Татьяна Корсакова

Дежавю, или Час перед рассветом

Дэн

После унылой прохлады Хельсинки московский зной казался просто тропическим. Нагретый солнцем асфальт плавился под колесами машины, словно карамель. Над ним клубилось зыбкое марево, отчего дорога казалась политой маслом. Дэн полной грудью вдохнул сладкий дым отечества, включил климат-контроль и едва ли не на полную мощность врубил «Апокалиптику».

Он устал, чертовски устал. Он работал как каторжный, без выходных и проходных последние несколько лет. Работал на износ, не жалея ни себя, ни подчиненных, по кирпичику строя свою маленькую империю. А вчера в Хельсинки он подписал контракт, который позволит если не расслабиться, то хотя бы перевести дух, расширить производство, доукомплектовать штат и даже — о, чудо! — смотаться наконец куда-нибудь в далекие края на отдых. Может быть, в Индию. Или на Большой Барьерный риф…

В кармане, пытаясь заглушить «Апокалиптику», заиграл мобильный. «А по лесам бродят санитары!..»

Дэн улыбнулся, выключил музыку, плечом прижал к уху трубку. Только один человек имел такие специфические позывные. Человек, с которым он не виделся уже почти тринадцать лет, но тем не менее продолжал поддерживать связь.

— Рад тебя слышать, Гальяно!

— А видеть? — донеслось из трубки. — Где тебя носит, Киреев? Приглашаешь товарища в гости, а сам сваливаешь неизвестно в какие дали!

— А ты где? — Дэн бросил быстрый взгляд на спидометр.

Да, он приглашал Гальяно в гости. Каждый год, а то и чаще. Но никак не рассчитывал, что друг приедет вот так, без предварительного звонка.

— А я тут, прямо перед твоей бронированной дверью. Сижу, понимаешь ли, на ступеньках, тоскую. Ты-то сам где? Ты хоть в Москве сейчас, Киреев?

Дэн снова глянул на спидометр, прибавил газу, спросил:

— Еще час на ступеньках посидишь? Я уже лечу!

— Еще час посижу. Куда ж я денусь? А ты откуда летишь, сокол сизокрылый?

— Из Хельсинки.

— Границу хоть перелетел?

— Перелетел, не переживай. Там, в квартале от дома, кафе есть хорошее, можешь подождать с комфортом.

— Да ладно, мне и на лестнице хорошо. Соседки у тебя красивые, длинноногие такие соседки. Настоящие столичные штучки. Ходят вверх-вниз, волнуют сердце провинциального хлопца.

Насколько Дэн помнил, сердце провинциального хлопца вот уже больше года было занято прекрасной дамой с говорящим именем Любовь, но… горбатого могила исправит.

— Все, не скучай, скоро буду! — бросил он в трубку и отключил связь.

Гальяно приехал! На душе вдруг стало тепло и тревожно одновременно. Воскресли воспоминания, которые до сих пор, по прошествии тринадцати лет, причиняли ему почти физическую боль, раз за разом возвращая в прошлое: на берег ведьминого затона, в самую темную ночь, к мертвой Ксанке, с которой тогда, тринадцать лет назад, ему не позволили даже попрощаться…

Им сказали, что она утонула в затоне той проклятой ночью, что тело ее достали из реки через сутки. Их не позвали на опознание, это не понадобилось: Ксанку опознали вернувшиеся с отдыха родители и сразу увезли хоронить в Москву. Дэн не знает главного — где ее могила, куда можно прийти, чтобы сказать, как сильно ему ее не хватает. Не хватает даже сейчас…

Он искал Ксанку даже после смерти девушки, пытался реанимировать в сердце ее образ, вспомнить ее лицо. Почти пять лет его тогдашней жизни превратились в череду надгробий, припорошенных увядшими цветами могил, склепов и колумбариев. Дэн искал Ксанкину могилу. Методично, с пугающей родителей настойчивостью осматривал кладбище за кладбищем. Единственное, что у него было, это фамилия — Пашутина. Вот та скупая информация, которой поделился с ним следователь Васютин. Дэн начал со столичных кладбищ, через два года перешел на подмосковные…

Их оказалось десятки — женщин, девушек и девочек с фамилией Пашутина. Но среди них не было ни одной Ксении, ни одной Оксаны… После каждой такой вылазки на кладбище Дэн заболевал, замыкался в себе, терял надежду, но проходило время, и он снова принимался за поиски.

Эти граничащие с сумасшествием поиски длились до тех пор, пока с инсультом не слег отец, до тех пор пока мама, пряча слезы, не сказала, что пришло время подумать и о живых. И Дэн сдался, оставил надежду найти могилу Ксанки. Почти оставил… Всего одно кладбище в месяц, в три месяца, в полгода. Из года в год…

А жизнь его тем временем понемногу налаживалась. В его жизни появилась учеба в университете, потом стажировка за границей, потом начатый еще отцом бизнес. В его жизни появились новые друзья и новые девушки, хрупкие, синеглазые, черноволосые, похожие на Ксанку. Наверное, похожие, потому что Дэн так и не смог вспомнить ее лицо. Прошлое почти отпустило.

Он женился на одной из таких черноволосых, синеглазых, без любви, под мягким нажимом мамы, не теряющей надежды увидеть внуков. Из затеи с женитьбой не вышло ничего хорошего. Дэн понимал это еще тогда, но особенно остро осознал теперь, когда перед отлетом в Хельсинки подал заявление о разводе. Его жена не удивилась и не расстроилась. Она была хорошей и славной, наверное, в чем-то она даже походила на Ксанку, но она не была его судьбой ни тогда, ни сейчас. Все эти годы они оставались чужими друг другу, оба мучились, оба задыхались в тисках нелюбви. Как Дэн ни старался, а прошлое его не отпустило.

И вот сегодня прошлое приехало из пыльного провинциального городка, уселось на ступеньках перед его дверью и жаждет встречи. Он тоже жаждет. Честное слово! Отчего же тогда так больно и откуда в кондиционированном воздухе салона горький запах гари?

Запарковаться во дворе удалось только чудом. Дэн втиснул свой внедорожник между соседским «жигуленком» и заползшей передними колесами на газон маршруткой. Вверх по лестнице он поднимался почти бегом, не обращая внимания на тяжесть болтающейся на плече дорожной сумки. Звонкий девичий смех и вкрадчивый мужской баритон он услышал почти сразу.

— …Вы поразительно, просто невероятно проницательны, — щебетала Машенька, соседка из квартиры напротив. — Не понимаю, просто ума не приложу, как вы догадались! Я никому об этом не рассказывала, я об этом даже и не вспоминаю.

— Интуиция, Мари! Интуиция, помноженная на богатый жизненный опыт. — Голос Гальяно был полон сдержанного достоинства и еще чего-то такого, отчего Дэну и самому захотелось поверить и в интуицию, и в богатый жизненный опыт. — Если бы вы только знали, сколько всего мне довелось пережить, Мари! Если бы только могли поверить…

Прерывать такой занимательный разговор Дэну было неловко, но, во-первых, Гальяно приехал в гости к нему, а не к Машеньке, во-вторых, у Машеньки имелся ухажер, который давно и настойчиво метил на роль мужа, а в-третьих, у Гальяно была его огнегривая Любаша, поэтому Дэн деликатно кашлянул и сообщил:

— Ну, вот я и прилетел! Здорово, старик. Здравствуйте, Маша.

Соседка Машенька зыркнула на него недобрым глазом, кивнула вежливо, но не слишком приветливо и, не сводя зачарованного взгляда с Гальяно, попятилась к своей полуприкрытой двери. «Мы еще увидимся» — читалось в ее взгляде.

— Мы непременно еще увидимся! — пообещал Гальяно и всем корпусом развернулся к Дэну. — Прилетел, сокол мой ясный! Не прошло и полгода!

Они не виделись тринадцать лет, и если к изменившемуся голосу Гальяно за эти годы Дэн успел привыкнуть, то метаморфозы, произошедшие с внешностью друга, заставили его на время потерять дар речи.

Пижон! Вот первое, что пришло на ум. Провинциальный хлопец Вася Гальянов выглядел едва ли не бо́льшим москвичом, чем он сам. Щегольские, начищенные туфли, узкие джинсы, стильный пиджак и белоснежная, до хруста накрахмаленная сорочка. Как вся эта красота пережила ночь в поезде, Дэн не имел ни малейшего представления. Но факт оставался фактом — Гальяно был свеж и ясен как новорожденный день и держался с достоинством английского лорда. От того нескладного прыщавого парня, которого Дэн знал много лет назад, не осталось ничего, кроме длинных, стянутых в хвост волос. Дорогой парфюм, наглый взгляд, обаятельная ухмылка, трехдневная щетина, уголок шелкового платка в кармане пиджака… Пижон!

Они разглядывали друг друга долго и внимательно, словно знакомились по новой. На лице Гальяно отразились сначала удивление, потом узнавание, потом радость, а потом с громким воплем «братуха!» он кинулся обниматься.

Их приветствие было по-мальчишески бурным и несдержанным. Крепкие мужские объятия растопили тонкий лед разделявших их лет.

— Как здорово, что ты приехал! — сказал Дэн, подхватывая с пола чемодан Гальяно.

— Да, здорово, что я приехал! — Гальяно широко улыбнулся и стрельнул взглядом на дверь, за которой, Дэн был в этом абсолютно уверен, притаилась соседка Машенька. — Ну, показывай мне свою берлогу!

Они сидели на кухне за наскоро накрытым столом, пили шотландский виски, закусывали найденными в недрах Дэнова холодильника ветчиной и сыром, курили привезенные Гальяно тонкие кубинские сигары.

— Так говоришь, расходитесь полюбовно? — Гальяно, довольный, сытый и слегка пьяный, покусывал кончик сигары и был в этот момент похож на потомка дона Карлеоне.

— Полюбовно. — Дэн разлил по стаканам оставшийся виски. — Давно нужно было, да все духу не хватало. Ни у меня, ни у нее. А теперь вот… У нее новая любовь, планы на будущее.

— А у тебя?

— И у меня планы. Только больше деловые, расширяю производство.

— А со спортом, что же, завязал?

— Перешел из профессиональной лиги в любительскую. Тренажерный зал, и тот от случая к случаю. Времени нет, Гальяно. Почти ни на что нет времени.

— А по тебе и не скажешь. — Гальяно отхлебнул виски. — Выглядишь молодцом. Я же надеялся, что краше меня теперь никого не сыскать, а ты меня переплюнул, черт побери! Ну точно скандинавский бог! — добавил он не без зависти.

— Так уж и бог, — отмахнулся Дэн. Виски растекался по телу жаркой волной, заставлял позабыть и о проблемах, и о накопившейся усталости. — Сам-то как? Как твоя Любаша?

— Любаша… — Гальяно враз помрачнел, — а Любаша уже не наша! — сказал с несвойственной ему горечью. — Променяла меня на колбасного короля. Представляешь — колбасного! Ладно бы на нефтяного или, на худой конец, алюминиевого, а то ведь на сосиски и сервелат променяла. Ей, видите ли, со мной тяжело. Я, видите ли, слишком сложно устроен, и вообще мы с ней не пара. Год были парой, а теперь вот не пара! А я ведь из-за нее… — Гальяно воздел очи к потолку… — Братуха, я ведь ради нее всем пожертвовал. За год ни одной интрижки, даже смотреть на других женщин не смел, от греха подальше.

— От греха подальше? — усмехнулся Дэн.

— Соблазны, искушения, — вздохнул Гальяно. — Ах, как меня искушали! Ты бы видел, какие львицы ко мне ластились. А она меня на сервелат… на венские сосиски…

— Любишь ее? — спросил Дэн.

— А вот и не знаю, — сказал Гальяно растерянно. — Год жизни с человеком под одной крышей, практически как муж и жена. Понимаешь? За один день такое не забудешь, но… — Он хлопнул ладонью по столу с такой силой, что в бокалах звякнули кубики льда. — Но я стараюсь. Вот в Москву выбрался, чтобы развеяться. Осточертело все! Бросил дела, и вперед, в пампасы!

— А занимался чем?

Насколько знал Дэн, занятия Гальяно были так же удивительны и многогранны, как и его натура. Еще год назад он числился совладельцем тату-салона, а параллельно оказывал населению — кто бы мог подумать! — магические услуги. А что увлекло друга на сей раз, Дэн даже не брался предположить.

— Психоаналитик! — сообщил Гальяно и одним махом осушил свой бокал. — Собственный кабинет, широкая практика, авторитет и определенный вес в профессиональных кругах, — добавил он не без гордости.

— А магический салон?

— Завязал. — Гальяно вдруг сделался серьезным. — Знаешь, старик, довелось тут недавно столкнуться с такими вещами… Вот типа того, что с нами тогда приключились. — Он посмотрел на Дэна внимательно и настороженно, словно ждал насмешек и осуждения. — Чертовщина такая, врагу не пожелаешь. Оно как поперло…

— Что? — спросил Дэн.

— Вот это самое — ненормальное. То есть даже паранормальное. Я сейчас скажу… ты не смейся только.

— Я не смеюсь.

— Это хорошо, думал бы, что станешь смеяться, ни за что бы не рассказал. — Гальяно немного помолчал, а потом сказал шепотом: — Я, похоже, медиум.

— Кто ты? — не понял Дэн.

— Медиум. Ну, медиумы — это типа такие странные ребята, которые умеют общаться с душами умерших. Спиритические сеансы и все такое…

— И ты умеешь? — Сердце вдруг забилось так часто, что стало тяжело дышать. — Умеешь, Гальяно?!

— Однажды вызвал на свою голову, — Гальяно кивнул. — Прикинь, ведь думал, что ваньку валяю, положа руку на сердце, просто разводил клиенток на бабки. Как в детстве, знаешь? — Он закрыл глаза и заговорил загробным голосом: — Дух Петра Первого, приди! Дух Петра Первого, взываю к тебе!

— И?..

— И он пришел!

— Дух Петра Первого?

— Нет, другого перца, но тоже, я тебе скажу, одиозного мужика. Это долгая история, братуха, я до сих пор от нее отойти не могу. Кто б рассказал, не поверил бы, что такое вообще бывает. Я же циник прожженный, циник и лирик. А тут оказывается, еще и медиум. — Гальяно устало пожал плечами. — Были у меня кое-какие таланты, не без того. В человеческой, а особенно дамской, психологии я всегда хорошо разбирался. Ты же помнишь.

Дэн кивнул.

— И на местности я ориентируюсь неплохо. Не знаю, как объяснить… Ну вот нужно мне из пункта А в пункт Б кратчайшей дорогой, и я найду именно эту самую кратчайшую дорогу. Без карт и компаса найду, понимаешь? Навигатор у меня в башке, как у перелетных птиц. Необычное, конечно, качество, но хотя бы полезное. А способности медиума…

— Бесполезные? — спросил Дэн, прислушиваясь к бестолковому трепыханию своего сердца.

— Страшные, я бы сказал. На свиданку к тебе ведь приходит не девочка-ромашка, а трехсотлетний хмырь с кучей комплексов.

— А если позвать девочку-ромашку? — Вот он и задал мучивший его все эти бесконечно долгие мгновения вопрос.

— Ксанку? — Гальяно понял его с полуслова, устало потер глаза. — Ты ее так и не забыл?

— Не могу. Вспомнить ее не могу, и забыть никак не получается. Поможешь? — Теперь уже Дэн смотрел на Гальяно так, словно боялся осуждения и насмешек. Кому-нибудь другому и не сказал бы такое никогда.

— Я не знаю. Честное слово, старик, не знаю. У меня и получилось-то только один раз. Случайно, можно сказать, получилось. Он, тот призрак, сам на меня вышел, наверное. Собственно говоря, он не со мной связаться хотел, а с клиенткой моей.

— Может быть, она тоже захочет, — сказал Дэн едва слышно.

Гальяно долго молчал, что-то обдумывал, что-то взвешивал, а потом кивнул.

— Я попробую. Мне только кое-что прикупить нужно. Ну, свечи там, хрустальный шар… Они, может, и не нужны, но в тот раз так было: свечи, шар… Есть в вашей Москве что-то подобное?

— Найдем.

— Тогда попробую, но не обещаю ничего. Не умею я процессом управлять, до сих пор не понимаю, как это работает.

— Ты просто попробуй, — попросил Дэн, залпом допивая свой виски.

Гальяно

Он боялся, что встреча не получится. Одно дело — предаваться воспоминаниям по телефону, и совсем другое — сойтись вот так, лицом к лицу. Хорошо, что опасения оказались напрасными.

Дэн почти не изменился. Та же стать, та же нордическая красота, только не по-юношески хрупкая, а по-мужски основательная, тот же отстраненный взгляд серых глаз. Зачем такому какой-то провинциальный друг? Что у них может быть общего? Припорошенные пеплом, почти забытые воспоминания? А он, дурак, приперся в Москву без приглашения, даже без предварительного звонка, как будто его здесь ждут… Это все из-за Любаши! Из-за ее вероломства и коварства. Потерял голову и чувство собственного достоинства, рванул куда глаза глядят, чтобы только подальше от нее. Фактически сбежал…

Дэн рассматривал его внимательно и удивленно, а закончив осмотр, улыбнулся, и все сразу стало на свои места, исчезли неловкость и неуверенность. Дэн не изменился! Вот он — его друг, практически брат! Человек, к которому можно явиться в любое время дня и ночи — просто так, без приглашения.

Им понадобилась лишь пара бокалов виски, чтобы подойти к той границе, которую ни один из них старался не пересекать в одиночку.

— Ты поможешь мне? — спросил Дэн, глядя Гальяно прямо в глаза. — Ты попробуешь?

Он верил! Верил в то, во что сам Гальяно до сих пор боялся поверить — в его сверхспособности, то ли дар, то ли проклятье, позволяющее приоткрывать двери, которые лучше оставлять закрытыми. А еще Дэн не успокоился. Столько лет прошло, а Ксанка его так и не отпустила. Разве можно хранить верность одной-единственной женщине так долго? Мертвой женщине… И нужно ли? Вот правильный вопрос.

— Я не знаю, как это работает. — Гальяно не хотел давать ложные обещания, не хотел поощрять несбыточные надежды. — Но если ты уверен, я попробую.

— Я уверен, — сказал Дэн, и на лице его застыло отчаянное и одновременно решительное выражение. — Гальяно, я до сих пор не нашел ее могилу…

Он до сих пор не нашел могилу! Господи ты боже мой…

— Ты все еще ее ищешь?

— Да. Уже не так настойчиво, как десять лет назад, но ищу. — Дэн достал из кухонного шкафчика бутылку коньяка, спросил: — Кроме этих твоих магических атрибутов, свечей, хрустального шара, тебе еще что-нибудь нужно?

Гальяно с грустью посмотрел на коньяк, а потом кивнул и сказал:

— Да, мне нужно протрезветь и, наверное, слегка отдохнуть с дороги. Я ночь без сна… — добавил он виновато.

— Да, я понимаю. — Дэн вернул бутылку обратно в шкафчик. — Отдыхай пока, а вечером… — он запнулся, — а вечером мы попробуем. Да?

— Попробуем.

Ну что он еще мог сказать?! Он уже все сказал, предупредил о последствиях, сознался в своей некомпетентности.

— Я постелю тебе на диване в гостиной.

— А сам? Ты ведь тоже с дороги, — спохватился Гальяно.

— Ерунда, я уже привык.

Наверное, виной тому был выпитый виски, но Гальяно отключился, как только его голова коснулась подушки. Ему снилась Любаша. Любаша умоляла его вернуться, а он обещал подумать.

Когда Гальяно открыл глаза, за окном уже сгущались сумерки, настенные часы показывали, что проспал он без малого полдня.

— Эй! Эй, есть кто живой?! — Он сел на диване, потряс головой, прогоняя остатки сна и воспоминания о вероломной Любаше.

Дэн вошел в гостиную сразу, как будто ждал, когда Гальяно проснется.

— Отдохнул?

— Отдохнул. — Гальяно потянулся, еще раз глянул в окно. — Слушай, нам, наверное, нужно спешить, чтобы успеть до закрытия прошвырнуться по магическим лавкам. Свечи купить, думаю, не проблема, а вот с хрустальным шаром могут возникнуть определенные сложности. Вещица специфическая, сам понимаешь.

— А я уже, — Дэн улыбнулся. Гальяно показалось, что виновато.

— Что — уже?

— Все купил. Заказал через Интернет. Уже и доставили.

— Показывай! — велел Гальяно, вскакивая на ноги.

Рабочий стол Дэна был завален спиритическими атрибутами, отчего кабинет стал похож на магический салон. Одних только разнокалиберных шаров Гальяно насчитал пять штук.

— Круто! — Он взвесил в руке самый большой и, по всей видимости, самый дорогой шар.

— Чтобы уже наверняка. — Дэн пожал плечами. — Сойдет?

— Более чем.

— А свечи?

— Со свечами тоже полный порядок, только…

— Только?..

— Только я не берусь ничего обещать.

— Я понимаю. — Дэн кивнул. — Ты хотя бы попытайся.

Они устроились тут же, в кабинете: Гальяно за столом, Дэн в кресле напротив. Оба чувствовали неловкость и нерешительность.

— Я готов. — Дэн положил руки на подлокотники кресла, глубоко вздохнул. — От меня что-то нужно?

— Только твое желание ее увидеть. Можешь представить себе ее… — Гальяно запнулся, а потом сказал: — Достаточно только желания, остальное я попробую сделать сам.

У него ничего не получалось. Свечи горели ровно и безмятежно, а в хрустальном шаре не отражалось ничего, кроме их пламени. И бормотание Гальяно «Ксанка, приди! Ксанка, мы призываем тебя» казалось бредом сумасшедшего. Так и есть — бред! Взрослые тридцатилетние мужики, а занимаются какой-то ерундой. Кто бы их сейчас увидел…

Дэн смотрел прямо перед собой, лицо его окаменело и не выражало ровным счетом ничего, будто бормотание Гальяно ввело его в транс.

— Ерунда это все! — Гальяно сдался.

— Ничего? — спросил Дэн, и пальцы его с силой сжали подлокотники кресла.

— Если и были у меня какие-то таланты, то, похоже, все вышли. — Гальяно пожал плечами.

— И не чувствуешь ничего? Ничего особенного?

— Нет. — Он задул ближайшую свечу, потянулся за хрустальным шаром. — Прости, братан, но, похоже…

Слова застряли в горле, а руки, сжимающие шар, налились чугунной тяжестью. Там, в хрустальной сердцевине шара, он вдруг увидел не отражение свечей и не свою вытянутую физиономию, он увидел другой мир. В этом мире было неспокойно, в нем бушевали смерчи и шел снег. Или не снег, а пепел?.. Зеленые вспышки, корявый силуэт мертвого дерева и парящая в воздухе тонкая девичья фигурка. Он надеялся увидеть будущее, а хрустальный шар показал ему прошлое. Сердце заныло от недоброго предчувствия, а картинка тем временем изменилась. Гальяно больше не видел Ксанку, он видел сгорбленную спину мужчины. Мужчина опирался на черенок лопаты, вся его поза выражала нетерпеливое ожидание пополам со страхом, вот только лица не было видно. Почти у самых его ног из-под земли пробивался зеленый свет. Он становился все ярче и ярче, заполняя собою весь маленький хрустальный мирок, грозясь выплеснуться наружу, разрывая твердый лесной дерн, выталкивая на поверхность что-то большое.

— Гальяно! — Голос Дэна доносился издалека, из совершенно другого мира. — Гальяно, ты в порядке?

Нельзя отвлекаться, нужно смотреть очень внимательно. Смотреть и запоминать. Когда-то давным-давно они с Дэном тоже были там, внутри наполненного пеплом хрустального шара…

…Земля вздрогнула и изрыгнула из своих недр длинный ящик. Нет, не ящик… Сердце замерло, а потом испуганно затрепыхалось в горле. Гроб! Старый, почерневший от времени гроб, почти до самых краев заполненный золотом и драгоценностями, а сверху — самым надежным, самым верным стражем — мертвое тело. Черные лохмотья, черные кости, черные провалы глазниц, а в глазницах оживает, разгорается синее пламя, острыми иглами впивается в кожу, высасывает силы и жизнь.

«Иди ко мне, человечек. Иди вместо меня!»

И он уже готов. Вот прямо сейчас шагнуть в хрустальный мир, по самые локти засунуть руки в россыпь золота и самоцветов, заменить черного стража на веки вечные. Сейчас-сейчас…

— …Гальяно! — Кто-то раздражающе настырный мешает смотреть и слушать, отвлекает. — Гальяно, что с тобой?!

И оплеуха, одновременно сильная и оскорбительная, вышибающая из головы все мысли и желания, разрушающая хрупкий хрустальный мир.

Гальяно пришел в себя, когда хрустальный шар взорвался у него в руках, просыпался на стол тысячей осколков.

— Мама дорогая! — Он откинулся на спинку кресла, вытер выступивший на лбу пот и только потом посмотрел на стоящего по ту сторону стола Дэна.

— Ты что-то видел? — Дэн был не бледный даже, а серый. — Ты ее видел?!

Прежде чем ответить, Гальяно смахнул со стола осколки, закурил.

— Видел. — Он кивнул. — Там, в шаре… Как в тот раз… на гари, в самую темную ночь. — Это был не призрак, это было видение, как воспоминание о прошлом. Понимаешь?

Дэн молча кивнул, выбил из лежащей на столе пачки сигарету, тоже закурил.

— Воспоминания? Только лишь? — В его голосе слышалось отчаяние.

— Не только. — Гальяно сглотнул колючий ком. — Там был мужик. Я видел его со спины и не могу сказать точно, кто он такой. У него была лопата, и это точно не Лешак.

— Почему?

— Лешак выше и крупнее.

Дэн смотрел в черный провал окна, слушать про мужика с лопатой ему было неинтересно, он хотел слушать только про Ксанку.

— А еще я, кажется, знаю, что там под землей. — Дым от их с Дэном сигарет не спешил развеиваться, сплетался полупрозрачными жгутами, превращался в мертвое дерево, то самое дерево с Чудовой гари.

— Что? — спросил Дэн, не отводя взгляда от окна, не обращая внимания на призрачное дерево.

— Там гроб, заполненный драгоценностями, золотом, украшениями. Под завязку почти заполненный. — Руки дрожали, сотканное из дыма дерево пошло рабью, растаяло в полумраке кабинета.

— Гроб?..

— Помнишь, Туча рассказывал, как видел, что из-под земли поднимается что-то большое и длинное? Он видел этот гроб, я в этом почти уверен. Но это еще не все. — Гальяно затянулся глубоко, до боли в легких. — Там в гробу — покойник. Обгоревший, почерневший… Я видел его, как тебя сейчас, и он меня тоже видел, разговаривал со мной.

— Как разговаривал? — Лицо Дэна было сосредоточенным.

— Зазывал в гости, предлагал сменить его на боевом посту.

— На каком боевом посту?

— Он сторожит это золото. Это его золото! Понимаешь?

— Это он тебе сказал?

— Это я сам знаю. Бывает так: знаешь, но не можешь объяснить откуда.

— И кто он?

— Понятия не имею. — Гальяно пожал плечами. — Он забыл представиться.

— Обгорелый, почерневший…

— Мне так показалось.

— Чудо?

— Тот, кого сожгли в лесу в восемнадцатом? — Свободной рукой Гальяно помассировал переносицу. — Тот, чье тело так и не нашли?

— Похоже на то, — Дэн кивнул.

— Даже очень похоже, и понятно становится кое-что.

— Что?

— Что немцы искали в сорок третьем. Зачем Суворов ходил в лес. Вот за этим чертовым гробом! Вернее, не за гробом, а за тем, что в нем хранится. Клад они искали!

— А откуда там вообще клад?

— Да мало ли откуда! Граф Шаповалов, прежний владелец усадьбы, был очень состоятельным человеком. Это раз. Красноармейцы до него могли еще кого-нибудь потрясти. Это два. Может, граф сам богатство припрятал от греха подальше, а может, Чудо не захотел делиться награбленным с советской властью.

— Так сильно не захотел, что сам в гроб улегся? — усмехнулся Дэн. — И зачем в гроб? Странно…

— А в этом деле все странно, с самого первого дня. И гроб, мне кажется, еще не самая большая странность. Про гарь и блуждающий огонь мы ведь так ничего и не поняли. И про Ксанку… — Гальяно бросил на друга быстрый взгляд. — Почему-то ведь ее тянуло к гари, кто-то тянул…

— Да, не поняли. — Дэн загасил сигарету, и только сейчас до Гальяно дошло, что друг его курит. Сначала сигару, теперь вот сигарету. — А про мужика что можешь еще сказать? — спросил он. — Кто, по-твоему, это мог быть?

— Не знаю. — Гальяно развел руками. — Кто угодно. Со спины не разобрать. Но, сдается мне, мужик этот знал, что делал. Он ждал, когда гроб поднимется на поверхность.

— А он поднялся?

— Да. Именно так, как и описывал Туча. Вот такой прикольный мобильный гроб.

— И этот мужик получил то, что хотел? Драгоценности, я имею в виду.

— Не знаю. Я не увидел, чем там дело кончилось. Когда покойничек на меня зыркнул и заговорил, мне как-то не до того стало. Меня другое интересует. Откуда у мужика лопата, и что это вообще за лопата.

— Думаешь, это он мог напасть на Суворова?.. Думаешь, это та самая лопата, которой его искалечили той ночью?

— Не знаю. Помнишь, окровавленную лопату нашли у дома Лешака, и все улики тогда были против него, но все равно как-то подозрительно. Никто ведь даже не догадывался, что в той истории мог быть еще один фигурант.

— Сообщник Лешака?

— Может, сообщник, а может, и нет. Эх, не увидел я его лица…

— А Ксанка? — уже в который раз спросил Дэн. — Что она делала в твоем видении? Какой она была?

— Какой? Такой же, как раньше. Она парила над гарью. Помнишь, как в ту ночь? Старик, ты пойми, — Гальяно подался вперед, — это не спиритический сеанс. Я не видел ее дух или призрак, это была картинка из прошлого. Словно чьи-то воспоминания.

— Чьи?

— Не знаю я! — Сколько раз за этот вечер Гальяно уже отвечал «я не знаю». Почти на каждый Дэнов вопрос, кажется. — Прибраться нужно. — Он обвел взглядом осколки хрустального шара. — Где у тебя веник?

Вдвоем они убрались за пару минут.

— Хочешь есть? — Дэн глянул на часы.

— Не откажусь.

— Готовить уже нет никаких сил, но зато у меня имеется на примете отличный ресторан. Поехали?

Предложение Гальяно принял с энтузиазмом. После спиритического сеанса оставаться дома не хотелось, хотелось развеяться и чего-нибудь кулинарно-изысканного. В конце концов, он приехал в столицу именно затем, чтобы развеяться.

Ресторан Гальяно понравился. Небольшой, уютный, «только для своих». «Своих» в этот вечер оказалось полно, как показалось Гальяно, в зале негде было яблоку упасть. Но Дэн перекинулся парой фраз с метрдотелем, и свободный столик организовался самым чудесным образом в самом чудесном месте, уединенном, но с видом на маленькую сцену, на которой настраивал инструменты джазовый оркестр.

— Ты тут ВИП-персона, — улыбнулся Гальяно, любуясь до хруста накрахмаленными, белоснежными салфетками.

— Я тут один из инвесторов. — Дэн приветливо кивнул проходившей мимо их столика барышне с умопомрачительным декольте. Барышня улыбнулась в ответ, задержала на Гальяно заинтересованный взгляд. Ему хотелось думать, что заинтересованный. — Инвестор и товарищ шеф-повара. — Дэн раскрыл меню, спросил: — Ну, чего желает дорогой гость?

Дорогой гость желал всего и побольше, но взгляд его тут же запутался во множестве незнакомых и непривычных русскому глазу названий.

— Мяса хочу, — сказал он наконец. — Вкусного мяса, — уточнил на всякий случай. — А еще какого-нибудь салатика и выпить.

— Посыл ясен. — Дэн кивнул, подозвал официанта.

Уже через пару минут перед Гальяно дымилась тарелка с запеченным мясом, если верить аромату, очень вкусным мясом, а в пузатых бокалах плескался коньяк.

— Эх, хорошо у вас тут в столицах! — заключил Гальяно, пригубив коньяк. — Чувствуется особенное биение жизни.

— А у вас биение жизни какое-то другое? — усмехнулся Дэн.

— У нас его вообще нет. Рутина, болото, тоска…

— Так, может, останешься? Толковые ребята везде нужны. Тем более с твоими талантами. — Дэн посмотрел на него многозначительно, во взгляде его была тоска, наверное, вспомнил о неудавшемся спиритическом сеансе.

— Может, и останусь. Вот возьму и в самом деле останусь! Понаеду к вам, столичным! Я ж не дурак вроде бы. Руки, ноги, голова — все при мне.

Здесь, в уютном ресторане, под аккомпанемент джазовой музыки все казалось легким и возможным, прошлое отступало, а будущее манило удивительными перспективами.

Вечер тек неспешно, приятели расслабились, размякли от хорошего коньяка и отличной кухни. Идиллию нарушил официант. Он возник перед их столиком с подносом в руках. На подносе лежало два одинаковых конверта.

— Просили передать. — Официант бережно, точно хрустальную вазу, поставил поднос на середину стола.

— Нам? — удивился Гальяно.

— Вам. — Официант кивнул.

Конверты были необычные, из черной, шелковистой на ощупь бумаги, с золотым тиснением и самыми настоящими сургучными печатями.

— Господину В. Гальянову, — прочел Гальяно.

— И господину Д. Кирееву, — подхватил Дэн, с интересом разглядывая конверты.

— Это любовная записка от шеф-повара? Крутой у вас тут сервис!

— Это не от шеф-повара. — Дэн вскрыл адресованный ему конверт, углубился в чтение. С каждой секундой выражение его лица становилось все более сосредоточенным.

— Ну, что там? — спросил Гальяно. Открывать свой конверт ему вдруг расхотелось.

— Прочти. — Дэн отложил письмо, разлил по бокалам коньяк.

— Что-то серьезное? — Гальяно взломал сургучную печать.

— Как минимум, необычное.

— Вот только необычностей нам и не хватало для полного счастья, — буркнул он и развернул письмо.

Гальяно прочел раз, потом другой, вдохнул, выдохнул, поверх письма посмотрел на Дэна, наблюдавшего за его реакцией.

Письмо было предельно коротким, предельно вежливым и предельно информативным. Некий Алекс Книт, делопроизводитель Степана Владимировича Тучникова, от лица своего шефа приглашал их провести несколько недель в некоем загородном поместье «Волки и вепри». Дальше шел адрес поместья — как будто они могли его забыть! — и контактные телефоны делопроизводителя. По всей вероятности, даже со старыми друзьями господин Тучников нынче предпочитал общаться исключительно через секретаря. Что поделать, у богатых свои причуды.

Туча, или, как значилось в письме, Степан Владимирович Тучников, был не просто богат, а очень богат. Гальяно своими собственными глазами видел его фамилию в списке миллионеров Форбс, и не на последней строчке, надо добавить. Туча унаследовал свою империю от отошедшего от дел по причине болезни отца. Поговаривали, что унаследованное Степан удвоил, а то и утроил, что был он не просто богат, но еще хитер и ловок. Это их-то Туча! А еще был он замкнут, избегал прессы и публики, вел уединенный образ жизни где-то на собственном острове посреди Средиземного моря.

Туча был единственный из их четверки, кто после расставания так больше и не вышел на связь. Ладно раньше, в дикие девяностые! Но сейчас, в просветленный двадцать первый век, когда миром правит Интернет… Гальяно специально завел странички в самых популярных соцсетях в надежде, что когда-нибудь блудный Туча все-таки объявится.

И он объявился! Вот таким старомодным, но не лишенным изящества образом. Туча, олигарх, чудак и, по слухам, мизантроп, приглашал их в гости. И не куда-нибудь на остров в Средиземном море, а в их прошлое…

— Как тебе ход конем? — Гальяно залпом выпил свой коньяк. — Тебя, я так понимаю, тоже в гости приглашают?

— Приглашают. — Дэн побарабанил пальцами по письму, а потом спросил у ошивающегося поблизости официанта: — Вы видели, кто передал эти конверты?

— Видел, — официант кивнул.

— Можете его описать?

— Я могу его вам даже показать. Вон тот молодой человек. — Он мотнул головой в сторону барной стойки. Там спиной к ним сидел какой-то тип. Точно почувствовав направленные на него взгляды, он обернулся, приветственно взмахнул рукой.

— Просто какой-то вечер чудес! — Гальяно торопливо встал из-за стола. — Дэн, ты видишь, что это за перец нам машет?!

— Вижу! — Дэн улыбался от уха до уха.

А тип тем временем отклеился от барной стойки и неспешным шагом направился к их столику.

— Ну, привет, друг! — Он заключил обалдевшего Гальяно в крепкие мужские объятия. — Дэн, рад тебя видеть, старик!

— Матюха! — заорал Гальяно на весь ресторан. — Матюха, каким шальным ветром тебя сюда занесло?

Он отстранился, пропуская к Матвею Дэна, с жадным любопытством отмечая, каким стал третий из их славной четверки.

Матвей почти не изменился. Только лишь возмужал. Так ведь все они возмужали, черт побери! Не безусые юнцы, чай!

— Сейчас все расскажу. — Матвей уселся на услужливо придвинутый официантом стул. — Налейте-ка мне чего-нибудь покрепче за встречу!

Матвей

Алена улетела на стажировку в Канаду. Аж на три месяца улетела, оставив Матвея сиротинушкой. Без любимой жены и жизнь была не в жизнь, и наступившее лето уже не казалось таким долгожданным и привлекательным. Видя хандру мужа, Алена даже пыталась отказаться от стажировки, но Матвей не позволил. Он как никто другой знал, что значит для нее профессия. Кардиохирург — шутка ли! Отличный, между прочим, кардиохирург! А заграничные курсы под ногами не валяются. Сегодня откажешься, завтра могут и не предложить. Вот так он Алене и сказал, собственноручно помог упаковать чемоданы, лично отвез в аэропорт, всю дорогу шутил и веселил поникшую Алену и, только оставшись один, дал волю чувствам — захандрил.

В пустой квартире без любимой жены было одиноко и даже как-то неуютно, в офисе — душно и малолюдно. Лето и свалившаяся на город небывалая жара разогнали всех клиентов, и теперь на работу в офис Матвей ходил скорее по инерции, чем по долгу службы.

Тот пятничный день тянулся особенно долго. Матвей уже собирался закрыть контору и с баночкой холодного пива завалиться на диван перед телевизором, когда стоящий на его рабочем столе ноутбук тихо пискнул, извещая о новом электронном письме. Адрес отправителя был Матвею незнаком, и какое-то время он раздумывал, отправить ли письмо в папку «спам», прочесть прямо сейчас или уже после выходных. Любопытство взяло верх над ленью. Любопытство и данное Алене честное слово.

Идея завести сайт, рекламирующий услуги его маленького детективного агентства, принадлежала именно Алене. Она свято верила, что будущее за высокими технологиями и что тратить деньги нужно не только на закупку новейшего «шпионского» оборудования, но и на рекламу агентства на просторах Всемирной паутины.

Сайт работал уже три месяца, но от этого клиентов не становилось больше, на контактный адрес большей частью слали всякий рекламный мусор, от которого сам Матвей или его секретарь Люся избавлялись в начале каждого рабочего дня. Если бы не данное Алене обещание, Матвей бы уже давно забросил это дело, но Алена верила в успех их затеи, и он каждое утро исправно заглядывал на стильную и весьма симпатичную страничку собственного полудохлого сайта.

— Спам, — сказал Матвей полувопросительно и кликнул по мигающей в углу монитора иконке с изображением конверта.

Это письмо не было спамом. Мало того, в этом письме имелось весьма соблазнительное предложение. Некий Алекс Книт, секретарь клиента, пожелавшего сохранить инкогнито, предлагал господину Плахову работу по розыску двух человек. Аванс за работу был обещан весьма солидный и в случае удачного выполнения заказа у Матвея появлялись все шансы сделать наконец ремонт в их с Аленой «двушке». Смущал его лишь один-единственный момент: в случае согласия аванс ему надлежало снять с некоего виртуального счета, опять-таки анонимного и не опознаваемого. Однажды Матвей уже принял подобного рода предложение. Не то чтобы он сильно пожалел о тогдашнем своем решении, ведь благодаря этому в его жизни появилась Алена, но случившееся с ними год назад до сих пор вспоминал с дрожью в сердце. И вот опять непонятный счет, анонимный наниматель.

Матвей шкурой чуял: на письмо нужно отвечать быстро, возможно, даже сиюминутно, а впереди выходные и практически никаких планов на жизнь. Была не была!

Он был осторожен и дипломатичен, наводящие вопросы задавал корректно и предельно тактично, но в то же время настойчиво. Играть вслепую в не пойми какую игру отказывался, но был готов к переговорам. Матвей несколько раз перечитал свой ответ, кликнул на «отправить» и откинулся на спинку кресла. Выключать ноутбук он не спешил. Мало ли, вдруг анонимный заказчик выйдет на связь.

Интуиция не подвела. Ноут призывно пискнул уже через двадцать минут. На сей раз письмо оказалось совсем коротким, по сути оно состояло из одного-единственного предложения. «Вас хочет нанять Степан Владимирович Тучников». Вот каким был ответ.

Матвей со свистом втянул в себя воздух, задумчиво взъерошил волосы. Туча! Его хочет нанять на работу Туча! Вот такие удивительные дела!

Он не стал отвечать тем же днем, решил обмозговать все на выходных. Матвей знал, каким человеком стал Туча, не единожды читал о нем в газетах и Интернете. Единственный из их четверки, кто ушел, не прощаясь, кто не вышел на связь ни спустя год, ни спустя десять лет. Хотя нет, отчего же?! Вот он и вышел. Даже собирается предложить ему, Матвею, какую-то работу. Сказать по правде, первым желанием было послать Тучу с его приобретенным снобизмом и миллиардами куда подальше, может, вообще не отвечать на письмо. Ведь когда-то они были друзьями, столько пережили вместе, пуд соли съели, а теперь что же? Теперь единственное, на что способен Туча, это на сухое, отдающее казенщиной письмо. Да и то написанное не собственной рукой, а рукой секретаря. Обидно. Чертовски обидно, если уж начистоту.

Рабочий почтовый ящик Матвей следующий раз отрыл только ночью. И ведь не собирался вовсе. С какой это стати заниматься делами посреди выходного дня?! Но вот дернул черт.

В ящике было одно-единственное письмо, все от того же Александра Книта. Секретарь Тучи извинялся за то, что господин Тучников не может связаться с господином Плаховым лично по причине перенесенной тяжелой операции, но передает привет и настоятельно просит не отказываться от предложения, потому как дело, которое он собирается расследовать, весьма важное и касается событий тринадцатилетней давности.

События тринадцатилетней давности… Под ложечкой засосало, а открытое по случаю выходного пиво вдруг начало немилосердно горчить. Не хотел он ничего знать про события тринадцатилетней давности. Его бы воля, он бы забыл даже то, что знал. Но Туча просит о помощи, пусть даже таким слишком уж формальным способом, но ведь просит же. Деньги предлагает приличные… Впрочем, деньги — это ерунда. Нет, они, конечно, никому не помешают, но брать деньги у друга, пусть даже и такого чудного, как Туча, он не станет.

Матвей открыл еще одну банку пива и включил Скайп. Они общались с Аленой по Скайпу каждый божий день. Так обоим было проще пережить расставание, так обоим казалось, что разделяют их не моря-океаны, а всего несколько километров. Алена про ту давнюю историю знала если не все, то почти все. Как-то так получилось, что Матвей рассказал ей то, что не рассказывал больше ни единой живой душе.

— И что ты решил? — Жена была встревожена, но Матвей чувствовал, что она поддержит его при любом раскладе.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Наверное, соглашусь.

— Самая темная ночь должна наступить этим летом. — Алена не спрашивала, она констатировала факт, и Матвей вдруг пожалел, что рассказал ей об их давних приключениях. Нет, не потому что не доверял, просто теперь она станет переживать, волноваться. А зачем же ей волноваться за него?! У нее поводов для переживаний и так хватает. Заграничная стажировка как-никак.

— Я думаю, ты должен согласиться. — Алена улыбнулась с экрана ноутбука. — Та история ведь не закончена. Правильно?

Матвей молча кивнул. Так и есть, теперь, уже будучи взрослым и умудренным некоторым жизненным опытом, он понимал, не все так гладко и разумно, как рассказал ему тринадцать лет назад следователь Васютин. У него не раз возникали вопросы, на которые, как бы он ни врал самому себе, до сих пор хотелось получить ответы.

Кем на самом деле был Турист? Почему той ночью в руках у него оказалось оружие? Почему показаниям его следствие поверило так быстро и безоговорочно? И самое главное, почему им не позволили проститься с Ксанкой? Пусть Васютину и не нужно было их присутствие на опознании, но этот неплохой и незлой в принципе мужик запросто мог организовать им последнюю встречу. Мог, но не стал… Пощадил их чувства? Или причина в чем-то другом?

Вопросов было много, ответов на них у Матвея не было, а тут такой шанс. И Алена не возражает. Кажется, не возражает. Если не брать во внимание этот тревожный блеск в ее глазах и настороженную складочку между бровями. Да, она волнуется, но она знает его лучше остальных. Знает этот его непрекращающийся зуд и жажду приключений.

— Волноваться незачем, — сказал он и тоже улыбнулся. — Я большой, хорошо подготовленный мальчик, у меня даже есть пушка.

— Я знаю, но ты все равно поаккуратнее там, и про меня не забывай, я всегда на связи. Каждый день, — сказала Алена строго.

— Уяснил, только, знаешь, там глухомань. Во всяком случае, была раньше. Вдруг проблемы какие с Интернетом. Вдруг нет вообще никакого Интернета.

— Это у олигарха-то нет Интернета? — Алена недоверчиво усмехнулась.

— Не забывай, Туча не простой олигарх, а если верить слухам, еще и большой чудак. Он вон вообще на необитаемом острове живет уже который год. Так что с него станется. Если вдруг не выйду на связь, не переживай.

— Буду, — сказала Алена. — Буду переживать. И, знаешь что, если на связь ты не будешь выходить долго, я к тебе прилечу. Плюну на стажировку и прилечу. — Она погрозила Матвею пальчиком, и он подумал, что ведь и в самом деле прилетит. Так что придется олигарху Туче все-таки раскошелиться на какой-никакой Интернет.

Они проговорили с Аленой больше часа, а потом Матвей уселся сочинять письмо Алексу Книту.

Дэн

Они просидели в ресторане до глубокой ночи, а потом всей нетрезвой и шумной командой завалились спать к Дэну. Матвей пытался было вернуться в отель, но Дэн его не пустил. Еще чего не хватало: в кои-то веки собрались все вместе, какой, к чертовой бабушке, отель!

Той душной июньской ночью его терзали самые разные, самые противоречивые чувства, от острой мальчишеской радости до смутной тревоги и ожидания чего-то неизбежного. Туча — молодец! Пусть все эти годы он и держался особняком, пусть не давал о себе знать, но ведь это именно он решил собрать их всех вместе, вернуть в прошлое. Им понадобилось напиться до чертиков, чтобы признаться друг другу и самим себе, что все эти годы самая темная ночь не отпускала никого из них, что она оставила в сердце каждого незаживающую рану, загадала вопросы, на которые до боли, до зубовного скрежета хотелось получить ответы.

Выехали утром следующего дня. Решили не откладывать дело в долгий ящик, а нагрянуть к старому товарищу вот так, нежданно-негаданно. Еще не пришедшие в себя от недавней попойки, с гудящими от похмелья головами, но полные решимости и азарта. Ехали двумя машинами: Дэновой и Матвеевой. Всю дорогу Гальяно кочевал из одного автомобиля в другой, развлекая их профессиональными байками и легким трепом. Привал решили сделать, когда до места оставалось меньше сотни километров. В трубке у ехавшего впереди Дэна раздался бодрый голос Гальяно:

— Перекур, старик!

Дэн свернул на проселок, заглушил мотор. Из запыленной «Ауди» выдрались Матвей с Гальяно.

— Эх, лепота! — Гальяно потянулся до хруста в суставах, запрокинул лицо к блеклому от полуденного зноя небу. — Раздолье!

Даже после попойки и всего нескольких часов сна выглядел словно английский денди, свежо и щеголевато: гладко выбритый, благоухающий дорогим одеколоном. Пижон!

— Я вот все думаю, — в глазах его зажегся уже знакомый Дэну азартный огонек, — Туча наш — тот еще затейник! Тихой сапой ишь чего удумал: собрать всю банду в одном месте, в том самом месте.

— В то самое время, — добавил Матвей многозначительно.

— Думаешь, он узнал что-то новое? — Сердце снова заныло, кольнуло глупой надеждой на несбыточное.

А почему, собственно, несбыточное? Туча богат, у него практически неограниченные ресурсы и, возможно, доступ к информации, до которой простому смертному не добраться никогда. Может, он знает… Может быть, расскажет, где искать Ксанку… Ксанкину могилу…

— Не исключено, — вместо Гальяно сказал Матвей. — Вы же знаете Тучу, он такой… молчит-молчит, а потом как вытворит что-нибудь. Не верю, что он все забыл. Да и непохоже, что забыл, коль уж мы здесь и в карманах у нас приглашения на бал. Он что-то задумал, это факт.

— А мы готовы? — Гальяно протянул им с Матвеем полупустую пачку сигарет. — А, вепри, тряхнем стариной?!

— Мы подготовились. — Матвей приподнял рубаху, продемонстрировав кобуру с пистолетом. — Мы уже не те мальчишки, что были раньше, научились кое-чему. — Он вытащил одну сигарету, передал пачку Дэну.

— Круто! — Гальяно восхищенно присвистнул, потянулся за пистолетом, но получил по рукам и обиженно фыркнул. — Не очень-то и хотелось, мистер Шерлок Холмс.

— Это не игрушка — боевой ствол. — Матвей усмехнулся, одернул рубаху.

— Боевой ствол! Какие мы крутые! Ничего-ничего, Мотя! У меня свое собственное оружие. Может, еще и покруче твоего будет. У кого вот тут, — он постучал себя пальцем по виску, — не опилки, тому пушки не нужны.

— А ухо отстрелить за Мотю? — Матвей сделал вид, что снова тянется к кобуре.

— Боюсь я тебя, — отмахнулся Гальяно и тут же спросил: — Интересно, а что сейчас в усадьбе? Кто-нибудь узнавал?

— Ничего. — Дэн закурил. — Заброшена уже больше десяти лет. После того случая, — он затянулся и зажмурился от сжимающей сердце боли, — после того случая лагерь закрыли. Шаповалова, директора, кажется, даже пытались привлечь к уголовной ответственности за халатность, но потом все замяли.

— Шаповалов этот — хитрый жук, — кивнул Гальяно. — Неудивительно, что выкрутился. Хотя я бы лично его поприжал, порасспрашивал о том о сем.

— Усадьбу взяли в аренду год назад, отреставрировали, довели до ума, — сказал Матвей. — Угадайте кто?

— А здесь и медиумом не нужно быть. — Гальяно пожал плечами. — Кто у нас тут всемогущий?

— Туча? — уточнил Дэн, хотя уже знал ответ.

— Он самый. Я как узнал, что он вернулся в наши палестины, специально проверил по своим каналам. — Матвей кивнул. — Хотел фотографии в Интернете нарыть, но ничего не нашел. Есть только снимки почти пятнадцатилетней давности, а нового ничего.

— Шифруется наш олигарх. Интересно, с чего бы это?

— Скоро узнаем. — Дэн погасил сигарету. — Ну что, по коням?

— Все ж таки не променяю я вольную волю на вашу столичную суету! — Гальяно обвел окружающий их лес влюбленным взглядом. — По коням!

В Макеевке за минувшие тринадцать лет почти ничего не изменилось, разве что посреди деревни вырос новый продуктовый магазин с пластиковыми окнами, кондиционером и крышей из синей металлочерепицы. Жизнь в деревне текла неспешная, размеренная. Старики чинно сидели в теньке на лавочках. По дороге, поднимая столбы пыли, гоняли на великах дочерна загорелые мальчишки. Дремали на заборах разномастные коты, с возмущенным квохтаньем выпархивали прямо из-под колес бестолковые куры. Объезжая пересекающий дорогу выводок гусей, Дэн думал о том, что не отдыхал уже много лет и что запросто мог бы прожить все лето в Макеевке, гоняя наперегонки с местными пацанами, купаясь в реке, отовариваясь пивом в магазине под синей крышей. Мог бы, если бы каждая избушка, каждый изгиб дороги, каждый куст не напоминали ему о том, что произошло здесь много лет назад. Если бы впереди, за поворотом, их не ждало некогда позаброшенное, а теперь заново отреставрированное и заселенное поместье с нелепым названием «Волки и вепри».

