспешно захлопнула дверь, потому что в то время в окрестностях бродило много цыган, и она решила, что это их поганое отродье. Но муж ее был человечнее и взял ребенка в дом. Это оказался новорожденный мальчик. На груди у него была записка, в которой выражалась просьба приютить ребенка, родившегося в браке и при святом крещении нареченного Иоанном, а также обещание подробности о нем сообщить впоследствии. В пеленках нашли кошелек с небольшим количеством денег. Жена охотника была, в общем, хорошей женщиной и, узнав, что родители ребенка христиане, взяла его и воспитала со своими девочками. Для мальчика это было большим счастьем, потому что из его родных никто так и не объявился. Позднее приемный отец усыновил его, а со временем молодой человек нашел свое счастье в том, что женился на своей молочной сестре. Он, его сын и внук служили егерями у потомков Гнадевицев, все они жили и умерли в этом доме. Только мой дед был переведен в силезское поместье. Будучи мальчиком, я, услышав эту историю, страшно рассердился, что спустя много лет не появилась какая-нибудь графиня, которая узнала бы в приемыше своего украденного сына и торжественно водворила бы его в свой родовой замок. Но потом я вполне смирился с этим, да и наше имя мне так нравится, что я не хотел бы менять его. — Лесничий наклонился и, указав Елизавете на что-то сквозь ветви, спросил: — Видишь эту белую точку?

Белой точкой оказался чепец Сабины, сидевшей на крыльце. Увидев экипаж, она поспешно встала, высыпала содержимое своего передника, оказавшееся массой незабудок, в корзину, и помогла Елизавете выйти.

Гнедой с радостным ржанием побежал во двор, где его ожидал работник. Лесничий пошел в дом, чтобы заменить свой форменный сюртук на удобную домашнюю куртку, и затем с газетой и трубкой вернулся под липу.

— Какое глупое времяпровождение для такой старой бабки, как я! — посмеиваясь, сказала Сабина, проходя мимо Елизаветы, усевшейся на пороге и принявшейся продолжать плести гирлянду, начатую старушкой. — Но я привыкла делать это с детства. У меня в комнате висят два маленьких портрета моих покойных родителей, они, без сомнения, заслужили, чтобы я чтила их память и плела им веночки, пока есть цветы. Каждое воскресенье деревенские ребята приносят мне свежие незабудки, а сегодня я получила их столько, что хватит на веночек и для Эльзочки. Вы положите его в воду, и он будет свеж всю неделю.

Елизавета еще долго сидела у дяди. Лесничий вспоминал о былых временах, о том, как различные планы, решения и предположения были разрушены действительностью. Теперь он совершенно спокойно говорил об этом, как человек, твердо стоящий на земле, слушая грозный шум прибоя.

— Вот, — сказала через некоторое время Сабина, надевая Елизавете на голову венок из незабудок, — так вы его донесете до дома неизмятым.

— Ну, пусть так и будет, — со смехом проговорила девушка, вставая. — Большое спасибо за прогулку. Спокойной ночи, дядя, спокойной ночи, Сабина.

Попрощавшись, Елизавета побежала через двор в сад и вскоре уже двигалась по лесной тропинке, ведущей в гору.

Наверху, в гостиной, горела лампа, ее свет был ясно виден, несмотря на луну. Когда Елизавета очутилась на опушке, на дорогу упала какая-то тень. Ее отбрасывала незнакомая мужская фигура, стоявшая в стороне от дороги. Увидев, что девушка испугалась, мужчина направился к ней. «Привидение» вежливо сняло шляпу, и страх у Елизаветы моментально испарился, потому что она увидела улыбающееся, добродушное лицо пожилого, изящно одетого господина.

— Простите, я, кажется, испугал вас, — проговорил он, приветливо поглядывая на нее поверх очков. — Но я не посягаю ни на вашу жизнь, ни на кошелек. Я — самый мирный путешественник и очень хотел бы знать, что означает этот огонек, который светится там, наверху, в развалинах. Впрочем, теперь я считаю свой вопрос праздным, так как вижу, что в них поселились эльфы и феи, одна из которых стоит передо мною, готовая наказать меня за вторжение в заколдованный круг.

Это галантное сравнение, каким бы банальным оно ни было, в данный момент оказалось очень удачным, так как девушка в белом платье, с венком на голове, при свете луны действительно напоминала сказочный образ.

Елизавета в душе посмеялась этому комплименту, но с огорчением отметила, что вовсе не похожа на такое эфирное создание, и решила немедленно высказать это пожилому господину.

— Мне очень жаль, что придется вернуть вас к суровой действительности, — заговорила она, — но при всем желании я не могу видеть в этом огоньке ничего другого, кроме света настенной лампы в уютной комнате письмоводителя лесничества.

Незнакомец рассмеялся.

— Неужели же он живет один в этих неприветливых старых стенах?

— Он мог вполне отважиться на это, потому что «над теми, кто идет по пути истины, злые духи не властны», но его одиночество разделяют еще некоторые живые существа, и среди них, между прочим, две породистые козы и прелестная канарейка, не говоря уж о совах, которые теперь живут очень замкнуто, так как оживленная деятельность людей не согласуется с их образом жизни.

— Я думаю, они не терпят яркого солнечного света, который заливает теперь развалины.

— Бедные совы! — со смехом воскликнула Елизавета и, слегка поклонившись, заторопилась дальше, потому что ее родители вышли из калитки и направлялись ей навстречу.

Они очень обеспокоились, услышав голоса Елизаветы и какого-то незнакомого мужчины. Когда девушка рассказала им о случайной встрече, они побранили ее за то, что она поддержала разговор с незнакомцем.

— Твои легкомысленные речи могли иметь очень неприятные последствия. К счастью, это были люди из общества.

— Люди? — с изумлением прервала их дочь. — Но ведь он был один.

— Ну, тогда оглянись, ты еще сможешь увидеть их.

Действительно, на крутой дорожке на склоне горы еще виднелись две светлые мужские шляпы.

— Ты видишь, мамочка, эти люди не опасны. Один из них даже не решился выйти из кустов, а у другого такое добродушное лицо, что вряд ли он может быть разбойником.

В своей комнате Елизавета осторожно сняла венок и, положив его на тарелку, поставила перед бюстом Бетховена. Затем она поцеловала спящего Эрнста и пожелала спокойной ночи своим родителям.

Глава 9

— Эльза, да не беги же так! — крикнул лесничий, выходя на другой день с ружьем через плечо из леса на лужайку, ведущую к дому.

Елизавета бежала под гору, ее шляпа висела на руке, косы блестели на солнце. Она со смехом бросилась в объятия дяди, а затем, сунув руку в карман, отступила на шаг и спросила с улыбкой:

— Угадай-ка, что у меня в кармане, дядя?

— Ну, что же там может быть? Тут не придется особенно ломать голову. Вероятно, навевающий сентиментальные воспоминания пучок травы, или несколько засушенных цветков, или кусочек печатной мировой скорби, заключенной в золоченую рамочку.

— К сожалению, все мимо, господин лесничий. Ну ладно, меня не рассердили ваши слова, так что… Вот, смотри!

Она вынула из кармана маленькую коробочку и приподняла крышку. Там на зеленых листиках лениво потягивалась толстая гусеница. Ярко-желтого цвета, с черными точками, косыми синевато-зелеными полосками и кривым рогом на хвосте.

— Батюшки, сфинкс атропос! — с восхищением воскликнул лесничий. — Однако, постреленок, где же ты раздобыла этот чудный экземпляр?

— В Линдгофе, на картофельном поле. Не правда ли, она хороша? Так, теперь мы хорошенько закроем коробочку и спрячем…

— Как, я не получу этой гусеницы?

— Нет, ты можешь получить ее, но только за плату.

— Ну и ну, ты, кажется, превратилась в торгаша-еврея? На вот тебе десять пфеннигов, давай сюда гусеницу!

— Боже упаси! Меньше чем за тридцать я ее не отдам. Всякие заплесневелые пергаменты, до которых противно дотронуться, ценятся на вес золота. Неужели же такое прекрасное произведение природы не стоит тридцати пфеннигов?

— Старые заплесневелые пергаменты! Сказала бы ты это какому-нибудь ученому, как бы он возмутился!

— Ах, здесь, в свежем зеленом лесу, их нет!

— Берегись, господин фон Вальде…

— Торчит возле пирамид.

— Но мог бы внезапно появиться и привлечь к ответственности некоторых дерзких девиц. Он среди ученых важная птица.

— Пусть они воздвигают ему памятники и сколько угодно венчают лаврами, а я не могу простить ему, что он за всем этим старым хламом забывает о требованиях, которые предъявляет ему жизнь, что он задается вопросом, действительно ли римляне кормили рыб мясом своих рабов, а бедняки в его имениях голодают и изнемогают под гнетом баронессы.

— Э, у него теперь, наверное, горит левое ухо! Жаль, что он не мог слышать эти слова! Вот тебе деньги. Ты, видно, хочешь купить себе какое-нибудь перо на шляпку или другую безделицу?..

Елизавета взяла свою шляпу и с восхищением посмотрела на две прекрасные розы, свежие, как заря, — они были заткнуты за скромную черную бархотку.

— Разве они не прекрасны, дядя? — спросила она. — Неужели ты думаешь, что я добровольно стану обременять свою юную головку перистыми облаками, имея свежие розы? Вот тебе гусеница. Сейчас ты узнаешь, почему я тебя ограбила. Сегодня утром у нас была жена одного бедного ткача из Линдгофа и просила помочь ей. Ее муж упал, повредил себе руку и ногу и уже в течение нескольких недель ничего не зарабатывает. Мама дала ей старое белье и большой домашний хлеб. Дать больше, как ты знаешь, мы не можем. Вот у меня есть двадцать пять пфеннигов, взятые мною из копилки, — больше там не было. Эрнст отдал мне свои сбережения. Он готов был продать всех своих солдатиков, лишь бы помочь бедной женщине. К этому еще прибавятся деньги за гусеницу, что составит целый талер. Я его сейчас отнесу в избушку ткача.

— Вот тебе еще талер и… Сабина! — крикнул он. — Достань-ка хороший кусок солонины из бочки и заверни в два больших листа. Возьми и это, — добавил он, снова обращаясь к Елизавете.

— Ах, милый, восхитительный дядюшка! — с восторгом воскликнула Елизавета, взяв его руку и изо всех сил сжимая ее своими тонкими пальцами.

— Смотри, чтобы мясо по дороге не превратилось в розы! — продолжал он. — От них мало пользы бедному ткачу. Ты поступаешь, как святая, имя которой носишь.

— Да, однако же мне не приходится бояться жестокого ландграфа. Впрочем, я все-таки не сказала бы ему неправды.

— Ишь ты, какая героиня!..

— Мне кажется, заведомая ложь требует гораздо больше мужества.

— Ты права, моя девочка, я тоже не смог бы. А вот и Сабина!

Действительно, из дверей вышла ключница и, передавая Елизавете мясо, шепнула лесничему, что господин фон Вальде, вернувшийся вчера из путешествия, уже некоторое время ждет его.

— Где? — спросил лесничий.

— Здесь, в столовой.

Они стояли как раз около окна этой комнаты, которое было открыто. Елизавета, вспыхнув, быстро обернулась. Дядя состроил прекомичную физиономию и, поглаживая свою бороду, с улыбкой проговорил:

— Вот тебе раз! Ты заварила хорошую кашу! Он все слышал!

— Очень хорошо, что ему пришлось выслушать правду! — гордо подняв голову, сказала девушка, а затем, распрощавшись с Сабиной и дядей, медленно пошла в сторону Линдгофа.

В первую минуту ей стало не по себе оттого, что фон Вальде, хотя и невольно, слышал ее суждения, но потом она решила, что так же открыто сказала бы ему правду в глаза. Но поскольку невозможно было помыслить, что он когда-нибудь станет спрашивать ее мнение (такое предположение показалось ей смешным), даже к лучшему, что он случайно узнал правду, хотя и из девичьих уст. Однако почему он так неожиданно вернулся? Елена фон Вальде предполагала, что он будет отсутствовать еще не один год и даже третьего дня не подозревала о его возвращении. Эльзе невольно вспомнилась вчерашняя встреча. Ведь незнакомец, остановивший ее, сказал, что он путешественник. Но этот добродушно улыбающийся старичок не мог быть мрачным, гордым владельцем Линдгофа. Вероятно, им был тот, который молча ждал в кустах, пока его спутник наведет справки о заинтересовавшем их свете в развалинах. Но что фон Вальде понадобилось от дяди, который, насколько Елизавета знала, никогда не имел к нему никакого отношения?

Эти и другие подобные мысли занимали Елизавету, пока она шла к домику ткача.

Муж и жена заплакали от радости при виде неожиданного приношения. Елизавета покинула их дом, сопровождаемая искренними пожеланиями всяческого благополучия, и направилась через деревню в замок на обычный урок музыки, который, несмотря на прибытие хозяина, не был отменен.

С приездом фон Вальде замок совершенно преобразился. Окна первого этажа, обыкновенно прятавшиеся за закрытыми ставнями, теперь ярко блестели на солнце.

В комнатах передвигали мебель, выколачивали пыль, все мыли и чистили. Через открытую стеклянную дверь был виден большой зал. На ступенях, ведущих в сад, положив голову на лапы, лежала большая борзая. У открытого окна садовник устанавливал на жардиньерке[34] цветы, а старый дворецкий Лоренц ходил по комнатам с видом судебного следователя.

Елизавете невольно бросилось в глаза, что все, попадавшиеся ей навстречу, имели другое выражение лица, чем обычно. Даже в глазах старого Лоренца светился какой-то радостный огонек, хотя он в эту минуту и вычитывал за что-то людей, выколачивающих пыль. Его голос звучал сегодня так громко, что девушка с изумлением подняла на дворецкого взгляд, так как Лоренц всегда входил в комнату на цыпочках и докладывал вполголоса.

Удивленная такой активной жизнедеятельностью, девушка посмотрела на крыло, занимаемое обеими дамами. Там царила полная тишина. В покоях баронессы были опущены все шторы и занавески, ни один звук не доносился из-за дверей, мимо которых проходила Елизавета. Воздух узкого коридора был пропитан пронизывающим запахом валериановых капель. Из последних дверей выглянула, наконец, чья-то голова, но в каком виде! Это была старая камеристка баронессы, вероятно желавшая посмотреть, кто осмелился нарушить торжественную тишину покоев. Чепчик у камеристки съехал набок, один из фальшивых локонов выбился из прически, лицо имело совершенно растерянное выражение, а на выдающихся скулах горели ярко-красные пятна. Она нахмурилась, отвечая на поклон Елизаветы, и быстро исчезла за дверью.

Девушка несколько раз постучала в комнату Елены и, не дождавшись ответа, все же решилась войти. Не только гардины, но и плотные шелковые шторы были сдвинуты. Глубокий мрак и мертвая тишина смутили Елизавету, и она собралась покинуть комнату, как вдруг раздался слабый голос Елены. Она лежала в кресле в глубине комнаты, зарывшись головой в подушки.

— Ах, милое дитя, — проговорила она, положив свои холодные влажные руки на руку Елизаветы, — у меня был нервный припадок. Никто этого не заметил, и я чувствовала себя такой заброшенной в этой комнате. Пожалуйста, откройте окно, мне нужен воздух, теплый свежий воздух.

Елизавета тотчас же исполнила ее желание. А когда дневной свет упал на бледное лицо Елены, стало заметно, что у нее заплаканные глаза.

Солнечные лучи, осветившие комнату, тут же взбодрили Елену, чего Елизавета не ожидала. Она сильно испугалась, когда вдруг из угла послышался резкий крик. Там качался на кольце белоснежный какаду с высоким темным хохолком.

— Боже, это ужасно! — воскликнула Елена, затыкая уши. — Эта отвратительная птица сильно раздражает меня!

Взор Елизаветы с удивлением остановился на маленьком чужестранце и скользнул по комнате, напоминавшей базар. На всех столах и стульях лежали богатые ткани, шали, книги в дорогих переплетах и различные принадлежности туалета. Елена, проследив за взглядом Елизаветы, отрывисто проговорила:

— Это все подарки моего брата, который вчера неожиданно вернулся.

Как холодно при этом звучал ее голос! На ее заплаканном лице не было и тени радости, кротость сменилась досадой и даже гневом.

Елизавета молча наклонилась и подняла букет чудных, уже почти завядших камелий, лежавший на полу.

— Ах да! — проговорила Елена, поднимаясь. — Это утренний привет моего брата. Букет упал со стола и был забыт. Пожалуйста, поставьте его в вазу.

— Бедные цветочки! — вполголоса произнесла Елизавета, расправляя поникшие лепестки. — Распускаясь, они и не подозревали, что попадут в такую холодную атмосферу.

Елена испытующе взглянула на девушку, и в ее взоре отразилось раскаяние.

— Поставьте цветы на окно, там больше воздуха, они, может быть, оживут, — шепнула она. — О боже! — Она опустилась в кресло. — Он чудесный человек, но его появление нарушает гармонию нашей жизни.

Елизавета недоверчиво взглянула на Елену, полулежавшую в кресле с таким видом, будто судьба послала ей самое тяжкое испытание. Девушка и вчера не могла себе объяснить поведение Елены, сегодня же она была подавлена, осознав, насколько странен и непонятен ее характер. Куда так внезапно исчезло чувство глубокой благодарности, с которым Елена обычно говорила о своем брате? Неужели нежность, как казалось, переполнявшая ее сердце, могла так быстро испариться, и она злилась теперь из-за того, что должно было стать для нее радостным событием? И если даже прибывший не симпатизировал тем людям, в окружении которых Елена чувствовала себя счастливой, если даже он противился исполнению ее желаний, то неужели же между ними так скоро могло наступить охлаждение, а то и озлобление? Елизавета вдруг почувствовала глубокую жалость к человеку, который плавал по далеким морям, путешествовал по разным странам, а возвратившись домой после долгого отсутствия, стал неким разрушительным элементом. Как глубоко должно было затронуть его то обстоятельство, что вместо сердечного приема он нашел в сердце своей сестры лишь безразличие и холод!

Рассуждая так, девушка поправляла цветы в вазе. Она никак не отреагировала на страстную речь Елены, беспощадно обвинявшей брата. Последняя, очевидно, сама почувствовала, что зашла слишком далеко, и совершенно другим тоном попросила Елизавету сесть и немного поболтать с нею.

В эту минуту дверь с шумом распахнулась и на пороге показалась женская фигура. Елизавета с трудом узнала в этой женщине баронессу Лессен. Ее белые волосы, обычно тщательно причесанные, падали из-под утреннего чепчика на лоб. Лицо было покрыто красными пятнами. Взгляд ее утратил обычное выражение гордой самоуверенности. Какой же ничтожной казалась она теперь!

— Ах, Елена! — взволнованно воскликнула она, не замечая Елизаветы. — Рудольф только что позвал к себе несчастного Линке. Он так сердится и кричит на беднягу, что слышно в дальнем углу двора. Господи!.. Я чувствую себя такой несчастной! Сегодняшнее утро совсем убило меня, я еле держусь на ногах. Я не смогла больше выносить такую несправедливость и укрылась здесь. Рушится все то, что я с таким трудом создавала во имя Господа! И нужно же было такому случиться, что Эмиль уехал в Оденбург! Мы покинуты и одиноки, дорогая Елена! — И баронесса обвила обеими руками шею девушки.

Этим моментом и воспользовалась Елизавета, чтобы выскользнуть из комнаты.

Когда она очутилась в коридоре, выходящем в вестибюль, до нее донесся громкий разговор. Низкий, звучный мужской голос иногда повышался от сильного волнения, но ни разу не прозвучал резко. Елизавета не могла определить, откуда доносится этот голос, и побежала, торопясь поскорее выйти из особняка. Но не успела она сделать и несколько шагов, как ясно услышала:

— Вы покинете Линдгоф не позднее завтрашнего вечера.

— Господин фон Вальде… — раздался другой голос.

— Это мое последнее слово! — повелительно произнес первый из собеседников, и в эту минуту Елизавета с ужасом осознала, что стоит перед открытой дверью.

Посреди комнаты стоял высокий мужчина, заложив одну руку за спину, а другой указывая кому-то на дверь. Взгляд темных горящих глаз встретился со взором Елизаветы. Она поспешно отвела глаза и выбежала в сад. Ей казалось, что этот взгляд преследует ее.

Когда вся семья Фербер собралась за ужином, отец стал оживленно рассказывать, как познакомился сегодня в лесничестве с господином фон Вальде.

— Ну и как он тебе? Понравился? — спросила жена.

— На этот вопрос, дорогая моя, я смогу тебе ответить, может быть, только через год, и это при условии, что я буду видеть его чуть ли не ежедневно. Пожалуй, даже и тогда я не составлю о нем определенного мнения. Меня этот человек заинтересовал тем, что все время заставляет тебя задуматься, действительно ли он такой холодный и бесстрастный человек, как о нем говорят? Он пришел к моему брату, чтобы расспросить его об инциденте между управляющим и той бедной женщиной, Шнейдер, потому что ему сказали, будто бы Сабина была свидетельницей случившегося. Сабину позвали в комнату, чтобы она рассказала, в каком виде застала несчастную Шнейдер. Фон Вальде желал все знать до мельчайших подробностей. Он приехал сюда прямо из Испании. Из сказанного им можно заключить, что какой-то друг написал ему о том, что здесь творится, после чего он немедленно отправился домой.

— А какова его наружность? — спросила госпожа Фербер.

— Мне он очень понравился, хотя я еще ни разу не встречал человека, который держался бы так холодно и неприступно, как фон Вальде. Я знаю, что его считают донельзя высокомерным, но, как мне кажется, это мнение ошибочно, просто он сильно удручен жизнью.

Елизавета задумчиво слушала слова отца, а потом рассказала о сцене, свидетельницей которой случайно стала.

— Ну, значит, суд свершился скорее, чем можно было предположить, — сказал Фербер. — Может быть, это произошло и благодаря моему брату — ведь он беспощаден в своих суждениях, когда спрашивают его мнения, и, вероятно, выложил господину фон Вальде все, что накипело на душе.

Глава 10

С этого вечера прошло не более недели, но за этот небольшой отрезок времени в Линдгофе произошли громадные перемены.

Уволенный управляющий был заменен новым, которому, однако, предоставили очень незначительные полномочия, так как хозяин во все вникал сам. Большинство из тех, кому отказали в месте за то, что они посещали деревенскую церковь и не слушали проповеди в замке, снова были приняты на работу в имение. Наконец, в воскресенье фон Вальде в сопровождении баронессы фон Лессен и маленькой Бэллы присутствовал на богослужении в деревенской церкви в Линдгофе. Учитель Меренг, к всеобщему удивлению, появился на хорах в качестве слушателя, а после службы почтенный деревенский пастор обедал в замке.

Доктор Фельс теперь каждый день приезжал в Линдгоф, потому что Елена заболела. Последнее обстоятельство и было, вероятно, причиной того, что Елизавету не приглашали больше давать уроки музыки и что, по словам лесничего, баронесса избежала «ссылки в Сибирь».

— Ведь господин фон Вальде вовсе не варвар, чтобы усугублять состояние своей сестры, лишая ее приятного для нее общества, — сказал лесничий. — Само собой разумеется, что если баронесса перестанет здесь бывать, то и ее сын не будет посещать замок.

В деревне все знали, что в замке свирепствуют страшнейшие бури, которые очищают тамошнюю атмосферу. Первые три дня после приезда фон Вальде обедал один в своей комнате и отсылал обратно все бесчисленные записки, которые посылала ему баронесса, но в конце концов болезнь Елены вынудила их встретиться у ее постели. С этого дня жизнь как будто вошла в прежнюю колею, хотя слуги уверяли, что господа за столом не говорят ни слова. Гольфельд приезжал один раз, чтобы поприветствовать хозяина, но, по слухам, уехал очень быстро и притом с чрезвычайно вытянутой физиономией.

В один пасмурный августовский день Елена фон Вальде прислала Елизавете записку с просьбой прийти в замок. Войдя в ее комнату, девушка увидела, что Елена не одна — в кресле у окна сидел фон Вальде, похоже, он заканчивал произносить какую-то речь. Сидевшая рядом с ним баронесса фон Лессен, наклонившись к нему, с любезной улыбкой слушала его слова, хотя они были обращены к Елене. Баронесса держала вязание, и вся эта картина казалась вполне мирной. На кушетке лежала Елена, просторный капот окутывал всю ее тщедушную фигурку, русые волосы были запрятаны под утренний чепчик, розовые ленты которого еще больше подчеркивали смертельную бледность ее лица. На пальце у нее сидел попугай, которого она время от времени ласкала и прижимала к щеке. «Ужасная» птица была теперь «милочкой» и могла кричать сколько душе угодно. Значит, и тут состоялось примирение.

Елена, увидев Елизавету, приветственно махнула ей рукой, но от девушки не укрылось, что она старалась подавить легкое смущение.

— Милый Рудольф, — проговорила она, взяв брата за руку, — вот та милая артистка, которой я обязана многими прекрасными часами. Елизавета Фербер, которую ее дядя, да и все в округе зовут «златокудрая Эльза», так увлекает всех своей игрой, что я хочу попросить ее заставить нас забыть о сегодняшнем пасмурном небе. К сожалению, я не могу составить вам компанию у рояля. Не будете ли вы так добры сыграть нам что-нибудь?

— С удовольствием, — ответила Елизавета, — но я очень волнуюсь, потому что боюсь не справиться с тучами на небе и не оправдать похвалу моей игре.

— Могу ли я теперь удалиться на часок? — спросила баронесса, складывая вязание в корзинку и вставая. — Я хочу немного прокатиться с Бэллой — бедняжка так долго не была на воздухе!

— Ну, кажется, в свежем воздухе здесь недостатка нет — ей достаточно высунуть голову в окно, — сухо проговорил фон Вальде, стряхивая с сигары пепел.

— Ох, Рудольф, тебе, возможно, не очень хочется давать мне лошадей? Я останусь дома, если…

— Я совершенно не понимаю, чего ради мне удерживать тебя? Катайся, пожалуйста, когда и сколько тебе угодно, — последовал равнодушный ответ.

Баронесса поджала губы и обратилась к Елене:

— Значит, решено: кофе будем пить у меня. Я недолго буду отсутствовать, так как собирается дождь. Вернусь ровно через час и отведу тебя к себе.

— Это уже в течение многих лет было моей обязанностью, — вступил в разговор фон Вальде, — и я надеюсь, что сестра не думает, будто я забыл о ней за время разлуки.

— Конечно нет, милый Рудольф, я буду тебе благодарна, — оживленно воскликнула Елена, в то время как ее взгляд боязливо перебегал с брата на баронессу и обратно.

Баронесса между тем мужественно поборола свой гнев. Она с милой улыбкой протянула руку фон Вальде, поцеловала Елену и, проговорив «до свидания», выпорхнула из комнаты.

Во время этих переговоров Елизавета рассматривала лицо фон Вальде, взгляд и голос которого на днях произвели на нее такое сильное впечатление. Его лицо выражало твердость, которую ничто не может сломить, а взгляд говорил о честности и решительности этого человека. Какой спокойный свет лился из его глаз, которые тогда метали искры! Его взгляд становился более ледяным, когда останавливался на баронессе. Темная, чуть вьющаяся борода покрывала нижнюю часть лица фон Вальде, придавая ему строгость и величавость.

Когда баронесса вышла из комнаты, Елизавета подняла крышку рояля.

— Нет-нет, пожалуйста, без нот! — воскликнула Елена, заметив, что молодая пианистка ищет их. — Мы хотим послушать ваши собственные мысли. Прошу вас, сыграйте что-нибудь экспромтом.

Елизавета без колебания села за рояль. Вскоре она забыла о внешнем мире. В ее душе зарождался целый сонм звуков, который увлекал ее куда-то ввысь. Ее внутренний мир выливался в этих мелодиях.

Последние аккорды отзвучали. На ресницах Елены дрожали две слезинки, ее лицо побледнело еще больше. Она взглянула на брата, но тот смотрел в сад. Когда он наконец повернулся к ней лицом, оно было таким же спокойным, как и раньше, только легкий румянец появился на щеках. Сигара выскользнула из его пальцев и лежала на полу. Он ни слова не сказал Елизавете относительно ее игры, зато Елена, которой, видимо, было неприятно молчание брата, рассыпалась в похвалах, как бы компенсируя его холодность.

— Это было гениально! — воскликнула она. — В Б., наверное, не имели понятия о золотом источнике мелодий, таящихся в груди Эльзочки, иначе ее не отпустили бы в наши тюрингенские леса.

— Вы раньше жили в Б.? — спросил фон Вальде, переводя взгляд на Елизавету.

Та увидела, что лед в его глазах растаял. Они сияли каким-то особенным блеском. Она просто ответила:

— Да.

— Перенестись вдруг из прекрасного большого города на одинокую гору посреди тихого леса! Слишком резкая перемена. Вы были, вероятно, в отчаянии, когда узнали о предстоящем переезде?

— Я сочла это незаслуженным счастьем, — последовал спокойный ответ.

— Что? Удивительно! Я думаю, что никто не станет срывать репейник, когда может иметь розу. Это общепринятый взгляд.

— Да, но очень односторонний.

— Сомневаюсь, что хоть кто-нибудь из ваших друзей разделял ваши взгляды… Но все-таки предполагаю, что вам нелегко было расстаться с друзьями.

— Даже очень легко, потому что у меня их не было.

— Не может быть! — воскликнула Елена. — У вас не было даже хороших знакомых?

— Были — те, кто мне платил.

— Вы давали уроки?

— Да.

— Разве у вас никогда не было потребности иметь друга?

— Никогда, потому что у меня есть мать, — с глубоким чувством ответила Елизавета.

— Счастливая! — пробормотала Елена, опуская голову.

Елизавета поняла, что задела рану в сердце Елены. Она очень пожалела об этом, и ей захотелось загладить неприятное впечатление. Фон Вальде, казалось, прочел эту мысль девушки по ее лицу и, не обращая внимания на печаль в голосе Елены, спросил:

— И вы пожелали жить именно в Тюрингене?

— Да.

— А почему?

— Потому что мне с раннего детства рассказывали, что мы родом из Тюрингии.

— А, вы, верно, из рода Гнадевицев?

— Это девичья фамилия моей матери, а я Фербер.

— Вы сказали это таким тоном, будто благодарите Бога за то, что не носите этой фамилии.

— Да, я очень рада этому.

— Гм… Это имя было в свое время очень громким.

— Да, но слава его не всегда была безупречной.

— Э, да и что с того! Зато это имя имело при многих дворах цену чистого золота, потому что было очень древним, и его носителей осыпали различными милостями.

— Простите, но я совершенно не могу понять, как возможно, что… — начала было Елизавета, но, покраснев, замолчала.

— Ну-с? Вы начали фразу, и я настаиваю на том, чтобы вы ее закончили.

— …что грехи награждаются потому, что стары, — неуверенно проговорила Елизавета.

— Прекрасно! Но многие предки Гнадевицев проявили истинное мужество и отвагу.

— Возможно, но, по-моему, несправедливо, что их заслугами в течение стольких столетий пользуются те, кому вовсе не присущи эти качества.

— Да разве великие дела не должны жить вечно?

— Конечно, но если мы не считаем их для себя примером, то недостойны пользоваться славой совершивших их, — решительно ответила Елизавета.

В это время во двор въехал экипаж. Фон Вальде наморщил лоб и провел рукой по глазам, как бы внезапно просыпаясь от сна. Вскоре дверь отворилась и вошла баронесса. На ней и Бэлле были шляпки и накидки.

— Вот и мы! Какой сегодня отвратительный воздух! Я очень сожалею, что решила выехать. Мне, вероятно, придется поплатиться насморком за свою материнскую заботу. Бэлла хотела узнать, как ты себя чувствуешь, Елена, а потому я и привела ее сюда.

Девочка направилась прямо к кушетке и, казалось, не замечала Елизавету, сидевшую около нее. Наклонившись, чтобы поцеловать руку Елены, она задела Елизавету, пуговица ее накидки зацепилась за отделку платья гостьи и разорвала ее. Девочка подняла голову, искоса взглянула на дыру и, развернувшись, направилась к фон Вальде, чтобы поздороваться с ним.

— Ну-с, — проговорил тот, не подавая ей руки, — почему же ты не извинишься за свою неловкость?

Бэлла не сказала ни слова в ответ и ретировалась к мамаше, на щеках которой вспыхнули яркие пятна. Взгляд, который она бросила на Елизавету, ясно говорил, что ее недовольство было направлено на последнюю.

— Разве ты не умеешь говорить? — спросил фон Вальде, вставая.

— Госпожа Фербер сидела так близко, — проговорила вместо упорно молчавшей девочки баронесса.

— Действительно, мне надо было отодвинуться, да и беда вовсе не так велика, — сказала Елизавета с приветливой улыбкой, протягивая руку Бэлле.

Девочка сделала вид, что не заметила этого жеста и спрятала обе руки под пелерину. Фон Вальде, не говоря ни слова, подошел к ней, взял за руку, подвел к двери, открыл ее и приказал девочке:

— Иди сейчас же в свою комнату и не показывайся мне на глаза, пока я этого не пожелаю.

Баронесса была вне себя, но что она могла сделать? Она не имела оружия для борьбы с «варварством и насилием этого человека», который являлся хозяином дома. Наконец рассудок взял верх над чувствами.

— Надеюсь, милый Рудольф, ты простишь Бэлле маленький каприз, — проговорила она дрожащим голосом. — Прошу тебя принять во внимание то обстоятельство, что ее гувернантка ужасно бестолковая.

— Мисс Мертенс? Сомневаюсь, чтобы она при своем врожденном такте воспитала Бэллу такой, какой она себя только что показала.

Лицо баронессы снова вспыхнуло, но она овладела собой.

— Ах! — воскликнула она, намереваясь сменить тему разговора. — С этими глупыми историями я совсем забыла сказать, что Эмиль вернулся из Оденбурга. Он прибыл верхом и совсем промок, так что теперь переодевается. Он сейчас будет здесь. Может он засвидетельствовать тебе свое почтение?

Яркая краска залила щеки Елены, но она опустила голову, не сказав ни слова.

— Без сомнения, — ответил фон Вальде. — Долго он думает пробыть здесь?

— Несколько дней, если позволишь.

— Конечно, и мы увидимся с ним, когда придем к тебе пить кофе.

— Он будет очень рад. Если угодно, мы можем сейчас же перейти в мою комнату. Камеристка доложила мне, когда я выходила из кареты, что все готово к приему гостей.

При этих словах Елизавета поднялась, собираясь уйти; фон Вальде, заметив это, устремил на баронессу вопросительный взгляд. Он, конечно же, ожидал, что она пригласит гостью присоединиться к ним. Баронесса в этот момент переключилась на цветочный стол в оконной нише и нашла, что садовник очаровательно убрал его. Она погрузилась в рассматривание группы азалий, повернувшись спиной к девушке.

Елизавета поклонилась. Елена неуверенным голосом, но сердечно поблагодарила ее за доставленное удовольствие. В коридоре девушка увидела Гольфельда, шедшего ей навстречу. Заметив ее, он ускорил шаг, а затем, убедившись, что вокруг никого нет, схватил руку Елизаветы, страстно поцеловал и прошептал:

— Как я счастлив, что снова вижу вас!

Елизавета была так ошеломлена, что не смогла произнести ни слова. Она только быстро отдернула руку. В эту минуту дверь, ведущая в комнату Елены, отворилась и оттуда вышел фон Вальде. Гольфельд, сделав вид, будто только что заметил Елизавету, слегка приподнял шляпу и подошел к родственнику.

Елизавета была вне себя. Для нее такое поведение молодого человека было оскорбительным. Она сердилась на себя за то, что сразу не осадила его за дерзость. При мысли о том, что мужчина посмел коснуться ее, она сильно покраснела. Девушке казалось, что место, к которому Гольфельд приложил свои горячие губы, еще горит у нее на руке, и она подставила ее под струю фонтана, как бы желая смыть воображаемое пятно.

Елизавета вернулась домой в возбужденном состоянии и пожаловалась матери на наглость молодого человека.

— Ты теперь знаешь, что за тип этот Гольфельд, — сказала та. — Поэтому тебе нужно избегать встреч с ним, а при назойливости осадить. Ни на минуту не забывай, как должна себя вести. Иди своей дорогой. Пока я не советую тебе прекращать занятий в замке Линдгоф.

— О, конечно, я этого не сделаю! — воскликнула Эльза. — Что сказал бы дядя, если бы узнал, что цыпленок действительно прячется под родное крылышко! — добавила она, улыбаясь сквозь слезы. — Было бы очень печально, если бы у меня не хватило сил дать такой отпор этому навязчивому молодому человеку, чтобы у него навсегда пропало желание лезть ко мне с поцелуями.

Она немного успокоилась, вспомнив свой сегодняшний разговор с фон Вальде, и решила, что держалась мужественно, потому что перед этим проницательным взором и строгим лицом было нелегко высказать свои убеждения относительно почитания предков. Она ежеминутно ждала, что его взгляд снова сделается ледяным, как при разговоре с баронессой, но этого не случилось. Ей даже показалось, что его губы несколько раз дрогнули в едва заметной улыбке.

«Вероятно, ему вздумалось сегодня сыграть роль льва, забавляющегося с мышонком. Он терпеливо сносил попытку маленькой девочки открыть ему свои наивные взгляды», — подумала она.