Подъезжали, как и в юности, к центральному входу.

— А заборчик-то наш олигарх поменял, — сообщил Гальяно, умостившийся на пассажирском сиденье в Дэновой машине.

Забор и в самом деле поменяли. Он и раньше-то был не низкий, а сейчас поражал воображение своей неприступностью и понатыканными по периметру камерами наблюдения. Ворота тоже поставили новые, массивные, раздвижные.

— Да, охраняет неприкосновенность арендованного жилища Туча очень хорошо, — усмехнулся Дэн.

— Я слышал, он нынче любит уединение, — поддакнул Гальяно. — Остров прикупил, от папарацци скрывается. Может, посигналить?

— Зачем? Нас и так видят. — Он указал на камеру наблюдения.

— Неприступная крепость какая-то! — Гальяно пожал плечами, едва не по пояс высунулся из машины, заорал: — Эй, есть кто живой?! Отпирай ворота!

— Да угомонись ты! — Дэн дернул его за рукав. — Сейчас откроют.

Глаз видеокамеры изучал их довольно долго, Гальяно успел закурить и почти полностью выкурить сигарету, а потом стальные ворота бесшумно разъехались, пропуская их на территорию поместья. На крыльце переоборудованной, оснащенной пультом наблюдения сторожки стоял детина в камуфляже. Детина смотрел на них с подозрительным прищуром — того и гляди потребует показать документы. Не потребовал, лишь приветственно махнул рукой и скрылся в сторожке, а Дэн направил автомобиль в сторону дома.

Несмотря на то, что забора и будки охранника коснулись глобальные изменения, с домом и флигелями Туча обошелся максимально бережно. Если и была проведена реставрация, то очень деликатная, почти незаметная глазу. Даже цветы на клумбах, кажется, колосились те же самые. Дэн глянул на заросшую одуванчиками лужайку, и сердце снова сжалось от боли. Всего на мгновение, на какую-то долю секунды, ему показалось, что посреди лужайки он видит Ксанку. Показалось…

На территории поместья было подозрительно тихо, за все время Дэн не увидел ни единой живой души. Он, конечно, не рассчитывал, что усадьба под завязку населена жильцами, но царящая вокруг тишина давила на уши и вселяла в сердце тревогу.

— Как-то малолюдно у них тут, — сказал Гальяно и выпрыгнул из машины. — Но в целом ничего почти не изменилось. Скажи, братан!

Дэн кивнул в ответ и тоже выбрался из машины. От припаркованной рядом «Ауди» к ним уже спешил Матвей.

— Мне кажется или нам здесь не рады? — Гальяно обвел взглядом пустой двор. — Где фанфары? Где хлеб-соль?

— Мы же только завтра должны были приехать, — напомнил Матвей. — Нас просто еще не ждут.

Он ошибся — их ждали. Дверь особняка распахнулась, и на крыльцо вышла девушка в строгом, почти мужского кроя брючном костюме. Была она миниатюрная, элегантная, стильная и… холодная как айсберг. Во всяком случае, Дэну так показалось. Пока незнакомка приближалась к ним неспешным шагом, он успел ее рассмотреть и еще раз утвердиться в правильности первого впечатления. Аккуратные черты некрупного лица, карие глаза, тронутая золотистым, явно нездешним загаром кожа, прямая челка, белые волосы до плеч. Или не белые, а выбеленные, кто ж разберет этих женщин? Блондинка смотрела прямо ему в глаза, по-мужски, внимательно и чуть настороженно, на ее почти идеальном лице не было и тени улыбки.

— Добрый день. — Дэн решил, что нужно брать инициативу в свои руки. Он даже улыбнулся незнакомке. — А мы…

— Я знаю. — Она кивнула, накрашенные бледно-розовой помадой губы растянулись в напряженной и какой-то неискренней улыбке. — Вы — гости Степана. — В ее хрипловатом голосе слышался едва уловимый акцент. Дэн не мог понять, какой именно, но в том, что барышня не из здешних краев, был почти уверен.

— Мы должны были приехать только завтра, — поддержал Дэна Матвей, — но вот так получилось. — Он развел руками. — Не удержались, явились раньше. Меня зовут Матвей Плахов, — он кивнул незнакомке.

— Очень приятно. — Она протянула Матвею руку. На тонком запястье блеснули изящные часики. — Степан сказал, что вы скорее всего приедете именно сегодня, поэтому у меня все готово. Я Алекс, Алекс Книт. Это я вела с вами переписку.

Вот те раз! Дэн посмотрел на девушку с возрастающим интересом. Они-то думали, что Алекс Книт — это мужчина, а тут такая нордическая пава.

— Алекс — это Александра? — вперед выступил Гальяно. Он сиял как начищенный пятак, а своей элегантностью грозился затмить всех в радиусе ста километров. Даже вот эту паву. — Должен признать, у Тучи, то есть у Степана, хороший вкус, если в качестве секретаря он выбрал такую… — он склонился перед барышней в галантном поклоне, — такую красавицу. Я — Василий Гальянов, но для вас, Алекс, я просто Гальяно.

— Рада встрече, Гальяно. — Взгляд барышни потеплел, а улыбка сделалась не вымученно-вышколенной, а чуть более искренней. — Вы совершенно правы, мое полное имя Александра, но друзья и близкие зовут меня Алекс.

— И я могу? — Гальяно хитро сощурился. — Могу рассчитывать на то, что меня примут в эту когорту избранных?

Вот ведь жук! Дэн постарался скрыть усмешку. Похоже, сердечные раны их друг Гальяно залечит очень скоро. Вполне вероятно, что не без помощи этой иностранки с почти безупречным русским.

— Вы уже в этой когорте. — Алекс кивнула. — Друзья Степана — мои друзья. — Она вопросительно посмотрела на Дэна. — Господин Киреев, я правильно понимаю?

— Рад знакомству, Алекс. — В отличие от Гальяно, Дэн не стал лобызать протянутую руку, лишь осторожно коснулся тоненьких наманикюренных пальчиков. Вопреки ожиданиям, рукопожатие у субтильной Алекс оказалось крепким, почти мужским. — Надеюсь, мы вас не слишком затрудним?

— Нисколько. — Она покачала головой. — Как я уже говорила, у меня все готово к вашему приезду. Я даже не поехала с остальными, чтобы встретить вас. — По фарфоровому личику Алекс пробежала тень.

— Позвольте спросить, а куда уехали остальные? — Матвей многозначительно посмотрел сначала на Дэна, потом на вмиг посерьезневшего Гальяно.

— В город, на поминки. — Алекс говорила сухо, точно зачитывала вырезку из газетной статьи. — Сегодня сорок дней с момента смерти давнего знакомого Степана. Они познакомились здесь, в поместье. Думаю, вы тоже должны его знать. — Она замолчала, посмотрела на них выжидающе.

— О ком вы, Алекс? — Матвей на правах частного детектива взял бразды разговора в свои руки.

— О Максиме Суворове. Степан рассказывал, что когда-то давно он был у вас воспитателем.

— Командиром, — машинально поправил ее Гальяно. — Суворов был командиром отряда вепрей, нашего отряда. Что с ним случилось? Несчастный случай? Он ведь еще молодой был. Или последствия травмы? — Теперь уже Гальяно обвел их с Матвеем встревоженным взглядом.

— Максима убили. — Алекс сказала это так спокойно и так равнодушно, точно и в самом деле цитировала им заметку из газеты. Заметку или некролог…

Дэну вдруг захотелось встряхнуть эту нордическую куклу за хрупкие плечи, заорать что-нибудь злое и грубое. Человека убили, а она стоит тут разряженная, стильная, с этим своим дурацким иностранным акцентом…

— Как убили? Кто? — в один голос спросили Матвей и Гальяно.

— Я не знаю. — Она пожала плечами. — Идет следствие. Степан тоже подключился. Наверное, он рассчитывает и на вашу помощь, господин Плахов. Вы же частный детектив.

— Зовите меня Матвеем, не нужно официоза. Если Туче… если Степану нужна наша помощь, мы поможем. Ведь так же, ребята? — Он обернулся, посмотрел на них вопросительно.

Дэн ограничился кивком. А что еще говорить, когда и так все ясно? Туча позвал их в поместье не за тем, чтобы предаваться воспоминаниям, в усадьбе произошло еще одно убийство. Или не в усадьбе?..

— Где нашли тело? — спросил он, почти с отвращением всматриваясь в вежливо-равнодушное лицо Алекс.

— Возле Чудовой гари. Если вам это о чем-нибудь говорит. — Наверное, она почувствовала его неприязнь, потому что мгновенно подобралась, как кошка, готовая к прыжку. Кошка, которой наступили на хвост, на ее белый, пушистый хвост…

— Нам говорит, — Дэн кивнул. Сказать по правде, он ожидал такой ответ.

— Самая темная ночь, — мрачно сказал Гальяно.

— Простите? — Алекс удивленно приподняла бровь.

— Скоро начнется самая темная ночь, — сказал Дэн максимально вежливо. — Степан вам ничего про нее не рассказывал?

— Нет.

— А вы полюбопытствуйте.

— У меня нет привычки задавать боссу лишние вопросы. Все, что мне нужно, я узнаю сама, — сказала Алекс со значением и тут же радушно улыбнулась: — Что же я держу вас на пороге?! Позвольте, я покажу вам ваши комнаты, а потом распоряжусь насчет обеда.

Она развернулась на каблуках и, не дожидаясь, пока они двинутся следом, пошагала в сторону флигеля. Того самого флигеля, в котором они жили тринадцать лет назад.

— Ох, чует мое сердце недоброе, — проворчал Гальяно. — Ох, и аукнется нам еще эта история.

— Аукнется, — согласился Дэн. — Тут и к бабке не ходи. Но убит Суворов, и если Туче нужна наша помощь, мы ему поможем.

— Поможем. — В голосе друга послышалось что-то такое… Странное. Не неуверенность и не страх перед неизвестностью, а какая-то прозрачная, несвойственная легкомысленному Гальяно тоска. — Интересно, кого мы тут еще встретим из старых знакомых.

Вот и причина его тоски. Неужели прекрасная Мэрилин до сих пор тревожит сердце этого отпетого ловеласа? Первая любовь… Ему ли не знать, какой крепкой, какой горькой может она быть…

Снаружи флигель казался прежним, но внутри был полностью перепланирован. Теперь в нем имелось три просторных, комфортабельных комнаты со всеми удобствами и что-то вроде гостиной в том конце здания, где раньше располагались душевые. Похоже, Туча заранее готовился к их приезду. Дэн был почти уверен, что он готовился. Еще до гибели Суворова… В таком случае позвал он их по какой-то другой причине.

— А круто тут! — Гальяно толкнул ближайшую к ним дверь, шагнул в просторную комнату. — Чур, это моя! Мы же именно здесь раньше жили, если не ошибаюсь. Вон и липа наша, — он кивнул в сторону распахнутого настежь окна.

— Наша, — согласился с ним Дэн и обернулся к застывшей за их спинами Алекс. Она наблюдала за ними со смесью удивления и интереса. Ну конечно, откуда иностранной паве понять, что они чувствуют, вернувшись в это место. Да и стоит ли ее за это винить? — Мы жили здесь когда-то давно, — пояснил он.

— Ностальгия, я понимаю. — Она вежливо улыбнулась.

— Не ностальгия, — в их разговор вмешался Матвей, — гораздо большее.

— Наверное. — Алекс не стала спорить, бросила быстрый взгляд на наручные часы. — Вы пока обустраивайтесь, осматривайтесь, а через полчаса подходите к главному корпусу, я распоряжусь, чтобы тетя Лида накрыла вам в общей столовой.

— Тетя Лида? Та самая, что ли? — просиял Гальяно.

— Не знаю, та самая или нет, — Алекс развела руками, — но работает она в поместье уже много лет.

— У нее еще сын есть, тезка мой, тоже Василием зовут.

— Значит, она самая.

— И как самочувствие тети Лиды? — поинтересовался Матвей.

— Кое-какие проблемы есть, конечно, но в целом все хорошо.

— Вот и славно, что все хорошо. Приятно слышать, что хоть у кого-то в этом доме все хорошо.

— Хоть у кого-то? — Алекс вопросительно приподняла бровь. — Смею вас заверить, все обитатели поместья довольны и счастливы.

— Особенно Суворов, — не удержался Дэн от сарказма.

— Максим не жил в поместье, — Алекс посмотрела на него строго и, кажется, с укором. — Степан нанял его охранником, он работал сутки через двое. Они с женой жили в городе.

— С женой? — спросил Гальяно, и голос его предательски дрогнул.

— С Еленой. Наверное, ее вы тоже должны помнить, Степан говорил, что когда-то она работала здесь медсестрой.

— А сейчас кем же она работает? — Гальяно задумчиво смотрел в окно.

— Врачом в городской поликлинике и пару раз в неделю приезжает в поместье по просьбе Степана.

— У Степана проблемы со здоровьем? — поинтересовался Матвей. — Вы писали, что он перенес операцию.

— Нога. Старая травма. Раньше она его не беспокоила, но последний год вернулись боли, пришлось делать операцию. Ничего серьезного, но нужна реабилитация, а Лена — реабилитолог, она очень хороший доктор. Массаж, лечебная физкультура, физиотерапия — все в ее власти. Степан рассказывал, что она выбрала такую специализацию, чтобы помочь Максиму… — Алекс осеклась. — Чтобы помочь своему мужу восстановиться после травмы. Когда с ним случилось то несчастье, Лена как раз перешла на пятый курс мединститута.

— Так она теперь, выходит, Степку на ноги ставит? — спросил Гальяно. — Приезжает два раза в неделю?

— Раньше было так, а сейчас, после этой трагедии, Степан настоял, чтобы Лена взяла отпуск и поселилась в усадьбе. Так для всех будет лучше: Степан под врачебным присмотром и Лена с близкими людьми. Вы простите, у меня еще дела. — Алекс виновато улыбнулась. — Думаю, Степан вам сам все расскажет, когда вернется из города.

Она была уже у двери, когда ее окликнул Матвей:

— Скажите, Алекс, а в этом доме есть Интернет?

— Конечно. — Казалось, ее удивил этот вопрос. — И в центральном здании, и в вашем флигеле. Если возникнет такая необходимость, я предоставлю вам самый современный компьютер.

— Спасибо, мне не нужен самый современный компьютер. — Матвей застенчиво улыбнулся. — Мне нужна лишь возможность выхода в Интернет. Моя жена сейчас в Канаде, Скайп придется очень кстати.

— Понимаю, — Алекс кивнула. — Это очень важно, чтобы у близких людей была возможность пообщаться.

— А вы сами откуда? — неожиданно для себя спросил Дэн.

— Я выросла в Бостоне. Мои родители эмигрировали в Штаты, когда я была еще ребенком. А почему вы спрашиваете, Дэн?

— У вас нездешний акцент. Он едва заметен, он все же он есть.

— Да, от некоторых вещей сложно избавиться. — Алекс пожала плечами и вышла из комнаты.

Гальяно

Гальяно подошел к настежь распахнутому окну, пристроился с сигаретой на подоконнике, рассеянно обвел взглядом старый парк.

Мэрилин здесь. Мэрилин здесь, и она замужем. Была замужем, а теперь вот вдова… Как все сложно и как странно! Он думал, что забыл, что изжил из своего сердца то давнее, пахнущее росой и луговыми травами чувство. Он думал, что забыл Мэрилин почти в тот самый момент, как шагнул за ворота поместья. Она ему даже не снилась. Если только пару раз. А стоило этой красотке Алекс упомянуть имя Мэрилин, как в душе что-то всколыхнулось, заволновалось, а потом затопило Гальяно с головой. Волна смешанных и не до конца ему самому понятных чувств вымыла из памяти даже образ коварной Любаши, точно и не было ее в его жизни. Любаши не было, а вот Мэрилин…

— Ну, идем?! — в комнату без стука заглянул Матвей, за его спиной маячил Дэн.

— Идем! — Гальяно загасил сигарету, спрыгнул с подоконника. — Про Ваську забыли спросить, — сказал он, выходя за дверь. — Интересно, стал он крутым бизнесменом, как планировал?

— Сейчас спросим у тети Лиды, — сказал Дэн и знакомым жестом провел пятерней по волосам.

Жест этот означал растерянность и настороженность. Гальяно не нужно было быть профессиональным психологом, чтобы это понять. Они все стремились вернуться в прошлое, стремились и боялись одновременно. Как шестнадцатилетние пацаны…

После сумрачной прохлады флигеля на улице было невыносимо ярко и так же невыносимо жарко, Гальяно мысленно порадовался, что ограничился одной лишь белоснежной сорочкой и отказался от пиджака. С легкой завистью он глянул на одетых в простые джинсы и футболки друзей, но тут же себя одернул. Сегодня ему предстояла встреча с Мэрилин. Он просто обязан быть неотразим.

Они как раз подходили к главному зданию, когда стальные ворота пришли в движение, один за другим пропуская на территорию поместья два автомобиля. Из самого первого, громадного черного «Лендровера» вышел незнакомый Гальяно мужик, невысокий, коренастый, с простоватым лицом. Обогнув автомобиль, он распахнул заднюю дверцу, помогая выбраться невысокой рыжеволосой девушке. На ней было маленькое черное платье, слишком маленькое, на взыскательный вкус Гальяно, но, что уж там, выгодно подчеркивающее и идеальную фигурку, и впечатляющую длину ног. Вокруг шеи рыжеволосой незнакомки был небрежно обмотан газовый черный шарф. Наверное, она сняла его с головы, когда закончилась официальная церемония. Или не сняла, а нетерпеливо сдернула. Все движения девушки были нетерпеливыми и раздраженными, точно ей до смерти надоел салон автомобиля и хочется поскорее на волю, на свежий воздух.

Вслед за рыжеволосой, опираясь на трость, из машины выбрался очень высокий мужчина в ладно сидящем, дорогом костюме. В этом поджаром, не имеющем ни грамма лишнего веса гиганте Гальяно далеко не сразу признал Тучу.

Туча изменился больше всех из их компании. Туча изменился почти до неузнаваемости. Из неуклюжего увальня превратившись в этакого… нет, не красавца, для красавца у него были не слишком правильные, чересчур крупные черты лица, да и шрам на щеке не придавал ему изящества, но, черт побери, все перемены, случившиеся с Тучей, явно пошли ему на пользу. Даже хромота, даже шрам — последствия самой темной ночи, даже граничащая с заторможенностью неспешность движений работали на его новый имидж как нельзя лучше. Туча наклонился к рыжеволосой, что-то сказал ей на ухо, а потом медленно, всем корпусом, развернулся в их сторону.

Гальяно затаил дыхание. Одно дело — встретиться с Дэном, который ему почти как брат, или с Матюхой, над которым время вообще не поработало, и совсем другое — с тем незнакомцем, в которого превратился Туча.

Туча смотрел на них немигающим, чуть близоруким взглядом, на его крупном, асимметричном из-за шрама лице не отражалось никаких чувств, и Гальяно вдруг сделалось нестерпимо обидно, что эта встреча не сложилась, что старый друг изменился не только внешне, но и внутренне. Захотелось схватить нераспакованную еще сумку и свалить отсюда куда глаза глядят. Но через мгновение все изменилось. Нет, Туча не расплылся в улыбке, не помахал им приветственно рукой. Вместо этого он отмахнулся от недовольно брюзжащей рыжеволосой девицы и, тяжело припадая на больную ногу, пошагал им навстречу.

— Вот и ладушки, — выдохнул Гальяно с облегчением, — а то я уже было подумал, зазнался наш олигарх.

— Приехали? — Туча замер в метре от них, теперь на лице его читалась радость пополам с нерешительностью. — Ребята, вы приехали, — добавил он и наконец-то улыбнулся.

— А как же мы могли не приехать, когда ты нам приглашения выслал такие красивенькие, такие официальненькие, в черненьких конвертиках, с сургучными печатями! — буркнул Гальяно, заключая Тучу в дружеские объятия. — По-человечески, что ли, не мог написать: «Друганы, страшно соскучился, жажду вас видеть!»

— Я соскучился, — Туча кивнул, — и жажду вас видеть. Вы не представляете, как я вам рад. — Он говорил тихо, так, чтобы никто из его людей не услышал, не уличил большого босса в душевной слабости, но глаза его светились самой настоящей радостью, такую ни с чем не спутаешь.

— Привет, старик! — Матвей дружески похлопал Тучу по плечу. — А вот и мы.

— Это хорошо, — Туча продолжал улыбаться. — Вы даже не представляете, как это хорошо. Как здорово, что вы все приехали. — Он внимательно посмотрел на Дэна. — Я боялся, что за тринадцать лет…

— За тринадцать лет ничего не изменилось. — Дэн шагнул вперед, протянул Туче руку. — Мы не изменились, — добавил он, и Гальяно вдруг захотелось спросить Тучу, а изменился ли он сам.

— Я рад. — Туча стоял в их плотном кольце, здоровенный, тренированный мужик в дорогом костюме, но они сейчас видели перед собой добродушного, немного трусоватого, но ради друзей готового на все Степку Тучникова. На душе потеплело. Теперь все правильно, теперь, когда они все вместе, все у них получится, все будет хорошо.

Туча что-то еще говорил, отвечал на вопросы Матвея и Дэна, но Гальяно не слушал, Гальяно наблюдал, как из второй машины, представительской «Ауди», выбирается рыжеволосый парень.

Васька! Ваську он узнал сразу, несмотря на то, что за эти тринадцать лет тот из сопливого пацана успел вымахать в высокого, совсем уже взрослого парня. На Ваське тоже был черный костюм, но сидел он на нем как-то неловко, чуть кособоко, и галстук сполз набок. Было очевидно, что к костюмам парень не привык. Он торопливо, едва ли не бегом, обошел машину, распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья.

Она почти не изменилась, его Мэрилин. Гальяно хватило одного лишь взгляда, чтобы это понять. Даже траурное черное платье, даже солнцезащитные очки на пол-лица и складочки в уголках губ, эти атрибуты скорби, не портили ее красоту. Мэрилин оперлась на Васину руку, благодарно кивнула в ответ. Она не смотрела по сторонам. Гальяно показалось, что она вообще ничего не видит, не хочет видеть. Замерла возле машины, обхватив себя за плечи, словно замерзла. А может, и замерзла. Когда уходят близкие люди, мир делается холоднее…

Гальяно уже хотел сорваться с места, броситься к Мэрилин, когда к ней подошла незнакомая черноволосая девушка. Миниатюрная, все какая-то нескладная, в мешковатой одежде, в немодных очках и с учительской гулькой на голове — типичная серая мышка. Девушка сделала то, что собирался сделать Гальяно, она обняла Мэрилин за плечи, что-то шепнула на ухо. Та кивнула в ответ, подняла наконец голову. Увидела ли она их? Узнала ли? Проклятые черные очки мешали понять. Гальяно видел ее неподвижное лицо, но не видел глаз, а глаза — это главное. Зеркало души и все такое…

— Лена! — Туча обернулся, посмотрел на Мэрилин долгим, тревожным взглядом. — Лена, посмотри, кто к нам приехал!

Она шла медленно, с выпрямленной спиной, даже в горе не теряя ни шарма, ни стати. Серая мышка трусила следом. Глаза за дымчатыми стеклами очков смотрели настороженно и чуть испуганно.

— Добрый день, ребята. — Подойдя к ним, Мэрилин сняла очки. Она даже нашла в себе силы улыбнуться. — Как хорошо, что вы приехали!

Может быть, Гальяно это только показалось, но на нем она задержала взгляд чуть дольше, чем на остальных. Вспомнила? Узнала?

С Мэрилин они здоровались теплее и душевнее, чем с Тучиной секретаршей. Мэрилин — из той, прошлой жизни, она своя, и она тоже стала жертвой самой темной ночи. Только он, дурак такой, возможно, впервые в жизни не нашел нужных слов, растерялся.

— Ребята, позвольте вам представить Лесю. — Туча легонько приобнял серую мышку за щуплые плечики.

— Очень приятно, — пискнула серая мышка Леся и сделала попытку спрятаться за широкую Тучину спину, но тот не позволил.

— Леся работает на меня, — сказал он и, словно смутившись, торопливо добавил: — То есть она приехала в поместье по моему приглашению. Она историк и архивариус в одном лице, помогает мне разобраться с кое-какой документацией.

— Документацией, касающейся усадьбы? — спросил Дэн.

— И усадьбы в том числе. — Туча кивнул. — Всего, что имеет отношение к этому месту. Понимаете?

— Ты тоже хочешь понять? — Дэн смотрел на Тучу как-то по-особенному.

Гальяно помнил эту их игру в гляделки еще с прошлой жизни. Этих двоих связывало что-то большее, чем дружба, они понимали друг друга лучше, чем остальные. Не то чтобы Гальяно ревновал — им с Матюхой тоже было что вспомнить и обсудить, — просто констатировал факт.

— А ты?

— И я.

— И мы тоже, если вас интересует наше мнение, — усмехнулся Матвей.

— Нас интересует не только ваше мнение, но и твои профессиональные навыки. — Туча кивнул.

— У меня тоже кое-какие навыки имеются. — Гальяно бросил быстрый взгляд на безучастную Мэрилин.

— Я знаю. Алекс собрала на вас полное досье.

— Алекс собрала досье? — Он не удержался от иронии.

Во взгляде Матвея тоже читалось раздражение. Гальяно его понимал: какая-то сопливая девчонка собирала досье на них, асов и профессионалов. Да они сами могли собрать досье на кого угодно!

— Не нужно было собирать досье. Тебе достаточно было просто позвонить нам и спросить, мы бы сами тебе все рассказали. — В голосе Дэна не слышалось раздражения, только лишь констатация факта, но Туча вдруг смутился, лицо его пошло красными пятнами, как в далекой юности, и Гальяно вдруг отчетливо понял — всемогущий и таинственный олигарх Степан Тучников просто стеснялся позвонить им, старым друзьям.

— Ну ты, братан, даешь! — он похлопал Тучу по плечу. — Я ж даже страничку в Одноклассниках завел, чтобы ты меня нашел. В Одноклассниках, на Фейсбуке и в других чертовых соцсетях.

— Я не знаю, как пользоваться этими чертовыми соцсетями. — В голосе Тучи слышалось облегчение. — Но я очень рад, что вы все здесь.

Он хотел еще что-то сказать, но ему помешали.

— Степа! — У рыжеволосой был на редкость противный и капризный голос. Он сводил на нет все остальные ее прелести. — Степа, ты не хочешь представить меня своим друзьям? — Она раздраженно притопнула ножкой, не забыв при этом бросить неприязненный взгляд на мышку Лесю и улыбнуться всем присутствующим мужикам сразу. Улыбка, кстати, у нее была ничего — очень милая.

— Конечно. — Туча вдруг засуетился, чуть отодвинулся от мышки Леси, обнял рыжеволосую за талию. — Ребята, познакомьтесь, это Ангелина, моя… — он запнулся.

— Невеста, — безапелляционным тоном закончила за него Ангелина. — И, пожалуйста, зовите меня просто Линой. Или Ангелом. — Наверное, Гальяно показалось, но она ему подмигнула. Вот ведь оторва! Какой из нее ангел! Угораздило же бедного Тучу.

На лице Матвея читались точно такие же чувства, но он быстро взял себя в руки. Туча ничего не заметил. Дэн улыбался Ангелу-Лине вежливо-равнодушной улыбкой. Примерно так же он приветствовал до этого Алекс.

— Степа, машину в гараж ставить или поедешь еще куда? — Василий подошел к ним незаметно, хитро зыркнул из-под рыжей кудрявой челки, улыбнулся во все тридцать два зуба. — Привет, мужики!

— Ну, здорово, коммерсант ты наш! — Гальяно заключил парня в отеческие объятия. — Вымахал-то как!

— Мамка хорошо кормит. Попробуй тут не вымахать.

— Ты остался здесь? Не уехал?

— Учусь в области на последнем курсе финансово-экономического, а на лето к родителям на побывку приехал. Степану вот помогаю по мелочи. — Василий посмотрел на Тучу почти с обожанием.

— Не по мелочи, не скромничай, Василий, — усмехнулся тот. — Башковитый парень, после учебы думаю его к себе на работу взять. Мне нужны вот такие, башковитые.

— Башковитые всем нужны. — Гальяно кивнул, посмотрел украдкой на Мэрилин. Она снова надела очки, и теперь было не понять, куда она смотрит и о чем думает. Но здесь, на жаре, в плотном черном платье ей явно было тяжело. Пора бы Туче приглашать всю честную компанию в дом.

Точно подслушав его мысли, Туча виновато улыбнулся, сказал, обращаясь исключительно к дамам:

— Девушки, вы идите в дом. Жарко здесь. А мы с ребятами следом…

Мэрилин направилась к дому, словно ждала команды, мышка Леся послушно потрусила следом, и только Ангел-Ангелина строптиво фыркнула, прежде чем неспешной походкой продефилировала к крыльцу. Да, попал Туча. Точно попал…

Они еще немного постояли на самом солнцепеке, разговаривая обо всем сразу, а потом Туча сказал извиняющимся тоном:

— Ребята, вы идите пока в столовую перекусите, а у меня еще есть неотложные дела. Вечером встретимся и все обсудим. Хорошо? — Он смотрел на них так, словно боялся, что они не останутся до вечера, и Гальяно снова почувствовал неловкость и за себя, и за товарища. Все-таки тринадцать лет давали о себе знать.

— Договорились, — Дэн кивнул. — Встретимся вечером и все обсудим. Нам ведь есть что обсудить. Да, Туча?

Тот ничего не ответил, но по глазам стало ясно — разговор их ждет не из легких.

Туча

Как же он ждал этой встречи! Ждал и боялся одновременно. Он всегда стоял особняком, даже в их тесном мире на четверых он далеко не всегда чувствовал себя комфортно, а после того, что сделал отец, после того, как своей единоличной волей обрезал все связывавшие их нити, Туче казалось, что его забыли. Или если не забыли, то поминают недобрым словом, потому что он оказался слабаком, он единственный из них не дошел самой темной ночью до конца, не остановил Лешака, не спас Ксанку, не утешал Дэна. В то время, когда они втроем переживали свое горе и свое взросление, он валялся на больничной койке сначала в райцентре, а потом в дорогущей московской клинике. Поломанная нога болела невыносимо, и загноившаяся рана на щеке ныла и дергалась, но Туча был рад этой боли, принимал ее как наказание за слабость и трусость, за свое неумение идти до самого конца. Может быть, поэтому ни колено, ни рану так и не удалось залечить до конца. На щеке остался некрасивый шрам, а колено, несмотря на ряд проведенных операций, продолжало беспокоить, отзывалось ноющей болью на малейшие нагрузки и смену погоды.

А еще Туча стремительно худел. Он не отказывался от еды сознательно. Все происходило само собой. Процесс, начавшийся еще в лагере, продолжился уже дома, на радость отцу и к мрачному удовлетворению самого Тучи. Как-то незаметно для себя из зала для лечебно-восстановительной физкультуры он переместился в тренажерный зал, а ровно через год набил морду Юрке Измайлову. Набил за дело, хотя теперь уже не мог вспомнить, за какое. После самой темной ночи многие вещи, которые раньше пугали и ставили в тупик, стали казаться Туче мелкими и незначительными. Юрка тоже стал мелким и незначительным. Обыкновенный пакостник, о которого даже руки марать не хочется.

Из-за проблем со здоровьем и постоянных вояжей по больницам школу Туча окончил на год позже остальных. Отец, не оставлявший надежду увидеть сына в роли политика, уже застолбил ему место в МГИМО, но тот решил иначе. Он поступил в Кембриджский университет на факультет истории искусств и науки. Сейчас уже неважно, чего это ему стоило и какую битву пришлось выстоять в борьбе за право решать самому, но неожиданно для Степана, да и, наверное, для себя самого отец вдруг сдался.

— Хочешь быть самостоятельным, будь! — Он смотрел на Тучу с уже давно привычным снисходительным прищуром. — Только коль уж так, то до самого конца. Денег я тебе дам только на первое время, а дальше, извини! Свобода так просто не дается.

Степка знал, что свобода так просто не дается, поэтому не испугался. Выжил, адаптировался, приспособился. Начал подрабатывать сначала в маленькой реставрационной мастерской, потом в антикварном магазине, а потом, уже к самом концу обучения, открыл свой собственный магазинчик «особенных вещей».

Его дар находить и видеть особенные вещи с каждым прожитым годом становился все сильнее. Так под слоем никому не интересной бездарной мазни он безо всяких подручных средств смог рассмотреть шедевр Ван Дейка, а в старой, покрытой паутиной трещин, пылящейся на свалке развалюхе увидеть двухсотлетний шкаф из мореного дуба. Вещи открывали ему свою природу, разговаривали с ним, с готовностью отдавались в его с каждым годом становящиеся все более ловкими и умелыми руки. Благодаря этому дару на родину Туча вернулся если не богатым, то весьма состоятельным и независимым человеком. Теперь, когда Степан точно знал, чего хочет, он мог жить в свое удовольствие, не оглядываясь на отца. И он жил так почти пять лет, приумножая своими собственными руками созданное богатство, радуясь своей тихой и незаметной жизни, почти не общаясь с отцом.

Так было до тех пор, пока отец не заболел. Он приехал к Туче сам, чего никогда раньше не делал. Все еще моложавый и статный, но в каждой черточке его лица уже притаился страх.

— Я болен, — сказал отец, усаживаясь в привезенное из Лондона антикварное кресло и закуривая сигару. Раньше он никогда не курил, берег здоровье.

Туча не хотел ничего слышать про болезнь отца, но приготовился слушать.

— Ты займешь мое место.

— Нет.

— Ты займешь мое место, хочется тебе того или нет! — Отец хмурился.

— У меня свой бизнес.

— Уже нет, я оформил завещание. Теперь у тебя не только твой, но и наш бизнес.

— Чем ты болен? — Ему до последнего хотелось верить, что все это очередной родительский шантаж, что нет никакой болезни, а есть неизживное желание отца вернуть паршивую овцу обратно в стадо.

— Болезнь Альцгеймера. Знаешь, что это такое?

Он знал. Кто же не знает? Но увязать этот страшный диагноз с отцом никак не получалось.

— Я уже прошел все необходимые обследования. Никакой ошибки. Через несколько лет я превращусь в пускающую слюни развалину. Мы должны спешить, Степан. Я многому обязан тебя научить.

Он хотел сказать «нет», но произнес «да», наступил на горло собственной песне, начал учиться тому, чему желал научить его отец.

Это тоже оказалось легко. Особое видение вещей помогало ему принимать верные решения, делать правильные вложения, улучшать то, что можно улучшить, приумножать то, что можно приумножить. Отец ничего не говорил, но был доволен его успехами. Туча видел это в становящиеся все более редкими минуты просветления. К тому моменту, когда светлых минут не осталось вовсе, он уже был готов ко всему, что касалось бизнеса. Единственное, к чему он так и не смог подготовиться, это к общению с людьми. Люди его не интересовали. Или не так: люди интересовали его в гораздо меньшей степени, чем особенные вещи. За годы взросления и становления Туча так и не нажил ни одного друга, не обзавелся подружкой. С девушками было особенно сложно. Он их боялся: до холодного пота, до дрожи в коленках. Даже тех, которые сами стремились к общению. Особенно тех, кто стремился к общению.

Мнения о себе и своей внешности Туча был самого критичного, толстый трусливый мальчик никуда не делся, спрятался за броню тренированного тела, притаился. Мальчик этот был не только трусливый, но и саркастичный. Такие, как он, девушкам неинтересны. Девушкам интересны только его деньги. А нужны ли ему такие девушки? Нет!

Наверное, из-за этой своей нелюдимости и неконтактности Туча и прослыл чудаком и мизантропом. В делах бизнеса он был матерым волком. Или нет, не так. В делах бизнеса он был матерым вепрем, хитрым, изворотливым, нападающим без предупреждения, идущим напролом. А с женщинами все оказалось в разы сложнее…

Так было до тех пор, пока в его жизни не появилась Ангелина. С ней все стало по-другому. Туча и поверить не мог, что так бывает. А когда поверил, сознательно и безжалостно придушил в себе скептика, принялся холить и лелеять робкий росток надежды на то, что и у него все может сложиться как у нормальных людей.

Тогда же, за несколько месяцев до встречи с Алекс и за полгода до знакомства с Линой, Туча взял в аренду старинную усадьбу в русской глубинке, ту самую усадьбу, воспоминания о которой не оставляли его вот уже больше десяти лет. Зачем? Он не мог ответить на этот вопрос даже самому себе. Возможно, потому, что именно там он начал меняться, словно змея сбросил старую шкуру, чтобы переродиться в совершенно другое существо. Может, из-за того, что именно там он узнал, что такое настоящая дружба, а может, из-за дневника графа Шаповалова. Того самого дневника, что пропал так некстати, загадал загадки, но не оставил ответов.

Ответы знал только он, Туча. Только он один из их четверки прочел дневник от первого до последнего слова, сидя у распахнутого настежь окна, в слабом лунном свете вглядываясь в торопливые строчки, пытаясь все запомнить, ничего не забыть.

То, что было в том дневнике, показалось ему чудовищным. Братская любовь, братская ненависть, предательство и вероломство. Все это, все эти человеческие страдания и страсти были связаны с одним-единственным местом, с Чудовой гарью. Еще тогда, задолго до смерти красного комиссара со странным и нелепым именем Чудо, это место уже было гиблым, забирало в плен души, отпуская на волю пустые, бездушные оболочки. Это место ненавидело все живое, оно было квинтэссенцией черного, незамутненного зла. А ребята, все они: и Матвей, и Гальяно, и Дэн, особенно Дэн, — они бы пошли туда непременно, чтобы сгинуть или превратиться в бездушных монстров. Таких, каким стал старший из двух братьев — Игнат Шаповалов.

Решение спрятать дневник родилось на рассвете. У Тучи уже имелся тайник — глубокая щель в основании забора, достаточно вместительная, чтобы в нее влезли и дневник, и пачка денег, последний мамин подарок.

Ребята расстроились. Все, но Дэн больше остальных. Дэн отчего-то особенно остро реагировал на все, что было связано с гарью. Или не с гарью, а с Ксанкой? Сейчас, по прошествии лет, Туча точно знал — гарь и Ксанка связаны, а тогда он мог только лишь догадываться, строить предположения, не имеющие под собой никакой базы.

Хотя отчего же?! Кое-что уже тогда Туча знал наверняка. Ксанка — одна из рода Шаповаловых. Доказательство тому — родимое пятно в виде трилистника. Ведьмин знак… А еще карандашный набросок на полях дневника, портрет Зои Шаповаловой. Ксанка была почти точной ее копией, и то, что девушку так тянуло к гари, не случайно. Игната Шаповалова тоже влекло это место, непреодолимо влекло. Так же как влекло его к Зое, невесте его родного брата Андрея.

Отношения между братьями, сложные, замешенные на любви и ненависти, завораживали и пугали одновременно. Туча часто думал, а способен ли он сам на ту жертвенность и человеколюбие, которые проявил Андрей. Смог бы он простить женщину, изменившую ему с родным братом, а потом растить чужого ребенка, как родного, зная, чей это сын, зная, какая черная кровь течет в его жилах. И ведь не просто растить, а любить всем сердцем, до последнего надеясь, что мужняя и отцовская любовь огнем выжгут уже пустившее корни зло. Туча думал об этом, но так и не мог определить границы своего человеколюбия. Ему всегда было проще апеллировать к логике, а не к чувствам. Его друзьями и помощниками стали не люди, а вещи. С вещами было проще и понятнее, даже с необычными, особенными вещами.

Ксанкин ключ в виде трилистника как раз являлся такой необычной вещью. После прочтения дневника Туча знал, кому этот талисман принадлежал раньше. Зоя Шаповалова, омороченная Игнатом, несчастная, неспособная расстаться с проклятым подарком. Ксанке тоже было тяжело расстаться с ключом. Туча знал это очень хорошо, на собственной шкуре испытал его дьявольскую силу.

Тогда, много лет назад, он сделал все, что было в его силах, чтобы защитить друзей. Он спрятал дневник и надеялся, что на этом все закончится.

Не закончилось. Зря старался…

Самая темная ночь все равно наступила, и Чудова гарь забрала еще одну жертву. А он, Туча, так и не смог никому помочь, не умел отговорить, переубедить, не сумел остановить Лешака и уберечь Ксанку. Он даже не смог попрощаться с друзьями. Сначала не позволил отец, а потом… Какое-то время Туча пытался убедить себя, что все это неважно, что не было никакой дружбы, а только обстоятельства, объединившие их, сплотившие вокруг Ксанки. Но шли годы, а горькое, пахнущее гарью чувство не отпускало. Хуже того, оно пускало корни и все глубже прорастало в неспокойной Тучиной душе, мешая отдаваться любимому делу, не позволяя жить.

А дневник так и остался в тайнике, и не было дня, чтобы Туча не вспоминал о нем, не думал о том, что, возможно, дневник уже уничтожен. Ему хотелось прочесть записи Андрея Шаповалова еще раз, не торопливо, при свете луны, а медленно и вдумчиво, вглядываясь в каждое слово, ища скрытый смысл. Возможно, он уловил суть, но упустил детали. Возможно, детали — это и есть самое главное. Возможно, именно в них ответы на мучающие его вопросы.

Дом на небольшом острове посреди Средиземного моря Туча купил почти сразу, как только вступил в права наследования. Маленькое убежище, позволяющее им с отцом скрыться от назойливых журналистов, неприступная крепость, отдельная вселенная. Странное дело, но именно там, на острове, он все чаще думал о поместье графа Шаповалова. Он даже навел справки и узнал, что дом и что, пожалуй, еще важнее, забор до сих пор находятся в хорошем состоянии. В относительно хорошем, потому что без хозяина даже особенные вещи могут заболеть и испортиться, а что уж говорить об обычном доме!

Усадьбу в Макеевке Туча взял в аренду два года назад, но вернуться в Россию смог только лишь после смерти отца. Весь перелет до Москвы он думал, как оно будет, что он почувствует, когда перешагнет порог старого дома. Внутри ворочалось какое-то странное, щекотное чувство, которое, наверное, было всего лишь нетерпением.

Дом умирал. Туча понял это, стоило только открыть вырезанную в воротах заржавевшую скрипучую калитку. Покосившаяся сторожка, поросший бурьяном двор, покрытые сетью трещин, тронутые плесенью стены, заросли чертополоха там, где когда-то был газон из одуванчиков.

Туча не пошел сразу в дом, он двинулся вдоль забора, присматриваясь, вспоминая. Тайник Степан нашел без труда, не понадобились даже воспоминания, его вело то самое щекотное чувство. Дневник оказался там, где Туча его и оставил, с ним, завернутым в полиэтиленовый пакет, ничего не случилось. Вот он и вернулся в свое прошлое…

Погреб, в котором раньше находился карцер, внешне никак не изменился — все тот же поросший лебедой холм с крошечным вентиляционным окошком. Туча не удержался, не обращая внимания на белоснежные брюки, встал на колени, заглянул внутрь. Внутри было темно и сыро, в нос шибанул почти забытый запах гнили. Туча вздохнул, поднялся с коленей. Нога отозвалась острой болью, напоминая о том, что ползать на коленях ему категорически противопоказано.

Прежде чем зайти в дом, он заглянул в флигель, посидел на своей кровати, прислушиваясь к жалобному стону пружин, посмотрел в затянутое густой паутиной окно. На этом окне когда-то любил сидеть Гальяно. Через него они с Дэном выбирались по ночам в парк для тренировок. На мгновение ему показалось, что все это происходило не в прошлой жизни, а вчера. Сердце защемило от чувства утраты чего-то важного, жизненно необходимого.

Обеденный зал был пуст, гулкое эхо шагов заполошно металось под высоким потолком. Странно, раньше эха не было. Были голоса, звон посуды, бряцанье ложек. Была жизнь…

— Что вы здесь делаете?!

Задумавшись, Туча не сразу заметил, что в доме он больше не один. На пороге, придерживаясь рукой о дверной косяк, стоял немолодой уже мужчина. Льняной, чуть помятый щегольской костюм, шляпа, очки в круглой оправе, как у Леннона или как у Берии. Сравнение с Берией подходило этому человеку больше. Антон Венедиктович Шаповалов, последний представитель древнего рода, сверлил Тучу подозрительным взглядом.

— Добрый день! — Он шагнул навстречу бывшему начальнику и идейному вдохновителю лагеря для трудных подростков. — Я здесь осматриваюсь.

— С какой такой стати, позвольте полюбопытствовать? На каких основаниях?

— На правах нового владельца. — Туча выдавил из себя вежливую улыбку. — А вы не узнаете меня, Антон Венедиктович?

Шаповалов осматривал его долго, с ног до головы ощупывал недоверчивым взглядом.

— Мы знакомы? — Воинственности в его голосе поубавилось.

— Я Степан Тучников, вы должны меня помнить.

— Степан? Степа! — Шаповалов шагнул к Туче так порывисто, что тот на всякий случай попятился. — А я смотрю, машина незнакомая у ворот и калитка нараспашку. Тут же уже много лет никого, с тех самых пор… — Он запнулся. — Ну, ты помнишь, наверное.

— Я помню. — Туча кивнул.

— Заглянул проверить, все ли в порядке. Душа у меня болит за поместье. Вот что они сделали, эти бюрократы?! Какой-то нелепый несчастный случай — и все! Все закрыли, уничтожили. Сколько я жалоб написал, сколько петиций. Ты не представляешь, Степан. — Шаповалов говорил пылко, торопливо. — Каждый год пытался добиться правды. Дом ведь без хозяина пропадает, всему присмотр нужен. Мне все время отказывали, а полгода назад сказали, что есть уже у поместья хозяин. Значит, это ты?

— Значит, я.

— Зачем? Зачем тебе эта развалина?! Я же читал, ты богат, по заграницам все больше…

— Ностальгия.

— И у тебя ностальгия? — Шаповалов невесело усмехнулся. — Значит, правильно я вас тогда воспитывал, если ты до сих пор помнишь, если приехал и купил поместье.

Воспитывал… Казарменная муштра и заплесневелый карцер — вот единственное, что Туча помнил из «воспитания», но спорить не стал. Зачем?

— А что же не появлялся так долго? — Его молчание Шаповалов принял за согласие. — Целый год потерян. Тут капитальный ремонт нужен, реставрация.

— Будет, — сказал Туча неожиданно для самого себя. — И ремонт будет, и реставрация. Я позабочусь.

— Хорошо, — Шаповалов кивнул. — Хорошо, что это ты хозяин. Ты будешь бережно, с уважением. Я тебя знаю. Это ведь не просто дом, для меня это родовое гнездо.

Вот и началась песня про родовое гнездо. Скучно, а с другой стороны, Шаповалов и раньше относился к поместью с особенной трепетностью. А у него бизнес и хронический цейтнот.

— Антон Венедиктович, у меня к вам деловое предложение.

— Слушаю! — Шаповалов подобрался, в глазах его зажегся огонек интереса.

— Мне нужен человек, который все здесь знает, который любит поместье. Я не смогу бывать здесь слишком часто, а ремонтно-восстановительные работы кто-то должен контролировать. Вы не согласитесь стать смотрителем усадьбы? Или управляющим, как вам будет угодно.

Он согласился сразу, не раздумывая ни секунды. Туче показалось, что даже финансовая сторона вопроса его практически не волновала. Наверно, не предложи он Шаповалову ни копейки за его услуги, тот все равно бы согласился.

Шаповалов оказался хорошим управляющим, въедливым, рачительным и очень обязательным. Сроки реставрации укладывались в график, каждую неделю на стол к Туче ложился подробнейший финансовый отчет. Ни разу ему не пришлось пожалеть о том своем спонтанном решении. Шаповалов был отвратительным человеком, но великолепным хозяйственником. Без его помощи ремонт в поместье затянулся бы на годы, потому что в жизни Тучи появилась Ангелина и на какое-то время ностальгия ушла на второй план. Даже дневник Андрея Шаповалова он прочел не сразу, а только лишь спустя месяцы, когда душевные волнения улеглись, а в личной жизни наступило хотя бы подобие первоначального спокойствия.

Первые признаки неминуемо надвигающейся бури появились год назад. Тучу начал преследовать запах, тот самый ненавистный запах гари. Он будил его посреди душной средиземноморской ночи, чудился в аромате Ангелининых духов, невидимыми когтями разрывал грудную клетку, удавкой захлестывался на шее и тянул, тянул обратно в Макеевку.

Туча сопротивлялся сколько мог, а когда наконец понял, что эта битва бессмысленна, попросил Алекс собрать сведения о Гальяно, Матвее и Дэне. Возвратиться в поместье они должны все вместе. Почему-то Туча был в этом абсолютно уверен. Алекс обещала помочь, а если за дело бралась Алекс, то дело это можно сразу считать сделанным. Вот такая чудесная была у нее особенность.

Конечно, правильнее и разумнее стало бы связаться с ребятами самому, но Туча не мог. Вот просто не мог снять трубку и сказать: «Привет, друг! Давно не виделись. Давай встретимся!» Прятался за вечную свою загруженность, прикрывался предстоящей операцией, откладывал, откладывал… Наверное, просто боялся, что старые друзья его не вспомнят. А если и вспомнят, то сделают вид, что не узнали, или и вовсе откажутся от встречи, потому что он предатель, он бросил их в самую темную ночь, не помог Дэну, не уберег Ксанку. Зачем он им такой?

Алекс взялась за дело со свойственной ей решительностью. Уже через пару недель на столе перед Тучей лежало досье на каждого из их четверки. Он перелистывал страницы, вчитывался в сухие, лишенные эмоций строчки, всматривался в знакомые, но все равно изменившиеся почти до неузнаваемости лица. У каждого из них имелась своя собственная налаженная жизнь, двое из них, Дэн и Матвей, были женаты, Гальяно тоже уже целый год встречался с девушкой, а он собирался все испортить, затянуть обратно в их страшное, одно на четверых, прошлое. Они не согласятся…

Они согласились, и Туча вдруг почувствовал одновременно и безмерное облегчение, и необъяснимую тревогу. Теперь он знал наверняка — самая темная ночь в их жизни неминуемо повторится…

Матвей

Обедали в том самом зале, который служил в лагере столовой, только вместо маленьких столиков здесь теперь стоял один огромный, неимоверной длины стол, сервированный как для встречи английской королевы. Да и интерьер изменился в лучшую сторону или, как подозревал Матвей, вернулся к своему первозданному состоянию. Словно в противовес этой пугающей роскоши еда была самой обыкновенной, без изысков, но все равно невероятно вкусной.

Тетя Лида, мама Василия, встретила их как родных: обняла, расцеловала, а потом долго всматривалась в их смущенные таким теплым приемом лица. Сама она почти не изменилась, разве что в рыжих волосах появились седые пряди.

— Я же вас тогда и не поблагодарила, мальчики, — сказала тетя Лида, когда они расправились с обедом и приступили к десерту. — Степана поблагодарила, а вас…

— А нас не за что, теть Лид! — Гальяно чмокнул женщину в щеку. Она смутилась, замахала руками. — Вы нам лучше расскажите, как оно тут.

— А как… — Женщина опустилась на свободный стул. — Хорошо было. До недавнего времени. Степан, видели, как все отстроил! Краше прежнего стало. Работу местным дал, меня вот с мужем обратно в поместье взял, повариху нашу, садовника, девочек-горничных из деревни, Леночку, Максима… — Она замолчала, уголком передника промокнула выступившие на глазах слезы.

— Как он погиб? Что говорят? — не удержался от вопроса Матвей. В конце концов, они все здесь не просто так, нужно начинать действовать, собирать информацию.

Прежде чем ответить, тетя Лида посмотрела на дверь обеденного зала, точно боялась, что их разговор могут подслушать.

— Бедная Лена, — сказала она, разглаживая на коленях передник. — Больше десяти лет мучилась, а теперь вот такое…

— Почему она десять лет мучилась? — спросил Гальяно, методично скручивая в трубочку льняную салфетку.

— Из-за Максима и мучилась, из-за болезни его.

— А он болел? — Гальяно оторвался от салфетки. — Туча, то есть Степан, его охранником взял, а это ведь работа не для больных.

— Ну как болел… — Тетя Лида казалась растерянной. — У него же травма какая была! В коме несколько недель пролежал, а как вышел, точно подменили.

— Амнезия? — спросил Матвей.

— Амнезия — это так, мелочи. Может, это даже и хорошо, что Максим все забыл. Что там хорошего вспоминать? Вы бы видели Лену! Как она переживала! Жила в больнице, почернела вся от волнений. А как Максим с того света, считай, вернулся, расцвела. Только ненадолго. — Тетя Лида вздохнула.

— Почему? — Лицо Гальяно сделалось напряженно-сосредоточенным.