Елизавета сама не знала, как ей пришла в голову мысль, что ей было бы очень больно, если бы фон Вальде выказал высокомерие по отношению к ней, а потому решила, что следует быть особенно осторожной с фон Вальде и не принимать простую вежливость за нечто большее.

Глава 11

На другой день, после полудня, Елизавета только собралась пойти с рабочей корзинкой в сад, как у калитки раздался звонок. Каково же было удивление девушки, когда она, отворив калитку, увидела перед собой Бэллу. Позади нее стояли мисс Мертенс и пожилой господин, которого она на днях встретила в лесу. Девочка тотчас же протянула Елизавете ручонку, но имела очень смущенный вид и не проронила ни слова. Елизавета еще больше изумилась, поняв, какова цель ее прихода, и постаралась помочь девочке выйти из затруднительного положения, предложив пойти в сад. Однако тут вмешалась мисс Мертенс.

— Не облегчайте Бэлле ее задачу, — попросила она. — Девочке строго-настрого наказали извиниться перед вами за вчерашнее поведение, и я буду настаивать на том, чтобы она это сделала.

Весьма решительно произнесенные слова, а может быть, и полумрак передней, куда они вошли, развязали, наконец, язык Бэлле. Она тихо попросила прощения и пообещала никогда больше не быть невежливой.

— Ну, слава богу, все исполнено! — обрадовался стоявший рядом господин. Лукаво улыбаясь, он низко поклонился Елизавете. — Вам может показаться странным то, — проговорил он, — что я присоединился к этой покаянной делегации, не имея к ней никакого отношения. Только я придерживаюсь того взгляда, что после примирения человек становится более снисходительным, и нахожу, что это самый благоприятный момент для вторжения незнакомца. Меня зовут Эрнст Рейнгард. Я секретарь господина фон Вальде и в течение целой недели испытываю непреодолимое желание познакомиться с интересной семьей, поселившейся в замке Гнадек.

Елизавета приветливо протянула ему руку.

— Мои родители будут очень рады, — проговорила она, отворяя дверь, ведущую в сад.

Ее родители, дядя и Эрнст, сидевшие под липами, увидев гостей, встали и пошли им навстречу. Елизавета представила всех друг другу и по знаку матери пошла в дом, чтобы приготовить угощение для гостей. Когда она вернулась, Бэлла уже сняла накидку, положила зонтик и с сияющим лицом сидела на качелях. Эрнст усердно ее раскачивал и явно был очень рад тому, что у него появилась новая приятельница.

— Кто видел Бэллу сегодня утром, — заговорил Рейнгард, указывая на девочку, — когда она вошла в кабинет господина фон Вальде, чтобы попросить у него прощения за вчерашнее поведение, и тот недобрый взгляд, который она бросила на него, когда он заявил, что не желает ее видеть до тех пор, пока она лично не попросит прощения у госпожи Фербер, — при этих словах Елизавета вспыхнула до корней волос, хотя сделала вид, что всецело занята намазыванием хлеба медом, — тот не узнал бы ее в этом беспечном ребенке.

Мисс Мертенс оказалась очень образованной и интересной собеседницей, а Рейнгард чрезвычайно увлекательно рассказывал о путешествиях и исследованиях, в которых он участвовал вместе с господином фон Вальде.

— О возвращении домой не было и речи, — сказал он, закончив рассказ об Испании, — но неутешительные известия из Тюрингена заставили господина фон Вальде изменить свои планы. Неосторожная просьба, вылившаяся из-под пера, которое держала нежная женская ручка, уволить деревенского пастора, потому что тот слишком стар, переполнила чашу терпения, и мы отправились в обратный путь. Когда мы поздно вечером, выйдя из экипажа близ Линдгофа, пошли пешком через лес, то натолкнулись на чудо. «Удивительно! Посмотрите, Рейнгард, что за мерцание там, наверху, в старом Гнадеке?» — удивился господин фон Вальде. «Это свет», — ответил я. «Мы должны это расследовать», — отозвался он и стал подниматься в гору. Светящаяся точка все увеличивалась и в конце концов, к нашему великому изумлению, превратилась в два больших, ярко освещенных окна. Вдруг позади нас раздались легкие шаги и на озаренную луной опушку выпорхнуло нечто, принятое мною за неземное создание. Я набрался смелости и подошел ближе, хотя очень боялся, что видение исчезнет, но тут прекрасные уста поведали о двух породистых козах и прелестной канарейке…

Эти слова были встречены взрывом смеха.

— Когда мы стали спускаться с горы, — продолжал Рейнгард, — мой патрон не произнес ни слова, однако некоторые признаки позволяют предположить, что надо мной посмеялись не только вы… Когда мы подошли к Линдгофу, во всех окнах уже мелькали огни. Экипаж с нашими вещами опередил нас и, судя по суматохе, поднявшейся в доме, произвел впечатление грома в день Страшного суда. Единственным, кто в этом растревоженном муравейнике сохранил завидное спокойствие, был учитель Меренг. Он поспешил повязать белый галстук и встретил хозяина на лестнице, приветствуя его елейной речью.

— Владычество этого господина теперь кончилось? — спросил лесничий.

— Слава богу! — ответила мисс Мертенс. — Он вскоре покинет Линдгоф. Баронесса подыскала ему место проповедника. Он не смог перенести, что из властелина превратился в ничто. Да это и понятно. Раньше без его ведома нельзя было и шагу ступить: все без исключения должны были ежедневно записывать свои мысли и впечатления, возникшие у них во время исполнения своих обязанностей.

— Слава богу, наконец-то появился человек, имеющий достаточно силы и воли, чтобы повелевать разумно, — отозвался лесничий.

— Да, господин фон Вальде обладает редкой энергией, его моральный дух крепок, — горячо проговорила мисс Мертенс.

Продолжая разговор, Рейнгард между тем внимательно рассматривал развалины бокового флигеля старого замка, примыкавшего к саду с южной стороны. Это было в высшей степени странное здание. Три огромных сводчатых окна высотой около шести футов прорезывали оба этажа. К нему под острым углом примыкало нечто вроде башни. Между флигелем и башней вырос гигантский дуб, простиравший свои ветви сквозь ближайшие окна, лишенные стекол, в прохладное помещение, некогда бывшее замковой часовней и рассчитанное на большое количество молящихся, так как оно занимало весь флигель. Напротив этих окон было еще три таких же, но они меньше пострадали — в них даже сохранились остатки цветных стекол. Башня совсем покосилась набок и, казалось, выжидала удобного момента, чтобы похоронить мощный дуб под своими развалинами. Но, как бы желая скрыть свою немощь, она вся окуталась покровом из темно-зеленого плюща, вьющегося по ней снизу доверху.

— Вскоре после того, как мы здесь обосновались, — сказал Фербер, — я попытался, насколько это возможно, изучить флигель, так как он заинтересовал меня своеобразным стилем, но не смог пробраться дальше этой часовни. Да и там весьма небезопасно. Как видите, весь верхний этаж уже обвалился, и потолок часовни каждую минуту может обрушиться. Башня же только в последние недели пришла в такое состояние. Ее придется снести, потому что она загораживает значительную часть сада. Если бы можно было нанять рабочих, то я уже сделал бы это.

После этого у Рейнгарда пропал, как он выразился, аппетит к дальнейшему изучению развалин, но он проявил большой интерес к среднему зданию. Фербер, услышав это, пригласил гостей осмотреть свое жилище, но сначала гости отправились на вал. Фербер пользовался каждой свободной минуткой для украшения своего нового обиталища. Он собственноручно починил ступени, ведущие на вал, площадка была усыпана свежим песком, и на ней под сенью развесистых лип красовалась садовая мебель его собственного изготовления.

Когда все общество стояло на валу, любуясь прекрасным видом, Елизавета рассказала о прабабушке Сабины и о сцене, которая разыгралась, вероятно, на этом самом месте.

— Бр-р-р! — Рейнгард передернул плечами. — Это немыслимый прыжок! Стена так высока, а когда я представляю себе, что там, где теперь находится цветущий ковер, протекала грязная речушка, кишащая лягушками, то совершенно невозможно понять, как можно на такое решиться.

— Иногда, — вступила в разговор мисс Мертенс, — отчаяние заставляет искать еще более ужасной смерти.

В этот момент Елизавета вдруг будто снова почувствовала на себе страстный взгляд направлявшегося к ней Гольфельда. Она вспомнила чувство отвращения, охватившее ее при прикосновении рук и губ этого человека, и подумала, что вовсе не трудно представить себе душевное состояние той незнакомки.

— Что с тобой, дитя? — прервал ее размышления дядя. — Ты, кажется, хочешь услышать, как растет трава?

При звуке его голоса жуткое ощущение, охватившее девушку, моментально исчезло.

— Нет, дядя, я не собираюсь этого делать, хотя и воспринимаю природу как-то по-особенному.

Дядя взял ее за руку, и они последовали за остальными, как раз входившими в дом. Наверху, на лестнице, к мисс Мертенс подбежала Бэлла. В одной руке она держала книгу, а другой схватила гувернантку за руку и потащила ее в комнату Елизаветы.

— Представляете, мисс Мертенс, отсюда виден наш особняк! — воскликнула девочка. — Видите ту дорожку? Там только что ехал верхом дядя Рудольф. Он меня узнал и помахал мне рукой. Мама будет довольна, что он больше не сердится на меня.

Мисс Мертенс посоветовала ей и впредь быть такой же послушной, а теперь надеть шляпку и накидку, так как пора идти домой.

Елизавета и Эрнст проводили их до парка.

— Мы слишком долго оставались здесь, — забеспокоилась гувернантка, прощаясь с Ферберами у калитки. — Придется приготовиться к буре.

— Вы думаете, баронесса рассердится из-за вашего долгого отсутствия?

— Без сомнения.

— Ну, ничего, не сожалейте. Мы, во всяком случае, прекрасно провели время, — весело заметил Рейнгард.

Дети, взявшись за руки, убежали вперед, время от времени исчезая за деревьями, попутно собирая цветы. Гектор, изменив своему хозяину, присоединился к ним и весело гонялся за обоими, причем не забывал подбежать к Елизавете, «даме своего сердца», как говорил дядя. Вдруг он резко остановился на дороге. Парк был уже близко, сквозь кустарник виднелись зеленые лужайки и слышалось журчание фонтанов. Гектор первым заметил женскую фигуру, быстро шедшую навстречу нашей компании.

Елизавета сразу узнала «немую» Берту, хотя выглядела она совсем не так, как обычно. Девушка, очевидно, не подозревала, что поблизости находятся люди. Она размахивала руками, лицо ее раскраснелось, брови были сдвинуты, губы шевелились. Белая шляпа сползла с ее головы и едва держалась на ленте, обвивавшей шею, — в конце концов она упала, однако Берта не заметила этого. Она неслась вперед и, только очутившись лицом к лицу с Елизаветой, подняла глаза и отскочила как ужаленная. В ее глазах полыхнула ненависть, кулаки судорожно сжались, как будто она хотела броситься на девушку. Рейнгард тотчас подскочил к Елизавете и оттащил ее назад. Берта, увидев его, вскрикнула и бросилась в чащу, не обращая внимания на то, что ветки рвали ее платье и царапали лицо. Через пару минут она исчезла за деревьями.

— Это была Берта из лесничества! — воскликнула мисс Мертенс. — Что с ней случилось?

— Что могло произойти? — подхватил Рейнгард. — Эта молодая особа была до крайности возбуждена и пришла в ярость, увидев нас. Она ваша родственница? — спросил он у Елизаветы.

— Вообще-то нет, — ответила та. — Она дальняя родственница жены дяди. Я ее совсем не знаю. Она с самого начала старательно избегает меня, хотя я очень хотела сблизиться с ней. Ясно, что она ненавидит меня, но я понятия не имею, за что. Это вроде бы должно огорчать меня, но она настолько мне несимпатична, что для меня не имеет значения, как она относится ко мне.

— Но тут уж речь идет о предвзятом отношении… Эта фурия, похоже, была готова разорвать вас в клочья.

— Я не боюсь ее, — с улыбкой ответила Елизавета.

— Ну, а я все-таки посоветовала бы вам быть осторожнее, — заметила мисс Мертенс. — В этой особе есть что-то демоническое. Откуда она бежала?

— По всей видимости, из особняка, — сказала Елизавета, поднимая шляпу Берты и смахивая с нее сор.

— Не думаю, — возразила мисс Мертенс. — С тех пор как Берта «онемела», она перестала туда ходить. Раньше она ежедневно приходила в замок, присутствовала на уроках библейской истории и находилась в большой милости у баронессы. Все это вдруг прекратилось, но почему — никому не известно. Во время прогулок я иногда видела Берту, пробиравшуюся по парку с ловкостью змеи. Она так же неприятна мне, как это пресмыкающееся.

Беседующие вышли на усыпанную гравием дорожку парка. Тут гости и хозяева распрощались самым сердечным образом.

— Послушай, Эльза, — сказал Эрнст, когда остальные исчезли за ближайшими клумбами, — давай, кто скорее добежит до того угла?

— Хорошо, — улыбнулась сестра и побежала.

Сначала она не могла оторваться от мальчика, прилагавшего все усилия, чтобы не отстать от нее, но, когда цель была уже близка, помчалась как стрела, чтобы подразнить брата, и, вылетев на дорожку, к своему ужасу, очутилась как раз возле головы лошади и услышала над собой ее сопение. Гектор, бежавший рядом, поднял громкий лай. Лошадь испуганно отскочила назад и взвилась на дыбы.

— Назад! — послышался властный голос.

Елизавета схватила мальчика, подбежавшего к ней, и отскочила в сторону. Лошадь, едва касаясь копытами земли, промчалась мимо. На взбесившемся животном сидел фон Вальде. Лошадь всеми силами пыталась сбросить всадника, но он словно прирос к седлу и только наклонился, чтобы хлыстом отогнать Гектора, который своим громким лаем еще больше пугал животное. Несколько секунд всадник вертелся на лужайке, затем исчез в чаще.

У Елизаветы от страха стучали зубы: она нисколько не сомневалась в том, что произойдет несчастье. Она взяла братишку за руку и хотела бежать в замок за помощью, но, сделав всего несколько шагов, увидела возвращавшегося всадника. Лошадь немного успокоилась, однако была вся в мыле и ноги ее дрожали. Фон Вальде ласково похлопывал ее по шее, потом он соскочил на землю и, привязав лошадь к дереву, подошел к Елизавете.

— Почему вы так стремительно бежали в лес? — спросил он после недолгого молчания.

Лукавая улыбка пробежала по побледневшим губам девушки.

— Меня преследовали.

— Кто?

— Вот он, — и она указала на Эрнста. — Мы бежали наперегонки.

— Это ваш брат?

— Да.

Елизавета нежно посмотрела на мальчика и погладила его по голове.

— А она — моя единственная сестра, — серьезно проговорил тот.

— Так. Кажется, ты прекрасно ладишь со своей единственной сестрой?

— О да! Я ее очень люблю. Она играет со мной, совсем как мальчик.

— Правда? — удивился фон Вальде.

— Когда я хочу играть в солдаты, она надевает такую же большую бумажную шляпу, какую делает мне, и барабанит в саду, сколько я хочу, — продолжал Эрнст. — Перед сном она рассказывает сказки и мажет на хлеб гораздо больше масла, чем мама.

Веселая улыбка осветила лицо фон Вальде. Елизавета видела ее в первый раз и нашла, что она придавала его чертам особую привлекательность.

— Думаю, ты говоришь правду, мой мальчик, — сказал фон Вальде, привлекая к себе Эрнста. — Но разве она никогда не сердится? — спросил он, указывая на Елизавету, которая смеялась как дитя над ответами брата.

— Нет, никогда, — ответил мальчик. — Бывает, она делается серьезной и тогда садится за рояль.

— Но, Эрнст…

— Ну да, Эльза! — горячо перебил ее брат. — Помнишь, в Б., когда мы были совсем бедные?..

— Признаю, так и было, — просто ответила девушка, — но это продолжалось недолго, пока папа и мама одни работали, чтобы прокормить нас, потом нам стало полегче.

— Но вы все еще играете на рояле, когда что-то идет не так?

— О да! — со смехом ответила Елизавета. — Но не в том смысле, как говорит Эрнст, ведь мы теперь вполне обеспечены.

— А что касается лично вас? — продолжал фон Вальде.

— Меня? У меня достанет мужества, чтобы добиться независимого положения в свете. В будущем году хочу искать себе место гувернантки.

— Неужели пример мисс Мертенс не пугает вас?

— Вовсе нет. Я не настолько малодушна, чтобы желать получать деньги даром.

— Однако же дело не в одной работе, но и в терпении. Вы горды. Не только выражение вашего лица в данный момент, но и высказанные вами вчера взгляды доказывают это.

— Возможно, это та гордость, когда ставишь человеческое достоинство выше условностей, изобретенных эгоизмом.

Повисла небольшая пауза. Фон Вальде предложил Елизавете присесть на ближайшую скамейку, а в это время Эрнст подошел к лошади и стал с интересом ее рассматривать.

— Насколько я мог заключить по вашим вчерашним словам, вы любите свое теперешнее местопребывание, — сменил тему фон Вальде, усевшись рядом с Елизаветой.

— Да, очень.

— Я вас понимаю. Ведь это самая лучшая часть Тюрингии. Но как же вы миритесь с мыслью, что должны будете уехать отсюда?

— Мне это решение далось нелегко. Отец всегда учил меня ставить необходимое выше приятного. Но я не понимаю, как можно оставлять приятное, если это не вынуждает делать крайняя необходимость.

— А, это в мой огород! Вы не можете себе представить, зачем человек добровольно сидит среди раскаленных пирамид, когда может наслаждаться чудесным воздухом Тюрингена.

Елизавета почувствовала, что покраснела до корней волос. Фон Вальде, усмехаясь, намекал на ее шутливый разговор с дядей, который он невольно подслушал.

— Если бы я стал объяснять вам это, вы все равно меня не поняли бы, так как вы, насколько я мог заметить, чувствуете себя прекрасно в кругу своей семьи, — заговорил он после непродолжительного молчания, наклонясь вперед и чертя хлыстом по песку. — Но наступает момент, когда человека влечет вдаль, и он для того, чтобы заглушить этот зов, с головой уходит в науку, старается забыть, что дома у него недостает счастья.

Фон Вальде заговорил о наболевшем. Он глубоко переживал, что дома не находит любви, которой жаждал и на которую имел полное право. Эту душевную боль Елизавета испытывала до того, как познакомилась с фон Вальде, теперь же в ней проснулось непреодолимое желание его утешить. На язык просились сочувственные слова, но робость не позволяла их произнести. Посмотрев на гордый профиль своего собеседника, она подумала, что он забыл, кто находится с ним рядом, и потом будет сожалеть о том, что позволил ничтожной девушке заглянуть в свою душу. При этой мысли вся кровь прилила к ее щекам. Она быстро встала, обернулась к Эрнсту и позвала его. Фон Вальде, удивившись, повернул голову и испытующе посмотрел на нее, затем также встал со скамейки.

— Вы обыкновенно очень быстро соображаете, — сказал он, видимо стараясь, чтобы это прозвучало помягче. Он шел рядом с Елизаветой, которая направилась за Эрнстом, не слышавшим ее зова. — Еще прежде чем успеваешь окончить фразу, видишь, что у вас уже готов ответ. Ваше молчание в данном случае говорит мне, что я был прав, предполагая, что вы не поймете меня.

— Понятие о счастье так различно, что я не могу знать наверняка…

— Понятие у всех одно, — перебил ее фон Вальде, — только в вас оно еще дремлет.

— О нет! — с жаром воскликнула она, забывая о сдержанности. — Я люблю всех всем сердцем и знаю, что они также любят меня.

— Значит, вы все-таки меня поняли. Ну, а ваши… В свое сердце вы заключили большой круг людей?

— Нет, — сказала со смехом Елизавета. — Их очень быстро можно пересчитать: мои родители, дядя да вот этот человечек, — она взяла подбежавшего Эрнста за руку, — который с каждым годом завоевывает себе все больше и больше места в нем. Теперь мы должны идти домой, мой мальчик, — сказала она брату, — а то мама будет беспокоиться.

Она поклонилась фон Вальде. Тот поклонился в ответ, сняв шляпу, и подал руку Эрнсту. Затем подошел к лошади, нетерпеливо бившей копытом землю, взял ее за повод и увел.

— Знаешь, Эльза, на кого похож господин фон Вальде? — спросил Эрнст, когда они поднимались на гору.

— На кого же?

— На Георгия Победоносца, убившего дракона.

— Вот тебе на! — рассмеялась девушка. — Но ведь ты никогда не видел Георгия Победоносца.

— Нет, но мне кажется, что он такой.

У Елизаветы мелькнула подобная же мысль, когда она увидела фон Вальде скачущим на взбесившейся лошади. В эту минуту она вспомнила, какую муку испытала при мысли, что с ним может случиться несчастье, и радость при виде его живого и невредимого. Она остановилась и приложила руку к сердцу.

— Вот видишь, — заметил Эрнст, — ты опять так бежала в гору, что я не мог за тобой угнаться! Если бы дядя это увидел, то очень бы рассердился.

Теперь Елизавета медленно и задумчиво шла в гору и почти не слышала упрека мальчика.

— Эльза, что с тобой? — с нетерпением воскликнул он. — Теперь ты идешь так медленно, что мы и до вечера не доберемся домой.

Он схватил ее за платье и стал тащить за собой. Елизавета пришла в себя и, к удовольствию братишки, пошла быстрее.

Придя домой, она положила шляпу Берты на буфет. Она пока не хотела говорить родителям о встрече с этой девушкой, потому что не сомневалась, что они встревожатся и расскажут об этом дяде, который всю последнюю неделю был хмурым и вспыльчивым. Елизавета боялась, что лесничий, узнав об этом, прибегнет к крайним мерам и выдворит нарушительницу его домашнего мира. Эрнст не обратил внимания на шляпу в руке сестры и не мог выдать ее.

После ужина Елизавета пошла в лесничество, где, к своему большому удовольствию, узнала, что дядя отправился в Линдгоф. Отдав Сабине шляпу, девушка сообщила ей о странном поведении Берты и спросила, вернулась ли та домой. Сабина была и возмущена, и расстроена.

— Уверяю вас, деточка, если бы вы были одна, эта девица выцарапала бы вам глаза, — сказала она. — Я не могу понять, что с ней случилось. Она не спит по ночам, все бегает взад и вперед и разговаривает сама с собой. Если бы я только могла собраться с духом и открыть дверь, когда она там беснуется! Но я не могу, хоть вы меня озолотите. Вы посмеетесь надо мною, я это знаю, но Берта не в своем уме. Посмотрите ей в глаза — они так и горят! Я молчу и ничего не говорю. Господин лесничий спит крепко, но я прекрасно знаю, что Берта по ночам убегает, а вместе с ней исчезает и цепная собака. Это единственное существо в доме, которое, похоже, любит ее и никогда не трогает.

— Так дядя не знает об этом? — поразилась Елизавета.

— Сохрани Бог! Я ничего ему не скажу, а то мне попадет.

— Но, Сабина, ведь ваше молчание может привести к беде. Дом стоит так уединенно… Если в доме нет собаки…

— Я не отхожу от окна и жду, пока девочка не вернется и не привяжет собаку.

— Ведь вы приносите большую жертву своим суеверием. Не лучше ли было бы Берту…

— Тише, не так громко, вон она сидит, — и Сабина указала на скамью под старой грушей посреди двора.

Елизавета медленно подошла ближе. На скамье сидела Берта и чистила бобы. Она показалась девушке сильно похудевшей: под глазами лежали темные тени, а между бровями образовалась глубокая складка. Все это придавало ее лицу страдальческое выражение. Елизавета вмиг забыла, с какой враждебностью относилась к ней Берта, и хотела было подойти к ней, однако Сабина схватила ее за руку и поспешно прошептала:

— Не ходите, я этого не допущу. Она вполне может пырнуть вас ножом.

— Но она так несчастна! Мне, может быть, удастся убедить ее в том, что я испытываю к ней только искреннее сочувствие…

— Нет, нет, уверяю вас, это ничего не даст, сейчас вы убедитесь в этом.

Сабина спустилась во двор. Берта так и не подняла на нее глаз.

— Барышня Эльза нашла ее, — сказала Сабина, подавая Берте шляпу, а потом, положив обе руки ей на плечи, ласково добавила: — Она хотела бы сказать вам несколько слов.

Берта вскочила, как будто ей нанесли смертельное оскорбление, с гневом стряхнула руки старушки и направила яростный взгляд в ту сторону, где стояла Елизавета, — это говорило о том, что она давно заметила присутствие фрейлейн Фербер… Бросив нож на стол, она отскочила, причем опрокинула корзину с бобами, разлетевшимися в разные стороны, и побежала в дом. В открытое окно было слышно, как она захлопнула дверь и закрыла задвижку.

Елизавета была ошеломлена и огорчена. Она охотно сблизилась бы с этой несчастной, но теперь убедилась, что лучше отказаться от этой затеи.

Елизавета в течение всей недели ходила в Линдгоф. Елена фон Вальде стала быстро поправляться с того дня, как они пили кофе и когда вернулся сын баронессы. Елена с особым рвением разучивала несколько музыкальных пьес в четыре руки и под большим секретом сообщила Елизавете, что в конце августа будет день рождения ее брата. Она готовила сюрприз к этому дню — хотела, чтобы он первый раз после долгого перерыва снова услышал ее игру, что, без сомнения, обрадует его.

Елизавета ждала этих уроков с каким-то странным чувством, соединяющим в себе радость, страх и неприязнь. Она не понимала, почему это так, но замок и парк приобрели для нее особую прелесть. Она даже чувствовала необычайную привязанность к той скамейке, на которой сидела с фон Вальде, и всегда делала небольшой крюк, чтобы пройти мимо нее. А вот страх и неприязнь внушало ей поведение Гольфельда. После того как она несколько раз уклонилась от встречи с ним в парке, свернув на другую дорожку, он без церемонии явился в комнату Елены, когда там была Елизавета, и попросил разрешения присутствовать на уроке. К ужасу Елизаветы, Елена с радостью согласилась. Он стал приходить постоянно, молча клал несколько свежих цветов на рояль перед Еленой, вследствие чего та неизменно брала несколько фальшивых аккордов, затем садился к окну, откуда мог прекрасно видеть играющих, и прикрывал глаза рукой, как бы желая отрешиться от мира. Однако Елизавета, к своей величайшей досаде, заметила, что, закрывая лицо, он следил за каждым ее движением.

Елена, очевидно, даже не подозревала о тех хитростях, с которыми Гольфельд шел к намеченной цели. Она часто прерывала игру и оживленно беседовала с ним, принимая его суждения, как изречения оракула.

За несколько минут до окончания урока Гольфельд обычно уходил. В первый же раз Елизавета в окно, из которого была видна большая часть парка, заметила, что он ходил взад-вперед по дорожке, ведущей к лесу, по которой должна была пройти она. Девушка нарушила его планы тем, что прошла к мисс Мертенс и просидела у нее больше часа. Гувернантка всегда принимала Елизавету с распростертыми объятиями, и та очень привязалась к этой женщине, так что не могла пройти мимо двери ее комнаты, чтобы не забежать к ней.

Мисс Мертенс обычно бывала очень печальной и удрученной, очевидно из-за того, что ее существование в Линдгофе становилось все нестерпимее. Баронесса, лишенная теперь власти, испытывала смертельную скуку. Перед родными она должна была носить маску довольства, а потому срывала свой гнев на гувернантке.

Желая как следует проучить и помучить свою жертву, она приказала, чтобы отныне уроки проходили под ее личным наблюдением, и в присутствии ученицы беспощадно критиковала методы учительницы, а иногда даже прерывала урок и читала англичанке нотацию. В тех случаях, когда баронесса чувствовала себя недостаточно уверенной, она звала на подмогу учителя Меренга. Госпожа Лессен прекрасно знала, что он плохо говорит по-французски, и тем не менее нередко просила его присутствовать на уроках этого языка, чтобы поправлять выговор гувернантки.

Часто Елизавета заставала мисс Мертенс в слезах, и та говорила, что только любовь к матери заставляет ее терпеть подобные мучения. Старушка жила лишь тем, что посылала ей дочь, а потому потеря места тяжело сказалась бы на ней. Но в каком бы удрученном состоянии ни пребывала англичанка, ее лицо светлело, когда Елизавета просовывала голову в дверь и спрашивала, можно ли войти.

Эти послеобеденные визиты имели еще одну тайную прелесть для Елизаветы, хотя она не созналась бы себе в этом ни за что на свете. Окна комнаты мисс Мертенс выходили в большой двор, который девушка называла монастырским садом, потому что четыре высоких стены отделяли его от внешнего мира. Несколько развесистых лип бросали густую тень на зеленую траву, мощеные дорожки и колодец, стоявший посередине и снабжавший имение прекрасной водой. В этот двор выходила дверь кабинета фон Вальде, и в солнечные дни она обычно оставалась открытой. Иногда появлялся и он сам и прохаживался по дорожкам.

Мисс Мертенс уверяла, что фон Вальде вернулся из путешествия совсем другим. До отъезда у него было лицо, как у статуи, теперь же оно стало гораздо живее. При этом англичанка таинственным голосом добавляла, что он, вероятно, привез очень приятные воспоминания, и у нее есть предчувствие, что в скором времени все должно измениться в Линдгофе. Однако мисс Мертенс ни разу не заметила, что ее юная подруга при этих словах всегда хваталась за сердце и сама не замечала этого.

Фон Вальде нередко был вынужден прерывать свои уединенные прогулки под липами, так как к нему приходили разные люди по своим делам. Это были рабочие, подрядчики, а также бедные и несчастные со всей округи, причем последние обычно уходили взбодрившимися и утешенными.

В этот день Елизавета отправилась в замок на полчаса раньше. Ее отец, возвращаясь из лесничества и торопясь к обеду, встретил в лесу мисс Мертенс. У нее было заплаканное лицо, и она, похоже, не могла говорить, потому что только ответила на его поклон и быстро пошла дальше. Это известие не давало покоя Елизавете, и она была не в состоянии ждать до конца урока, чтобы навестить англичанку.

На лужайке, примыкавшей к опушке леса, стоял очень красивый павильон, окруженный с трех сторон кустарником. Этот маленький домик до сих пор обыкновенно был заперт, но сквозь щели между занавесками Елизавета видела, что он обставлен очень нарядно. Сегодня, выйдя из леса, она сразу же заметила, что дверь павильона открыта. Оттуда вышел лакей с подносом и сделал Елизавете знак подойти. Приблизившись, она увидела Елену, баронессу и Гольфельда, пивших в павильоне кофе.

— Вы сегодня пришли слишком рано, дитя мое, — сказала Елена, когда гостья переступила порог.

Елизавета пояснила, что хотела навестить мисс Мертенс.

— Ах, отложите это! — с живостью воскликнула Елена, тогда как баронесса с чрезвычайно язвительной насмешкой подняла глаза от своей работы. — Сегодня из Лейпцига прислали массу новых нот, — продолжала барышня фон Вальде. — Я их просмотрела, все это чудные вещи. Может быть, мы найдем какую-нибудь особенную пьесу для нашего концерта. Посидите с нами, мы потом пойдем вместе в замок, — и она, пододвинув Елизавете корзиночку с печеньем, положила прекрасную грушу ей на тарелку.

В эту минуту через порог перескочила собака фон Вальде. Елена устремила взор на дверь, изо всех сил стараясь придать своему лицу как можно более спокойное и беззаботное выражение. Баронесса бросила свою работу, проверила рукой, достаточно ли горяч кофейник, приготовила чашку и сахарницу и пододвинула к столу еще один стул. Язвительная улыбка исчезла с ее уст, она постаралась придать себе как можно более достойный вид. Гольфельд, увидев собаку, поспешил в парк и пару минут спустя вошел в павильон вместе с фон Вальде. Тот, по-видимому, возвращался с прогулки, так как его пальто запылилось, как и круглая войлочная шляпа.

— Мы уже боялись, милый Рудольф, что вовсе не увидим тебя сегодня! — воскликнула Елена, протягивая ему руку.

— У меня оказалось больше дел в Л., чем я предполагал, — отозвался он, не садясь на предложенный ему стул, а опускаясь на диван рядом с сестрой, так что Елизавета, поднимая глаза, была вынуждена смотреть прямо на него. — Впрочем, я вернулся уже полчаса назад, только Рейнгард задержал меня в связи с делом, требующим немедленного решения, поэтому я чуть было не лишился удовольствия пить кофе у тебя, дорогая Елена.

— Противный Рейнгард! — капризно проговорила Елена. — Он мог бы и подождать немного — свет от этого не перевернулся бы.

— Ах, милое дитя! — вздохнула баронесса. — Есть вещи, которые мы никогда не сможем изменить. Мы всю жизнь должны быть рабами своих подчиненных.

Фон Вальде повернул голову и окинул ее взглядом с ног до головы.

— Почему ты так смотришь на меня, милый Рудольф? — не без некоторого смущения спросила она.

— Я только хотел убедиться в том, что тебе удается эта роль.

— Всегда встречаю насмешку, когда ищу сочувствия, — отметила баронесса, стараясь, чтобы в ее голосе звучала печаль. — Не каждый обладает, — она опять вздохнула, — твоим завидным равнодушием. У нас, бедных женщин, существуют нервы, заставляющие вдвойне волноваться по любому поводу. Если бы ты видел, в каком состоянии я была сегодня утром!..

— Вот как?

— Мне до сих пор неприятно об этом вспоминать. А во всем виновата эта несносная мисс Мертенс!

— Она тебя обидела?

— Какое выражение, милейший Рудольф! Как могла обидеть меня особа ее положения? Она меня страшно разозлила.

— Я вижу, к своему огромному удовольствию, что ты не так-то легко покоряешься игу, о котором упоминала.

— Мне пришлось в последнее время вынести так много от этой ужасной особы, — продолжала баронесса, как бы не услышав слов кузена. — Материнские обязанности для меня священны, а поэтому я считаю необходимым присутствовать на уроках. К сожалению, я убедилась, что познания мисс Мертенс очень ограничены, а ее взгляды на жизнь вовсе не таковы, какие, по моему мнению, следует прививать Бэлле. Сегодня утром я слышала, как эта глупая мисс Мертенс говорила ребенку, что благородство души стои́т гораздо выше благородства по рождению. Ты, вероятно, согласишься, дорогой Рудольф, что с такими взглядами Бэлла будет играть очень незавидную роль при дворе, а ведь я забочусь о ней и рассчитываю, что со временем она станет фрейлиной.

— Против этого я ничего не могу возразить.

— Ну, слава богу! — воскликнула баронесса, облегченно вздыхая. — Я немного беспокоилась, не зная, как ты отнесешься к тому, что я отказала мисс Мертенс, заслуги которой ты переоценил.

— Я не имею никакого права предписывать тебе что-либо относительно твоих подчиненных, — холодно заметил фон Вальде.

— Но я стараюсь по возможности действовать сообразно твоим желаниям, милейший Рудольф. Не могу выразить, как я рада, что мне больше не придется видеть эту противную английскую физиономию!

— Мне очень жаль, но совсем избавиться тебе от нее не удастся: она останется в Линдгофе, так как Рейнгард, мой секретарь, полчаса назад обручился с нею.

Вышивка выпала из рук баронессы. На этот раз не только на щеках ее выступили пятна, но даже лоб побагровел.

— Похоже, этот человек лишился рассудка! — вскричала она, выйдя, наконец, из оцепенения.

— Не думаю. Ведь он только что доказал обратное, — спокойно проговорил фон Вальде.

— Ну, он и здесь проявил любовь к древностям! — язвительно произнесла баронесса и расхохоталась.

Гольфельд тотчас подхватил ее смех. Елена бросила на него томный взгляд. Елизавета почувствовала, что этот смех будто ножом режет ее сердце.

— Я надеюсь, — снова начала баронесса, — что ты не потребуешь от меня, милейший кузен…

— Что такое?

— Чтобы я оставалась под одной кровлей с этой особой.

— Заставить тебя, я, конечно, не могу, Амалия, точно так же, как не в моей власти запретить своему секретарю жениться.

— Но ты можешь сказать ему, что его выбор делает невозможным пребывание в твоем доме близких тебе людей.

— Этого я тоже не могу, потому что он состоит у меня на службе пожизненно, и я только что назначил пенсию его будущей жене на случай его смерти. Я вполне одобряю выбор Рейнгарда и выделил ему комнаты в первом этаже северного флигеля. Он заберет к себе тещу.

— Ну-с, поздравляю его с таким приобретением! — воскликнула баронесса. — Простите меня за прямоту, но я ни одного дня не желаю видеть возле себя эту особу. Пусть она отправляется куда хочет. Тем более что жениху и невесте не полагается жить под одной кровлей.

— Если позволите, — обратилась Елизавета к Елене, — я попрошу своих родителей разместить мисс Мертенс у нас. Места хватит всем.

— Ах, пожалуйста, сделайте это! — промолвила Елена, протягивая Елизавете руку.

Баронесса бросила на Елизавету яростный взгляд.

— Значит, дело уладилось ко всеобщему удовольствию, — сказала она, с трудом сохраняя самообладание. — Да, между прочим, — обратилась она к гостье, — я только что вспомнила, что ваш гонорар за уроки уже несколько дней лежит у моей горничной. Постучите к ней мимоходом, она отдаст вам деньги и счет, на котором я попрошу вас расписаться.