— Потому что Максим очень сильно изменился. Вы его помните, хороший ведь был парень, правильный, добрый, а стал точно бесноватый. Лена говорит, что это все последствие травмы мозга. Оно и понятно все про травму, только тяжело с ним стало. Лена его и по врачам возила, и сама лечила. Она же доктор у нас. А толку — чуть, с каждым годом все хуже и хуже. Максим начал к бутылке прикладываться. Сначала не часто, по праздникам, а потом ему уже и повод не нужен стал, в запои уходил на недели. На работе его сначала жалели, а потом жалеть перестали и уволили. Кому ж нужен такой работник?! Он еще больше запил, теперь уже вроде как с горя. А потом начал Лену бить…

Краем глаза Матвей заметил, как побледнел Гальяно, с какой силой сжал край столешницы.

— Она, ясное дело, никому не жаловалась, не рассказывала, как ей живется, да только шила в мешке не утаишь и не всякий синяк запудришь.

— У них есть дети? — спросил Гальяно, и Матвей не узнал его голос.

— Не дал бог. Или наоборот — миловал. — Тетя Лида покачала головой. — Грех такое говорить, но даже я советовала Лене развестись. Что ж это за жизнь такая собачья?! А она жалела его, все прощала, надеялась, что он изменится. Он, правда, и изменился. Год назад примерно. Когда Степан поместье отстроил. Он тогда им обоим работу предложил: и Лене, и Максиму. Лене — своим личным врачом, а Максиму — охранником. Только сначала к какому-то московскому профессору отвез, чтобы тот его от пьянства закодировал. Сказал: «Я в вас, Максим Дмитриевич, должен быть уверен. Мне алкаши в доме не нужны».

— Получилось? — спросил Матвей.

— Получилось. — Тетя Лида кивнула. — После профессора этого Максима как семь бабок отходили: бросил пить совсем, ни капли в рот не брал и работал старательно. Степан уже подумывал его на другую, более ответственную должность перевести. Он ведь образованный был, толковый.

— И что помешало? — Гальяно смотрел в окно, лицо его ровным счетом ничего не выражало.

— Сорвался Максим. Где-то за неделю до своей смерти.

— Снова запил?

— Не знаю, не буду врать. Знаю только, что опять стал каким-то шалым, с поста уходил, в лесу часами пропадал.

— Где в лесу? — впервые за весь разговор подал голос Дэн.

— А кто ж его знает! — Тетя Лида развела руками. — Может, и на гари. — Она понизила голос до шепота. — Как-то пришел весь перепачканный, как в пыли.

— В пепле, — с мрачной уверенностью сказал Дэн.

Тетя Лида ничего не ответила, только кивнула в ответ.

— Как он погиб? — нарушил Матвей затянувшуюся паузу.

— Убили. — Тетя Лида со свистом втянула в себя воздух, нашарила в кармане передника пузырек с лекарством, проглотила сразу две таблетки. — Ушел в лес и не вернулся. Лена сразу бросилась к Степану. Тот отрядил людей на поиски. Тело нашли уже утром, в нескольких метрах от Чудовой гари, с проломленной головой… — Тетя Лида всхлипнула. — Следователь сказал, что его ударили чем-то тяжелым, и не один раз, как тогда, а били долго, чтобы уж наверняка…

— Убийцу не нашли? — Все-таки неспроста Туча собрал их всех в поместье. Все повторяется…

— Нет. Ищут, стараются, но пока ничего. Следователь, тот самый, что вел дело о смерти Ксанки… — На этих словах тетя Лида расплакалась, уже не таясь. — До сих пор себе простить не могу, что девочку не уберегла. С камнем на сердце живу. С ним просыпаюсь, с ним спать ложусь.

— А ее родители? — В глазах Дэна зажегся лихорадочный огонь.

— Я не знаю. — Тетя Лида покачала головой. — Они уехали сразу после смерти Ксанки, а куда, мне не сказали. Я их понимаю, единственный ребенок, такое горе… А я не виновата, оставила девочку без присмотра…

— Тетя Лида, вы знаете, где ее могила? — Дэн говорил очень тихо, едва слышно.

— Нет. — Женщина покачала головой, вытерла слезы. — Ничего не знаю. Это наказание мне. Нам всем наказание. — Она снова посмотрела на дверь, а потом шепотом сказала: — Зря вы приехали, миленькие. Плохое это место, и время плохое. — Она резко встала, словно опасалась дальнейших расспросов, улыбнулась им всем виноватой улыбкой и вышла из зала.

Какое-то время они сидели молча, обдумывали услышанное, делали выводы, принимали решения.

— Я остаюсь, — первым заговорил Гальяно. — Надо наконец разобраться во всей этой чертовщине.

— Я тоже. — Дэн вопросительно посмотрел на Матвея.

— Ну, а мне сам бог велел. — Он пожал плечами. — Я же вроде как детектив.

— И еще у тебя есть пушка, — усмехнулся Гальяно.

— Что-то мне подсказывает, что от пушки здесь будет мало толку. — Дэн встал из-за стола. — Пойдем прогуляемся?

Несмотря на полуденный зной, в парке было прохладно. Они уселись прямо на траву, на облюбованной еще в стародавние времена полянке, закурили.

— Ну, когда пойдем? — спросил Гальяно, глубоко затягиваясь сигаретой.

— Куда? — Матвей щурился на свет, пробивающийся сквозь ветви старой липы.

— По местам боевой славы. — Гальяно не сводил с Дэна внимательного взгляда. — Ты с нами, братан?

— С вами, — Дэн кивнул.

— К затону сходим?

— Сходим.

— А потом к гари?

— А потом к гари.

— Так идем?

— Идем!

Они, не сговариваясь, встали, так же, не сговариваясь, направились к потайной калитке и, лишь недоуменно разглядывая запертый замок, разом вспомнили, что все изменилось. Они больше не шестнадцатилетние подростки, им теперь не нужно выбираться за территорию лагеря тайком.

— Во, даем! — Гальяно нервно хихикнул. — Вот они, последствия шаповаловской муштры! До сих пор помним.

Через главные ворота они прошли совершенно беспрепятственно. Да и кто бы стал препятствовать им, взрослым, тридцатилетним мужикам?!

Наверное, старой лесной тропинкой сейчас пользовались не часто, потому что в пожухлой от зноя траве она была едва различима. Шли молча, прислушиваясь к окружающей их настороженной тишине, вглядываясь в непролазные заросли кустарника, а на затоне желание поболтать и вовсе пропало.

Дэн долго стоял на берегу, вглядываясь в темную, почти черную воду. Матвей и Гальяно ему не мешали, терпеливо ждали.

— Здесь почти нет течения, — сказал Дэн, ни к кому конкретно не обращаясь. — Почему тогда Ксанку нашли не здесь? Как ее могло унести течением, которого нет?

— Может, оно придонное? Течение, я имею в виду. — Гальяно швырнул в затон камень, черная вода пошла рябью, а потом снова превратилась в неподвижное зеркало.

— Проверим? — предложил Матвей, уже готовый стянуть с себя тенниску.

— В другой раз. — Дэн покачал головой, точно прогоняя наваждение. — Вечер скоро, давайте заглянем на гарь до темноты.

— Правильное решение!

Матвей был согласен с ним всем сердцем. Соваться на Чудову гарь ночью ему совсем не хотелось. Гиблое место… С недавних пор, после визита в глухую белорусскую деревеньку, со всех сторон окруженную болотом, он знал толк в гиблых местах, научился относиться к ним с опаской и уважением. Вдруг нестерпимо сильно захотелось позвонить Алене, просто услышать ее голос, убедиться, что с ней все хорошо. Бывают такие мгновения, когда ценность и хрупкость жизни осознается особенно остро. Вот как сейчас.

К гари шли почти наугад, полагаясь только на особенное чутье Гальяно, в душе надеясь, что чутье это не подведет. Над лесом медленно, но неуклонно сгущались тучи, в воздухе запахло надвигающейся грозой.

— У меня просто непрекращающееся дежавю, — буркнул Гальяно, прихлопывая на шее комара.

— Все повторяется, — согласился с ним Матвей.

— Нет, все начинается сначала. — Дэн прислонился плечом к хлипкой березке, осмотрелся.

Лес мельчал, вековые сосны уступали место мрачным елям и искореженным невидимой, но неминуемой силой подлеску.

— Уже скоро. — Гальяно принюхался. — Чувствуете? Запахло гарью.

Он был прав, к едва уловимому запаху надвигающейся грозы примешивался еще один, далеко не такой безобидный запах, а мгла вокруг становилась все плотнее, все осязаемее.

— Ну, вот мы и пришли! — Гальяно замер на самой границе между зеленым травяным ковром и мертвой выгоревшей землей, встревоженно взглянул на Дэна: — Ты, братан, только туда не суйся, а то мало ли что.

Дэн ничего не ответил, он, не отрываясь, смотрел на черное дерево в самом центре гари.

— Что-то блуждающего огня нигде не видно. — Гальяно осторожно перешагнул границу, замер, прислушиваясь к своим ощущениям, а потом так же осторожно вернулся обратно. — Ничего! На меня эта штука, похоже, не действует. — Он стряхнул пепел с брюк, присел на корточки, высматривая что-то на земле.

— Что там? — спросил Дэн.

— Да ничего, удивляюсь, что граница четкая. Вот как такое может быть?

Ответить ему никто не успел, сзади, со стороны подлеска, послышался шорох. Матвей потянулся к кобуре, изо всех сил пытаясь придушить поднимающуюся в душе панику. Его рациональный, не склонный к фантазиям мозг был почти уверен, что вот сейчас из кустов к ним шагнет Лешак. Обгоревший, страшный, уже тринадцать лет как мертвый…

— Ребята, это я! — Подлесок вздрогнул, выпуская на поляну Тучу. Запыхавшийся, бледный, он смотрел на них с легким укором и, кажется, с досадой.

— Уф! — выдохнул Гальяно. — Предупреждать же нужно! А то мы тут все нервные, у некоторых даже ствол имеется. — Он кивнул на Матвея.

— Вы меня тоже не предупредили, что пойдете к гари. — Туча взмахнул выступившую на лбу испарину.

— Да мы же только осмотреться, — сказал Гальяно. — Пока светло.

— Пока светло… — Туча посмотрел на затянутое небо, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул.

— Как ты себя чувствуешь? — Дэн шагнул к нему навстречу.

— Воняет. — Туча бросил в сторону гари полный ненависти и отчаяния взгляд. — Но терпеть можно.

— Извини, что не позвали тебя с собой. У тебя был тяжелый день и дел полно, а мы в самом деле только оглядеться.

— Тут опасно. — Туча говорил спокойно, но лицо его оставалось напряженным.

— Нам ли не знать, — усмехнулся Дэн.

— Я о другом. Того, кто убил Суворова, так и не нашли. Он может прятаться где-то поблизости.

— Не думаю. — Дэн покачал головой. — Если эта сволочь и решила затаиться, то не здесь, а среди людей. Лешак давно мертв, Туча.

— Я знаю. Лешак мертв, но кто-то подхватил упавшее знамя.

— Имитатор? — спросил Матвей, оглядываясь по сторонам.

Сказать по правде, место для бесед они выбрали не самое удачное. Тринадцать лет назад Лешак попытался убить Суворова, а сейчас его грязное дело довел до конца какой-то сумасшедший последователь.

— Лешак не нападал на Суворова, — сказал Туча, но Матвей его не услышал…

Посреди подлеска за спиной Тучи стоял парнишка. Белая рубашка, темные брюки, черноволосая кудрявая голова.

— А этот что здесь делает? — Матвей нахмурился. — Эй, парень! Далековато ты от дома забрел!

Мальчишка вздрогнул, попятился.

— Ты чего это, Матюха? — шепотом спросил Гальяно. — Какой такой парень? Где?

Где? Да вот же он! Всего в каких-то пяти метрах. Рубашка выделяется белым пятном, как можно не заметить?!

— Матвей, там никого нет. — Дэн смотрел прямо на мальчика.

— Или все-таки есть? — все так же шепотом спросил Гальяно.

— Сейчас проверим.

Матвей потянулся было к кобуре, но передумал, решительным шагом направился к пацану. Тот не стал дожидаться, дал стрекача. Белая рубашка замелькала между черных стволов как маячок. Матвей двинулся следом. Он шел, всматриваясь в серое предгрозовое марево, кожей чувствуя обступающий со всех сторон холод, уже понимая, почему больше никто, кроме него, не видит мальчика. Мальчик был мертв…

— Подожди! — Матвей взмахнул рукой. — Не бойся, мы тебя не обидим!

Смешно. Что они могут сделать мертвому ребенку!

А мальчик его услышал, замер, тревожно глядя на приближающегося Матвея. Невысокий, худенький, лет десяти-одиннадцати, черноволосый, ясноглазый.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Мальчик ничего не ответил, присел на корточки, кончиками пальцев коснулся припорошенной иглицей земли.

— Кто там? — послышался за спиной встревоженный голос Гальяно. — Матюха, это Суворов?

— Нет, это не Суворов. — Медленно, стараясь не упустить мальчика из виду, он обернулся к Гальяно. — Это ребенок. Мне кажется…

Договорить он не успел — мальчик исчез, растворился в темноте, словно его и не было.

— Ты тоже их видишь? — к нему подошел Дэн и Туча.

— Кого?

— Призраков.

— Иногда.

— Нашего полку прибыло! — Гальяно похлопал его по плечу. — Нас, таких ненормальных, теперь двое. Только вот я не вижу никакого мальчика.

— Он уже ушел. Мне кажется, он хотел мне что-то сказать… Или показать. Вот тут он стоял.

В небе громыхнуло, на лицо упала тяжелая дождевая капля. Темнота сделалась почти ночной.

— Даже если показать, то мы ничего не увидим без фонарика. — Гальяно присел на корточки на том самом месте, где только что сидел мальчик. — Черт, холодно!

Да, холодно. Когда они приходят, всегда холодно. Со Ставром тоже так было…

— Ничего тут нет. — Гальяно коснулся земли. — Может быть, он здесь похоронен, этот мальчик? — Он посмотрел на них снизу вверх. — Предлагаю пометить чем-нибудь это место, а завтра вернуться поутру, потому что сегодня бесполезно. Сейчас как ливанет!

— Подожди. — Туча включил подсветку мобильного, выступил вперед, замер, к чему-то прислушиваясь, опустился на колени рядом с Гальяно, пошарил рукой по земле.

Где-то далеко послышался волчий вой. Они переглянулись — откуда здесь взяться волкам?

— Вы тоже это слышали? — спросил Гальяно, ни к кому конкретно не оборачиваясь.

— Этого только не хватало. — Матвей снова взялся за пистолет.

В ту же секунду, заглушая волчий вой, загремели раскаты грома, и небо разразилось не по-летнему холодным, невероятной силы ливнем. В воцарившемся хаосе они вмиг перестали видеть и слышать. Из всех имеющихся чувств у них осталось только осязание. Кто-то схватил Матвея за руку, голосом Гальяно заорал на ухо, стараясь перекричать гром:

— Что-то мне не нравится все это! Надо уходить!

Точно в подтверждение его слов ближайшее к ним дерево вспыхнуло, словно факел, освещая поляну тревожным красным светом. Молния! А молния в лесу — это не шутки. Гальяно прав, нужно уносить ноги.

— Уходим! — Дэн бросился к неподвижно стоящему на коленях Туче, потряс за плечо. — Ты слышишь? Нужно уходить отсюда!

Медленно, как в трансе, Туча поднялся на ноги. В синеватом свете мобильника лицо его казалось мертвенно-бледным, взгляд — отсутствующим.

— Да двигайтесь вы! — Гальяно рванул вперед, едва не сшибив Матвея с ног. — Сваливаем, пока весь этот чертов лес не превратился в пепелище!

Снова громыхнуло с такой силой, что заложило уши, к красному свету пожара прибавился неоново-белый свет от бьющих в землю молний. Их не пришлось просить дважды. Жить хотелось каждому. Они неслись по утопающему в потоках воды лесу, падали, поднимались, вздрагивали от громовых раскатов, каждый на свой лад проклиная грозу и Чудову гарь. Ливень стих, когда они, промокшие до нитки, выбрались к ведьминому затону и, не сговариваясь, рухнули на землю. В тот момент Матвею казалось, что силы покинули его навсегда.

— Ничего себе прогулочка, — задыхаясь, прохрипел Гальяно. — Давненько я так не бегал.

— Черт, вот как специально нас из лесу вытурили. — Матвей со злостью ударил кулаком по земле.

— Может, и специально. — Дэн сел, посмотрел на медленно светлеющее небо. — Видите?!

Небо над лесом все еще клубилось темными тучами, щерилось редкими молниями. Там, среди этой круговерти, столб бьющего снизу светло-зеленого цвета был едва различим. Но им хватило и этого, чтобы понять — очень скоро в их жизнь снова ворвется самая темная ночь.

— Ну, другого мы, в принципе, и не ожидали. — Гальяно похлопал себя по карманам, достал насквозь промокшую пачку сигарет. — Курить нечего, а хочется.

— Пойдемте уже домой. — Туча говорил с закрытыми глазами. Наверное, не хотел видеть блуждающий огонь, подтверждение их самых плохих предчувствий. — У меня есть и сигареты, и сигары, и алкоголь на любой вкус. И дамы, наверное, уже волнуются.

— Ну, если сигареты, алкоголь на любой вкус и взволнованные дамы! — Гальяно резво вскочил на ноги, с тоской посмотрел на свою безнадежно испачканную одежду, поморщился.

— Нам нужно все обсудить, — сказал Дэн, не сводя взгляда с блуждающего огня.

— Вот дома, в тепле, все и обсудим! — подвел черту Матвей.

Разговор им предстоял долгий. К примеру, ему очень хотелось узнать, почему Туча считает, что тринадцать лет назад на Суворова напал не Лешак. А еще отчего Гальяно догадался, что он может видеть мертвых, и почему ни Туча, ни Дэн совсем не удивились. И про мальчика ему тоже хотелось узнать. Что за мальчик? Откуда? Зачем приходил? Пока сплошные вопросы и ни одного ответа, но кое-что можно будет выяснить уже этим вечером.

Дэн

Вернуться в поместье незамеченными им не удалось. Туча был прав — дамы волновались. Дамы поджидали их уже на подступах к дому. Стоило только подойти к воротам, как из будки охранника вслед за удалым молодцом в камуфляже выскочила Ангелина. Вид у нее был больше рассерженный, чем взволнованный.

— Степа! — Она уперлась указательным пальцем в грудь Тучи. — Степа, где ты был?! Такая гроза, в доме выбило пробки, пришлось зажигать свечи.

— Да, надо позаботиться о запасном генераторе. — Туча хотел было обнять Ангелину за плечи, но передумал. Наверное, побоялся испачкать ее одежду.

— Какой, к черту, генератор! Если тут у нас выбило пробки, то могу себе представить, что творилось в лесу. Светопреставление! — Ангелина раздраженно топнула ногой. — Степа, ты что, дурак? — вдруг спросила она.

— Почему дурак? — Туча начал покрываться нездоровым румянцем.

— Потому что только конченый дурак может гулять в грозу по лесу!

— Ангел мой, а с чего ты решила, что мы гуляли по лесу? — Гальяно попытался взять удар на себя, но у него ничего не вышло.

— Я не твой ангел, — отчеканила Ангелина. — Я вон его ангел, — она снова ткнула Тучу пальцем в грудь. — Машины ваши все на месте, а вас нету. Что еще я должна была подумать?!

— Все нормально. — Туча снова попытался обнять девушку за плечи и снова в последний момент убрал руку. Точно обжегся.

— Я, между прочим, волновалась, — сказала Ангелина уже спокойно. — У меня, если хотите знать, одноклассника вот так убило. Пошел в лес во время грозы, спрятался под деревом, а его молнией…

— Мы не прятались под деревом, — сказал Туча растерянно.

— Да, вы копали траншеи! — Ангелина бросила брезгливый взгляд на бурую от грязи рубашку Гальяно.

Тот в ответ виновато пожал плечами.

— Непредвиденные обстоятельства, мой ангел!

— Я уже говорила, я не твой ангел, — фыркнула она и, посчитав разговор исчерпанным, направилась к дому.

Шла она неспешно, выверенно покачивая бедрами, аккуратно обходя оставшиеся после дождя лужи. Наверное, ждала, что Туча бросится ее догонять. Туча хотел, по лицу было видно, но не стал. Вздохнул, посмотрел на них чуть смущенно.

— Вообще-то она хорошая, — сказал шепотом, — только вот такая… темпераментная.

— Была у меня одна такая темпераментная, — хмыкнул Гальяно. — Тоже, кстати, рыжая.

— И что? — спросил Туча с вежливым интересом.

— Променяла меня на колбасного короля. Не верь рыжим, друг мой Туча. Обманут!

— Ангелина не променяет меня на колбасного короля, — сказал Туча после недолгих раздумий.

— Да, в твоем случае колбасный король — это слишком мелко. Скажи, а есть кто-то круче и богаче тебя?

— Есть, но таких очень мало.

— Смелое заявление, — усмехнулся Гальяно, но развивать дальше эту тему не стал.

Они уже почти подошли к дому, когда из-за липы вынырнула закутанная в шаль фигурка.

— Степан! — Леся, а это была именно она, говорила едва слышно, почти шепотом. — Степан, с вами все хорошо? Я, то есть все мы волновались. Такая страшная гроза.

Она замерла перед ними, маленькая, хрупкая, смешная в этой своей шали и немодных очках.

— Все в порядке, Леся. — Степан улыбнулся успокаивающе и даже немного покровительственно. — Самое страшное, что с нами приключилось, это вот вымокли до нитки.

— Да, я вижу. — Леся поежилась. — Глупо было думать… Вы меня извините… — Она попятилась, наступила на бордюр и едва не упала. Дэн подхватил ее за талию, прижал к себе.

У нее были синие глаза. Не такие синие, как у Ксанки, но тоже необыкновенно красивые. Или он просто забыл, какие на самом деле были у Ксанки глаза.

— Осторожнее, скользко. — Он старался не смотреть в лицо Леси, не мог себя заставить.

— Спасибо, я такая неловкая. — Она улыбнулась самыми уголками губ, высвободилась из его объятий. Шаль соскользнула с ее плеч и наверняка упала бы на землю, если бы Дэн ее не подхватил.

— Я пойду. — Леся забрала шаль, прижала к груди. — Рада, что с вами все хорошо.

Несколько минут Дэн наблюдал, как она торопливо, почти бегом, идет по аллее в сторону, противоположную от дома, и только потом обернулся, посмотрел на дом. В окне второго этажа дрогнула штора. Тот, кто наблюдал за ними сверху, пожелал остаться незамеченным. Интересно, чья там комната?

— Никогда не поверю, что серые мышки в твоем вкусе, — шепнул ему на ухо Гальяно.

— Она не серая мышка, она просто странная.

— Да, они тут все странные, ни одной нормальной женщины… — Гальяно запнулся, изменился в лице.

Дэн проследил за его взглядом: на крыльце, прислонившись плечом к колонне, стояла Лена. Выглядела она точно так же, как в момент их первой встречи, только черных очков больше не было.

— Вы были в лесу? — Она не стала говорить о грозе и своих переживаниях, она спросила о самом важном.

— Да, — Туча остановился напротив. — Ребята решили прогуляться.

— Вы были на том месте?

— Да.

— Я видела блуждающий огонь. Максим говорил, что скоро все повторится, что зло вернется.

— Лена… — Туча успокаивающе коснулся ее руки.

— Оно вернулось. — В ее глазах блеснули слезы. — Эта сволочь взялась за старое.

— Мы найдем его, Лена, — сказал Гальяно. — Обещаю, мы с ним разберемся.

Она невесело улыбнулась и ничего не сказала, лишь кивнула в ответ, а потом снова посмотрела на Тучу.

— Степан, а где ваша трость? Вам еще рано…

Туча растерянно посмотрел сначала на свои пустые руки, а потом на больную ногу.

— Потерял, кажется. Был такой дождь, мы побежали…

— А бегать вам вообще противопоказано. Вы с ума сошли! — Волнение вернуло лицу Лены краски, сделало похожей на ту Леночку, которую они знали раньше. — Степан, я должна вас осмотреть.

— Лена, со мной все в полном порядке. Давайте завтра.

— Сегодня! — сказала она твердо, и Дэн подумал, как же изменили ее эти годы, в какую сильную женщину превратили. Ксанка тоже могла бы стать вот такой же: красивой, уверенной в себе, если бы он сдержал свое обещание.

Думать об этом было тяжело, и Дэн привычно заставил себя не думать, вслед за остальными вошел в дом.

— Я уже могу распорядиться насчет ужина?

Задумавшись, он не сразу заметил стоящую посреди холла Алекс. В отличие от Лены, она переоделась, теперь на ней было легкое трикотажное платье, целомудренное, с высоким воротом, но каким-то невероятным образом удачно подчеркивающее все то, что нужно было подчеркнуть. Дэну подумалось, что Туче удалось собрать под своей крышей разных и одновременно таких похожих между собой женщин: невысоких, стройных, изящных.

— Давайте через полчаса. — Туча осмотрел свою перепачканную одежду. — Нам еще нужно привести себя в порядок.

— Хорошо погуляли? — Алекс не улыбалась, взгляд ее карих глаз оставался холодным.

— Как видите. — Дэн пробежался пятерней по влажным волосам. — Гроза началась очень некстати.

— Гроза всегда случается очень некстати. — Алекс наконец улыбнулась. Улыбка получилась человеческой, почти нормальной. — Я слышала, в здешних местах такое явление не редкость. Я бы посоветовала вам брать с собой на прогулку зонт.

— Всенепременно! — Ему не нравился этот пустой, никому не нужный разговор. Хотелось принять горячий душ и переодеться наконец в сухую одежду.

— Вы вымокли. — Алекс словно читала его мысли. — Не смею вас задерживать. Пойду распоряжусь насчет ужина. Ужин накрывать в столовой? — Она вопросительно посмотрела на Тучу.

— Лучше в каминном зале. Нас будет немного, только свои. И, Алекс, распорядись, пожалуйста, чтобы разожгли камин.

Она молча кивнула, направилась к выходу из холла. В музейной тишине дома раздался звонкий перестук каблучков.

— Не знал, что здесь есть каминный зал, — сказал Гальяно и огляделся, словно надеялся найти камин прямо в холле.

— Имеется. Рядом с библиотекой. Правда, камин пришлось полностью восстанавливать, дымоход был завален строительным мусором. Но оно того стоило. Ну, ребята, через полчаса я вас жду! — Степан махнул рукой и направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Только сейчас Дэн заметил, как сильно он припадает на больную ногу. Похоже, Лена права и прогулка по лесу не пошла Туче на пользу.

Полчаса, отведенные на сборы, едва-едва хватило, чтобы вымыться, высушить волосы, побриться и переодеться в сухую одежду. Дэн как раз натягивал водолазку, когда в комнату, привычно не стучась, заглянул Гальяно.

— Готов?

— Кажется. — Дэн окинул товарища оценивающим взглядом.

Гальяно выглядел так, словно собирался не на дружеский ужин, а, как минимум, на званый бал. Костюм-тройка, шелковый шейный платок, дорогой одеколон и даже какой-то не поддающийся идентификации цветок в петлице. Пижон!

— Вперед?! — Вслед за Гальяно в комнату просочился Матвей. Этот, как и сам Дэн, был одет в джинсы и тонкий свитер.

Не то чтобы они опоздали, но оказались в каминном зале не в числе первых. Во главе массивного стола, как и положено хозяину, восседал Туча. Он, как и Гальяно, был одет в ладно скроенный костюм, но обошелся без шейного платка и цветка в петлице. По правую руку от Тучи сидела Ангелина. Вид у нее был раздраженный, унизанные кольцами пальчики нервно барабанили по столешнице. Слева заняла место Алекс. На их появление она отреагировала вежливым кивком и почти тут же отвернулась к камину, в котором полыхало жаркое пламя. Рядом с Алекс расположилась Лена. Вид у нее был сосредоточенно-безучастный, между бровями пролегла горькая морщинка. Завидев Лену, Гальяно украдкой поправил цветок в петлице, уселся на стоящий рядом стул.

— Добрый вечер, — сказал шепотом.

— Добрый. — Лена выдавила из себя улыбку.

Матвей занял место рядом с Ангелиной, приглашающе кивнул Дэну на соседний стул.

— Разрешите? — Дверь приоткрылась, впуская в каминный зал Лесю. Одежда на ней была та же, что и полчаса назад, отсутствовала только шаль, а в руках девушка держала какую-то изрядно потрепанную книгу. — Я не опоздала?

— Вы вовремя! — Туча встал. Дэн заметил, как на его лице появилась и тут же исчезла гримаса боли. — Проходите, прошу вас!

За спиной вмиг подобравшейся Ангелины он подошел к свободному стулу, помог смутившейся Лесе присесть к столу.

— Благодарю. — Она улыбнулась сначала Туче, а потом и всем присутствующим. Бережно положила рядом с собой книгу.

Ангелина саркастически хмыкнула, вроде бы и не громко, но так, что все услышали. Леся вздрогнула, коснулась потертой обложки.

— Там что-то интересное? — спросил Дэн, кивая на книгу.

— Очень, — сказала девушка серьезно. — Это фотоальбом Шаповаловых. Его только что доставил курьер. Я не понимаю, как Степану это удается. Я несколько недель билась с областным краеведческим музеем за одну лишь возможность покопаться в их запасниках, а ему хватило единственного звонка, и вот — альбом уже у меня. Знаете, — она перешла на шепот, — мне даже как-то боязно его открывать.

— Почему? — Будь его воля, Дэн приступил бы к изучению фотоальбома прямо сейчас, за обеденным столом.

— Понимаете, я уже знакома с каждым из них, с каждым из семьи Шаповаловых. Я знаю их истории, знаю, как сложились их судьбы. Они мне уже как родные. Я представляю себе их лица, голоса, жесты.

— Боитесь, что ожидаемое совпадет с действительностью?

— Что-то вроде того, — она кивнула. — Это как знакомство через Интернет. Представляешь себе человека, додумываешь то, что не можешь увидеть, а при очной встрече оказывается, что он совсем другой, не такой. Понимаете?

— В общих чертах. А вы давно знакомы со Степаном?

— Несколько месяцев. Я по образованию историк, сама родом из этих мест. Мне всегда было интересно прошлое, сколько себя помню. А у поместья такая богатая история, столько тайн. Не знаю, рассказывал ли вам Степан, но одним из условий, на которых он получил усадьбу Шаповаловых в аренду, была организация в доме экспозиции. Когда-то Антон Венедиктович Шаповалов предпринимал шаги в этом направлении, но у него не было связей и финансовых возможностей Степана.

— А кому нужна эта экспозиция? — спросил Дэн, украдкой наблюдая, как Гальяно пытается развлечь Лену.

— Начистоту? — Леся подняла на него ясные, небесно-голубые глаза. — Никому. Но отделу культуры нужен план и нужна галочка об исполнении этого плана, а еще требуется щедрый спонсор, такой, как Степан. Вот так. — Она с нежностью погладила альбом. — Степану был необходим консультант, а у меня есть знания и желание расставить все точки над «i».

— И много этих точек?

— Думаю, достаточно, у генеалогического древа Шаповаловых глубокие корни. Жаль только, что ветви обрезаны, в истории рода много темных пятен и неразгаданных загадок.

Она говорила запальчиво, торопливо, а он изучал ее лицо: нескладное, скорее интересное, чем красивое, лицо, которого он никогда раньше не видел, но которое отчего-то все равно казалось узнаваемым.

— Вы любите разгадывать загадки, Леся?

— Что, простите? — Она замолчала, растерянно поправила очки.

— Вы любите загадки?

— Да, — сказала она, не задумываясь. — Я очень люблю загадки. А вы?

— А я не очень.

— Может быть, это оттого, что ни на одну загадку вам не удалось найти ответа?

А она была проницательной, эта маленькая серая мышка, она знала о нем едва ли не больше, чем он сам.

Ответить Дэн не успел, потому что в этот самый момент двери снова распахнулись и в каминный зал вошли двое мужчин: молодой и постарше. В младшем Дэн без труда признал Васю, а вот лицо старшего, одутловатое, вислощекое, с мешками под глазами, показалось ему смутно знакомым.

— А вот и мы! — Вася приветственно взмахнул рукой. — Степа, извини, что задержались. Дождем дорогу размыло — просто жуть! Знал бы, взял не «аудюху», а джип.

— Приветствую честную компанию! — Мужчина церемонно поклонился, сверкнув намечающейся лысиной.

— Добрый вечер, Иван Петрович! — Туча снова встал из-за стола. — Спасибо, что приняли мое приглашение.

— Попробуй не принять, когда такой уговорщик приехал. — Мужчина подмигнул Васе, пожал руку Степану, обвел присутствующих цепким взглядом.

Вот этот взгляд Дэн и узнал! Васютин! Тот самый следователь, который занимался делом Ксанки и который теперь расследует убийство Суворова. Вот почему так напряглась Лена. Вот почему встрепенулся и расплылся в улыбке Матвей. Именно Матвей общался с Васютиным больше и дольше остальных. Именно с ним следователь поддерживал связь, когда все они уехали из поместья.

— И вы здесь! — Казалось, Васютин, совсем не удивился, когда Туча представил их троих. Может быть, Вася успел рассказать по дороге, а может, память у следователя Васютина была профессиональной. — Как твои дела, парень? — Он крепко пожал Дэнову руку.

— Все хорошо. Спасибо.

— Это хорошо, когда все хорошо. — Васютин кивнул. — Я смотрю, ты как был немногословным, так и остался. Хорошее качество для мужчины, только вот нам, служителям Фемиды, работать с такими немногословными ой как тяжело.

— Скажите, есть что-то новое по делу? — В возникшей тишине голос Лены прозвучал неожиданно громко и резко.

— Мы работаем, Елена Сергеевна. Делаем, так сказать, все возможное.

— Все возможное… — Лена горько усмехнулась. Сидящая рядом Алекс успокаивающе сжала ее ладонь, и даже на недовольном лице Ангелины появилось что-то вроде сочувствия.

— Ну что же вы стоите, Иван Петрович?! Прошу! — Туча указал на свободный стул рядом с Дэном.

Васютин благодарно кивнул, неловко, бочком протиснулся к своему месту.

— Все уже собрались? — спросила Ангелина громким шепотом. — Сколько можно?

— Одну минуту. — Туча посмотрел на медленно открывающуюся дверь.

— Добрый вечер, господа и дамы! Прошу простить за опоздание. После грозы дороги стали ни к черту.

Вот это был сюрприз так сюрприз! В зал вошел не кто иной, как Антон Венедиктович Шаповалов. Сюрприз, надо сказать, получился не из приятных. Бывший начальник лагеря был последним человеком на земле, которого Дэну хотелось бы видеть. Сказать по правде, будь его воля, он и руки бы не подал Шаповалову. И не за то, что он их когда-то третировал, нет. Дэн не мог простить ему один-единственный вечер. Не запри Шаповалов их тогда в карцере, все могло бы сложиться по-другому. Ксанка не осталась бы одна в самую темную ночь…

На лицах Матвея и Гальяно читались схожие чувства. Наверное, Шаповалов почувствовал витающее в воздухе напряжение, потому что ограничился лишь сухим приветственным кивком и, не дожидаясь официального приглашения, уселся на свободный стул между Василием и следователем.

Разговор за ужином не клеился. Слишком разные собрались за столом люди. Напряженную атмосферу не могли разрядить ни робкие попытки Тучи, ни легкий треп Гальяно. Осознание того, что убийца Суворова до сих пор на свободе, висело над их головами дамокловым мечом, мешало наслаждаться встречей и едой. Васютин и Шаповалов обменивались настороженно-неприязненными взглядами. Гальяно был полностью поглощен тем, чтобы заставить Лену отвлечься от тяжелых мыслей. Леся рассеянно поглаживала альбом. Алекс неотрывно смотрела на пляшущий в камине огонь. Ангелина откровенно скучала, и только Вася со свойственным молодости аппетитом уплетал жаркое.

— А у нас в районе ЧП, — вдруг неожиданно громко сказал Васютин.

— Еще одно убийство? — Лена уронила вилку. Та с противным бряцаньем упала на тарелку.

— Ну, до этого, слава богу, дело не дошло. — Васютин промокнул салфеткой губы. — Волки!

— Что — волки? — шепотом спросила Леся. На ее бледных щеках вдруг вспыхнул яркий румянец.

— Зарегистрирован случай нападения волков на человека. Старик из местных пошел в лес по грибы. Собирал себе грибочки, никого не трогал, а тут раз — волк из кустов! Старик говорит, здоровый такой волчище, матерый. Хорошо, дед оказался крепкий, не из робкого десятка, кое-как палкой отбился. Но порвал его волк изрядно, крови много потерял, пока из лесу на дорогу выбрался. Хорошо, что председатель как раз по той дороге домой на обед ехал, подобрал, отвез в больницу. Еле спасли деда.

— Странно, что волк на человека напал, — сказал Матвей. — Может быть, бешеный?

— А мне вот другое удивительно: в этих местах волков отродясь не водилось, — покачал головой Шаповалов.

— Вы не правы! — Леся крепко сжала альбом, как будто боялась, что его могут отнять. — Граф Владимир Шаповалов погиб оттого, что его насмерть загрызли волки. В городском архиве этому факту имеется документальное подтверждение. На Андрея Шаповалова, его сына и последнего хозяина поместья, в юные годы тоже напала волчья стая. Жив он остался только чудом.

Дэн смотрел на Лесю со все возрастающим удивлением. Столько новой информации! Похоже, она и в самом деле всерьез интересовалась историей этого края.

— Да и вам ли утверждать, что не было в этих краях волков! — Леся посмотрела на Шаповалова с легким упреком. — Ведь даже на вашем экслибрисе изображен волк, и название поместья говорит само за себя.

— Говорит, но ничего не доказывает! — Шаповалов в раздражении махнул рукой. — Просто кто-то из моих предков решил сделать волка своим тотемным знаком, только и всего.

— Один из ваших предков погиб от волчьих клыков, — сказала Леся мягко. — Это ли не доказательство?

Шаповалов ничего не ответил, его холеное лицо выражало брезгливое недоверие, но крыть было нечем. Леся оперировала не домыслами, а фактами. К слову, очень любопытными фактами.

— А в следующий раз волки появились в здешних местах в тысяча девятьсот восемнадцатом, пришли вслед за отрядом красноармейцев. В лес тогда боялись сунуться не только местные жители, но и солдаты. Есть документальное подтверждение того, что Чудо, пропавшего красного командира, свои искать стали не сразу, а только лишь спустя сутки. Боялись соваться в лес.

— Вот вы, Олеся Павловна, вроде бы образованная барышня, — снисходительно улыбнулся Шаповалов. — Вроде бы и диплом у вас какой-никакой имеется, а гляди ж ты — подменяете исторические факты какими-то деревенскими байками. Смешно, честное слово!

— Вам смешно? — Леся посмотрела на него поверх очков. — А мне вот совсем не смешно. Летом восемнадцатого года всего за несколько недель волки убили восемь человек из местных и четырех красноармейцев. Мне кажется, статистика впечатляющая и ужасающая. Особенно если принять во внимание тот факт, что год был не голодный, в лесу хватало живности, а волки нападают на человека только в самом крайнем случае.

— И о чем это говорит? — спросил Дэн.

— Я не знаю. — Леся пожала плечами. — Я просто перечисляю вам факты.

— И что там было дальше? — поинтересовался Матвей. — Чем закончилась эта история с волками?

— Они ушли. Сразу после смерти Чудо нападения на людей прекратились.

— Дрессированные они были, что ли, эти волки? — удивился Гальяно.

— Я допускаю, что можно приручить и натаскать одного волка, но чтобы целую стаю! — Туча слушал Лесю очень внимательно, и в глазах у него было что-то такое… Особенное, как будто он уже знал эту волчью историю. А может, и знал, ведь Леся работала на него.

— Считаете, этот Чудо-командир каким-то образом управлял волками? — Гальяно недоверчиво улыбнулся.

— Не знаю, — Леся покачала головой, — я не мистик, я историк.

— А сейчас что же? — спросил Матвей. — Чудо давно уже на том свете. Откуда волки?

— Ну, мало ли откуда волки! — Васютин наколол на вилку маринованный грибочек, полюбовался, сунул в рот. — Единичный случай. Может, забрел какой одиночка.

— Не одиночка, — покачал головой Вася. — В лесу точно появилась стая. Макеевские слышали волчий вой, и неоднократно.

— Мы тоже сегодня слышали, — Гальяно ослабил шейный платок, — сразу перед грозой. Это выходит, нам с вами, ребята, сегодня крупно повезло. Могли нарваться на что-нибудь пострашнее грозы.

— Вы ходили в лес? — Шаповалов удивленно приподнял брови.

Васютин ничего не сказал, но взгляд его из лениво-расслабленного сделался очень внимательным.

— Да так, решили прогуляться.

— Мне думалось, что прогулка тринадцатилетней давности должна была вас образумить, — сказал Шаповалов вкрадчиво.

— Это вы про тот случай, когда по вашей вине мы едва не задохнулись в погребе? — спросил Дэн не менее вкрадчиво. Не удержался…

— Это я про тот случай, когда в лесу погибла оставшаяся без присмотра взрослых девочка, — процедил Шаповалов. — Я, молодой человек, нес за вас ответственность. Да, мне приходилось принимать непопулярные меры, но, прошу заметить, никто из моих подопечных тогда не погиб!

— Максим едва не погиб, — сказала Лена очень тихо.

— Максим Дмитриевич, земля ему пухом, был взрослым человеком и сам отвечал за свои необдуманные поступки. Я вам даже больше скажу, Леночка, именно он заразил ребят этим никому не нужным, если не сказать опасным, романтизмом. Поощрял всякие глупости, самовольно покидал территорию лагеря в то время, когда должен был присматривать за вверенным ему отрядом. Я понимаю, о мертвых либо хорошо, либо никак, но даже сейчас…

— Хватит! — Лена резко встала. — Степан, спасибо за ужин, но я, пожалуй, пойду. Голова разболелась.

— Я провожу. — Гальяно встал следом.

После ухода Лены и Гальяно за столом воцарилась неловкая тишина.

— Антон Венедиктович, ну зачем же вы так? — сказал Туча с мягким укором. — У Лены горе, а вы…

— А я, получается, единственный, кто осмелился сказать правду. — Шаповалов отшвырнул измятую салфетку. — И тогда, и, если не ошибаюсь, сейчас Максим Дмитриевич пренебрег своими профессиональными обязанностями, подставил под удар не только себя, но и окружающих. Конечно, то, что он погиб такой дикой и такой нелепой смертью, очень прискорбно, но в сложившихся обстоятельствах винить нужно только его самого.

— Винить нужно ту сволочь, которая его убила, — отчеканил Дэн, — а нападать на несчастную женщину подло!

— Ну, знаете ли! — Шаповалов встал так поспешно, что если бы Васютин не придержал его стул, тот бы непременно упал. — Я вижу, в этом некогда таком гостеприимном доме мне больше совсем не рады. Посему разрешите откланяться. И вот еще что, Степан Владимирович, — он снизу вверх посмотрел на выбирающегося из-за стола Тучу, — я служил поместью верой и правдой, не корысти ради, а исключительно по зову сердца, но вижу, что в моей поддержке и в моих дружеских советах больше нет нужды. У вас появились новые советчики… — Он выдержал драматическую паузу. — Давайте считать, что наш договор аннулирован.

— Антон Венедиктович… — Если Туча и пытался его остановить, то не слишком энергично.

— Всего хорошего! — Шаповалов картинно взмахнул рукой и не менее картинно хлопнул дверью.

— Боже, сколько пафоса! — фыркнула Ангелина. — Ну и хорошо, что он ушел. Неприятный тип, скользкий.

— Туча, а о каком договоре он тут говорил? — спросил Матвей.

— Шаповалов помогал мне реставрировать поместье. По сути, он был управляющим.

— Странный выбор. — Матвей нахмурился.

— Оптимальный выбор. — Туча покачал головой. — Никто не знает и не любит этот дом так, как он. Видите камин? Если бы не Шаповалов и не Леся, которая раздобыла в архиве чертежи и старые интерьерные снимки, этой красоты бы не было.

— Я согласна. — Леся кивнула. — В реставрационные работы Шаповалов вкладывал всю душу. Он, конечно, тяжелый человек, но это не умаляет его вклад в восстановление дома.

— Ерунда все это! — Ангелина откинулась на спинку стула. — Думаешь, Степа, он ради тебя так старается? Да он спит и видит, как захапать поместье себе.

— Это невозможно. Существуют документы, а ты знаешь, у меня очень хорошие юристы, — покачал головой Туча.

— Все равно, я не стала бы так безоглядно доверять тем, кто проявляет к дому такой необоснованно повышенный интерес! — Ангелина бросила на Лесю многозначительный взгляд, в ответ та едва заметно передернула плечами. — И не забывай, что он тебе сделал.

— Лично мне он ничего не сделал, — сказал Туча, устало опускаясь на стул. — К тому же я давно научился разделять бизнес и личное.

— Ой ли! Вот прямо так и научился?

Если Туча и понял намек, то виду не подал, лишь виновато улыбнулся Лесе.

— Предлагаю вернуться к нашим баранам, то есть волкам! — Васютин, привлекая всеобщее внимание, постучал вилкой по краю бокала, раздался мелодичный звон. — Господа-товарищи, у меня к вам убедительная просьба. Пока ведется следствие, пока не найден преступник, а по округе рыщут волки, предлагаю всем проявить благоразумие и воздержаться от походов в лес. Как говорится, для вашего же блага и от греха подальше. — Он посмотрел на них по-отечески строго, задержал взгляд на Дэне.

— Ничего не могу вам обещать, Иван Петрович. — Почему-то врать этому усталому, битому жизнью человеку не хотелось.

— Я так и думал. — Васютин вздохнул. — В таком случае хотя бы проявите осторожность. Не суйтесь… Сами знаете куда. И без вас хлопот хватает. А теперь вынужден вас покинуть. Время позднее, а у меня завтра еще дел по горло.

— Иван Петрович, я вас отвезу. — По знаку Тучи Вася вскочил из-за стола. — Домчу до дома за три секунды.

— За три секунды не надо, — усмехнулся Васютин. — Я хоть и преклонного возраста гражданин, но жизнь мне моя все еще дорога. Ну, всего доброго, мальчики и девочки! — Он церемонно поклонился, направился к двери.

— Иван Петрович! — Дэн тоже встал. — На пару слов, если можно.

— Приятно осознавать себя таким популярным. — Васютин замер у двери. — Василий, ты подожди меня у машины, будь ласков, а мы тут погутарим.

Из каминного зала они вышли вместе, остановились на подъездной дорожке, закурили.

— Ну-с, слушаю вас, молодой человек! — Васютин с наслаждением затянулся сигаретой. — Вы же не о погоде желаете со мной поговорить.

— Не о погоде. — Дэн мотнул головой. — Я хотел поговорить с вами о Ксанке.

— Ксанке? Странно вы ее как-то называете. Смешное имя… Так что вас интересует? Денис, если не ошибаюсь?

— Вы же тогда вели ее дело.

— Вел. — Васютин нахмурился. — Тринадцать лет прошло, а до сих пор все помню.

— Что помните?

— Помню, как злился тогда. Надавили на меня сверху. — Он поднял вверх указательный палец. — Сплошная суматоха и форс-мажор! Опознание, вскрытие… — он покосился на Дэна. — Все так торопливо, суматошно.

— Нас не позвали тогда на опознание.

— А зачем? Родители девочки прилетели из-за границы, тело при мне опознавали. Все чин чином.

— Ошибка исключена?

— Парень, ты слышал, что я сказал? Родители девочку опознали. Считаешь, этого недостаточно?

Дэн не знал, что ответить. Кажется, давно уже смирился, что Ксанки больше нет, а вот зудит что-то внутри, не дает покоя.

— А форс-мажор? — спросил он. — Вы что-то говорили про форс-мажор.

— Дело получилось резонансное. Из области понаехали всякие. — Васютин поморщился, как от зубной боли. — Эксперта нашего к телу даже не подпустили, с результатами вскрытия я уже постфактум ознакомился, когда тело девочки забрали родители. Ничего нового в тех результатах не было — смерть в результате утопления. Старик держал ее под водой, пока она не захлебнулась. Эй, парень, с тобой все в порядке?

— Все нормально. — Дэн мотнул головой, прогоняя поднимающийся перед глазами кровавый туман.

— Ты женат, Денис? — Голос следователя едва прорывался сквозь этот туман.

— Был, сейчас в разводе.

— А дети?

— Детей нет. Я еще спросить хотел, куда ее увезли, где похоронили?

— Не знаю. — Васютин развел руками. — Говорю же, быстро тогда как-то все случилось, бестолково. Против Лешака, старика этого чокнутого, все улики. Показания свидетелей опять же… Раскрыли преступление по горячим следам за несколько дней. Помню, мне тогда еще премию повышенную выписали, начальство по головке погладило: «Ай, молодца, Васютин!» Да только неспокойно было вот тут. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Вроде бы и складно все, а сомнения гложут. Видать, не зря. Смотри, как оно сейчас-то обернулось. Старик тот давно в сырой земле, а Суворова вашего кто-то того… И что примечательно, случилось это накануне сам знаешь какого события.

— Вы про самую темную ночь?

— Про нее, будь она неладна. — Васютин сплюнул себе под ноги. — Чертовщина какая-то. Я же ходил на эту Чудову гарь, еще тогда, тринадцать лет назад, хотел лично проверить.

— Проверили?

— Еще как! Там гари той… переплюнуть можно. Зашел, осмотрелся, под деревом этим примечательным постоял. На все про все ушло от силы пять минут. И знаешь, что интересно? Зашел я на гарь в девять утра, а вышел в восемь вечера. Вот тебе и пять минут! Аномальная зона… Все хотел спецов из области позвать, чтобы с аппаратурой, чтобы измерили все и задокументировали, да вот только опасаюсь. Волки! Не хватало еще, чтобы от этих тварей зубастых невинные люди пострадали. Ну, ты все спросил, что хотел? — Васютин швырнул догоревшую до фильтра сигарету в урну.

— Все.

— Тогда моя очередь задавать вопросы.

— Спрашивайте.

— Где ты был в день убийства Суворова?

— Я?.. Вы меня подозреваете?

— Я, мил-человек, всех подозреваю, даже самого себя. И проверю каждого из вас, можешь не сомневаться.

— Проверяйте. — Дэн пожал плечами. — Я неделю как вернулся из Финляндии, в паспорте имеются соответствующие отметки.

— Это хорошо. — Васютин похлопал его по плечу. — Одним подозреваемым меньше, но в лес все равно не суйся, а то знаешь, как бывает? От подозреваемого до потерпевшего иногда один шаг. — Он кивнул на прощание, направился к ожидающей у ворот машины.

— Иван Петрович! Последний вопрос.

— Ну?

— На Ксанке был медальон в виде трилистника?

Васютин задумался всего на мгновение, а потом уверенно сказал:

— Не было никакого медальона, ни во время осмотра тела, ни в описи вещей. А что за медальон такой? Может, цепочка порвалась в лесу или там, на затоне. Если вещица маленькая, могла и потеряться.

— Могла. Спасибо вам, Иван Петрович.

— Да не за что. Помни, что я тебе говорил. Не занимайся с дружками своими самодеятельностью. И этому вашему сыщику передай, чтобы не перебегал дорогу официальной власти, а то я ведь про свои симпатии вмиг забуду.

Вот такой он, следователь Васютин. С виду простак и чудак, но копает под всех без исключения, алиби интересуется. Пусть копает! Дэн посмотрел на звездное небо, направился обратно к дому.

Туча

Нога ныла даже после изрядной дозы обезболивающего, видимо, сказывался бег с препятствиями по пересеченной местности. А когда бежал, ничего не болело, наверное, было не до того.

Когда Туча понял, что ребята отправились наЧудову гарь без него, то сначала немного расстроился, но очень скоро обида уступила место беспокойству и совершенно иррациональному чувству страха из-за того, что самая темная ночь может повториться внезапно, возможно, даже сегодня, а его снова не окажется рядом с друзьями. Этот страх оказался сильнее страха перед гарью, и Туча решился. Им повезло, ничего плохого в лесу не случилось, но за право чувствовать себя частью команды сейчас приходится расплачиваться болью.

А ужин не задался с самого начала. С первых минут все пошло наперекосяк, гости начали разбредаться один за другим.

— Скучно тут у вас, мальчики! — Ангелина обвела взглядом пустующие стулья. — Пойду я, пожалуй.

Он не хотел, чтобы она уходила, хотел, чтобы хоть один раз проявила интерес к тому, что происходит в поместье и в его жизни, но не стал задерживать. Ангелина, она такая — легкомысленный, своевольный ангел.

Ангелина была похожа на его маму роскошной рыжей шевелюрой, взбалмошным характером и даже жестами. Он подметил это еще тогда, во время их самой первой встречи. Это было больно и сладко одновременно, как редкие встречи с мамой. Туче понадобилось почти десять лет, чтобы смириться и простить предательство, но любовь к матери всегда жила в его сердце.

Они встретились в Каннах на премьерном показе фильма, в котором мама снялась в главной роли. Туча смотрел этот фильм на предпремьерном показе для узкого круга. Мама была хороша. Туча и представить себе не мог, что она, посредственная, в общем-то, певица, может оказаться такой талантливой актрисой. Фактурной, самобытной, неподражаемой, как писали о ней критики. Наверное, поэтому, а может, оттого, что он безумно соскучился, Туча и принял приглашение мамы и прилетел в Канны.

В жизни она была еще более фактурной, самобытной и… неподражаемой. Годы стерли с нее дешевую вульгарную позолоту, добавили элегантности и шарма. Он и мама проговорили больше трех часов кряду. Никогда раньше Туча не общался с мамой так долго и так… по-родственному.

— Я горжусь тобой, мой мальчик, — сказала она, целуя его на прощание, — и скорблю из-за того, что упустила момент, когда ты из мальчика превратился в настоящего мужчину. Прости.

Он не знал, кто разговаривал с ним в тот момент, гениальная актриса или осознавшая свои ошибки мать, но сердце было готово разорваться от любви.

— Мы ведь теперь будем чаще видеться, сынок? — Мама смотрела на него снизу вверх, и улыбка ее была тревожной.

— Конечно, мы будем чаще видеться. — Он бережно поправил выбившийся из высокой маминой прически локон. На большее его сыновней ласки не хватило…

Вслед за Ангелиной, поинтересовавшись предварительно, не нужна ли ему ее помощь, каминный зал покинула Алекс. И только Леся не спешила уходить, рассеянно барабанила пальцами по альбому, с которым не расставалась целый вечер.

— Это то, о чем я думаю? — Туча кивнул на альбом.

Леся улыбнулась.

— Я думала, мы посмотрим его вместе. — Это прозвучало так по-особенному, что Туча мысленно порадовался, что рядом нет Ангелины.

— Альбом семьи Шаповаловых, — объяснил он Матвею. — Вытребовал его для экспозиции. Хочешь взглянуть?

Конечно, Матвей хотел. Можно было даже не спрашивать. Они подсели поближе к Лесе, отодвинули в сторонку тарелки и столовые приборы, с детским нетерпением уставились на альбом. Леся вдохнула, выдохнула, перевернула первую страницу.

На выцветшей от времени фотографии были изображены четверо. Статный мужчина с густыми усами и бакенбардами обнимал за плечи невысокую светловолосую женщину. Мужчина широко улыбался, а женщина смотрела в объектив настороженно.

— Это граф Владимир Шаповалов и его жена, — прокомментировала Леся, — а это их сыновья — Андрей и Игнат.

Мальчики-подростки оказались непохожи, как день и ночь. Андрей, хрупкий, светловолосый, светлоглазый, был точной копией своей матери, а Игнат… Высокий, широкоплечий, с роскошной копной смоляных волос, волевой линией подбородка и пронзительным взглядом. Наверное, он тоже был похож на свою мать, ту, что утонула в затоне.

Еще на трех фото все те же лица, но в других ракурсах и интерьерах. Дальше каждый из них по отдельности. Счастливая семья. Во всяком случае, на первый взгляд, но Туча читал дневник Андрея Шаповалова и знал правду.

С тысяча девятьсот девятого года со снимков исчез Игнат, словно его и не было. Именно тогда между братьями произошла размолвка.

— А это кто? — Леся перевернула страницу, сощурилась, всматриваясь в необычный, отличный от остальных снимок.

Если прежние фотографии были торжественно-постановочные, то эту, казалось, сделали внезапно для запечатленных на ней людей. Невысокий русоволосый парень в очках и с аккуратной бородкой с увлечением слушал крупного мужчину, одетого по-мужицки просто. Мужчина стоял к снимавшему вполоборота, поэтому лицо его было видно не слишком хорошо. Длинные волосы, борода, густые брови — вот, пожалуй, и все.

— Старец какой-то? — предположил Матвей, рассматривая снимок.

Догадка озарила внезапно.

— Это Лешак. Помнишь, Андрей Шаповалов писал о нем в своем дневнике?

— Думаешь? — Матвей придвинул альбом к себе поближе. — В таком случае это совсем другой Лешак, на того старика, что убил Ксанку, этот совсем не похож. Опять же, люди столько не живут. Это два разных человека! Кстати, было бы неплохо узнать, как звали Лешака. Туча, ты можешь спросить у Васютина?

— Уже. Сохранились кое-какие записи. Его настоящее имя Дмитрий Серов. Точной даты рождения нет, но родился он точно еще до революции.

— Тоже старый был дед. — Матвей присвистнул. — Но крепкий, зараза. И что он за человек? Что про него известно?

— Почти ничего. — Туча пожал плечами. — Жил в лесу, охотился, грибы, ягоды собирал. Чудаковатый, странноватый, дикий…

— Ну, дикий не дикий, а внучку вырастил и высшее образование дал, — возразил Матвей.

— Это ты про ту учительницу, что утонула в затоне?

А ведь он правильно мыслит, его пытливый друг-детектив. Чтобы понять Лешака, нужно узнать, каким он был человеком, что им двигало.

— Простите, что я вмешиваюсь, — сказала Леся с виноватой улыбкой, — но какое отношение имеет Дмитрий Серов к семье Шаповаловых? Это ведь никак не связано с экспозицией. — Она смотрела прямо Туче в глаза. — Это связано с той убитой девочкой, с Ксанкой. Я ведь права?

Туча вздохнул. Ему нравились умные женщины, но временами с ними было очень тяжело, гораздо тяжелее, чем с Ангелиной. Умную женщину не используешь вслепую. Она либо начнет задавать вопросы, как Леся, либо докопается до нужной информации сама, как Алекс.

— Да, вы правы. — В сложившейся ситуации он решил, что врать неразумно. — В этом деле у нас имеется еще один, свой собственный интерес.

— И то, что скоро наступит самая темная ночь, тоже является частью вашего интереса?

— Вы необыкновенно осведомленная девушка, — улыбнулся Матвей.

— Во-первых, я родом из этих мест. — Леся говорила с какой-то отчаянной бравадой, словно они ее в чем-то обвиняли. — Во-вторых, я историк, а в-третьих, я всегда довожу до конца дела, за которые берусь.

— В этом мы с вами похожи. — Матвей бросил на Тучу быстрый взгляд, явно предлагая ему самому решать, в какие тайны можно посвятить Лесю.

Да, он решит, только не сейчас, а после разговора с Дэном.

— Я очень ценю вашу помощь, — сказал он вполне искренне. — Просто есть вещи, в которых мы сами не до конца уверены.

— Понимаю. — Леся кивнула, перевернула страницу.

На следующем фото была запечатлена молодая семейная пара. В мужчине Туча без труда узнал повзрослевшего Андрея Шаповалова, а вот женщина… Женщина оказалась невероятно похожа на Ксанку. Такая же миниатюрная, скуластая, черноволосая, с таким же точно настороженным взглядом. На руках она держала упитанного карапуза лет трех-четырех.

— Я так понимаю, это Андрей и Зоя Шаповаловы, — прокомментировала снимок Леся.

Туча почувствовал, как Матвей пнул его под столом ногой. Безусловно, он тоже заметил поразительное сходство графини с Ксанкой.

— А мальчик — это Александр, их единственный сын.

На следующем фото был все тот же карапуз, только сидел он на коленях у Лешака. Знахарь смотрел в объектив с внимательным прищуром, а его большие руки сжимали малыша с отеческой бережностью.

— Снова он. — Матвей постучал пальцем по снимку. — Получается, что Лешак был вхож в дом и дружен с Андреем Шаповаловым. Ведь не просто так граф доверил ему своего ребенка.

Да, Лешак был вхож в дом и дружен с Андреем Шаповаловым. Туча знал это из дневника графа, но знания свои решил пока не озвучивать.

— Я покопаюсь в архивах, — пообещала Леся. — Но, думаю, вы правы, Лешак был при молодом графе кем-то вроде гувернера. Давайте смотреть дальше, в альбоме осталось совсем мало фотографий.

Фотографий было и в самом деле немного: Андрей Шаповалов в своем кабинете за работой, Зоя Шаповалова за вышивкой.

— Погодите! — Матвей остановил Лесю, готовую перевернуть страницу. — Туча, смотри!

Он уже и сам заметил на шее графини медальон в виде трилистника. Тот самый медальон, который каким-то непостижимым образом оказался у Ксанки.

— Странное украшение. — Леся поправила очки. — Слишком простое для женщины, которая могла позволить себе любую дамскую прихоть.

— Могла, но не позволила, — сказал Туча тихо.

— Смотрим дальше? — Леся подняла на него взгляд.

— Да.

На самом последнем снимке был запечатлен мальчик лет десяти в строгом костюме с не по-детски серьезным выражением лица. Снимок датировался апрелем тысяча девятьсот восемнадцатого года.

— А это Саша Шаповалов накануне трагических событий восемнадцатого года. Через два месяца его семью уничтожат, он останется последним в роду.

— Можно? — Матвей снова придвинул к себе альбом, долго и очень пристально всматривался в лицо мальчика. — И что с ним стало? — спросил наконец.

— Кто-то из верных графу людей спас его и вывез за границу, предположительно во Францию.

— Это проверенная информация?

— Странный вопрос. — Леся посмотрела на него с удивлением. — Думаю, подробности лучше узнать у Антона Венедиктовича, ведь именно он является потомком Александра.

— Не уверен, что Антон Венедиктович захочет делиться с нами подробностями своей биографии. — Туча покачал головой. — Но логично предположить, что мальчику удалось спастись.

Матвей хотел было еще что-то спросить, но в этот момент в комнату вошли Дэн и Гальяно.

— Как там Лена? — вежливо поинтересовалась Леся.

— Устала, расстроена. — Гальяно пожал плечами. — Мы немного поговорили, и она ушла к себе.

— Мне, наверное, тоже уже пора. — Леся встала из-за стола.

— Я провожу. — Туча встал следом. — Ребята, я скоро.

Они шли по освещенной фонарями дорожке в сторону «девичьего» флигеля. Раньше там жили «волки», но теперь флигель стал женским царством. Леся, Алекс, Лена… Только Ангелина жила с ним в главном доме.

В окне комнаты Алекс горел тусклый свет ночника. Туча знал, она никогда не ложится раньше полуночи, хотя встает с петухами. Окна Лениной комнаты были черны, наверное, и в самом деле уже легла.

Они остановились перед крыльцом флигеля, когда Леся вдруг сказала:

— Степан, а вы не заметили одну странность?

— Какую?

— В фамильном альбоме не было ни одной фотографии взрослого Игната Шаповалова. И в исторических документах я ни разу не видела упоминания его имени. Такое чувство, что кто-то постарался уничтожить даже память о нем. А ведь у него тоже могли быть дети. И запросто может так статься, что Антон Венедиктович не единственный из ныне живущих потомков.

А ведь она права! Если отсутствие фотографии можно объяснить неприязнью между братьями, то отсутствие каких бы то ни было упоминаний об Игнате Шаповалове наводит на размышления.

— Леся, — Туча осторожно коснулся руки девушки, — я должен вам что-то сказать.

— Слушаю вас. — В темноте ее голос звучал как-то по-особенному, и на мгновение Туча забыл, о чем думал.

— Есть кое-какие документы…

Договорить он не успел, в ночной тишине раздался приглушенный волчий вой. Леся вздрогнула, испуганно обхватила себя за плечи.

— Не бойтесь, это в лесу. Здесь, на территории поместья, вам ничто не угрожает.

— Да, я понимаю. — Она улыбнулась, шагнула к крыльцу. — Я, наверное, пойду.

— Конечно. — Туча смутился, отступил на шаг. — У нас еще будет время поговорить

Обратно к дому он шел быстрым шагом, не обращая внимания на усилившуюся боль в ноге.

Дэн

— Мне кажется, или Туча выбрал не ту женщину? — сказал Гальяно, наблюдая, как Туча с Лесей неспешно идут по парковой дорожке. — Ангелина ему совершенно не подходит. Это я вам как дипломированный психолог говорю.

Матвей скептически хмыкнул, устало потер глаза. Вид у него был растерянный, как тогда, на гари, во время встречи с призраком мальчика. После сеанса спиритизма Дэн уже ничему не удивлялся. Вполне вероятно, что тринадцать лет назад гарь как-то по-особенному на них повлияла.

— Не хотите взглянуть? — Матвей кивнул на лежащий на столе альбом.

Дэн хотел с той самой минуты, когда увидел альбом в первый раз.

— Нашли что-нибудь интересное? — Гальяно отклеился от настежь распахнутого окна, пристроился рядом с Дэном.

— Скорее, странное. Да вы сами посмотрите.

…Со старого снимка на Дэна смотрела Ксанка. Именно так она могла бы выглядеть, если бы жила в прошлом веке. Дышать вдруг стало тяжело, а от дыма Гальяновой сигареты защипало глаза.

— Видишь? — спросил Матвей, из-за его плеча разглядывая снимок.

Он видел. Мало того, теперь он еще и вспомнил! Вот такой она была! Почти такой…

— Сходство просто фантастическое, — сказал Гальяно. — Такое сходство может быть только в одном случае.

— Если Ксанка была одной из Шаповаловых, — закончил за него Дэн. — Но как такое может быть, у Андрея Шаповалова был только один ребенок.

— Это если официально. — Гальяно задумчиво поскреб подбородок. — А если предположить, что у графа имелись внебрачные дети?

— Или предположить, что дети были не только у Андрея Шаповалова, но и у его брата Игната, — сказал Матвей и указал на самую первую фотографию. — Сходство, конечно, не такое поразительное, но смотрите, Ксанка похожа на Игната гораздо больше, чем на Андрея. И помните, в своем дневнике Андрей упоминал необычный синий цвет глаз своего брата. Выводы, конечно, скоропалительные, принимая во внимание тот факт, что Зоя была замужем за младшим братом, а не за старшим.

— Адюльтер? — предположил Гальяно. — Постыдная семейная тайна. Только вот внебрачный ребенок случился не у графа, а у графини.

Он хотел еще что-то сказать, но в этот самый момент откуда-то со стороны леса донесся тоскливый волчий вой.

— Блуждающего огня нам мало, — буркнул Гальяно. — Нам для полного счастья еще волков не хватало.

— Не отвлекайтесь! — Матвей перевернул страницу, ткнул пальцем еще в одно фото: — Вот это сын Андрея и Зои.

— Тот самый мальчик, которому удалось спастись? — Гальяно прищурился. — Я, конечно, не генетик, но не кажется ли вам, други мои, что вот этот парень — точная копия вот этого? — Он положил рядом детский снимок Игната Шаповалова. — Не хочется бросать тень на репутацию графини, но выводы напрашиваются очевидные. Уже в те времена нравы были ни к черту. Графиня изменяла мужу с деверем.

— Это не совсем так. — Увлекшись, они не заметили, как вернулся Туча. — А точнее, совсем не так. — Прихрамывая, он подошел к столу, положил рядом с альбомом книгу в потертом кожаном переплете. — Вот здесь есть ответы на некоторые вопросы.

— Это же… — Матвей с недоверием взял книгу в руки.

— Да, это дневник Андрея Шаповалова. — Туча тяжело опустился в придвинутое к камину кресло, прикрыл глаза.

— Но откуда?

— Потом. Читай! Там не так и много.

Туча оказался прав: на прочтение дневника ушло совсем мало времени. Гораздо больше им понадобилось, чтобы осмыслить услышанное.

— Ничего себе история! — сказал наконец Гальяно. — Это ж получается, что из-за Игната все началось. Волки, ножик, ключ в виде трилистника…

— Гари тогда не было. — Дэн покачал головой.

— Гари не было, но место уже тогда было с вывертом, — возразил Матвей. — Не просто же так матушка Игната его выбрала. Да и самого Игната туда влекло.

— Думаешь, зов крови? — Гальяно привычно уселся на подоконник, закурил.

— Или место силы для таких, как Игнат Шаповалов. — Матвей присел рядом.

— Ксанку тоже тянуло на это место. — Туча пошевелил догорающие угли, пламя в камине вспыхнуло с новой силой, отбросив на его сосредоточенное лицо красные сполохи.

— Мы уже почти решили, что Ксанка была одной из них. — Матвей бросил на Дэна настороженный взгляд.

— Особенной, — уточнил Гальяно.

— Да, она была особенной. — Дэн кивнул.

Теперь, когда Ксанки больше нет, отрицать этот факт бессмысленно. Да и зачем? Каждый из присутствующих в этой комнате в той или иной степени тоже особенный. Никого не нужно убеждать в том, что невозможное возможно.

— Мы чего-то не знаем? — спросил Гальяно с интересом.

— Она могла управлять вещами. Не в обычном состоянии, а только когда злилась или чего-то сильно боялась.

— Телекинез… Круто! — Гальяно присвистнул, но тут же виновато улыбнулся. — Тогда, наверное, и левитация… Помнишь, там, на гари?

Он помнил. Как он мог такое забыть?

— Там она не сама, наверное. Это все гарь.

Туча слушал их диалог с сосредоточенным вниманием, на лбу его пролегла глубокая морщинка.

— Гарь изменила каждого из нас, — сказал Матвей. — Думаю, самое время с этим разобраться. — Он ткнул Гальяно локтем в бок. — Рассказывай!

— А что рассказывать? — Тот пожал плечами. — Я в некотором роде медиум. Иногда, если быть до конца честным, только однажды, мне удалось призвать призрака. — Он поежился. — А еще я неплохо ориентируюсь, в любом месте и в любое время могу безошибочно определить правильное направление. Ну и самое главное, я чертовски обаятельный. Твоя очередь, Туча!

— Моя? — Туча растерянно моргнул. — Я чувствую предметы, всегда точно знаю, какая вещь заурядная, а какая особенная. Если вы понимаете, о чем я.

Они все трое синхронно кивнули.

— И ты отличный поисковик, — подвел черту Матвей.

— А ты? — Туча посмотрел на него с жадным, каким-то мальчишеским интересом.

— А я, как Гальяно, могу видеть мертвых. Только ко мне они приходят сами, без приглашения.

— Как сегодня? — спросил Дэн.

— Да. — Матвей перелистал альбом, выложил на стол одну фотографию. — Вот этого мальчика я видел сегодня в лесу.

— Сашу Шаповалова? — Гальяно удивленно присвистнул. — Но как такое возможно? Ведь всем известно, что маленького графа тайно вывезли во Францию.

— Похоже, не вывезли.

— В таком случае можно считать, что род Шаповаловых пресекся еще в восемнадцатом году, — сказал Гальяно и тут же спросил: — А кто же в таком случае наш любезный Антон Венедиктович? Чей он потомок?

— И чей потомок Ксанка? — сказал Дэн, разглядывая снимок графини.

— Вывод напрашивается очевидный. — Матвей замолчал, настороженно прислушался, крадучись подошел к окну.

— Что? — шепотом спросил Гальяно, вглядываясь в темноту.

— Показалось, наверное.

— Ну, показалось — не показалось, а береженого и бог бережет. — Гальяно закрыл окно. — Так какой вы сделали вывод, мистер Шерлок?

— А такой, доктор Ватсон, — Матвей усмехнулся, — что прервалась только одна ветвь рода. У Игната Шаповалова остались наследники.

— Если я правильно понял, то Саша и был биологическим сыном Игната, — сказал Гальяно, — а ты только что утверждал, что видел его призрак. Парень умер в десять лет, у него просто не могло остаться потомков.

— Значит, был еще один ребенок, — вмешался в их диалог Туча. — Леся как раз сегодня говорила, что ей кажется странным, что о судьбе Игната нет никакой информации. Думаю, нужно копать в этом направлении.

— Ты ей доверяешь? — спросил Матвей.

— У меня нет оснований ей не доверять. Она специалист в своей области, а нам нужна информация. Я уверен, что есть связь между Игнатом, Ксанкой и Антоном Венедиктовичем. Вот только не могу понять какая.

— Значит, нужно копать под дражайшего Антона Венедиктовича, — заключил Матвей. — Займусь этим в самое ближайшее время.

— Копай! — Туча осушил свой бокал, в упор посмотрел на Дэна. — Мы не выяснили еще один вопрос, — сказал тихо.

Дэн усмехнулся. Не нужно было обладать даром предвидения, чтобы понять, куда он клонит.

— У меня нет никаких способностей. Я не умею находить потерянные вещи, на незнакомой местности ориентируюсь только с компасом или с навигатором, и я не вижу призраков.

— То есть совсем-совсем ничего экстраординарного? — Казалось, Гальяно ему не поверил.

— Ничего.

— Ну, хоть один нормальный человек в нашей компании суперменов! — Гальяно ободряюще похлопал его по плечу. — Не переживай, братан, суперменам живется несладко!

— Спасибо, утешил. — Дэн улыбнулся. — А то я уже начал было комплексовать.

Они просидели перед погасшим камином почти всю ночь, как в юности, обсуждая план дальнейших действий, прокручивая все возможные варианты. Ближе к рассвету уже изрядно захмелевший Туча покаялся в том, что тринадцать лет назад украл дневник. Его поругали, особенно усердствовал охочий до фактов Матвей, а потом простили. И уже на рассвете, когда в каминный зал заглянули робкие солнечные лучи, Туча отозвал Дэна в сторонку.

— Я должен тебе что-то сказать. Вернее, показать.

— Еще не все? — Почему-то Дэн совсем не удивился.

— Нет. Думаю, это должно быть у тебя. — На ладонь Дэна лег медальон в виде трилистника. Ксанкин медальон…

— Откуда? — В предрассветном сумраке ему показалось, что медальон светится зеленым. Только показалось…

— Я нашел его сегодня в лесу, на том самом месте, где Матвей видел мальчика. Наверное, он хотел, чтобы мы нашли медальон. Наверное, это важно.

Да, это было важно! Дэн не сомневался в этом ни секунды. Это было так же важно, как зачитанный до дыр томик Шекспира, как пожелтевшая от времени фотография женщины, которой больше нет и которая так похожа на Ксанку. Это память, которую отняли у него тринадцать лет назад.

— Спасибо, Туча! — Он, не раздумывая, надел медальон на шею. — Ты даже представить себе не можешь, что для меня это значит.

— Не могу. — Туча грустно улыбнулся. — Я даже не знаю, правильно ли поступил, отдав тебе медальон.

Александр. 1918 год

Они с дедом были в лесу, когда налетела свора. Свора — это дед их так назвал, а Саня согласился. Конный отряд до зубов вооруженных бандитов. Не солдат, а именно бандитов, грязных и шальных, внушающих страх пополам с отвращением. Сколько их точно было, Саня не знал, насчитал с полсотни и сбился со счету. Из своры выделялся один. Саня как-то сразу понял, что этот рослый черноволосый мужчина, гарцующий на горячем вороном скакуне, самый главный. По пронзительно внимательному взгляду, по аккуратной одежде, по небрежно засунутой за пояс нагайке с инкрустированной рукоятью, по испуганно-почтительным взглядам, которые бросали на него остальные.

Свора кралась по лесу в полной тишине, даже лошади не всхрапывали, лишь едва слышно поскрипывали колеса доверху груженной телеги. Телегу охраняли сразу четверо, похожие на своего предводителя, шалые, страшные.

— Это они, дед? — Сердце трепыхалось с такой силой, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. — Это красные?

— Это звери, Санька. — Дед смотрел вслед удаляющейся своре, и на его лице читалась тревога. — Нет, они хуже зверей.

— Они же в Макеевку идут! — Только сейчас до Саньки дошло. — Дед, они же к нам!

— Тихо! — На лицо легла шершавая, пахнущая табаком и полынью ладонь, заглушила рвущийся из горла крик. — Не поможем мы им сейчас ничем, даже предупредить не сможем. Пойдем!

Дед тащил его в глубь леса силой, почти волоком. Саня упирался, брыкался, но голоса не подавал, хорошо помнил взгляд красного командира.

В печке тихо потрескивали дрова, в чугунке томились щи, на припечке скворчала яичница. Саня любил простую, но неизменно вкусную еду деда, но сейчас есть совсем не хотелось.

— Давай-ка, Саня, к столу! — Дед заговорил впервые за несколько часов. — Незачем в окно пялиться, нет там ничего.

Дед был неправ, из окна был виден кусочек красного, подсвеченного не только закатным светом, но и огнем пожарища неба.

— Макеевка горит. — Саня отошел от окна. — Дед, они деревню подожгли!

— Не всю. — Дед поставил на стол сковороду с яичницей. — Пару хат сожгли для острастки.

— А наш дом?

— Нет, дом они не тронут. Они, Санька, звери, но не дураки. Да ты не горюй, — он потрепал Саню по вихрастой голове, — выручим мы твоих родителей. Веришь?

Саня верил, дед никогда его не обманывал, обращался с ним, как со взрослым. И отец с мамой деду доверяли, как самим себе.

Может, от данного дедом обещания, а может, в силу возраста к Сане вернулся аппетит. Яичницу он умолол всю, без остатка, запил душистым травяным чаем.

— Я пойду, ты чтобы из дому ни ногой. К утру вернусь…

Голос деда доносился словно издалека, становился все тише и тише. Какое-то время Саня еще боролся с тяжелой, как ватное одеяло, дремой, а потом провалился в глубокий сон.

Он проснулся от пробивающегося в избушку яркого света. Рассвет уже давно наступил, а дед так и не вернулся. Сердце сжалось от страха и дурного предчувствия. Саня как был, босиком, выскочил из хаты.

В лесу было непривычно тихо. Так тихо бывает перед грозой, но сейчас небо было совершенно чистым, если не считать поднимающегося над пожарищем столба дыма. Первым желанием было заорать во все горло, позвать деда, позвать хоть кого-нибудь, но здравый смысл взял верх над страхом. Кричать нельзя ни в коем случае, нужно отправляться на поиски. Если дед не вернулся, значит, с ним что-то случилось. Хотя что может случиться с дедом в лесу, который ему как дом родной?!

Леса Саня не боялся, дед многому его научил: как ориентироваться, как передвигаться почти бесшумно, как выжить, случись вдруг заблудиться. Но совсем в одиночестве он остался впервые. Наверное, от этого в коленках чувствовалась предательская дрожь, когда он, крадучись, пробирался через подлесок.

Деда Саня нашел там же, в подлеске, совсем близко от дома. Уткнувшийся лицом в землю, в окровавленной рубахе, он казался мертвым. Чтобы не закричать от страха и отчаяния, Саня до боли прикусил ладонь. Он долго не мог заставить себя подойти к телу, а потом решился: осторожно перевернул деда на спину, коснулся пальцами перепачканной землей и кровью щеки.

— Дед… Деда?! — От густого запаха крови замутило. Саня сделал глубокий вдох, прижался ухом к дедовой груди.

Сердце билось тихо, едва уловимо. Но оно билось! Живой!

Ему повезло, что дом был близко. Тащить деда приходилось волоком, изо всех сил упираясь пятками в землю, обливаясь потом, отгоняя слетевшихся на запах крови мух.

Дед учил его многому, почти всему, что знал сам. Саня умел останавливать кровотечение, где травами, а где и простенькими заговорами. Сейчас заговоры не помогали… Он заметался по хате, разжигая почти погасший в печи огонь, бросая в глиняный горшок целебные травы, стаскивая с деда одежду, обмывая теплой водой рваные раны.

На деда напали звери. Может быть, даже волки. Хотя волков в лесу не видели больше десяти лет. Не было, а теперь вот пришли… Сначала стая двуногих, а потом четырехлапых…

Сложнее всего оказалось положить деда на сбитый из досок топчан, но у Сани получилось. Дед лежал тихо, как мертвый, и только когда Саня попытался напоить его отваром, закашлялся. Наверное, это был хороший знак.

Дедовы раны Саня обработал мазью из травы сушеницы, обмотал чистыми тряпицами, самую глубокую и опасную, на правом боку, зашил портняжной иглой. Было страшно, руки дрожали так, что завязать узлы получилось не с первого раза, но он старался изо всех сил. Он сделал все, что от него зависело. Оставалось ждать и надеяться, что раны не загноятся, что у деда не случится лихорадки и к вечеру он придет в себя.

Ночь подкралась незаметно, накинула на окошко черное покрывало, а дед так и не очнулся. Саня проверил повязки, заварил свежего отвара, подкинул в печку дров. Поужинал щами, присел на краю лежака. Сон не шел, мысли в голову лезли одна страшнее другой, не давали покоя. Что там в Макеевке? Что с родителями? Что будет, если дед умрет?

Протяжный волчий вой раздался совсем рядом. Саня испуганно вздрогнул, на цыпочках подошел к окну. Волки были рядом, рыскали вокруг избушки, зыркали из темноты желтыми глазами, караулили…

Волки ушли на рассвете, и только тогда измученный Саня пристроился на топчане рядом с дедом.

Наверное, он проспал до самого обеда, потому что, когда проснулся, избушку заливало ярким светом полуденное солнце. Первым делом он потрогал дедов лоб. Горячий! И рана на боку отекла, налилась багрянцем. Значит, не помог отвар, значит, придется идти за гарь-травой в плохое место.

Дед брал Саню с собой в то место только лишь однажды, да и то затем, чтобы объяснить, что оно опасно. Саня ничего особенного тогда не почувствовал. Пока дед собирал гарь-траву, он сидел под старым дубом, сквозь ветви наблюдал за плывущими по небу облаками, а потом, уже на обратном пути, спросил, что же там такого страшного.

— Гиблое место, черное. — Дед мял в руках гарь-траву, хмурился. — Когда-то давно здесь жила ведьма.

Про ведьму было интересно, но совсем не страшно.

— А что за травка? — Саня понюхал колючий, пахнущий пожарищем пук гарь-травы.

— Удивительная травка, с того света может человека достать. Жаль только, что растет только здесь.

С того света достать… Это Саня запомнил хорошо, еще вчера хотел деду гарь-траву заварить, но не нашел. Значит, придется идти в плохое место. Тут недалеко совсем, если бегом, то можно за час обернуться.

— Я скоро. — Он укрыл деда старым овчинным тулупом, шмыгнул за дверь.

В лесу было так же непривычно тихо, как и вчера. Саня поежился, огляделся по сторонам. Волки ушли. Ему очень хотелось так думать, потому что сделанная из молодого дубка рогатина — от волков не защита.

Никогда раньше Саня так быстро не бегал. Он не бежал, а летел по лесу. Домчался до плохого места, отдышался, осмотрелся в поисках гарь-травы, заметил серые, точно припорошенные пеплом листочки, радостно улыбнулся.

Он рвал гарь-траву обеими руками, засовывал за пазуху, торопился, а когда за спиной послышались голоса, едва успел юркнуть в кусты.

На поляну выехали два всадника. Первого, высокого, черноволосого, Саня узнал сразу, а второго, малорослого, коренастого, с затянутым бельмом глазом, видел впервые. Всадники спешились у дуба, огляделись. Одноглазый испуганно ежился, видно, чувствовал неправильность этого места, а его хозяин улыбался так, как будто вернулся в родной дом.

— Жди здесь! — велел он одноглазому и направился к краю поляны, к тем самым кустам, за которыми прятался Саня.

Сердце испуганно замерло, волосы на затылке встали дыбом. Откуда-то Саня знал, что этот статный, явно не мужицкого происхождения человек стократ опаснее самого лютого волка.

Мужчина остановился под старой елью, когда до полумертвого от страха Сани оставалось совсем ничего. Мгновение он всматривался в лесную чащу, а потом встал на колени, сметая с едва заметного холмика иглицу и старые листья.

— Уже скоро. Все будет так, как ты хотела, мама, — сказал шепотом.

Он еще немного постоял перед могилой — теперь Саня точно знал, что это могила, — а потом решительным шагом направился к одноглазому. Тот, как и было велено, не сходил с места. На лице его была гремучая смесь из ужаса, подобострастия и любопытства.

— Все? — спросил он так тихо, что Саня едва расслышал.

— Не все, но скоро. — Черноволосый рассеянно поигрывал нагайкой, посматривал на сгущающиеся над лесом облака.

— Он так ничего и не рассказал, ни про драгоценности, ни про мальчишку.

— Скажет, всему свой срок. А не скажет… — Черноволосый взмахнул рукой, нагайка со свистом рассекла воздух.

— А графиня?

— Ее не трогать! Чтобы ни один волос не упал с ее головы! Ты слышишь, Ефимка?! — Синие глаза грозно сверкнули.

— Так ясное дело! — Одноглазый попятился. — Не трогать, только зачем она тебе? Ты ж, кажись, на Аленку, горничную ейную, глаз положил.

— А не твое собачье дело. — Черноволосый криво усмехнулся. — Делай, что велено, а то без второго глаза останешься. — Он говорил так, что сразу становилось ясно — не шутит.

Одноглазый Ефимка все понял правильно, мелко, по-козлиному, затряс головой.

— И своим скажи, чтобы в лес не совались. Моим волкам без разниц, кому глотки рвать.

— Уже сказал. — Одноглазый снова кивнул, посмотрел на хозяина с жадным любопытством. — Чудо, я спросить хочу… — Он застыл в подобострастном ожидании.

— Спрашивай.

— Как ты с ними управляешься, с волками?

— Как? — Черноволосый, которого звали странным именем Чудо, вытащил из-за голенища сапога нож. Саня вытянул шею, чтобы разглядеть нож получше, но почти ничего не увидел. — А вот с помощью этого.

— Нож?.. — в голосе Ефимки слышалось разочарование.

— Это смотря для кого. Видишь, на рукояти волк?

— Ну?

— Вот и думай. Да ты глазом не зыркай, нож этот не всякому в руки дастся, и волки не всякому служить станут. Смотри! — Чудо замахнулся, нож по самую рукоять вошел в ствол дуба. — Попробуй-ка достать.

Ефимка был хоть и коротышкой, но кряжистым и с виду очень сильным, но вытащить нож из дерева так и не смог.

— Крепко засел, — сказал он, стирая со лба пот. — Не выходит.

— Не выходит, значит. — Чудо прокачал головой. — Ну-ка, отойди!

От дерева его отделяло метров пять, не меньше, но подходить он не спешил, вместо этого протянул вперед руку.

Что случилось потом, Саня не понял. Только что нож торчал из ствола, и вот он уже в руке у Чуда. Сам прилетел…

— Батюшки! — Ефимка прижимал руку к щеке, между его растопыренных пальцев стекали ручейки крови.

— Я же велел отойти. — Чудо сунул нож обратно в сапог. — Понимаешь теперь, кому служишь? — Не дождавшись ответа, он вскочил в седло. — Держись меня, Ефимка! Со мной не пропадешь, а задумаешь предать…

— Ни за что! — Ефимка схватил вороного за стремя, хотел поцеловать пыльный хозяйский сапог, но Чудо не позволил, натянул удила. Вороной взмыл на дыбы. Ефимка рухнул в траву.

Эти двое уже давно убрались восвояси, а Саня все не решался выбраться из своего укрытия, вспоминал и обдумывал увиденное и услышанное. Особенно страшно было вспоминать про нож. У него самого имелся похожий, острый, как бритва, с вырезанным на костяной рукояти вепрем — подарок деда на десятилетие. Но его нож был обыкновенный, а этот, волчий, какой-то зачарованный. Надо расспросить у деда, когда он придет в себя. Дед точно должен знать.

Добравшись до избушки, Саня первым делом осмотрел дедовы раны, потрогал горячий, как припечек, лоб, а потом достал из печи котелок с кипятком, бросил в воду щедрую щепоть гарь-травы, пообедал щами, пока готовился отвар, поменял повязки, смазал раны мазью, до самой бороды укрыл деда тулупом.

Трава настоялась ближе к вечеру, и Саня медленно, по каплям, принялся вливать в деда горький, пахнущий дымом отвар.

Ночью снова приходили волки, пугали Саню тоскливым воем, заглядывали в окошко. Уснул он опять только под утро, перед тем как провалиться в сон, успел с радостью заметить, что жар у деда спал.

Матвей

Утро следующего дня выдалось жарким и душным. Это лето грозило побить все температурные рекорды. Матвей потянулся, настежь распахнул окно, сощурился от ослепительного солнца и едва не оглох от рева газонокосилки. Газонокосилкой управлял кряжистый дядька в синем рабочем комбинезоне и защитных очках на пол-лица.

— Ильич? Эй, Ильич! — Матвей замахал руками, привлекая к себе внимание.

Рабочий выключил газонокосилку, сдернул с лица очки. Матвей не ошибся — перед ним был их давний знакомый, еще в лагере работавший садовником.

— Разбудил я вас? — Ильич виновато улыбнулся. — Простите, не знал, что к Степану гости приехали.

— Ильич, это же я — Матвей! — Он перемахнул через подоконник, приземлился на свежескошенный газон. — Не помнишь меня?

Тот вспомнил, улыбка из виноватой сделалась радостной.

— Вот это новость! — Ильич стащил перчатку, пожал протянутую руку, чуть поморщился. — Артроз, чтоб его! Сначала спина, а теперь вот суставы прихватывают. А ты, я смотрю, орел! Надолго к нам?

— В отпуск! — Матвей пожал плечами.

— Один или полным составом?

— Все приехали: и Гальяно, и Дэн. Степка позвал, и мы приехали.

— Вот и меня Степка, то есть Степан Владимирович позвал. — Ильич достал из кармана комбинезона сигареты, закурил. — Десять лет по земле мотался, искал лучшей доли, а под старость на родину потянуло. Вернулся, а тут такие перемены.

— В лучшую сторону?

— Если ты о поместье, то да.

— А если в глобальных масштабах?

Ильич всегда был хорошим источником информации. Грех не воспользоваться.

— А если в глобальном, то про убийство Суворова ты уже наверняка знаешь. — Ильич нахмурился. — и про волков, и про то, что в лесу снова блуждающий огонь появился. Вы ж не просто в гости приехали. Вы же разобраться хотите.

— Ничего-то от тебя не скроешь, — усмехнулся Матвей.

— Так ведь у меня и глаза, и уши, и мозги, слава богу, есть. Думаю, Суворов тоже разобраться хотел, а оно вот как вышло… Вы бы поостереглись в лес ходить. Помнится, вам уже однажды досталось на орехи.

— Ну, так то когда было?! — сказал Матвей беспечно. — Мы уже большие мальчики.

— Суворов тоже был большой мальчик. — Ильич глубоко затянулся. — Ладно, — он похлопал Матвея по плечу, — еще увидимся! А пока, извини, мне работать нужно. Мымра эта заграничная еще похлеще Шаповалова будет, даром что девка.

— Это ты про Алекс?

— Про нее. Все под контролем держит, все видит. Ну, бывай! — Он махнул рукой, врубил газонокосилку.

Матвей постоял секунду в раздумьях, заглянул сначала в окно Гальяновой комнаты, потом — Дэновой. Ни одного, ни второго на месте не оказалось. Ранние пташки.

Он неспешно брел к главному корпусу, когда увидел входящего в ворота Дэна. Если судить по темным пятнам от пота на футболке, тот возвращался с утренней пробежки. А если судить по мокрым волосам, то после пробежки Дэн купался в реке. Или в затоне, что вероятнее.

— Решил тряхнуть стариной? — Матвей пожал протянутую руку.

— Теряю форму. — Краем футболки Дэн вытер влажный лоб. В этот самый момент Матвей и увидел на его груди до боли знакомый медальон. Он мог поклясться, что еще вчера медальона не было.

— И где ты его взял? — Он не стал уточнять, о чем речь, Дэн и без слов все понял.

— Вчера вечером мне дал его Туча.

— А Туча где его взял?

— В лесу, на том самом месте, где ты видел призрак мальчика. Как думаешь, это простое совпадение? — Дэн осторожно коснулся медальона, одернул футболку.

— Я думаю, что таких совпадений не бывает. Мальчик хотел, чтобы мы нашли медальон.

— Зачем? — Дэн смотрел на него очень внимательно.

— Не знаю, но собираюсь выяснить в самое ближайшее время.

— Я с тобой! — И снова друг понял его без слов. — Давай после завтрака.

— Туча и Гальяно с нами?

— Туча рано утром уехал по делам в город, а Гальяно дежурит под окнами Лены. Думаю, мы справимся без них.

Они ушли в лес сразу после завтрака, оставив «на хозяйстве» непривычно сосредоточенного Гальяно, уже на выходе из поместья столкнулись с Алекс. Несмотря на жару, одета она была по-официальному строго.

— На прогулку? — Алекс окинула их подозрительным взглядом, как будто они были ее подчиненными, а не гостями ее босса.

— Хотим искупаться, — соврал Матвей, — не беспокойтесь за нас.

— Я не беспокоюсь. — Она улыбнулась, но как-то неискренне. — В лесу — волки, — сказала после небольшой паузы.

— Мы в курсе, — Дэн вежливо кивнул, обошел Алекс по большой дуге, направился к воротам.

— Я обязана была вам напомнить. — Она равнодушно пожала плечами.

В лесу оказалось чуть менее душно, чем в поместье. Если бы не мошкара, было бы и вовсе хорошо. Они шли неспешно, надеясь на смутное, не до конца сформулированное предчувствие.

— Я сегодня купался в затоне, — сказал Дэн после долгого молчания. — Там нет течения: ни поверхностного, ни придонного. Понимаешь?

Матвей понимал. Если нет течения, то как тело Ксанки оказалось в другом месте? Почему ее не нашли в затоне?

— А вчера я разговаривал с Васютиным, и он дал понять, что на следствие оказывалось давление. Странно, да?

— Не знаю. — Матвей пожал плечами. — Дело было резонансное: Ксанку убили, нас едва не убили, Суворова искалечили. Вполне вероятно, что на него давили, форсировали, так сказать, процесс.

— А зачем? Убийцу вычислили сразу, его даже искать не пришлось. Что там было форсировать? Почему нас не пустили на опознание?

— А зачем мы были нужны, если тело опознали родители? Может, они и надавили? Они запросто могли подключить кого-нибудь из Москвы.

— Могли. — Дэн кивнул, но по лицу его было видно, что с этой версией он не согласен. — А Турист, главный свидетель? О нем тоже ничего не известно. Мы ведь даже фамилии его не знаем.

— Спроси у Васютина при случае. Не думаю, что это государственная тайна.

— Спрошу. — Дэн остановился, всем корпусом развернулся к Матвею. — Знаешь, меня не отпускает странно чувство. Мне все время кажется, что вот сейчас я увижу Ксанку. Умом понимаю, что это невозможно, а вот тут, — он похлопал себя по груди, — как-то по-особенному неспокойно. Столько времени прошло, а меня не отпускает. Я с женой развожусь из-за того, что она ревновала меня к мертвой девушке.

— Беспричинно ревновала?

— Нет! Я тебе даже больше скажу, если бы Туча нас не позвал, я бы сам сюда приехал, чтобы разобраться.

— Тише… — Матвей тронул друга за руку, сказал шепотом: — Он здесь.

Мальчик сидел на корточках перед поваленным деревом, ножом с костяной ручкой в виде вепря вырезал что-то на коре. Словно почувствовав их присутствие, медленно обернулся, поманил Матвея пальцем. Если раньше у Матвея и были какие-то сомнения, то сейчас их не осталось: при жизни мальчика звали Сашей Шаповаловым, и он едва ли дожил до своего десятилетия. А еще он хотел им что-то сказать.

Дэн вдруг смертельно побледнел, стиснул в кулаке медальон. Матвею показалось, что сквозь его крепко сжатые пальцы пробивается зеленый свет.

— Ты в порядке? — спросил он шепотом.

— Да. Спроси у него, где Ксанкина могила. Он ведь должен знать, да? Они же все знают… Или он может с ней связаться, передать ей, что… — Дэн не договорил, болезненно поморщился.

— Я попробую. — Матвей шагнул к мальчику. — Саша? Тебя ведь Сашей зовут, да? Мы ищем девочку…

Мальчишка не дал ему договорить, нетерпеливо махнул рукой, может, разозлился.

— Что? — тихо спросил Дэн.

— Ничего, — сказал Матвей, глядя на место, где еще секунду назад видел призрака. — Он ушел.

— Ушел? — В голосе Дэна слышалось разочарование. — Но ведь зачем-то же он приходил!

— Сейчас узнаем. — Матвей присел перед поваленным деревом.

На зеленой от мха коре был вырезан простенький рисунок: волны и кораблик на них.

— Видишь? — спросил он Дэна.

— Нет. А должен что-то видеть? — Дэн присел рядом.

— Здесь изображение кораблика.

— Думаешь, это послание?

— Не знаю. — Матвей потер глаза. — Но мертвые просто так не приходят. Ему что-то от нас нужно…

Договорить он не успел, тишину леса нарушил отчаянный женский крик.

— Это у затона!

Дэн сорвался с места. Матвей бросился следом.

Крик повторился, когда они были уже рядом с затоном, а потом громыхнул выстрел, и наступила оглушительная тишина. В тишине этой было что-то противоестественное.

— У тебя ствол с собой? — шепотом спросил Дэн. — Доставай, он нам пригодится.

Матвей уже и сам это видел. Ярко полыхавшее до этого солнце закатилось за невесть откуда взявшуюся тучу, лес в мгновение ока затянуло сизой мглой. Мгла эта полнилась жизнью, распадалась на серые тени, угрожающе порыкивала.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. — Матвей снял пистолет с предохранителя, прицелился в ближайшего волка. — Как думаешь, их много?

— Думаю, тебе стоит сделать предупредительный выстрел. — Дэн поднял с земли палку, взвесил в руке.

Волк припал к земле, приготовился к прыжку. Похоже, предупредительным выстрелом не обойтись. Матвей нажал на курок — волк коротко взвизгнул, упал на брюхо. Но праздновать победу было рано, его место заняли сразу два зверя. И, судя по всему, настроены они были решительно. Матвей прицелился, один за другим прозвучали два выстрела, на землю рухнули еще два серых тела.

— Плохо дело, — послышался рядом голос Дэна. — Матюха, их тут тьма…

Матвей уже и сам видел, что их тут тьма. Волки вели себя странно, если не сказать, безрассудно — лезли прямо под пули. Как будто их кто-то подначивал. Вот и еще один приготовился нападать. Матвей снова прицелился, но нажать на курок не успел… Его опередили.

Выстрелы раздавались один за другим, стреляли явно не из пистолета.

— Ложись! — крикнул Матвей, падая на землю.

Дэн рухнул рядом.

Теперь они оказались между двух огней: с одной стороны — волки, с другой — невидимый стрелок. И неизвестно, что хуже…

Наверное, им повезло, потому что волки вдруг, словно очнувшись, бросились врассыпную.

— Эй, кто там палит?! — заорал Матвей. — Хватит стрелять! Здесь люди, между прочим!

Еще не стихло эхо от его голоса, как на поляну вышел одетый в камуфляж мужчина с охотничьим ружьем наперевес. Наверное, из-за этого охотничьего антуража они не сразу признали в своем спасителе Антона Венедиктовича Шаповалова.

— Все в порядке! Можете вставать! — Голос его звучал громко и азартно. — Я прогнал волков!

— Слышишь, он прогнал волков! — Матвей ткнул Дэна локтем в бок, неторопливо поднялся с земли. — Какой добрый дяденька!

— Я бы на вашем месте не ерничал, а сказал спасибо. — Шаповалов присел перед застреленным волком, коснулся свалявшейся шерсти. — Много бы вы сделали со своей игрушкой? — Он насмешливо посмотрел на ствол, который Матвей сжимал в руке.

— Спасибо, — буркнул Матвей, с неохотой признавая, что Шаповалов прав.

— Будем считать, что мы квиты. — Шаповалов встал на ноги.

— А кто кричал? — спросил Дэн, всматриваясь в лесную чащу.

— Ангелина. — Шаповалов пожал плечами. — Пошла купаться на затон, а из лесу — волки! Представляете, из лесу к воде! Разумеется, она испугалась. Думаю, барышне просто сказочно повезло, что я проезжал мимо и принял меры.

— Проезжали мимо? — Дэн подозрительно сощурился.

— А вы всегда с ружьем ездите? — поддержал друга Матвей.

— Отвечаю по порядку. — Шаповалов снисходительно улыбнулся. — Мимо затона я проезжаю практически каждый день, потому что неподалеку у меня имеется лесопилка. А ружье я вожу с собой с тех пор, как в лесу появились волки, в целях самообороны. И, предвосхищая следующий вопрос, у меня имеется лицензия на ношение оружия. Кстати, если не возражаете, я бы взял одного из волков в качестве охотничьего трофея.

Они не возражали, мертвые волки были им без надобности.

— Ну, предлагаю вернуться к нашей прекрасной даме! — Шаповалов приосанился.

— Интересно, когда Васютин предупреждал про волков, его кто-нибудь слушал? — нахмурился Дэн.

— А вот пойдем и спросим, как наша Красная Шапочка пережила встречу с волками, — предложил Матвей.

Красная Шапочка вела себя смирно, поджав коленки, сидела на берегу, клацала зубами от страха.

— Они ушли? — спросила, глядя только на Шаповалова.

— Ушли. — Он успокаивающе улыбнулся, галантно накинул свою охотничью куртку на обнаженные плечи Ангелины.

Барышня галантность не оценила, сбросила куртку, не обращая внимания на присутствующих, принялась натягивать шорты и топ прямо на мокрый купальник.

— А что это ты тут делала одна? — вежливо поинтересовался Матвей.

— А что я могла тут делать? Купалась! — огрызнулась Ангелина. — Только из воды вышла, а тут они… — Она испуганно передернула плечами.

— Хорошо, что я мимо проезжал, — ввернул Шаповалов.

— Ага, — Ангелина не удостоила его даже взглядом. — Домой меня отвезете? — спросила капризно. — Степка меня убьет, если узнает.

— Он узнает, — с иезуитской улыбкой пообещал Матвей. — А нечего шастать по лесу, когда кругом волки!

— Я отвезу, — сказал Шаповалов. — Вот только вместе с молодыми людьми погружу волка в багажник.

— Волка… Мерзость какая! — Ангелина демонстративно отошла от них подальше. — Грузите уже быстрее своего волка!

На погрузку охотничьего трофея в багажник, а Ангелину в салон респектабельного внедорожника ушло совсем мало времени. Через пару минут Матвей с Дэном остались на берегу затона одни.

Александр. 1918 год

Саню разбудил стон. Еще не до конца проснувшись, он сел на топчане, потер глаза, прогоняя остатки сна.

— Да не прыгай ты, заполошный. — Голос деда звучал хрипло, едва слышно. — Прости, разбудил тебя.

Дед сидел, спиной опираясь на скрученный валиком тулуп, лицо его было желтым, губы запеклись, а на рубахе проступало красное пятно.

— Деда! — Саня с ревом бросился к нему на шею. — Очнулся!

— Тише, пострел! — Дед поморщился, задрал рубаху, долго изучал рану.

— Ты, что ли, меня штопал? — спросил строго.

— Я.

— Молодец, все правильно сделал. Мази только многовато, преет рана под повязкой-то. Пить подай-ка.

Саня спрыгнул с топчана, метнулся к горшку с отваром.

— Вот! — протянул деду чашку.

Дед сделал глоток, нахмурился.

— Гарь-трава? Я же не велел.

— Ты умирал, — сказал Саня твердо, по-мужски. — Я не мог допустить.

— Он не мог допустить! — Дед ласково потрепал его по волосам. — Такой же, как твой отец, опора рода. А что, у нас из съестного что-нибудь осталось? — спросил он, пряча в усах улыбку. — Есть хочу, аки зверь.

— Это волки тебя, да? — Саня поставил пустую чашку на стол, взялся за ухват, чтобы вытащить из печи котелок со щами.

— Волки. Напали тати со всех сторон. Не дошел я до Макеевки. А ты, неслух, видать, за мной пошел?

— Пошел. — Саня плеснул щей в глиняную миску, сказал, присаживаясь на край лежака: — Дед, я вчера, когда был в том месте, кое-кого видел и кое-что слышал.

— Рассказывай.

Он рассказал все, без утайки, и уже приготовился задавать вопросы, но дед отставил миску с недоеденными щами, устало махнул рукой — не сейчас.

— Подай-ка мне вон ту книгу, — сказал после долгого молчания. — Вон ту, в черном переплете.

Книга в черном переплете была особенной. Дед не то что читать ее не разрешал, даже в руки брать. Как-то Саня ослушался, пролистал запретную книгу, но так ничего и не понял. Написана она была каким-то непонятным языком, Саня решил, что латинским. А картинки в той книжке были страшные, такие, что неделю снились ему потом в кошмарах.

Дед пролистал книгу, ткнул пальцем в одну из картинок, спросил строго:

— Такой нож ты видел у того человека?