— Амалия! — испуганно воскликнула Елена.

— Я исполню ваше приказание, сударыня, — спокойно отозвалась Елизавета.

Она заметила, что при словах баронессы в глазах фон Вальде вспыхнул гневный огонек, но тотчас его лицо приняло чрезвычайно насмешливое выражение.

— Советую вам с осторожностью входить на половину баронессы, потому что там — не смейтесь! — даже днем бродят нечистые духи, — обратился он к Елизавете. — Не заботьтесь больше об этом деле, мой управляющий все уладит. Он вполне надежен и умеет устраивать подобные дела с таким тактом, какому могут позавидовать многие дамы.

Баронесса поспешно свернула работу и встала.

— Будет лучше, если я до конца дня удалюсь в свою комнату, — сказала она, повернувшись к Елене. — Иногда случается, что самые невинные поступки истолковываются как весьма неприглядные. Я прошу заранее извинить меня, поскольку не буду присутствовать за чаем.

Она церемонно поклонилась брату и сестре и, взяв под руку сына, у которого был очень смущенный вид, вышла из павильона.

Елена поднялась со слезами на глазах и хотела последовать за ней, но фон Вальде, нежно взяв сестру за руку, снова усадил ее на диван.

— Что же ты не хочешь посидеть со мной, пока я выпью кофе? — ласково спросил он.

— Хочу, если тебе это будет приятно, — нерешительно ответила Елена. — Но я попросила бы тебя немного поторопиться, потому что госпожа Фербер пришла на урок, она и без того вынуждена была ждать.

— В таком случае мы можем сейчас же идти, но только с условием.

— С каким?

— Чтобы мне было разрешено слушать…

— Нет-нет, этого нельзя, я не в лучшей форме. Твои уши не перенесут моего ужасного бренчания.

— Бедный Эмиль! Он, вероятно, не подозревает, что разрешением слушать ваше музицирование обязан своему «музыкальному» слуху!

Елена покраснела до корней волос. Она до сих пор не говорила с братом о визитах Гольфельда и думала, что это ему безразлично. Оказалось, что нет. У нее было такое чувство, как будто ее поймали на месте преступления. Елизавета понимала, что происходит с Еленой, и, смутившись вместе с ней, также покраснела. В эту минуту фон Вальде повернулся к девушке, и его пронизывающий взгляд скользнул по ее лицу. Он нахмурился, и между бровями у него появилась складка.

— А что, во время этих так называемых уроков госпожа Фербер играет свои фантазии? — спросил он.

— О нет! — Елена обрадовалась перемене темы разговора. — Разве бы я назвала это бренчанием? Я позволила Эмилю присутствовать только потому, что, по моему мнению, нужно развивать просыпающуюся любовь к музыке в ком только возможно.

Едва заметная усмешка тронула губы фон Вальде, но хмурая складка между бровями не разгладилась и его взгляд оставался мрачным, когда он снова посмотрел на Елизавету.

— Ты права, Елена, — наконец холодно проговорил он. — Но какая же притягательная сила, производящая такие чудеса, заложена в этих уроках!.. Еще недавно Эмиль предпочитал лай своей Дианы любой бетховенской сонате.

Елена молча потупила глаза.

— Мне опять пришла в голову история с этой несчастной мисс Мертенс, — вдруг произнес ее брат уже совершенно другим тоном. — Я думаю, было бы лучше, если бы фрейлейн Фербер теперь же уладила это дело.

— Конечно, — согласилась Елена, радостно хватаясь за эту мысль, давшую разговору другое направление. — Мы отменим сегодня урок, — обратилась она к Елизавете, — чтобы вы, моя дорогая, могли заняться этим. Идите к своим родителям и попросите их от моего имени приютить бедную мисс.

Елизавета встала. Одновременно с ней поднялась и Елена. Ее брат, заметив, что она собирается покинуть павильон, взял ее на руки с такой легкостью, словно это была пушинка, и посадил в кресло, стоявшее у двери, затем заботливо укрыл ее ноги, подложил под спину подушку и, раскланявшись с Елизаветой, покатил кресло к замку.

«Она заполняет все его сердце, — думала Елизавета, поднимаясь на гору. — Мисс Мертенс ошибается, предполагая, что какая-либо женщина может стать ему такой же дорогой, как и его сестра. Он ревнует ее к своему кузену и, к сожалению, имеет для этого основания. Как такое возможно, что именно Гольфельд стал настолько значимым для Елены?»

Ей снова пришло в голову, что фон Вальде как-то по-особенному посмотрел на нее, когда речь зашла о Гольфельде. Быть может, он считает ее поверенной своей сестры и перенес гнев на нее, горячо желавшую, чтобы так внезапно вспыхнувшая любовь этого господина к владычице его сердца как можно скорее остыла.

Но этого она никому не могла сказать, даже самому фон Вальде, а потому ей оставалось только сердиться на себя за то, что совершенно некстати и без всякой причины сильно покраснела в тот момент.

Глава 12

Родители сразу же согласились приютить у себя англичанку, и Елизавета немедленно отправилась в особняк за мисс Мертенс. Когда девушка вошла в комнату англичанки, та стояла у стены и смотрела на наполовину уложенную корзину у своих ног. Шкафы и комоды были открыты, повсюду лежали платья, белье и книги. Елизавета быстро подошла к гувернантке, заключила ее в свои объятия, и та подняла залитое слезами лицо.

— Я так поражена внезапной переменой в своей судьбе, — сказала она после того, как девушка сердечно поздравила ее, — что должна время от времени закрывать глаза, чтобы собраться с мыслями. Сегодня утром все вокруг было так мрачно, и я буквально не знала, куда направить свои стопы, земля уходила у меня из-под ног. И вдруг передо мной открылась новая перспектива. Человек, которого я глубоко уважаю и о чувствах которого ко мне, бедной гувернантке, я и не подозревала, согласен вместе со мной идти по жизни и быть верным спутником. Кроме того, исполняется мое заветное желание: я смогу сама холить и лелеять свою старую матушку.

Далее мисс Мертенс сообщила Елизавете, что через несколько недель Рейнгард сам поедет в Англию, чтобы привезти ее мать, его патрон настаивает на этом и берет на себя дорожные расходы. Всякий раз, когда англичанка начинала говорить о фон Вальде, у нее на глазах появлялись слезы, и она то и дело повторяла, что все, что сделала ей худого баронесса, он тысячу раз компенсировал, поскольку не выносит, чтобы в его доме совершалась какая-нибудь несправедливость.

Предложение Елизаветы привело мисс Мертенс в восторг. Она собиралась на первых порах снять номер в маленькой линдгофской гостинице, а потом подыскать себе жилье в деревне.

— Теперь мы как можно скорее отправимся на гору! — воскликнула она, сияя от радости. — Баронесса только что передала мне жалованье и просила ни в коем случае не беспокоить ее. Бэлла даже не удостоила меня взгляда. Это было так больно, потому что я берегла ее, как зеницу ока. Девочка раньше была очень болезненной, и, пока мать веселилась на балах, я просиживала над ней целые ночи… Ну да теперь все это будет забыто.

Мисс Мертенс пошла проститься с Еленой и с теми обитателями замка, к кому она здесь успела привязаться, а Елизавета занялась укладкой книг. Англичанка брала в новое пристанище самые необходимые вещи, все остальное должно было храниться в жилище будущей супружеской четы.

Укладка книг англичанки доставила Елизавете большое удовольствие: все это были сочинения, очень заинтересовавшие ее. Девушка не довольствовалась тем, что читала заглавия, но, стоя, торопливо глотала целые страницы. Мисс Мертенс, переезд — все забылось, ее мысли были поглощены мощной фигурой Иосифа II — героя произведения Гете.

Вдруг на раскрытую книгу упала свежая роза. Елизавета сначала испугалась от неожиданности, потом улыбнулась и продолжала читать, смахнув цветок, — она решила, что мисс Мертенс, видимо стоявшая сзади, не должна торжествовать. Но внезапно девушка вскрикнула, так как из-за ее спины показалась красивая мужская рука. Елизавета мгновенно обернулась: позади нее стояла не англичанка, а Гольфельд, который, улыбаясь, протягивал к ней руки, словно желая схватить ее в объятия.

Испуг Елизаветы тотчас сменился негодованием, но она не успела произнести ни слова, так как позади нее раздался повелительный возглас:

— Эмиль, тебя ищут по всему дому! Твой управляющий желает сообщить тебе что-то важное.

Елизавета, повернувшись к открытому окну, увидела, что в нем, опершись руками на подоконник, стоит фон Вальде и смотрит в комнату.

Это он произнес слова, которые заставили Гольфельда немедленно ретироваться. Каким хмурым было в эту минуту лицо фон Вальде и какое пламя полыхало в его глазах! Он еще несколько мгновений смотрел на дверь, за которой исчез Гольфельд. Наконец его взор снова упал на Елизавету, неподвижно стоявшую на месте, но явно намеревавшуюся отойти от окна.

— Что вы тут делаете? — резко спросил он.

Девушка почувствовала себя глубоко оскорбленной подобным тоном и уже собиралась так же резко ответить, но сообразила, что находится в доме этого человека, и спокойно ответила:

— Я укладываю книги мисс Мертенс.

— Вы хотели сказать что-то другое. Я хочу знать, что именно!

— Я хотела сказать, что не намерена отвечать на вопрос, заданный таким тоном, но затем вспомнила, что здесь вы имеете право повелевать.

— Прекрасно, что вы признаете это, потому что я как раз хочу воспользоваться этим правом. Наступите на розу, которая лежит у ваших ног.

— Этого я не сделаю, потому что она ни в чем не виновата.

Девушка подняла розу и положила ее на подоконник, однако фон Вальде схватил цветок и, швырнув его на траву, насмешливо проговорил:

— Там эта роза умрет поэтической смертью, травы закроют ее, а вечерняя роса прольет на несчастную жертву несколько слезинок.

Его лицо немного прояснилось, но взгляд был все таким же инквизиторским, и тон не особенно смягчился, когда он спросил:

— Что вы читали, когда я имел несчастье потревожить вас?

— Гете, «Правда и вымысел».

— Вы уже читали эту книгу?

— Только выдержки.

— Как вам нравится трогательная история Гретхен?

— Я ее не знаю.

— Да ведь она перед вами!

— Нет, я читала о коронации Иосифа II во Франкфурте.

— Покажите!

Елизавета протянула фон Вальде открытую книгу.

— Действительно. Но посмотрите, какое безобразное зеленое пятно на этой странице! Вы, наверное, слишком сильно прижали к ней розу. Этого мисс Мертенс, Гете и император не простят вам.

— Это пятно давнее, я до розы и не дотрагивалась.

— Но вы улыбнулись при виде ее!

— Да, но я думала, что ее бросила мисс Мертенс.

— Боже, какая трогательная дружба! И вы были разочарованы, когда вместо вашей подруги увидели моего красивого кузена?

— Да.

— Как странно звучит это «да»! Я люблю лаконичные ответы, но лишь тогда, когда они не оставляют во мне сомнения. Как следует понимать это «да»? Оно звучит одновременно и сладко и горько, и к тому же выражение вашего лица… Почему у вас между бровями появилась суровая черточка?

— Потому что я думаю, что всякое право имеет свои границы.

— А я и не знал, что в настоящую минуту пользуюсь своим правом.

— Это станет вам ясно, как только вы зададите себе вопрос: обращались бы вы со мной так же грубо в доме моего отца?

Фон Вальде сильно побледнел, крепко сжал губы и отступил на шаг. Елизавета взяла книгу, положенную им на подоконник, и подошла к шкафу, чтобы запереть его.

— При подобных обстоятельствах я и в доме вашего отца говорил бы с вами точно так же, — после минутного молчания сказал он уже спокойнее и снова приблизился к окну. — Вы своими неопределенными ответами раздражали меня. Как мог я из одного слова понять, вы были приятно или неприятно разочарованы? Итак, что же вы скажете?

Он перегнулся через подоконник и стал пристально смотреть ей в лицо, словно думал прочитать на нем ответ, но она с досадой отвернулась. Ужасно! Неужели он мог подумать, что Гольфельд приятен ей? Разве лицо и все ее существо не выражало ясно отвращение к этому ненавистному человеку?

В эту минуту в комнату вошла мисс Мертенс. Она закончила все дела и зашла за подругой, чтобы вместе идти на гору. Елизавета тихонько вздохнула и пошла ей навстречу, а фон Вальде, отойдя от окна, несколько раз прошелся взад и вперед. Когда он опять приблизился, мисс Мертенс низко поклонилась и направилась к окну. Она сказала фон Вальде, что уже несколько раз приходила к нему сегодня, но все не заставала его, и что она очень рада возможности поблагодарить его за доброту и заботу.

Фон Вальде движением руки остановил поток благодарностей и пожелал ей счастья в супружестве.

Он говорил сдержанно, спокойно и будто по волшебству преобразился — снова был окружен сиянием величия и неприступности, так что Елизавета, глядя на него, недоумевала, как она осмелилась упрекать в невежливости этого человека. Его глаза, недавно пылавшие страстью, теперь серьезно смотрели на мисс Мертенс, низкий голос сделался мягким и чарующим; нельзя было и предположить, что несколько минут тому назад он говорил резко и язвительно насмехался, и в каждом его слове слышалось раздражение и желание уколоть и отомстить.

Фон Вальде был сегодня зол на своего кузена, это было ясно Елизавете. Но разве была виновата она в том, что этот ненавистный человек попался ему на глаза?

И разве ее не оскорбила назойливость Гольфельда? Так почему же она должна была сделаться мишенью гнева, который по справедливости заслуживала только одна Елена?

Она почувствовала острую боль в сердце при воспоминании о том, с какой нежностью и всепрощением фон Вальде поднял на руки свою сестру. Даже взглядом не упрекнул он ее за посещение Гольфельда… Елизавета же, бедная учительница музыки, вынужденная переносить его присутствие, сделалась громоотводом для хозяйского недовольства. А может быть, он видел, как Гольфельд бросил ей на книгу розу, и его аристократическая гордость оскорбилась тем, что его высокородный кузен ухаживает за простой, незнатной девушкой?

Эта мысль, подобно молнии, пронзила Елизавету.

Да, это наверняка так, иначе чем же объяснить его поведение? Он требовал, чтобы она растоптала цветок и таким образом уничтожила бы доказательство того, что фон Гольфельд способен хотя бы на минуту забыть о своем высоком происхождении.

Вот почему он заговорил с ней так грубо и высокомерно, таким тоном он, по всей видимости, обращался только к провинившимся перед ним простолюдинам. И по этой же причине он хотел знать, какое впечатление произвело на нее внезапное появление Гольфельда.

В эту минуту она охотно подошла бы к фон Вальде и откровенно объяснила, как ей противен его высокородный кузен и что она не чувствует себя сколько-нибудь польщенной его вниманием, а, напротив, считает это оскорблением для себя.

Но было уже поздно. Фон Вальде так спокойно и любезно разговаривал с мисс Мертенс о предстоящей поездке Рейнгарда в Англию, что было бы смешно возобновлять неприятный разговор. К тому же он не удостаивал ее больше ни одного взгляда, несмотря на то что она стояла рядом с мисс Мертенс.

— Я думаю поехать с ним в Англию, — сообщил он. — Рейнгард возвратится сюда с вашей матушкой, а я намерен поручить ему приглядывать за Линдгофом, сам же проведу зиму в Лондоне. Весной отправлюсь в Шотландию…

— И снова долгие годы вас здесь не будет? — прервала его мисс Мертенс с испугом. — Неужели Тюринген не имеет для вас никакой притягательной силы?

— Напротив, но я страдаю здесь, а вам, думаю, известно, что смелая операция иногда быстро и успешно излечивает рану, между тем как при постепенном и нерешительном лечении она может сделаться опасной. Я полагаю, что шотландский воздух будет очень полезен для меня.

Последним словам он постарался придать шутливый тон, но глубокая морщина на его лбу обозначалась все резче, так что Елизавета сомневалась в его веселом настроении.

Он поклонился мисс Мертенс, затем медленно пошел по дорожке и вскоре исчез за клумбами.

— Вот тебе раз! — печально произнесла англичанка. — Вместо того чтобы, как я надеялась, привезти к нам в Линдгоф молодую хозяйку, он опять отправится скитаться по свету и будет пропадать годами. Впрочем, если принять во внимание здешнюю атмосферу, это вполне понятно. Баронессу фон Лессен он терпеть не может, а между тем постоянно вынужден видеть, так как Елена заявила, что только в обществе баронессы забывает о безотрадности своего существования. К своему кузену он также не питает симпатии, и неудивительно — по моему мнению, фон Гольфельд — ужасный человек, и я хорошо понимаю господина фон Вальде, переживающего за Елену, которая отдала тому свое сердце.

— Значит, и вам это известно? — спросила Елизавета.

— Ах, деточка, это давно знают все. Елена любит Гольфельда так глубоко и с таким самопожертвованием, как только может любить женщина, но это чувство, которым она, по сути, живет, заставит ее когда-нибудь жестоко разочароваться. Господин фон Вальде видит это, но не хочет открывать сестре глаза, чтобы не причинить ей смертельной боли.

После этого разговора Елизавета и мисс Мертенс вышли из особняка и стали подниматься на гору и вскоре встретили Рейнгарда, возвращавшегося из деревни. Англичанка передала ему слова фон Вальде относительно поездки в Англию.

— Он мне еще ничего не говорил об этом, — сказал Рейнгард, — но вид у него был такой, словно он готов уехать из Линдгофа сию же минуту. Еще бы: хозяин дома, а должен изображать пятое колесо в повозке! Я бы на его месте показал бы им всем!.. Слава богу, господин Гольфельд уехал на несколько дней в Оденбург. Управляющий привез известие, что его ключница внезапно отказалась от места. Да ни одна и не останется — он слишком скуп.

В замке гостья была встречена с распростертыми объятиями. Ферберы приложили все усилия, чтобы ей было у них уютно. Ее комната была прибрана, повсюду лежали салфетки, на письменном столе тикали часы, на окне красовались цветы.

Пока мисс Мертенс раскладывала свои вещи, Елизавета занялась приготовлением чая. Тем временем подошел и дядя со своей неизменной трубкой, сопровождаемый Гектором. Рейнгард остался, так что собралось целое общество. Лесничий был в очень хорошем настроении. Елизавета сидела около него. Она прилагала все усилия, чтобы отвечать на его шутки, но ей это плохо удавалось. Дядя очень быстро заметил это и воскликнул:

— Эльза, да что с тобой? Тут что-то неладно! — Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза. — Ну конечно, глаза совсем не такие, как обычно. Ну так что означает это печальное лицо монашенки?

Елизавета покраснела до корней волос, постаралась отделаться шуткой и села за рояль, за которым дядя никогда не трогал ее.

Как благотворно подействовало на ее сжимавшееся сердце то, что она могла излить свои чувства в мощных аккордах! Оно говорило теперь сильным, могучим голосом. С души девушки как бы спала пелена, окутывавшая ее до сих пор, она с радостью и бесконечной мукой поняла, что любит…

Сколько времени она играла, Елизавета не знала, но пришла в себя, только когда из дверей на бюст Бетховена упала яркая полоса света. Мать зажгла большую лампу, и дочь увидела, что дядя сидит возле нее на подоконнике. Он, вероятно, подошел очень тихо.

Когда она убрала руки с клавишей, он осторожно провел рукой по ее волосам и растроганно произнес:

— Видишь ли, дитя, если бы я уже раньше не видел, что с тобою происходит нечто особенное, то узнал бы это теперь из твоей игры.

Глава 13

После того как мисс Мертенс поселилась в старом замке, жизнь Ферберов стала еще более устроенной. Гувернантка чувствовала себя здесь после долгих мучений у баронессы как дома и была окружена заботой и лаской. Чтобы отплатить как-то за это, она старалась быть полезной где только могла. Главным образом она занималась с маленьким Эрнстом, который под ее руководством должен был изучать английский и французский языки. Елизавета решила воспользоваться помощью приятной гостьи и усердно занималась. Кроме того, это помогало ей отвлекаться от невеселых мыслей.

Уроки с Еленой фон Вальде между тем продолжались. Гольфельд пробыл в Оденбурге только один день, он по-прежнему приходил слушать музыку и прилагал все старания, чтобы остаться с Елизаветой наедине. Он уже несколько раз придумывал разные предлоги, под которыми Елена должна была выйти в другую комнату, однако эти хитрости не достигали цели, так как Елизавета тотчас же вставала и уходила. На встречи по пути домой он тоже не мог рассчитывать, так как Эрнст и мисс Мертенс всегда выходили навстречу девушке. Из-за всего этого посещения замка становились все более тягостными для Елизаветы, и она благодарила Бога, что скоро наступит день празднества, так как после него в ежедневных уроках уже не было необходимости.

Накануне дня рождения фон Вальде Рейнгард, придя в старый замок, рассказал, что к баронессе приехала новая гостья.

— Только этой непоседы нам еще недоставало! — с досадой проговорил он.

— Кто же это? — в один голос спросили госпожа Фербер и мисс Мертенс.

— Ах, одна так называемая подруга Елены фон Вальде — придворная фрейлина из Л. Она хочет помочь в устройстве праздника. Вот несчастье-то! Она все перевернет вверх дном!

— А, это фон Киттельсдорф! — со смехом воскликнула его невеста. — У нее и правда вместо крови течет в жилах ртуть. Она очень легкомысленна, но, в общем, безвредна.

Позже Елизавета пошла в Линдгоф вместе с Рейнгардом. Когда они оказались возле замка, к подъезду как раз подвели верховую лошадь фон Вальде и вслед за тем из двери вышел он сам с хлыстом в руке. Елизавета не видела его с того дня, когда он так резко говорил с нею. Он показался ей очень бледным и мрачным.

В то время, как он садился на лошадь, на лестнице показалась молодая особа в белом платье. Она была очень красива. Грациозно сбежав по ступеням, она похлопала лошадь по шее, после чего дала ей сахару.

Елена фон Вальде, также вышедшая на лестницу под руку с Гольфельдом, сделала рукой прощальный жест.

— Эта молодая особа и есть госпожа Киттельсдорф? — спросила Елизавета.

Рейнгард молча кивнул.

— Она мне очень понравилась, — произнесла девушка. — Господин фон Вальде, кажется, охотно беседует с ней, — добавила она.

Всадник в эту минуту наклонился — похоже, он внимательно слушал болтовню барышни.

— Потому что он не хочет быть невежливым, — сказал Рейнгард. — Она несет всякую ерунду и готова схватить лошадь под уздцы, если он не выслушает ее до конца.

Между тем они вошли в вестибюль. Елизавета распрощалась с Рейнгардом и отправилась в музыкальную комнату, куда вскоре явились и Елена с Гольфельдом. Елена пошла в другую комнату, чтобы поправить прическу. Гольфельд воспользовался этим моментом и, подойдя к Елизавете, стоявшей у рояля и перелистывавшей ноты, прошептал:

— Нам тогда ужасно помешали.

— «Нам»? — серьезно и с ударением проговорила девушка, отступая. — Я была очень возмущена тем, что мне помешали читать.

— С головы до ног графиня! — шутливо воскликнул он. — Впрочем, я вовсе не хотел обидеть вас, боже упаси! Разве вы не знаете, о чем говорит роза?

— Она, вероятно, сказала бы, что ей несравненно лучше было бы умереть на родном кусте, чем быть сорванной совершенно зря.

— Жестокая! Вы холодны, как мрамор. Неужели вы не знаете, что ежедневно привлекает меня сюда?

— Без сомнения, преклонение перед нашими великими композиторами.

— Вы ошибаетесь.

— Для вашего же блага.

— О нет, музыка является для меня мостом…

— С которого вы легко можете упасть в холодную воду.

— И вы спокойно дали бы мне утонуть?

— Можете быть уверены. Я не настолько честолюбива, чтобы стремиться получить медаль «За спасение утопающих», — сухо ответила Елизавета.

В эту минуту вошла Елена. Она была очень удивлена, застав их беседующими, так как до сих пор они не обменивались в ее присутствии даже словом. Она подозрительно взглянула на Гольфельда. Тому не удалось скрыть своей досады, и он ушел за рояль. Елизавета раскаивалась, что вступила с ним в разговор, и решила, что лучше уж откажется от уроков, чем будет выносить навязчивость этого господина.

Урок заканчивался, когда в комнату вошла Киттельсдорф. Она держала в руках какое-то существо в белом платьице, нежно прижимая его голову к своему плечу.

— Госпожа обер-гофмейстрина[35] фон Фалькенберг шлет горячий привет, — церемонно проговорила она, — и очень расстроена, что из-за своей подагры не может прибыть на торжество, но имеет честь послать вместо себя свою нежно любимую внучку.

В эту минуту маленькое существо, бывшее у нее на руках, отчаянно рванулось, с громким визгом соскочило на пол и исчезло под стулом.

— Господи, Корнелия, какой ты еще ребенок! — со смехом и досадой проговорила Елена, когда испуганная мордочка Али, окутанная чепчиком, выглянула из-под стула. — Если бы об этом узнала добрейшая Фалькенберг, твои дни при дворе, вероятно, были бы сочтены.

Бэлла, которая тоже вошла в комнату, чуть не умерла со смеху и немного успокоилась только тогда, когда появилась баронесса, привлеченная необычайным шумом.

Елена объяснила причину смеха, баронесса шутливо погрозила его виновнице пальцем, а затем подошла к Елизавете и довольно милостиво произнесла:

— Госпожа фон Вальде, вероятно, еще не сообщила вам, что все приглашенные соберутся завтра к четырем часам. Прошу вас быть аккуратной. Концерт, скорее всего, окончится в шесть. Говорю вам это для того, чтобы вас не ждали дома раньше.

Елена при этих словах смущенно опустила взор на клавиши, тогда как Корнелия, став рядом с баронессой, с любопытством рассматривала Елизавету. Последняя почувствовала себя уязвленной подобной бесцеремонностью и, поклонившись баронессе, сказала, что не опоздает. Затем серьезно посмотрела на молодую фрейлину. Это возымело свое действие. Киттельсдорф отвернулась и стала вертеться на одной ноге, как избалованный ребенок. В эту минуту она заметила в оконной нише Гольфельда.

— Как, Гольфельд? — изумилась она. — Это вы или ваш дух? Что вы тут делаете?

— Слушаю музыку, как видите.

— Вы слушаете? Ха-ха-ха! Такие неудобоваримые вещи, как произведения Моцарта, Бетховена? Не вы ли уверяли некоторое время тому назад, что после классической музыки на придворном концерте всегда страдаете несварением желудка? — И она покатилась со смеху.

— Ах, оставьте все эти глупости, милая Корнелия, и помогите мне составить программу торжества, — попросила ее баронесса. — Ты, Эмиль, также доставил бы мне удовольствие, если бы поучаствовал в этом.

Гольфельд направился к ней явно неохотно.

— Возьмите и меня с собой! Неужели вы можете быть такими жестокими и оставите меня на весь день одну? — с упреком воскликнула Елена, вставая.

У нее был очень недовольный вид, и Елизавете показалось, что она с завистью смотрит на проворные ножки Корнелии, которая, подхватив Гольфельда под руку, выпорхнула из комнаты. Елизавета закрыла рояль, поскольку была поспешно отпущена.

В коридорах замка, по которым ей пришлось проходить, царило большое оживление, всюду лежали груды гирлянд и венков. Елизавета направилась в деревню, чтобы исполнить поручение отца. Из-за бушевавшей несколько дней назад бури покосившаяся башня в саду могла рухнуть от малейшего сотрясения и засыпать своими обломками только что с таким трудом возделанный сад. Два каменщика из Линдгофа обещали Ферберу снести башню на следующей неделе, но так как на их слово нельзя было полагаться, Елизавета должна была еще раз напомнить им об обещании.

Она осталась довольна тем, как выполнила поручение отца. Один из рабочих поклялся, что приедет, и Елизавета отправилась домой. Пройдя полпути до лесничества, она свернула на узкую тропинку, ведущую к замку Гнадек. Ходили по ней очень мало, но Елизавета любила ее. Еще ни разу она не встретила кого-либо на этой тропинке. Сегодня же не успела она углубиться в чащу, как увидела в двадцати шагах от себя чью-то вытянувшуюся из-за ствола огромного дуба руку. Девушка пошла дальше, стараясь ступать бесшумно, но вдруг остановилась.

Возле большого дуба стоял какой-то человек спиной к ней; он был без шляпы, волосы его были взлохмачены. Несколько мгновений он не двигался, как бы прислушиваясь к какому-то звуку, потом сделал шаг вперед, протянул руку, в которой сжимал револьвер, в направлении опушки и снова опустил ее.

«Он упражняется в стрельбе», — подумала Елизавета, ощущая, однако же, необъяснимый страх.

Она не знала, бежать ей вперед или назад, чтобы не быть замеченной, и стояла как вкопанная, не будучи в состоянии сделать ни шагу.

В эту минуту издали донесся конский топот. Незнакомец насторожился. Внезапно между деревьями промелькнул всадник. Теперь лошадь медленно шла по мягкой траве, седок, погрузившись в свои мысли, отпустил поводья. Человек с револьвером быстро сделал два шага вперед и поднял руку, целясь во всадника, причем немного повернул голову в сторону. Елизавета тотчас узнала бывшего управляющего Линке, бледного, с искаженным ненавистью лицом, а тот, на кого он направлял свое смертоносное оружие, был фон Вальде. Елизавета, не помня себя, бросилась вперед, а Линке, сосредоточившийся на своей жертве, не замечал ее. Девушка изо всех сил вцепилась в его руку и дернула ее назад. Раздался выстрел, пуля вылетела со свистом и врезалась в дерево, а Линке от неожиданности упал на землю. В ту же минуту откуда-то донесся женский крик о помощи… Преступник вскочил и бросился в чащу. Испуганная лошадь поднялась на дыбы, но тотчас покорилась воле своего седока и помчалась к Елизавете. Девушка, бледная как полотно, прислонившись к дереву, вся дрожала, но когда увидела, что фон Вальде жив и невредим, с облегчением вздохнула и улыбнулась.

Последний, заметив Елизавету, поспешно соскочил на землю. Девушка, только что проявившая столько самообладания, вдруг громко вскрикнула и в ужасе обернулась, так как сзади на ее плечи опустились две руки. Это была мисс Мертенс, сама напуганная и бледная.

— Господи помилуй, Елизавета! — выкрикнула, едва переводя дух, англичанка. — Как вы решились? Ведь он мог вас убить!

Фон Вальде прорвался в эту минуту сквозь густой кустарник, отделявший его от женщин, и порывисто спросил:

— Вы не ранены?

Елизавета отрицательно покачала головой. Не говоря больше ни слова, он взял ее на руки и усадил на лежавший на земле ствол дерева. Мисс Мертенс положила ее голову себе на плечо.

— Теперь расскажите мне, что произошло, — обратился он к англичанке.

— Нет-нет, не здесь! — со страхом попросила Елизавета. — Преступник убежал, давайте уйдем отсюда. Он прячется, возможно, за ближайшим кустом и готовится исполнить свое намерение.

— Линке хотел убить вас, — дрожащим голосом произнесла мисс Мертенс, обращаясь к фон Вальде.

— Негодяй! Этот выстрел, значит, предназначался мне, — спокойно произнес он и молча двинулся в чащу в том направлении, куда скрылся преступник. Елизавета, увидев это, затряслась и была готова броситься за ним, но он вскоре показался из-за кустов.

— Вы можете быть спокойны, — обратился он к девушке, — его нигде нет. Сегодня он, наверное, не станет снова стрелять. Теперь расскажите мне все, мисс Мертенс.

Англичанка сообщила следующее. Она знала, что Елизавета пойдет сегодня в деревню, и отправилась ей навстречу по узкой тропинке. Медленно спускаясь с горы, она сделала то же открытие, что и молодая хозяйка Гнадека. Намерение негодяя стало ясным для нее, но она в первую минуту так растерялась, что не могла двинуться с места. В этот момент позади преступника показалась Елизавета, которую она раньше не заметила. Испугавшись за девушку, она вскрикнула, и этот-то крик прозвучал одновременно с выстрелом.

— И откуда в вас столько храбрости? Вы ведь без раздумий набросились на этого человека, — сказала англичанка. — Я, к примеру, только закричала бы, но ни за что не решилась бы дотронуться до него.

— Если бы я закричала, — пояснила Елизавета, — непроизвольное движение Линке как раз и могло бы привести к несчастью.

Фон Вальде с большим вниманием, но спокойно выслушал рассказ англичанки, затем наклонился к руке Елизаветы и поцеловал ее.

Мисс Мертенс, заметив, что это проявление благодарности совершенно смутило Елизавету и заставило ее сильно покраснеть, встала со своего места, подняла лежавший на земле револьвер и подала его фон Вальде.

— Как это мерзко! — пробормотал он. — Негодяй к тому же воспользовался оружием, принадлежащим мне.

Елизавета поднялась и на участливые вопросы англичанки отвечала, что совсем оправилась от испуга и может идти домой. Обе женщины хотели попрощаться с фон Вальде, но тот крепко привязал свою лошадь к роковому дубу и сказал шутливым тоном:

— У Линке, как мы сегодня убедились, очень мстительная натура. Весьма возможно, что он ненавидит теперь мою спасительницу больше, чем меня самого, и я не могу допустить, чтобы вы отправились домой без охраны.

Они стали подниматься на гору. Мисс Мертенс быстро пошла вперед, чтобы тем самым вынудить и фон Вальде поторопиться, так как следовало как можно скорее предпринять меры для задержания преступника. Однако ее старания были напрасны. Он молча шел рядом с Елизаветой, которая после долгих колебаний робко попросила его не возвращаться за лошадью, а послать за нею.

Он улыбнулся.

— Мой Велизар очень упрям, вы ведь это знаете, и пойдет только со мной. Но тот трус, без сомнения, не решится вторично напасть на меня, ну а если бы… Так ведь я теперь застрахован от неприятностей — сегодня для меня взошла счастливая звезда. — Он остановился и вдруг спросил, понизив голос: — Как вы думаете, смею ли я надеяться, что она будет светить мне всю жизнь?

— Я вас не понимаю, — произнесла изумленная Елизавета.

— Ну да это вполне естественно, — с горечью проговорил он. — Ваши желания и мысли имеют совершенно другое направление. Нет-нет, не говорите мне ничего…

Фон Вальде ускорил шаг и присоединился к мисс Мертенс. Елизавета молча следовала за ними и ломала себе голову над вопросом, почему фон Вальде снова заговорил тем резким тоном, который так оскорблял ее.

Фон Вальде не произнес больше ни слова. Когда же показались стены древнего Гнадека, он сухо попрощался и быстро пошел обратно.

Мисс Мертенс с изумлением посмотрела ему вслед.

— Странный человек! — сказала она, недоумевающе качая головой. — Даже если он ни в грош не ставит свою жизнь, в чем я только что убедилась, то все же мог бы сказать хоть слово благодарности за то, что вы ради него подвергли себя опасности.

— Я не вижу в этом необходимости, — отозвалась Елизавета, — да и вы придаете слишком большое значение моему поступку. Ведь я только исполнила свой долг по отношению к ближнему и поступила бы точно так же, если бы, наоборот, опасность угрожала Линке. Я очень хотела бы, чтобы господин фон Вальде взглянул на мой поступок с этой точки зрения, так как этот гордый человек будет очень тяготиться мыслью, что он кому-то обязан.

В эту минуту в душе Елизаветы шла борьба между страхом за фон Вальде и досадой на него, но при мысли об опасности, которая, быть может, все еще угрожала ему, она отмела все доводы рассудка и, к изумлению англичанки, внезапно повернула на дорогу, ведущую к Линдгофу. Но тут она убедилась, что фон Вальде возвращается домой невредимым. Мисс Мертенс последовала за ней, и у нее тоже отлегло от сердца, когда она увидела, что мужчина выехал из леса.

Глава 14

Вечером вся семья Ферберов собралась под липами. Хозяйка дома и мисс Мертенс занимались изготовлением теплого коврика из кусочков сукна, который зимой должен был лежать под роялем.

Госпожа Фербер все еще не могла успокоиться после происшествия, случившегося днем, несмотря на то что с ее дочерью все было в порядке. Она была вне себя, выслушав рассказ мисс Мертенс, и то и дело посматривала на дочь, опасаясь, что это событие отразится на ее здоровье.

Отец отнесся к этому совсем иначе.

— Ты молодец, дочурка! Тобой можно гордиться!

Госпожа Фербер всегда видела в своем муже идеал мужчины, всегда слепо доверяла ему во всем и считала его мнение непреложной истиной. Но при такой его похвале дочери у нее невольно вырвался вздох, и она заметила, что мать все-таки любит своих детей больше, чем отец.

— Не больше, просто иначе, — спокойно сказал на это Фербер. — Именно потому, что я люблю Эльзу, я хочу, чтобы из нее получился человек мужественный и смелый, а не какое-нибудь безвольное создание, которое каждый может направить, куда захочет.

Елизавета тоже принесла с собой работу, однако Эрнст не желал с этим мириться.

— Так не пойдет, Эльза! — негодующе воскликнул он. — Если господин фон Вальде спросит меня в другой раз, я не скажу, что люблю тебя. Ты больше не играешь со мной и, наверное, вообразила, что такая же большая, как мисс Мертенс. Только это совсем не так!

Эти слова были встречены хохотом. Елизавета поспешно встала, подобрала платье, сосчитала, кому водить, и началась бесконечная беготня по саду.