Саня посмотрел: нож был красивый, с тонким лезвием и рукоятью в виде застывшего в прыжке волка.

— Не знаю, далеко было, — сказал он и тут же спросил: — Дед, а в той могиле ведьма лежит? А если она ведьма, то значит, Чудо — ведьмин сын? А как он может с ней мертвой разговаривать? Мертвые же на небе.

— Какие на небе, а какие и в аду, — сказал дед рассеянно.

— Они драгоценности какие-то искали. Чудо сказал, что мой папа знает, где они спрятаны, но молчит. А зачем он молчит, дед? Пусть бы рассказал! Они б тогда забрали драгоценности и убрались восвояси. — Саня говорил и все никак не мог остановиться. — А маму он велел даже пальцем не трогать. Это же хорошо, правда? И не похож он на мужика. Ты же сам видел, какой он. Может, дворянин? Может, слово «честь» для него не пустой звук?

— Нет, Санька, — дед покачал головой, — у этого человека нет ни чести, ни совести, ни жалости. Доверять ему нельзя, и надеяться на его снисхождение тоже нельзя. Не думал я, что он вернется.

— Дед, а ты знаешь его?

— Знал когда-то. А тебе знать этого зверя незачем. Я с ним сам разберусь, только на ноги встану. Подай-ка мне еще отвара…

Слова деда не давали Сане покоя. Думать он мог лишь о том, что отец с мамой в плену у этого страшного человека. А дед поправлялся очень медленно, только на третий день начал ходить по хате, а на четвертый выходить на двор. На пятый день Саня решился, дождался, когда дед заснет, сунул за пояс нож с вепрем, дедов подарок, бесшумно выскользнул за дверь.

Дорогу к дому он мог бы найти с закрытыми глазами, даже несмотря на то, что не было в лесу никакой специальной тропки. Дед, да и он сам, всегда ходили разными путями, не оставляя за собой следов. Для чего это нужно, Саня не знал, но привычно следовал раз и навсегда заведенному порядку.

Макеевка осталась в стороне, но ветер доносил до него едва уловимый запах пожарища. Через дыру в заборе, замаскированную зарослями лопуха, Саня пробрался в парк. В парке было тихо, почти так же тихо, как и в лесу, но откуда-то со стороны заднего двора доносился гул голосов.

Сане удалось подобраться очень близко, спрятаться за пустыми бочками рядом с погребом. Из своего укрытия он видел все как на ладони, видел и слышал.

Задний двор перегородили телегами, превратив в подобие арены. Испуганные дворовые, бабы и ребятишки столпились на границе арены. Особняком, в любимом отцовском кресле, окруженный своей верной сворой, сидел Чудо. На коленях у него ерзала и вертела по сторонам головой Аленка, мамина горничная. Платье на ней было тоже мамино, красивое, расшитое жемчугом. Аленка то и дело поглаживала жемчужные бусинки, мечтательно улыбалась. Чудо обнимал ее за талию, что-то нашептывал в пунцовое ушко.

Отца Саня признал не сразу. Да и можно ли было признать в этом измученном, избитом до полусмерти, привязанном к колесу телеги человеке его отца?!

Звери! Ироды!

Кровь прилила к лицу, громко застучала в висках.

— Ну, так где твой щенок прячется? — Чудо спихнул с коленей Аленку, подошел к отцу. — Думаешь, не найду?

Отец не ответил, лишь устало прикрыл глаза.

— Про семейные деньги уже не спрашиваю. — Чудо говорил так тихо, что Саня скорее догадывался, чем слышал. — То, что мне причитается, я и сам возьму, дорогой братец. И знаешь, кто мне в этом поможет?

— Зою не трогай! Заклинаю! — Голос отца был слабый, как у старика.

— Не трону. Будет жить твоя Зоя. Только вот обещать, что жизнь эта будет лучше смерти, не могу. — Чудо достал из-за голенища волчий нож, повертел в руках. — Помнишь, брат, наш давний разговор? Помнишь, как я давал тебе шанс? Зря ты тогда отказался, нынче я совсем другой человек, сантименты мне чужды.

— Ты не человек, Игнат. — Отец открыл глаза, во взгляде его была жалость. — Ты чудовище.

— А пускай и так! — Чудо усмехнулся. — Тебе об этом уже тревожиться не нужно. Пришло мое время! Таким, как я, сейчас раздолье! А об фамильных ценностях можешь не волноваться, Зоя мне все рассказала, чтобы тебя больше не мучил. Глупые вы людишки, смешные! Вами так легко управлять. Ради несуществующей любви готовы собой жертвовать.

— Отпусти Зою, тебе же только золото нужно. — Отец подался вперед, окровавленные веревки впились в истерзанную плоть.

— Не только. Ошибаешься, брат. — Чудо покачал головой. — А Зою я отпущу, вот только захочет ли она от меня уходить. Подарок мой, смотрю, так и не сняла.

— Какая же ты сволочь, Игнат. — Отец пытался встать с колен, но веревки не позволяли.

— И мальчонку вашего я найду. Найду, но убивать не стану, воспитаю, как родного. Будет он таким, как я, про вас, родных родителей, даже и не вспомнит. И до Лешака доберусь. Что, думаешь, я не знаю про твоего лесного дружка? Найду, дай только срок. Шкуру с живого сдеру на глазах у твоего щенка. Пусть учится.

— Не смей! — Слабый голос отца потонул в хохоте Чудо.

— Эй, народ! — Он обвел дворовых тяжелым взглядом, от которого бабы и мужики испуганно втянули головы в плечи, а малыши заревели в голос. — Нет больше барского ига, а есть власть рабочих и крестьян! И тот, кто все эти годы проливал пролетарскую кровь, сегодня прольет свою!

Волчий нож блеснул на солнце, а в следующее мгновение из разрезанного горла отца хлынула алая кровь.

— Папка! — Саня вмиг забыл об осторожности, почти оглохнув от обрушившегося на него безумия, с ножом бросился на Чудо.

И успел, и добежал, увернувшись от кинувшегося на перехват Ефимки, и даже полоснул ножом человека, который и не человек вовсе. Да только вот не убил…

— А вот и щенок! — Нож упал на пыльную землю, а в вывернутой руке молнией вспыхнула боль. — Сам пришел. — Чудо разглядывал его почти с доброжелательным интересом, на сочащуюся кровью щеку не обращал внимания.

Подоспевший Ефимка сбил Саню с ног, вцепился сзади в волосы с такой силой, что из глаз хлынули слезы.

— Вот оно, значит, как. — Рукоятью нагайки Чудо коснулся Саниного подбородка. — А ведь я должен был догадаться… Ефимка, пусти!

— Чудо, он же тебя убить хотел!

— Это? — Он коснулся порезанной щеки, поддел носком сапога Санин нож. — Меня таким не убьешь. Слышишь, щенок?!

Он говорил, а за его спиной захлебывался кровью Санин папа, и помочь ему Саня никак не мог. Близкая смерть уже набросила мутную кисею на голубые папины глаза. Саня заплакал… Ненавидел себя за слабость, но не мог остановиться.

— Что с ним делать? — Ефимка толкнул его в спину, швырнул на пропитанную отцовской кровью землю. — Может, тоже того?..

— В погреб! — велел Чудо. — И часового приставь. Да проследи, чтобы не напился часовой. За мальчишку отвечаете головой, он мне нужен живым.

— Зачем? Прирезать — и дело с концом. Я считаю… — Одноглазый Ефимка не договорил, рухнул на землю, сбитый невероятной силы ударом.

— Тебе незачем считать, — сказал Чудо ласково. — Тебе нужно делать, что велят…

Дэн

Идея родилась внезапно, во время погрузки волка в багажник. Дэна как молнией ударило, смысл послания вдруг стал почти ясен. Кораблик на волнах… В окрестностях был только один кораблик. По крайней мере, тринадцать лет назад…

Дебаркадер стоял на прежнем месте. Лишенный человеческого внимания, с облупившейся краской и проржавевшими бортами, он был похож на «Летучего голландца».

Дэн осторожно ступил на кое-где прогнившие сходни. Матвей шагнул следом.

— Думаешь, он хотел, чтобы мы пришли сюда? — спросил удивленно.

— Не знаю, давай просто взглянем. — Дэн спрыгнул на палубу, осмотрелся.

На палубе не было ничего, достойного их внимания. Сломанные скамьи и мусор не в счет. В рубке тоже не оказалось ничего интересного, но здесь Дэн задержался подольше, внимательно изучая стены. Что искал, он и сам не мог сказать, но внутренний голос велел быть настороже, чтобы не пропустить что-нибудь действительно важное.

Люк, ведущий в трюм, проржавел. Дэну пришлось приложить усилия, чтобы его открыть. По железной лестнице они с Матвеем спустились вниз.

В трюме было темно, света, проникающего в мутные, затянутые паутиной иллюминаторы, один из которых был разбит и щерился осколками стекла, едва хватало, чтобы осмотреться. Если когда-то это мрачное место и служило Туристу кают-компанией, то вкусы у него были явно спартанские. Из мебели в трюме имелся лишь сбитый из сосновых досок лежак с прогнившим от сырости тюфяком да колченогий стул. Дэн присел на край лежака, потер виски. По всему выходило, что они пошли по ложному следу…

— Что это? — Матвей носком кроссовка поддел лист старой газеты, присел на корточки, присмотрелся. — Дэн, видишь эти пятна? Похоже, это кровь.

Кровь была и на тюфяке. Если, конечно, бурые пятна — это кровь, а не что-то другое. И появиться они могли в любое время, да хоть на прошлой неделе, но сердце забилось вдруг отчаянно быстро. Дэн вскочил на ноги, сдернул тюфяк на пол и перестал дышать…

На досках лежака чем-то очень похожим на кровь с детской старательностью было выведено «127», только им с Ксанкой понятное число. Сто двадцать седьмой сонет Шекспира — вот что это означало! Любимый Ксанкин сонет, тот, который Дэн за эти годы выучил наизусть. Ксанка была в этом трюме, лежала на этой самодельной кровати, оставила ему послание, написанное кровью. Она ждала, что он станет ее искать и найдет, а он даже не попытался…

— Что это? — Матвей растерянно взъерошил волосы.

— Это написала Ксанка.

— И что это значит?

— Это сто двадцать седьмой сонет Шекспира, ее любимый сонет. Она была в этом чертовом трюме, надеялась, что я ее найду. Ее саму или вот это послание…

— Даже если это так, то что она делала на дебаркадере? Это же территория Туриста.

— Территория Туриста… — повторил Дэн, прислушиваясь к шуму в висках.

— И кровь, значит, тоже ее. Ничего не понимаю.

— Нам нужно поговорить с Васютиным. — Дэн еще раз посмотрел на оставленное тринадцать лет назад послание, направился к выходу. — Заскочим в поместье, возьмем фотоальбом.

— Зачем? — спросил Матвей.

— По дороге объясню.

В поместье возникла заминка. Альбом хранился у Леси, а Леси нигде не было видно. Зато Гальяно, взбудораженный рассказом про волков, болтал без умолку, убивался, что не оказался рядом в тяжелую для них годину. Туча большей частью отмалчивался, наверное, переживал за Ангелину или злился на нее за то, что она проигнорировала предупреждение Васютина. Шаповалов в поместье не остался, вежливо отклонил предложение пообедать, с достоинством удалился. Даже не стал выслушивать благодарности. Все были так поглощены случившимся в лесу, что не поинтересовались, зачем Дэну в город.

Леся появилась, когда они уже потеряли терпение, мышкой прошмыгнула в приоткрытые ворота. Значит, тоже, наплевав на предупреждения и инструкции, выходила за территорию. Ох уж эти женщины…

— Леся! — Дэн окликнул девушку, когда она была уже у главного корпуса. — Леся, можно вас на минутку?

Она испуганно замерла, точно раздумывая, стоит ли откликаться на его зов, а потом решительно тряхнула головой, направилась в их сторону. В джинсах и маечке она больше не выглядела библиотечной мышью. Вполне себе современная девчонка.

— В лесу опасно, — сказал Дэн, пытаясь за стеклами очков поймать Лесин взгляд. — Вы не забыли про волков?

— Не забыла. — Она улыбнулась. — Только я не была в лесу, я ходила в Макеевку. Директор тамошней школы просил помочь ему с подготовкой экспозиции, посвященной Великой Отечественной войне. Так вышло, что я единственный знакомый ему историк.

Леся говорила запальчиво и страстно, так, как всегда говорила о любимой работе, но Дэн знал — она врет. Или не говорит всей правды. Доказательством тому был пепел, забившийся за отвороты Лесиных брючек. Леся была на Чудовой гари. Да что же их всех туда тянет?!

— А вы меня искали? — Она поправила болтающуюся на плече объемную торбу.

— Искали. — Он кивнул. — Нам нужен фотоальбом.

— Могу я спросить зачем?

— Хотим показать Васютину, уточнить кое-что.

— Вы едете в город? — Леся, кажется, обрадовалась. — Возьмите меня с собой, пожалуйста! Мне нужно в районный архив. Это для школьной экспозиции. Вас ведь не затруднит.

Затруднит… Им с Матвеем есть что обсудить без посторонних ушей, а вот причин отказать Лесе в такой маленькой просьбе нет.

— Мы будем только рады. — Дэн нашел в себе силы улыбнуться.

— В таком случае я быстро! Переоденусь и возьму альбом. — Леся почти бегом направилась к флигелю.

Ее не было и в самом деле недолго. По случаю выезда в город она переоделась в короткое льняное платье, еще больше подчеркивающее ее почти детскую хрупкость. И в дороге она вела себя тихо, не приставала с расспросами, молча смотрела в окно. В некотором смысле Леся была идеальной женщиной.

Архив располагался на окраине города. Они высадили Лесю у обшарпанного крыльца, сами направились в центр на встречу со старшим следователем Васютиным.

— …Не понимаю, что вы от меня хотите! — Васютин сдернул с носа очки, отложил в сторону снимок графини Шаповаловой, который разглядывал целых пять минут.

— Та девочка, которую тринадцать лет назад достали из реки, была похожа на эту женщину? — спросил Дэн.

— В каком смысле похожа?

— Скажем, как мать и дочь. Ксанка была почти точной копией вот этой женщины. — Дэн постучал пальцем по снимку. — Разумеется, с поправкой на возраст, одежду и прическу.

— Ничего общего. — Васютин покачал головой. — Даже с учетом всех возможных поправок, та девочка не имела ничего общего с этой женщиной.

— Вот дела! — Матвей удивленно присвистнул, а Дэн снова почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Ну, я жду объяснений! — потребовал Васютин.

— Это была не Ксанка. — Каждое сказанное слово наполняло его жизнь особым смыслом, воскрешало умершую много лет назад надежду.

— То есть как это не Ксанка? — Из кармана рубашки Васютин достал не слишком чистый носовой платок, протер блестящую от пота лысину. — Попрошу объяснить!

На объяснения ушло полчаса. Дэн старался быть максимально убедительным, и, кажется, Васютин начинал ему верить.

— Вещи вы рассказываете прелюбопытные, — сказал он наконец. — Дебаркадер мы тогда не осматривали. Да и ни к чему это было. Девочку к тому времени уже нашли, с убийцей определились.

— С чьих слов? — спросил Дэн. — Со слов Туриста? А вдруг он соврал, пустил вас по ложному следу в то самое время, когда Ксанка была заперта в трюме дебаркадера. И почему вы так безоговорочно ему поверили?

— У меня были на то основания, парень.

— Какие? Подозрительный тип, ведущий жизнь отшельника, но при этом имеющий разрешение на ношение оружия. Кто он такой на самом деле?

— Слишком много вопросов. — Васютин покачал головой, а потом строго сказал: — В этом кабинете вопросы задаю я. Или вы забыли?

— Мне казалось, вы были заинтересованы в раскрытии этого дела. Вас ведь тоже многое в нем не устраивало. Или я ошибался?

— Ты не ошибался, но про Туриста я вам ничего не расскажу. И даже не потому, что не хочу. Просто не могу. Подписка о неразглашении, понимаете?

— Он из спецслужб, что ли? — спросил молчавший все это время Матвей. — А иначе с чего бы такая секретность?

— Я вам ничего не говорил. Думайте, что хотите.

— Хорошо, — Дэн кивнул, — давайте исходить из имеющихся фактов. Ксанка была на дебаркадере той ночью.

— И где доказательства?

— Она оставила мне записку.

— Записку?! Какой-то набор цифр… Ну, парень, извини… — Васютин развел руками.

— Там кровь в трюме!

— Кровь может принадлежать кому угодно, хоть самому Туристу.

— Можно провести генетическую экспертизу, — сказал Матвей.

— Ишь ты какой! Генетическую экспертизу! И с чем будем сравнивать? Тела нет. А даже если бы и было, кто мне разрешит эксгумацию?! Нет образцов.

— Я найду образцы, — пообещал Дэн. — После Ксанкиной смерти… после ее исчезновения никто не забирал ее вещи, если они еще целы, у нас будет с чем сравнивать. Волосы подойдут?

— У нас тут не Москва. — Васютин нахмурился. — Нет у нас лаборатории такого уровня, да еще чтобы быстро, а не через два месяца.

— Лабораторию я организую, — пообещал Матвей. — Это не проблема.

— Хорошо, ну, допустим, совпадут эти ваши результаты! — Васютин хлопнул ладонями по столу. — Дальше что? Что вы докажете?

— Вы сами сказали, что девушка, которую достали из реки, не похожа на эту женщину. — Дэн кивнул на снимок графини Шаповаловой. — Значит, это была не Ксанка. Вполне вероятно, что ее похитили. Турист похитил!

— Ага, и подбросил следствию другое тело, которое, позволь тебе напомнить, опознали родители девочки.

— Тело нашли не сразу, у него было время все подготовить. Если он не простой обыватель, если сумел надавить на следствие и остаться в стороне, значит, мог организовать и такую подмену.

— А родители?! Родители, по-твоему, ослепли во время опознания? Как можно не признать родное дитя?!

— Не знаю. Я знаю только одно, они не любили Ксанку, она им была не нужна. Если бы им заплатили или запугали…

— Не мудри! — оборвал его Васютин. — Я следователь прокуратуры, а не сказочник! — Из ящика стола он вытащил сигареты, закурил. — Хотите делать экспертизу — делайте! Но пока у меня не будет конкретных доказательств, я пальцем не шелохну. Есть мне чем заниматься, понимаешь ли! У меня вон висяк и волки бродят по околотку, людей на части рвут! Идите уже, — он устало махнул рукой. — Мне работать нужно.

— Ну, что будем делать? — спросил Матвей, когда они уселись в машину.

— Я позвоню Василию, узнаю про Ксанкины вещи, а потом смотаемся на дебаркадер, возьмем образцы крови. — Дэн сжал руль, зажмурился, сказал с закрытыми глазами: — Понимаешь, мне неважно, что думает Васютин, и на следствие его мне наплевать. Мне нужно самому во всем разобраться.

— Я тебе помогу, старик. — В голосе Матвея слышался оптимизм. — Если Ксанка жива, мы ее найдем. Давай заедем за Лесей.

Леся в нетерпении пританцовывала на крыльце архива, выглядела она возбужденной.

— А я узнала кое-что! — сказала, устраиваясь на пассажирском сиденье.

— Не сейчас, — оборвал ее Дэн. — Леся, простите, но мне нужно сделать один звонок.

Он безрезультатно пытался дозвониться Васе всю дорогу до архива, но не терял надежды, что парень снимет наконец трубку. На сей раз ему повезло: мало того, что Вася ответил, он был в поместье и знал, где хранятся Ксанкины вещи.

— Еще раз прошу прощения. — Дэн виновато улыбнулся Лесе. — Нужно было решить один очень важный вопрос, но теперь мы вас слушаем.

Даже если она и обиделась, то виду не подала. Удивительная девушка!

— Я узнала про Дмитрия Серова.

— Лешака?!

— Да, искала в архиве информацию о жителях Макеевки, принимавших участие в Великой Отечественной войне, и наткнулась на знакомую фамилию.

— Лешак воевал? — удивился Матвей.

— Не только воевал, но и был награжден боевыми медалями и орденами. Он демобилизовался в сорок третьем после тяжелой контузии.

Информация и в самом деле была интересной. Бывший фронтовик, герой войны, никак не ассоциировался с образом полусумасшедшего отшельника-маньяка. Да и был ли он маньяком?.. Еще пару часов назад Дэн не раздумывая ответил бы — да, но теперь…

Вася уже ждал их возле будки охранника.

— Я посмотрел, все вещи на месте, — сказал он вместо приветствия.

— Где?

— В погребе. Батя их туда снес. Ну, когда стало ясно, что они уже не понадобятся… — Вася смущенно улыбнулся.

В погребе оказалось почти просторно: ни мешков с картошкой, ни ящиков, не было даже старых часов, которые стояли тут раньше, а лаз, ведущий в подземный ход, был заколочен досками.

— Часы Степан отреставрировал и забрал к себе в кабинет, — пояснил Вася, выдвигая в центр погреба картонную коробку. — Вот тут Ксанкины вещи. Ты не думай, что мы их выбросили. Просто мы же съехали тогда из поместья, а где было их хранить?

— Все нормально! — Дэн похлопал его по плечу. — Ты иди, дальше мы уже сами.

…Ксанкины вещи: джинсы, футболки, дурацкий розовый сарафан, кисти, краски, кое-где тронутый плесенью альбом для набросков — целая жизнь в картонной коробке. Но Дэн искал не это. Дэн искал то, что на сухом протокольном языке называлось генетическим материалом. И нашел! Несколько черных волосков, запутавшихся в зубьях массажной расчески.

— Отлично! — Матвей аккуратно упаковал щетку в пластиковый пакет. — Теперь на дебаркадер?!

Пожар они увидели еще издалека. Дебаркадер горел. Красные языки пламени вырывались из люков, слизывали с бортов остатки краски.

— Приплыли! — Матвей выругался.

— Думаешь, это тоже случайность? — спросил Дэн, всматриваясь в огонь.

— Думаю, кто-то очень не хотел, чтобы мы докопались до правды. Теперь у нас нет образцов…

— Это лишнее доказательство того, что Ксанка жива. — Дэн подобрал с земли камешек, швырнул в воду. — Была жива, — добавил едва слышно.

Гальяно

Лене нужно было в город, и Гальяно взялся ее отвезти, не пустил за руль. Конечно, с этим нехитрым делом мог справиться и Василий, но ему хотелось самому. Права у него при себе имелись, а машин в гараже у Тучи целый автопарк. Выбирай любую!

Туча выслушал его просьбу не слишком внимательно, рассеянно кивнул. После утреннего происшествия с волками он находился в крайнем раздражении. Дэн с Матвеем уехали в город еще раньше, за какой такой надобностью, Гальяно не мог вспомнить, может, просто решили прокатиться.

Гальяно допускал мысль, что это только показалось, но когда он, смущенно поигрывая ключами от Тучиного «Мерседеса», предложил Лене свою помощь, она обрадовалась. Наверняка это был добрый знак. Нет, он не станет форсировать события, но и от своего не отступится. Мужик он или не мужик, в конце концов?!

Он болтал почти всю дорогу до города, развлекал Лену легкомысленным трепом, где-то на глубинном интуитивном уровне понимая, что ей сейчас нужно не утешение и жалость, а вот такая простая и незатейливая болтовня. И он встал на верный путь, потому что скованная и напряженная Лена начала оттаивать, из-под маски железной леди выглянула беззаботная девчонка, которую он когда-то задаривал полевыми цветами.

Эта иллюзия нормальной жизни разрушилась в одночасье, когда Лена заговорила о своем муже.

— Вы же не просто так приехали, да? — Она коснулась ледяными пальчиками его запястья. — Это из-за того, что случилось здесь тем летом, из-за того, что все повторяется?

— Мы разберемся, — пообещал Гальяно, глядя прямо перед собой. — Обещаю тебе, мы со всем разберемся.

Впервые он обратился к Лене неформально, на «ты», но она, кажется, этого даже не заметила.

— Я тоже разберусь, — сказала она едва слышно. — Я никому не рассказывала… Знаешь, это очень тяжело и страшно — держать все в себе. Сначала просто больно, потом не хочется верить, а потом приходит прозрение. Ты ведь психолог, правда?

Он молча кивнул. Пусть так, пусть сначала Лена будет видеть в нем психолога, а не влюбленного мужчину. Всему свое время.

— Наверное, ты хороший специалист. — Она улыбнулась уголками губ. — В тебе есть что-то… что-то такое… С тобой легко и почти не больно. И хочется рассказать. Можно? — Она посмотрела на него с мольбой.

— Я слушаю. — Нужно было сказать что-то другое, но он не нашел слов.

— Чем больше я думаю о том, что произошло, тем больше мне кажется, что убийца среди нас. Он кто-то из местных.

— Почему?

— Я никому об этом не рассказывала, но мне кажется, что незадолго до смерти к Максиму вернулась память. Это сложно сформулировать, последние несколько лет наш брак был формальностью, но что-то все равно осталось, что-то на уровне интуиции. Еще в молодости он был одержим историей поместья, считал, что где-то в лесу спрятан графский клад. Он кое-что рассказывал мне тогда, но я была молодой и влюбленной, слушала, но не слышала, не придавала значения словам. — Лена немного помолчала. — А после этого несчастья, после травмы ему все стало неинтересно. Погасла какая-то внутренняя лампадка, если ты понимаешь, о чем я.

Гальяно кивнул, он понимал.

— Так продолжалось больше десяти лет, а этой весной лампадка снова зажглась. Максим стал словно одержимый: лес, гарь, затон, блуждающий огонь… Он хотел говорить только об этом. Говорил, что очень скоро мы разбогатеем, потому что он кое-что вспомнил, потому что у него есть тайна, за которую кое-кто заплатит очень большие деньги.

— Ты думаешь, он вспомнил того, кто на него напал, и собирался его шантажировать?

— Да. — Лена сжала кулаки. — И этот кто-то принял меры. Последнее время мне не дает покоя одна мысль, возможно, эта сволочь где-то рядом, возможно, он ходит и потешается над нами, а может быть, замышляет новое убийство. Я всматриваюсь в лица и гадаю, он — не он. Это страшно, это сводит меня с ума. Но теперь я тебе рассказала, и мне стало легче. — Лена невесело улыбнулась. — Наверное, ты очень хороший психолог.

Гальяно ударил по тормозам, развернулся к Лене всем корпусом.

— С тобой ничего не случится, обещаю! И не потому, что я хороший психолог, а потому…

Сказать «я тебя люблю» не хватило смелости, но, кажется, Лена поняла его без слов. На ее бледных щеках зажегся румянец, а в глазах появилось что-то такое… Обнадеживающее.

Обратно в поместье они вернулись ближе к вечеру. Этот день стал самым сложным и самым радостным в жизни Гальяно. После того разговора в машине, после его невысказанного признания что-то неуловимо изменилось в их отношениях. Вот только Гальяно никак не мог понять, в худшую или лучшую сторону.

Он проводил Лену до крыльца «девичьего» флигеля, но к себе не пошел. Захотелось побыть одному, все хорошенько обдумать, а лучшим уголком для уединения в поместье был и оставался парк.

Гальяно уже почти дошел до их секретного места, когда услышал женские голоса.

— …и ты уберешься отсюда немедленно, исчезнешь с глаз долой! — Это раздраженное, на грани истерики контральто, без сомнения, принадлежало Ангелине. — Ты думаешь, если Степка слепой, то и остальные тоже слепые? Думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь?

— Степан — мой босс. — А это Алекс, по-нордически спокойная и несокрушимая.

Все понятно, две девочки не поделили одного мальчика. Иногда такое случается. Можно считать, Туче повезло, обе девочки очень даже ничего, только вот стервы еще те.

— Вот и не забывай, что он твой босс! А еще лучше, собирай манатки и сваливай, пока я не рассказала Степке, что ты роешься в его бумагах. Шпионить за боссом тоже входит в твои профессиональные обязанности?

— Я не шпионила.

— Да ладно! Меня тебе не обмануть. И в лес ты шастаешь, как на работу. Сегодня утром я тебя видела. А ты думала, что я не заметила?

А вот про шпионские замашки Алекс и про походы в лес — это уже интересно.

— Ангелина, — Гальяно показалось, что в голосе Алекс послышались просительные нотки, — ты все неправильно поняла.

— Я все правильно поняла. Возможно, кто-то и считает меня дурочкой, но поверь, я далеко не дурочка.

— Я это знаю.

— А раз знаешь, не стой у меня на пути!

— Нет, и ты ничего не расскажешь Степану. Ты никому ничего не расскажешь. — В тихом голосе Алекс звенел булат.

— И что же меня остановит?

— Щукинское театральное училище или светлая память Станиславского. Выбирай, что ближе твоему сердцу. А может быть, один фестиваль или одна знаменательная встреча, после которой ты спешным порядком из брюнетки перекрасилась в рыжую…

— А ты, оказывается, та еще стерва. Я должна была догадаться, что при таких талантах ты многое можешь.

— Если бы я была стервой, досье на тебя уже лежало бы у Степана на столе. Я просто хочу, чтобы ты не вмешивалась в мои дела.

— Я люблю Степку…

— Возможно, так оно и есть. Тебе станет легче, если я скажу, что тоже его люблю?

— Нет, черт возьми! Мне не станет легче! Мне станет легче, когда ты и эта очкастая мымра свалите отсюда!

— На данном этапе это невозможно.

— Тогда хотя бы постарайся держаться подальше от Степки. Он мой, уяснила?

— Уяснила.

— Послушай, Алекс, — теперь уже в голосе Ангелины слышались просительные нотки. — Ну зачем он тебе, а? В поместье столько интересных мужиков. Ну выбери себе кого-нибудь.

— Я подумаю.

Гальяно представил, как Алекс думает над тем, как прибрать к рукам одного из них, и усмехнулся. Матвей женат, у самого Гальяно есть Лена, а Дэн до сих пор влюблен в девушку, которой больше нет. Такой расклад не оставляет хищнице Алекс ни единого шанса. А вот присмотреться к ней повнимательнее все-таки стоит.

Александр. 1918 год

В погребе было сыро, пахло сгнившей картошкой. Сброшенный вниз Саня кубарем скатился по земляной лестнице, больно стукнулся о край старой бочки. Он плакал от горя и беспомощности столько, сколько хватило сил. Перед крепко зажмуренными глазами проходила вереница лиц: отец, мама, дед, Аленка, одноглазый Ефимка, Чудо… Чудо не оставлял его в покое даже в стылом сумраке погреба. Он называл отца братом… А отец знал его имя… Про то, что у отца был старший брат, Саня знал. Дед рассказывал, что тот пропал без вести еще до Саниного рождения, а отец с мамой никогда не упоминали его имени, точно его и не было вовсе. Во всей этой скрытности была какая-то тайна. Но разве же он мог предположить, что тайна окажется такой страшной! Что его родной дядя станет братоубийцей, как Каин…

Когда в Санину темницу заглянули розовые закатные лучи, слезы высохли. Он больше не плакал, чутко прислушивался к тому, что происходило снаружи. В вентиляционное окошко залетали обрывки фраз, скрип плохо смазанных колес, всхрапывание лошадей. Саня оглядел погреб. Добраться до окошка можно было, только лишь вскарабкавшись на пирамиду из дубовых бочек. Конструкция получалась шаткой, поломанные напольные часы выглядели надежнее, но сдвинуть их с места у Сани не получилось. К счастью, бочки оказались крепкими, и Санин вес выдержали. Он привстал на цыпочки, выглянул в окошко.

На заднем дворе стояла запряженная гнедой кобылой телега. Чем она была нагружена, разглядеть не получалось из-за накинутой сверху рогожи. У телеги дежурили два красноармейца, туда-сюда сновал ненавистный Ефимка. Похоже, что телега готовится к отправке, и Сане казалось, что он знает, что спрятано под рогожей.

От стояния на цыпочках ноги свело судорогой, и Саня уже собрался спускаться, когда увидел Чудо…

Под руку с ним шла мама. Шла медленно, пошатываясь, словно пьяная. Ее густые волосы были распущены, и Сане никак не удавалось увидеть ее лицо.

— Мама! Мамочка! — закричал он, из последних сил цепляясь руками за край оконца.

Мама не остановилась, лишь медленно повернула голову в его сторону. Взгляд у нее был пустой, как у фарфоровой немецкой куклы, что жила на каминной полке в гостиной…

Чудо лишь на мгновение замедлил шаг, заговорщицки подмигнул Сане, помог маме взобраться на телегу, сам лихо взлетел в седло.

— Куда вы ее?! Мама!

Пирамида из бочек зашаталась, Саня рухнул на земляной пол…

Ночь наступила внезапно, точно кто-то закрыл окошко черной заслонкой. В погребе воцарилась кромешная тьма. Саня лежал на спине, прислушиваясь к суетливой мышиной возне. Мысли в голове роились испуганные и бестолковые, ушибленный бок болел.

Этот звук отличался от остальных. Не то шорох, не то скрежет слышался где-то совсем рядом. Саня вскочил на ноги, закусил губу, чтобы не закричать от боли в боку. Звук шел из недр старых часов. Едва Саня коснулся резной дверцы, как темноту прорезала тонкая полоса света. Свет был неяркий, красноватый, как от лучины.

— Санька, ты здесь? — Голос деда доносился, словно из ниоткуда. — Не бойся, это я.

Дверца часов бесшумно распахнулась, и в неровном свете факела он увидел деда.

— Живой! Слава тебе, господи! — Дед обнял Саню за плечи, прижал к себе. — Что ж ты за неслух такой?!

— Дед, он убил отца. — Саня всхлипнул. — Я пытался, но ничего не смог сделать… А маму куда-то увез…

— Давно увез? — Дед успокаивающе гладил его по волосам.

— Не знаю, сегодня вечером. Наверное, не очень давно… Посадил на телегу, я думаю, там драгоценности… Он хочет перевезти их в другое место… — Саня захлебывался слезами. — Зачем ему моя мама, дед?!

— Тише. — Дед подтолкнул его к образовавшемуся проходу. — Пойдем, Санька, мало времени у нас. По пути все расскажешь.

Они шли по самому настоящему подземному ходу, и на какое-то мгновение от удивления Саня позабыл о своем горе.

— Это Андрей, твой отец, построил, — сказал дед, словно прочтя его мысли. — Как чувствовал, что когда-нибудь пригодится. Хорошо, что тебя в погребе заперли, а не в сарае. Дольше бы пришлось провозиться.

Когда они наконец выбрались на поверхность, в лесу царила глухая, беспросветная ночь. Дед замер, прислушиваясь.

— Туда! — сказал, крепко ухватив Саню за руку. — К ведьме он пошел, к матери своей. Плохо это. Очень плохо. Хоть бы успеть…

По лесу шли медленно. Саня видел, дед еще не оправился от ран и держится из последних сил. До плохого места осталось совсем ничего, когда тишину нарушил топот копыт. Не успели они нырнуть в кусты, как мимо, выбивая из прожаренной солнцем земли столбы пыли, промчалась лошадь с седоком. Ефимка! Летел он так, будто за ним гналась стая чертей, нещадно стегая лошадку плетью.

— Скоро уже. — Дед вышел из укрытия, сказал строго: — Санька, об одном тебя прошу, что бы ты ни увидел, что бы тебе ни примерещилось, оставайся в стороне. Я все сделаю сам. Ясно тебе?

Саня молча кивнул, в душе надеясь, что дед точно знает, что нужно делать.

Луна показалась из-за туч в тот самый момент, когда они вышли на лесную полянку. Увидев растерзанные тела двух красноармейцев, Саня почти не испугался, испугался он другого… В темноте, то тут, то там, зажигались желтые огоньки… Волки медленно, но неуклонно брали их в плотное кольцо.

— Вот и все, Санька, — сказал дед устало. — Ты прости меня, внучек…

Волки подошли близко, так близко, что Саня чувствовал смрадный запах, доносившийся из их щерящихся пастей, видел каждую ворсину на впалых боках, мог протянуть руку и коснуться поблескивающих в лунном свете клыков.

Уже скоро… Саня зажмурился…

Волки медлили. Грозный рык вдруг перешел в заискивающее, почти собачье поскуливание. Саня открыл глаза. Волки, все как один, припали к земле, на брюхах отползали от них с дедом, образуя живой коридор из своих тел.

— Чувствуют, твари… — В голосе деда слышалось облегчение пополам с безмерным удивлением.

— Что они чувствуют? — спросил Саня шепотом.

— Власть над собой чувствуют. Пойдем, не тронут они нас, не бойся.

— Подожди, дед.

Саня застыл над мертвым красноармейцем, прислушиваясь к непонятному, но настойчивому чувству, рождающемуся где-то глубоко внутри, присел на корточки, пошарил рукой по земле.

Нож, дедов подарок, сам лег в ладонь, будто ждал своего законного хозяина. Будто звал. Нашелся!

— Так всегда бывает. — На плечо легла тяжелая дедова ладонь. — Они особенные, всегда возвращаются к тем, кому служат. Пойдем, нет времени.

Саня сунул нож за пазуху, уже не обращая внимания на волков, побрел за дедом.

Странный зеленый свет он увидел первым. Свет рвался в ночное небо, окутывал старые ели густым туманом.

— Теперь тихо! — велел дед. — И не бойся ничего.

Он не будет бояться. Он уже взрослый, а коленки дрожат не от страха, а от слабости…

На поляне было светло как днем. Свет шел от какого-то длинного ящика, доверху заполненного золотом. Саня не сразу понял, что это гроб. И даже когда понял, испуганно отказывался верить. Рядом с гробом, на краю разрытой могилы, лежал скелет в истлевших черных лохмотьях. Ведьма…

На затылок успокаивающе легла дедова ладонь. Усилием воли Саня отвел взгляд от мертвой ведьмы, посмотрел вверх, туда, где в зеленом мареве над землей парила его мама. Распущенные волосы, босые ноги, закрытые глаза. Спящая… Омороченная… Только бы живая!

— Живая, — шепнул на ухо дед. — Дай мне свой нож.

Расставаться с ножом не хотелось, но Саня послушно вложил костяную рукоять в протянутую руку.

Чудо стоял перед старым дубом, спиной к ним. Казалось, он молился, только вот слова молитвы были непонятные, как записи в черной дедовой книге. Каждое последующее слово звучало громче предыдущего, с каждым словом мама поднималась все выше над землей, а в мертвых глазницах ведьмы вспыхивал синий огонь.

— Пора! — Дед перекрестился, со всей силы швырнул нож.

Нож растаял в темноте, чтобы уже через мгновение по самую рукоять войти в спину Чуда.

Чудо не упал, как упал бы любой на его месте, медленно обернулся, полыхающими синим глазами заглянул прямо в Санину душу. Бьющий из гроба свет померк, мама упала на землю. Саня бросился было к ней, но дед не пустил.

— Потом! Помоги мне!

Он подходил к упавшему на колени Чуду, как к смертельно раненному, но все еще очень опасному зверю, на ходу разматывая обернутую вокруг пояса колодезную цепь. Одно неуловимо быстрое движение — и цепь удавкой захлестнулась на Чудовой шее. Дед затянул петлю, Чудо захрипел.

— Держи крепко! — В руки Сане легли концы цепи. — Я сейчас.

Саня и глазом моргнуть не успел, как Чудо оказался привязан к дереву.

— А теперь уходи! — велел дед. — Не нужно тебе это видеть. — Из старого кожаного кисета он высыпал на ладонь какой-то серый порошок.

— Думаешь, одолел меня, Лешак? — Глаза Чуда светились недобрым светом, а улыбка была похожа на оскал. — Думаешь, за тобой правда?

— Думаю, что Андрей зря тебя тогда отпустил. — Дед сыпанул порошок под ноги Чуду. — Ты не человек, и никогда им не был.

— А ты прав — я не человек! — Чудо вытянул шею, всматриваясь во что-то за их спинами. Лицо его окаменело, живыми на нем оставались только глаза.

Привязанная на краю поляны лошадка вдруг испуганно заржала, попыталась взвиться на дыбы, а потом, оборвав привязь, вместе с телегой рванула вперед, прямо на лежащую на земле маму…

Отчаянный Санин крик заглушил хохот Чуда и волчий вой…

…Мама умерла. Не требовалось быть знахарем, чтобы это понять. Лошадиные копыта и тяжелые колеса сделали то, что не успел сделать Чудо.

Дед оттащил кричащего и вырывающегося Саню от тела матери, коснулся ее окровавленного виска, обернулся к Чуду.

— Это ты! — В голосе его слышались громовые раскаты.

— Это я! — Чудо осклабился. — Я мог дать ей вечную жизнь, а теперь она сгниет в земле!

— Вечную жизнь?! — Дед встал с колен, подошел к дереву. — Зое? Или вон ей?! — Он кивнул на груду истлевших костей.

— Она моя мать!

— Видишь этого мальчика? — Дед с жалостью посмотрел на плачущего Саню. — У него тоже были отец и мать, а теперь, погань, он сирота!

Больше дед ничего не сказал, решительным шагом направился к разрытой могиле, высыпал остатки порошка на старые кости, высек искру. Вспыхнул ярко-белый огонь, жадно заплясал по мертвому телу, пожирая остатки плоти. От идущего откуда-то из самых недр земли женского вопля у Саньки подкосились колени. Он упал, зажал уши руками, зажмурился. Ведьма умирала во второй раз, теперь уже навсегда… Он не хотел ни видеть, ни слышать…

Еще один вопль донесся от старого дерева. Саня знал, что сделал дед, и не собирался его останавливать. Жалеть можно человека, но не дьявола…

Яркий свет проникал даже сквозь плотно зарытые веки. Свет и еще… голос…

— Сашенька, сыночек мой…

Мама! Его мамочка жива! Саня вскочил на ноги, открыл глаза и закричал от ужаса. Там, у дуба, объятая пламенем, связанная и беспомощная, извивалась его мама.

— Сашенька, помоги мне! — Она тянула к нему руки, а платье ее тем временем превращалось в огненный цветок.

Дед стоял неподалеку, отвернувшись лицом к лесу. Дед убивал его маму!

— Саша…

— Я иду, мамочка! Я тебя спасу!

…Огонь ласковый. И боли нет… Мамины руки тоже ласковые, а медальон-ключик светится зеленой искрой.

— Возьми себе. — Мама улыбается, протягивает ключик. — На память.

Медальон ныряет за ворот рубахи, и Сане вдруг становится нестерпимо больно. Белый огонь перескакивает с маминых волос на его руки, впивается в шею и щеку.

— Мой мальчик… мой…

Мамино лицо меняется. Теперь к груди его прижимает объятый пламенем Чудо.

— Береги ключик…

Дышать нечем, а от боли хочется умереть…

— Санька! Внучек! — Голос деда доносится издалека. — Что ж ты наделал?!

Смерть уже совсем рядом. Ему, наверное, пора… Скорее бы уже, а то сил больше нет терпеть…

Туча

События в поместье происходили с такой стремительностью, что Туча, привыкший все держать под контролем, растерялся. Утром на Ангелину напали волки. Когда он узнал об этом, в груди сделалось больно и пусто. От одной только мысли, что с ней могло что-нибудь случиться, становилось трудно дышать. Какой бы взбалмошной ни была Ангелина, в его сердце она занимала очень большое место. Надо обязательно с ней поговорить, рассказать, как она ему дорога. Кажется, такая малость — сказать «я тебя люблю», а никак не выходит…

Потрясением номер два стал рассказ Дэна и Матвея. Ксанка жива! Верить в это хотелось всем сердцем и так же, всем сердцем, не хотелось верить, что к ее исчезновению причастен дядя Саша Турист. То, что о Туристе нет никакой информации, не беда. У них есть фотографии с того самого пикника, после которого половина лагеря загремела в инфекционную больницу. На этих снимках наверняка отыщется и Турист. Остальное — дело техники. Алекс может достать луну с неба, нужно только попросить. Он попросит сегодня же вечером. Деньги — ерунда, за информацию нужно платить не скупясь, и он готов платить.

Потрясением номер три стала неожиданная просьба Лены.

Пикник?.. Еще вчера поминки, а сегодня уже пикник… Конечно, это хорошо, что она так быстро пришла в себя, но все равно странно. А с другой стороны, пусть лучше все-все соберутся вечером на пикнике, чем снова разбредутся по лесу. Впервые в жизни Туча пожалел, что у него нет тех полномочий, которые были когда-то у начальника лагеря, что он не может вот просто так взять и запереть ворота. Кстати, Шаповалова тоже нужно пригласить. Что ни говори, вчера вышло очень некрасиво, а сегодня, если бы не он, с Ангелиной могло бы случиться непоправимое. Но сначала надо поговорить с Алекс.

Снимок, на котором был изображен Турист, был черно-белым, но достаточно четким. Конечно, не бог весть что, но для начала сгодится.

Алекс рассматривала снимок очень долго и внимательно, а потом спросила:

— Какая именно информация тебя интересует?

— Любая. Все, что сможешь узнать и, по возможности, в максимально короткие сроки.

— Сделаю, что смогу. — Она сунула фото в свой ежедневник, помедлила, не торопясь уходить. — Степан, ты ведь знаешь, что творится в лесу. Ангелина и твои друзья сегодня едва не погибли.

— Я уже поговорил с Ангелиной. Она обещала больше не покидать территорию поместья без сопровождения.

— А Матвей и Дэн? Степан, я понимаю, тобой движут самые лучшие чувства, но здесь становится опасно. Для всех… Волки, непойманный убийца. Может, было бы лучше на время уехать из поместья? Пригласи друзей на свой остров.

Он бы и рад был пригласить друзей на остров, он уже тысячу раз пожалел, что взялся реанимировать прошлое в этом темном месте, но теперь уже ничего не изменить. Друзья откажутся уезжать, потому что каждая последующая ночь темнее предыдущей, и очень скоро наступит самая темная ночь. Интуиция, которая подводила Тучу очень редко, нашептывала, что самую темную ночь они должны встретить все вместе. Вот только как объяснить это Алекс?

— Я подумаю, — соврал он, и она сразу поняла, что он соврал, улыбнулась понимающе.

— Пойду распоряжусь насчет костра и мангала. Информация, — Алекс побарабанила пальчиками по ежедневнику, — будет у тебя завтра к обеду.

К вечеру жара спала, дышать стало легче, не было больше надобности прятаться в кондиционированной прохладе помещений. На пикник пришли все приглашенные, даже Шаповалов. Расположились на бревнах перед разведенным Ильичом костром, почти как в детстве. Ильич, сменивший рабочий комбинезон на поварской фартук, колдовал у мангала, от которого доносился умопомрачительный аромат. Все было хорошо и благостно, Туча почти расслабился, когда в звонком вечернем воздухе вдруг повисло напряжение. Он не сразу понял, после какой именно фразы оно возникло.

— Лена, ты уверена? — спросил Матвей, прутиком шевеля красные от жара угли.

— Я это знаю. — Температура в парке была комфортной, но Лена ежилась, как от холода. — Незадолго до убийства к Максиму вернулась память. Он рассказывал мне странные вещи, тогда мне казалось, что он не в себе, но сейчас… — Она обвела присутствующих внимательным взглядом, — сейчас я думаю, что в том, что он говорил, был смысл.

— А что он говорил? — Матвей отбросил прутик, в нетерпении подался вперед, как гончая, взявшая след.

— О том, что все не так, как кажется на первый взгляд, что теперь все встало на свои места, нужно лишь правильно воспользоваться ситуацией.

— Он вспомнил, кто на него напал, — подвел черту Дэн.

— Думаю, что так. Максим говорил, что случившееся можно обернуть на пользу… ему и мне, если правильно распорядиться информацией… Он оставил записи, зашифрованные… Я в них уже почти разобралась, еще чуть-чуть, и я буду знать наверняка, кто убийца. Слышишь меня, Степа? Уже завтра я скажу тебе, кто убил Максима и пытался убить вас.

Туча со свистом втянул в себя воздух. В эту самую секунду до него дошло, что Лена затеяла ловлю на живца, добровольно решила стать приманкой для убийцы. Отражение своих мыслей он увидел в расширенных зрачках Гальяно, в глазах Матвея тоже зажегся азартный огонек.

Где-то далеко в лесу послышался волчий вой, и разговор перешел на волков. Пленэр исчерпал себя ближе к десяти вечера. Следуя знаку Алекс, Ильич принялся разбирать мангал, охнул, схватился за поясницу. Пришлось едва ли не силой тащить его в дом, уговаривать сделать укол обезболивающего. Ильич отказывался, пытался убедить их, что обойдется народными средствами, но Лена настояла на уколе. Охающего и ахающего Ильича отправили отдыхать, а Туча с Матвеем взялись приводить полянку в порядок.

— Ты понял, что сегодня произошло? — спросил Матвей, оглядываясь по сторонам.

— Понял. Лена совершила очень большую глупость. Теперь она в опасности. — Принесенным ведром воды Туча залил костер.

— Гальяно не отходит от нее ни на шаг. Будь его воля, он бы остался ночевать на ее коврике. Или не на коврике. — Матвей усмехнулся. — Сейчас ей точно ничего не грозит, а у нас появился реальный шанс поймать эту сволочь.

— На живца… — сказал Туча мрачно.

— Пусть даже так. Мы присмотрим за ней, с ней не случится ничего плохого. Тем более, мне кажется, я его уже вычислил.

— И кто это? — Туча аккуратно поставил ведро на землю.

— Понимаешь, мне все время не давала покоя одна мысль. Если Саша Шаповалов умер еще в детстве, то чей тогда потомок наш Антон Венедиктович? Начал копать, навел кое-какие справки, и знаешь, что выяснил?

— Что Антон Венедиктович никакой не Шаповалов?

— Вот тут как раз все по-честному. Шаповалов он и есть. Да только кровей он не дворянских, а рабоче-крестьянских. Была раньше в России такая удивительная штука: частенько дворяне давали фамилии хозяев. Знаешь, чьим на самом деле потомком оказался наш Антон Венедиктович?

— Чьим?

— Помнишь, в дневнике Андрея Шаповалова упоминался конюх Степан? Так вот фамилия его была Шаповалов, и стал он предком нашего лжеграфа. Так что мошенник наш любезный Антон Венедиктович. — Матвей помолчал, а потом добавил: — Или убийца…

— А зачем ему? — спросил Туча.

— Вот поймаем и узнаем зачем.

— Надо Гальяно сказать.

— И Лене. Вот ведь жучило! Туча, это же получается, что это он нас тогда в погребе запер. Сначала нас, а потом Суворова, чтобы не путались под ногами. Что же там такое в этом лесу?!

— Там что-то спрятано, что-то очень ценное.

— Думаешь, в том ящике, что ты тогда видел?

Туча молча кивнул.

— Значит, клад, — сделал вывод Матвей. — Все беды из-за денег… Пойдем, найдем остальных, посовещаемся.

Александр. 1918 год

Мертвых тоже мучает боль. Теперь Саня знал это наверняка. Боль не давала покоя, лишь изредка отступала, и тогда Саня проваливался в черное безвременье. А иногда смерть старалась быть ласковой, гладила по голове, по лицу и рукам. И от этих ее ласк боль снова просыпалась, терзала Саню с удвоенной силой.

Он понял, что не умер, когда однажды боль отступила, прихватив с собой темноту. После ее ухода к Сане вернулись чувства. Не все, но некоторые. Теперь он мог слышать, мог чувствовать дымную горечь гарь-травы. Мир, его окружавший, кажется, пропах гарью насквозь, как пропахла ею Санина обгоревшая кожа. Теперь он знал, откуда берется боль. Она рождается на кончиках обожженных пальцев, юркой змейкой взбирается по руке на шею и щеку, замирает на мгновение, а потом скатывается по хребту к ногам.

— Очнулся? — Деда Саня сначала услышал, а увидел еще не скоро из-за пропитанной гарь-травой повязки на глазах, которую дед запрещал снимать.

Саня хотел ответить, но в горле было сухо и колко. Получился сдавленный хрип.

— Сейчас. Вот выпей! — Он уже почти привык ко вкусу гарь-травы, наверное, в жилах его теперь вместо крови тек настоянный на ней отвар. — Напугал ты меня, малец! Сколько недель без памяти, не живой и не мертвый. Но ничего! Раз очнулся, на поправку быстро пойдешь, можешь не сомневаться. Ты поспи пока, а я тебе покушать сготовлю.

Вот такой и была его новая жизнь. Состояла она из сна, наваристых бульонов и горечи гарь-травы. Многим позже добавились разговоры. Говорил дед, а Саня все больше слушал.

— …А Зою, маму твою, я похоронил рядом с Андреем. Ты не думай, им там хорошо, спокойно. Они у ангела под крылом, все вместе. И запомни, Саня, ты теперь не Александр Шаповалов, ты теперь Митя Серов — мой внучатый племянник из Москвы. Добирался ко мне пешим ходом, попал в лесной пожар, там и обгорел. А пожары у нас сейчас частые, лето на исходе, а жара все никак не спадет. Вот так… Осень скоро, внучек… Долго ты в себя приходил. Красные в поместье обосновались, но больше уже не лютуют. Не с чего им лютовать. Я пустил слух, что тебя отца твоего доверенный человек спас и за границу вывез. Кажется, поверили. Искать тебя точно не станут, не до того им теперь. Они теперь новую жизнь строят. А волки из лесу ушли, безопасно стало. Вот поправишься, за грибами с тобой пойдем…

Дед говорил о многом, но молчал о главном — о Чуде. А Саня долго не решался спросить. Все ждал, когда можно будет снять повязку, хотел видеть дедовы глаза, когда тот станет рассказывать…

— Красавцем ты, Митя, — дед теперь называл его только новым именем, привыкал сам, приучал Саню, — уже не будешь, но для мужика красота не главное. Ты ж не кисейная барышня, правда? — Он говорил и неспешно разматывал повязку. — Я за глаза твои сильно переживал, но видеть ты будешь, обещаю. Только больно от света с непривычки станет, но это не беда.

Саня разглядывал свое до неузнаваемости обезображенное лицо с равнодушным спокойствием. Да, красавцем ему больше никогда не быть… Кончиками пальцев он коснулся медальона-ключика.

— Хотел выбросить, да не смог. — На дедовом лице пролегли глубокие тени. — Может, сам снимешь?

— Нет.

— Я так и думал. — Он покачал головой. — Плохо это, но, боюсь, от нас с тобой не зависит.

— Пойдем. — Саня решительно встал с лежака, пол под ногами качнулся. — Хочу посмотреть.

— Рано тебе, слабый ты еще.

— Пойдем!

Дед не стал спорить, лишь покивал в такт каким-то своим мыслям.

…Лес изменился. Теперь это было по-настоящему плохое место, Саня чувствовал зло каждой клеточкой своего тела. Обуглившееся, без единого листочка дерево, толстый слой золы под ногами и невыносимая вонь сгоревшей плоти.

— Где он?

Дед долго не хотел отвечать, все думал о чем-то, а потом сказал:

— Когда ты в огонь кинулся, я тебя насилу обратно вытащил. Думал, что не спасу… Отнес тебя домой, раны промыл, повязки наложил, отвар из гарь-травы в тебя влил, а потом вернулся за Зоей… Она быстро умерла, Митя… Не мучилась совсем, я знаю.

— А он?

— А он мучился. Такие, как он, долго умирают. Но огонь, Митя, это самая страшная и самая очистительная сила. — Дед говорил громко, уверенно, но в голосе его все равно слышалась тень сомнения. — Маму твою я на рассвете похоронил, тебя проведал и снова на гарь вернулся.

— Зачем?

— Закопал гроб с драгоценностями.

— Зачем, дед?!

— А затем, Митя, что это твое будущее. Даст бог, власть босяцкая надолго не задержится, ты себе свое тогда и вернешь.

— А с ним что? — Его не интересовало золото, его интересовал только Чудо.

— Он сгорел, до косточек сгорел. Нет его больше.

— Его ты тоже?..

— Нет…

— И где же он?

— Не знаю. Наверное, свои забрали, зарыли где-нибудь под елью, как бешеную собаку. Поделом!

— Он не вернется больше?

— Нет. — И снова не было в дедовом голосе уверенности, как будто знал он что-то такое, о чем не хотел рассказывать.

— Я на кладбище хочу сходить, — Саня растер в пальцах жирную золу, — к родителям.

— Сходим. — Дед погладил его по голове. — Днем в деревне показываться опасно, ближе к ночи сходим.

— А нож? — Саня только сейчас вспомнил о дедовом подарке.

— Не знаю. — Дед покачал головой. — Тогда не до него было, а теперь уже не найдешь. Наверное, кто-то из солдат подобрал. Да ты не переживай, Митя, твое к тебе вернется.

— Мое ко мне вернется. — Саня вытер черные от золы руки о штаны, посмотрел на наливающееся грозой небо, сказал: — Тянет меня сюда. Знаю, что место плохое, а поделать с собой ничего не могу.

— Это пройдет. — Дед тоже не сводил взгляда с темнеющего неба. — Я надеюсь, — добавил едва слышно.

Дэн

Смутное беспокойство Дэн почувствовал, когда пикник подходил к концу. Тревожное и одновременно нетерпеливое чувство не давало вдохнуть полной грудью, точно арканом тянуло в лес. Там, в лесу, он знал это наверняка, рождался и набирался сил блуждающий огонь. Ключик в виде трилистника тоже набирался сил, Дэн кожей чувствовал его вибрацию. Он ушел в тот момент, когда остальные хлопотали над скрученным радикулитом Ильичом, никем не замеченный, растворился в сгущающихся сумерках.

Да, это было безрассудно — идти в лес на ночь глядя безоружным, но в тот момент Дэн не думал о здравом смысле, он шел, подчиняясь неведомой силе, всматриваясь в прорехи между деревьями, пытаясь отыскать блуждающий огонь. И чем дальше он углублялся в лес, тем ярче и настойчивее светился ключик в виде трилистника. Если повезет, сегодня Дэн увидит то, что вот уже сколько лет прячется под землей, то странное и длинное, что когда-то видел Туча. Может, это и вправду гроб, каким он являлся в видении Гальяно.

В лесу было еще довольно светло, не темнее, чем осенним пасмурным днем; он только посмотрит и сразу же вернется обратно.

Угрожающий волчий рык послышался за спиной в тот самый момент, когда Дэн уже почти решился повернуть назад. Волк стоял всего в нескольких метрах от него: здоровый, матерый, приготовившийся к прыжку. Медленно, стараясь не делать лишних движений, Дэн вытащил из-за пояса кухонный нож, которым Ильич разделывал мясо для шашлыка. Если волк один, то у человека, возможно, есть шанс…

Зверь напал внезапно, без предупреждения и объявления войны. Взвился в воздух, сшиб Дэна с ног. Заваливаясь на спину, Дэн успел выставить вперед нож, без особой надежды, просто инстинктивно. Ему повезло — удар попал в цель. Он и дальше бил, не задумываясь, не анализируя, не целясь — до тех пор, пока мертвое волчье тело не упало рядом. Из этого боя он вышел победителем, отделался сущим пустяком — рваной раной на левом предплечье. Пошатываясь от навалившейся вдруг усталости, Дэн поднялся на ноги, вытер о траву окровавленный нож. Нужно уходить, хватит никому не нужного безрассудства.

…Уйти не получилось: волки окружали его плотным кольцом, бесшумными тенями скользили между деревьев. Победа оказалась временной. И в том, что случится через пару минут, некого винить, кроме него самого. А он так и не нашел Ксанку…

В тот момент, когда Дэн готовился принять свой самый последний бой, что-то изменилось. Волки враз потеряли к нему интерес, по-собачьи покорно припали к земле, а потом, словно повинуясь неслышимому зову, растворились в темноте. Дэн перевел дух, краем футболки вытер мокрое от пота и волчьей крови лицо и рванул с места.

Наверное, так быстро он не бегал даже в юности. Оказывается, страх — самый лучший допинг. Дэн остановился лишь у ворот поместья, чтобы отдышаться и хоть немного привести себя в порядок. Наверное, придется делать прививку от бешенства, но это потом, а пока стоит обработать рану и кое над чем хорошенько поразмышлять.

В ворота он вошел прогулочным шагом, беззаботно насвистывая, приветливо кивнул охраннику, но к дому не пошел, присел на корточки в парке под старой липой, закурил.

Кто-то натравил на него волков. Это кажется невероятным, но это факт. Кто-то их сначала натравил, а потом отозвал, как дрессированных псов. Акт устрашения — вот что это было. Не суйтесь в лес! Не мешайте! Кому? Или чему? И кто он, этот невидимка, способный управлять волками?

Сигарета догорела до самого фильтра, когда Дэн увидел торопливо идущую по дорожке Лесю. Она шла со стороны парка. Прогуливалась? Дэн загасил сигарету, поднялся на ноги, прошел до потайной калитки.

Замок на ней был аккуратно спилен. Теперь войти и выйти из поместья мог любой. Или любая… Еще один повод для раздумий…

Остаться незамеченным не получилось. Дэн шарил в холодильнике в поисках початой бутылки водки, чтобы обработать рану, когда в кухне зажегся свет.

— Вы голодны? — На пороге стояла Алекс.

— Я уже ухожу. — Дэн достал бутылку виски, захлопнул холодильник.

— Что с вашей рукой? — Алекс вошла в кухню.

— Поцарапался.

— Эта царапина выглядит очень серьезно, я обработаю вашу рану. — Она говорила спокойно, почти равнодушно. Так, словно оказание первой медицинской помощи входило в круг ее профессиональных обязанностей.

Все необходимое для перевязки, перекись и бинты, нашлось тут же, на кухне. Надо признать, с задачей Алекс справилась не хуже профессиональной медсестры.

— Вам не стоит ходить в лес, — сказала она, завязывая узел на повязке. — Сегодня вы отделались царапиной, но все могло быть гораздо хуже. Волки — очень непредсказуемые животные.

Она говорила, не глядя на Дэна, но в ее тихом голосе ему слышалась угроза.

— Я приму ваш совет к сведению. — Он вежливо улыбнулся. — Спасибо за перевязку.

— Не за что. — Алекс спрятала перекись обратно в шкафчик, сказала, не оборачиваясь: — В здешнем лесу творятся страшные дела. Мне кажется, волки — лишь малое зло из имеющихся. Если вы понимаете, о чем я…

— Я не уеду отсюда, пока не разделаюсь.

— С чем?

— Со всем! — Получилось чуть грубее, чем он хотел, но уж как есть…

— Суворов тоже так говорил. И где он теперь?

— Алекс, вы мне угрожаете?

— Я?! — Она обернулась, посмотрела на Дэна удивленно. — Я просто вас предупреждаю. Должен же хоть кто-то вас предупредить. Вам еще нужна моя помощь?

— Нет, спасибо. Дальше я как-нибудь сам.

— В таком случае я пошла.

— Спокойной ночи, Алекс.

— Спокойной ночи, Дэн.

Идти к остальным не хотелось. Как не хотелось возвращаться и к себе в комнату. Дэн прихватил так и не использованную бутылку виски, поднялся в библиотеку. В коридоре он повстречал Лесю, шарахнувшуюся от него, как от огня.

— Леся. — Дэн поймал девушку за руку. — Что вы делаете здесь одна в такое время?

— Я была в библиотеке, просматривала кое-какие документы. Извините, я задумалась. Не ожидала здесь кого-нибудь увидеть. — Она посмотрела сначала на его забинтованную руку, потом на бутылку виски. — С вами все в порядке, Дэн?

— В полном! — соврал он. Хорошо, что в коридоре плохое освещение, а футболка на нем черная, не видно следов крови. Не хочется пугать Лесю еще больше. — Всего хорошего!

— Всего хорошего.

Дэн шел, затылком чувствуя ее внимательный взгляд. Еще одна загадочная девушка…

Оказавшись в библиотеке, он уселся в то самое антикварное кресло, которое когда-то давно так впечатлило Гальяно. Кресло оказалось неожиданно удобным, располагающим к отдыху и размышлениям. На венском столике по правую руку от Дэна лежала какая-то книжица, рядом с ней он аккуратно поставил бутылку с виски, запоздало пожалев, что не прихватил с собой бокал. Возвращаться не хотелось, значит, придется пить виски прямо из горла.

Виски оказался отличный, ноющую боль в руке заглушил почти сразу, подарил уставшему за этот бесконечный день видимость покоя. В блаженной расслабленности Дэн нашарил книгу, раскрыл в месте, отмеченном закладкой…

Прекрасным не считался черный цвет…

Тот, кто сидел до него в этом кресле, читал сонеты Шекспира. Мало того, он читал сто двадцать седьмой сонет…

Дэн зажмурился, помотал головой, прогоняя остатки хмеля, повертел томик в руках, пролистал страницы. На первой из них обнаружился экслибрис в виде вепря. Когда-то давно сборник принадлежал Андрею Шаповалову. А кого книга заинтересовала сейчас? Дэн знал только одного человека, для которого сто двадцать седьмой сонет значил очень много. Ксанка…

В то, что тринадцать лет назад Ксанка осталась жива, он поверил сам и почти убедил в этом остальных, но этот удивительный день подбросил ему еще одну загадку в виде потертого томика шекспировских сонетов. Ксанка здесь, в поместье?.. Но как такое может быть? Как он мог ее не узнать? Вывод напрашивался один-единственный: Ксанка по какой-то причине изменила внешность…

Никто из них не знает, даже представить себе не может, что случилось с ней в самую темную ночь, куда она пропала и какой стала. Если предположить, что она жива — а она жива! — то могла ли она вернуться в поместье спустя столько лет?

Дэн знал Ксанку лучше других. Да, она могла вернуться! Чтобы так же, как и они, разобраться с тем, что тогда случилось. Но почему она прячется? Почему не откроется ему? Черт! Почему она молчала все эти годы?! Не потому ли, что он не сдержал обещание, оставил ее одну в самую темную ночь?..

От этой убийственно-правильной мысли стало вдруг больно дышать. Почти так же больно, как в тот момент, когда он узнал, что Ксанки больше нет…

Но она есть! Она где-то совсем рядом. Наблюдает за ним со стороны. Она здесь, и он ее найдет! И поговорит, даже если она не захочет его слушать. Он должен попросить прощения, попытаться все объяснить…

А пока надо думать! Ксанка была маленькой и хрупкой. Изменить можно все, что угодно, кроме роста. Девушек из обслуги можно исключить сразу, все они рослые и крепкосбитые. Остается… Остается проверить всех жительниц Макеевки и окрестных дач. Сущие пустяки…

Стоп! Посторонняя женщина не сможет проникнуть на охраняемую территорию поместья, а если даже и проникнет, то не станет разгуливать по дому с томиком Шекспира под мышкой. А кто станет? Тот, кто и в поместье, и в доме считается своим! Дэн знал трех таких женщин, и ни одна из них не имела с Ксанкой ничего общего…

Леся. Маленькая, черноволосая, синеглазая, умная и пытливая, остро заинтересованная в истории рода Шаповаловых. Она была похожа на Ксанку только ростом и телосложением — не лицом. Но если предположить, что Ксанка сделала пластическую операцию?.. Опять же, именно Леся была в библиотеке до него. Она сказала, что работала, но могла ведь и соврать…

Ангелина. Тоже миниатюрная, светлоглазая, с крашенными в рыжий цвет волосами. Дэн точно знал, что волосы крашеные, видел отросшие темные корни. Взбалмошная, капризная, легкомысленная, по крайней мере, кажется такой. Но что, если все это лишь маска? На нее нападали волки. Это могло быть простым совпадением, а могло что-то значить. Гальяно думает, что у Ангелины есть какая-то тайна, которую она хочет сохранить в секрете от Тучи. Что это за тайна?

От мысли, что Ксанка, преобразившись в Ангелину, стала девушкой Тучи, во рту вдруг сделалось горько, захотелось курить. Дэн вытащил из кармана сигареты, подошел к настежь распахнутому окну. На аллее в тусклом свете фонарей мелькнула и тут же скрылась из виду тонкая девичья фигурка…

Алекс. Нордическая красавица с иностранным акцентом: беловолосая, кареглазая, никак не подходящая под описание Ксанки. Цвет глаз можно откорректировать линзами, можно даже научиться говорить с акцентом. Но как можно изменить волосы с черных на белые, чтобы не осталось даже намека на прежний цвет? Никак! Даже у рыжей Ангелины видны темные корни, а цвет волос Алекс абсолютно ровный, как у блондинки, решившей подкорректировать оттенок. И это точно не парик, он видел Алекс и с распущенными волосами, и со строгим пучком.

Было и еще кое-что гораздо более важное, раз и навсегда вычеркивающее Алекс из его и без того короткого списка. Когда она обрабатывала его рану, Дэн кое-что заметил: пепельно-серые шерстинки на ее черной водолазке. Точно такими же шерстинками была усыпана его собственная одежда. Волчья шерсть — вот что это было!

Все они, и Леся, и Ангелина, и Алекс, имели свои тайны, но только у Алекс тайны были особенно опасными. Только она одна открыто ему угрожала, только она могла натравить на него волков. Как? Хороший вопрос. Он разберется! Теперь он просто обязан во всем разобраться. Кем бы ни стала за эти годы Ксанка, какую бы маску ни примерила, он все равно ее найдет.

В небо над лесом взметнулся столб зеленого света — еще одно доказательство того, что самая темная ночь наступит очень скоро…

Дмитрий. 1927 год

Митя пришел к затону ранехонько, чуть свет. Деду сказал, что отправился на рыбалку, даже удочку с собой прихватил. Если дед и удивился такой внезапной страсти, то виду не подал, спросил только, далеко ли. И Митя соврал, наверное, впервые в жизни. Сам не понял, отчего так вышло, что про затон он даже и не заикнулся.

…Над рекой стелился туман, а вода оказалась молочно-теплой. На затоне Митя был один. Пока один.

Она приходила почти каждое утро. Маленькая, хрупкая, с толстой, туго заплетенной косой. На ходу сбрасывала с себя одежду, все до последнего, с разбегу бросалась в черную воду, ныряла, плескалась, как самая настоящая русалка, а потом еще долго сидела на берегу, всматриваясь во что-то только ей одной видимое на речном дне. А Митя, задыхаясь от стыда, любопытства и еще какого-то жгучего, непонятного чувства, наблюдал за ней из лесу.

Ее звали Машей, и жила она неподалеку в покосившейся избушке вместе с бабкой. Бабка гнала лучший в округе самогон, и у речной избушки вечно толклись макеевские мужики. Эти же мужики собирались у реки после тяжелого трудового дня, пили самогонку, травили байки. Митю особо не привечали, но и не гнали. Может, признавали за своего, а может, боялись дедова гнева. Хотя Митя и без деда себя в обиду не дал бы. К восемнадцати годам он вымахал под два метра ростом и силу имел недюжинную.

Первый раз Митя увидел Машу, когда пришел к старухе за самогоном для дедовых настоек. В отличие от многих, Маша смотрела на него с доброжелательным любопытством. Его уродство не вызывало в ней ни страха, ни омерзения. И к первому, и ко второму Митя уже привык, а вот к тому, как смотрела на него Маша, оказался не готов. В тот раз они не обменялись ни словечком, старуха сунула в руки Мити бутыль самогона и вытолкала за дверь. А через неделю он увидел Машу на затоне и неожиданно для деда полюбил рыбалку…

Сегодня она задерживалась. Появилась, когда Митя уже собирался уходить. Привычно порывисто сбросила одежду, «щучкой» вошла в воду. Митя вытер выступившую на лбу испарину, крепко зажмурился. Это было некрасиво и непорядочно, скорее всего, это было даже подло, но поделать с собой он ничего не мог, к затону его тянула почти такая же неведомая сила, что привязала его к гари. В последний раз — решил Митя и открыл глаза.

Маши нигде не было видно, в черной воде отражалось низкое небо, ее одежда лежала на берегу…

Он не думал о морали, когда, на ходу сбрасывая ботинки и рубаху, скатывался вниз к реке. Он думал лишь о том, что может не успеть и Маша больше никогда не придет купаться на затон…

Он успел, ухватил сначала за косу, затем за руку, потянул со дна наверх, к солнцу и воздуху, вынес на берег, укутал своей рубахой. И все… Что делать дальше, он не знал…

Маша очнулась сама, забилась в кашле, закричала протяжно и испуганно, распахнула глаза. Она рассматривала его долго и внимательно, как будто видела в первый раз, а потом всхлипнула и уткнулась макушкой ему в грудь. От ее мокрых волос пахло ромашкой и липой. Митя затаил дыхание, боясь спугнуть это хрупкое мгновение почти сбывшейся мечты.

— Я хорошо плаваю! — У нее оказался по-детски звонкий голосок. — А тут судорога! Вот здесь. — Она коснулась ладошкой узкой щиколотки. — Больно-больно! И воздух кончился. Я думала — все… А потом ты…

Машины глаза были зеленые-зеленые, как вода затона в солнечный день, и смотрела она на Митю восхищенно, как на героя.

— Если бы не ты, я бы утонула. А мне нельзя, у меня бабка больная. Ей без меня никак… Ты же Митя, да? Знахаря племянник?

Он молча кивнул, заговорить с этой по-детски наивной и не по-детски красивой русалкой не хватало сил.

— У тебя глаза красивые. Синие-синие! Как васильки. — Маша куталась в его рубаху, плечи ее под Митиными ладонями мелко подрагивали.

— Тебе, наверное, нужно одеться? — Митя чувствовал, как заливается краской смущения. — Я отвернусь.

Не дожидаясь ответа, он резко встал, отошел к воде, подставил свежему ветру разгоряченное лицо.

— Ты вымок весь, — послышалось за спиной, совсем близко.

— Не беда! Солнце взойдет — обсохну, — сказал он, не решаясь обернуться.

— А я люблю раннее утро, когда людей еще нет. — Маша, ужа полностью одетая, встала рядом. — Знаешь, мне иногда хочется жить в лесу. Вот как ты.

Невысокая, она не доставала ему даже до плеча, смотрела снизу вверх пытливо и требовательно, наверно, ждала, что он ответит.

— Одному не всегда хорошо, — сказал Митя и почти не покривил душой. — Иногда хочется, чтобы рядом был кто-то еще.

— Кто? — С ее косы капала вода, оставляя на сарафане темные дорожки.

— Не знаю. — Он и в самом деле не знал, не мог разобраться с тем, что творилось в душе.

— Ты славный! — Маша привстала на цыпочки, коснулась Митиной щеки робким поцелуем. — Это за спасение, — добавила она с улыбкой.

Никто не называл его славным, никто не смотрел вот так, по-особенному, никто не целовал даже из благодарности.

— Погоди. — Он легонько сжал ее запястье. — Я сейчас!

Кувшинки росли у противоположного берега. Митя доплыл до них в мгновение ока, рвал упругие стебли и ужасался собственной смелости. Разве можно удержать русалку кувшинками?..

— Это мне? — Маша смотрела на цветы в его руках не то испуганно, не то недоуменно.

— Если хочешь… — Он уже сам себе казался дураком.

— Хочу! — Прежде, чем забрать цветы, она легонько коснулась его руки. — Мне никто и никогда…

— Это обычные кувшинки…

— Это не обычные кувшинки! — Она замотала головой, прижала цветы к груди. — Я прихожу на затон каждое утро.

Он едва не ответил: «Я знаю». Удержался в последнее мгновение.

— Если хочешь, можешь тоже сюда приходить.

Не дожидаясь ответа, Маша сорвалась с места, стрелой помчалась вдоль берега.

— Я приду, — сказал Митя в пустоту. — Обязательно приду.

Гальяно

Всю ночь Гальяно провел под окнами «девичьего» флигеля. Почти всю ночь… Окно Лениной комнаты бесшумно распахнулось, когда он уже почти уснул на боевом посту.

— Ты тут? — Лена не могла видеть его в кромешной темноте, но почему-то была уверена, что он здесь.

— Вот решил прогуляться, — шепотом сказал Гальяно, подходя к окну. — Почему ты не спишь?

— Не могу. Ты же тоже не спишь.

— В дозоре спать не положено. — Он подтянулся на руках, уселся на подоконник. — Кто-то же должен охранять прекрасную даму от страшного дракона.

— И ты охраняешь? — Он по-прежнему почти ничего не видел в темноте, но чувствовал легкий запах ее духов.

— Я охраняю. Я же не виноват, что прекрасная дама оказалась такой безрассудной, что привлекла к себе внимание дракона! Теперь мне придется его убить…

— Рыцарь… — Щеки коснулись горячие пальцы. Сначала пальцы, потом губы. Гальяно замер, перестал дышать, чтобы не спугнуть это мимолетное, хрупкое счастье. — Ты можешь войти. Нет нужды спать на улице.

— Я не хочу спать.

— Я тоже…

Счастье сделало его безрассудно-пьяным, но даже в этом состоянии Гальяно услышал, как сначала тихонько хлопнула входная дверь флигеля, а потом едва слышно заскрипели половицы в коридоре. Кто-то из Лениных соседок возвращался с ночной прогулки. Интересно, кто? Где-то слева скрипнули дверные петли. Дело оставалось за малым — узнать, кто живет в той комнате. Но это уже утром, а сейчас ему есть чем заняться…

Той ночью он так и не уснул. Ни он, ни Лена. Рассвет наступил предательски быстро, вполз сизым туманом в распахнутое настежь окно.

— Тебе пора. — Лена потерлась щекой о его плечо. — Видишь — утро. Прекрасной даме уже не страшно.

— Я понимаю. — Гальяно зарылся носом в пахнущие цветами Ленины волосы. — Прекрасную даму нельзя дискредитировать.

Она не сказала ни «да», ни «нет», лишь виновато улыбнулась в ответ. Гальяно почти не расстроился. Всего несколько часов назад он даже не надеялся, что проведет с Леной ночь. Всему свое время, он подождет.

— Я сейчас. — Гальяно натянул джинсы, на цыпочках вышел в коридор, присел на корточки у порога соседей двери, дотронулся пальцами до чего-то похожего на серый порошок. Или пепел…

— Кто живет за стенкой? — спросил он у Лены, вернувшись обратно в комнату.

— Алекс.

Алекс… Почему-то он почти не удивился.

— Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили? — Гальяно не спешил уходить.

— Да, я буду сидеть в своей комнате и никуда не выйду.

— Мы присмотрим за тобой и Шаповаловым. Не бойся.

— Думаешь, это он? — Лена погладила его по небритой щеке.

— Почти уверен. Мне кажется, он попытается выманить тебя из дому. Обещай, что не станешь ничего предпринимать, не посоветовавшись со мной.

— Обещаю.

— Ну, я не прощаюсь! — Гальяно не удержался, поцеловал Лену в губы, спрыгнул из окна в укутанный туманом парк.

Теперь, когда ночь была уже позади, спать хотелось нестерпимо. Надо разбудить Матвея, пусть подежурит у «девичьего» флигеля пару часов, пока он подремлет.

Матвей проснулся по-солдатски быстро и так же быстро схватился за ствол.

— Спокойно, стрелок! — Гальяно испуганно отшатнулся от окна. — Свои! Можно войти?

На разъяснение ситуации понадобилось всего несколько минут.

— Короче, Алекс эта — мутная девица, — сказал Гальяно, зевая во весь рот. — За Тучей шпионит, наЧудову гарь по ночам бегает. Конечно, на маньяка она не тянет, но присмотреть за ней все же стоит.

— Присмотрю, — пообещал Матвей, через окно выбираясь в парк. — За всеми присмотрю. Можешь не сомневаться.

…Его разбудил телефонный звонок. Гальяно рывком сел, потер глаза, наручные часы показывали половину девятого утра. Пора вставать.

Звонила Лена. Сердце вздрогнуло радостно и испуганно одновременно.

— Лена, все в порядке? — Гальяно старался говорить спокойно.

— Он мне только что позвонил, просил, чтобы я приехала.

— Шаповалов?

— Да. Говорит, что прихватило сердце, говорит, что опасается садиться за руль.

— Лена, это точно он! — Гальяно заметался по комнате, одеваясь. — Потяни время, скажи, что ты не в поместье, а в городе. Скажи, что сможешь приехать только через час. Я сейчас переговорю с Матвеем, он смотается к дому Шаповалова, разведает обстановку и вообще подстрахует.

— Он просил никому не рассказывать, сказал, что болячки — это очень интимно, что он не хочет, чтобы его считали больным и жалели. — Голос Лены звенел от напряжения.

— Вот скотина! — Гальяно сжал кулаки. — Ничего, мы ему покажем «интимно»! Лен, ты только из комнаты пока никуда не выходи, я переговорю с ребятами и приду к тебе. Не бойся, он ничего тебе не сделает.

— Я не боюсь! — Он не мог видеть ее лица, но знал, Лена сейчас улыбается. — Ты береги себя, хорошо?

— Я?! Непременно! Что может со мной случиться?! Охота на коварных драконов — мое маленькое хобби. Все, жди! Я скоро приду!

Матвей выслушал Гальяно без лишних слов, коротко кивнул.

— Ну, я тогда поехал, — сказал, многозначительно поглаживая спрятанный под футболкой ствол. — Если что, я на связи.

— Ты осторожнее там, — предупредил Гальяно на всякий случай.

— Не учи ученого, — Матвей усмехнулся. — Иди к Туче с Дэном, скажи, что упырь наш объявился.

— Уже! — Гальяно прощально махнул рукой, неспешной походкой направился к главному зданию.

На одуванчиковом газоне стрекотала газонокосилка, которой управлял Ильич.

— Как спина? — заорал Гальяно, стараясь перекричать рев газонокосилки.

Ильич отключил агрегат, потер поясницу.

— Ноет, зараза, но не так сильно. Жить можно.

— Ты бы отлежался.

— А траву ты за меня покосишь? — Ильич хитро усмехнулся.

— Может, в другой раз.

— То-то и оно! В другой раз тут уже не газонокосилка, а комбайн понадобится. Иди уж, помощник!

Поднимаясь на второй этаж, Гальяно еще раз позвонил Лене, убедился, что с ней все в порядке и в запасе у них есть еще целый час.

Тучу с Дэном он нашел в кабинете, оба они склонились над включенным ноутбуком.

— Шаповалов звонил Лене, просил ее приехать! — сказал Гальяно, не здороваясь. — Матвей уже поехал к его дому. Лена тянет время. А что это вы там разглядываете?

— Смотри! — Туча уступил ему место перед ноутбуком, на экране которого было выведено фото.

Залитая солнцем больничная палата, мудреная аппаратура, провода, трубочки. На высокой кровати — оплетенный этими самыми проводами и трубочками мужчина, почти старик. Смотрит в объектив, улыбается усталой улыбкой, которая превращает его безбровое, лишенное ресниц лицо в гротескную маску. Смутно знакомую маску…

— Это Турист. — Туча поймал его удивленный взгляд. — В Мюнхенской онкологической клинике.

— Болеет?

— Болел. Умер два года назад от лимфосаркомы. Это последнее его прижизненное фото. А это история болезни. — Туча щелкнул мышкой, и на экране появились сканы медицинской документации на немецком языке. — Александр Фролов, — прочел Туча. — Скромный российский пенсионер, последние десять лет проживавший в тихом баварском городке.

— Так уж и скромный? — усомнился Гальяно. — У скромного российского пенсионера денег хватит только на шесть соток и сбитый из фанеры домик, а не на безбедную старость в тихом баварском городке. Кстати, он точно умер?

— Точно. — Туча еще раз кликнул мышкой, и на экране появилось серое надгробие с выбитой на нем именем, датой рождения и датой смерти.

— А откуда информация? — Гальяно уселся в удобное Тучино кресло. — Погоди, дай догадаюсь! Алекс в клювике принесла?

— Она. — Туча кивнул. — Всего за одну ночь проделала титаническую работу.

— Это точно, — Гальяно усмехнулся, — всего за одну ночь она нашла бесполезную, тупиковую по своей сути информацию и успела смотаться наЧудову гарь.

— Откуда ты знаешь? — подался вперед Дэн.

— Видел, как она возвращалась, а утром нашел следы пепла у ее порога. Не кажется ли вам, други мои, сей факт странным и подозрительным?

— Я верю Алекс! — сказал Туча с каким-то детским иррациональным упрямством. — Она еще ни разу меня не подвела.

— Может, и так, — Гальяно кивнул, — но твоя безупречная Алекс ведет двойную игру. Да что уж там! Все женщины, живущие в этом доме, ведут двойную игру. Кроме Лены, конечно.

— И Ангелина? — Туча потер больное колено, поморщился. По лицу его было видно, что правда ему не нужна.

— Не хочу тебя расстраивать, старик, но обе твои девочки, и Алекс, и Ангелина, что-то скрывают. Вполне вероятно, что причина банальна и барышни просто не поделили завидного кавалера и поэтому относятся друг к другу, мягко говоря, не слишком благожелательно. Но может статься, что дело гораздо серьезнее. Извини. — Гальяно виновато посмотрел на Тучу. — Платон мне друг, но истина дороже. Думаю, после того как мы возьмем этого гада Шаповалова, девушками нужно заняться вплотную. Если, конечно, ты захочешь…

— А что не так с Лесей? — спросил Дэн.

— Она врет. А еще играет какую-то роль. Не спрашивай, откуда я это знаю, считай профессиональным чутьем. Образ серой мышки — это всего лишь маска. Точно такая же маска, как образ идеального секретаря и, прости, Туча, образ идеальной подружки миллионера.

— Ангелина не идеальная, — буркнул Туча.

— Вот именно! Она просто выбрала себе характерную роль, я бы даже сказал, сериальную. Взбалмошная невеста олигарха. Туча, как, кстати, ты с ними познакомился, со всеми тремя?

— Алекс я нанял по рекомендации старинного приятеля отца. Рекомендации эти, кстати, были блестящими.

— Леся?

— Когда стало понятно, что поместье мне отдадут только в обмен на определенные финансовые вливания в культуру края, я стал искать специалиста, готового взять на себя заботы по подготовке экспозиции. Навел справки в краеведческом музее, мне посоветовали Лесю, как перспективную и очень ответственную. Я уже упоминал, что она помогала Шаповалову восстанавливать дом, находила старые чертежи, описания и фотографии интерьера. Это она узнала, что в доме есть камин, и настояла на его реставрации. Не понимаю, о какой двойной игре может идти речь в данном случае!

— Хорошо, теперь Ангел-Ангелина! Где ты ее нашел?

— Здесь, — сказал Туча с неохотой.

— Прямо в поместье? — уточнил Гальяно.

— В райцентре, в отделе культуры. Мы встретились с ней в очереди. То есть Ангелина была в очереди, а я так… без очереди.

— Ясно, как спонсор, меценат и просто дорогой друг, — кивнул Гальяно. — Такому можно и без очереди. Кстати, а что она делала в отделе культуры?

— Не знаю, — Туча растерянно пожал плечами. — Я не спросил. То есть она говорила что-то такое про фольклорный фестиваль. Ангелина — хореограф. Наверное, она приехала на фестиваль…

— Наверное?! — Гальяно не верил своим ушам. — Туча, ты меня убиваешь! Ты, такой крутой и серьезный парень, даже не удосужился проверить подноготную своей подружки?!

— Не удосужился! — Туча нахмурился. — Сначала все казалось мимолетным и несерьезным. Не роман даже, а так… Интрижка. А потом… — Он замолчал.

— А потом вдруг все стало слишком серьезно, — с непонятной мрачностью закончил за него Дэн.

— Да. — Туча кивнул. — Это все равно, как если бы ты захотел проверить подноготную Ксанки, а Гальяно — Лены. Это низко, мне кажется. И, как бы там ни было, ни Ангелина, ни Алекс, ни Леся не имеют никакого отношения к событиям тринадцатилетней давности.

— Не уверен в этом, — сказал Дэн, глядя в окно. — У меня есть основания думать, что одна из них — Ксанка.

— Что?! — Гальяно даже присвистнул от неожиданности. — Слушай, братан, я всегда на твоей стороне, но тебе самому не кажется это заявление бредом?

— Кажется. — Дэн кивнул. — У меня даже нет никаких доказательств, но я почти уверен, что Ксанка одна из них.

— А почему в таком случае она шифруется? — Гальяно никак не мог заставить себя поверить. — Почему она не бросилась тебе на шею сразу, как только увидела? Я же помню, как у вас с ней было. Такое так просто не проходит…

— Я оставил ее одну.

— Ты не был виноват.

— Я поклялся ее защищать и оставил одну!

— Дэн, ты глухой?! — Гальяно перешел на крик. — Мы же сами едва не погибли той ночью! Ты ни в чем не виноват! А если Ксанка так думает, то она последняя дура!

Какое-то мгновение Гальяно казалось, что Дэн ему врежет. Не врезал, устало покачал головой, а потом сказал уже другим, сосредоточенным тоном:

— Давайте сейчас решим, что делать с Леной и Шаповаловым.

Словно в ответ на его слова включился мобильный Гальяно. Звонил Матвей, чтобы сказать, что он на месте, что видит Шаповалова через открытое окно.

— Что он делает?

— Лежит на диване, изображает больного. Я заберусь внутрь, это будет несложно, спрячусь где-нибудь в доме, чтобы прикрыть Лену, если что. Не звоните мне больше, я пошел!

— Матвей собирается влезть в дом Шаповалова, — сказал Гальяно, отключая телефон. — Говорит, что Шаповалов на месте, ждет Лену.

— А как действовать нам? — Глаза Тучи зажглись азартным огнем.

— Я поеду с Леной, — сказал Гальяно, не раздумывая. — Спрячусь в салоне или, на худой конец, в багажнике. А вы езжайте следом на Дэновой машине. Подстрахуете.

По разочарованному взгляду Тучи было ясно, что он не хочет подстраховывать, а хочет на передовую, но это было дело Гальяно, и решение он принимал сам.

На улице уже царил африканский зной, на свежескошенном газоне лениво стрекотали сверчки, работала поливалка.

— Не стоит нам всем светиться, — сказал Гальяно, доставая мобильный. — Сейчас скажу, чтобы Лена выходила. Господи, как же мне не нравится эта идея! Но что уж теперь…

Мобильный Лены не отвечал. В животе вдруг стало холодно и пусто.

— Что? — спросил Туча встревоженно.

— Не берет трубку… Я пошел! — Он со всех ног бросился к флигелю.

Комната Лены была закрыта изнутри, пришлось обегать здание. Потерявший голову от беспокойства, Гальяно едва не налетел на бесхозную газонокосилку, перемахнул через подоконник, отчаянно надеясь, что Лена просто где-нибудь в ванной и не слышит звонок телефона.

Зря надеялся… Комната была пуста. Никогда раньше Гальяно не соображал так быстро. Никогда раньше мысли не складывались в такую убийственно стройную картинку.

Лена ушла. Раз дверь закрыта изнутри, значит, она ушла через окно. Зачем? Почему ничего не сказала? Вывод напрашивался один-единственный. Лена ушла не сама. Кто-то подозвал ее к окну, а дальше… Что случилось дальше, думать не хотелось. Матвей только что звонил и сказал, что Шаповалов на месте. А это значит, что они просчитались, убийца не Шаповалов, а кто-то другой. Кто-то, кто может беспрепятственно проникать в поместье, кто-то, кого все видят, но не замечают. Кто может подойти к Лениному окну и, к примеру, попросить таблеточку обезболивающего от прострела в пояснице. Кто, как и они все, был вчера на пикнике…

Ильич!

Сердце билось с такой силой, что Гальяно слышал, как оно колотится об ребра. Этот грохот мешал сосредоточиться и принять правильное решение. Ильич не спрячет Лену в поместье, не спрячет и не убьет. Он слишком хитрый и осторожный, чтобы оставлять следы. Он думает, что Лена действовала в одиночку. У него есть возможность сделать все аккуратно, за пределами поместья, в лесу…

Эту мысль Гальяно додумывал, уже спрыгивая с подоконника.

— Что?! — из-за угла появились Туча и Дэн.

— Мы ошиблись, это не Шаповалов. Это Ильич! — У него не было времени объяснять, но друзьям не требовались никакие объяснения.

— Он ее?.. — Туча бледнел на глазах.

— Он ее похитил! — сказал Гальяно твердо. — Лена жива, и мы ее найдем. Нам нужно в лес. Я почти уверен, он собирается инсценировать еще одно нападение маньяка. Да что там, он и есть маньяк!

— Он не смог бы пройти незамеченным мимо охраны, а тем более провести Лену, — Туча покачал головой. — Подземный ход я приказал заколотить…

— Кто-то срезал замок на потайной калитке, — сказал Дэн, внимательно оглядывая парк. — Идем?

— Секунду! — Гальяно крепко зажмурился. Он всегда безошибочно угадывал направление, никогда не терялся даже в незнакомых местах. Нужно только сосредоточиться.

…Картинка была ясной, как фотографический снимок. Гарь, скрюченная женская фигурка между корней мертвого дерева. Живая! Гальяно знал это наверняка. Чувствовал. Ильич, непривычно суетливый, с сигаретой в искореженной артритом руке… Свивающийся удавкой сигаретный дым и удавка настоящая, переброшенная через обгорелую ветвь… В ноздри шибанул запах гари, стало тяжело дышать. Гальяно сложился пополам, зашелся в кашле.

— Они на гари! — сказал, пытаясь побороть с каждым мгновением нарастающую панику. — Что вы стоите?! Он собирается ее убить!

Никогда-никогда Гальяно не бегал так быстро, даже тогда, когда опасность угрожала его собственной жизни. Никогда-никогда он не был так близок к отчаянию. Сердце хотело верить в чудо, но разум понимал — они не успеют…

Туча отстал на середине пути, схватился за травмированную ногу, с досадой махнул рукой — дальше без меня. Гальяно этого не заметил, скорее почувствовал.

Дэн мчался рядом, сосредоточенный, отстраненный, кто-то из них просто обязан был оставаться отстраненным. Гальяно не мог…

…Их опередили. Серо-черное пятно гари было взято в оцепление волками. Кольцо из волчьих тел медленно сжималось, окружая мертвое дерево и людей под ним непробиваемой стеной. Пустую петлю раскачивал невесть откуда взявшийся ветер. Бесчувственная Лена лежала на земле, а Ильич жался спиной к дереву, матерясь и чертыхаясь, отмахивался от волков деревянной рогатиной.

— Пришли! — Он увидел их с Дэном, взмахнул рогатиной, целясь в ближайшего волка. — Догадались, значит, ребятишки! Ну что ж… — Еще один взмах рогатиной. — Милости просим! Прошу в нашу теплую компанию!

— Что ты с ней сделал? — Гальяно переступил границу гари. Волки не обратили на него никакого внимания.

— Ничего. Не успел, как видишь. — Ильич ткнул одного из волков палкой. Тот увернулся, оскалился. — Только какая теперь разница?! Все равно подыхать! Всем нам подыхать! Эти твари никого не отпустят! Они его верные слуги. Дневная стража… Я должен был догадаться. — Ильич зашелся страшным, похожим на клекот смехом. — За все нужно платить. Видать, пришло мое время. — Он отшвырнул рогатину, сделал шаг навстречу волкам. — А вы тоже за кладом? Будет вам клад… Вот только, попомните мои слова, плату он с вас возьмет страшную. Душой будете расплачиваться, ребятки! Вот как я…

Ильич вдруг рухнул на колени, обхватил голову руками. В воздух взмыло облачко пепла.

— Вот и все, — сказал он едва слышно. — Может, оно и к лучшему. Я готов платить.

Гальяно уже бросился было вперед, но Дэн крепко сжал его руку.

— Подожди, — шепнул он одними губами.

Волки вели себя странно, не спешили нападать на людей, словно ждали команды. Ждали и, наверное, получили, потому что всего через мгновение на гари остались одни только люди. Волки ушли. Дальше Гальяно с Дэном действовали синхронно: Дэн бросился к Ильичу, Гальяно — к Лене. Упал на колени, прижался ухом к груди, затаил дыхание, а потом едва не расплакался от облегчения. Жива!

Дмитрий, 1928 год

Это была очень тихая и очень светлая свадьба. В старой деревенской церкви не было никого, кроме священника, жениха с невестой, Митиного деда и Машиной бабки. Ласковое майское солнце заглядывало в узкие оконца, золотило Машину косу, заставляло Митю счастливо жмуриться.

Они поселились в избушке у реки с уже совсем немощной, слегшей сразу после свадьбы старушкой. Первое время деревенские мужики по старой привычке еще захаживали за самогоном, но Митя их быстро отвадил.

Машина бабушка умерла в июне, ушла тихо, без мучений, и старая избушка начала ветшать на глазах, словно не желала жить без хозяйки. Митя решил строить новый дом, когда Маша сказала, что ждет ребенка. Времени у него оставалось восемь месяцев. Дед помог, и они успели. Дочка Анютка родилась уже в новом доме, и Митина жизнь сделалась вдвойне счастливее, вдвойне радостнее.

Дэн

Лена пришла в себя сразу, как только Гальяно вынес ее за пределы гари, всхлипнула, испуганно забилась в его объятиях, а потом затихла, обвила шею спасителя руками, зашептала на ухо что-то жарко и страстно. Дэн отвернулся, чтобы не завидовать чужому счастью. Ему тоже было чем заняться.

Ильич не сопротивлялся. Дэну казалось, что после встречи с волками тот тронулся умом: все бормотал что-то про проклятую душу и неминуемую расплату, заглядывал Дэну в глаза, как будто искал понимания или снисхождения. Как же непохож был этот затравленный человек ни на добродушного садовника, ни на расчетливого убийцу, державшего в страхе всю округу! Наверное, нужно позвонить Васютину, но сначала они поговорят с этой сволочью сами. Может быть, он что-нибудь знает о Ксанке…

Тучу они встретили на обратном пути. Он брел им навстречу, опираясь на самодельный посох. Вид у Степана был растерянный и виноватый.

— Все нормально! — Гальяно кивнул ему ободряюще. — Видишь, мы успели!

Да, они успели! И было непонятно, кого за это благодарить: удачу, нерешительность Ильича или волков…

— Лена, как ты? — Туча осторожно коснулся Лениной руки.

— Уже все отлично. — Она улыбалась очень бодро для женщины, которую едва не убили. — Как твоя нога?

— До свадьбы заживет.

— Это хорошо, но все равно я тебя осмотрю.

— Обязательно. — Туча подошел к стреноженному Ильичу, заглянул ему в лицо. — Это ты? И тогда, и сейчас? Зачем?..

— А ты хочешь знать? — Ильич сощурился.

— Хочу.

— Ну, раз хочешь, парень, так я расскажу. Мне терять нечего. Не вы до меня доберетесь, так он… — Ильич испуганно обернулся. — Закурить дадите? — просительно, почти заискивающе посмотрел на Дэна.

— Кури. — Дэн протянул ему пачку.

— Хорошие вы ребята. — Ильич глубоко, с наслаждением затянулся. — Нравитесь вы мне.

— И тринадцать лет назад нравились, когда ты нас в погребе подыхать оставил? — Гальяно обнял Лену за плечи.

— И тогда. — Ильич кивнул. — Поражаюсь я вам. Сколько всего пережили, с гарью этой треклятой не однажды столкнулись, а не скурвились. Или он до вас просто еще не добрался?

— Кто?

— Чудо! Тот, кто до сих пор тут всем заправляет.

— Тот, кто в гробу с золотом? — спросил Гальяно, и Дэн тут же вспомнил спиритический сеанс. Вот, значит, кого видел тогда друг: Ильича и Чудо.

— И про золото знаете. — Ильич удовлетворенно кивнул, как будто обрадовался. — Не зря, выходит, я тогда решил от вас, щенков, избавиться. Хоть и жалко было, но шкурой чувствовал — жди от вас неприятностей. Вот… не ошибся.

— А Максима вы за что убили? — Голос Лены дрожал. — Он ведь всегда хорошо к вам относился.

— Так и я к нему хорошо относился! Кто ж виноват, что он дотошный такой?! И ты, голуба моя, туда же!

— Я тебе сейчас! — Гальяно дернулся было к Ильичу, но Лена вцепилась в его руку.

— Хватит, — сказал Туча вроде бы и спокойно, но так, что всем стало ясно, шутить он не намерен. — Рассказывай все, что знаешь.

— Все, что знаю? — Ильич задумался. — А вот сдается мне, я не больше вашего знаю. Ну да ладно… Кто такой Чудо, вы знаете?

— Красный командир, — сказал Туча, едва заметно поморщившись.

— Красный — это точно. Потому что весь в людской крови. — Ильич усмехнулся. — А настоящее его имя Игнат Шаповалов. Слышали небось?

— Слышали. — Дэн тоже закурил, руки отчего-то подрагивали.

— Я ж говорю, вы не меньше моего знаете. Бывший граф, красный командир, ведьмин сын, ведьмак… — Ильич обвел их пристальным взглядом. — Что, и это знаете? А про Ефима Соловьева что-нибудь слыхали?

— Правая рука Чудо, фашистский прихвостень, — процедил Гальяно.

— А еще мой дед, — подвел черту Ильич.

— Это от него ты узнал про клад?

— От отца, а он от деда. Только отцу эти сказки оказались без надобности, а я слушал и запоминал. Дед был для Чудо верным псом. Это ведь он его в гробу с золотом похоронил. Исполнил, можно сказать, последнюю хозяйскую волю.

— Золото семьи Шаповаловых? — спросил Туча.

— Не только, много там и награбленного было.

— А почему в гробу? — Туча побледнел, дыхание его сделалось шумным и прерывистым, как когда-то давно, когда он впервые увидел поднимающийся из земли блуждающий огонь.

— А почем мне знать? — Ильич пожал плечами. — У мертвых свои причуды.

— Самая темная ночь — одна из таких причуд? — Сигаретный дым драл горло, Дэн морщился, но продолжал курить.

— Раз в тринадцать лет гроб с золотом поднимается на поверхность, и мертвец попадает в мир живых. Раз в тринадцать лет можно разжиться золотишком на всю оставшуюся жизнь, вот только никто не знает, когда и чем придется платить.

— Ты разжился? — спросил Дэн.

— Да. Когда-то дед мой перекопал гарь и лес вокруг вдоль и поперек. Он и место точное знал, и отцу про то место рассказал, а потом и немцам в сорок третьем. А вот все никак не выходило до золота добраться. Не знал, оказывается, что без ключика поиски эти — пустое дело.

— Без какого ключика? — Дэн загасил сигарету.

— А того, который болтался на шее у твоей полоумной подружки.

Дэн давно научился не поддаваться на провокации, не терять контроль, а сейчас вот потерял, схватил Ильича за горло, сжал.

— Что тебе известно о Ксанке? Откуда у тебя ее медальон? Говори!

— Дэн, ты его сейчас придушишь! — Голос Тучи доносился издалека. — Отпусти!

Он с трудом разжал онемевшие пальцы. Ильич схватился за горло, захрипел.

— Ничего мне про нее не известно! Откуда мне знать? А про ключик слышал от отца. Дед ему рассказывал, что были у Чудо две необычные вещи: нож с рукоятью в виде волка и медальон-ключик. А зачем, почему, отец не знал или не запомнил. Бабку мою после дедовой смерти репрессировали как жену врага народа, а отца — в детдом. Не до сказок ему оказалось, ребятишки, жизнь у него была не сахар! А я с детства был любопытный, чудился мне в этих сказках тайный смысл. Уже когда вырос, занялся историей здешних мест вплотную. Сопоставил факты, отделил, так сказать, зерна от плевел.

— Как у тебя оказался Ксанкин ключ? — Дэн не сводил взгляда с Ильича.

— Не поверишь — нашел! Прямо посреди гари той самой ночью и нашел. И как только ключик ко мне попал, все сразу стало на свои места. Гроб с золотом сам ко мне вынырнул, прямо из-под земли. Вот как оно, оказывается… — Он покачал головой. — А ты, парень, неправильные вопросы задаешь. Я бы на твоем месте поинтересовался, как ведьмовской ключик оказался у твоей подружки, с чего бы вдруг.

— Ты ее видел той ночью?

— Девчонку? Нет. Если думаешь, что это я ее грохнул, ошибаешься. Такого греха за мной нет, я тогда и Максима-то… не до конца… И вас… Пожалел, получается.

— Жалостливый, значит! — Гальяно смотрел на него с ненавистью. — Лену тоже из жалости?

— Ее из соображений целесообразности. — Ильич бросил на Лену быстрый взгляд. — Не стала бы мне угрожать, ничего бы не случилось. Я же не зверь какой.

— Ты не зверь, ты хуже, — процедил Гальяно.

Ильич ничего не ответил, равнодушно пожал плечами.

— А ключик я тот потерял, — сказал Ильич с тоской. — Когда с Максимом в лесу боролся, потерял. И ведь обыскал все, а не нашел. Не судьба, видать. Не дается заговоренное золото два раза в одни руки. Зря только вернулся, порушил всю свою жизнь. Из-за жадности все беды, ребята. Так что сто раз подумайте, а нужен ли вам этот проклятый клад.

— Он нам не нужен, — сказал Дэн за всех.

— Да неужто?! — По глазам было видно, Ильич им не верит.

— Зачем он приходит? — спросил вдруг Туча. — Что ему надо?

— Ты про Чудо? А кто ж его знает? Я одно только скажу: он хоть и мертвец, а все равно живой. И сила у него в самую темную ночь такая, аж жуть! Знаете, каково оно, когда и страшно, и денег хочется? Когда глаза боятся, а руки делают?

— Не знаем! — отрезал Гальяно. — Нам твою сволочную душу не понять.

— А нет у меня души. — Ильич вдруг зашелся смехом. — Продал я ее тринадцать лет назад, так же, как мой дед продал.

Он все еще смеялся хриплым, с нотками безумия, смехом, когда заиграл мобильный Гальяно.