Между тем у калитки раздался звонок. Фербер пошел отворять, и вскоре в саду появились доктор Фельс, Рейнгард и лесничий.

— Вот это да! — останавливаясь, рассмеялся доктор. — Какое невероятное превращение! Днем — валькирия, вечером — бабочка!

Лесничий подошел к племяннице, обнял ее и прижал к себе.

— Молодец, девка! — воскликнул он, наконец отстраняясь от нее и веселым взглядом окидывая ее стройную фигурку. — Посмотрите только, с виду как статуэтка из слоновой кости, а сердце и руки сильны, как у мужчины. Жаль, что ты не парень, а то быть бы тебе лесничим!

Доктор Фельс подошел ближе и протянул Елизавете руку.

— Господин фон Вальде был в городе и попросил меня приехать сюда. Он очень беспокоится, не сказались ли испуг и волнение на вашем здоровье.

— Нисколько, — отозвалась она, густо покраснев, и добавила шутливо: — Как видите, я вполне могу исполнять свои сестринские обязанности. Эрнст только что досадовал на то, что меня трудно поймать.

— Ну-с, я дословно передам господину фон Вальде ваш ответ, — сказал с улыбкой доктор. — Пусть он сам решит, насколько эти слова успокоительны для него.

Фербер предложил гостям сесть. Доктор закурил сигару, судя по всему, он чувствовал себя очень хорошо в этом обществе. Говорили главным образом о покушении Линке. Сразу же после его увольнения обнаружился целый ряд махинаций, которые он проворачивал в отсутствие хозяина. Слухи об этом быстро распространились, и, хотя фон Вальде решил не привлекать мошенника к ответственности, Линке все же не получил места, на которое рассчитывал. Это обстоятельство, по-видимому, и толкнуло его на сегодняшний поступок. Были приняты все меры, чтобы поймать преступника. Лесничий со своими молодцами прочесал весь лес, но тщетно. Рейнгард сообщил, что фон Вальде строго-настрого запретил всем в замке рассказывать что-либо об этом происшествии своей сестре, потому что испуг мог повредить ей. Баронесса Гольфельд и старая камеристка также не должны были ничего знать об этом.

— В Л. по желанию господина фон Вальде об этом деле не будут распространяться, — продолжал он, — ведь назавтра в замок приглашено чуть ли не полгорода.

— Да, все животные и птицы на серебряном или золотом поле, — язвительно заметил доктор, — то есть все дворянские гербы и все чиновники, начиная с тайного советника. Отбор самый строгий, как при дворе. Поэтому я упросил жену одеться очень скромно, будет этакой галкой между благородными соколами. Нас, к величайшему нашему изумлению, тоже «просили пожаловать».

— Да, между прочим, доктор, — со смехом воскликнул Рейнгард, — сегодня в Л. мне рассказали, что старая принцесса Екатерина хотела сделать вас своим лейб-медиком, а вам как-то удалось от этого отказаться. Это правда? Весь Л. не может прийти в себя от изумления.

— Ах, это случается каждый день! Впрочем, это истинная правда. Я дерзнул отказаться от этой чести.

— Но почему?

— Во-первых, потому что мне жаль тратить время на истерические причуды высокопоставленных особ, а во-вторых, я испытываю священный ужас перед придворным этикетом.

— Да-да, — рассмеялся лесничий, — я тоже всегда крещусь, когда ухожу из замка. Наша добрейшая княгиня не обращает внимания, если не так поклонишься, как предписывает этикет, но это возмущает придворную челядь, которая тотчас кричит: «Караул!»

Спустились сумерки. Все семейство Ферберов и мисс Мертенс проводили гостей до калитки. Когда все вышли на площадку, снизу, из долины, донеслись звуки музыки. Это музыканты из Л. исполняли серенаду в честь фон Вальде.

Глава 15

На следующее утро обитатели Гнадека были разбужены в пять часов утра пальбой из ружей.

— Ага! Торжество начинается, — сказал Фербер своей жене.

Елизавета при звуках выстрелов в страхе вскочила с постели. Она только что видела ужасный сон, навеянный вчерашним происшествием. Ей снилось, что фон Вальде упал, сраженный пулей. Потребовалось немало времени, чтобы девушка немного пришла в себя. В долине гремели новые и новые выстрелы, от которых дребезжали оконные стекла, а канарейка испуганно билась о прутья клетки. Елизавета каждый раз вздрагивала, и, когда мать, которая еще не успокоилась после вчерашнего случая, зашла в ее комнату, чтобы узнать, как она спала, дочь, обхватив ее шею обеими руками, залилась горькими слезами.

— Господи, помилуй! — с ужасом воскликнула госпожа Фербер. — Ты больна, милая моя. Я так и знала, что вчерашнее нервное потрясение не пройдет бесследно. А теперь еще эти дурацкие выстрелы там, внизу!

Елизавете стоило больших трудов убедить мать, что она абсолютно здорова и ни за что не останется в постели. Чтобы прекратить всякие разговоры, она быстро оделась, вымыла заплаканное лицо свежей водой и через несколько минут уже была в кухне и готовила завтрак.

Выстрелы прекратились, следы слез исчезли с лица девушки, и она веселее стала смотреть на мир Божий.

Вскоре она со своими родными и мисс Мертенс спустилась в лесничество, где все семейство Ферберов обедало по воскресеньям. Дядя, вышедший им навстречу, был мрачен. Берта доставляла ему много забот.

— Я не могу и не хочу больше видеть все это! — запальчиво воскликнул он. — Неужели мне на старости лет придется стать тюремщиком и день и ночь стоять на страже, чтобы караулить глупую и упрямую девчонку, которую я когда-то приютил в своем доме?

— Дядя, подумай, ведь она несчастна! — попыталась урезонить его Елизавета.

— Несчастна? Комедиантка она, вот что! Я ведь не людоед и, когда действительно считал ее несчастной, то есть когда она потеряла обоих родителей, сделал все, что было в моих силах. Чем же она несчастна? Да я вовсе и не желаю знать эту «государственную тайну». Если она мне не доверяет, то и Бог с ней. Пусть хоть целый день ходит с кислым лицом, если ей это нравится, но притворяться немой, бегать ночами по лесу и в один прекрасный день спалить мне дом… Уж в этом-то случае я имею право голоса!

— Разве ты не принял во внимание то, что я говорил тебе на днях? — спросил Фербер.

— Как же… Я сразу же перевел ее в другую комнату. Теперь она спит надо мной, так что я слышу каждый ее шаг. На ночь входные двери не только запираются на задвижку, как раньше, но еще и на ключ, который я храню у себя. Но женская хитрость — это давно известная вещь. Благодаря этим мерам мы хоть на время обрели покой. Однако в эту ночь я не мог заснуть, все размышлял об истории с Линке, и тут я услышал над головой осторожные шаги, как будто крадется кошка. «Ага! — подумал я. — Опять начинается ночное странствование», — и встал. Но когда я поднялся к ней, птичка уже улетела из гнезда. На столе у распахнутого окна горела свечка. Когда я открыл дверь, занавеска взвилась над самым огнем. Помилуй Бог, если бы я не подскочил, могло бы так полыхнуть, что ой-ой-ой! А как она ушла? Через кухонное окно. Э, да я лучше соглашусь сторожить целый муравейник, чем такую особу.

— Я твердо убеждена, что у нее с кем-то роман, — сказала госпожа Фербер.

— Вы уже говорили мне это, дорогая невестка, — с досадой бросил лесничий, — но я был бы вам очень благодарен, если бы вы сообщили мне с кем. Подумайте: ну разве есть тут кто-нибудь, кто мог бы вскружить голову девушке? Мои молодцы? Так они для нее недостаточно хороши, она сразу так отшила их, что мое почтение; что касается мошенника Линке с кривыми ногами и льняной гривой, так это вряд ли. Больше никого и нет.

— Вы забыли еще об одном, — сказала госпожа Фербер, оглядываясь на Елизавету, отошедшую в сторону, чтобы срезать Эрнсту прутик.

— О ком же? — поинтересовался лесничий.

— О господине фон Гольфельде.

— Гм, о нем я как-то не подумал — во-первых, потому что девчонка не настолько глупа, чтобы вообразить себя хозяйкой Оденбурга…

— Может быть, она на это надеялась, но ее надежды не оправдались, — перебила его госпожа Фербер.

— Положим, она достаточно тщеславна для этого, — продолжал дядя, — но он, говорят, не обращает на женщин ни малейшего внимания.

— Он холодный эгоист, — вступила в разговор мисс Мертенс.

— Последнему я охотно верю, первого же не понимаю, — сказала госпожа Фербер, — и этим объясняю себе поведение Берты.

— О, это была бы ужасная история! — гневно воскликнул лесничий. — А я в силу своей недальновидности позволял водить себя за нос, старый дурак! Я этого так не оставлю, и горе этой бесчестной девчонке, если она осмелилась крутить шашни и тем самым позорить меня!

Обед прошел в молчании. Лесничий был не в духе и хотел было немедленно потребовать от Берты объяснить свое поведение, но госпожа Фербер попросила отложить этот разговор по случаю воскресенья. После кофе гости покинули лесничество. Дядя, перебросив ружье через плечо, проводил их до калитки и углубился в лес, который, по его словам, всегда успокаивал его.

Елизавета стала наряжаться для концерта, то есть надела простое белое кисейное платье и в качестве украшения приколола к лифу букетик лесных цветов. Мать принесла маленький золотой медальончик на черной бархотке и застегнула ее на шее дочери. Елизавета осталась очень довольна своим туалетом, только открытые шея и руки смущали ее. Госпожа Фербер на этот раз сама причесала и заколола роскошные золотистые волосы дочери, которые эффектно оттеняли тонкие черные дуги бровей, придавая лицу особую прелесть.

Войдя в вестибюль замка, Елизавета увидела доктора Фельса, который вел под руку свою жену и как раз собирался свернуть в один из коридоров. Девушка поспешно подошла к ним и радостно приветствовала его, потому что нежное сердечко беспокойно билось всю дорогу при мысли, что ей придется входить одной в большой зал, где уже собралось немало приглашенных. Доктор тотчас протянул ей руку и представил жене как героиню вчерашнего события. Оба охотно согласились взять девушку под свою опеку.

Дверь зала распахнулась, и Елизавета поблагодарила судьбу за то, что солидная фигура доктора полностью закрывала ее. Посреди зала стояла баронесса фон Лессен в роскошном темно-синем муаровом платье и принимала гостей. Она очень вежливо и вместе с тем чрезвычайно холодно поклонилась доктору и на его вопрос относительно фон Вальде указала на группу около окна, откуда доносился гул многочисленных голосов.

Супруги Фельс направились туда, а Елизавета с радостью поспешила на зов Елены, сидевшей у другого окна. Та сказала гостье, что очень волнуется и боится играть перед этой огромной толпой и попросила Елизавету вместо пьесы в четыре руки, которой должен был начаться концерт, сыграть сонату Бетховена, на что та с удовольствием согласилась. Ее смущение исчезло. Она подошла к столу, где лежали ноты, и нашла сонату, которую должна была исполнить.

Дверь постоянно открывалась и впускала все новых и новых гостей. По тому, как кланялась баронесса, Елизавета могла безошибочно определить, какое место на общественной лестнице занимает вошедший. Фон Вальде вовсе не было видно, так как он все время был окружен тесным кольцом поздравляющих.

И вот дверь снова отворилась, и в зал вошла, прихрамывая, полная почтенная дама под руку с пожилым господином. Мундир ее спутника украшали многочисленные ордена. Баронесса поспешила им навстречу, Елена тоже поднялась и, опираясь на руку Гольфельда, направилась к вошедшим, а остальные дамы и кавалеры последовали за ними, как хвост кометы. Группа у окна поредела, словно по мановению волшебной палочки, и благодаря этому стала видна высокая фигура фон Вальде.

— Гадкий! Приходится ехать к вам, если хочешь вас видеть! — воскликнула старая дама, грозя пальцем подошедшему к ней фон Вальде. — Прекрасная Испания, вероятно, заставила вас забыть всех своих старых друзей. Видите, несмотря на то что у меня больные ноги, я все же приехала, чтобы поздравить вас.

Фон Вальде низко поклонился и сказал даме несколько слов, выслушав которые, она ударила его веером по плечу. Затем он подвел гостью к креслу, и она очень важно опустилась в него.

— Баронесса фон Фалькенберг, обер-гофмейстрина в Л., — ответила госпожа Фельс на вопрос Елизаветы, кто эта дама.

Корнелия Киттельсдорф, вошедшая вслед за баронессой фон Фалькенберг, была сегодня великолепна в белом платье и с венком пунцовых мальв на голове.

Появление придворных гостей послужило сигналом к началу концерта. Елизавета почувствовала, что ее сердце начинает усиленно биться, она внезапно оробела и уже раскаивалась в том, что согласилась играть первой. Она вся дрожала, когда Елена подала ей знак начинать, но делать было нечего, и, взяв ноты, Елизавета подошла с опущенными глазами к роялю и несмело поклонилась.

Наступила мертвая тишина, потом по залу пробежал легкий шепот, который затих, как только Елизавета села за рояль. Робость молодой пианистки исчезла с первыми аккордами. Она забыла обо всем и всецело отдалась исполнению произведения великого композитора. Игра ее была великолепна.

Едва она закончила, раздались бурные аплодисменты, которые вернули ее в реальность. Она поклонилась и поспешила к своей покровительнице, госпоже Фельс, которая молча пожала ей руку.

Концерт продолжался недолго. Четыре молодых человека из Л. пропели красивый квартет. Затем играл очень недурной скрипач. Корнелия Киттельсдорф исполнила два романса, причем оказалось, что у нее приятный голос, но совершенно нет слуха. Потом дошла очередь до так старательно разученной пьесы в четыре руки. Елена фон Вальде овладела собой и сыграла свою партию прекрасно.

Когда концерт закончился, Елизавета прошла в соседнюю комнату, чтобы взять накидку. За ней последовал пожилой господин, сидевший на концерте напротив девушки и то и дело заинтересованно поглядывавший на нее.

Госпожа Фельс, сопровождавшая молодую пианистку, представила мужчину по его просьбе — это оказался председатель окружного суда Буш.

Он наговорил Елизавете много лестного по поводу ее игры и добавил, что очень рад познакомиться с отважной спасительницей жизни хозяина дома, тем более что несколько часов назад, при разборе этого дела, потерял надежду познакомиться с ней.

Елизавета испуганно отступила. Председатель рассмеялся.

— Ну, теперь вам нечего бояться, — сказал он. — Мы не имеем никаких оснований вызывать вас в суд. Труп Линке закрыл это дело — его обнаружили сегодня в пруду в Линдгофе, — пояснил он, понизив голос. — Мне доложили об этом в гостинице, где я остановился. В сопровождении врача, который случайно был там, я отправился к месту происшествия и убедился, что он никогда и ни на кого не поднимет больше руку. Состояние трупа свидетельствует о том, что Линке утопился сразу же после своего неудачного покушения.

Елизавета вздрогнула.

— Господин фон Вальде знает об этой ужасной смерти? — дрожащим голосом спросила она.

— Нет, я еще не имел случая говорить с ним с глазу на глаз.

— Кажется, никто из присутствующих не подозревает о случившемся вчера? — спросила госпожа Фельс.

— К счастью, нет. И все благодаря нашей осторожности и молчанию, — насмешливо произнес председатель суда. — Бедный господин фон Вальде и так едва спасся от осаждающей его с поздравлениями толпы, а что было бы, если бы его еще поздравляли со счастливым спасением!

В это время дворецкий подошел к Елизавете с маленьким серебряным подносом, на котором лежало несколько бумажек, свернутых в трубочку. Когда она с удивлением взглянула на него, тот с почтением произнес:

— Извольте взять одну бумажку.

Елизавета колебалась.

— Это, вероятно, какая-нибудь шутка, — произнесла жена доктора. — Берите скорее, чтобы не задерживать дворецкого.

Девушка машинально взяла одну бумажку, и в этот момент на пороге появилась баронесса Лессен и окинула комнату пристальным взглядом.

— Что вы тут делаете, Лоренц? — быстро проговорила она, подходя к дворецкому. — Вы, я думаю, можете сообразить, что госпожа Фельс согласится идти только со своим супругом.

— Я подавал госпоже Фербер, — ответил старик.

Баронесса гневно посмотрела на него, потом смерила Елизавету с головы до ног высокомерным взглядом.

— Как, фрейлейн Фербер, — резко произнесла она, — вы еще здесь? Я думала, что вы давно дома, почиваете на лаврах. — Не дожидаясь ответа, она повернулась и, пожав плечами, бросила укоризненный взгляд на растерявшегося дворецкого. — Это все ваша рассеянность, Лоренц! Этот ваш недостаток усугубился в последнее время.

С этими словами она вышла из комнаты. Дворецкий последовал за ней. Все трое оставшихся недоуменно смотрели друг на друга, но в этот момент вошел доктор и разъяснил загадку. Он с комичной торжественностью раскланялся перед женой и сказал ей:

— Так как госпоже Киттельсдорф было только что угодно вновь соединить нас, как это сделал пастор пятнадцать лет тому назад, я должен безропотно нести и дальше свое брачное иго и весь день провести с тобой.

— Да что ты говоришь! — непринужденно рассмеялась его жена.

— Представь себе, и это не моя выдумка. Ах, ты же не слышала прекрасной речи госпожи Киттельсдорф! Как жаль! Значит, я вынужден пересказать ее тебе. Всякая супружеская чета, как живущая в мире и согласии, так и стоящая на тропе войны, должна немедленно и без каких-либо возражений отправиться к «Башне монахини» в лесу, где будет проходить торжество. Там ты обязана ухаживать за мной, то есть подносить пищу и питье и вообще всячески заботиться обо мне, как добродетельная Пенелопа. Чтобы холостые мужчины, которых здесь большинство, не умерли с голода, придумана занятная лотерея. Каждая барышня должна взять бумажку, на которой написано имя ее кавалера. Тут уж сама фортуна должна решить, соединить ли два любящих сердца или коварно разлучить их.

При этих словах доктора Елизавета пришла в сильное волнение. Она не думала о том, будут ли после концерта еще какие-нибудь мероприятия. Теперь ей стало ясно, почему баронесса так подчеркнула вчера время окончания концерта. Ее щеки горели от стыда, так как она, взяв бумажку, по ошибке поданную ей дворецким, проявила чрезмерную навязчивость. Елизавета, быстро приняв решение, вошла в зал, где как раз под громкий смех разворачивались бумажки и происходили взаимные поклоны дам и кавалеров.

— Какая нелепая мысль пришла в голову этой Киттельсдорф! — раздраженно заметил какой-то молодой человек своему соседу, когда Елизавета проходила мимо. — Мне досталась толстая ханжа Лер.

Елизавете не пришлось долго разыскивать баронессу, так как последняя находилась в стороне, у окна. Корнелия, обер-гофмейстрина и Елена стояли возле нее, и все они о чем-то спорили. Обер-гофмейстрина что-то сердито внушала Корнелии, а та в недоумении пожимала плечами. Баронесса явно была очень сердита. Невдалеке от этой группы, прислонившись к колонне и скрестив на груди руки, стоял фон Вальде. Он, казалось, почти не слушал спутника обер-гофмейстрины и не сводил взора со спорящих дам.

Елизавета поспешно подошла к баронессе. От нее не укрылось, что Корнелия при виде ее толкнула обер-гофмейстрину, и поняла, что была предметом их спора.

— Баронесса, — Елизавета поклонилась ей, — я по недоразумению, не зная, в чем дело, взяла эту бумажку и только что узнала, что это накладывает определенные обязательства, которые я не могу взять на себя, потому что меня ждут родители.

Она подала бумажку баронессе, а та, внезапно просияв, поспешно протянула руку, чтобы схватить ее.

— Мне кажется, вы ошибаетесь, фрейлейн Фербер, — вдруг раздался спокойный голос фон Вальде. — Прежде всего вы должны обратиться к тому, чье имя написано на вашей бумажке, — при этом он с улыбкой окинул взглядом гостей, уже сгруппировавшихся в пары и приготовившихся отправиться в путь, — и узнать, согласен ли тот кавалер, чье имя написано на этом билетике, отпустить вас. Как хозяин дома, я не могу допустить, чтобы пострадали интересы какого-нибудь гостя, а потому прошу вас развернуть бумажку.

Растерявшаяся Елизавета быстро развернула бумажку и, сильно покраснев, протянула ему. Фон Вальде искоса взглянул…

— А! — воскликнул он. — Оказывается, я защищал свои собственные интересы. Вы должны согласиться, что теперь ваша участь зависит от меня, и я прошу вас как следует выполнить все обязанности, возложенные на вас этим билетиком.

Баронесса подошла к фон Вальде и положила руку ему на плечо — она готова была расплакаться.

— Прости, милый Рудольф, это, право, не моя вина…

— Я не знаю, о какой вине ты говоришь, Амалия, — холодно произнес он и взял шляпу, поданную ему лакеем, а потом, предложив руку Елизавете, подал знак отправляться в путь.

— Но мои родители… — пробормотала Елизавета.

— Они больны или уезжают? — спросил он, остановившись.

— Нет.

— В таком случае предоставьте мне уладить это дело.

Он подозвал лакея и отправил его в Гнадек.

Зал постепенно пустел, но группа у окна, к которой присоединился очень сердитый Гольфельд, все еще не расходилась.

— Поделом вам, Корнелия! — ворчала обер-гофмейстрина. — Сегодня вы осрамились как никогда. Какая бессмысленная идея эта лотерея! Теперь во всем, оказывается, виноват дворецкий. Зачем вы не дали ему точных указаний? Вам этот урок очень полезен, но почему же несчастный фон Вальде должен страдать от вашего легкомыслия? Воображаю, как он себя чувствует в обществе этой… учительницы музыки, дочери… письмоводителя!

— Зачем же он так легко сдался? — отозвалась Киттельсдорф. — Да и ему совершенно незачем было вмешиваться. Она собиралась уходить, и надо же было сунуться сюда этому рыцарю и добровольно взять на себя такую обузу!

— Эта «обуза» очень красива! — с наглой усмешкой прошамкал кавалер обер-гофмейстрины.

— Что вы выдумали, граф! — возмутилась та. — Впрочем, это так на вас похоже! Вы готовы восхищаться каждой деревенской бабой. Нет, я не отрицаю, эта девушка недурна собой, но разве бедная Роза фон Берген не была общепризнанной красавицей? Все падали к ее ногам, а фон Вальде, которым она заинтересовалась, остался к ней холоден. Советую вам, милая Лессен, в другой раз не слишком доверяться такту и таланту нашей Киттельсдорф.

Корнелия закусила губу и быстрым резким движением набросила на плечи кружевную накидку. В эту минуту к крыльцу подкатил экипаж, в котором должны были отправиться к месту торжества гофмейстрина, баронесса и престарелый граф.

— Фу, старая ведьма! — воскликнула фрейлина, после того как заботливо усадила старуху в экипаж. — Она злится, что не спросили ее мудрого совета. А вы заметили, Гольфельд, что у ее превосходительства чуть парик не съехал на нос, когда она гневно трясла головой? Я бы две недели хохотала, если бы из-под ее прически вдруг показался голый череп.

Она уже смеялась до упаду при одной только мысли об этом. Однако ее спутник молча шел вперед, по-видимому, совершенно не слушая ее болтовню. Он чрезвычайно торопился, как будто ему во что бы то ни стало нужно было побыстрее догнать общество, и все время пытливо поглядывал по сторонам.

— Ох, какой вы скучный, Гольфельд! Просто смертельно! — с досадой воскликнула Корнелия. — Положим, это ваша привилегия — молчать как рыба и слыть поэтому умным человеком… Скажите, ради бога, зачем так бежать? Примите во внимание, что на мне совершенно новое платье, а оно все время цепляется за кусты, через которые вы меня тащите.

Так называемая «Башня монахинь», единственная уцелевшая часть некогда находившегося здесь монастыря, возвышалась над густым дубовым лесом, принадлежавшим Линдгофу и тянувшимся на много верст на восток. Одна девица из рода Гнадевицев, сестра пресловутого предка с колесом, возглавила этот монастырь, чтобы вместе с другими двенадцатью девами молиться о спасении души своего брата. Реформация[36], разрушившая монастыри, как карточные домики, проникла и в густой тюрингенский лес. Этот монастырь тоже был покинут, заброшен, стал постепенно разрушаться. Уцелела только башня. С ее плоской крыши, окруженной каменной галереей, открывался прекрасный вид на окрестности Л. Этому обстоятельству и была, видимо, обязана башня своим существованием, которое поддерживалось старательным ремонтом.

Сегодня эта старая башня принарядилась, как юная девица. Ее ветхая вершина была украшена четырьмя молодыми елками, между которыми весело развевались пестрые флаги, стены были обвиты гирляндами, а у подножия примостился шатер, где прятались батареи всевозможных бутылок и укрывалась хорошенькая девушка в костюме маркитантки.

Елизавета молча и безвольно покинула зал под руку с фон Вальде, у нее не хватило мужества противиться ему — он говорил таким повелительным тоном и, очевидно, хотел помочь ей выйти из неловкого положения, а потому все ее возражения были бы приняты за упрямство и еще больше привлекли бы внимание к этому инциденту.

Длинная вереница дам и кавалеров, смеющихся и оживленно разговаривающих, следовала за фон Вальде до главных ворот замка, а там рассыпалась по многочисленным лесным дорожкам, ведущим к «Башне монахинь». Многие дамы, заботясь о своих туалетах, пошли по мощеной проезжей дороге.

Фон Вальде углубился в лес. Он, видимо, не думал, что его дама будет беспокоиться о своем собственноручно выстиранном и выглаженном платье, как другие о своих туалетах, иначе он, без сомнения, не повел бы ее по узкой, едва заметной тропинке, на которую внезапно свернул.

— Здесь очень сыро, — робко нарушила Елизавета молчание, ничем не прерывавшееся до сих пор, и в нерешительности остановилась, словно желая повернуть обратно.

Однако в данную минуту она совершенно не думала о своих хлипких туфлях и светлом платье. Она лишь боялась, что снова услышит тот резкий холодный тон, каким фон Вальде говорил всегда, оставаясь с ней наедине.

— Дождя уже давно не было. Разве вы не заметили, что от сухости потрескалась земля? — сказал он, спокойно продолжая идти вперед и отламывая ветку, угрожавшую щеке Елизаветы. — По этой дорожке мы скорее дойдем и избавимся хоть на четверть часа от шума, поднятого родственниками в честь моего тридцатилетия. А может быть, вы боитесь встретить Линке?

Сильная дрожь пробежала по телу девушки. Она вспомнила о самоубийстве, но не могла сообщить об этом своему спутнику и лишь серьезно проговорила:

— Теперь я его больше не боюсь!

— Он, думаю, уже далеко отсюда, да и не будет столь невежлив, чтобы нарушить своим появлением наш праздник. Между прочим, от вас, наверное, не укрылось, что все гости, от мала до велика, оказывали мне сегодня особые знаки внимания. Вы, вероятно, считаете меня недостаточно старым, чтобы пожелать мне еще несколько лет жизни?

— Я думаю, что это пожелание уместно как для молодого человека, так и для старого.

— Так почему же вы не подошли ко мне с поздравлениями? Вчера вы спасли мне жизнь, а сегодня она стала так безразлична вам, что вы даже не раскрыли рта, чтобы пожелать мне ее продолжения.

— Вы сами только что сказали «все гости», я же не принадлежу к числу гостей и не имела права наравне с ними поздравлять вас.

— Вы же были приглашены!

— Только для того, чтобы развлечь гостей.

— Этот ваш взгляд и был причиной того, что вы не хотели идти со мной?

— Да, мой отказ не имел никакого отношения к кавалеру, так как я вовсе не знала его имени.

— Пожалуйста, не сочиняйте! Вы, оглядев зал, могли убедиться, что все кавалеры, исключая меня, уже соединились со своими дамами. Вы знали также, что моя сестра не брала билетика, потому что заранее выбрала себе Гольфельда, с которым ей удобнее всего идти. Сознайтесь, что это так.

— Я ничего не видела и не знала, так как была слишком взволнована, когда вошла в зал, чтобы вернуть билетик. Вчера мне вполне определенно назначили время, когда я должна уйти домой. Я даже не имела понятия о том, что после концерта предполагается торжество. Я просто по рассеянности взяла эту бумажку и никогда себе этого не прощу!

Фон Вальде вдруг остановился.

— Посмотрите на меня!

Она подняла глаза и, хотя чувствовала, что яркая краска залила все ее лицо, смело выдержала его взгляд.

— Нет-нет, — тихо проговорил он, — тут не может быть лжи. — И вдруг добавил совершенно иным тоном: — Разве я невольно не слышал собственными ушами вашего изречения, что нужно больше мужества, чтобы открыто солгать, чем сознаться в своей ошибке?

— Это мое убеждение, и я не отказываюсь от него.

— Если человек слишком правдив для того, чтобы запятнать свои уста ложью, то, я думаю, он не должен допускать, чтобы лгали его глаза. Между тем я помню момент, когда так и было.

Девушка сняла руку с его руки.

— Ну нет, так скоро вы от меня не отделаетесь! — воскликнул фон Вальде, удерживая ее. — Вы должны мне ответить! Вы приняли равнодушный вид, когда я на днях выбросил розу, так романтично преподнесенную вам моим кузеном.

— Что же, мне надо было бежать за ней?

— Конечно, если бы вы были искренни.

Елизавета теперь поняла, зачем он выбрал эту уединенную тропинку, — ему надо было знать, что она думает о Гольфельде. Он, очевидно, беспокоится, что ухаживания его кузена принимаются благосклонно и она, чего доброго, вообразит, что Гольфельд хоть ненадолго может забыть о ее происхождении.

Елизавета быстро высвободила руку и, сделав шаг в сторону, промолвила:

— Я должна согласиться с вами, что мой равнодушный вид в тот момент не соответствовал состоянию моей души.

— Вот видите! — В этом возгласе фон Вальде было очень мало торжества.

— Я была возмущена.

— Мною?

— Прежде всего неуместной выходкой господина фон Гольфельда.

— Он вас напугал?

— Только оскорбил. Как смел он обращаться со мной подобным образом? Он мне отвратителен!

Елизавета была права в своих предположениях, но, конечно, не думала, что ее собеседник придаст такое значение ее словам. Казалось, что у него гора свалилась с плеч. Он облегченно вздохнул, и девушка почувствовала, что его рука сильно дрожала, когда он взял ее руку и положил на свою. Они пошли дальше. Фон Вальде не говорил ни слова, но вдруг опять остановился и мягко произнес: — В эту минуту мы совершенно одни. Я не могу и не хочу лишиться вашего поздравления. Скажите мне несколько слов теперь, когда никто, кроме меня, не услышит их.

Елизавета смущенно молчала.

— Ну, разве вы не знаете, как это делается?

— Знаю, — отозвалась она, и на ее устах промелькнула лукавая улыбка, — у меня большая практика в этом деле: родители, дядя, Эрнст.

— У каждого бывает день рождения, — с улыбкой перебил ее фон Вальде, — но я хочу, чтобы вы сказали мне что-нибудь другое, не то, что говорите им, поскольку я вам не отец, не дядя и меньше всего претендую на права брата, с которым вы играете. Ну-с, говорите же!

Елизавета продолжала молчать. Что сказать? Она опустила глаза, так как не могла больше выносить проницательный взгляд собеседника, желавшего, казалось, заглянуть в ее душу.

— Пойдемте, — резко произнес он, выждав еще немного. — Это было безумное желание с моей стороны. Я знаю, что вы всегда находите несколько теплых слов для других и упорно молчите, когда дело касается меня, или делаете мне выговор.

Елизавета побледнела при этих словах и невольно остановилась.

— Так что, не выходит? — мягче спросил он. Видя, что она все еще молчит, и заметив ее умоляющий взгляд, он добавил: — Ну, тогда я предложу вам вот что: я скажу вам то пожелание, которое хотел бы услышать из ваших уст, с условием, что вы повторите его слово в слово.

Елизавета улыбнулась и утвердительно кивнула.

— Прежде всего надо… подать друг другу… руку, — начал фон Вальде, запинаясь и беря ее за руку (девушка дрожала, но не отняла руки), — и сказать: «Вы были до сих пор бедным, обездоленным странником, но, наконец, пришло время, когда и для вас засиял светлый луч, осветивший вашу жизнь. Желаю, чтобы он никогда не покидал вас. Вот моя рука как залог…»

До этих слов Елизавета точно повторяла это довольно странное пожелание, но тут с изумлением взглянула на него и засмеялась; однако фон Вальде попытался взять ее другую руку и произнес:

— Ну, продолжайте же!

— Вот вам моя рука… — начала она.

— Как здорово, господин фон Вальде, что мы опять вместе! — раздался из-за кустов голос Корнелии. — По крайней мере, меня будут приветствовать музыкой, если я приду вместе с вами.

Елизавете никогда еще не приходилось видеть, чтобы чье-либо лицо так изменилось в один миг, как лицо фон Вальде. На лбу появились синие жилы, ноздри раздулись, он гневно топнул и, казалось, испытывал громадное желание отправить Корнелию туда, откуда она явилась. Но на этот раз ему не удалось так быстро овладеть собой, и его брови нахмурились еще больше, когда за Киттельсдорф показался Гольфельд. Увидев его, фон Вальде быстро продел руку Елизаветы под свой локоть и крепко прижал, как драгоценную вещь, которую кто-то мог отнять у него.

— Ну и вид у вас! — воскликнула Корнелия, выскакивая на дорожку. — Такой, как будто мы разбойники, посягающие на ваши сокровища.

Не отвечая на эти слова, фон Вальде обернулся к кузену и отрывисто спросил:

— Где Елена?

— Она вдруг испугалась длинного, ухабистого пути и предпочла ехать в экипаже.

— Но, я думаю, ты не допустишь, чтобы старый граф Вильденау помогал Елене при выходе из экипажа. Я вообще не понимаю, как ты, верный рыцарь, мог оставить ее? Но, поторопившись, ты можешь все исправить, и я не буду тебя задерживать, — резко произнес фон Вальде, отходя в сторону, чтобы пропустить их.

— А позвольте спросить, почему вы не пошли по большой дороге, а свернули на эту глухую тропинку? — язвительно проговорила Корнелия.

— Охотно отвечу вам: просто потому, что хотел избежать встречи с некоторыми чересчур болтливыми барышнями, — не выдержал именинник.

— Фу, какой невежа! Огради, Господи, от такого несносного виновника торжества! — воскликнула фрейлина с комическим ужасом, отскакивая в сторону. — Мы сделали большую оплошность, явившись на праздник не закутанными по уши в черный креп.

Она снова взяла Гольфельда под руку и потянула его вперед, но тот, казалось, решил сегодня первый раз в жизни поступить наперекор кузену. Он еле передвигал ноги, посматривал по сторонам, как будто его интересовал каждый камешек на дороге, каждая пробегавшая ящерица. Он даже завел вроде бы очень интересный разговор со своей спутницей и останавливался, чтобы выслушать ее ответ.

Фон Вальде что-то пробормотал сквозь зубы, чего Елизавета не могла расслышать, но взгляд, брошенный им на двоюродного брата, говорил о том, что он взбешен. С ней фон Вальде совсем не разговаривал, а она не решалась поднять на него глаза, хотя чувствовала его взгляд на себе постоянно. Она боялась, что ее лицо выдаст ему все, что происходило в ее душе.

Слабый звук трубы, долетевший до них с площадки, возвестил о том, что торжество скоро начнется. Оттуда доносился глухой шум, и за деревьями были видны пестрые движущиеся силуэты гостей. И вот музыканты заиграли туш.

Елизавета воспользовалась подходящим моментом, чтобы ускользнуть от фон Вальде, — его тесным кольцом обступила толпа гостей. Какая-то дама вышла вперед с букетом цветов, окруженная четырьмя нимфами, чтобы поздравить виновника торжества неудачными стихами.

— Фон Вальде сумел в нужный момент отделаться от своей Дульсинеи! — шепнула гофмейстрина старому графу, сидевшему возле беседки. — Он никогда не простит Лессен и нашей Корнелии, что из-за этой нелепой выдумки ему пришлось играть роль рыцаря этой девицы! Милочка, — обратилась она к Елене, сидевшей возле нее и смотревшей на толпу грустным взглядом, — мы должны забрать вашего брата сюда, как только его там отпустят, и приложить все усилия, чтобы заставить его забыть неудачное начало праздника.

Елена машинально кивнула. Очевидно, она слышала только половину того, что ей сказала старуха. Ее маленькая искалеченная фигурка, окутанная тяжелыми складками голубого шелка, беспомощно прислонилась к высокой спинке стула, а щеки стали белее водяных лилий вокруг ее головы.

Елизавета между тем пробралась к доктору Фельсу и его жене.

— Останьтесь, пока не начнут танцевать, — предложила последняя, когда Елизавета засобиралась домой. — Мы тоже побудем здесь недолго — мысли о моих малышах не дают мне покоя. Мое присутствие здесь — это большая жертва, которую я приношу общественному положению своего мужа. Господин фон Вальде, дамой которого вы должны быть сегодня, не танцует, он отпустит вас, когда начнутся танцы.

Толпа гостей внезапно рассеялась. С крыши башни донеслись звуки марша. Мужчины появились из-за деревьев, дамы, подчиняясь установленным на этот день правилам, поспешили к ним, чтобы вместе со своими кавалерами идти к столу.

Фон Вальде медленно шел, заложив руки за спину, и разговаривал о чем-то с незнакомым господином.

— Милейший господин фон Вальде, идите к нам! — позвала его гофмейстрина, протягивая к нему руки. — Я оставила вам прелестное местечко, вы отдохнете здесь на вполне заслуженных лаврах. Эти нимфы будут ухаживать за вами и принесут из буфета все, что вы пожелаете.

— Ваши заботливость и доброта трогают меня, ваше превосходительство, — ответил он. — Но я не думаю, что фрейлейн Фербер собралась бросить меня на произвол судьбы.

Он говорил громко и обернулся к Елизавете, оказавшейся неподалеку. Она слышала каждое слово и сразу подошла к нему, после чего так же смело и решительно встала около него, как будто и не желала уступать своих обязанностей другой. На его лице в эту минуту промелькнуло нечто вроде радостного испуга. Похоже, он совершенно забыл о том, что гофмейстрина приготовила для него «прелестное местечко», потому что, слегка поклонившись старухе и любезным барышням, предложил Елизавете руку и повел ее на другую сторону площадки под старый дуб, в тени которого приютились супруги Фельс.

— Нет, это уже чересчур! — обратилась баронесса Фалькенберг к графу Вильденау и весьма смущенным «нимфам». — Он хочет испортить праздник, подчеркивая присутствие этой особы. Теперь я начинаю сердиться на него. Никто не сознает яснее меня его полное право быть недовольным, но мне кажется, что ему незачем заходить так далеко и забывать об остальных, которые совершенно ни при чем. Я готова держать пари, что эта глупышка вообразит, будто все делается ради ее прекрасных глаз.

Все десять любезных «нимф» метнули уничтожающий взгляд на Елизавету, которая в этот момент направлялась к шатру. Вскоре она возвратилась оттуда с бутылкой шампанского и четырьмя бокалами к дубу, где устроились за столом доктор Фельс с женой и фон Вальде.

— Все наши дамы соорудили себе сегодня целые цветники на головах, только фрейлейн Фербер лишена какого-либо украшения, точно Золушка. Этого я не потерплю, — сказала госпожа Фельс и, вынув из большого букета, который держала в руках, две розы, хотела украсить ими Елизавету.

— Постойте, — фон Вальде удержал ее руку, — в этих волосах я хотел бы видеть только флердоранж.

— Это, знаете, подобает только невесте, — спокойно возразила докторша.

— Вот именно поэтому, — ответил он таким тоном, будто сказал что-нибудь само собой разумеющееся, и, наполнив бокалы, обратился к доктору: — Выпьем, доктор, за здоровье моей спасительницы, златокудрой Эльзы из Гнадека!

Доктор улыбнулся и чокнулся с ним. К ним подошли еще несколько кавалеров с бокалами в руках.

— Прекрасно, что вы пришли, господа! — воскликнул хозяин дома. — Выпейте за исполнение моего самого заветного желания!

Раздалось громкое «ура», и весело зазвенели бокалы.

— Ужасно! — возмутилась гофмейстрина, роняя на тарелку вилку с куском маринованного угря. — Они ведут себя, как в студенческом кабачке. Я просто поражена. Между прочим, — обратилась она к Елене, — я, к своему величайшему изумлению, вижу, что ваш брат в замечательных отношениях с доктором Фельсом.

— Да, он очень ценит его как весьма справедливого человека, обладающего чрезвычайно обширными познаниями, — отозвалась Елена.

— Все это прекрасно, но он, вероятно, не знает, что этот человек на очень плохом счету при дворе. Представьте себе, он имел дерзость…

— Да, я знаю эту историю, брат рассказал мне ее на днях, — перебила ее Елена.

— Как! Ему известно это, и он так мало считается с настроением двора, где его всегда выделяли? Ужас! Уверяю вас, дитя мое, меня уже сейчас мучает совесть, и я, наверное, при дворе не посмею поднять глаз, сознавая, что встретила здесь этого невоспитанного человека.

Елена пожала плечами, предоставляя обер-гофмейстрине самой разбираться с упреками ее совести и большим бокалом шампанского.

Девушка испытывала те душевные муки, которые иногда причиняют светские обязанности. Она должна была внимательно выслушивать всякие пустяки, тогда как страшная боль разрывала ее сердце.

Гольфельд был настолько невнимателен, что перепоручил Елену, прибывшую на место торжества, заботам старого графа, а сам, когда соблаговолил наконец явиться, даже не извинился за это. Он был мрачен и рассеян, и Елена ломала себе голову над этой переменой. Сначала она с подозрением следила за Корнелией, но быстро успокоилась, так как ей не удалось уловить ни одного взгляда Гольфельда, брошенного на кокетливую фрейлину. На заботливые вопросы Елены кузен отвечал односложно, не притронулся к еде, но выпил один за другим несколько стаканов крепкого вина. Такое невнимание кузена, которое девушка ощутила на себе впервые, причиняло ей сильные страдания. Наконец она замолчала и утомленно закрыла глаза. Никто не заметил, что с ее ресниц скатились слезинки.

В самый разгар веселья между деревьями показался дворецкий Лоренц. Он всеми силами старался обратить на себя внимание хозяина так, чтобы не заметили другие. Наконец это ему удалось. Фон Вальде встал и углубился со стариком в лес, вскоре он вернулся, явно чем-то расстроенный.

— Я получил очень взволновавшее меня известие, — понижая голос, сообщил он доктору. — С господином фон Гартвигом — он мой старый друг — в Шалмбеке во время прогулки произошло несчастье. Он проживет, как мне пишут, не более суток и просит меня приехать, чтобы поручить моим заботам своих маленьких детей. Сообщите баронессе Лессен о моем отъезде и его причинах. Пусть она позаботится о том, чтобы празднество ничем не было омрачено. Как только начнутся танцы, мое отсутствие мало кто заметит, а до тех пор пусть моя сестра и гости думают, что меня вызвали по делу и я скоро вернусь.

Доктор тотчас удалился, его жена уже раньше отошла к буфету, так что Елизавета и фон Вальде на какое-то время остались одни. Он быстро подошел к девушке.

— Я думал, что мы не расстанемся сегодня без того, чтобы вы не произнесли окончание пожелания, которое я хотел от вас услышать, — сказал он, стараясь встретиться с ней взглядом, но она смущенно отводила глаза в сторону. — Но уж такова моя судьба, что в последнюю минуту какая-нибудь неудача снова закрывает передо мною врата земли обетованной. — Он старался придать этим словам шутливый оттенок, но от этого они звучали еще более горько. — Однако на этот раз я буду тверд. Я должен уехать, тут ничего не поделаешь, но эта тяжелая обязанность может быть значительно облегчена, если вы мне пообещаете… Помните вы те слова, которые повторяли за мной?

— Я так скоро не забываю.

— Это звучит очень обнадеживающе. Существует сказка, в которой одно слово открывает доступ к несметным сокровищам. В конце этого пожелания тоже содержится такое слово. Согласны ли вы помочь мне в том, чтобы оно было произнесено?

— Как могу я вам помочь в этом?

— Это мое дело. Я серьезно прошу вас не делать в эту минуту никаких попыток уклониться от выполнения своего обещания. Я спрашиваю вас, постараетесь ли вы за время моего отсутствия сохранить в памяти начало пожелания мне?

— Да.

— И вы готовы после моего возвращения выслушать конец?

— Да.

— Хорошо. До свидания!

Фон Вальде поклонился Елизавете и пошел к замку по кратчайшей дорожке.

Елизавета замерла в каком-то сладком оцепенении, из которого вывела ее госпожа Фельс, вернувшаяся с грудой тарелок и, к своему удивлению, не заставшая ни одного кавалера. Девушка рассказала ей о случившемся. Вскоре явился доктор и сообщил, что баронесса была очень уязвлена тем, что ее кузен не счел нужным лично сообщить ей о случившемся, и излила весь свой гнев на несчастного доктора. Однако это нисколько не задело его, по крайней мере, он преспокойно уселся за стол и с большим аппетитом принялся за еду.

В это время Елизавета пошла к Елене фон Вальде, чтобы проститься. Ее ничто не удерживало здесь больше, и она хотела поскорее остаться наедине со своими мыслями.

— Вы хотите уйти? — огорчилась Елена, когда ее юная учительница музыки подошла к ней. — А что скажет на это мой брат?

— Рудольф пошел по неотложному делу в замок, — быстро ответила за Елизавету баронесса. — Таким образом, от фрейлейн Фербер больше не требуется выполнения ее обязанностей.

Елена, бросив неодобрительный взгляд на баронессу, возразила:

— Я не понимаю, почему вы так решили. Дела, вероятно, не помешают ему вернуться сюда.

— Возможно, — ответила фон Лессен, — но он может возвратиться очень поздно. Фрейлейн Фербер будет скучать в совершенно незнакомом ей обществе и…

— Мой брат отпустил вас? — обратилась Елена к девушке, не давая договорить баронессе.

— Да, — ответила Елизавета. — Я прошу и вас разрешить мне удалиться.

Во время этого разговора баронесса Фалькенберг откинулась на спинку кресла и смерила дерзкую, как она считала, девицу презрительным взглядом с ног до головы. Гольфельд, ни слова не говоря, встал и ушел. Елена с горечью посмотрела ему вслед и не сразу ответила Елизавете. Наконец она очень рассеянно протянула девушке руку и проговорила:

— Ну хорошо, идите, милая. Большое спасибо за ваше участие в концерте.

Елизавета быстро простилась с доктором и его женой и с легким сердцем отправилась домой.

Теперь она могла всецело предаться сладкому очарованию того голоса, который так глубоко проникал в ее душу. Она, ни минуты не сомневаясь, последовала бы за ним на край света. И тут она поняла, что женщина может покинуть и родителей, и друзей, чтобы принадлежать человеку, до недавнего времени совершенно ей чужому. Два месяца тому назад она и помыслить не могла, что такое возможно.

Она свернула на извилистую дорожку, по которой часто ходила в лес с мисс Мертенс, и, замечтавшись, не заметила, что за ней уже давно раздаются поспешные шаги, а потому сильно испугалась, услышав за спиной свое имя, произнесенное мужским голосом. Позади нее стоял Гольфельд.

Сердце Елизаветы отчаянно забилось, но она быстро овладела собой и шагнула в сторону, чтобы пропустить его вперед.

— Нет-нет, фрейлейн, — улыбаясь, произнес он довольно развязно, что чрезвычайно оскорбило ее. — Я хотел проводить вас.

— Благодарю, — спокойно ответила девушка, — это совершенно ненужное самопожертвование с вашей стороны, потому что я предпочитаю ходить по лесу одна.

— И вы ничего не боитесь? — спросил он, так близко подходя к ней, что его дыхание коснулось ее щеки.

— Только непрошеных провожатых, — с трудом сдерживая свое негодование, ответила она.

— А, опять этот высокомерный тон, которым вы всегда говорите со мной! Но почему? Сегодня я непременно должен вам кое-что сказать.

— И это так важно, что вы оставили своих друзей, ушли с праздника?

— Да, это желание, от которого зависит моя жизнь, которое преследует меня день и ночь. Я захворал с тех пор, как стал бояться, что оно никогда не осуществится. Я…

Елизавета тем временем все быстрее шла вперед. Ей стало жутко в присутствии этого человека, внушавшего ей отвращение. Она чувствовала, что самообладание является в данной ситуации ее единственным оружием, а потому постаралась улыбнуться, перебив его:

— Ах, наши уроки музыки, очевидно, благотворно повлияли на вас, и вы желаете, чтобы я помогла вам приобщиться к миру музыки, насколько я понимаю?

— Вы умышленно искажаете мои мысли, хотя догадываетесь о них! — с гневом воскликнул Гольфельд.

— Да, иначе мне пришлось бы сказать вам такие вещи, которые вы, вероятно, еще меньше желали бы услышать, — серьезно ответила Елизавета.

— Говорите что угодно. Я прекрасно знаю женщин: они очень любят некоторое время носить маску холодности и неприступности. Ничего! Тем слаще победа! Я разрешаю вам это невинное кокетство, но потом…

Елизавета, пораженная такой наглостью, на мгновение остановилась. Подобного ей еще никогда не приходилось слышать. Стыд и негодование заставили ее покраснеть, и она тщетно подбирала слова, чтобы дать отпор этому дерзкому господину.

Гольфельд совершенно иначе истолковал ее молчание.

— Видите, как я проницателен! — торжествующе воскликнул он. — Вам очень идет это смущение. Вы прекрасны, как ангел! Я еще никогда не встречал женщину с такой восхитительной фигурой, как ваша. Вам очень хорошо известно, что с первой встречи вы сделали меня своим рабом, изнывающим у ваших ног. Какая шея! Какие руки! И вы скрывали все это до сих пор!

Возглас глубокого возмущения сорвался с губ Елизаветы.

— Как вы смеете оскорблять меня?! — запальчиво вскрикнула она. — Если вы еще не поняли, то я скажу вам снова: ваше общество мне чрезвычайно неприятно и я хочу остаться одна.

— Браво! Этот повелительный тон вам прекрасно удается, — насмешливо произнес Гольфельд. — Сейчас же видно, что по линии матери в вашем роду были дворяне. Но из-за чего вы вдруг разыгрываете такое негодование? Я только сказал вам, что вы прекрасны. Но ведь ваше зеркало ежедневно говорит вам то же самое, и я очень сомневаюсь, что вы разбиваете его за это.

Елизавета презрительно повернулась к нему спиной и поспешно пошла вперед. Он последовал за ней и, судя по всему, вовсе не намеревался отказываться от предполагаемой победы.

Они как раз подходили к шоссе, когда мимо них промчался экипаж. Из окна высунулась мужская голова, но тут же спряталась, будто мужчина чего-то испугался. Это ехал фон Вальде. Он еще раз оглянулся на тропинку, словно желая убедиться в том, что не ошибся, а затем экипаж исчез за поворотом дороги.

Елизавета невольно протянула руки вслед удалявшейся карете. Человек, ехавший в ней, знал, каково ее отношение к Гольфельду. Неужели он не мог остановиться на минуту, чтобы избавить ее от этого навязчивого спутника?

Гольфельд заметил ее движение и со злобной усмешкой воскликнул:

— О, какие нежности! Если бы не возраст кузена, то я стал бы, пожалуй, ревновать. Вы, наверное, думали, что он тотчас же остановится и галантно предложит вам руку? Как видите, он добродетелен и отказывается от этого счастья, чтобы исполнить свои так называемые священные обязанности. Это — человек-льдина, для которого не существует женских прелестей. Если он сегодня, против обыкновения, был любезен с вами, так это вовсе не ради ваших прелестных глаз, восхитительная Эльза, а только для того, чтобы позлить мою мамашу.

— Неужели вам не стыдно обвинять в такой низости человека, гостеприимством которого вы постоянно пользуетесь? — возмутилась Елизавета.

Она решила, что больше ни слова не скажет Гольфельду, в надежде, что ее молчание надоест ему и заставит уйти, однако тон, которым он говорил о фон Вальде, возмутил ее до глубины души.

— В низости? — повторил он. — Вы употребляете слишком сильные выражения. По-моему, это маленькая месть, на которую он имеет полное право, а что касается гостеприимства, так я пользуюсь только частицей того, что впоследствии будет все равно моей собственностью, и совершенно не понимаю, почему я из-за этого должен изменить мнение, которое составил о своем кузене. Впрочем, это я приношу себя в жертву и потому заслуживаю благодарности. Разве вы не считаете моей заслугой то, что я уделяю внимание Елене?

— Да, действительно, очень трудно иногда сорвать цветок для бедной больной! — с иронией произнесла Елизавета.

— А, вам, как я вижу, к своему большому удовлетворению, не нравится мое невинное ухаживание? — с торжеством воскликнул Гольфельд. — Неужели вы думаете, что я могу испытывать к ней серьезные чувства? Я очень ценю свою кузиночку, но ни на минуту не забываю, что она на год старше меня, что у нее горб, что…

— Ужасно! — прервала его Елизавета вне себя от негодования и перешла на шоссе.

Гольфельд последовал за ней.

— Я тоже говорю «ужасно», — продолжал он, стараясь не отставать от Елизаветы, — особенно когда вижу рядом вашу фигуру богини. Не бегите так, пожалуйста! Давайте заключим мир. Не оттягивайте момента блаженства, о котором я мечтаю день и ночь.

Гольфельд внезапно положил свою руку на талию Елизаветы, заставив ее остановиться. Его пылающее лицо с горящими глазами приблизилось к ее лицу.

В первое мгновение она смотрела на него, словно окаменев от изумления, но тотчас же по всему ее телу пробежала дрожь отвращения, и она брезгливым жестом оттолкнула его, крикнув при этом:

— Только посмейте еще раз коснуться меня!

В эту минуту послышался громкий лай собаки. Елизавета порывисто обернулась в ту сторону.

— Гектор, сюда! — позвала она, и вслед за тем из кустов выскочила собака лесничего и с радостным визгом запрыгала вокруг девушки.

— Мой дядя где-то поблизости, — спокойно и холодно сказала она растерявшемуся Гольфельду, — и может в следующее мгновение появиться здесь. Вы, конечно, не захотите, чтобы я попросила его избавить меня от вашего общества. Поэтому советую вам как можно скорее отправиться в обратный путь.

Гольфельд остановился, а Елизавета удалилась вместе с собакой. Тогда он в сердцах топнул и разозлился на себя из-за того, что страсть заставила его забыть об осторожности. Ему даже не приходило в голову, что он действительно внушает девушке отвращение, и он упрекал себя за то, что был слишком неловок и напорист, вследствие чего исполнение его желания снова отодвинулось на неопределенное время. Гольфельд целый час метался по лесу, чтобы овладеть собой, так как гости, все еще праздновавшие — от башни по-прежнему доносилась музыка, — не должны были знать, что за его видимой холодностью скрывается настоящий вулкан.

Он твердил себе, что был неловок, и решил придумать лучший способ добиться Елизаветы. Вновь обретя спокойствие, он вернулся на празднество утешать Елену фон Вальде, обеспокоенную и несчастную из-за его отсутствия.

Елизавета быстро шла домой. Хотя она казалась спокойной, но тем не менее не решалась смотреть по сторонам, боясь снова увидеть ненавистного Гольфельда. Наконец она остановилась и оглянулась — его нигде не было. Облегченно вздохнув, она прислонилась к стволу дерева, чтобы собраться с мыслями, тогда как Гектор примостился подле нее, словно понимая, что сегодня играет роль защитника. Он, очевидно, самостоятельно предпринял прогулку по лесу, так как его хозяина нигде не было видно. Елизавета только теперь почувствовала, как дрожат ее колени; ужас, овладевший ею, когда Гольфельд посмел обнять ее, был безграничным. Перед ее мысленным взором возник образ фон Вальде, и она залилась горькими слезами, так как считала, что больше не посмеет поднять на него глаза после того, как Гольфельд имел дерзость прикоснуться к ней. А пожелание, которое повторяла она вслед за фон Вальде, и его неизвестный конец? Конечно, теперь нечего было думать об этом, все мечты развеются, как дым.

Когда она подошла к домику лесничего, ее встретила Сабина, бледная как полотно. Она молча указала на столовую. Дядя говорил что-то сердито и громко. Было слышно, что он при этом шагал по комнате.

— Ах, — прошептала Сабина, — там бог знает что творится! В последнее время Берта ловко избегала господина лесничего, но сегодня стояла в сенях и не заметила, как он вошел, а барину только этого и надо было. Он, недолго думая, взял ее за руку и потащил в комнату. Она жутко побледнела… Господи помилуй! Я тоже не хотела бы исповедоваться господину лесничему.

Громкое рыдание, похожее на сдержанный крик, заглушило шепот Сабины.

— Так, — произнес уже более мягким тоном лесничий, — это признак того, что ты еще не совсем очерствела. А теперь говори. Вспомни, что я заменяю тебе родителей. Может, у тебя горе? Тогда выкладывай все начистоту, и если ты ни в чем не виновата, то можешь быть уверена в том, что я помогу тебе.

Теперь уже послышался тихий плач.

— Ты не хочешь говорить? — спросил дядя после короткого молчания. — Я прекрасно знаю, что ты молчишь из-за какой-то болезни, потому что разговариваешь сама с собой, когда думаешь, что тебя никто не слышит. Значит, есть какая-нибудь нравственная причина. Может, чего доброго, обет?

Вероятно, девушка знаком подтвердила его предположение, потому что он с раздражением продолжил:

— Дурацкая выдумка! Ты думаешь, что доставишь удовольствие Господу Богу, пренебрегая его драгоценным даром? Ты что, будешь молчать всю жизнь? Нет, ты опять заговоришь, даже если не получишь того, чего хочешь достичь этим обетом. Прекрасно! Я не могу заставить тебя говорить, сноси одна то, что тебя угнетает и делает несчастной. Что это именно так, достаточно ясно написано на твоем лице. Я еще некоторое время потерплю тебя в своем доме. Но знай: если я хоть раз замечу, что ты бегаешь по ночам, то можешь отправляться, куда тебе угодно. И еще одно: завтра я позову доктора, пусть он мне скажет, что с тобой, потому что в последние дни ты стала бог знает на кого похожа… Теперь иди!

Дверь отворилась, и Берта, шатаясь, вышла из комнаты, не замечая Елизаветы и Сабины. Когда дверь за ней закрылась, она в немом отчаянии подняла руки к небу и, словно преследуемая фуриями, бросилась вверх по лестнице.

— У нее явно совесть нечиста, это уж как Бог свят, — промолвила Сабина, покачивая головой.

Елизавета вошла в столовую. Дядя стоял у окна и барабанил пальцами по стеклу, что делал всегда, когда был взволнован. Он был очень хмурым, но при виде Елизаветы лицо лесничего сразу просветлело.

— Хорошо, что ты пришла, Эльза! — обрадовался он. — Мне непременно нужно видеть светлое, чистое человеческое лицо. Черные демонические глаза той, что только что вышла отсюда, меня ужасают. Я взвалил на себя крест, который теперь должен нести. Не могу видеть, когда плачут, хотя прекрасно знаю, что все это делается нарочно, чтобы одурачить меня.

Елизавета была очень рада, что разговор дяди с Бертой закончился сравнительно спокойно. Она поспешила отвлечь его от мыслей о несчастной рассказом о сегодняшнем празднике, упомянула об отъезде фон Вальде, а потом сообщила о самоубийстве Линке.

Он проводил племянницу до тропинки, ведущей на гору.

— Будь осторожна и не звони очень сильно, — предупредил он ее на прощание. — У твоей матери приступ мигрени, и она лежит в постели. Я недавно был у вас.

Обеспокоенная Елизавета стала торопливо подниматься на гору. Ей не пришлось звонить возле калитки, потому что мисс Мертенс и Эрнст встретили ее на опушке леса и сразу же успокоили: приступ у матери прошел. Она спокойно спала, когда дочь осторожно подошла к ее кровати.

Уже был поздний час, и в уютном жилище царила полная тишина. Отец следил за тем, чтобы ничто не беспокоило больную.

Если бы мать сидела в своем кресле у окна в столовой, то Елизавета, став на колени и положив голову ей на руки, излила бы все, что переполняло ее душу; но ее тайна, которая, без сомнения, сильно встревожила бы мать, укрылась в самом дальнем уголке ее сердца.

Глава 16

Развалины Гнадека, вероятно, с изумлением прислушивались к необычайному стуку, с рассвета раздававшемуся в этих старых покосившихся стенах. То не был привычный шум дождя или ветра. Это руки людей приступили к разрушительной работе и быстро разбирали камень за камнем. Башня, в течение многих столетий как верный часовой сторожившая флигель, имела совсем плачевный вид. Она стала вдвое ниже, плющ, обвивавший ее зеленым покровом, был сорван. Стали видны темные окна и заплесневелые стены, потрескавшиеся украшения на которых доказывали, что когда-то это было очень красивое строение. Каменщики трудились весьма усердно, несмотря на то что работа была далеко не безопасна. Их очень привлекало то обстоятельство, что они будут иметь возможность заглянуть во все темные уголки старого гнезда, по народному поверью населенного всякими ужасными привидениями.

После полудня госпожа Фербер, Елизавета и мисс Мертенс сидели на валу, занимаясь рукоделием, но появление Рейнгарда, приходившего ежедневно примерно в одно и то же время, прервало их занятия. Он рассказал, что сегодня утром состоялись похороны Линке и что Елена фон Вальде узнала от какого-то неосторожного слуги о покушении на жизнь брата. Рейнгард с глубокой горечью отметил, что беспокойство фон Вальде по поводу того, что волнение вредно отразится на ее здоровье, было совершенно излишним, так как она очень хладнокровно приняла это известие. Несчастный случай с Гартвигом, с женой которого она была дружна, тоже произвел на нее гораздо меньшее впечатление, чем можно было ожидать.

— Если бы дело касалось ее кудрявого любимца, — с досадой добавил он, — то она проливала бы, наверное, потоки слез и выдрала бы все свои каштановые волосы. У фрейлейн Елены все мысли лишь о нем. А этот Гольфельд становится просто невыносимым. Сегодня он расхаживал с таким лицом, как будто хотел отравить всех в доме. Я готов побиться об заклад, что его «восхитительное» настроение является единственной причиной того, что у Елены заплаканное лицо, хотя она так тщательно прятала его от меня, когда я встретил ее в саду.

При упоминании имени ненавистного Гольфельда Елизавета ниже склонилась над вышивкой. Вся кровь бросилась ей в лицо при воспоминании о его вчерашнем дерзком поведении, о котором она ничего не сказала матери, чтобы не беспокоить ее. Может быть, это была и не единственная причина. Она не хотела упоминать об этом еще и потому, что родители из-за его навязчивости могли запретить ей бывать в Линдгофе и она лишилась бы возможности видеть фон Вальде.

Между тем работа по разрушению башни шла своим чередом. Вскоре в саду появился Фербер, он был в лесничестве, а теперь вместе с братом пришел пить кофе. Взволнованный Эрнст выбежал ему навстречу. Мальчик, не заходя за веревку, натянутую ради безопасности отцом, все время с большим интересом наблюдал за происходящим.

— Папа, папа! — закричал он. — Каменщик хочет что-то рассказать тебе. Он говорит, что обнаружил нечто необычное.

Действительно, каменщик делал им знаки подойти.

— Мы добрались до какого-то склепа или чего-то подобного, — крикнул он. — Похоже, там стоит гроб. Вы посмотрели бы на эту штуку, господин Фербер, прежде чем мы продолжим работу. Вы смело можете подняться — мы стоим на крепком потолке.

Рейнгард, услышав эти слова, поспешно сбежал со ступеней террасы. Таинственный склеп, в котором стоит гроб, — как заманчиво это звучит для археолога!

Все трое осторожно взобрались по лестнице.

Рабочие находились у того места, где башня примыкала к главному зданию. У ног их зияло довольно большое отверстие. До сих пор они еще не наталкивались на какое-либо закрытое помещение. У главного здания крыши давно не было. С башни были видны расходящиеся во все стороны ряды комнат и полузасыпанные коридоры, а сквозь щели в полу можно было заглянуть в часовню. Внутри башня имела гораздо более страшный вид, чем снаружи. Отовсюду можно было увидеть голубое небо, и свежий воздух имел везде свободный доступ. Внизу было видно какое-то помещение с крепкими стенами и хорошо сохранившимся потолком. Насколько можно было судить, сверху этот склеп врезался клином между часовней и помещением, находившимся позади башни. В наружном углу, вероятно, располагалось окно, так как оттуда сквозь мутные стекла проникал неяркий солнечный свет, в котором с трудом можно было различить какой-то предмет, принятый каменщиком за гроб.

Немедленно туда спустили длинную лестницу, так как помещение было высоким, и все трое, один за другим, с живейшим интересом стали спускаться по ней. Первое, что они увидели, была деревянная обшивка стен, совсем почерневшая от времени и украшенная причудливой резьбой. По потолку шел узкий красивый карниз, очевидно, более позднего происхождения. С него спускались длинные черные лоскуты сукна. Остальная часть этой траурной обивки валялась на полу, представляя собой гниющую бесформенную массу.

По-видимому, при постройке этого помещения руководствовались целью по возможности скрыть его от посторонних глаз, форме же не придали особого внимания. В поперечнике это был почти правильный треугольник, в основании которого помещалось узкое окно, тесно примыкавшее к часовне. Предположение Рейнгарда, что в древние времена здесь хранились церковные реликвии, было весьма правдоподобным, тем более что пять-шесть стертых ступеней вели к замурованной двери, находившейся в стене, которая примыкала к часовне. Окно было как раз за старым дубом, прикрывавшим его своими ветвями. Несколько побегов плюща покрыли стекло тонкой сетью, но все же солнечные лучи пробивались сквозь красивые разноцветные розетки, на которых не было заметно и следа всеобщего разрушения.

Около стены действительно стоял узкий маленький цинковый гроб, резко выделявшийся на фоне черного бархата катафалка. В головах находился большой подсвечник с остатками толстых восковых свечей, в ногах стояла скамеечка, на которой лежала мандолина с порванными струнами.

Когда подошли к гробу, с него слетели остатки засохших цветов и на крышке стала заметна надпись золотыми буквами «Лила».

В самую широкую стену этого помещения был вделан большой шкаф из темного дуба. Рейнгард высказал предположение, что в нем хранились облачения священников. Он открыл обе створки двери. От этого сотрясения из складок множества висевших здесь женских платьев поднялось облако пыли. Это был весьма фантастический гардероб — наряды были сшиты из очень пестрых материй и имели кокетливый покрой, напоминая маскарадные костюмы и являя собой резкий контраст с окружающей обстановкой.

Вероятно, эти наряды носило чрезвычайно нежное создание, потому что шелковые юбочки, расшитые золотом, были короткими, как детские платьица, а корсажи из красного и лилового бархата с шелковыми лентами указывали на очень тонкую девичью талию. Наверное, много-много лет прошло с тех пор, как этих платьев касались чьи-то руки. Материя вся истлела, а нитки, прикреплявшие когда-то жемчуг и бисер, оборвались, и остатки украшений висели на них.

У одной из боковых стен помещался столик с мраморной столешницей. Его покосившиеся от старости ножки еле держались и грозили уронить стоявший на нем большой металлический ларец искусной работы, инкрустированный слоновой костью. Он не был заперт, опущенная крышка придерживала лист бумаги, торчавший из ларца так, чтобы на него обратили внимание. Бумага потемнела от времени, и на ней, как и на всем, лежал толстый слой пыли, но большие, прямые черные буквы ясно проступали из-под нее. Даже издали можно было прочесть имя — Йост фон Гнадевиц.

— Вот это да! — воскликнул лесничий вне себя от изумления. — Йост фон Гнадевиц! Ведь это герой рассказа Сабины о прабабушке.

Фербер подошел ближе и осторожно поднял крышку. Там на темном бархате лежали различные украшения старинной работы: браслеты, шпильки, ожерелья из золотых монет и несколько ниток настоящего жемчуга.

Бумага упала. Рейнгард поднял ее и предложил прочитать вслух это послание. Оно было написано очень безграмотно, даже для того времени. Автор, вероятно, лучше умел владеть оружием, чем пером, но, несмотря на это, строки дышали поэзией. Вот что содержало это послание:

«Кто бы ни был ты, который вступишь в это помещение, ради всего святого, ради всего, что ты любишь и что когда-либо трогало твое сердце, не нарушай ее покоя! Она спит, как дитя. Прелестное личико, обрамленное темными локонами, снова улыбается с того момента, как его коснулась смерть. Еще раз, кто бы ты ни был — дворянин или нищий, даже если ты имеешь какое-то отношение к умершей, оставь ее! Пусть мой взор будет последним коснувшимся ее!

Я не нашел в себе сил покрыть ее тяжелой черной землей. Здесь вокруг нее играют солнечные лучи, и на дерево у окна прилетает птичка, из горлышка которой льются напевы, которые были ее колыбельными песнями. Лучи так же золотили ту лесную чащу, и птицы так же пели в ветвях деревьев, когда стройная лань раздвинула кусты и устремила робкий взор на молодого охотника, отдыхавшего под деревьями. Тут сердце его воспламенилось, он далеко отбросил от себя ружье и последовал за девушкой, бежавшей от него. Она, дитя лесов, дочь того племени, над которым тяготеет проклятье, заставляющее его кочевать, не имеющего ни отчизны, ни клочка земли, где можно преклонить голову, покорила сердце молодого дворянина. Вымаливая у нее любовь, он день и ночь бродил вокруг табора, следовал за нею по пятам, как собака, и, сгорая от страсти, молил ее до тех пор, пока она не согласилась тайно покинуть своих и последовать за ним. В ночной тиши он на руках принес ее в свой замок и — горе ему! — стал ее убийцей! Он не обращал внимания на все ее мольбы, когда ею вдруг овладела внезапная, непреодолимая тоска по лесной свободе. Как пойманная птичка в страхе бьется о прутья клетки, так в отчаянии бродила она в стенах замка, где еще недавно раздавался ее ласкающий слух голос и звуки гитары, а теперь слышались лишь жалобы и стоны.

Он видел, что ее щеки бледнели, а ее глаза, в которых затаилась ненависть, отворачивались от него. Он испытывал страшнейшие мучения, когда она отталкивала его от себя и содрогалась от его прикосновения. Он приходил в отчаяние, но в страхе задвигал двойные засовы, охранял запертые двери, потому что знал: она будет потеряна для него, как только ее нога коснется лесной почвы.

Со временем она стала немного спокойнее, хотя по-прежнему проходила мимо него, как мимо тени или пустого места. Она не поднимала глаз, когда он подходил к ней и ласково разговаривал с нею; она не ломилась больше в окна, раздирая нежное горло дикими криками; она не носилась как бешеная по комнатам и залам, не взбиралась на стены замка с намерением броситься вниз. Она тихо сидела под дубом около башни, так как знала, что скоро станет матерью. Когда приближалась ночь, он брал ее на руки и нес в замок. Она позволяла это, но отворачивалась, чтобы его дыхание не касалось ее и его горячий взор не падал на нее.

Однажды священник из Линдгофа постучал в ворота замка. В народе ходили слухи, что его духовный сын Йост фон Гнадевиц имеет сношения с дьяволом, и он пришел, чтобы спасти заблудшую душу. Он был впущен и увидел то создание, ради которого веселый охотник забыл о привольной жизни в лесу и о небе.

Ее красота и чистота тронули старика. Он заговорил с нею ласковым голосом, и ее сердце, окаменевшее от горя, смягчилось. Ради своего ребенка она согласилась креститься, и их злополучный союз был освящен пасторским благословением.

Когда ее тяжелое испытание кончилось, она прижала побледневшие губы к лобику ребенка, и с этим поцелуем улетела ее душа! Теперь она была свободна. Свободна! Мальчика при крещении назвали именем отца, моим именем. Я со страхом глядел на его глаза — это были мои глаза. Он и я убили ее. Мой старый слуга унес мальчика. Я не могу жить ради него. Симон говорит, да и священник тоже, что едва ли найдется женщина, которая согласится давать грудь моему сыну, потому что в глазах людей я — погибший человек. Жена моего лесничего Фербера кормит теперь младенца, не зная о его происхождении…»

Рейнгард остановился и, пораженный, поднял глаза. Лесничий, который до этого момента, внимательно слушая, стоял, прислонившись к стене, быстро подошел к нему и взял его за руку. Его загорелое лицо сильно побледнело от необычайного волнения. Фербер, не менее изумленный, тоже подошел ближе.

— Дальше! Дальше! — задыхаясь, воскликнул лесничий.

«Симон положил его на порог домика лесничего, — читал Рейнгард, — и видел сегодня, что жена Фербера ласкает его, как и свою родную дочурку. По закону нашего рода мой сын не имеет права на наследство Гнадевицев, но то, что я получил от матери, избавит его от нужды. В ратуше в Л. лежат мои распоряжения и документы, доказывающие, что он — мой сын и наследник. Пусть Господь Бог и сострадательные сердца охраняют его юность, а я этого уже сделать не смогу! Все, что окружало ее в дни счастья, должно быть около нее и после смерти. Драгоценности по праву принадлежат ее ребенку, но мысль о том, что те вещи, которые покоились на ее шее, головке, могут попасть в чужие руки, невыносима мне. Пусть лучше все пропадет здесь.

Еще раз обращаюсь к тебе, тот, кого случай привел сюда, может быть, только через много столетий: помолись за меня и не нарушай покой умершей.

Йост фон Гнадевиц».

Оба брата молча пожали друг другу руки и подошли к гробу. В них текла кровь удивительного создания, которое зажгло любовь в сердце молодого Йоста и не вынесло неволи!

— Она оказалась нашей родоначальницей, — сказал наконец Рейнгарду растроганный Фербер. — Мы — потомки того подкидыша, происхождение которого до сих пор оставалось тайной, потому что бумаги, которые должны были установить права ребенка, погибли в пожаре. Мы должны на несколько дней прервать работу, — обратился он к одному из каменщиков, который, из вполне извинительного любопытства, стоял на середине лестницы и с удивлением слушал о том, что до сих пор оставалось тайной Линдгофа.

— Вместо этого вы должны завтра сложить склеп на кладбище, — распорядился лесничий. — Я сегодня же поговорю с пастором.

Он подошел к шкафу и стал рассматривать платья, некогда окутывавшие стройную фигурку цыганки и, по-видимому, висевшие в том порядке, в каком видел их на красивой Лиле восхищенный влюбленный.