Звонил Матвей, про которого все они в пылу погони забыли. Гальяно в двух словах, с несвойственной ему сдержанностью, обрисовал ситуацию, выслушал Матвея, отключил телефон.

— Шаповалов с сердечным приступом в больнице, — сказал он растерянно. — Матвей с ним. Говорит, едва успел довезти его до райцентра, до последнего думал, что симулирует, а в приемном отделении сняли ЭКГ и бац — предынфарктное состояние.

— Я должна была ему поверить, — сказала Лена тихо.

— Ты не могла предположить, что все так обернется. — Гальяно поцеловал ее в висок. — Матвей там присмотрит, чтобы с ним все было в порядке.

— Я позвоню главврачу. — Туча достал из кармана мобильный.

— А я позвоню Васютину. — Дэн окинул Ильича мрачным взглядом.

Они спасли Лену, но ни на шаг не приблизились к разгадке тайны, связанной с исчезновением Ксанки. Самая темная ночь по-прежнему надежно хранила свои секреты…

Дмитрий. 1931 год

Непонятную тоску и томление Митя стал чувствовать сразу, как только сошел снег. Он надолго уходил в лес, оставляя Машу с Анюткой одних. Но даже в лесу не находил покоя, ноги сами несли его к гари.

Гарь чудила. Иногда казалось, что время в этом зачарованном месте течет совсем иначе: то спешит, то замирает, а то и вовсе останавливается. Особенно ночью. Ночью и гарь, и лес вокруг менялись до неузнаваемости. Все чаще Митя, да и мужики из местных стали замечать над ночным лесом странное свечение. Митя помнил этот призрачный зеленый свет, так и не смог забыть за истекшие тринадцать лет.

Ключик, то ли подарок, то ли проклятье, тоже, бывало, начинал светиться зеленым. И чем ближе к гари подходил Митя, тем сильнее становилось это свечение. Он попытался поговорить о происходящем с дедом, но дед все больше отмалчивался, то ли сам не понимал, что творится, то ли не хотел рассказывать. Митя все чаще и чаще видел в его руках запретную черную книгу. Дед читал ее очень внимательно, как будто именно там были ответы на мучившие Митю вопросы.

— Не ходи на гарь, — сказал он однажды. — Забирай Машу с дочкой и уезжай в город. У меня есть кое-какие сбережения, на первое время вам должно хватить, а потом… — Что потом, дед не договорил, как-то обреченно махнул рукой.

Город? Митя жизни своей не мыслил без леса. Да и кому он нужен в городе? Он так и сказал деду, но это была только половина правды. Гарь его не отпускала, привязала к себе невидимыми, но неразрывными путами, манила, что-то страстно нашептывала на ухо.

А Маша волновалась. Его бедная маленькая Маша думала, что у Мити появилась другая, и он не мог ни переубедить любимую жену, ни рассказать правду. Да и какая она — правда?! Митя и сам не знал. Уговаривал Машу, зацеловывал до беспамятства, задаривал глупыми безделушками, а по ночам уходил в лес.

В начале непривычно жаркого, нестерпимо душного июня деда скрутил радикулит. Да так скрутил, что ни встать, ни перевернуться. Не помогали ни отвары, ни натирания. Теперь Митя пропадал в лесу не только ночами, но и днями.

— Уходи! Уезжай! — Дед злился из-за собственной беспомощности и из-за Митиного упрямства. — Нельзя тебе здесь. Маша волнуется. Подумай о них с Анюткой.

Митя думал, каждую свободную минутку только о них и думал, но поделать с собой ничего не мог.

Эта ночь была особенной: душная, чернильно-черная, вынимающая душу, манящая. Дед долго не ложился, делал вид, что читает книгу, а сам то и дело поглядывал на Митю. Он уснул ближе к полуночи, отяжелевшие веки закрылись, черная книга выпала из рук.

Митя загасил свечу, осторожно, на цыпочках, вышел из дома. Ночь приняла его в свои жаркие объятия, как ненасытная любовница, закружила, задушила ласками, позвала за собой.

В лесу было темно и тихо, словно все зверье убежало или вымерло. Даже ветер не гулял в ветвях деревьев, не холодил разгоряченное лицо. Ключик загорелся зеленым, когда до гари оставалось совсем ничего. Митя замер, наблюдая за усиливающимся свечением, а потом с отчаянной решимостью переступил невидимую границу.

Он стоял под мертвым деревом, в самом центре гари. Земля под ногами вздрагивала и шевелилась, будто на поверхность выбирался мертвец. А может, так оно и было… Гарь вздохнула, как живое существо, а потом исторгла из себя почерневший от времени гроб.

Крышка была тяжелой, но Митя легко с ней справился. Прежде чем посмотреть, что же там внутри, зажмурился.

— Ну же, мой мальчик! — Вкрадчивый, почти забытый голос родился прямо в голове, а вместе с ним родилась боль. Мучительная, разрывающая череп, ослепляющая.

Чудо лежал в гробу, поверх золотых монет и бриллиантовых побрякушек. Даже после смерти он не желал расставаться с награбленным, залитым кровью невиновных богатством. Мертвый, сгоревший до костей, он продолжал жить какой-то особенной, неправильной жизнью.

Митя нашарил в кармане спички. Дело, начатое тринадцать лет назад, нужно было довести до конца…

Чудо следил за ним черными провалами глазниц, скалился беззубой пастью.

— Вырос, волчонок, заматерел…

— Замолчи! Слышишь?!

Невесть откуда налетевший ветер поднял Митю в воздух, швырнул к раскрытому гробу. Воздух вдруг сделался плотным, завертел, закружил, засасывая в пульсирующее зеленое марево…

…Митя очнулся от щекотного чувства, словно на лицо накинули тончайшую кисею. Открыл глаза и тут же зажмурился от яркого солнечного света. Непроглядная ночь уступило место утру. Над головой, высоко в небе, распластались корявые ветви сгоревшего дерева, а то, что он принял за кисею, было тонким слоем пепла. В голове гудело, а мышцы болели так, словно он целую ночь валил лес, а потом выпил литр самогона. Пошатываясь, придерживаясь руками за ствол дерева, Митя встал на ноги, осмотрелся.

Гроб исчез, словно его и не было. Как сквозь землю провалился. Или и в самом деле провалился?.. Пусть бы так, пусть бы забрал в ад свою страшную ношу. Чтобы уже навсегда! А ему пора, дед и Маша, наверное, волнуются…

Мите стоило сделать только один шаг, как яркий солнечный свет померк… Женская рука, тонкие пальчики, простенькое венчальное колечко, была почти полностью занесена пеплом.

— Маша! Машенька! — Его отчаянный крик спугнул с дерева воронью стаю.

Митя упал на колени, голыми руками стал разрывать землю. Вдруг не поздно еще? Вдруг жива?..

Поздно… Не жива…

Пепел в волосах, серым саваном на лице. Мертвые глаза смотрят удивленно, а на белой шее синие следы…

Машенька… Что наделала! Зачем пошла за ним в это проклятое место?! От чьих рук погибла?!

Он не плакал, он волком выл, сметая пепел с Машиных волос, закрывая уже не зеленые, а мутно-серые глаза, ненавидя себя и мир вокруг, посылая проклятья на голову нелюдя, превратившего его из мужа во вдовца, осиротившего Анютку.

— Где ты?! — Митя запрокинул лицо к небу. — Где ты, гадина?!

Воронья стая ответила громким криком, точно потешаясь над его горем.

— Из-под земли тебя достану! Слышишь ты меня?!

В карманах что-то громко звякнуло. На серую от пепла землю просыпалась пригоршня золотых монет. Золото и самоцветы были везде: в карманах, за пазухой, в сапогах. Этих денег хватило бы им с Машей на всю оставшуюся жизнь. Вот только у Маши больше не было жизни…

Машу похоронили рядом с Митиными родителями. Дед, еще не оправившийся от болезни, тяжело опирался на посох. Анютка жалась к Митиной ноге, тихо всхлипывала. Деревенские бабы толпились в сторонке, перешептывались, вздыхали, но подойти не решались.

Та душная ночь забрала с собой не только Машу. Неподалеку от гари поутру нашли местного пропойцу Сеньку Пивоварова со свернутой шеей. Что он делал ночью так далеко от дома, никто не знал, но смерть его тут же связали с Машиной смертью. По Макеевке поползли слухи, один страшнее и нелепее другого. Гарь и раньше вызывала у селян суеверный страх, а теперь за ней навечно закрепилась слава проклятого места.

Сразу с кладбища Митя с дедом ушли в лес, уснувшую Анютку оставили под присмотром соседки бабы Шуры. Всю дорогу до дома молчали. Митя заговорил, только лишь когда они с дедом уселись на крыльце, закурили по папиросе.

— Это он, — сказал Митя, глядя прямо перед собой. — Он вернулся. Почему он вернулся? Ты же говорил, все кончено!

— Я так думал. — Дед зашелся тяжелым кашлем, как будто надышался дымом пожарища. — Он сгорел, Митя! Сгорел до самых костей. Нужно было дождаться, проследить, чтобы все до конца, чтобы не до костей, а до пепла… А я, старый дурак, решил, собаке — собачья смерть! Пусть остальные, что пришли вместе с ним, знают, что их ждет. Пусть боятся. Зоя умерла, ты был при смерти. Не нашлось у меня времени…

— Кто его похоронил в том гробу? Не свои же. Свои бы забрали золото.

— Помнишь, то лето было очень жарким, таким, как нынешнее. Земля горела еще целый день. Я слышал, красные не смогли его даже забрать сразу, оставили на дереве до следующего утра.

— А утром?

— А утром он исчез. Он не мог сам, Митя! Кто-то его похоронил. Кто-то, кто знал про золото.

— Мы видели красноармейцев, их разорвали волки.

— Одного не разорвали.

— Ефимка!

Одноглазый Ефимка, единственный со всего отряда, осел в Макеевке, из Чудова приспешника превратился в счетовода, правую руку председателя колхоза. Построил себе дом на окраине, женился на председательской дочке. Жизнь он вел по-пролетарски скромную, но деньжата у него водились, шило в мешке не утаишь, и новые наряды Ефимкиной жены от любопытных глаз не спрячешь. Жену Ефимка, по всему видать, любил, терпеливо сносил все ее бабьи капризы. Или, как судачили злые языки, не жену он любил, а власть и преференции, дарованные тестем-председателем. Может, и так, потому что особенно темными вечерами захаживал Ефимка к Аленке, бывшей Чудовой любовнице, родившей дитя невесть от кого еще двенадцать лет назад, да так и оставшейся в девках. У Аленки тоже время от времени появлялись обновки и бабьи побрякушки, не такие дорогие, как у законной супруги, но тоже вызывавшие зависть и пересуды макеевских баб. На все эти мелкие земные радости, на жену и на любовницу, нужны были деньги. Мог ли Ефимка тринадцать лет назад вернуться на гарь и похоронить своего хозяина? По всему выходило, что мог, и про гроб с золотом он знал. Только вот как нашел, если дед гроб закопал еще ночью?..

— Думаешь, это он Машу мою? — В душе, и без того стылой, сделалось еще холоднее.

— Не знаю, — дед покачал головой.

— Убью…

— Погоди убивать. — Дед тяжело встал на ноги, потер поясницу. — Про Анютку подумай. Посадят тебя, что с девочкой станет? А за Ефимкой я присмотрю, если в лес сунется, мы узнаем. Ты мне другое скажи, — он нахмурился, — что с золотом станешь делать? С тем, что с гари принес.

— А что с ним делать? — Митя пожал плечами. — Сам сказал, Анютка у меня… Пусть лежит, может, сгодится когда.

Дед ничего не ответил, только неодобрительно покачал головой. Раньше сам про наследство, которое Мите по рождению положено, говорил, а теперь вот хмурится…

Дэн

Васютин со своими ребятами приехал очень быстро. Вид у него был недоверчивый и одновременно ошалело-радостный. Оно и понятно: одним висяком меньше. Да и каким висяком! Пойманный с поличным Ильич отмалчивался, наверное, выговорился в лесу, по дороге с гари, но Васютин не унывал, рассчитывал на железные свидетельские показания.

Вечером вся компания собралась в каминном зале. Разговор не клеился. Более или менее активно обсуждали только случившееся с Леной и поимку Ильича, но стоило только этой теме иссякнуть, как за столом повисла неловкая пауза. Утренний разговор в кабинете Тучи приносил свои плоды. Даже при условии, что убийца наконец пойман, оставалось множество нерешенных вопросов. У каждой из присутствующих женщин — разве что за исключением Лены, — имелась своя тайна. Это не могло не настораживать.

Особенно мрачным выглядел Туча. Дэн его понимал. Потерять доверие сразу к двум любимым женщинам — испытание не из легких. А дамы, как нарочно, вели себя подозрительно спокойно, даже Ангелина большей частью отмалчивалась. Леся в задумчивости перелистывала альбом Шаповаловых. Алекс, раздав необходимые распоряжения прислуге, притаилась в кресле у камина. Со своего места Дэн мог видеть только ее подсвеченный языками пламени профиль. Ничего общего с Ксанкиным этот профиль не имел… Сказать по правде, больше остальных на Ксанку была похожа Леся. И Гальяно утверждал, что Леся играет какую-то роль. А с интуицией у Гальяно всегда был полный порядок, они уже не раз в этом убеждались. Оставалась еще Ангелина, но думать о том, что Ксанка променяла его на Тучу, Дэн не мог себя заставить. Хотя умом понимал — такой вариант тоже не исключен. Он с мрачной сосредоточенностью потягивал коньяк, лениво прислушиваясь к болтовне Гальяно. Ближе к вечеру к другу вернулась его фирменная говорливость, и это не могло не радовать. Хоть кто-то в их компании — разумеется, за исключением женатого Матвея, — обрел свое мужское счастье.

Леся подсела к Дэну, когда за окном уже сгущались сумерки.

— Мне нужно вам кое-что рассказать. Это касается Ефима Соловьева, деда нашего садовника.

— Я вас слушаю! — С Дэна враз слетела вся хандра.

— Считается, что Соловьев скрылся за границей вместе с отступающими немецкими войсками, но я думаю, что это не так. Осенью сорок четвертого неподалеку от гари нашли труп мужчины. Тело пролежало в лесу несколько месяцев, поэтому опознать его было довольно сложно, но один из местных жителей нашел неподалеку нож с очень характерной рукоятью.

— Волк или вепрь? — Дэн посмотрел на пламя сквозь коньяк в бокале. Ему казалось, он уже знает ответ.

— Вепрь. — Леся глянула на него удивленно. — Тот человек, который нашел нож, был уверен, что именно им и был убит…

— Фашистский прихвостень и просто форменная скотина Ефимка Соловьев, — закончил за нее Дэн. — Это ведь его тело нашли в лесу?

— Да, с высокой степенью вероятности это был он. — Леся кивнула. — Мужчина, который нашел тело и нож, — отец нынешнего директора школы. От него я все и узнала. Долгое время нож хранился в семье директора, а потом, когда в поместье объявился Антон Венедиктович и назвался последним графом Шаповаловым, нож передали ему как фамильную реликвию.

Дэн кивнул, молча осушил свой бокал. Все сходится: летом сорок третьего случилась еще одна самая темная ночь, и зло опять вырвалось на волю. Вот только в смерти Ефима Соловьева он винил не какое-то абстрактное зло, а конкретного человека. Жаль только, у него не было доказательств.

— Соловьев был сволочью, — сказала Леся неожиданно резко. — На его совести очень много жизней. Я узнала еще кое-что. Иногда любовь к бумагам может оказаться полезной. Отряд немцев стоял здесь, в поместье. — Леся погладила альбом. — Прислуживали им женщины из местных. Нужно ли рассказывать, каково приходилось женщинам в этой своре? Что с ними было? Особенно с молодыми и красивыми?

Дэн молча покачал головой.

— Я уже говорила, что Лешак воевал? — спросила Леся тихо. — Так вот, когда он был на фронте, Ефим Соловьев захватил в плен его родных, старика-дядю и дочку. Старика нещадно пытали. Я не знаю, чего от него добивались немцы, но, наверное, он им ничего не сказал. Его повесили в парке. — Леся замолчала.

— А девочка?

— Девочка осталась жива, но превратилась в слабоумную дурочку. Она единственная выжила той ночью, когда неизвестный отравил офицеров и поджег казарму с солдатами. А на следующий день с фронта вернулся Лешак…

— Вы думаете, он вернулся на день раньше? — спросил Дэн, уже зная ответ.

— Да.

— Допустим, он мог поджечь казарму, но как он добрался до офицеров?

— Не он, я полагаю, офицеров отравила Алена Звонарева, одна из прислуживавших в доме женщин.

— Почему именно она?

— Потому что она одна из всей прислуги оставалась в доме, потому что она готовила и подавала на стол. Потому что кто-то, я почти уверена, что это был Ефим Соловьев, расстрелял ее той же ночью.

— Вы думаете, эта женщина помогла Лешаку совершить правосудие?

— Не знаю. — Леся пожала плечами. — Я рассказала вам все, что нашла в бумагах.

— Спасибо. — Дэн осторожно коснулся ее ладони. — Вы нам очень помогаете.

— Я стараюсь. — Леся улыбнулась, и глаза ее казались такими синими…

Она хотела еще что-то сказать, но не успела. Резким порывом ветра распахнуло створку окна, на сидящую рядом Ангелину просыпался дождь из стеклянных осколков. В начавшейся суматохе стало не до разговоров. Всхлипывающая, готовая разрыдаться Ангелина, капли крови, стекающей на пол с ее порезанных пальцев, беспомощно-растерянный Туча, профессионально-сосредоточенная Лена, Алекс с бинтами и перекисью и фоном — далекий волчий вой…

Успокоились все не скоро, а успокоившись, дружно решили выпить. Странное дело, но мужчин, это маленькое происшествие выбило из колеи похлеще, чем утренние лесные злоключения. Атмосфера сгущалась, все это чувствовали.

С Лесей тем вечером Дэну поговорить так и не удалось, зато ему удалось поговорить с Матвеем.

— С Шаповаловым все будет нормально. — Друг начал издалека. — Мне удалось переброситься с ним парочкой слов до того, как врач вытурил меня из палаты. Знаешь, а ведь Антон Венедиктович считает меня виновником своего спасения. Смешно, правда?

— Ты спросил его про титул?

— Бери выше! Я сказал ему прямо в лоб, что он самозванец. Разумеется, уже после заверения врачей в том, что его жизни ничто не угрожает.

— А он?

— Даже не стал отрицать. Мне кажется, он и сам уже устал от этой многолетней лжи.

— Зачем ему все это было нужно?

— Не знаю. Наверное, причина есть, но лежит слишком глубоко. Иногда людям хочется недостижимого. Кому-то власти, кому-то денег, а кому-то дворянского титула. Глупо и грустно одновременно. Но, как бы то ни было, ко всей этой истории наш лжеграф не имеет никакого отношения. Есть еще кое-что, — сказал Матвей после недолгих раздумий. — Я знаю, как выяснить, кто из них, — он украдкой кивнул в сторону девушек, — Ксанка. Если, конечно, она вообще одна из них.

— Она одна из них. — Дэн потер виски. Наверное, он перебрал с коньяком, потому что голова раскалывалась, перед глазами плыла мутная пелена. — А что за способ?

— Потом. — Матвей загадочно улыбнулся. — Скажу, когда получу ответы на вопросы. Не переживай, старик, скоро мы все узнаем.

Дэн очень на это надеялся, потому что время, им отведенное, стремительно истекало. Зеленые сполохи блуждающего огня над верхушками старых елей — наилучшее тому подтверждение…

…Ночью ему снилась Ксанка. Впервые за все эти годы.

Ласковые руки, горячие губы, страстный шепот. Все то, что мозг почти забыл. Все то, о чем до сих пор тосковало тело. Вот только лица ее в кромешной тьме такого долгожданного, такого счастливого сна Дэн так и не разглядел.

— Зачем ты вернулся?.. — Горячее дыхание обжигает, а на щеку падает слезинка. — Уезжай, Дэн. Слышишь? Уезжай, пожалуйста! — В едва различимом шепоте нет больше страсти, одна лишь мольба.

— Не могу. Больше я тебя не оставлю.

— Больше ты меня не оставишь… — Голос ласкает, убаюкивает, сталкивает в пушистую перину забытья. — Я люблю тебя, Дэн…

…Просыпаться не хотелось. Есть, оказывается, такие сны, в которых хочется остаться навсегда. Сны-миражи, сны-обещания.

Дэн открыл глаза, несколько секунд понаблюдал за прыгающими по стене солнечными зайчиками, рывком сел. Голова тут же ответила набатным звоном. Странно, не так и много он вчера выпил. Что за коньяк такой убойный?! Что за зелье, от которого снятся такие сны?!

Или не сны?.. Тело помнило все до последнего прикосновения. И дыхание, и шепот, и щекотное прикосновение Ксанкиных волос, и все остальное, что теперь не забыть никогда. Ксанка приходила к нему этой ночью. Не во сне приходила, а наяву. Он бы запомнил все ярко и отчетливо, если бы не дурман в голове. Прежде чем прийти, она его чем-то опоила, подсыпала что-то в коньяк. Которая из них?.. Зачем вот так, тайком? Почему хотела, чтобы он уехал?

Дэн сжал виски, зажмурился, прислушиваясь к гулу в голове. Сначала холодный душ! Все остальное потом. Чтобы разобраться в случившемся, ему нужна ясная голова.

Пять минут под холодными струями воды сделали свое дело. Из душа Дэн вышел почти нормальным человеком, пару секунд постоял перед зеркалом, раздумывая над тем, что бутылку из-под коньяка стоило бы отдать на экспертизу. Наверняка в него что-то подсыпали в тот самый момент, когда внимание всех было сосредоточено на разбитом окне и Ангелине. Ловко, ничего не скажешь.

Дэн провел рукой по запотевшему зеркалу и чертыхнулся. Медальона больше не было. Ксанка забрала его с собой…

Дмитрий. 1933 год

Митя самогоном никогда не баловался, не было у него такой потребности. После разговора с дедом он напился в первый раз в жизни. Страшно напился, до кровавого тумана в глазах, до настойчивого шепота, разрывающего череп. Ноги сами принесли его на гарь, и там, на гари, он увидел Ефимку Соловьева. Тот стоял на краю выжженной земли, будто не решаясь переступить границу, в руках у него была лопата…

— Соскучился по хозяину, Ефимка? — Ярость, глухая, клокочущая, швырнула Митю к одноглазому.

Тот вздрогнул, еще не успев развернуться, уже занес над головой лопату, но Митя его опередил. Одной рукой ухватился за черенок, второй за кадыкастое Ефимкино горло, повалил на густо припорошенную пеплом землю, навалился сверху всем своим немалым весом.

— Или совесть покоя не дает, а?! Убью, гад! В клочья порву за Машеньку! За что ты ее? Что она тебе сделала?!

— Пусти… — Ефимка хрипел и синел лицом, из последних сил старался сбросить с себя Митю. — Не убивал я. Пусти…

— Из-за чего? Говори! Из-за золота этого треклятого? — Он не хотел слышать, он жаждал возмездия.

Ефимка уставился на него единственным испуганно выпученным глазом, даже сипеть перестал.

— Знаю все: и про золото, и про гроб, и про того, кто в гробу. Говори! — Он с силой вдавил Ефимкину башку в рыхлую землю. — Говори, паскуда!

— Воздуха… — Ефимкин глаз наливался кровью, того и гляди лопнет. — Все расскажу, только пусти!

Ярость требовала выхода, но разум уговаривал повременить с расправой. Ефимка знал то, чего не знали они с дедом.

— Говори. — Митя ослабил хватку. Ефимка закашлялся. — Все рассказывай, и посмей только сбрехать.

— Расскажу! — Ефимка мелко-мелко затряс головой. — Вот те крест — расскажу!

— Нет на тебе креста, ты такой же, как твой хозяин. Это же ты его тогда с дерева снял?

— Я. Да только ты ведь не понимаешь… не знаешь, как оно было…

— Вот ты мне и расскажи.

Прежде, чем заговорить, Ефимка пристально всматривался в Митино лицо, и взгляд его из испуганного делался удивленным.

— А ведь ты не тот, за кого себя выдаешь. — Тонкие губы расползлись в гаденькой ухмылке. — И как же не догадался до сих пор никто! Наверное, из-за рожи твоей обожженной…

Митя медленно занес кулак…

— Погоди! — Ефимка перестал лыбиться. — Никому не скажу. Только отпусти!

— Не расскажешь, — пришел Митин черед улыбаться.

— Я не хотел. Он меня заставил. — Ефимка взвизгнул громко, по-бабьи. — Сказал, что золотишко нужно в лесу припрятать, что так надежнее.

— А моя мама? Зачем он повез ее в лес?

— Не рассказывал он про то! Говорил что-то непонятное, про переселение душ. Заставил меня и еще двоих гроб выкопать, в котором его мать похоронили, бормотал про скорую встречу. Золото мы все в тот гроб пересыпали. Получилось очень много, почти до краев.

— А потом?

— А потом он солдат отпустил, сказал, что дальше мы с ним сами. Я слышал волчий вой, слышал, как они кричали… Солдаты. Думал — все, конец, меня он тоже не отпустит, а он взял и отпустил. Велел ждать его у затона, с места не сходить. Я и ждал. Пожар видел, а, веришь, даже шелохнуться не мог. Утром он так и не пришел. Я прождал до обеда и вернулся в отряд. Вечером снарядили поиски и нашли… Это ведь ты его! — Ефимка не спрашивал, он утверждал.

Митя не стал отвечать.

— Наверное, Лешак помог. Сам бы ты с ним не справился… Значит, снять его мы тогда с дерева не смогли, земля вокруг еще горела. Решили утром вернуться, а ночью он сам ко мне пришел. — Ефимка замолчал, выпучил глаз. — Во сне. Да вот только мне до сих пор кажется, что это не сон был, а явь. Велел в лес идти. Я пошел. Иду — волков боюсь, а его боюсь еще больше. Снял с дерева, положил на землю, чувствую — земля под ногами шевелится, а в голове голос: «Не бойся, Ефимка, я тебя за службу отблагодарю». Когда гроб из-под земли появился, я уже знал, что делать. Сгрузил в него то, что осталось от Чуда, золотишка прихватил.

— Дальше что? — Темнело, подлую Ефимкину рожу в наступающих сумерках было не разглядеть.

— Все… Гроб снова под землю ушел… Сам.

— Врешь! — Он шкурой чувствовал, что врет, каким-то особенным чутьем. — Убью!

— Он сказал, что через тринадцать лет вернется, что дело у него тут осталось.

— Какое дело?

— Не знаю, я о другом подумал…

— Подумал, что сможешь добраться до золота?

— А ты умный. Сказывается, видать, дворянская кровь. Только вот промахнулся я, — Ефимка кивнул на валяющуюся в сторонке лопату, — просчитался! Он вчера приходил. Ведь так? А я вчера весь вечер был на партсобрании, а потом до самого утра пил за родину, за партию с тестем и дружком его, чекистом. А чекиста, сам понимаешь, не пошлешь. Если велел пить, будешь пить. И свидетелей у меня полно, если захочешь проверить. — Ефимка говорил торопливо, заискивающе. — Так что не мог я твою девку убить, не было меня здесь. Я сегодня вот пришел, — он понизил голос до шепота. — Слышь, парень, а давай мы его прямо сейчас откопаем! Я место запомнил. Там золота на десять жизней хватит, поделим по-братски.

— По-братски, говоришь… — Митя сжал кулаки.

— А хочешь, большую часть себе возьми, мне не жалко.

— Сволочь ты, Ефимка… — Митя встал на ноги, всмотрелся в стремительно чернеющее небо. — Не хочется руки об тебя марать…

Бушевавшая в сердце ярость куда-то исчезла, уступив место смертельной усталости. Он не станет смотреть на этого гада, он будет смотреть на звезды. Машенька очень любила звезды… А деньги… Митя достал из кармана золотую монетку, подбросил в воздух. Монетка сверкнула маленькой звездочкой, упала рядом с Ефимкой… Деньги ничего не значат…

— Если кому-нибудь про меня расскажешь, убью.

— Никогда! Богом клянусь! — Ефимка не удержался, подобрал монетку, сжал в кулаке, спросил шепотом: — Так ты тоже знаешь, где клад?

— Вон пошел! — Ярость, уже почти стихшая, подкатила душной волной, выплеснулась из Митиного сердца, закружилась пепельным смерчем, поднимая испуганно орущего Ефимку все выше и выше над землей.

— Отпусти! Смилуйся! У меня жена, ребенок. Их пожалей! А хочешь, тебе служить буду? Так же, как Чуду, твоему отцу!

— Отцу?..

Смерч обрушил Ефимку обратно на землю, он взвыл от боли.

— Чудо мне сам говорил, что ты его сын. Что знак у тебя есть на теле особенный, как листок клевера. Что ты в его волчью породу пошел и сила в тебе есть. Учить тебя собирался. А ты не знал?..

Он не знал… Как много он, оказывается, не знал: ни про людей, ни про нелюдей, ни про самого себя. Сотворенный им смерч — лучшее тому доказательство. И родимое пятно в виде трилистника на руке…

— Уходи, — сказал Митя устало, — с глаз долой, пока не передумал, и помни, что я тебе сказал. Убью… Моей силы хватит.

А ему тоже пора, ему предстоит долгий разговор с дедом…

Ксанка

То, что она сделала этой ночью, было за гранью разумного. Это и неправильно, и опасно. Ей требовалось лишь опоить Дэна и забрать медальон. Наверное, она бы так и поступила, если бы в каком-то отчаянно-сумасшедшем порыве не коснулась его щеки. Если бы он не открыл глаза, не позвал ее по имени. Даже одурманенный гарь-травой, беспомощный, как ребенок, он думал о ней, искал ее в своих видениях. Ее, девочку, которую давным-давно должен был забыть, выбросить из памяти и из сердца. Не выбросил?.. Не забыл?..

Ей нельзя было к нему прикасаться. Нельзя было допускать, чтобы еще одна ночь вышла из-под контроля. А она не смогла. И теперь его смутные догадки обрели под собой почву, а это очень плохо. На сей раз никто не должен ей помешать. На сей раз никто не должен пострадать самой темной ночью. На сей раз все зависит только от нее. Вот только медальон она так и не нашла. Еще вчера утром видела его на шее Дэна, а этой ночью медальон пропал, лишая ее надежды…

Дэн

Бутылку из-под коньяка он так и не нашел. Что и требовалось доказать! Да это и неважно. Важно другое — Ксанка жива, она в поместье! Черт побери, да он занимался с ней любовью этой ночью! Какое еще нужно доказательство?! Дело за малым — найти ее наконец! А потом, когда он ее найдет, он никуда больше не отпустит, вдвоем они решат все проблемы.

О том, что случилось ночью, Дэн не рассказал никому, побоялся спугнуть свою хрупкую, призрачную надежду. До вечера еще есть время, он разберется. Надо только поговорить с Матвеем.

— Я нашел способ, как провести генетическую экспертизу. — Матвей выглядел помятым и не выспавшимся, наверное, опять полночи болтал по Скайпу со своей Аленой. — Нам не нужна кровь с дебаркадера! У нас есть волосы Ксанки и есть три женщины, одна из которых не та, за кого себя выдает. Я уже собрал все необходимые образцы. С Ангелиной все просто, прихватил пару салфеток, которыми ей вчера обрабатывали порезы, а вот чтобы добыть волосы Леси и Алекс, пришлось попотеть. Опять же, с волосами могут возникнуть трудности, слишком уж сомнительный материал, но что имеем, то имеем. Я уже вчера вечером отправил образцы курьером в Москву, у меня приятель работает в лаборатории, специализирующейся на медико-генетической экспертизе. Обещал сделать максимально быстро, но стопроцентной гарантии из-за сжатых сроков не давал. А нам ведь и не нужна стопроцентная гарантия, нам главное, чтобы было хоть по каким-то параметрам совпадение, а дальше уже как-нибудь разберемся.

— Когда ждать результаты?

— Предварительные уже сегодня вечером. Потерпи еще немного, старик! — Матвей похлопал его по плечу.

Да, он потерпит. Ничего другого ему не остается.

Наверное, это был самый долгий день в его жизни. День, когда не происходит ровным счетом ничего, а время, кажется, остановилось. Какое-то подобие движения началось ближе к вечеру. Первыми из «девичьего» флигеля вышли Гальяно с Леной. Нарядные, немного смущенные, явно одетые не для прогулки по лесу.

— Братан, я пригласил Лену в ресторан, — шепнул Гальяно ему на ухо. — К ночи вернемся. Вы же справитесь тут без меня?

— Справимся, — пообещал Дэн.

Стоило только облюбованному Гальяно «Мерседесу» выехать за ворота, как из дому рука об руку вышли Туча с Ангелиной. Тоже нарядные, тоже при параде.

— В ресторан? — спросил Дэн с улыбкой.

— В театр! — хмыкнула Ангелина и рукой, затянутой в атласную перчатку, поправила сползший с обнаженного плеча палантин. — Не все же нам сидеть в этой дыре!

— Спектакль закончится в половине одиннадцатого. — Туча растерянно поглаживал серебряный набалдашник трости. — Спектакль закончится, и мы сразу обратно.

— Как знать. — Ангелина многозначительно улыбнулась. — На эту ночь у меня грандиозные планы.

— Все нормально! — усмехнулся Дэн. — Развлекайтесь!

Может быть, это даже к лучшему, что в поместье они останутся только вдвоем с Матвеем. Если, конечно, не считать Лесю и Алекс.

Когда мобильный мурлыкнул, сообщая о приходе эсэмэски, было уже девять часов вечера. Номер отправителя был незнаком. Сердце настороженно замерло…

«Шекспир 127. Нам нужно поговорить. Твоя Ксанка».

Дальше шел адрес, который не говорил Дэну ровным счетом ничего. Все самое главное сказала первая строчка. Эту эсэмэску написала Ксанка. Она хочет с ним встретиться, а где — неважно.

Уже запрыгивая в джип, Дэн набрал высветившийся на определителе номер, телефон Ксанки оказался отключен. Навигатор, в который Дэн забил адрес, вывел его на окраину города, к покосившемуся, по самые ставни вросшему в землю одноэтажному дому. Место для свидания было не самым романтичным, но его выбрала Ксанка..

Дэн шел по заросшей бурьяном дорожке, всматриваясь в пробивающийся из-под закрытых ставней свет; где-то поблизости лаяли собаки, в душе росло недоброе предчувствие.

Стоило лишь переступить порог, чтобы понять, что дом нежилой. По специфическому запаху давно заброшенного помещения, по оборванным обоям и клочьям паутины в углах. Об обратном намекал лишь электрический свет, льющийся из приветливо распахнутой двери.

Комната была чистой. Как будто кто-то заботливо вымыл в ней полы и смахнул пыль. Посреди комнаты стояло кожаное кресло. На подоконнике пристроился поднос с бутылкой дорогого коньяка. Дэн улыбнулся, Ксанка успела изучить его предпочтения.

Входная дверь захлопнулась в тот самый момент, когда Дэн опустился в кресло. Щелкнул замок, взревел двигатель его джипа…

Дверь оказалась подозрительно новой и подозрительно надежной для этого ветхого дома, такой же надежной, как и ставни на окнах. Тот, кто заманил Дэна в ловушку, позаботился о том, чтобы он не скоро выбрался на волю. Он упустил только один важный момент, не подумал про мобильный телефон.

Мобильный не работал… Оказывается, есть еще на земле места, где не ловится сеть. Дэн изо всей силы врезал кулаком в дверь, еще на что-то надеясь, но уже понимая, что самая темная ночь может начаться без него…

Туча

Он не любил театр, и даже любовь к матери не могла изменить его предвзятого отношения к лицедейству. В театре все было фальшивым: и декорации, и слова, и люди. Особенно остро это чувствовалось в заштатном театре. Но Ангелина просила, а отказать он не мог. После того разговора, после посеянных Гальяно зерен подозрения жизнь Тучи превратилась в ад. Мир, выстроенный его собственными руками, встал вдруг с ног на голову. Верить больше нельзя было никому. Даже Ангелине. Особенно Ангелине…

Она исчезла после антракта, и всю вторую часть Туча не находил себе места от волнения. Даже порывался уйти. Только куда он уйдет без Ангелины?..

Она проскользнула в украшенную пыльным бархатом и дешевой позолотой ложу уже под занавес, чмокнула Тучу в щеку, сказала таинственным шепотом:

— У меня все готово! Пойдем!

Этот особнячок Туча прикупил по случаю год назад, но с тех пор, кажется, ни разу в нем не ночевал. Удивительно, откуда Ангелина знает про дом и откуда у нее ключи. Он не стал ни о чем спрашивать, Ангелина не дала ему такой возможности. Никогда раньше она не была с ним такой ласковой, такой отчаянно, безрассудно страстной, такой искренней…

— Хочу вина! — Они лежали поперек широкой кровати. Туча счастливо улыбался, Ангелина с нежностью ерошила его волосы. — Степка, принеси вина!

Вставать не хотелось, но если любимая женщина просит… Может быть, именно сегодня он найдет в себе силы сказать самые главные слова в своей жизни.

Вина в баре не оказалось. Пришлось спускаться в погреб. Вниз вела крутая лестница, под потолком тускло мерцала лампочка.

— Тебе белое или красное? — Туча шагнул на лестницу.

— Красное!

В погребе было пусто. Уже подходя к винному шкафу, Туча подумал, а есть ли тут вообще вино? Он не помнил.

В тот момент, когда на глаза ему попалась бутылка, дверь погреба бесшумно закрылась. Туча не придал этому особого значения. Он понял, что заперт, лишь когда дернул на себя дверную ручку. За дверью слышался какой-то шорох, телефон тоже остался за дверью. Доверять нельзя никому. Даже Ангелине. Особенно Ангелине…

Дмитрий. 1943 год

Дмитрий возвращался с фронта раньше срока. После тяжелой контузии и нескольких месяцев в госпитале его война закончилась. Можно было не рисковать, подождать, когда Макеевку освободят от фашистов. Ждать пришлось бы недолго, он знал это наверняка, но также наверняка он знал, что нужно спешить. Недоброе, с каждой минутой набирающее силы предчувствие заставило его позабыть об опасности, гнало через линию фронта в тыл врага.

Их дом был пуст. Настежь распахнутая дверь, давно не топленная печь, поломанные, разбросанные повсюду вещи, порванная Анюткина кофта… Сердце сжалось от боли. Дмитрии знал: на фронте страшно, но здесь, в тылу врага может быть страшнее в разы. Здесь остались его самые близкие люди. Он сам их оставил, когда ушел защищать родину от фашистов.

Дмитрий не пошел в деревню, чутье погнало его в графское поместье. Еще со времен Чуда нечисть любила селиться в его отчем доме: сначала красные, теперь немцы. Смеркалось, и это было ему на руку. Ночью проще осуществить задуманное, ночью он может превратиться в невидимку. Только бы погреб оказался не заперт…

По подземному переходу его гнала с каждым шагом усиливающаяся уверенность, что случилось что-то не просто страшное, а непоправимое, что он опоздал. Потайная дверца поддалась легко, бесшумно сдвинулась с петель. В кромешной темноте он скорее почувствовал, чем увидел метнувшуюся к нему тень. Поймал нападавшего за узкие запястья, повалил на земляной пол и только потом понял, что это Анютка…

Его дочь извивалась и шипела, как кошка, от нее пахло кровью и самогоном, одежда на ней была порвана.

— Анюта! — Дмитрий прижал девочку к себе, она укусила его за плечо, но он даже не почувствовал боли. — Анютка, это я, папа! Тише, тише… Я пришел, я заберу тебя отсюда.

— Ты пришел. — В темноте щеки коснулась влажная ладошка. — А зачем? — Она всхлипнула, узкие плечи под руками Дмитрия задрожали то ли от смеха, то ли от рыданий. — Они спрашивали про золото, а я не знала ничего… И дед ничего не знал… Деда убили сегодня… повесили на дереве, а меня заставили смотреть. Знаешь, — Анютка перешла на шепот, — он, наверное, и сейчас там висит, на дереве, между небом и землей… А я вот тут, под землей… Здесь ад… А ты зачем пришел?..

Он не знал, что ответить, слов не осталось. Ни слов, ни эмоций — ничего, кроме ослепляющей ярости.

— Анютка, доченька, мы уходим. — Он подхватил девочку на руки. — Я забираю тебя домой.

— И ад закончится? — Она доверчиво прижалась щекой к его груди.

— Закончится, я тебе обещаю.

Анютка уснула только после того, как он напоил ее гарь-травой. Свернулась калачиком под одеялом, затихла. Дмитрий посидел немного перед спящей дочерью и решительно вышел из дома. У него осталось еще одно нерешенное дело…

Дед висел на старой липе. Между небом и землей, как сказала Анютка… Дмитрий стиснул зубы, чтобы не зарычать от боли и ярости, перерезал веревку, подхватил мертвое тело, бережно положил под деревом.

— Я скоро вернусь, — сказал шепотом.

Дом казался вымершим, свет горел лишь в столовой. Дмитрий заглянул в окно.

Накрытый стол, за столом — немецкие офицеры, то ли смертельно пьяные, то ли мертвые. Распластавшаяся у камина женщина с растекающимся на белой рубахе кровавым пятном — Алена. Эта точно мертвая, окончательно и бесповоротно.

Дмитрий, не таясь, забрался внутрь, обошел стол, осмотрел уже начавшие остывать тела. Его кто-то опередил, кто-то убил эту погань раньше его. Но оставались еще солдаты.

В старой отцовской конюшне больше не стояли лошади, здесь была казарма. Внутри все спали, сквозь закрытую дверь Дмитрий слышал храп и мерное сопение. Тяжелый стальной брус бесшумно лег в пазы, заблокированная дверь чуть слышно скрипнула. От вспыхнувшей спички занялась подложенная под стены солома. Рыжее пламя лизнуло иссушенные солнцем бревна. Он плюнул себе под ноги, не оборачиваясь, направился в парк, взвалил на плечо тело деда.

— Мы уходим, — сказал непонятно кому.

Ответом ему стал рев набирающего силы огня.

Матвей

Матвей маялся перед включенным ноутбуком, ожидая обещанные результаты экспертизы, когда зазвонил мобильный. И номер звонившего, и голос были ему знакомы.

— Парень, у меня к тебе разговор, — сипела трубка прокуренным баском следователя Васютина. — Если приедешь прямо сейчас, буду тебе премного благодарен.

— Это по поводу сегодняшнего задержания? — только и успел спросить Матвей до того, как в трубке послышались гудки отбоя.

— Старый черт! — выругался он.

Часы показывали девять вечера. Не самое подходящее время для встреч, но вдруг у Васютина что-то серьезное. Когда Матвей садился за руль своей машины, джипа Дэна не было на месте. Тоже куда-то отправился на ночь глядя? Надо бы позвонить. Ничего, он позвонит по дороге.

Телефон следователя молчал, так же как молчал и телефон Дэна, а в голову лезли всякие нехорошие мысли. Матвей уже собирался развернуть машину, чтобы ехать обратно в поместье, когда в свете фар вдруг возникла маленькая фигурка. Он ударил по тормозам, машина замерла всего в нескольких сантиметрах от мальчика.

Призрак Саши Шаповалова стоял посреди старой бетонной дороги, смотрел на Матвея исподлобья, в руках он держал что-то похожее на кожаный кисет.

— Извини, мне сейчас не до разговоров. — Матвей глянул на часы. — Уступи-ка дяде дорогу!

Мальчик не шелохнулся. Конечно, можно было проехать сквозь него — это же призрак! — но Матвей так и не смог заставить себя нажать на педаль газа. Вместо этого он с тяжелым вздохом выбрался из машины. Опыт общения с мертвыми подсказывал: если они чего-то от тебя хотят, просто так от них не отмахнешься.

— Ну, что тебе нужно, Саша? — спросил он, останавливаясь напротив мальчика.

Тот ничего не ответил, сыпанул из кисета какой-то серый порошок, взмахнул рукой, и земля у ног Матвея вспыхнула белым пламенем.

— Красиво, — сказал он, касаясь призрачного огня, прислушиваясь к слабому покалыванию в кончиках пальцев. — Все? Теперь я могу ехать?

Мальчик отрицательно мотнул головой, поманил Матвея за собой в лесную чащу. Идти в лес на ночь глядя не хотелось, в памяти еще были свежи воспоминания о волках, но что, если это важно?..

По лесу они шли пятнадцать минут, Матвей специально засек. Никакой видимой тропинки под ногами не было, приходилось с риском для здоровья пробираться через бурелом. К старой избушке мальчик вывел его, когда над лесом уже сгущались сумерки.

Просевшая дверь была не заперта. Она тихо скрипнула, впуская Матвея внутрь. В избе царило запустение, пахло сыростью и какими-то сухоцветами. Дом Лешака — вот что это за избушка! Мальчик взобрался на застеленный старыми одеялами полок, поманил Матвея за собой, привстал на цыпочки, высматривая что-то на печи.

— Там что-то есть? — догадался Матвей.

Мальчик кивнул, подбросил в воздух кисет.

Точно такой же кисет, только реальный, Матвей нашел быстро, но с ног до головы успел перепачкаться в пыли и паутине.

— И что мне с этим делать? — Он высыпал немного порошка на ладонь, понюхал. Порошок пах дымом. — Эй, парень!

Ответом ему стала тишина. Мальчик исчез. Призраки такие непредсказуемые!

Матвей думал, что без провожатого не выберется из лесу никогда, но вышел к дороге довольно быстро, еще раз безрезультатно попытался дозвониться Васютину или хоть кому-нибудь из друзей, и развернул машину обратно к поместью. Недобрые предчувствия медленно, но верно обрастали плотью…

Джип Дэна стоял на стоянке перед домом, от сердца отлегло. Хоть кто-то нашелся! Но радость оказалась преждевременной, телефон Дэна по-прежнему молчал, а самого его нигде не было. Как не было Гальяно и Тучи…

Долгожданное электронное письмо пришло, когда Матвей, сидя перед ноутбуком, обдумывал план действий. По одной из дам предварительная экспертиза уже была проведена. Результаты обескураживали — Дэн оказался прав! Вот только где он сам?!

Ему повезло, джип Дэна не был заперт, ключ торчал в замке зажигания. Матвей завел мотор, включил навигатор, изучил последний маршрут, забитый в навигаторе, удивленно приподнял брови.

Дом был старый и на первый взгляд нежилой, но из-под массивных ставней пробивалась полоска света. Матвей подкрался к окну, заглянул в щель между ставнями и вздохнул с облегчением. Дэн, злой, как сто чертей, но живой и невредимый, метался по практически лишенной мебели комнате. Матвей постучал. Дэн замер, приник к окну.

— Меня заперли, — скорее догадался, чем услышал Матвей.

— Разберемся! — пообещал он, доставая из кармана отмычки. Всего через пару минут Дэн был уже на свободе.

— Кто это тебя? — спросил Матвей, пряча отмычки в карман.

— Не знаю. Я думаю, что Ксанка, только не могу понять зачем.

— Пришли предварительные результаты экспертизы. — Матвей не стал ходить вокруг да около. — Есть совпадение.

— Кто?..

— Леся.

— Значит, Леся… — На лице Дэна не дрогнул ни один мускул. — Нужно звонить Туче и Гальяно.

— Думаешь, я не звонил?! Их мобильные не отвечают.

— Туча в театре. — Дэн глянул на часы. — Наверное, он просто отключил телефон. А Гальяно с Леной в ресторане. Ты знаешь в этом городе хоть один приличный ресторан?

— Знаю. Поехали!

Слава богу, Гальяно никуда не пропал! Он, как и предсказывал Дэн, был в ресторане. Они видели их с Леной через витринное стекло. Значит, есть надежда, что и с Тучей все в порядке. Пугать Лену не хотелось, поэтому они начали издалека.

— А мы с Дэном проезжали мимо, видим — вы с Леной! — Матвей улыбался широко и максимально искренне.

— Решили зайти, поздороваться, — поддержал его Дэн.

Не зря они были самыми лучшими друзьями, Гальяно понял их с первого слова, с первого взгляда.

— Вы нашли ее? — спросил, обнимая Лену за плечи.

— Да, — Дэн кивнул.

— Думаете, это случится сегодня?

— Мы не знаем, но лучше было бы…

— Вам нужно вернуться в поместье? — Лена обвела их встревоженным взглядом.

— Похоже на то. — Гальяно виновато улыбнулся. — И будет лучше, если этой ночью ты останешься в городе.

— А ты? — Она не хотела оставаться в городе, она хотела с ними.

— А со мной вон сколько бравых ребят! Все будет хорошо, обещаю! — Гальяно поцеловал ее в висок. — Утром я к тебе приеду.

— Может быть, я…

— Не надо, Лена. — Он не дал ей договорить. — Ты сделала то, что считала своим долгом. Теперь наша очередь. Все будет хорошо, — повторил он еще раз.

Она не стала спорить, улыбнулась с какой-то отчаянной бравадой.

— Да, все будет хорошо, — сказала едва слышно. — Вы только вернитесь, пожалуйста.

Они отвезли Лену домой, на обратном пути остановились у городского театра. Спектакль закончился полчаса назад, а мобильный Тучи по-прежнему не отвечал.

— Да что такое с вашими телефонами! — Дэн щелкнул зажигалкой, прикурил.

— С моим все в порядке. — Гальяно похлопал себя по карманам щегольского пиджака. — Кажется, — добавил растерянно.

— Нет? — спросил Дэн.

— Точно помню, что он был. — Гальяно еще раз обыскал карманы. — Ничего не понимаю. Может быть, потерял?

— Или у тебя его украли, — сказал Дэн мрачно.

— Кто?

— Тот, кто хочет, чтобы этой ночью мы оказались как можно дальше от поместья и не смогли связаться друг с другом. — Дэн посмотрел на Матвея. — Как ты меня нашел?

— Я ехал в город на встречу с Васютиным.

— На ночь глядя?

— Он мне позвонил. Вот, — Матвей показал друзьям свой мобильный. — Это же его номер! Сказал, что у него ко мне дело, не терпящее отлагательств.

— А это точно был Васютин? — Дэн придирчиво изучил номер.

— Голос точно был его. Не понимаю, что тебя смущает. Следователи часто работают сверхурочно.

— Меня смущает, что сегодня, когда забирали Ильича, я своими ушами слышал, что Васютин собирался ехать после работы с женой на дачу. Сегодня пятница, впереди два выходных.

— Считаешь, мне звонил кто-то другой с телефона Васютина?

— Не знаю. Ты ведь с ним так и не увиделся?

— Не успел. Можно сказать, меня вернули с полдороги.

— Кто вернул?

— Призрак Саши Шаповалова. Отвел меня в лес к дому Лешака, велел взять вот это. — Матвей достал кисет.

— Что там? — спросил Гальяно.

— Не знаю, смотрите сами. — Он высыпал на ладонь немного порошка.

— Похоже на пепел. — Гальяно принюхался.

— Это не пепел, это что-то другое.

— А зачем он нам?

— Не знаю. Может, пригодится. Мертвые просто так подарки не делают.

— Значит, тебя развернул мальчик, — сказал Дэн, рассматривая кисет.

— Да, я вернулся в поместье, увидел твой джип, не нашел тебя и решил покопаться в навигаторе.

— Молодец! Светлая голова! — похвалил Гальяно. — А я, кажется, догадываюсь, где можно найти Тучу. У него есть в городе дом. Может, они с Ангелиной решили остаться там на ночь.

Дэн в нетерпении глянул на часы, время близилось к полночи.

— Езжайте! — Гальяно все понял правильно. — Я найду Тучу, мы вас догоним.

— Спасибо, — Дэн улыбнулся.

— Один вопрос! — Гальяно выглядел смущенным. — Кто из них Ксанка?

— Леся.

— Леся?..

— Ты сам говорил, что она играет какую-то роль.

— Они все играют какие-то роли, — Гальяно пожал плечами. — Ну, удачи, вам! Надеюсь, мы с Тучей скоро составим вам компанию. Постарайтесь без нас не начинать. — Он заглянул в лицо Дэну, расстроенно покачал головой. — Что, ерунду сказал?

— Все нормально. — Дэн похлопал его по плечу. — Просто мне кажется, у нас остается очень мало времени. Удачи, Гальяно!

— Увидимся, братаны!

Гальяно исчез в темноте еще до того, как Дэн тронул машину с места. В сердце Матвея заворочалась тупая, тринадцать лет забытая там заноза. Они опять разделились…

Дмитрий. 1944 год

Июнь душил небывалой жарой, пугал грозами и лесными пожарами. Приближалась самая темная ночь. Этой ночью Лешак — теперь в память о деде он называл себя только так — решил остаться дома с Анюткой. Девочка, в обычные дни ласковая и тихая, в последнее время вела себя беспокойно, рвалась на гарь. Он чувствовал себя виноватым за то, что не уберег деда, за то, что из-за него Анютка стала вот такой… Как пятилетний ребенок.