На дне шкафа стояли туфли. Лесничий взял одну пару. Она уместилась на его большой ладони. Вероятно, только ножкам Золушки они были бы впору.

— Я отнесу их Эльзе, — с улыбкой проговорил он. — Пусть она знает, что ее прабабушка была такой же миниатюрной, как и она.

Фербер между тем очистил от пыли мандолину. Рейнгард запер ящик с драгоценностями и взял его за изящную ручку, приделанную к крышке. Все трое снова поднялись по лестнице, после чего отверстие в потолке заложили досками.

Дамы с напряженным интересом ждали у подножия башни и были немало удивлены, увидев необычайное шествие. Однако им стало известно о невероятном открытии, только когда все общество собралось под липами. Тогда Рейнгард поставил ларец на стол, подробно описал потайную комнату и ее содержимое, достал роковой документ и прочитал его на этот раз гораздо глаже, чем раньше.

Дамы, затаив дыхание, молча слушали эти излияния пылкого сердца. Елизавета сидела бледная и задумчивая. Но когда Рейнгард дошел до места, проливающего свет на таинственное прошлое их семьи, вскочила и с изумлением взглянула на улыбающегося дядю, который наблюдал за ней. Госпожа Фербер после окончания чтения в течение нескольких минут не могла прийти в себя. Эта романтическая развязка старой семейной истории оказалась непостижимой для ее ясного ума.

Мисс Мертенс, которой пришлось рассказать всю историю, потому что она ничего не знала о подкидыше, всплеснула руками, услышав о чудесном ее завершении.

— Выходит, что на основании этой бумаги вы имеете право на наследство? — с живейшим интересом спросила она.

— Без сомнения, — ответил Фербер, — но как мы узнаем, что представляет собой материнское наследство? Этот род вымер, имя Гнадевицев угасло, все перешло в чужие руки, так откуда нам знать, как и где заявить о своих правах?

— Нет, лучше ничего не предпринимать, — решительно проговорил лесничий. — Подобные дела стоят денег. А в результате мы, может быть, получим всего несколько талеров. Бог с ними! Мы до сих пор с голоду не умирали.

Елизавета мечтательно взяла одну из туфель, которые дядя поставил перед ней. Вылинявшая и кое-где лопнувшая материя еще ясно обрисовывала все изгибы маленькой ступни. Туфли, очевидно, часто бывали в употреблении, но в них вряд ли ходили по лесу, так как подошвы были совершенно чистыми.

— Смотри-ка, Эльза, — теперь мы знаем, откуда у тебя такая тонкая талия и ножки, которые бегают по траве, не сминая ее, — сказал дядя. — Ты такой же мотылек, как и твоя прабабушка, и тоже, думаю, стала бы биться головой о стену, если бы тебя заперли. В тебе есть цыганская кровь, хотя ты и златокудрая Эльза, а кожа у тебя, как у Белоснежки. Надень-ка эти штучки. Ты, наверное, сможешь в них танцевать, — лесничий указал на туфли.

— Нет, дядя! — воскликнула Елизавета. — Это для меня реликвия. Я не могу так обращаться с ними, мне представляется, что черные глаза Йоста будут гневно смотреть на меня.

Госпожа Фербер и мисс Мертенс были того же мнения, и первая предложила осторожно перенести шкаф и все его содержимое в сухое место. Он должен стоять в неприкосновенности, как фамильная драгоценность, пока совсем не развалится.

— Ну, с этим пунктом я, пожалуй, согласен, — сказал Рейнгард, — но относительно этих вещей я думаю иначе. — Он открыл ящик, и солнечный луч, упавший внутрь его, заиграл на драгоценностях. Рейнгард вынул ожерелье, отличавшееся искусной работой, и поучительно произнес: — Это бриллианты чистейшей воды, а вот эти рубины, — он указал на заколки, — вероятно, чудесно сверкали в темных локонах цыганки.

Он взял в руки две заколки. Их головки были исполнены в виде цветков из красных камней, а из чашечек падали изящные цепочки, на которых висело по рубину. Елизавета с улыбкой примерила чудесную заколку.

— Вы находите, господин Рейнгард, что мы должны присвоить себе эти вещи? Не знаю, как отреагирует мое белое платье, если в один прекрасный день я заставлю его появиться в таком обществе!

— Эти камни очень идут вам, — улыбаясь, заметил Рейнгард, — но к кисейному платью, думаю, больше подойдет букет живых цветов. Поэтому я советую отнести всю эту прелесть ювелиру и обратить в звонкую монету.

Фербер одобрительно кивнул.

— Так ты, Рейнгард, находишь, что следует продать эти фамильные драгоценности?

— Конечно, было бы просто глупо и грешно позволить такому капиталу лежать без пользы, — ответил он. — Одни эти камни стоят не меньше семи тысяч талеров, да жемчуг и оправа будут оценены в кругленькую сумму.

— Вот это да! — воскликнул лесничий с удивлением. — Нечего и раздумывать — долой их! — продолжал он, положив руку на плечо брата. — Посмотри-ка, Адольф, как все переменилось к лучшему! Ведь я сразу сказал, что в Тюрингене все изменится, хотя мне и на ум не приходило, что тебе вдруг свалятся на голову восемь тысяч талеров.

— Почему же мне? — с удивлением воскликнул Фербер. — Ты, как старший, имеешь больше прав на эту находку.

— Вот еще! На что она мне? Может, мне на старости лет начать давать деньги в рост? Только этого не хватало! Я бобыль, получаю хорошее жалованье, а когда не смогу больше служить, стану получать пенсию. Так что я уступаю свое первенство вот этой девице с золотыми волосами и нашему наследнику, шельмецу Эрнсту, и даже не возьму взамен чечевичной похлебки, потому что, по словам Сабины, она к дичи не подходит… Отстаньте от меня! — крикнул он, увидев, что госпожа Фербер со слезами на глазах поднялась, чтобы пожать ему руку, а Фербер явно намеревался переубедить его.

— Вы сделали бы гораздо лучше, невестушка, если бы позаботились о кофе. Это бог знает что! Четыре часа, а у меня до сих пор ни крошки не было во рту! Чего же ради я лез на гору?

Он таки добился своего — избежал благодарностей. Госпожа Фербер и Елизавета поспешили в дом, а другие рассмеялись.

Немного времени спустя все общество удобно расположилось на террасе, попивая душистый кофе.

— Да-а, — протянул лесничий, сидевший в кресле с раскуренной трубкой в руке, — вот уж не думал, когда вставал сегодня утром, что лягу спать господином фон Гнадевицем. Теперь уж место главного лесничего останется за мной. Эта пожелтевшая бумажка со своими вычурными письменами сделала в один день то, чего не дали тридцать лет усердной службы. Как только его сиятельство прибудет в Л., я отправлюсь к нему на поклон и представлюсь под своим новым именем. Воображаю, как они вытаращат глаза!

При этих словах он искоса взглянул на Елизавету и, сильно затянувшись, скрыл свое лицо в густых облаках табачного дыма.

— Дядя, — воскликнула девушка, — ты можешь говорить все что угодно, но я-то прекрасно знаю, что тебе и в голову не придет восстанавливать герб Гнадевицев.

— Отчего же? Это очень красивый герб со звездами.

— И окровавленным колесом, — подхватила Елизавета. — Не дай Бог, чтобы мы поступали так, как некоторые, кто выкапывает грехи предков для того, чтобы доказать древность своего рода. Да и если сравнить обоих отцов: родного, малодушно бросившего ребенка, забыв о своих священных обязанностях относительно него, и другого, приютившего у себя беспомощное покинутое создание и давшего ему свое честное имя, то абсолютно ясно, кто из них проявил благородство и чье имя не должно угаснуть. А сколько огорчений доставил этот род моей бедной мамочке!

— О да! — подтвердила госпожа Фербер, тяжело вздохнув. — Прежде всего, я обязана ему беспокойным и безотрадным детством, потому что моя мать была прелестная женщина, но не дворянского происхождения, а мой отец женился на ней против воли своих родителей. Этот так называемый «мезальянс» служил поводом для бесконечных огорчений и мучений несчастной. У моего отца не хватило силы воли порвать со своей семьей и жить только для жены. Из-за этого между моими родителями постоянно случались раздоры, что, конечно, не могло укрыться от меня. Ну а мы, вероятно, никогда не забудем, — она протянула руку своему мужу, — какие битвы нам пришлось выдержать, прежде чем мы поженились. Я больше никогда не хотела бы возвращаться в касту, которая блеск и формальное приличие ставит выше человеческих чувств.

— Да этого и не нужно, Мария, — с улыбкой успокоил ее муж, пожимая ей руку и бросив лукавый взгляд на своего брата, который, пуская клубы дыма, тщетно старался нахмурить лоб.

— Ах, мои чудные планы! — с комическим вздохом разочарования проговорил, наконец, дядя. — Эльза, ты глупенькая, ты вовсе не представляешь, какую прекрасную жизнь я мог бы устроить тебе, будучи главным лесничим. Разве тебя это не прельщает?

Елизавета засмеялась, но очень решительно помотала головой.

— И почем знать, — добавила мисс Мертенс, — может быть, мы не успеем оглянуться, как какой-нибудь благородный рыцарь высокого происхождения постучится в ворота Гнадека и посватается к златокудрой дворянке Эльзе?

— И вы думаете, я пошла бы за него? — запальчиво воскликнула Елизавета, при этом на ее щеках вспыхнул яркий румянец.

— А почему бы и нет? Если бы ты полюбила его.

— Никогда! — заявила девушка срывающимся голосом. — Даже если бы и любила. Я бы еще больше была огорчена тем, что мое имя для него значит больше, чем я сама, чем мое сердце.

Госпожа Фербер в смятении взглянула на свою дочь, на лице которой вдруг отразилось сильнейшее душевное волнение. Лесничий, взяв свою трубку в зубы, захлопал в ладоши.

— Эльза, золотко! Дай свою руку. Ты просто молодчина! Я с тобой вполне согласен. Послушай-ка, Адольф, ведь мы не посрамим метрической книги маленькой деревенской церкви в Силезии, где нас крестили, и будем всегда носить то имя, которое там записано?

— И которое верно служило нам целых полвека, — добавил с улыбкой Фербер. — А этот документ я буду хранить для него, — он положил руку на голову Эрнста, — до тех пор, пока он не будет иметь обо всем этом зрелое суждение. Теперь я не могу и не имею права решать за него, но постараюсь воспитать его так, чтобы он предпочел пробивать себе дорогу собственными силами.

— Аминь! — воскликнул лесничий, выколачивая пепел из трубки. — А теперь пойдем и поговорим с пастором, — обратился он к брату. — Мне больше нравится место под раскидистыми липами на нашем деревенском кладбище, чем мрачные стены, в которых столько лет лежала наша прабабушка. Для того чтобы ее не покрывала «тяжелая черная земля», мы соорудим склеп, который обложим камнем.

Он ушел в сопровождении Фербера и Рейнгарда. В то время как фрау Фербер и мисс Мертенс убирали ящик с драгоценностями в безопасное место, Елизавета поднялась на башню и, раздвинув доски, спустилась в тайное помещение. Тонкий луч заходящего солнца пробивался сквозь красное стекло, бросая кровавый отблеск на имя «Лила».

Девушка, опустив голову и сложив руки, долго стояла возле одинокого гроба, в котором нашло успокоение горячее сердце цыганочки.

Глава 17

Слухи о происшествии в замке Гнадек дошли до Линдгофа еще раньше, чем Рейнгард вернулся туда. Каменщики, возвращаясь домой через парк особняка, рассказали одному из слуг всю историю, после чего она, передаваясь из уст в уста, с быстротою молнии долетела до хозяек дома и произвела на них почти такое же впечатление, как внезапно разорвавшаяся бомба.

Теория «голубой крови» была любимой темой баронессы. Она утверждала, что может по некоторым «достоверным» признакам судить о происхождении людей, имени которых даже не знает, и, конечно, обнаруживала присутствие хоть капли благородной крови в плебейских жилах. Именно поэтому она иногда милостиво соглашалась с тем, что в юной Фербер есть что-то, доказывающее дворянское происхождение ее матери. Что же касается лесничего, то эти «достоверные» признаки у него совершенно отсутствовали, и она всегда отвечала на его поклон кивком из разряда «для низших». И как раз он мог теперь опровергнуть все ее пресловутые теории! Он оказался отпрыском славного древнего рода, блиставшего еще в феодальные времена. Конечно, много значило то обстоятельство, что благородная кровь в течение двух столетий утратила свою чистоту из-за неравных браков.

Эту мысль баронесса с большой живостью высказала Елене фон Вальде, лежавшей на кушетке.

Та слушала ее с чуть ироничной улыбкой. Хотела ли она стать на защиту Ферберов или же у фрейлейн фон Вальде было основание для того, чтобы преподать урок своей кузине?

— Прости, дорогая Амалия, — заговорила Елена довольно резко, — но ты ошибаешься. Я знаю наверняка, что жена письмоводителя — не единственная дворянка, вышедшая замуж за одного из Ферберов. Все они красивые, незаурядные люди, личные качества которых берут верх над сословными предрассудками. Вполне возможно, что в их роду не больше неравных браков, чем в роду Лессен, а ты, вероятно, не станешь утверждать, что в жилах Бэллы течет абсолютно чистая дворянская кровь?

Бледные щеки баронессы покрылись легким румянцем, и она бросила далеко не кроткий взгляд на девушку, но тотчас на ее губах появилась примирительная улыбка. К своему ужасу, со вчерашнего дня она чувствовала, что почва ускользает из-под ее ног. Это было очень неприятно — встречать возражение там, где она привыкла рассчитывать на слепую покорность.

Она была права, приписывая изменившееся отношение к ней Елены не столько «ужасному» влиянию брата, сколько своему собственному сыну, который в последние дни держался весьма необычно. Елена, хотя и была от природы благородной натурой, с детства привыкла считать себя предметом самой нежной заботы и внимания. Постоянная заботливость Гольфельда, некоторые случайно брошенные нежные словечки подтверждали мнение Елены, что ее чувство небезответно. И вдруг он сделался оскорбительно рассеянным и невнимательным! Елена испытывала ужаснейшие мучения, внутри у нее все кипело от возмущения. Ее оскорбленное женское достоинство, никогда ранее не испытываемый гнев и безграничная любовь — все это боролось одно с другим. Она сделалась ворчливой и раздражительной, однако эти свойства проявлялись не по отношению к тому, чью власть над собой Елена готова была признать.

Перед тем как горничная баронессы вошла в комнату с каким-то сообщением, однако прежде рассказала о необычайном происшествии в Гнадеке, Гольфельд читал дамам вслух. Если бы взор Елены не был устремлен на рассказчицу, она заметила бы, как изменилось выражение лица ее двоюродного брата. Он слушал новости с чувством глубокого удовлетворения, затаив дыхание. Найденные драгоценности успели уже превратиться в «несметные сокровища», а гроб прекрасной Лилы стал серебряным.

Баронесса также не заметила разительной перемены, происшедшей с ее сыном, и после иронического замечания Елены относительно благородного происхождения семьи Лессен бросила на него сердитый взгляд. Она была чрезвычайно удивлена, увидев, что он вдруг пододвинулся к Елене, поправил подушку за ее спиной и повернул букет так, чтобы она могла вдыхать его аромат.

— Елена абсолютно права, мама, — сказал Гольфельд, повернувшись к девушке и бросая на нее ласковый взгляд. — Тебе меньше, чем кому-либо, следовало бы критиковать родословную этой семьи.

Баронесса была достаточно умна для того, чтобы сдержаться и не сделать резкое замечание, и сказала лишь, что все это похоже на сказку и в это трудно поверить. Она должна услышать об этом случае от какого-нибудь более надежного свидетеля, чем каменщики, и убедиться, что это правда.

Этот самый свидетель, как по волшебству, как раз появился под окнами. Это был Рейнгард, возвращавшийся из замка. Он усмехнулся, когда ему передали, что госпожа фон Вальде просит его немедленно к себе, так как он знал, что о находке в Гнадеке здесь уже известно — слуги тотчас же насели на него с расспросами, — и сразу понял, зачем его зовут.

Едва он успел войти, как был засыпан вопросами. Он отвечал с обычным спокойствием, и его чрезвычайно смешило, что за показным равнодушием баронесса скрывает напряженное любопытство и глубокую досаду.

— И что же, Ферберы на основании этой бумаги действительно могут заявить свои права на это имя? — спросила она, вынимая из вазы большой георгин и усердно нюхая его.

— Ну а кто может оспаривать у них это право? — ответил Рейнгард. — Им надо только доказать, что они — потомки Ганса фон Гнадевица, а это они могут сделать в любой момент.

Баронесса откинулась на спинку кресла и опустила веки, как бы очень утомившись или потеряв интерес к этому событию.

— И что же, эти «сокровища Голконды[37]» действительно так несметны, как говорят? — спросила она.

Это должно было прозвучать насмешливо, но чуткое ухо Рейнгарда уловило в ее тоне громадный интерес и нечто вроде тайного страха. Он улыбнулся.

— Несметны?! Все зависит от того, как на это посмотреть… Я не могу судить об этом.

Как мы знаем, он вполне мог судить об этом, но считал, что этой даме полезно немного поволноваться.

Этот допрос, вероятно, не скоро кончился бы, если бы Бэлла не ворвалась вдруг в комнату.

— Мама, приехала новая гувернантка! — запыхавшись, воскликнула она. — Фу, она еще безобразнее, чем мисс Мертенс! — продолжала девочка, не обращая никакого внимания на Рейнгарда. — На шляпе у нее красный бант, а накидка еще старомоднее, чем у Лер. С этой я ни за что не пойду гулять, можешь быть уверена, мама!

Баронесса зажала уши руками.

— Дитя, прошу тебя, ради бога, не надо так шуметь!.. — простонала она. — И что это за глупые заявления? — строго добавила она. — Ты пойдешь с мадемуазель Жаннет, если я этого пожелаю.

Причина довольно резко произнесенного выговора, из-за которого ошеломленная Бэлла надула губы и оборвала кусок бахромы с кресла мамаши, заключалась в так называемом «времени пыток», которое наступило для баронессы после ухода мисс Мертенс. Она должна была волей-неволей взять на себя надзор за Бэллой, что было, по ее уверениям, истинной смертью для ее нервов. С прибытием новой гувернантки у баронессы упала гора с плеч; для нее было нежелательно, чтобы с первой же минуты между ученицей и учительницей возник конфликт, а потому она отчитала девочку за это замечание. Затем она встала и в сопровождении надувшейся дочки отправилась в свои комнаты, чтобы посмотреть на прибывшую. Рейнгард был тотчас же отпущен Еленой.

— Прикажешь читать дальше, Елена? — снова взявшись за газету, очень любезно спросил Гольфельд, когда они остались вдвоем.

— После… — нерешительно ответила она, бросая на него пытливый взгляд. — Прошу, скажи мне, что именно так сердит тебя в последнее время? Ты знаешь, Эмиль, мне ужасно больно из-за того, что ты не разрешаешь мне разделить твои заботы и неприятности. Тебе также известно, что не праздное любопытство побуждает меня вмешиваться в твои дела, а горячее участие. Ты видишь, как я страдаю от твоей холодности и замкнутости. Скажи мне откровенно, может быть, я невольно делаю что-нибудь не так, и ты не считаешь меня больше достойной твоего доверия?

Она умоляюще протянула к нему руки. Камень смягчился бы от бесконечной печали в ее голосе. Гольфельд, опустив голову, вертел в руках газету и старательно избегал прямого взгляда девушки.

— Я вполне доверяю тебе, Елена, — прервал он, наконец, продолжительное молчание. — Более того, ты единственный человек в мире, пользующийся моим полным доверием. — Глаза Елены засияли, бедняжка гордилась таким предпочтением. — Но существуют некие печальные обстоятельства, в которые мы не можем посвящать других людей.

Пораженная девушка, приподнявшись, с огромным вниманием слушала его.

— Я вынужден, — запинаясь, произнес Гольфельд, — принять одно решение, и это очень и очень тяжело для меня. Именно это и гнетет меня в последние дни.

Он поднял глаза, чтобы увидеть, какое впечатление произвели его слова.

Елена, очевидно, не имела ни малейшего понятия о том, что он собирался сказать ей, и с неослабеваемым вниманием ловила каждое его слово.

— Ты знаешь, Елена, что в последний год мне очень не везет с ключницами, — задумчиво продолжал он. — Они не уживаются у меня, и я ничего не могу с этим поделать. Третьего дня отказалась от места та, которую я взял две недели тому назад. Я вне себя. Эти постоянные перемены приносят мне громадные убытки, мое имение опротивело мне.

— Так ты хочешь продать Оденбург? — прервала его Елена.

— Нет, это было бы глупостью. Оденбург — одно из лучших имений в Тюрингии. Я вынужден искать другой выход. Мне не остается ничего другого, кроме как жениться!

Елена приоткрыла задрожавшие губы, но ни один звук не слетел с них. Не будучи в состоянии овладеть собой, она закрыла лицо руками и с тихим стоном опустилась на подушки.

Гольфельд поспешно подошел к ней и взял ее руки в свои.

— Елена, — тихо, но нежно прошептал он (этот тон удался ему прекрасно), — согласна ли ты, чтобы я открылся тебе, обнажил перед тобой рану своего сердца? Ты ведь знаешь, что я тебя люблю и что эта любовь будет для меня первой и единственной в течение всей моей жизни. — Произнеся эту ужасную ложь, Гольфельд даже глазом не моргнул. Он сумел придать своему голосу такой оттенок, который привел девушку в необычайное волнение. — Если бы это было возможно, — продолжал он, — то я внял бы голосу своего сердца, жил бы только ради этого чувства, потому что общение с тобой, Елена, для меня счастье… Но ты знаешь, что я последний из рода Гольфельдов, и уже по этой причине вынужден жениться. Мне остается только одно средство, которое облегчит для меня эту жертву: я должен выбрать жену, с которой ты знакома…

— О, говори скорее! — воскликнула Елена, и слезы брызнули у нее из глаз. — Ты уже решился, предчувствие не обмануло меня. Это Корнелия!

— Киттельсдорф? — произнес он с презрительной усмешкой. — Эта непоседа? Нет, уж лучше я оставлю свое имение в руках непокорных ключниц. Зачем мне при моих весьма скромных доходах такая легкомысленная жена? Впрочем, я уже сказал тебе и могу повторить, что я еще ни на ком не остановился. Дай мне высказаться, дорогая Елена, и не плачь так горько, это переворачивает мне душу. Эта девушка должна знать и любить тебя и быть настолько разумной, чтобы я мог сказать ей: «Мое сердце принадлежит другой, на которой я не могу жениться. Будь другом мне и ей».

— И ты думаешь, что найдется такая, которая согласится на это?

— Конечно, если она будет любить меня.

— Ну, я этого не смогла бы никогда… Никогда! — выкрикнула Елена и, истерически рыдая, спрятала лицо в подушки.

На гладком белом лбу Гольфельда вдруг обозначились две суровые складки. Губы его плотно сжались, и краска сбежала с лица. По всему видно было, что он взбешен. Глаза его вспыхнули ненавистью, когда он устремил их на девушку, которая, вопреки его ожиданиям, усложняла задачу, казавшуюся ему такой легкой. Но он справился со своими эмоциями и, ласково приподняв голову Елены, заглянул ей в лицо. Бедняжка задрожала при этом лицемерном прикосновении и бессильно опустила голову на его руку.

— Значит, ты откажешься от меня, Елена, — продолжал он грустно, — если я решусь на этот нелегкий для меня шаг. Ты отвернешься от меня и оставишь один на один с нелюбимой женой?

Она подняла на него красные от слез глаза, которые сияли неизъяснимой любовью. Он мастерски сыграл свою роль, и этот взгляд доказал ему, что его цель достигнута.

— Ты теперь переживаешь ту же внутреннюю борьбу, которая терзала меня эти дни, пока я не принял твердое решение. Я понимаю, для тебя в эту минуту ужасна мысль, что в наш прекрасный союз должно вступить третье лицо, но поверь мне, я даю тебе слово, что это нисколько не изменит наших отношений. Подумай, Елена, ведь тогда я буду иметь возможность делать для тебя гораздо больше и чаще бывать с тобой, чем теперь. Ты можешь поселиться у меня в Оденбурге, и я стану носить тебя на руках и беречь, как зеницу ока. Сейчас ты зависишь от капризов своего брата, а я, женившись на твоей подруге, посвящу тебе всю свою жизнь…

Гольфельд не обладал выдающимся умом, но зато у него было в избытке лукавства и хитрости, которыми он достигал большего, чем другие умными речами. А бедная жертва с растерзанным и истекающим кровью сердцем и сломленной волей шла прямиком в расставленные им сети.

— Я постараюсь свыкнуться с этой мыслью, — чуть слышно прошептала Елена, — но разве найдется такая девушка с возвышенными чувствами, способная на жертву, которая согласилась бы терпеть мое присутствие и которую я могла бы полюбить как сестру?

— Есть у меня одна мысль, она совершенно неожиданно пришла мне в голову, и я еще не обдумал этот вариант. Но, прежде всего, ты должна успокоиться, дорогая Елена. Подумай, ведь выбор зависит лишь от тебя одной, я предоставляю тебе право принять или отвергнуть кандидатуру, которую я предложу тебе.

— Найдешь ли ты в себе достаточно сил, чтобы жить с женой, к которой не лежит твое сердце? — спросила Елена.

Гольфельд сумел подавить усмешку, так как Елена не спускала с него испытующего взора.

— Я все могу сделать, если захочу, — ответил он. — А твое присутствие придаст мне сил… Об одном прошу тебя: не говори пока моей матери об этом важном деле. Она, как тебе известно, любит во все вмешиваться, а я не переношу ее опеки. Она узнает об этом, когда я представлю ей свою невесту.

Раньше такое бессердечное замечание страшно возмутило бы Елену, но теперь она даже не обратила на него внимания, потому что все ее мысли и чувства пришли в сильное возбуждение при одном только слове «невеста», с которым (хотя немало бывает и несчастных невест) тесно связано представление о радостях и блаженстве любви.

— О, Боже мой! — с невыразимой мукой простонала она, судорожно ломая руки, сложенные на коленях. — Я всегда надеялась, что не доживу до этого… Я не настолько эгоистична и не желаю, чтобы ты ради меня остался холостым. Нет, я только полагала, что моя близкая, по всей вероятности, смерть принудит тебя не подносить мне эту чашу горести и подождать, пока глаза мои закроются навеки.

— Но, Елена, зачем ты говоришь об этом?! — воскликнул Гольфельд, с трудом скрывая свое нетерпение. — Кто в твои годы думает о смерти? Ты будешь жить, и я уверен, что придет время, когда и мы с тобой будем счастливы. Теперь я оставлю тебя одну. Подумай хорошенько о том, что я сказал тебе, и ты сама придешь к тому же решению, что и я.

Он нежно прижал ее руки к своим губам и легонько поцеловал девушку в лоб, чего прежде никогда не делал, взял свою шляпу и тихо вышел из комнаты.

Едва затворилась за ним дверь, отделившая его от несчастной, обманутой им девушки, и он очутился один в коридоре, как он лукаво улыбнулся и самодовольно щелкнул пальцами… Каким низким и презренным плутом выглядел он в эту минуту! Как же он был доволен собой! Еще час тому назад его сердце переполняла злоба. Страсть к Елизавете, разжигаемая упорным сопротивлением девушки, достигла такого накала, что со вчерашнего дня он лишился самообладания, которым так гордился. Но в пылу страсти до сих пор ему ни разу не пришло в голову предложить свою руку желанной девушке. Он счел бы себя сумасшедшим, если бы подобная мысль явилась ему.

Но зато он изобретал в своем уме подлые замыслы и ломал голову над тем, как бы сломить упорство дочери письмоводителя. Событие в Гнадеке придало его мыслям совершенно другое направление. Молодая фрейлейн теперь представляла собой завидную партию. Она происходила из старинной дворянской семьи и была богата, а потому он принял великодушное решение осчастливить ее предложением. Что она без колебаний примет его, в этом он нисколько не сомневался. Единственное препятствие в исполнении этого плана заключалось в Елене — не потому, что этот шаг должен был причинить страдания горячо любившей его девушке (в его сердце не было жалости к ней), а вследствие того, что из-за женитьбы он мог лишиться наследства, на которое рассчитывал после смерти Елены. Из этого следовало, что надо действовать хитро и осторожно. Он совершенно хладнокровно играл чувствами несчастной и еще больше привязал ее к себе тем, что предоставил ей решение важнейшего вопроса своей жизни.

Как только Гольфельд вышел из комнаты, Елена, шатаясь, подошла к двери и задвинула засов. Теперь она всецело отдалась своему отчаянию. Бросившись на ковер, девушка стала рвать на себе волосы, а вся ее тщедушная фигурка тряслась как в лихорадке. Она жила только своим горячим чувством и невыносимо страдала при мысли, что вскоре потеряет любимого человека.

В ее голове образовался хаос самых разнообразных мыслей, но она не могла уловить ни одну из них. Сегодняшнее признание в любви, которое открыло ей одновременно ад и рай, безумная ревность к той, которой она пока даже не знала, но которая будет иметь все права жены, — все это терзало душу и грозило прервать слабую нить, связывающую ее с телом.

Лишь вечером Елена решила отворить дверь встревоженной горничной и после настойчивых просьб последней дала уложить себя в постель. Она строжайше запретила приглашать доктора, не приняла баронессу, которая хотела лично пожелать ей спокойной ночи, и провела в одиночестве эту самую ужасную ночь в своей жизни.

Она немного успокоилась только тогда, когда утренний свет заглянул в щели между шторами. Елена уверяла себя в том, что Гольфельд поступает совершенно бескорыстно. Разве он тоже не приносит себя в жертву? Ведь он любит ее, только ее, а должен принадлежать другой. Имела ли она право еще больше затруднять ему исполнение священной обязанности своими жалобами? Он предлагал ей следовать вместе с ним по нелегкому жизненному пути; могла ли она проявить слабость и малодушие, если он рассчитывал на ее силу воли? И если он найдет девушку, которая удовольствуется дружбой, хотя с полным правом может требовать любви, разве Елена позволит другой превзойти себя в самопожертвовании?

С лихорадочной поспешностью Елена схватила с ночного столика звонок и вызвала горничную, чтобы та помогла ей одеться. Она решила быть мужественной, но прежде всего должна была узнать имя той, которую Гольфельд считал способной взять на себя эту трудную миссию. Она мысленно перебирала всех своих знакомых девушек, но не было среди них ни одной, которую она тотчас не отвергла бы.

Время, когда она обычно по утрам пила кофе с баронессой и Гольфельдом, еще не наступило, но Елена была больше не в состоянии сидеть в своей комнате и велела отвезти себя в столовую в кресле, так как из-за слабости не смогла бы сама дойти туда. К своему великому изумлению, она узнала от лакея, накрывавшего на стол, что баронесса уже с полчаса как ушла гулять. Это необычайное явление было в данный момент очень удобно для Елены, потому что в окно она увидела Гольфельда, прохаживавшегося по площадке перед домом и не подозревавшего, что за ним наблюдают. У него явно было прекрасное настроение, время от времени он с удовольствием подносил ко рту сигару, и на его губах играла бессознательная улыбка, позволявшая видеть прекрасные зубы. На его лице не было и следа той борьбы, которая мучила всю ночь Елену. Он вовсе не походил на жертву рокового стечения обстоятельств. Или, быть может, это так проявлялась его сильная мужская воля?

Фрейлейн фон Вальде нахмурилась.

— Эмиль! — резко вскрикнула она.

Гольфельд от неожиданности вздрогнул, но быстро подошел к окну и помахал шляпой в знак приветствия.

— Как! — воскликнул он. — Ты уже здесь? Можно мне подняться к тебе?

— Да, — уже мягче ответила Елена.

Через несколько минут Гольфельд вошел в столовую. Его лицо теперь было очень серьезным. Он бросил шляпу на стол и пододвинул стул к креслу девушки. Нежно взяв ее за руки, он заглянул ей в лицо и был, очевидно, поражен его землистым цветом и потухшим взглядом.

— Ты неважно выглядишь, — участливо произнес Гольфельд.

— Это тебя удивляет? — отозвалась Елена, не будучи в состоянии избавиться от неприятного осадка. — К сожалению, я не обладаю способностью через несколько часов после тяжелого испытания смотреть на жизнь так же весело, как и до него. Я завидую тебе.

Елена с упреком посмотрела на его лицо, имеющее цветущий вид. Гольфельд в душе проклинал свою утреннюю прогулку, вернее то, что был неосторожен, дав волю мыслям о Елизавете и будущей победе над ней, и с живостью ответил:

— Ты несправедлива, Елена, если судишь только по моему внешнему виду. Что же, по-твоему, человек, которому приходится примириться с необходимостью, должен жаловаться и плакать?

— Ну, до этого тебе, кажется, очень далеко.

Им овладела необоримая досада: эта уродка осмеливается выговаривать ему! Несмотря на то что он прилагал все усилия, чтобы заставить Елену поверить в его пламенную любовь, он находил, что со стороны несчастной горбуньи было неслыханным самомнением воображать, что она может внушить подобное чувство. Ему стоило большого труда сдержаться, однако он все же пересилил себя и даже сумел изобразить меланхолическую улыбку, что сделало его еще интереснее.

— Если ты узнаешь, почему у меня только что был такой веселый вид, то, вероятно, пожалеешь о своем упреке, — сказал он. — Я представлял себе тот момент, когда подойду к твоему брату и скажу: «Отныне Елена будет жить в моей семье». Не отрицаю, что я думал об этом с чувством глубокого удовлетворения, потому что твой брат всегда с подозрением относился к моим чувствам, дорогая.

Елена со вздохом облегчения протянула ему руку и сердечно произнесла:

— Я верю тебе, и знай: утрата этой веры была бы для меня равносильна смерти. Ах, Эмиль, ты никогда не должен обманывать меня, даже в тех случаях, когда будешь делать это для моего блага. Я предпочитаю услышать ужасную правду, чем мучиться подозрениями, что ты обманываешь меня. Я провела ужасную ночь, но теперь уже овладела собой и прошу рассказать, о какой идее ты говорил вчера. Я ясно понимаю, что не обрету душевное равновесие до тех пор, пока не буду знать, кто станет между нами. Назови мне имя, Эмиль, очень прошу тебя об этом.

Гольфельд опустил глаза. Ему показалось, что дело снова принимает скверный оборот.

— Знаешь, Елена, — наконец начал он, — я не решаюсь говорить с тобой сегодня об этом. Ты очень утомлена, и я боюсь, что серьезный разговор может плохо сказаться на твоем здоровье. Кроме того, вчерашняя идея при дальнейшем рассмотрении показалась мне весьма практичной. Мне будет очень неприятно, если ты, такая взволнованная, упустишь из виду ее выгодные стороны.

— Уж этого я не сделаю! — воскликнула Елена оживленно, приподнимаясь, при этом ее глаза лихорадочно блестели. — Я овладела собой и готова покориться необходимости. Обещаю тебе быть такой беспристрастной, как будто я не люблю тебя…

Она покраснела, потому что впервые произнесла это слово.

— Ну хорошо, — нерешительно начал Гольфельд, не будучи уверенным, что поступает правильно. — Что ты думаешь о девушке из Гнадека?

— О Елизавете Фербер? — воскликнула изумленная Елена.

— О Елизавете фон Гнадевиц, — быстро поправил ее Гольфельд. — Внезапная перемена в ее положении натолкнула меня на такую мысль. До сих пор я не обращал на нее внимания и заметил только, что она скромна и, похоже, очень спокойна.

— Как? В этой восхитительной девушке ты не заметил ничего, кроме скромности и спокойствия?

— Ну да, — равнодушно подтвердил Гольфельд. — Я помню, что ты часто сердилась на свои пальцы, тогда как она совершенно спокойно начинала пьесу и играла до тех пор, пока и у тебя получалось следовать за ней. Это мне тогда понравилось. Я считаю, что у нее очень ровный характер, а у моей будущей жены должен быть именно такой. Непременно! Кроме того, нельзя отрицать, что она тебя обожает, и, таким образом, главное условие было бы выполнено. К тому же она росла в очень скромных условиях, так что не будет предъявлять больших требований и легко освоится с новым положением и будет тебе другом. Я думаю, что она не лишена такта, хорошо воспитана и…

— Нет, нет! — вскричала вдруг Елена, резко приподнимаясь и прерывая его. — Это бедное очаровательное дитя заслуживает, чтобы ее любили!

Внезапно собачий вой прервал ее и заставил громко вскрикнуть. Гольфельд наступил на лапу своей Диане, которая пришла вместе с ним и разлеглась у его ног. Эта случайная оплошность пришлась очень кстати, так как слова Елены показались Гольфельду столь комичными, что он еле удержался от смеха. Он открыл дверь и выгнал прихрамывавшую собаку из столовой. Когда он вернулся к девушке, то уже вполне овладел собой.

— Мы и будем любить ее, Елена, — сказал он совершенно спокойно, снова садясь на свое место. — Она только должна будет оставить тебе мое сердце, что она, без сомнения, и сделает. Эта девушка может действовать хладнокровно, она доказала это третьего дня, когда спасла Рудольфа.

— Как так? — поразилась Елена, распахнув глаза.

Слуга, который нечаянно проболтался вчера о случае в лесу, испугавшись, что его выбранят за бестактность, умолчал о подробностях покушения и сказал только, что пуля по счастливой случайности не попала в господина фон Вальде. Гольфельд сам узнал, как было дело, лишь час назад от садовника. Смелость Елизаветы еще больше усилила его страсть, он готов был на все, чтобы добиться ее любви.

Кратко пересказав Елене то, что он узнал, Гольфельд заключил:

— Теперь у тебя еще один повод любить эту девушку, а меня ее поступок лишний раз убеждает в том, что она — единственная подходящая для нашей ситуации кандидатура.

С этими словами Гольфельд медленно отбросил своей тонкой белой рукой волосы со лба, с напряженным вниманием следя за Еленой, наклонившей голову. Из-под ее опущенных век струились слезы. Она не произносила ни слова. Быть может, она в последний раз боролась с собой.

Молчание становилось тягостным, но было прервано появлением баронессы, возвратившейся с прогулки. Елена быстро поднялась и поспешила вытереть слезы. Она с видимым нетерпением сносила ласки, которыми осыпала ее очень разгоряченная баронесса, и крайне односложно отвечала на вопросы о своем самочувствии.

— Фу! — выдохнула баронесса, бросая накидку сыну на руки и тяжело опускаясь в кресло. — Мне стало жарко. Какая ужасная дорога на гору! Никакие силы в мире не заставят меня больше подняться туда.

— Ты была на горе, мама? — удивился Гольфельд.

— Ну да. Ты ведь знаешь, доктор неоднократно советовал мне совершать подобные утренние прогулки.

— Да, но это было уже много лет назад, и с тех пор ты всегда утверждала, что из-за сердечной болезни тебе не показаны такие нагрузки.

— Все на свете надо испробовать не один раз, — сказала его мамаша, немного смутившись, — и так как я вчера ночью не могла уснуть, то решила предпринять еще одну попытку. Но придется этим и ограничиться. Кроме того, меня ужасно рассердили. Подумай только, Елена, на площадке я встретила Бэллу с новой гувернанткой, и, можешь себе представить, эта особа имела дерзость идти справа от девочки! Я тотчас же указала мисс ее место. Где уж тут думать об улучшении своего здоровья, когда все делается так, что причиняет мне неприятности и огорчения!

Баронесса хотела томно опустить голову на руки, но почувствовала, что ее искусно приколотые фальшивые косы под шляпой съехали на уши. Она быстро поднялась и, надвигая шляпу на упрямые косы, небрежно сказала:

— Да, между прочим, Рейнгард вчера все сочинил. Я случайно встретила наверху письмоводителя Фербера, поздравила его…

— А, теперь я понимаю, зачем ты взбиралась на гору! — насмешливо произнес Гольфельд. — И ты заговорила с этим человеком?

— Ну что же, теперь это можно. Меня главным образом интересовали драгоценности.

— Ты хотела купить их? — язвительно спросил сын, намекая на ее постоянное безденежье.

— Нет, — ответила мать, бросая на него гневный взгляд, — но у меня всегда была слабость к драгоценным камням, и, если бы твой отец не умер так внезапно, у меня были бы теперь очень хорошие бриллианты, потому что он обещал их мне. Правда, тогда твой капитал был бы приблизительно на шесть тысяч талеров меньше. Однако вернемся к найденным драгоценностям. Фербер описал эти украшения и прямо сказал, что они стоят около восьми тысяч талеров. И это Рейнгард называет громадной ценностью! А теперь я вас покину, но через несколько минут вернусь.

Насмешливая улыбка сбежала с уст Гольфельда во время рассказа матери, и теперь его лицо выражало сильное разочарование. Ему показалось, что на него вылили ушат холодной воды.

Не успела закрыться дверь за баронессой, как Елена отбросила свою притворную апатию и протянула Гольфельду обе руки.

— Эмиль, — проговорила она сдавленным голосом, и губы ее задрожали, — если тебе удастся завоевать сердце Елизаветы, в чем я не сомневаюсь, я соглашусь с твоим планом, но с условием, что я буду жить у вас в Оденбурге.

— Это само собой разумеется, — отозвался он, хотя не так уверенно, как раньше. — Но я должен заранее предупредить тебя, что условия нашей жизни будут не блестящими. Мои доходы невелики, а ты только что слышала, что у Елизаветы ничего нет.

— Она не будет бесприданницей, Эмиль, можешь быть уверен, — мягко сказала девушка, причем глаза ее сверкали неестественным блеском. — С момента ее согласия стать твоей женой она будет мне сестрой, и я честно поделюсь с ней всем, что имею. Пока я передам ей доходы с моего имения Нейборн в Саксонии и поговорю насчет этого с Рудольфом, как только он приедет. Ты доволен мною?

— Ты ангел, Елена! — обрадовался Гольфельд. — Тебе никогда не придется пожалеть о своем великодушном решении и бескорыстной любви.

На этот раз его энтузиазм был непритворным, так как доходы с Нейборна превращали Елизавету в очень богатую невесту.

Глава 18

Два дня прошло с тех пор, как Елена одержала над собой полную победу, — по крайней мере, ей так казалось. Однако ей неведома была глубина своего чувства. Она, подобно утопающему, хваталась за соломинку, тонущую вместе с ней. Елена все яснее понимала, что ее обещание жить в Оденбурге делало ее жертву еще большей, но ни за что на свете она не нарушила бы слова, данного Гольфельду. Она хотела быть достойной его любви, заслужить его уважение.

Ее слабая нервная система сильно страдала от продолжительной душевной борьбы. Елену непрестанно лихорадило, она все время пребывала в возбужденном состоянии. То, что всецело заполняло мысли и чувства Елены, ежеминутно готово было сорваться с ее уст, но она молчала, как того желал Гольфельд. Он не позволил ей даже звать к себе Елизавету, так как боялся, что кузина из-за своего волнения испортит все дело. Он кое-что предпринял, чтобы сблизиться с красавицей из Гнадека, и дважды появлялся у калитки замка на горе, чтобы нанести визит семейству фон Гнадевиц. Он чуть не оборвал звонок, но никто не отворил ему. В первый раз действительно никого не было дома, а во второй раз — это было вчера — Елизавета увидела Гольфельда издали. Родители и Эрнст были в лесничестве, а мисс Мертенс поддержала девушку в ее нежелании принимать гостя. Они сидели в столовой и смеялись, в то время как колокольчик звонил и звонил. Гольфельд, конечно, не имел понятия об этом заговоре.

Было семь часов утра. Елена, одетая, лежала на кушетке, проведя всю ночь без сна. Баронесса еще спала, Гольфельда нигде не было видно. В одиночестве девушка оставаться не могла, да и не хотела, поэтому горничная должна была взять работу и подсесть к ней. Елена ничего не слышала из того, о чем болтала девушка, но тем не менее звук человеческого голоса успокаивающе действовал на нее.

Стук колес приближающегося экипажа заставил рассказчицу замолчать. Елена выглянула в окно и увидела, как въехал на дорожку парка экипаж ее брата. Его колеса утопали в толстом слое щебня, а коляска оказалась пуста.

— Где же твой господин? — спросила Елена у кучера, когда экипаж проезжал мимо окна.

— Их милость вышли на шоссе, — ответил старик, снимая шляпу, — и отправились пешком по шоссе мимо Гнадека.

Девушка вздрогнула и захлопнула окно. Одно слово «Гнадек» произвело на нее действие электрического тока. Она не могла без ужаса слышать о чем-либо, напоминавшем о Елизавете.

Елена встала и, опираясь на руку горничной, направилась в комнату брата. Она приказала подать завтрак и в ожидании его возвращения взяла один из роскошных альбомов, лежавших на столе. Она машинально переворачивала листы, но не могла бы сказать, что рассматривает — портреты или пейзажи.

Через полчаса в дверях показалась высокая фигура брата. Елена положила альбом на колени и протянула ему руку. Рудольф, казалось, был очень удивлен такой встречей и обрадовался, что видит сестру одну. Он быстро подошел к ней, и взгляд, брошенный на ее лицо, поверг его в недоумение.

— Ты чувствуешь себя хуже обычного? — озабоченно спросил он, садясь рядом.

Он просунул руку под спину сестры и слегка приподнял ее, чтобы лучше видеть ее глаза. В его взгляде и тоне было столько нежной заботы, что ей показалось, будто ее изболевшуюся душу озарил луч весеннего солнца. Две крупные слезы покатились по ее щекам, и она крепко прижалась плечом к брату.

— Разве Фельс не навещал тебя в эти дни? — с тревогой спросил он.

— Нет, но я сама потребовала, чтобы его не звали. Я принимаю капли, которые он мне прописал, а больше он ничего не может сделать. Не беспокойся, Рудольф, я скоро поправлюсь. Твое пребывание в Тальлебене было тягостным?

— Да, — ответил фон Вальде, не сводя взора с заметно изменившегося лица Елены. — Я не застал бедного Гартвига в живых. Вчера его похоронили. Ты не узнала бы его несчастную жену, она в одну ночь стала старухой. — Он рассказал сестре подробности о несчастье, затем провел рукой по глазам, как будто хотел стереть картины горя, виденные в последние дни. Потом спросил:

— Ну, а у вас тут все по-старому?

— Не совсем, — ответила Елена. — Меренг вчера уехал…

— Да? Ну, счастливого пути. Он всячески избегал встречи со мной. Теперь у меня одним врагом меньше.

— А на горе… У Ферберов радость, — продолжала Елена срывающимся голосом, отвернувшись от брата.

Она не подымала глаз и поэтому не видела, что его лицо побледнело, а дрожащие губы только шевелились и в конце концов с трудом смогли произнести только одно короткое «ну».

Елена рассказала о находке в развалинах. Ее брат облегченно вздохнул. С каждым ее словом у него, казалось, с души спадала тяжесть.

— Это действительно изумительная разгадка древней тайны, — сказал он, когда Елена закончила свой рассказ. — Только я сомневаюсь, что эта семья считает большим счастьем свою принадлежность к роду Гнадевицей.

— Ты думаешь так на основании того, что Елизавета столь неодобрительно отзывалась об этом роде? — прервала брата Елена. — Я ничего не могу поделать, но в таких случаях мне невольно приходит на ум виноград, который слишком зелен для лисицы.

Последние слова она произнесла довольно резко, и на лице фон Вальде появилось выражение сильного удивления. Он наклонился и испытующе заглянул в лицо сестры, как будто желая убедиться в том, что это действительно произнесла она.

В эту минуту в комнату вбежала собака Гольфельда и тотчас выскочила в дверь, повинуясь громкому свисту, донесшемуся с площадки. Ее хозяин проходил мимо. Очевидно, он не знал о возвращении фон Вальде, иначе, без сомнения, зашел бы, чтобы приветствовать его.

Гольфельд шел быстро и вскоре свернул на дорожку, ведущую к Гнадеку. Елена следила за ним, пока он не скрылся с глаз. Тогда она, судорожно сжав руки, откинулась на спинку кресла с таким видом, будто все силы покинули ее.

Фон Вальде налил в рюмку немного вина и поднес к ее губам. Она ответила ему благодарным взглядом и попыталась улыбнуться.

— Я еще не все сказала, — приподнявшись, снова заговорила она. — Я следую примеру романистов, которые самый сильный эффект приберегают на конец. — Было очевидно, что во время этого предисловия, которое должно было прозвучать шутливо, она собиралась с силами, чтобы спокойно произнести главное. — В нашем доме ожидается счастливое событие: Эмиль хочет жениться.

Она, вероятно, ожидала, что брат будет изумлен, и, не дождавшись его реакции, с удивлением обернулась к нему. Рудольф сидел, закрыв глаза рукой, его лицо было мертвенно бледным. При движении Елены он быстро встал и подошел к окну, будто для того, чтобы подышать свежим воздухом.

— Ты нездоров, Рудольф? — испуганно спросила Елена.

— Нет, только легкое головокружение, но это сейчас пройдет, — ответил тот, снова подходя к ней.

Фон Вальде совершенно переменился в лице. Пройдясь несколько раз по комнате, он сел на свое место.

— Я сказала, Рудольф, что Эмиль хочет жениться, — снова начала Елена, четко произнося каждое слово.

— Да, ты это сказала, — прошептал он.

— Ты одобряешь его намерение?

— Меня это не касается. Гольфельд сам себе хозяин и может делать все, что ему угодно.

— Мне кажется, он уже сделал свой выбор. Если бы я имела право, то назвала бы тебе имя этой девушки.

— Совершенно незачем. Я услышу его, когда будет оглашение. — Лицо фон Вальде еще больше побледнело и словно окаменело, голос звучал резко.

— Рудольф, прошу тебя, не будь таким жестоким! — умоляюще проговорила Елена. — Я знаю, что ты не терпишь многословия, и привыкла к твоим лаконичным ответам, но теперь, пожалуйста, прояви больше такта, так как я хочу обратиться к тебе с просьбой.

— Говори, пожалуйста. Может быть, я буду иметь честь исполнять роль шафера господина фон Гольфельда?

Елена вздрогнула от язвительной насмешки, звучавшей в этих словах, и после небольшой паузы, во время которой фон Вальде встал и несколько раз прошелся по комнате, с упреком произнесла:

— Ты не симпатизируешь бедному Эмилю, и сегодня это особенно заметно. Настоятельно прошу тебя, милый Рудольф, выслушай меня спокойно, я должна сегодня поговорить с тобой об этом.

Скрестив руки, он прислонился к окну и сухо произнес:

— Ты видишь, я готов выслушать тебя.

— Его невеста, — нерешительно начала Елена (ледяной взгляд брата пугал ее!), — бедна…

— Как это бескорыстно со стороны Гольфельда! Дальше!

— Доходы Эмиля невелики…

— Да, у него всего лишь шесть тысяч годового дохода. Конечно, он вот-вот умрет с голоду.

Елена замолчала, удивленная. Ее брат не мог преувеличить. Сумма, которую он назвал, очевидно, была именно такой.

— Ну, может быть, он и богаче, чем я думала, — снова начала Елена после продолжительного молчания, — но в данном случае это не важно. Я очень люблю ту, которую он выбрал… За то, что она сделала, я буду ей вечно благодарна… — Фон Вальде забарабанил по стеклу пальцами с такой силой, что оно могло разлететься вдребезги. — Пусть она будет моей сестрой, — продолжала Елена. — Я не хочу, чтобы она вошла в дом Эмиля бесприданницей, и хотела бы передать ей доходы с Нейборна. Можно?..

— Это имение принадлежит тебе, ты достигла совершеннолетия, и я не имею права что-либо запрещать или разрешать.

— Конечно имеешь, хотя бы потому, что являешься моим наследником. Значит, я получила твое согласие?

— Разумеется, если ты считаешь, что оно необходимо.

— Благодарю тебя, благодарю! — перебила его сестра, протягивая ему руку, но он не заметил этого жеста, хотя и смотрел на нее. — Ты недоволен мной? — тревожно спросила она, нарушив повисшее молчание.

— Я не могу быть недовольным тобой, когда ты имеешь намерение осчастливить людей. Думаю, ты помнишь, что я не раз помогал тебе в этом. Но в данном случае я вынужден тебя упрекнуть в чрезмерной поспешности. Ты, кажется, очень торопишься сделать несчастной эту девушку.

Елена подскочила как ужаленная и запальчиво воскликнула:

— Это жестокие слова! Твое негативное отношение к бедному Эмилю основано бог знает на чем, а теперь ты заходишь уже слишком далеко… Ты очень мало знаешь этого молодого человека.

— Я знаю его достаточно хорошо, чтобы не иметь желания узнать ближе. Это дармоед, ничтожный человек, не имеющий характера, человек, с которым будет несчастна любая женщина, предъявляющая хоть какие-то требования к мужчине. Горе бедняжке, когда она это осознает!

Голос его дрожал от волнения. Елена же слышала в нем только досаду и злость.

— Боже, как ты несправедлив! — воскликнула она, поднимая глаза, полные слез. — Рудольф, это грешно! Что сделал тебе Эмиль, что ты с таким озлоблением нападаешь на него?

— Разве для того, чтобы узнать характер человека, нужно быть оскорбленным им? — гневно произнес он. — Дитя, а ведь это тебя оскорбляют, но ты ослеплена. Настанет день, когда ты убедишься в этом и прозреешь. Если бы я приложил все усилия, чтобы сия чаша миновала тебя, все равно ничего бы не добился. Теперь ты видишь во мне варвара, оскорбляющего тебя в лучших чувствах. Ты вынуждаешь меня предоставить тебя себе самой до того момента, когда ты придешь искать утешения у меня на груди. А что должна будет делать та, которая свяжет с ним свою жизнь навсегда?

Фон Вальде вышел в другую комнату, захлопнув за собой дверь. Елена какое-то время сидела словно пораженная громом, а потом, с трудом поднявшись и держась за стены, вышла из комнаты.

Теперь она чуть ли не ненавидела брата. Ей казалось, что она страшно виновата перед Эмилем уже в том, что подобные речи коснулись ее слуха. Он никогда не должен был узнать, что позволил себе сказать о нем ее брат, но теперь она не могла допустить, чтобы Гольфельд пользовался гостеприимством, оказываемым ему в Линдгофе. Ей придется, конечно, не называя причин, предложить ему вернуться в Оденбург. Но перед этим он должен будет выяснить отношения с Елизаветой.

С этими мыслями Елена вошла в столовую, а когда несколько минут спустя там появился Гольфельд, спокойно и ласково улыбнулась ему и сообщила, что брат дал согласие относительно приданого невесты, не спросив ее имени. Она выразила желание сегодня же видеть Елизавету у себя, и Гольфельд, обрадованный ее спокойствием, согласился на это. Было решено, что встреча состоится в четыре часа в павильоне. Гольфельд тотчас ушел, чтобы от имени Елены отдать соответствующие распоряжения. Как удивилась бы она, если бы услышала, что лакею было велено пригласить фрейлейн Фербер к трем часам, а дворецкий должен был все приготовить в павильоне именно к этому времени и никак не позже!

Глава 19

Когда слуга из Линдгофа позвонил у калитки Гнадека, Елизавета сидела во дворе и плела гирлянду из плюща, а мисс Мертенс держала в руках наполовину готовый венок из астр. Склеп на кладбище Линдгофа был готов. Сегодня между пятью и шестью часами пастор назначил торжественное предание земле гроба с бренными останками прекрасной Лилы, и гирлянды и венки должны были стать ее последним украшением.

Посоветовавшись с матерью, Елизавета приняла приглашение, переданное ей слугой. Вскоре после его ухода пришел Рейнгард. У него был озабоченный вид, и на расспросы мисс Мертенс он ответил, что фон Вальде вернулся из Тальлебена в жутком состоянии.

— Вероятно, то, что он пережил там, ужасно. Мне надо было кое о чем ему сообщить, но я вскоре убедился, что он меня не слушает; он сидел передо мной как потерянный. Когда я начал говорить ему о находке здесь, в Гнадеке, он с нетерпением и досадой прервал меня словами: «Я уже довольно слышал об этом. Пожалуйста, оставьте меня в покое».

От мисс Мертенс не ускользнуло, что Рейнгарда оскорбил тон хозяина.

— Мой друг, — заговорила она, желая его утешить, — когда большое горе сваливается на нас, окружающее становится нам безразличным или даже непереносимым. Господин фон Вальде, вероятно, очень любил покойного. Елизавета, дорогая моя, — прервала она себя, — что вы делаете? Неужели вы находите, что это красиво? — И она указала на гирлянду.

Елизавета, слушая Рейнгарда, схватила несколько больших георгинов и вплела их в однообразную зелень гирлянды, что сделало ее безобразной. Девушка, покраснев до корней волос, с неудовольствием посмотрела на свою работу и поспешила вытащить несчастные цветы.

На колокольне Линдгофа уже давно пробило три часа, когда Елизавета торопливо спускалась с горы. Дядя задержал ее своим разговором. Его возмутило то, что Елизавета приняла приглашение.

— Та бедняжка, которая будет сегодня предана земле, вполне заслуживает того, чтобы в этот день все почтили ее память, — справедливо заметил он.

Но добрый дядюшка совершенно не имел представления о том, что совершается в душе племянницы. Он не знал, что его любимица все эти дни считала минуты до того момента, когда «он» вернется.

Ноги Эльзы едва касались земли. Она не хотела опоздать еще больше и чуть не расплакалась, когда ее легкое платье зацепилось за куст шиповника и его пришлось долго и терпеливо распутывать. Она, едва переводя дух, добежала до павильона. Дверь была открыта настежь, но внутри еще никого не было. На столе стояла масса различных угощений, а в углу дивана было приготовлено уютное местечко. С легким сердцем вбежала Елизавета в павильон и подошла к одному из окон, как вдруг услышала позади себя шорох. К ней приближался Гольфельд, прятавшийся за дверью. Елизавета хотела выскочить из павильона, но он заступил ей дорогу и стал уверять, что Елена сейчас подойдет.

Елизавета с недоумением смотрела на него. В его тоне не было и тени той дерзости, которая так возмущала ее.

— Уверяю вас, госпожа фон Вальде сейчас придет, — повторил он, видя, что гостья сделала новую попытку проскользнуть к двери, а затем добавил печальным тоном: — Разве мое присутствие так неприятно вам?

— Да, — холодно ответила Елизавета. — Если вы вспомните, как совсем недавно вели себя со мной, то поймете, что ничего удивительного нет в том, что мне невыносимо оставаться с вами наедине даже в течение одной минуты.

— Как жестоко и непримиримо это звучит! Неужели я должен так страдать из-за невинной шутки?

— Советую вам впредь быть осмотрительнее в выборе людей, над которыми вы собираетесь пошутить.

— Ах, я и сам считаю, что это было непростительной ошибкой и стыжусь своего поступка. Но разве мог я подумать…

— Что я требую к себе уважения? — прервала его Елизавета.

— Нет-нет, в этом я никогда не сомневался. Как вы, однако, вспыльчивы! Но я же не знал, что вы имеете право требовать еще большего.

Елизавета вопросительно посмотрела на него — она не поняла смысла сказанного.

— Могу ли я сделать что-либо большее, чем на коленях попросить у вас прощения? — продолжал он.

— Оно будет дано вам, но с условием, что вы немедленно оставите меня одну.

— Какая вы упрямая! Я был бы дураком, если бы упустил такой удобный случай. Елизавета, я уже говорил вам, что пламенно люблю вас.

— А я, кажется, уже очень ясно выразилась, но повторю: вы мне совершенно безразличны.

Девушку начала пробирать дрожь, но ее взгляд оставался ясным и спокойным.

— Елизавета, не доводите меня до крайности! — взволнованно воскликнул Гольфельд.

— Прежде всего я попрошу вас придерживаться элементарных правил вежливости, которые запрещают нам называть посторонних по имени.

— Вы просто дьявольски холодны и злобны! — воскликнул он, дрожа от гнева. — Я согласен, вы вправе проучить меня, потому что я провинился перед вами, но ведь я готов все исправить! Выслушайте меня спокойно, и вы, несомненно, раскаетесь в своей жестокости. Я прошу вашей руки. Вам, конечно, известно, что я обеспечу своей жене блестящее положение в обществе.

Он с торжествующей улыбкой посмотрел на Елизавету, ожидая, что она будет вне себя от радости. В самом деле, какая перспектива, какой взлет для бедной девушки: попасть в высшее общество, быть принятой при дворе, иметь роскошные туалеты, экипажи, дворец… Елизавета, вне всякого сомнения, должна быть признательна ему, Гольфельду.

Но этого почему-то не случилось. Елизавета гордо вскинула голову и, отступив на шаг, спокойно произнесла:

— Очень сожалею, господин фон Гольфельд, но вы могли бы избавить себя от этой неприятной минуты. После всего того, что я сказала вам, я совершенно не понимаю, как вы могли заговорить о подобном. Но раз вам непременно надо это услышать, я заявляю: наши пути расходятся.

— Что?!

— И я никогда не соглашусь принять ваше предложение.

Гольфельд какое-то время смотрел на нее, ничего не соображая, и не мог произнести ни слова. Его лицо стало бледным, зубы впились в нижнюю губу.

— Вы зашли в своей игре слишком далеко, раз решились дать мне подобный ответ, — сказал он сдавленным, хриплым голосом.

Елизавета презрительно усмехнулась и отвернулась. Это движение привело его в ярость.

— Причину… Я хочу знать причину! — пробормотал он, вновь став между Елизаветой и дверью, к которой она устремилась, и, схватив девушку за платье, попытался удержать ее.

Она испугалась и отошла вглубь павильона.

— Оставьте меня! — задыхаясь, крикнула она. Страх почти лишил ее голоса, но она, собравшись с силами, гордо вскинула голову и проговорила: — Если вам незнакомо понятие чести, я буду вынуждена пустить в ход свое оружие. Так вот, я глубоко презираю вас и ненавижу. Теперь оставьте меня и…

— И не подумаю, — злобно прошипел Гольфельд, не дав ей договорить.

Его до этого бледное лицо теперь горело, он был вне себя от страсти и бросился к Елизавете, как хищный зверь. Она подбежала к окну и попыталась открыть его, чтобы выскочить, но вдруг словно приросла к полу от страха. Из кустов, росших у самого окна, на нее смотрело ужасное лицо. Елизавета лишь с трудом узнала Берту. Она вздрогнула и отшатнулась. Гольфельд схватил девушку и сжал ее в объятиях; пребывая в сильном возбуждении, он не заметил искаженного лица в окне. Чтобы не видеть его, Елизавета закрыла лицо рукой. Она чувствовала на руке горячее дыхание своего мучителя, его волосы касались ее щеки, она содрогалась, но силы оставили девушку, и даже ни один звук не слетел с ее уст. Увидев Гольфельда, Берта угрожающе подняла кулаки, явно намереваясь разбить стекло, но вдруг повернула голову, словно услышав какой-то шум, а затем повернулась, опустила руки, громко захохотала и исчезла в кустах.

Все это было делом нескольких секунд. Услышав хохот, Гольфельд испуганно поднял голову. Его взор, казалось, хотел проникнуть в кусты, где исчезла Берта, но он тотчас снова перевел его на девушку, которую держал в своих объятиях и теперь еще сильнее прижал к своей груди. Гольфельд совершенно не думал о том, что в открытую дверь павильона его могли увидеть. Он позабыл, что Елена должна вот-вот прийти сюда, и не заметил, как она появилась на пороге, опираясь на руку брата. За ними показалась баронесса, лицо которой выражало сильнейшее недовольство.

— Эмиль! — воскликнула она срывающимся от гнева голосом.

Он вздрогнул и растерянно осмотрелся. Его руки невольно опустились.

Елизавета схватилась за спинку ближайшего стула. На этот раз резкий голос баронессы показался ей прелестной музыкой, так как он избавил ее от мучений. А ближе к ней стоял высокий стройный человек, при виде которого ее замерший было пульс забился сильнее. Ей хотелось броситься перед ним на колени и умолять его: «Огради меня от этого человека, я избегаю его и отворачиваюсь от него, как от греха!» Но какой взгляд она встретила! Неужели эти глаза с холодным уничтожающим блеском еще несколько дней тому назад с такой нежностью взирали на нее?

Елена, окаменев, смотрела на эту сцену. Внезапно она выдернула свою руку и, шатаясь, направилась к Елизавете. Она ни минуты не сомневалась в том, что предложение Гольфельда принято и союз заключен.

— От души поздравляю вас, дорогая Елизавета! — горячо воскликнула она, не в силах сдержать слезы, и взяла дрожащие руки девушки в свои. — Эмиль дает мне в вашем лице милую сестру. Любите меня, и я буду до гроба благодарна вам. Не будь так мрачна, Амалия, — обратилась она к баронессе, которая продолжала стоять на пороге, как соляной столб. — Разве ты не хочешь счастья Эмилю? И разве Елизавета не удовлетворяет твоим требованиям к той, которая в будущем должна стать близка тебе? Она молода, богата, щедро одарена природой, из древнего рода с известным именем…

Она испуганно остановилась. Только теперь в застывшие члены Елизаветы начала возвращаться жизнь и она начала понимать то, что ей говорила Елена. Рывком высвободив свои руки и высоко вскинув голову, она дрожащим голосом произнесла:

— Вы ошибаетесь, сударыня, я не дворянка.

— Как? Разве вы не имеете бесспорного права носить имя фон Гнадевиц?

— Да, но мы отказываемся от этого права.

— И вы действительно хотите пренебречь такой удачей?

— Я не могу себе представить, чтобы истинное счастье могло зависеть от простого звука.

Ясно чувствовалось, что она изо всех сил старалась придать своему голосу уверенность.

Тем временем баронесса подошла ближе, начиная понимать, что здесь происходит. В душе она чрезвычайно злилась на своего сына — ведь он не спросил ее материнского совета и согласия, к тому же его избранница была ей ненавистна. Но она прекрасно знала, что ее возражения вызовут только презрительную усмешку сына и еще больше укрепят его в своем решении. Баронесса видела также, что Елена принимает горячее участие в этом деле, и чувствовала, что от этого и сын, и она сама только выиграют. Поэтому она решила изобразить всепрощающую и все понимающую мать, но, услышав последние слова Елизаветы, решила пока помолчать. У надменной дворянки мелькнула мысль, что эта девушка своим упорством может все испортить, значит, нужно «подлить масла в огонь».

— Мы имеем здесь дело с чисто мещанскими взглядами, — сказала она Елене, которую возражение Елизаветы до крайности удивило, и язвительно продолжила, обращаясь к Елизавете: — Вероятно, какие-то веские причины заставляют вас бояться света?

— Нет никаких причин, заставляющих меня избегать света, — возразила та, уже вполне овладев собой. — Мы гордимся своим именем, потому что оно чистое и честное и не хотим менять его на имя, приобретшее свою славу благодаря чужим слезам и поту.

— О, как возвышенно! — со злой иронией заметила баронесса.

— Вы не можете говорить это серьезно, Елизавета, — сказала Елена, — не забывайте, что от вас зависит счастье двух людей, — и она бросила на собеседницу многозначительный взгляд, однако та не поняла его. — В ту среду, где вы теперь будете вращаться, вы должны войти под дворянским именем. Вы это знаете так же хорошо, как и я, и из-за каприза не станете разбивать надежды — и свои, и другого человека.

— Я не понимаю вас! — Елизавета опять разволновалась. — Мне не приходило в голову связывать с этим именем какие-либо надежды, я не могу себе представить, как может счастье другого человека зависеть от решения такой неприметной девушки, как я.

— Но, милая моя, — заговорила Елена, — подумайте: ведь с сегодняшнего дня мы — сестры. Не правда ли, Рудольф, ты с радостью примешь невесту Эмиля в нашу семью и разрешишь мне поделиться с ней тем, что я имею?

— Да, — послышался глухой, но решительный ответ.

Елизавета в изнеможении провела рукой по лбу.

Слова, которые она только что услышала, не укладывались у нее в голове. «Невесту Эмиля», сказала Елена. Значит, это она! Кажется, эти люди сговорились, чтобы повергнуть ее в ужас! И фон Вальде, знавший, что она ненавидит Гольфельда, заодно с ними!

— Я вижу, что произошло недоразумение, и причину этого я совершенно не могу понять, — задыхаясь, произнесла девушка. — Разъяснить ситуацию должен был бы господин фон Гольфельд, но так как он предпочитает молчать, я вынуждена заявить, что не давала ему согласия!

— Но, милая, — нерешительно и смущенно произнесла Елена, — разве мы, входя сюда, не видели собственными глазами, что…

Она запнулась.

Эти слова как громом поразили Елизавету. В ее невинной душе ни разу не появлялся страх, что ее минутная беспомощность может быть истолкована как-нибудь иначе, теперь же она к своему великому негодованию увидела, что эта беспомощность бросает на нее ужасную тень. Она еще раз обернулась к Гольфельду, но одного взгляда ее было достаточно, чтобы убедиться: с этой стороны ей нечего ждать спасения своей чести. Он стоял у окна спиной к присутствующим, как уличенный в проступке школьник. Его молчание, конечно, могло быть истолковано как угодно.

— Боже мой, какой кошмар! — воскликнула несчастная. — Вы видели, — продолжала она, переведя дух, — как беззащитное существо тщетно старалось избавиться от притязаний навязчивого и бесчестного человека. Уверения в моем глубоком презрении и полнейшей антипатии не смутили его. Я не раз говорила господину фон Гольфельду о таком своем отношении к нему, но, несмотря на это…

Шум позади заставил Елизавету вздрогнуть и замолчать. Елена упала на диван, судорожно ухватившись за скатерть рукой, которая так сильно дрожала, что вся посуда на подносе зазвенела. Лицо ее стало мертвенно-бледным, ее угасший взор был устремлен на Гольфельда. Она тщетно старалась взять себя в руки. Свет, внезапно озаривший отвратительную интригу, сплетенную ее двоюродным братом, был слишком ярок и сильно поразил доверчивую душу Елены.

Елизавета, несмотря на свое волнение и негодование, сразу же смягчилась, видя, что творится с Еленой. Защищая свою честь, она сорвала пелену с глаз этой несчастной. Ей стало безумно жаль бедную девушку, хотя она и понимала, что рано или поздно это должно было произойти. Елизавета быстро подошла к Елене и взяла ее похолодевшие руки в свои.

— Простите меня, я расстроила вас своими словами, — проговорила она. — Но вы должны понять меня. Нескольких слов господина Гольфельда было бы достаточно, чтобы снять с меня подозрения в недостойном поведении. Мне не пришлось бы тогда высказывать свое мнение о его качествах и поступках. Я очень сожалею, что так получилось, но не могу ничего изменить.

Елизавета поцеловала бессильно повисшую руку Елены и молча быстро вышла из павильона. Ей показалось, что фон Вальде протянул ей руку, когда она проходила мимо, но она не подняла глаз.

Глава 20

Очутившись в парке, Елизавета пошла по извилистой дорожке в направлении пруда. Она вышла на площадку, миновала замок и свернула на тропинку, ведущую к «Башне монахинь». Не отдавая себе отчета в том, куда идет, Елизавета все больше удалялась от дома.

Она была чрезвычайно взволнована. Мысли вихрем проносились у нее в голове. Предложение Гольфельда, его необузданная страсть, неожиданное появление Берты у окна; необъяснимое поведение Елены, радостно приветствовавшей ее как невесту того, кого сама безумно любила!.. Среди всего этого у нее в ушах все время звучало резкое «да» фон Вальде. Значит, он обрадовался бы, стань она невестой Гольфельда! Эта женитьба, без сомнения, обсуждалась на семейном совете; фон Вальде своим холодным умом взвесил все «за» и «против» и вместе с сестрой пришел к заключению, что избранница Гольфельда теперь не сможет обесславить генеалогическое древо рода Гольфельдов. Было решено милостиво принять ее в семью и устранить один недостаток — бедность, выделив ей часть собственных доходов.

При этой мысли Елизавета крепко стиснула зубы, словно от резкой сильной боли, — ею овладела злость. Погруженная в размышления, она иногда останавливалась, но, увлекаемая вихрем своих мыслей, продолжала идти по той же тропинке, по которой несколько дней тому назад шла с фон Вальде. Ветви деревьев, которые тогда он заботливо придерживал, безжалостно стегали ее по лицу. Кусты были еще смяты, и увядшие листья валялись на земле на том месте, где Гольфельд и Корнелия Киттельсдорф пробрались к ним. А вот то место, где Рудольф подсказывал ей пожелание… Но Елизавета все шла, не сбавляя шаг. Наконец она остановилась и удивленно огляделась: рядом с ней возвышалась «Башня монахинь». Под дубами царил полумрак, хотя на их верхушках и крыше башни еще играли золотистые лучи солнца. Девушке стало жутко среди этого безмолвного темного леса, но ее неудержимо влекло к тому месту, где фон Вальде попрощался с ней. Она пересекла лужайку, где валялись осколки бутылок и обрывки гирлянд, и вдруг остановилась как вкопанная. До нее донеслись звуки человеческого голоса. Сначала они были невнятными, но постепенно стали более четкими, причем стало ясно, что они быстро приближаются. Это был пронзительный женский голос, скорее кричавший, чем певший какой-то духовный гимн. Елизавета понимала, что певунья быстро бежит по направлению к ней.

Вдруг пение прервалось, и раздался ужасный смех, вернее крик, в котором звучали насмешка и торжество, смешанные с горькой мукой. Елизаветой овладело мрачное предчувствие. Она со страхом смотрела в ту сторону, откуда доносились эти звуки. Снова послышалось пение, теперь оно приближалось с быстротой ветра. Елизавета подошла к двери башни, так как хотела избежать встречи с этой странствующей певицей, которая, без сомнения, была весьма неприятным существом. Как только Елизавета перешагнула через порог, смех раздался снова и притом очень близко. На противоположный край лужайки из леса выбежала Берта, а с ней Волк, цепной пес лесничего.

— Волк, куси! — закричала она, указывая на Елизавету.

Собака с визгом помчалась через лужайку. Елизавета захлопнула за собой дверь и побежала по лестнице, но не успела она достичь верха башни, как дверь внизу отворилась. Животное, сопя, бросилось вверх по лестнице за своей жертвой. За ним бежала безумная, продолжая натравливать собаку.

Елизавета, задыхаясь, добежала до верхней ступеньки, уже слыша за собой сопение собаки, которая почти настигла ее. Собрав последние силы, она захлопнула дубовую дверь, выходившую на площадку башни, опустила железную щеколду и, с трудом переводя дух, прислонилась спиной к двери.

Вдруг Берта дернула с той стороны за ручку, но дверь не поддалась. Безумная пришла в ярость и стала колотить и ломиться в дверь. Волк с визгом и рычанием царапал доски двери.

— Янтарная колдунья! — выкрикнула Берта. — Я сверну тебе шею! Я схвачу тебя за твои желтые волосы и потащу по всему лесу. Ты украла у меня его сердце! Ты, бледнолицая ханжа! Волк, хватай ее!

Собака визжала и скреблась в дверь.

— Разорви ее на куски, Волк! Впейся зубами в ее белые пальцы, которые околдовали его своей музыкой, этим дьявольским искушением! Пусть будут прокляты те звуки, которые выливаются из-под твоих рук! О горе, горе мне! Будь ты проклята! — И Берта снова стала биться в дверь.

Старые доски стонали и тряслись, но не поддавались ударам не очень сильных рук и ног девушки. Елизавета, побледнев и сжав губы, продолжала подпирать спиной дверь. Она схватила лежавший у ее ног обломок дерева, чтобы в случае необходимости защититься от нападавших. Слушая брань и проклятия Берты, она вздрагивала всем телом, но стояла, гордо выпрямившись.

Если бы девушка внимательно осмотрела дверь, то убедилась бы, что ей совершенно нечего бояться и нет смысла подпирать ее, так как большая железная щеколда, удерживающая дверь, была очень прочной и безумная красавица не смогла бы с ней справиться.

— Откроешь ли ты, наконец, прозрачное, хрупкое создание?! — снова закричала Берта. — Ха-ха-ха! Златокудрой Эльзой называет тебя старый ворчун, которого я ненавижу. Старик не хочет быть благочестивым! Пусть он отправляется в ад, а я буду в раю! Златокудрой Эльзой называет он ее потому, что у нее янтарные волосы. Фу, какая мерзкая рыжая лисица! Мои волосы черны, как вороново крыло, я красива, я в тысячу раз красивее тебя! Слышишь, ты, обезьяна?

Она замолкла. Волк также прекратил царапать дверь. В эту минуту в лесной тишине раздался колокольный звон. Елизавета знала, что это означает. Из развалин Гнадека двинулось погребальное шествие. Бренные останки Лилы покидали дом, о стены которого прекрасная цыганка некогда хотела разбить себе голову.

Берта, похоже, тоже прислушивалась к колокольному звону. Она затихла.

— Звонят! — вдруг крикнула она. — Давай, Волк, пойдем в церковь. Пусть она остается там, наверху. Ночью ветер будет рвать ей волосы, а тучи окутают с головы до ног, вороны прилетят и выклюют у нее глаза, потому что она проклята, проклята!

И сразу после этих слов она снова завела свою песню. Ее ужасный голос звучал еще громче среди узких сырых стен башни. Берта, громко топоча, сбежала вниз и, продолжая распевать, двинулась в том же направлении, откуда пришла. Пес ринулся за ней.

Берта ни разу не оглянулась на башню, казалось, забыв, что там, наверху, стоит объект ее ненависти. Ее красная юбка еще раз мелькнула в кустах, затем девушка исчезла вместе со своим страшным спутником — псом. Ее пение звучало все тише и тише, и наконец Елизавета стала слышать лишь погребальный звон.

Она, облегченно вздохнув, покинула свой оборонительный пост и попыталась открыть дверь, но старая заржавевшая щеколда оставалась неподвижной. Елизавета с ужасом осознала, что все ее усилия тщетны. В отчаянии узница опустила руки.

Что теперь делать? Она со страхом думала о своих родителях, которые, вероятно, уже обеспокоены ее отсутствием, так как она непременно хотела быть на похоронах.

Елизавета не питала надежды, что услышат ее слабый крик о помощи, потому что башня находилась в глубине леса и вблизи нее не было часто используемых дорог, а кто станет бродить вечером по узкой тропинке, ведущей к зловещей «Башне монахинь»? Несмотря на это, девушка все же попыталась крикнуть, но звук ее голоса лишь спугнул нескольких ворон, которые, каркая, пролетали над ее головой… И вновь наступила полная тишина.

Елизавета в отчаянии ходила по площадке башни и, когда останавливалась на углу, выходившем на Линдгоф, снова пыталась звать на помощь. Наконец она прекратила эти бесплодные попытки и опустилась на скамейку.

Она не боялась, что ей придется провести здесь всю ночь. Она знала, что ее будут искать в лесу, но пока обнаружат место ее заключения, сколько тревожных часов переживут ее родные!

Эта мысль пугала ее и усиливала отчаяние. Она закрыла лицо руками и дала волю слезам. Между тем сгущались сумерки. На небе появилась молодая луна. В башне начала проявляться жизнь: послышались жалобные стоны, раздались шаги на лестнице, затем стук в дверь. Девушке стало не по себе. Но это совы и летучие мыши, отправляясь в ночное странствование, тщетно пытались выбраться из башни обычным путем. В лесу что-то шуршало и стонало. Из чащи выходили дикие звери. Издали доносились глухие звуки выстрелов, при которых Елизавета всякий раз вздрагивала и прижималась к стене. Это охотились браконьеры.

Помощь не приходила. Очевидно, надежда Елизаветы на то, что близкие тут же бросятся на ее поиски, была напрасной. Наверное, они думают, что она все еще в замке, и будут часов до десяти ждать ее, так что раньше полуночи нельзя было надеяться на освобождение.

Становилось прохладно. Елизавета, дрожа от холода, укуталась в легкую накидку и повязала шею носовым платком. Ей пришлось встать со скамейки и походить взад и вперед, чтобы не простудиться. При этом она то и дело перегибалась через перила и смотрела вниз.

Ее ноги подкосились, когда она вспоминала свирепое лицо Берты, преследовавшей ее. Чем объяснялась ее ярость? Она твердила о чьем-то сердце, которое Елизавета у нее похитила. Не была ли госпожа Фербер права, когда предположила, что Гольфельд как-то причастен к странному поведению Берты?

Елизавета устало прислонилась к холодной стене. Другой образ всплыл в ее памяти. Все было кончено, кончено навсегда! Она сама разорвала всяческие отношения с обитателями особняка Линдгоф. Она лишила Елену иллюзий, лишила надежды, отвергла «великодушное» предложение ненавистного ей Гольфельда и отказалась от щедрости фон Вальде, готового отдать ей в качестве приданого часть состояния ослепленной мошенником сестры… Его гордости, должно быть, нанесена болезненная рана. Фон Вальде никогда не простит ее и теперь постарается как можно быстрее уехать в какое-нибудь долгое путешествие за моря, за океаны. Она его больше никогда не увидит.

Елизавета закрыла лицо руками, и слезы заструились между ее пальцами.

Вдруг, когда она, вытерев лицо, снова посмотрела вниз, ей показалось, что там, где лес примыкал к парку, виден красноватый свет. Это, без сомнения, был факел, двигавшийся по узкой дорожке, которая привела Елизавету к «Башне монахинь». Свет внезапно остановился. В эту минуту до слуха несчастной донесся едва слышный зов. Как же она обрадовалась! Ее ищут, и помощь уже близка. Она откликнулась, хотя знала, что ее крик не будет услышан. Свет еще минуту не двигался, затем стал быстро приближаться.

— Елизавета! — разнеслось вдруг по лесу.

Эти звуки проникли в ее сердце — это был «его» голос. Фон Вальде звал ее, и она уловила в его голосе крайнее беспокойство.

— Здесь! — крикнула она вниз. — Я здесь, на башне!

Через несколько минут фон Вальде стоял на верхней ступеньке лестницы и сильными руками тряс дверь. Потом он пнул ее ногой, и старые доски с треском разлетелись. Фон Вальде вышел на площадку. В одной руке он держал факел, а другой притянул девушку к свету. Он был с непокрытой головой, его темные волосы в беспорядке падали на лоб, лицо было чрезвычайно бледным. Он окинул Елизавету быстрым взглядом, желая убедиться, что она невредима. Фон Вальде очень волновался, его руки дрожали. В первую минуту он был не в состоянии выговорить ни слова.

— Елизавета, бедное дитя! — наконец проговорил он. — Сюда, в эти темные стены, загнало вас унижение, которое вы перенесли в моем доме.

Елизавета решила объяснить ему причину своего пребывания здесь и вкратце рассказала о том, что произошло. После этого она стала спускаться по лестнице. Рудольф пошел вперед и протянул ей руку, но она взялась за веревку, служившую перилами, и сделала вид, что не заметила его жеста.

В эту минуту сильный порыв ветра потушил факел. Они очутились в кромешной тьме.

— Дайте мне руку! — сказал фон Вальде повелительно.

— Я держусь за перила и мне не надо никакой другой опоры, — отозвалась она.

Не успела Елизавета произнести эти слова, как почувствовала, что ее обхватили две сильные руки. Они легко, как перышко, подняли ее и снесли вниз.

— Глупое дитя! — сказал фон Вальде, опуская ее на землю. — Не мог же я допустить, чтобы вы разбились о каменные плиты.

Елизавета двинулась по тропе, ведущей к Линдгофу. Этот путь был самым коротким. Фон Вальде молча шел рядом с ней.

— Вы, похоже, имеете намерение покинуть меня, не сказав ни одного обнадеживающего слова, — произнес он, внезапно останавливаясь. В его голосе улавливались огорчение и досада. — Я имел несчастье обидеть вас?

— Да, вы причинили мне боль.

— Тем, что тотчас не поступил подобающим образом со своим кузеном?

— И я знаю почему: он сделал мне предложение с вашего ведома. Вы, как и другие, хотели принудить меня выйти замуж за господина Гольфельда.

— Я?! Заставить вас?! Дитя, как плохо вы понимаете мужское сердце! Знайте, я избавлюсь от всего, что может напомнить вам о сегодняшнем событии. Вы охотно бываете в Линдгофе? Баронесса Лессен покинет замок, и я хочу просить вас поддержать мою сестру, когда… когда я снова отправлюсь в дальние страны. Вы согласны?

— Этого я не могу обещать вам.

— Но почему?

— Ваша сестра не захочет меня видеть, даже если… Я сегодня уже сказала, что не буду носить другого имени.

— Но при чем здесь это? А, теперь я понимаю! Вы думаете, что я одобрил выбор Гольфельда потому, что вы теперь дворянского рода. Что? Разве не так?

— Да, я так думаю.

— И считаете, что я на этом же основании прошу вас не оставлять мою сестру? Вы убеждены, что для меня всегда и во всем аристократизм играет главную роль?

— Да, именно так.

— Ну, тогда я спрошу вас, какое имя вы носили, когда я здесь, на этой самой дороге, просил вас высказать мне пожелание в день моего рождения?

— Тогда мы еще не знали, какую тайну хранит башня на горе, — чуть слышно прошептала Елизавета.

— Вы забыли те слова, которые должны были сказать мне?

— Нет, они навсегда запечатлелись в моей памяти, — быстро ответила девушка.

— И вы считаете возможным такой конец: «Будьте здоровы и живите долго» или что-то в этом роде?

Елизавета ничего не ответила, она смотрела на него, сильно покраснев.

— Выслушайте меня спокойно, Елизавета, — продолжал фон Вальде, однако сам был далеко не спокоен, и его голос прерывался от волнения. — Человек, которого судьба наградила всеми благами жизни, пренебрег этими преимуществами, когда научился мыслить самостоятельно. Он создал себе идеал своей спутницы жизни, однако с течением времени убедился, что этот образ навсегда останется лишь несбыточным идеалом, потому что в поисках его он дожил до тридцати лет. И вот, когда всякая надежда была потеряна, блеснула яркая утренняя заря, которая всецело завладела его душой и вместе с тем повергла ее в море сомнений, не дающих ей возможности поверить в неожиданное счастье. Елизавета, этот человек нашел драгоценный образ. Удивительно ли, что зрелый мужчина, не обладающий яркой наружностью, недоверчиво и боязливо взирал на другого, отличающегося молодостью и красивой внешностью? Удивительно ли, что из-за одного поступка девушки он на какое-то время предался самым смелым надеждам, а затем впал в отчаяние? Разве не казалось очевидным, что молодость привлечет к себе молодость? И когда ему сказали, что его обожаемый кумир будет принадлежать другому, он испил эту горькую чашу до дна и ответил «да», потому что думал сделать приятное той, которую он втайне любит! Елизавета, сегодня я стоял на пороге павильона совершенно отчаявшийся и уничтоженный. Вам не понять, что чувствует человек, наблюдая за тем, как рушатся его мечтания и надежды! Нужно ли вам рассказывать о чувствах, переполнявших меня, когда вы отвергли знатное имя и я понял, что ваш союз с Гольфельдом невозможен?

Надо ли говорить, что только болезненное состояние сестры и мое чувство к вам заставили меня сдержаться и не наказать бесчестного человека в вашем присутствии? Теперь он навсегда покинул Линдгоф и никогда больше не встретится на вашем пути. Можете ли вы забыть об оскорблении, нанесенном вам сегодня в моем доме?

Он давно уже держал ее руки в своих и крепко прижимал их к груди.

Она не противилась и дрожащим голосом ответила утвердительно на его вопрос.

— Итак, моя милая златокудрая Эльза, забудем все, что случилось между началом и окончанием пожелания. Моя прелестная фея, моя маленькая Елизавета Фербер снова стоит передо мной и повторяет пожелание слово в слово, не правда ли? Ведь я услышу все пожелание, то есть последнюю фразу, так некстати и жестоко прерванную?

— Вот вам моя рука как залог невыразимого счастья, — смущенно пролепетала девушка, покраснев.

— …Я хочу быть твоею на всю жизнь, — подсказал ей фон Вальде следующую фразу.

Но напрасно она приоткрыла рот, желая повторить эти слова, так торжественно и с таким чувством произнесенные им. Слезы хлынули из ее глаз, и она обвила руками шею того, кто с восторгом прижимал ее к своей груди.

— Ну вот, мое небесное видение опять ускользает от меня, — сказал он со вздохом, когда Елизавета осторожно высвободилась из его объятий. — Оставь мне хотя бы свою руку, Эльза, мне нужно научиться верить своему счастью. Когда ты сегодня покинешь меня, мой разум снова погрузится во мрак сомнений. Осознаешь ли ты, что ради меня должна оставить мать, отца и свое родное гнездо там, на горе? Поняла ли, что теперь ты моя безвозвратно?

— Да, я это знаю и желаю этого, Рудольф, — сказала она с улыбкой, но твердо.

— Будь благословенна за эти слова, моя любимая! Но ты должна развеять все мои сомнения. Не было ли это только жалостью ко мне? Не она ли заставила тебя принять мое предложение?

— Нет, Рудольф, любовь к тебе живет в моем сердце с того времени — не странно ли это? — как я увидела твои пылающие гневом глаза и услышала твой голос, неумолимо осуждающий человеческую жестокость и несправедливость. И с той самой мину ты это чувство никогда не покидало меня. Напротив, оно все усиливалось, несмотря на мои старания уничтожить его, несмотря на все резкие слова, оскорблявшие меня.

— Кто говорил их?

— Ты сам, ты бывал вспыльчив и очень резок!

— Ах, дитя, то были вспышки неудержимой ревности! Я всю свою жизнь упражнялся в самообладании, но с ужаснейшим из всех мучений — ревностью — справиться не в силах. И из-за этого моя маленькая девочка хотела закрыть для меня двери рая, которые теперь распахнулись передо мной!

— Один твой ласковый взгляд заставлял меня забывать об обидах, но тут вмешивался другой упорный боец — рассудок! Это он удерживал в памяти все рассказы о твоем невероятном аристократическом высокомерии и упорно напоминал моему сердцу о причине, по которой ты отказался от руки фрейлины княгини.

— А, шестнадцать предков! — рассмеялся Рудольф. — Знаешь, маленькая златокудрая Эльза, это перст Немезиды, — уже серьезно продолжил он. — Я, во избежание всяких неприятностей, схватился, недолго думая, за первое попавшееся средство, которое, как теперь вижу, едва не лишило меня счастья всей моей жизни. Я был в очень хороших отношениях с князем Л., но пребывание при его дворе в течение некоторого времени стало для меня совершенно отравлено тем, что меня хотели во что бы то ни стало женить. Принцесса Екатерина вбила себе в голову, что должна сосватать мне одну из своих фрейлин. Она не допускала мысли, что девушка может мне не понравиться, так как та считалась первой красавицей и кружила всем головы. Все мои протесты ни к чему не привели, и однажды я решил положить конец этому, объявив, что подобный выбор ее светлости заставит меня лишиться одного из моих имений, так как оно, согласно завещанию моего дяди, должно перейти в казну, если у девушки, которую я изберу себе в жены, не будет шестнадцати поколений предков. После этого заявления все мои мучения кончились. Во всем маленьком княжестве не было такой родословной. И все, конечно, думали, что я действительно хочу сохранить имение.

— И теперь ради меня ты потеряешь его? — воскликнула Елизавета.

— Это вовсе не потеря. С такой женой я приобрету неизмеримо большее сокровище — счастье всей моей жизни.

В чаще блеснул свет факела.

— Сюда! — крикнул фон Вальде.

Вскоре перед ним стоял один из его слуг. Рудольф приказал ему как можно скорее идти в Гнадек и сообщить о том, что барышня Фербер нашлась.

Слуга поспешно удалился.

— Я был большим эгоистом, — сказал фон Вальде, положив руку Елизаветы на свою и отправляясь в путь. — Я знал, что твои близкие очень беспокоятся о тебе, что отец и дядя ищут тебя в княжеском лесу. Все мои люди и крестьяне из Линдгофа разыскивают тебя, а я забыл обо всем, когда нашел свое сокровище!

— Бедные родители! — со вздохом произнесла Елизавета не без укоров совести, ведь и для нее исчез весь мир, когда Рудольф пришел ее освободить.

— Генрих быстро ходит, — утешал ее фон Вальде, — он будет там раньше нас и успокоит твоих родителей.

Они прошли через парк и миновали особняк, погруженный во мрак; только окна Елены тускло светились.

— Там идет борьба не на жизнь, а на смерть, — пробормотал фон Вальде. — Елена безумно любила этого негодяя. Как ужасно для нее это разоблачение!

— Пойди и утешь ее, — предложила Елизавета.

— Утешить? В такую минуту? Елена заперлась с того момента, как я отдал приказание подать господину фон Гольфельду лошадей. Пройдет немало времени, пока она снова захочет видеть меня. Человек, которому пришлось так горько разочароваться, не скоро допускает к себе тех, кто предостерегал ее. Кроме того, я не вернусь сегодня домой, не удостоверившись в том, что твои родители не отнимут тебя у меня.

Они прошли мимо того места, где стояла дерновая скамейка.

— Помнишь? — с улыбкой спросила Елизавета.

— Да, там ты озвучила свое смелое решение стать гувернанткой, а я был настолько самонадеян, что поклялся не допустить этого. Там я невольно вырвал наивное признание, что родители занимают главное место в твоем сердце. И ты приняла строгий и неприступный вид, как только я заговорил с тобой откровенно.

— Это была застенчивость.

Некоторое время спустя старые буки, заглядывавшие в окна ярко освещенной столовой дома Ферберов, увидели необычайную картину.

Высокий стройный человек, лицо которого было бледным от сильного волнения, возвратил родителям дочь, но в ту же минуту потребовал ее обратно как свою будущую жену, свое второе «я». Старые буки видели, как он заключил юную невесту в объятия и получил благословение потрясенных родителей, видели улыбающееся лицо матери, с благодарностью поднявшей глаза к небу, и маленького Эрнста, который тряс клетку кенаря, чтобы торжественно возвестить заспанному певцу в желтом фраке, что Эльза непостижимым образом стала невестой.

Глава 21

В то время, как в старом Гнадеке воцарились радость и умиротворение, внизу, в домике лесника, произошло печальное событие.

Два крестьянина из Линдгофа, с факелами искавшие Елизавету, внезапно услышали в лесу сердитое рычание собаки; невдалеке поперек дороги лежала какая-то фигура. Большая собака стояла возле лежащего, положив на него переднюю лапу, словно пытаясь его защитить. Заметив приближающихся людей, собака оскалила зубы и пришла в ярость. Она хотела броситься на них. Крестьяне не решились подойти ближе и побежали в деревню, где в это время собрались остальные ее обитатели, принимавшие участие в поисках Елизаветы под предводительством лесничего, только что узнавшего от фон Вальде, что девушка нашлась.

Все сразу направились к указанному месту. На этот раз собака не зарычала, а завиляла хвостом и с визгом подползла к ногам лесничего. Это оказался Волк, а возле него лежала Берта без признаков жизни. У нее шла кровь из раны на голове, а лицо было мертвенно-бледным.

Лесничий не произнес ни слова, избегая сочувственных взглядов окружающих. На его лице печаль сменялась гневом. Он взял Берту на руки и отнес ее в последнюю избу деревни. Это был дом ткача. Оттуда он послал за Сабиной. К счастью, в деревне оказался доктор, за ним сбегали, и он вскоре привел больную в чувство. Берта узнала его и попросила воды. Рана была не опасна, но доктор покачал головой и как-то странно посмотрел на лесничего.

Доктор оказался человеком прямолинейным и несколько порывистым в движениях. Он быстро подошел к Ферберу и вполголоса сказал ему несколько слов. Старик отшатнулся, как в смертельном ужасе, и, словно не помня себя, вышел из комнаты.

— Дядя! Прости меня! — крикнула вслед ему Берта диким голосом, но он уже исчез в ночи.

Между тем на пороге, с трудом переводя дух, появилась Сабина, за ней стояла служанка с бельем, перевязочным материалом и другими нужными вещами.

— Господи помилуй! Что вы наделали, Берточка! — со слезами на глазах воскликнула старуха, увидев ее, бледную, лежащую на кровати.

Девушка закрыла руками лицо и разразилась судорожными рыданиями.

Доктор дал Сабине кое-какие указания и, запретив больной разговаривать, ушел.

— Мне запрещено говорить, — выкрикнула Берта, приподнимаясь на постели, — но я должна рассказать Сабине все, даже если это станет причиной смерти. Да так было бы лучше!

Она усадила старую ключницу рядом с собой на кровать и, заливаясь горькими слезами, покаялась ей в своем грехе. У нее была любовная связь с Гольфельдом. Он обещал на ней жениться, она же должна была торжественно поклясться ему, что будет держать это в тайне и предъявит свои права, только когда он даст на это согласие, так как, по его словам, он должен был считаться со своими родными, которых хотел постепенно подготовить к этой новости. Она поклялась и, будучи натурой восторженной, добавила к этой клятве, что ни одно слово не сорвется с ее уст до тех пор, пока она не получит возможность всем открыть свою тайну. Их свидания проходили в «Башне монахинь» или в павильоне в парке.

Никто не подозревал об этом, и только баронесса, почуяв неладное, разгневалась и запретила девушке бывать в замке. Однако это нисколько не поколебало смелых надежд Берты, так как Гольфельд утешал ее, рисуя картины их счастливого будущего.

Тут появилась Елизавета Фербер, и он стал совсем другим. Он избегал Берты, а когда она вымаливала свидание, был с ней жесток и не скрывал своего презрения. Наконец она осознала, что все кончено, что она обманута и в каком положении оказалась. Она пришла в отчаяние, и с тех пор начались ее ночные странствования. Она не могла сомкнуть глаз, и только в тихом, безлюдном лесу ей становилось немного спокойнее. В конце концов все закончилось, как заканчивались бесчисленное множество раз подобные драмы: Гольфельд предложил ей некоторую сумму, требуя, чтобы она отказалась от своих притязаний и уехала из родных мест. Он уверял, что мать и линдгофская родня заставляют его жениться на новоиспеченной «девице фон Гнадевиц». Берта назвала его лжецом и, обуреваемая жаждой мести, ворвалась в комнату его матери и рассказала ей обо всем.

До этого момента Берта, оживленно жестикулируя, рассказывала, не останавливаясь. Теперь она замолчала, и ее лицо, горевшее лихорадочным румянцем, выражало безграничную ненависть.

— Эта ужасная женщина, у которой всегда на языке библейские изречения, — задыхаясь, продолжала она, — вытолкала меня из комнаты и пригрозила затравить собаками, если я еще хоть раз появлюсь в замке. С той минуты я не помню, что было со мной, — закончила Берта свой рассказ, в изнеможении падая на подушки. — Ах, Сабина, я еще большая преступница, чем вы думаете! Я пыталась убить племянницу человека, который заботится обо мне.

— Елизавету?! — ужаснулась Сабина.

— Да. В душе своей я убила ее, и если мой замысел не удался, то вовсе не из-за того, что мне не хватило злобы. Я ненавидела ее из-за Гольфельда… Волк ее разорвал бы. Но она заперлась на башне, — после этих слов Берта потеряла сознание.

Очнувшись, она увидела над собой лицо доктора.

— Господин лесничий знает о моем позоре, — прошептала Берта. — Сабина, что будет со мной? Я не жду от него прощения, да и вы отворачиваетесь от меня. Я всем хотела зла и теперь осталась наедине со своим позором… Лучше бы я умерла!

Сабина с содроганием слушала ее исповедь. Она была женщиной очень строгих правил и беспощадно осуждала подобные проступки, но все же у нее было доброе и жалостливое сердце. Она не могла сдержать слез, глядя на Берту. Сабина ласково прижала ее голову к своей груди, и девушка, как наплакавшийся ребенок, уснула в ее объятиях.

Берта не умерла, хотя жаждала этого. Она выжила благодаря уходу госпожи Фербер и Сабины и очень переменилась. Припадок безумия не повторялся. Рана на голове возникла при падении от удара об острый камень, девушка потеряла много крови, но это пошло ей на пользу.

Лесничий не мог прийти в себя после такого потрясения: было запятнано его честное имя. Он в первые дни и слушать не хотел уговоров брата. После того как Сабина пересказала ему признания Берты, он тут же направился в Оденбург, чтобы вразумить «негодного мальчишку». Однако слуги, пожимая плечами, сообщили ему, что барин уехал на неопределенное время и неизвестно куда. Розыски, проведенные фон Вальде, тоже не дали никаких результатов. Берта заявила, что не желает ничего слышать о своем соблазнителе, так как ненавидит его столь же сильно, сколь раньше любила.

Через несколько дней после того, как ей позволили встать с постели, она покинула домик ткача (в лесничество она так и не вернулась), чтобы отправиться в Америку. Но уехала она туда не одна. Один из помощников дяди попросил дать ему расчет, потому что давно любил Берту и не мог допустить, чтобы девушка отправилась в далекую страну одна-одинешенька. Берта обещала выйти за него замуж. Они должны были обвенчаться в Бремене. Фон Вальде выдал им значительную сумму, а по просьбе госпожи Фербер и Елизаветы лесничий разрешил Сабине опустошить запасы его покойной жены, чтобы у будущей фермерши было приличное приданое.

В один из пасмурных, туманных осенних дней экипаж, нагруженный чемоданами, в котором сидели совершенно уничтоженная и растерянная баронесса Лессен и ее дочь, выехал в Л. Беспечная жизнь в Линдгофе закончилась для баронессы, и ее снова ждали скромное существование и тесное жилище.

— Мама, разве особняк принадлежит теперь Елизавете Фербер? — спросила Бэлла своим резким и пронзительным голосом, то открывая, то закрывая окно. — Старый Лоренц сказал, что она теперь будет хозяйкой и что нужно исполнять все ее приказания.

— Дитя, не мучай меня своей болтовней, — простонала баронесса, закрывая лицо платком.

— Как глупо со стороны дяди Рудольфа, что он отправил нас прочь, — продолжала девочка. — Ведь в Б. у нас нет серебряных тарелок, не правда ли, мама? Я это еще помню. И повара тоже нет… И теперь нам будут приносить обед из кухмистерской, да? И ты будешь сама причесываться? А Каролина будет стирать и гладить? Почему…

— Замолчи! — прервала баронесса этот поток вопросов, каждый из которых кинжалом вонзался в ее сердце.

Бэлла умолкла, съежилась в углу и только тогда выглянула в окно, когда карета выехала на мостовую города Л. Баронесса же, напротив, бросив пугливый взгляд на княжеский дворец, торопливо задвинула занавеску, спрятала лицо под вуалью и залилась слезами.

После признания Берты между фон Вальде и баронессой произошла ужасная сцена, окончившаяся изгнанием последней. Баронесса бросилась к Елене, рассчитывая на ее помощь и покровительство, но та с отвращением оттолкнула ее, и бывшая надменная властительница села в карету, поданную ей по приказанию хозяина замка в назначенный им час.

Впрочем, в чашу ее скорби попала капля сладости. Фон Вальде выделил некоторую сумму на воспитание Бэллы, более благоразумное, чем полученное девочкой до сих пор.

Почти в тот же самый час, когда баронесса навсегда покидала Линдгоф, обер-гофмейстрина фон Фалькенберг вошла в будуар ее высочества княгини, которая вместе со своим супругом только что вернулась с вод.

Обер-гофмейстрина отвесила такой низкий поклон, какой только позволили сделать ее некрепкие ноги, причем как-то торопливо. Сделай это кто-либо другой, она с негодованием увидела бы в этом нарушение правил этикета. Она держала в руке раскрытое письмо, как видно, сильно пострадавшее в ее дрожащих пальцах.

— Я почитаю себя очень несчастной, — начала она с видимым смущением, — поскольку должна поведать вашим высочествам о таком скандальном происшествии! Кто бы мог подумать? Если и в нашем кругу пропадут стыд и совесть, если каждый будет руководствоваться своими страстями и пренебрегать общественным положением, бросая его к ногам черни, то неудивительно, если мы лишимся своего ореола, а народ наконец осмелится сотрясти трон.

— Пожалуйста, не волнуйтесь так, моя милая Фалькенберг! — сказал князь, которого этот монолог очень рассмешил. — В вашем вступительном слове угадывается величественный язык Кассандры. Но нет никаких признаков предсказываемого вами землетрясения, и, к своему превеликому удовольствию, я замечаю также, — при этих словах его веселый взгляд скользнул по тихой пустынной площади, — что мои верные подданные остаются совершенно спокойными. — И что же вы желаете сообщить мне?

Обер-гофмейстрина смущенно взглянула на него — его саркастический тон лишил ее уверенности.

— О, если бы ваше высочество изволили знать! — воскликнула она наконец. — И именно он, чья гордая кровь для меня, как твердыня!.. Господин фон Вальде уведомил меня, что он выбрал себе невесту. И кого же? Фрейлейн Фербер!

— Племянницу моего честнейшего лесничего, — добавил князь, улыбаясь. — Да, я уже слышал об этом. Фон Вальде, как я вижу, неглуп. Девочка, должно быть, настоящее чудо, красива и очень мила. Я надеюсь, что он не заставит нас долго ожидать такого приятного знакомства и в скором времени представит ее нам.

— Ваше высочество! — воскликнула обер-гофмейстрина. — Но она же дочь письмоводителя лесничего!

— Да, милая Фалькенберг, — успокаивающим тоном сказала княгиня, — нам это очень хорошо известно. Но не волнуйтесь так. Она принадлежит к высшему дворянству, разве нет?

— Позвольте, ваше высочество, — не согласилась старая дама с раскрасневшимся лицом, протягивая смятое письмо, — но здесь так и написано: помолвка с мещанкой, и указана фамилия Фербер и никакой другой нет. И это имя останется на генеалогическом древе фон Вальде на вечные времена, а жених даже как будто подчеркивает это! Что Ферберы не имеют ничего общего со старым благородным родом Гнадевицей, доказывает то, что они не почитают это знаменитое имя, отказываясь принять его по какой-то странной фантазии. Мне очень жаль бедного Гольфельда, у которого, как известно, чистейшая кровь, — теперь, вследствие этого неравного брака, он теряет по меньшей мере несколько миллионов! А баронесса Лессен? В знак протеста она сегодня покинула Линдгоф!

— Все эти выпады не имеют под собой никаких оснований. И вы ведь с ней дружите! — сухо заметил князь. — А нам не к лицу жалеть родственников, лишившихся по вполне понятной причине крупного состояния. Вы известите госпожу княгиню и меня, когда господин фон Вальде захочет представить нам свою жену.

За дверью к этому разговору с интересом прислушивалась фрейлина, в которой легко можно было признать фрейлейн Киттельсдорф.

— Ну, что я говорила? — произнесла она, подходя к другой фрейлине. — Я знала, что мне незачем было приезжать в Линдгоф и кружить голову этому оригиналу фон Вальде. О, как это меня забавляет! Как мы теперь посмеемся над этой скучной старой гофмейстриной!

* * *

Если читатели пожелают вновь заглянуть вместе с нами через два года в развалины Гнадека, то увидят широкую красивую аллею, ведущую туда из особняка Линдгоф. Да и развалин больше нет. Среди зелени и журчащих фонтанов высится отремонтированный, помолодевший не на одну сотню лет замок. Дорожки посыпаны желтым песком, газоны пестрят веселыми цветами…

Сегодня супруги Фербер ожидают в гости лесничего и его ключницу Сабину. А теперь они радостно встречают у себя зятя и дочь. Это первый визит Елизаветы в Гнадек за последние несколько недель. Супруги принесли дедушке с бабушкой своего первенца, который находится теперь в ласковых руках мисс Мертенс, жены славного Рейнгарда. Она приподнимает легкое кружево, открывая розовое личико младенца, сходство которого со своим отцом заметно уже сейчас. Эрнст крутится тут же, со смехом указывая на маленькие кулачки младенца, которыми тот беспокойно размахивает.

Сегодняшняя радость вытеснила из всех сердец легкую грусть: год назад тихо угасла Елена и теперь покоится в беломраморной гробнице с трогательной надписью. Она умерла на руках Елизаветы, осыпая ее благословениями и вверив Богу свою чистую душу.

Об интригане Гольфельде ничего не слышно. Он продал Оденбург и уехал за границу — неизвестно куда, казня себя из-за своих провалившихся планов.

Лесничий, примирившийся с проступком Берты, давно простил ее, зная, что она исправилась и стала хорошей и верной женой своему мужу. Недавно он получил от родственницы письмо, в котором она передавала привет семье Фербер.

Дядя по-прежнему обожает свою племянницу, и нет таких похвал и благ, которых он не считал бы достойной свою «златокудрую Эльзу».

(Пер. Э. Казиновой)

Сноски

1

Кстати (фр.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Следовательно (лат.). (Примеч. ред.)

3

В германском праве родовое имущество, отчуждавшееся и передававшееся по наследству в особом порядке. (Примеч. ред.)

4

Запрещение или ограничение, налагаемое государственной властью на пользование или распоряжение имуществом. (Примеч. ред.)

5

Мезальянс (фр.) — брак с лицом низшего социального положения, неравный брак. (Примеч. ред.)

6

Делать хорошую мину при плохой игре (фр.).

7

Лот — дометрическая единица измерения массы, 12,8 г. (Примеч. ред.)

8

В университетах некоторых стран ассистент, студент, находящийся в распоряжении профессора для выполнения поручений. (Примеч. ред.)

9

Сочтено, взвешено… (арам.). Дан. 5:25–29.

10

Ультрамонтаны (от лат. ultra montes — за горами, т. е. в Риме) — последователи возникшего в XV в. религиозно-политического направления в католицизме, поддерживающие идею неограниченной власти Папы, его права вмешиваться в дела государства. (Примеч. ред.)

11

Слива трехлопастная (лат.).

12

Фу! (фр.)

13

Вокабула — слово иностранного языка с переводом на родной язык. (Примеч. ред.)

14

Фермуар — здесь: застежка на ожерелье. (Примеч. ред.)

15

Придворной дамы (фр.).

16

Немезида — в древнегреческой мифологии богиня возмездия, карающая за преступления. (Примеч. ред.)

17

Филе — здесь: вышивка на сетчатой нитяной основе.

18

Роман английского прозаика, поэта и драматурга ирландского происхождения Оливера Голдсмита (1730–1774), яркого представителя сентиментализма. (Примеч. ред.)

19

Жонкиль — один из видов нарцисса. (Примеч. ред.)

20

Не может быть (фр.).

21

Любовное письмецо (фр.).

22

В католической церкви конгрегация белого духовенства, где священники (каноники) живут по уставу, несколько более свободному, чем монастырский. (Примеч. ред.)

23

Без церемоний (фр.). (Примеч. ред.)

24

Здесь: Проходите, мадам! (фр.)

25

Эстер Стэнхоуп (1776–1839) — британская светская львица, авантюристка, путешественница по Ближнему Востоку, археолог. (Примеч. ред.)

26

Портал — архитектурно выделенный на фасаде вход в здание. (Примеч. ред.)

27

Трус! (фр.)

28

Феллахи — крестьяне-земледельцы в арабских странах. (Здесь и далее примеч. ред.)

29

Асессор — здесь: судебный заседатель.

30

Церера — в древнеримской мифологии богиня плодородия и земледелия.

31

Флора — в древнеримской мифологии богиня цветов, весны и молодости.

32

Диана — в древнеримской мифологии богиня охоты, луны, деторождения, покровительница диких зверей.

33

Венера — в древнеримской мифологии богиня любви и красоты.

34

Жардиньерка — подставка или ящик для цветов.

35

Высшее придворное звание и должность для дам.

36

Реформация — начавшееся в XVI веке в Германии и распространившееся на Западную и Центральную Европу общественно-политическое и религиозное движение, принявшее форму борьбы против католической церкви.

37

Голконда — древняя крепость в Индии, бывшая столица одноименного султаната. Сюда стекались алмазы, добываемые в округе.

Content

Евгения Марлитт
Брак по расчету. Златокудрая Эльза

Брак по расчету

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Златокудрая Эльза

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Сноски