Он поклялся самому себе, что не уснет, что проклятая нечисть не получит этой ночью еще одну жертву, но все равно уснул, словно кто-то невидимый опоил его гарь-травой, а когда очнулся, дочки в доме не было…

Он бежал почти в кромешной темноте, не обращая внимания на боль в раненой ноге, спотыкался о корни деревьев, едва успевая уворачиваться от колючих еловых лап. Он бежал, а медальон на его шее загорался все ярче и ярче. На краю гари он замер, прислушиваясь.

— Ну, здесь копать? Что ты молчишь, юродивая?! — Голос сиплый, знакомый, ненавистный. Голос Ефимки, сукина сына, которого все считали пропавшим без вести. Не пропал гаденыш! Вернулся за золотом. — Тебе-то он точно сказал, где золотишко. Да что ж ты лыбишься, падла?!

Анютка стояла у самого дерева, прислонясь спиной к обгорелому стволу. Она не смотрела на Ефима, она с восхищением наблюдала за поднимающимся из земли зеленым туманом, а ветви старого дерева тянулись к ней, словно живые, гладили по волосам, обвивали босые ноги…

— Анютка, иди ко мне! — Он, уже не таясь, шагнул из своего укрытия.

Дочка его не слышала, дочка улыбалась зеленому туману. Может быть, так будет даже лучше.

— Не подходи! — Ефимка направил на Анютку автомат. — Сделаешь шаг — и твоя дурочка умрет!

— Опусти автомат, — он говорил очень тихо, стараясь не напугать Анютку. — Опусти автомат и отпусти девочку.

— Отпущу, — Ефимка осклабился. — Отпущу, как только ты расскажешь мне, как добраться до золота. Все по-честному. Решай!

Все по-честному… И это говорит человек, у которого нет ни чести, ни совести, который убил деда и изгалялся над беззащитным ребенком… Это говорит человек, в руках у которого автомат…

«Я могу тебе помочь, — голос родился прямо в голове, ненавистный голос. — Я решу все проблемы, разберусь с Ефимом, спасу твою дочку, но мне нужно твое тело».

Земля под ногами заходила ходуном, как тринадцать лет назад, изрыгая на поверхность старый гроб. Ефимка вскрикнул одновременно испуганно и радостно, Анютка продолжала забавляться с туманом.

— Получилось! — Ефимка передернул затвор. — Вот оно, золотишко! Ну, зачем ты мне теперь? Зачем девка твоя? Незачем!

«Быстрее… — голос искушал, — пусти меня! Если тебе дорога ее жизнь!»

Он сдался. Ради Анютки он был готов на все, даже на сговор с нечистью.

«Мудрое решение…»

От сильного толчка в грудь Дмитрий пошатнулся, но устоял на ногах. Теперь, когда их было двое, мир вокруг изменился, заиграл красками, ускорился невероятно. Ефим еще только прицеливался в Анютку, а верный нож уже прочертил черную полосу на его шее, вырвал из глотки нечеловеческий клекот, впился в грудь.

«Хорошо-то как! — ликовал тот, второй. — Ты посмотри, как хорошо, как сладко! Давно не дышал полной грудью! Давно не жил!»

И вот уже его собственные руки тянутся к Анюткиной шее, гладят белую кожу, сжимают…

«Помнишь, как тогда, с Машей твоей? Ты тоже сопротивлялся, а потом задушил ее вот этими самыми руками. Мы с тобой ее задушили, сынок! Я бы уже тогда остался с тобой… Вместо тебя, но ты не позволил. А сейчас что же? Ну, давай же?!»

— Прочь пошел! Ненавижу!

Сопротивляться нечисти тяжело. Сопротивляться не хочется, а хочется дышать полной грудью, убивать…

— Папочка! — Слабеющий шепот сильнее голоса в голове.

— Прочь пошел! Обратно в могилу! — Руки разжимаются с огромным трудом, непослушные пальцы немеют от напряжения. — Я не позволяю!

«Пожалеешь… Кровавыми слезами умоешься… Не до тебя, так до детей твоих доберусь, у меня есть еще время. Много времени…»

Снова толчок, и вот он лежит, скрючившись, на припорошенной пеплом земле, плачет, как ребенок, а головы касаются ласковые пальчики Анютки, и в ушах колокольчиком звенит ее голосок:

— Не плачь, папочка. Смотри, какие красивые камешки. Можно я их с собой возьму?..

Туча

Кричать и ругаться не было смысла. Да Туча и не умел кричать. Особенно на женщину, особенно на любимую женщину.

— Ангелина, открой, пожалуйста, дверь, — попросил он в который уже раз и устало опустился на верхнюю ступеньку лестницы. — Слышишь меня?

Он знал, она никуда не ушла, притаилась с той стороны двери, слушает его и молчит. На душе с каждой минутой становилось все неспокойнее. Время близилось к полуночи. Туча не чувствовал угрозы для себя лично, но интуиция, которая почти никогда его не подводила, нашептывала, что нужно срочно что-то предпринять, нужно спешить. Если бы в погребе было чуть больше места, он бы попытался высадить дверь, но сейчас не разбежишься.

— Ангелина, я знаю, ты здесь. — Туча потер ноющее колено. — Если не хочешь открыть дверь, хотя бы объясни за что.

— Ты выйдешь отсюда утром, Степа. — В ее голосе слышались слезы. — Честное слово.

— Почему не сейчас? Почему только утром?

— Степочка, я не могу. — Ангелина всхлипнула. — Так нужно.

— Кому нужно?

— Тебе. Наверное, после всего этого ты меня возненавидишь, но пусть лучше так. Пусть ты лучше будешь злой, но живой.

— Ангелина, — Туча поймал себя на том, что улыбается, — Ангелина, как я могу тебя возненавидеть, я тебя люблю.

Вот он и сказал то, что собирался и все никак не решался сказать. Это оказалось легко, намного легче, чем он себе представлял.

— То есть как любишь? — Голос Ангелины был близко-близко, их разделяли лишь несколько сантиметров двери.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Думаю, что очень сильно. Что бы ты ни сделала, я все равно буду тебя любить.

— Ты меня разлюбишь, — сказала она очень тихо, почти шепотом, — когда узнаешь обо мне всю правду. Ты выгонишь меня вон.

Ангелина молчала очень долго. Туча тоже молчал, боясь услышать эту страшную правду, которая разрушит его мир. Боялся, что вот сейчас Ангелина скажет: «Я не та, за кого себя выдавала».

— Я не та, за кого себя выдавала. — В голове зашумело, ладони вдруг сделались мокрыми от страха, как тринадцать лет назад, когда он на коленях стоял перед Юркой Измайловым и его дружками-отморозками… — Я расскажу! — Теперь голос Ангелины звучал решительно. — Мне уже нечего терять… наверное.

Как же она неправа! Им есть что терять!

— Я врала тебе, Степочка! Все это время врала. Знаешь, а ведь я брюнетка. Брюнетка с прямыми волосами. — Туче показалось, что Ангелина хихикнула. — И далеко не такая конченая дура и сумасбродка, какой кажусь.

— Ты играла роль… — Он вспомнил слова Гальяно.

— Да, я играла роль. Мы ведь с тобой встречались раньше, Степочка. На закрытом премьерном показе фильма. Того самого, в котором твоя мама сыграла главную роль. Ты не запомнил меня. Наверняка ты меня даже не заметил, а я смотрела не на экран, а на тебя. Я тогда и подумать не могла, кто ты такой, чей ты сын. Ты не представляешь, чего мне стоило получить приглашение на тот показ. Я хотела понять, что же такое особенное есть в ней, в твоей маме. Чем она держит зрителя, почему ее так любит камера. Я ведь актриса, Степа. Не актриса даже, а так… Актрисулька. Актрисулька с амбициями. Я пришла на показ, чтобы научиться у нее хоть чему-нибудь, а увидела тебя…. Ты не сводил взгляда с экрана, ты ловил каждый ее вдох, каждый жест. И я решила, что нужно стать похожей на нее, а потом я узнала, кто ты такой, чей ты сын. Знаешь, я проревела всю ночь от злости, потому что понимала: такой, как ты, никогда не захочет такую, как я.

Туча слушал Ангелину, и тиски, сжимавшие сердце, с каждым сказанным словом ослабляли свою хватку.

— А под утро я разозлилась. — В ее голосе и сейчас слышалась злость. — А если я разозлюсь, я многое могу.

Да, она такая! И эта детская злость ей к лицу.

— Я решила стать ее копией. Жесты, взгляды, повадки, характер. Два месяца я занималась только тем, что репетировала эту самую главную в своей жизни роль. Я заняла денег и отправилась в Канны, чтобы увидеть ее своими глазами, чтобы, если повезет, увидеть тебя.

— Ангелина…

— Не перебивай меня, Степа! Я должна рассказать. Возможно, тогда мне станет легче. Все остальное было отрепетировано и срежиссировано. Наверное, я все-таки не самая плохая актриса, если смогла развлекать тебя так долго. Только вот играть роль отчего-то становилось все труднее. Ты полюбил… тебе кажется, что ты полюбил клон своей матери, а я другая, Степочка! Я совсем другая. Знаешь, я уеду. Сегодня же ночью. Прости, что так вышло.

— Ангелина, выпусти меня! — Туча врезал кулаком в дверь. Так нельзя, он должен видеть ее лицо.

— Не могу, я правда не могу. Она сказала, что ты в опасности, велела задержать тебя в городе на всю ночь. Она обещала, что не расскажет тебе про меня правду, не расскажет, какая я дрянь. Она тоже дрянь, но мне кажется, она в самом деле хорошо к тебе относится.

— О ком ты, Ангелина?

— Я об Алекс. Она меня раскусила, у меня такое чувство, что она следила за мной, и за тобой тоже. Ты присмотрись к ней повнимательнее. Потом, когда я уеду. Она тоже не та, за кого себя выдает. Утром тебя выпустят. Я позвоню Васе, он приедет. Ключ от погреба я оставлю на журнальном столике. Он большой, его сложно не заметить.

— Ангелина!

— Прощай, Степочка! Мне жаль, что так вышло. И знаешь, как бы то ни было, какую бы роль я ни примеряла, я по-настоящему тебя любила. Все! Утром тебя выпустят!

— Ангелина, подожди!

Ответом ему стал звук удаляющихся шагов. Единственная женщина, которая смогла его полюбить, уходила из его жизни навсегда. Туча зарычал, изо всех сил врезал в дверь плечом. Пустое! В его доме все вещи были качественными и надежными. Остается ждать до утра. Он будет отсиживаться здесь, в безопасности, когда там, снаружи, возможно, уже началась самая темная ночь. Там его друзья, а он опять оказался в стороне. Трус и неудачник!

Неспешные шаги Степа услышал примерно через полчаса после ухода Ангелины. Кто-то расхаживал по дому.

— Эй! Эй, кто там?! — Туча снова врезал кулаком в дверь.

— Туча?! Туча, это ты?! — донесся с той стороны голос Гальяно. — Черт, тебя же заперли!

— Ключ на журнальном столике. — Туча вытер выступившую на лбу испарину, сказал с надеждой: — Должен быть на журнальном столике.

Ангелина не обманула, уже через минуту на шее у Тучи повис взволнованный Гальяно.

— Нашелся, олигарх-самодур! — заорал друг прямо ему в ухо. — А мы уже боялись, что придется начинать без тебя.

— Что начинать без меня?

— Битву с темными силами. Кстати, кто это тебя запер?

— Ангелина.

— Ангелина?! — Гальяно многозначительно присвистнул.

— Она не хотела, чтобы я бился с темными силами. — Он невесело усмехнулся.

— Похоже, не она одна. Поехали, по дороге я тебе все расскажу.

Рассказ Гальяно не занял много времени. Через десять минут Туча уже знал все, что было известно его друзьям.

— Вот такие, брат, дела! — закончил Гальяно. — Матвей с Дэном, наверное, уже в поместье, ищут Лесю, то есть Ксанку. Но что-то подсказывает мне, что искать ее нужно не в поместье, а в лесу. Думаю, все случится этой ночью. Кажется, самая темная ночь уже началась. И мобильных у нас с тобой нет, — добавил он с досадой. — Слушай, Туча, а оружие у тебя имеется? Хоть какое-нибудь, но лучше гранатомет. Лес наверняка кишит этими хвостатыми тварями.

— Оружие есть, — сказал Туча, останавливая машину у запертых ворот и нажимая на клаксон. — Есть охотничье ружье и дробовик. Стрелять умеешь?

— Обижаешь! Дробовик, чур, мой!

Дом вымер. Они обшарили его от чердака до подвала, чтобы убедиться, что в поместье никого нет.

— Райком закрыт, все ушли на фронт! — буркнул Гальяно, взвешивая в руке дробовик. — Ну, пошли и мы, что ли?

— Подожди. — Туча не спешил уходить. — Мне нужно кое-что уточнить.

В комнате Алекс царил казарменный порядок. Ощущение было таким, словно девушка тут даже не жила. Туча сделал глубокий вдох, зажмурился, сосредотачиваясь. Особенная вещь была где-то совсем близко, нужно только ее почувствовать.

Завернутую в пакет черную книгу Туча нашел за комодом. Там же оказался и пистолет.

— Наши девочки полны сюрпризов! — послышался за его спиной удивленный голос Гальяно. — Вон какие у них игрушки! А что за книга? Еще один дневник?

— Сейчас посмотрим. — Туча раскрыл книгу, опустился на кровать. — Это не дневник, — сказал он, перелистывая хрусткие страницы, вглядываясь в от руки сделанные рисунки и каллиграфическую вязь латинских слов.

— Абракадабра какая-то! — Гальяно заглянул в книгу.

— Это не абракадабра. — Туча почувствовал, как дрожат руки. — Это черная книга.

— В каком смысле?

— Книга ведьм. Она очень древняя, в ней все на латыни.

— Ну, и что нам это дает? Мы не знаем латыни.

— Я знаю, — сказал Туча. — Дай мне время. Мне кажется, в этой книге есть ответы. Смотри! — Он ткнул пальцем в рисунок ножа с рукоятью в виде волка.

— Знакомая картинка. — Гальяно присел рядом.

— Тут написано, что с помощью этого ножа можно управлять волчьим воинством.

— То-то мне казалось, что волками кто-то управляет. — Гальяно закурил. — А наша безупречная Алекс, оказывается, та еще затейница. Чернокнижница чертова!

— Погоди! Помолчи немного. — Туча углубился в чтение.

— Это, выходит, она натравила на Ангелину волков. Сначала на Ангелину, а потом и на нас с Дэном.

Туча ничего не ответит, он с головой ушел в чтение.

— Ты говорил про кисет с порошком, — сказал он, захлопывая книгу. — Я знаю, что это за порошок и для чего он нужен. Пойдем!

Дмитрий. 1957 год

— А вот и я, папочка! — Анютка стояла на пороге его лесного дома, красивая, зеленоглазая, улыбающаяся светло и радостно, обеими руками придерживающая огромный живот. — Матрена Тихоновна сказала, что брюхатая я ей без надобности, что денег с тебя она за последний месяц не возьмет, велела уезжать. А я не брюхатая, папочка, я беременная. У меня ребеночек будет… Скоро уже, наверное. — Она снова погладила себя по животу. — Я войду, папочка?

Вот так… А он-то, дурак, думал, что нашел решение, надежно спрятал Анютку от всех бед.

Та баба, Матрена Тихоновна, жила на окраине города, в маленьком домишке, почти незаметном среди цветущих яблонь. Она улыбалась ему светло и радостно, так же, как сейчас улыбалась ему его неразумная беременная дочь.

— Конечно, Лешак, о чем речь? Присмотрю за твоей Аннушкой. Отчего же не присмотреть! Оно ж понятно, в лесу, без материнской ласки какая для девочки жизнь?! А у меня тут красота, тишина, ну точно в раю. Только ты это… деньги мне наперед заплати, чтобы уж по-честному все, по справедливости…

Тогда, год назад, такое решение казалось ему единственно верным. Анютка будет в безопасности, далеко от этого проклятого места, когда Чудо попытается снова вырваться на волю. А потом, когда все закончится, он заберет ее обратно, и у них будет еще тринадцать лет спокойной жизни.

— Заходи, доченька! — Он собрал волю в кулак, осторожно обнял Анютку за хрупкие плечи. — А я как раз картошку вариться поставил. Ты же голодная, наверное?

Анютка родила через неделю крепкую, горластую девочку, так же, как и дед, меченную ведьминым знаком, а еще через неделю на рассвете, наступившем вслед за самой темной ночью, он нашел свою дочь повешенной на сожженном дереве. Чудо сдержал свое обещание…

Матвей

Идти в лес самой темной ночь было не просто опрометчиво, а безрассудно. На двоих с Дэном у них имелся один пистолет, а прошлый опыт подсказывал, что пистолет против стаи волков — это ничто. Но останавливать Дэна было бесполезно. Да Матвей и не собирался его останавливать. Когда-то он сам ради любимой женщины сунулся в самое пекло. Дэн был таким же, и свою Ксанку он любил не меньше, чем Матвей любил Алену. И в этой битве ему не помешает помощь друзей. Только бы Гальяно нашел Тучу. Только бы с ним все было хорошо.

В том, что Ксанка отправилась на гарь, не сомневался ни один из них. Самой темною ночью все дороги вели к Чудовой гари. Как тринадцать лет назад, так и сейчас.

Лес затаился, точно вымер. В кромешной темноте передвигаться приходилось почти на ощупь. Матвей даже не был до конца уверен, что они выбрали правильный путь. Если бы с ними шел Гальяно или Туча, таких проблем не возникло бы, но они снова разделились, как тринадцать лет назад…

Тишину нарушил волчий вой. В темноте казалось, что звук идет со всех сторон. Матвей снял с предохранителя пистолет, всматриваясь в разгорающийся в глубине леса зеленый огонь. Самая темная ночь вступила в свои права.

— Нам туда! — Дэн махнул рукой в сторону подсвеченного зеленым подлеска. — Матвей, быстрее!

Они уже не шли, они бежали, не разбирая дороги, боясь опоздать и в этот раз. Волчий вой оборвался резко, как будто кто-то выключил аудиозапись, на их головы обрушилась тяжелая, физически ощутимая тишина, и в тишине этой отчетливо слышался слабый стон.

Лесю они нашли всего через минуту: без очков, с растрепанными волосами, с кровавой царапиной на предплечье. Она сидела, прислонясь спиной к старой ели, зажимала рану здоровой рукой и, кажется, плакала.

— Леся!

— Ксанка!

Они бросились к ней синхронно, не сговариваясь. Дэн оказался первым. Конечно, так и должно быть, ведь это его война и его женщина.

— Ксанка… — Дэн коснулся ее осторожно, как будто она была сделана из хрусталя. — Я нашел тебя.

— Да, ты меня нашел… — Она улыбнулась смущенно и виновато одновременно. — Это очень плохо, Дэн… Не нужно было.

Он ее не слушал, он осматривал ее рану, руки его дрожали. Матвей видел это даже в мутной, подсвеченной только блуждающим огнем темноте. Дэн нашел наконец свою Ксанку и сейчас, кажется, не знал, что делать с обрушившимся на него счастьем. Леся тоже не знала, сидела безучастной куклой, словно не понимала, что происходит. А может, и не понимала. Гарь на всех действует по-разному, а Леся или Ксанка — как ее теперь называть? — уже успела побывать на гари, и брюки, и майка ее были перепачканы пеплом.

— Что с твоей рукой? — Матвей присел рядом.

— Простая царапина. — Леся дернула плечом, попыталась встать, но застонала, упала обратно в объятия Дэна. — Этот лес становится все опаснее. Слышите — волки?

Волки снова затянули свою тоскливую песню.

— Это где-то рядом с гарью. — Дэн обернулся.

— Их там очень много. — Леся кивнула. — Нам туда не пройти.

— Зачем нам туда идти? — Матвей с тревогой осмотрелся. — Предлагаю убраться отсюда как можно скорее и обсудить все в более комфортной обстановке.

— Подождите! — Она сжала ладонь Дэна, вымученно улыбнулась. — Я не могу сейчас идти, я упаду.

— Ребята, тут полный лес волков, а у нас один пистолет на троих, — напомнил Матвей.

— Они не нападут, — сказала Леся со странной уверенностью в голосе. — Дэн, не уходи! — Она обвила шею Дэна руками, прижалась щекой к груди.

— Я никуда не уйду. — Дэн осторожно коснулся ее волос. Во взгляде его читалась растерянность.

Матвей его понимал: за тринадцать лет многое изменилось, даже к старой любви нужно приноравливаться по-новому. Но лучше бы делать это в другом месте.

— Леся, давай мы понесем тебя на руках, — предпринял он еще одну попытку.

— Не нужно, уже скоро, я сама… — Она смотрела поверх их голов на разгорающийся все сильнее блуждающий огонь, и в глазах ее отражался зеленый колдовской свет. — Уже скоро, — повторила она и улыбнулась.

Ее улыбка была неправильной, нормальный человек не должен улыбаться одновременно так радостно и так обреченно. Все-таки зря она ходила на эту чертову гарь! В ночной тишине затрещали ветки, Матвей резко развернулся, прицелился. Наверное, волки решили обойти их с тыла.

Это были не волки. Это были Туча с Гальяно, живые и невредимые!

— Свои! — заорал Гальяно, перекрикивая волчий вой. — Спокойно, Мотя!

— А в глаз за Мотю? — спросил Матвей, заключая друга в объятия. — Нашел, значит?

— Чтобы я да не нашел?! Обижаешь! — Гальяно усмехнулся, а Матвей только сейчас увидел висящий у него на плече дробовик. Туча тоже был вооружен. От сердца немного отлегло. Все-таки три вооруженных мужика — это уже сила! Если, конечно, друзья позаботились о запасных патронах.

— Где ты был? — спросил он, глядя на Тучу.

— Долго рассказывать. — Туча выглядел сосредоточенным, даже мрачным, так же, как Леся, не сводил взгляда с блуждающего огня.

— Леся, ты была там? — спросил он тихо.

— Нет, — она покачала головой, добавила нерешительно: — Я не помню.

Не говоря больше ни слова, Туча присел перед ней на корточки, долго всматривался в ее лицо, а потом неожиданно спросил:

— Ты любишь Шекспира?

— Что?.. — Она казалась растерянной. — Я не понимаю…

— Ты любишь сонеты Шекспира?

— Да.

— А какой сонет твой самый любимый?

— Туча, что происходит?! — В голосе Дэна слышалось грозящее вырваться наружу напряжение.

— У кого-нибудь из вас есть фонарик или мобильный? — спросил Туча вместо ответа.

— Вот. — Ничего не понимающий Матвей протянул ему свой телефон.

— Леся, я прошу прощения. — Туча включил подсветку мобильного, отвел в сторону ее волосы, обнажая шею.

— Туча! — рыкнул Дэн.

— Я должен был раньше догадаться. — Туча выпрямился, рассеянно повертел в руках телефон. — Как я вообще мог об этом забыть?..

— О чем ты забыл? — спросил Гальяно.

— У Ксанки на шее было родимое пятно в виде трилистника.

— Ведьмин знак, — сказал Матвей шепотом.

— Да, ведьмин знак. — Туча кивнул, сверху вниз посмотрел на подобравшуюся Лесю, сказал с горечью в голосе: — Дэн, ты ошибся, это не Ксанка.

— Но она же сама… — Матвей по-прежнему ничего не понимал. — Ты же нам сказала…

— Я ничего не говорила. — Голос Леси вдруг зазвучал громко и уверенно. — Вы сами так решили. Я просто не стала вас разубеждать. — Она перевела взгляд на Дэна, усмехнулась: — Вот, значит, какая она — твоя великая любовь! Ты ошибся! А как же сердце? Почему оно молчало, когда ты обнимал не ту женщину?

— Ты права. — Дэн кивнул. — Сердце молчало. Я не понимаю только зачем…

— А я не понимаю, как так вышло с генетической экспертизой, — сказал Матвей озадаченно. — Ведь было же совпадение!

— Генетическая экспертиза?! — Леся улыбнулась. — Даже так! Я вот никогда серьезно не относилась к этим штучкам-дрючкам, а они, оказывается, работают. Результаты экспертизы, надо полагать, были предварительными?

— Да, но если ты не Ксанка, то…

— Если я не Ксанка, а результаты в чем-то совпали, значит, остается еще один вариант. Ну, раскинь мозгами! Ты же неглупый парень!

— Вы с Ксанкой кровные родственницы!

— Я же говорю, ты — неглупый парень! Да, мы родственницы. Не скажу, что близкие, но, по всей видимости, та кровь, которая в нас течет, очень сильна.

— Какая «та» кровь? — Дэн, по инерции все еще обнимавший Лесю за плечи, убрал руки.

— А вы так до сих пор и не поняли? — Она передернула плечами, словно освобождаясь от чего-то невидимого и неприятного. — Вас четверо. У вас было тринадцать лет для того, чтобы во всем разобраться, а вы так бездарно потратили эти годы! Особенно ты! — Она с укором посмотрела на Дэна.

— Игнат Шаповалов был вашим предком, — сказал Туча.

— Да. — Леся кивнула. — И если ваша разлюбезная Ксанка все эти годы жила в блаженном неведении, то я почти с рождения знала, чья во мне кровь. Чувствовала! И поверьте мне на слово, это нелегкая ноша.

— Но как? — Туча возвышался над Лесей огромной глыбой, в его глазах тоже были отсветы блуждающего огня. — Я хочу знать!

— Вот тут наши желания совпадают. Вы хотите знать, а я хочу все рассказать.

— Подожди. — Дэн тронул Тучу за плечо. — Леся, где Ксанка? Ты ведь знаешь!

— Ксанка! — Леся усмехнулась. Теперь, без очков, с совершенно иным выражением лица, она больше не была похожа на серую мышку. Гальяно оказался прав. — Вы так смешно ее называете — Ксанка! Я долго не могла понять, почему, но Вася мне объяснил. В отличие от вас, я умею задавать правильные вопросы и внимательно слушать ответы.

— Что он тебе объяснил? — спросил Дэн.

— Откуда пошла эта дурацкая кличка. Это ведь он ее придумал.

Они, все четверо, недоуменно переглянулись. Никто из них не видел ничего странного и дурацкого в имени Ксанка.

— Вы думаете, что Ксанка — это производное от Оксаны, — сказала Леся, — а на самом деле Ксанка — производное от Ксандры. Мамашка у нее была с аристократическим вывертом. Нет бы назвать дочку по-простому, Сашей или Шурой, ну, или, на худой конец, полным именем Александра. Нет, Ксандра звучит куда интереснее!

Ксандра — Александра — Алекс… В голове Матвея словно что-то щелкнуло, и не у него одного, если судить по растерянным лицам друзей.

— А почему тогда Ксанка? — спросил Гальяно.

— А потому что простое, без затей имя Ксанка показалось мальчику Васе более правильным и красивым, чем заграничная Ксандра. Сначала она не отзывалась ни на Ксандру, ни на Ксанку, но потом, наверное, привыкла. Или, может, ей было все равно. — Леся пожала плечами, внимательно посмотрела на уже переставшую кровоточить царапину на руке. — Но вы меня поражаете, честное слово! Никто из вас не удосужился узнать, как на самом деле звали вашу подружку.

— Где она? — спросил Дэн, и тон его Матвею не понравился.

— Я скажу. — Леся подмигнула Дэну, и тот поморщился, как от пощечины. — Я даже отведу вас к ней, но только лишь после того, как вы узнаете мою версию событий. Все должно быть по-честному, мальчики.

— Сейчас! — Дэн шагнул к Лесе, но дорогу ему преградил Туча.

— Подожди, — сказал едва слышно.

— А что будет, если не скажу? — Леся продолжала беззаботно улыбаться. — Ты меня ударишь? Так я не боюсь, у меня тоже есть защитник, и защитник этот, в отличие от тебя, никогда не оставляет любимую женщину в беде!

— Рассказывай! — велел Туча, продолжая удерживать Дэна.

— Я пошел! — Дэн стряхнул его руку.

— Конечно, ты можешь идти. — Леся кивнула. — Но без моей помощи ты рискуешь найти ее бездыханное тело. Ты готов предать свою ненаглядную Ксанку еще раз? А, Дэн?

— Он ее не предавал! — Матвей никогда не поднимал руку на женщину, но в этот момент он был как никогда близок к тому, чтобы ударить Лесю.

— Мы тебя слушаем, — сказал Туча за них за всех. — Мы очень внимательно тебя слушаем, Леся.

Леся

Она всегда считала себя особенной. Даже до того, как узнала правду. Было в ней что-то такое… Выделяющее из серой толпы сверстников. И не внешность, внешность тут ни при чем. Что-то было внутри, что-то позволявшее считать себя на голову выше всех остальных. А потом древняя, уже почти выжившая из ума бабка рассказала Лесе невероятную историю, расставившую наконец все по своим местам, давшую верное определение тому свербящему чувству, которое мешало ей жить скучной жизнью простого обывателя.

Бабка была стара как мир, доживала свой век в узкой, под завязку набитой всяким барахлом комнатенке, ни с кем из домочадцев не общалась вот уже несколько лет. Исключение она сделала только для Леси, да и то лишь однажды, незадолго до своей смерти.

— А ты ведь, Алеська, на нее похожа. — Скрюченные пальцы старухи перебирали край ватного одеяла, которым она была укрыта.

— На кого? — Леся уже собиралась уходить, но замерла, так и не дойдя до двери.

— На Алену, мою мать и твою прабабку.

Про прабабку Леся знала не много, только то, что ее расстреляли фашисты, когда уходили из Макеевки. Лесе хотелось думать, что прабабка была героиней-партизанкой, но на самом деле та всего лишь прислуживала немецким офицерам, когда они всей своей фашистской ордой стояли летом сорок третьего в бывшей графской усадьбе.

— Она такой же точно была, востроглазой и решительной. Наверное, за то он ее и выбрал. — Бабка пошамкала беззубым ртом, надолго замолчала.

— Кто? — Леся потянула на себя дверь.

— Чудо. Красный командир и мой отец, — очнулась бабка.

Историю про Чудо знал каждый макеевский ребенок. Леся не была исключением. Вот только не знала она, что этот легендарный красный командир, некогда наводивший ужас на всю округу, был ее прадедом.

— Расскажи! — Она передумала уходить, присела на край бабкиной кровати.

— Он любил ее. Мама говорила, всех в страхе держал, а ее любил. Подарками дорогими задаривал, историями всякими развлекал.

— Какими историями? — Леся затаила дыхание.

— А разными! Про то, что он не простой босяк, а тогдашнего хозяина поместья сводный брат, что зовут его Игнат Шаповалов. Что кровей он, значит, дворянских, только никому о том рассказывать не надо. Придет время — он свое возьмет.

Граф Шаповалов! Фамилию эту знал каждый в округе, как знал и старую графскую усадьбу, в прошлом году переделанную под летний лагерь. Леся слышала, что лагерем командует последний из древнего рода, тоже граф. Это было так интересно, что однажды она целый день проболталась у стен поместья и даже почти проникла на территорию, но была поймана охранником, злым дядькой с берданкой наперевес и остро пахнущими махоркой руками. Охранник с ней не церемонился, схватил за загривок, вытолкал за территорию, еще и обозвал обидно. Графа Шаповалова она все-таки увидела, но чуть позже. Он оказался немолодым, тщедушным и совсем не таким, как рисовало его Лесино воображение. А теперь выходит, что и сама она, вполне вероятно, самая настоящая графиня. Конечно, если верить выжившей из ума бабке.

— Он красивый был! — Старуха щербато улыбнулась. — Так мама мне рассказывала. Красивый, черноволосый, с синими-синими глазами. — Она подслеповато сощурилась. — Такими, как у тебя, наверное. Боялись его все, даже Ефимка Соловьев, подручный его. А мама не боялась, рассказывала, что мечтала: вот переменится власть обратно и заживет она хозяйкой в поместье. Да только не вышло ничего. — Старуха снова замолчала, мелко затрясла головой. — Не получилось хозяйкой-то. Чудо в лес ушел, да так и не вернулся, а утром его на гари мертвым нашли.

— А зачем он в лес ночью ходил? — спросила Леся, досадуя, что такая интересная история так бездарно закончилась.

— Зачем? — Старуха посмотрела на нее удивленно, словно потеряла нить разговора. А может, так и было.

— Да, зачем ему было в лес идти? — переспросила Леся.

— За кладом. Клад у него в лесу был спрятан. То, что Шаповаловым раньше принадлежало, еще кое-что. За кладом он пошел, да так и сгинул.

— И все? — Леся не смогла сдержать разочарование. История обрывалась на самом интересном месте.

— Не все. — Старуха хитро усмехнулась, погладила ее по голове. — Перед уходом он матери моей сделал подарок, странный… Совсем для девицы неподходящий. Мама даже обиделась тогда, думала — у него целый ящик с драгоценностями, а он подарил ей какой-то нож.

— Нож?! — Лесе была понятна прабабкина обида. Нож — это тебе не бриллиантовая диадема.

— Сказал: «Храни, Аленка, эту вещицу как зеницу ока. Если я не вернусь, дочке нашей отдашь. Вещица не простая: и защитит, и в нищете не оставит, и врага накажет». Только мама ему не поверила тогда, нож вообще хотела выбросить, но побоялась, что Чудо узнает.

— И защитит, и в нищете не оставит, и врага накажет, — повторила Леся. Ей уже хотелось иметь этот чудесный нож.

— Я помню ту вещицу, — сказала бабка. — Лезвие острое, как жало, а на костяной рукояти вырезан волк. Мама его показала, когда мне исполнилось восемнадцать, но не отдала. Теперь я понимаю, что так оно для меня лучше было.

— Почему?

— Из-за Ефимки, аспида одноглазого! — Бабка нахмурилась. — Как Чудо погиб, так Ефимка и начал к маме захаживать. Сначала она думала, что из жалости к бедной сироте, да только таким, как Ефимка, жалость неведома. Они уже полюбовниками стали, когда Ефимка разговоры про графский клад повел, про то, что отыскать его можно раз в тринадцать лет с помощью особенных заговоренных вещей.

— Ножа? — спросила Леся шепотом.

— Ножа и какого-то ключика. Только вот если нож тебя к кладу выведет, то ключик может клад к себе притянуть, с ним не нужно дожидаться самой темной ночи.

— Какой ночи?

— А той, в которую люди на Чудовой гари мрут как мухи. — Старуха погрозила кому-то невидимому крючковатым пальцем. — Оттого и мрут, видать, что чужое себе хотят присвоить.

— А где они, эти особенные вещи? — Леся, как загипнотизированная, наблюдала за старухиным пальцем. — Бабушка, где их взять?

— С ключом не расставалась молодая графиня, с ней он, наверное, и сгинул. Чудо, когда в лес пошел, графиню с собой взял, так ее с тех пор никто и не видел. Люди разное тогда говорили, но я думаю, ее волки разорвали. В лесу тем летом волков было тьма!

— А нож? — Раз ключик сгинул вместе с графиней, что ж про него спрашивать?!

— Мама Ефимке тогда ничего не сказала. — Старуха ее словно и не слышала. — Но ножик решила понадежнее перепрятать. Это уже в войну было. Немцы стояли в старой усадьбе. Ефимка при их начальнике тогда состоял, прихвостнем фашистским, значит. Маму он к ним определил кухаркой. — Бабка в который раз замолчала. Леся ее не торопила, слушала, запоминала каждое сказанное слово. — Я тогда молодая была, в самом соку девка. Боялась она за меня, не пускала в поместье. Но я иногда приходила, маме на кухне помогала да за Ефимкой присматривала. А он моду взял каждый день на Чудову гарь шастать, да не один, а с немцами. Деревенских в лес не пускали, расстреливали на месте, наши предпочитали не соваться от греха подальше. Мама сразу смекнула, что Ефимка клад ищет для немцев. Да только пустое это было занятие. За все лето они так ничего и не нашли. Фрицы зверели, Ефимка тоже. Во всех своих неудачах стал маму винить, бить ее начал, меня грозился убить, если она не расскажет, как Чудово золото отыскать, если не отдаст ему нож.

— Вот сволочь! — Леся этого поганца ненавидела уже всем сердцем, и так же, всем сердцем, желала, чтобы загадочный Чудо встал из своей сырой могилы и поквитался за страдания Лесиной прабабки.

— Наши уже совсем близко были, когда мама решилась. — Бабка теперь говорила очень тихо, чтобы ее услышать, Лесе пришлось над ней наклониться. — Слыхала небось, Алеська, что кто-то немецких солдат в конюшне сжег, а офицеров отравил? — спросила она.

Леся кивнула, учитель истории им что-то такое рассказывал.

— Про солдат ничего не скажу, а офицеров это она отравила. Хотела всех разом, с Ефимкой-упырем и главным ихним, да не получилось. Ефимка сторожкий был, как лис. Такого просто так не отравишь. Я тебе, Леська, вот что скажу, — и без того тихий шепот упал до едва различимого. — Это он ее застрелил, маму мою. Но и сам недолго землю топтал, прирезали его через год в лесу. Как бешеную собаку прирезали.

— А нож? — Прабабку Алену было жалко, но информация, касающаяся ножа, казалась Лесе очень важной. — Где этот нож, бабушка?

— Какой нож, Алеська? — Старуха глянула на нее пустым взглядом.

— Нож, который Чудо твоей маме подарил, который помогает клад искать.

— Не знаю. Перепрятала его мама куда-то, а куда, рассказать не успела.

От бессильной злости руки сами сжались в кулаки. Дура! Старая дура! Как можно было не сказать о самом главном?! Это ведь ее нож! Ее по праву рождения!

Голос бабки остановил Лесю у двери:

— А ты не убивайся так, Алеська. Такие вещи своих хозяев знают и сами их находят. Если нож твой, он к тебе вернется.

После того разговора Леся не на шутку увлеклась историей, а в частности историей края и рода Шаповаловых. Своего рода! Она была умной, наука давалась ей легко. Одна за другой распахивались перед ней запертые двери. Но одна маленькая потайная дверца по-прежнему оставалась закрытой. Никто не мог рассказать, что случилось в здешнем лесу июньской ночью тысяча девятьсот восемнадцатого года. И нож не спешил вернуться к законной хозяйке. Обманула бабка!

Леся многого добилась, в неполные тридцать защитила диссертацию. Ее звали в область преподавать в университете, перед ней раскрывались чудесные карьерные перспективы, а она продолжала прозябать в этой дыре, не теряя надежды на чудо.

И удача ей улыбнулась! Известие, что поместье арендовал Степан Тучников, олигарх, чудак и меценат, всколыхнуло всю округу. Когда Лесе предложили поучаствовать в реставрации старого дома, она почти не удивилась. Судьба готовилась распахнуть перед ней самую последнюю потайную дверь.

А потом она нашла свой нож! Или все-таки это нож ее нашел, как и обещала бабка?..

Лже-Шаповалов, Леся уже тогда знала, что этот напыщенный индюк ничего общего не имеет с ее предками, не желал восстанавливать камин. Слишком много волокиты, слишком много грязи. Леся настояла. Завернутый в цветастый платок нож она нашла среди груды битого кирпича. Он был именно таким, каким она его себе представляла. Особенная, очень особенная вещь! Ее вещь!

Той же ночью ей приснился сон. Она стояла в самом центре гари, босыми ногами чувствуя, как шевелится и оживает еще не остывшая после пожара земля, без страха, лишь с отстраненным любопытством наблюдая, как прорастает из пепла черный гроб.

Он был красив дьявольской красотой! Ее давно умерший прадед, тот, кого боялись не только при жизни, но и после смерти.

— Другую звал, а пришла ты. — Он смотрел на Лесю своими синими глазами строго и, кажется, осуждающе.

— Дедушка! — Он был немногим старше ее, и это наивное «дедушка» прозвучало по-детски глупо.

— Дедушка, значит… — Он усмехнулся, зачерпнул из гроба горсть самоцветов, пересыпал из ладони в ладонь, и Лесе вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он погладил ее по голове, пусть даже рассеянно-снисходительно, как гладят собаку. — Ну, вижу, не откажешься мне помочь.

— Нет! — Как он мог усомниться? Неужели не понимает, что она жизнь за него отдаст?!

— Не похожа ты на Алену. — Щеки коснулась холодная ладонь, и от прикосновения этого холод расползся по всему телу. — А вот она — вылитая Зоя! Забавно получилось, ты за меня жизнь готова отдать, а нужна мне только она.

— Кто? — Губы леденели, слова превращались в облачка пара.

— Потом. Скажу, как придет срок. — Небрежный взмах рукой, и Леся падает в холодный, точно снег, пепел, задыхается, замерзает, просыпается…

Она очнулась ранним январским утром посреди Чудовой гари, припорошенная смешанным пополам с пеплом снегом, не чувствующая себя от холода. Той зимой она сильно болела, ночная прогулка к гари закончилась воспалением легких, но Леся знала — все это не зря. Он признал ее своей, взял под свое покровительство.

А в начале весны в поместье окончательно поселился Степан, и старый дом словно пробудился от долгой спячки. Степан Лесе нравился. Им всегда было о чем поговорить, они оба понимали толк в особенных вещах и любили историю. Несколько раз Леся пыталась показать ему свой нож, но в последний момент останавливалась, не решалась доверить чужому человеку такую тайну.

Вокруг Степана всегда вились женщины. Их было три, и каждую из них Леся ненавидела. Лену за то, что та, обычная провинциальная докторша, вдруг, ни с того ни с сего, стала его личным врачом. Когда в лесу нашли убитым Максима Суворова, Леся даже обрадовалась, на какое-то время Лене стало не до Степана.

Оставалась еще холодная, неизменно вежливая и неизменно подозрительная Алекс. Секретарша держала под контролем всех в доме. Леся поняла это сразу, с первого взгляда. Алекс тоже был нужен Степан, ей он верил безоговорочно, отвлекаясь на ее зов, оставлял Лесю на середине разговора.

Но больше остальных она ненавидела Ангелину. Эту рыжую выскочку, решившую, что сорвала джек-пот. За то, как по-особенному смотрел на нее Степан, за то, что делил с ней ночи.

Была ли это любовь? Нет! Просто ей, урожденной графине, был нужен подходящий мужчина. Степан подходил, кажется…

Волки пришли в конце мая. Леся шла к гари, когда натолкнулась на того старика. Он ее не узнал, но Леся ничего не забывала. Не забыла она и твердые, пахнущие махоркой пальцы, путающиеся в ее волосах, и злой шепот: «А ну, пошла отсюдова, шмакодявка!» В далеком детстве этот самый старик не пустил ее на территорию поместья, только тогда в руках у него было ружье, а сейчас обычная палка.

Избавляясь от нахлынувшей ярости, Леся крепко зажмурилась. Когда она открыла наконец глаза, в руке у нее был нож, а вокруг плотной стеной стояли волки. Она не испугалась. Отчего-то сразу поняла, чье это воинство и кому оно станет служить. В мозгу яркой молнией вспыхнула и исчезла картинка: «До смерти напуганный старик отбивается от зверя». Словно получив приказ, один из волков сорвался с места, а через минуту Леся услышала отчаянные крики и улыбнулась. Нож окончательно ей доверился, признал своей хозяйкой. Нож помогал ей управлять волками, и во власти этой была особенная сладость, как будто в подарок она получила волшебную палочку.

А потом в поместье нагрянули друзья Степана, и Леся поняла, что готовится что-то очень важное. Приближение еще одной самой темной ночи она теперь чувствовала так же остро, как эти четверо. Они не нравились ей все вместе и каждый по отдельности, не нравились уже одним тем, что посмели потревожить Его покой.

В тот раз созывать волков пришлось очень долго. Лесе никак не получалось представить окончательную картинку. Убивать незваных гостей она не хотела, только лишь напугать и прогнать с гари. В конце концов, у нее получилось заставить волков выть. От этого воя жутко становилось даже ей самой. А потом грянул гром, началась гроза, и помощь волков не понадобилась.

Тот раз Леся вымокла до нитки и едва успела переодеться в сухую одежду, когда они вернулись в поместье. К ее огромному удивлению, они не выглядели напуганными. Это мальчишеское бесстрашие сулило всем очень большие проблемы. С этим нужно было что-то делать. Чудо Лесе больше не снился, и она решила действовать на свой страх и риск. Начать стоило с друзей Степана, но она начала с Ангелины.

Волки не желали идти к воде, как Леся их ни заставляла. Оглядывались, огрызались. Если бы не нож в ее руке, разорвали бы ее в клочья. Но она своего добилась. Почти…

Лже-Шаповалов появился так некстати! Лже-Шаповалов и Дэн с Матвеем. А ей не хватило опыта и сил, чтобы одним махом разобраться со всеми. Волков пришлось отпустить…

А потом ей оказали честь, взяли в команду, и она многое узнала из того, что знала эта неразлучная четверка. Узнала про Лешака, узнала про девчонку с дурацким именем Ксанка. Про то, что девчонку убили тринадцать лет назад, в Макеевке знал каждый, но никто даже не догадывался, за что ее убили и кем она была на самом деле. Леся тоже не догадывалась, пока не услышала о почти портретном сходстве Ксанки с Зоей Шаповаловой. И Он ждал кого-то другого, не ее, Лесю! Хорошо, что Ксанка мертва, не придется ни с кем делить Его любовь.

Леся недолго тешила себя этой мыслью. Ровно до тех пор, пока не услышала разговор Дэна с Василием. Дэну понадобились старые Ксанкины вещи, все до единой, и взгляд у него был особенный, словно он снова обрел надежду.

Алекс она заподозрила в тот же день, когда увидела, как та заталкивает в багажник своей машины канистру с бензином, как только узнала, что подожженный кем-то дебаркадер выгорел дотла. Алекс что-то спешно уничтожила. Что-то, что сухим протокольным языком называлось уликами. Что-то, что нашли, но не успели забрать с дебаркадера Дэн с Матвеем. Алекс, чопорная американская девица с куском льда вместо сердца! Зачем?!

Ответы на все вопросы нашлись очень быстро. Нужно было лишь разговорить Василия, и все сразу стало на свои места, пазлы из обрывочных разговоров и неясных образов сложились в почти четкую картинку. На самом деле Ксанку звали Александрой… Алекс была рядом с Василием, когда тот обещал Дэну найти старые Ксанкины вещи, а потом вдруг загорелся никому не нужный дебаркадер, и в глазах Дэна появился особенный свет, будто он обрел потерянную надежду.

Ксанка-Ксандра-Александра-Алекс… Восставшая из мертвых девчонка, сменившая внешность, фамилию, гражданство, но оставившая имя. Та, которую ждал Он… Уже за одно это Лесе хотелось ее убить, затравить волками. Разорвать в клочья, уничтожить! И она попыталась.

Алекс не боялась ночного леса. Алекс, так же, как и ее саму, тянуло к гари. Лесе нужно было лишь пойти следом и призвать свое серое войско.

У нее ничего не вышло… Волки, вместо того чтобы нападать, ластились к Алекс, как щенки, не слушались команд, огрызались на Лесю. Нож не помогал.

— Не смей! — Хлесткий, как удар кнута, голос раздался прямо в голове.

Леся застонала от боли, упала на колени у самой границы гари.

— Не смей ее трогать! Она нужна мне живой!

— Она ненавидит тебя! — Ей хотелось закричать на весь лес, но не получилось.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — Над гарью заклубился зеленый туман. — Она нужна мне.

— А я?..

— А ты поможешь мне ее получить. — Туман удавкой захлестнулся на шее, так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. — Я знаю, она попытается меня убить, но ты ей не позволишь.

— Как? — Дышать становилось все труднее.

— Ей нужен ключ. Только с помощью ключа она сможет добраться до меня раньше срока, до того, как я получу полную власть над тьмой. В самую темную ночь ей со мной не справиться, но она попробует сделать это раньше.

— Я знаю…

— Найди ключ!

— Какой?

— Вот такой…

Щупальца тумана разжались, принялись сплетаться в затейливый узор, пока не превратились в ключ, похожий на трилистник.

Леся улыбнулась. Она знала! Она видела этот ключ раньше!

— Лучше бы на ее месте была ты. — Голос теперь ласкал, и туман тоже ласкал, оседал росой на щеках, смешивался со слезами.

— Да, я хочу на ее место! — Леся почти кричала.

— Но знак есть у нее, и она последняя из меченых. Ее смерть — залог моей жизни, а ты мне поможешь. Слушай…

Леся решила, что оставлять Дэна в живых не станет. Пусть той, другой, отнявшей у нее Его любовь, тоже будет больно. Надо лишь выбрать правильный момент. Момент подвернулся во время барбекю. Дэну вздумалось прогуляться по лесу. Одному!

Он оказался крепким орешком, он сражался за свою никчемную жизнь со звериной яростью. Но волк, самый сильный, самый умный из стаи, все равно добрался бы до его горла. Леся уже чувствовала горький вкус крови во рту, когда расстановка сил изменилась. Волк — ее волк! — погиб, напоровшись на нож, а остальных отозвали! Алекс, оказывается, тоже держала ситуацию под контролем, оберегала того, с кем даже не собиралась оставаться, кого бросила тринадцать лет назад так же, как бросила Его. Лесе хотелось завыть от бессильной ярости, самой закончить то, что не закончили волки. Нож просился в дело, но она удержалась. У нее уже было то, что сделает Его счастливым. На ладони зеленой искрой блеснул медальон в виде ключа. Ей оставалось лишь следовать полученным инструкциям. В самую темную ночь Он наконец возродится в молодом, пусть даже и женском теле, и она будет рядом с ним в этот чудесный момент. Она получит все, что захочет. Он так обещал!

Дмитрий. 1970 год

Накануне самой темной ночи Лизе должно было исполниться тринадцать. Смышленая, смешливая, ясноглазая девочка — его отрада, маленький человечек, не позволяющий ему озлобиться, окончательно возненавидеть людей. Она была самой умной в школе, ее должно было ждать блестящее будущее, если только он сумеет ее защитить. Лизе придется уехать как можно дальше.

Самым разумным было бы забрать девочку и уехать вместе с ней, но гарь его не отпускала, привязала к этому проклятому месту невидимыми путами, издевалась, морочила. Ничего, на сей раз ему обязательно повезет!

Лиза на целый месяц уехала в Крым в пионерский лагерь. Чего ему это стоило? А почти ничего! За золотое колечко с изумрудом директриса макеевской школы взяла на себя решение всех возможных проблем.

Эта ночь стала для него самой спокойной. Утром на гари нашли двух мертвых деревенских мужиков, но своей вины он в том не видел. Если Чудо и совершил лиходейство, то на сей раз без его помощи…

Алекс

Самую темную ночь Ксанка помнила смутно. Последнее, что осталось в ее памяти перед тем, как наступило забытье, было перекошенное болью и яростью лицо старика, нож с рукоятью в виде вепря в его руке, боль в порезанной щеке и, кажется, безысходность… Старик смотрел на нее ярко-синими глазами. Даже в темноте Ксанка видела, какие они по-молодому яркие, а по его исполосованному рубцами и шрамами лицу катились слезы.

— Прости меня, моя девочка, я не могу иначе, я спасаю твою душу.

Ксанке хотелось кричать, но сил оставалось лишь на то, чтобы молча смотреть.

— Он все равно до тебя доберется… Он почти до тебя добрался. Я должен, Сашенька. — Шершавый палец коснулся щеки в том самом месте, которого уже коснулся нож. — Я боролся, сколько мог. Пытался тебя защитить, но от судьбы не уйдешь. Я старик, ему не нужно мое дряхлое тело, а ты последняя, Сашенька…

Она не понимала, что он говорит. Хриплый голос уговаривал, убаюкивал.

— Не закрывай глаза, смотри на меня. Тебе не будет больно, я обещаю. Прости…

Он не обманул, тот несчастный сумасшедший старик. Когда Ксанка ушла под воду, ей не было больно, ей просто нечем было дышать…

…Ксанка очнулась в кромешной тьме, укутанная в шерстяное одеяло. Ей понадобилось время, чтобы понять, что она на дебаркадере. Наверное, этот факт можно было считать счастливым, если бы руки и ноги ее не были крепко связаны, а рот заклеен скотчем. Ксанка попыталась выпутаться, но узлы были завязаны насмерть. Оставалось ждать и надеяться, что Дэн найдет ее раньше того, кто запер ее здесь.

Ждать пришлось долго. Ксанка потеряла счет времени. Она дремала, когда услышала звук шагов, вздрогнула, вжалась спиной в фанерную стену, приготовилась защищаться.

Первыми она увидела тяжелые армейские ботинки, затем пятнистые камуфляжные штаны и тельняшку. Она знала только одного человека, который одевался подобным образом, человека, для которого дебаркадер был вторым домом.

Дядя Саша Турист остановился напротив Ксанки, посмотрел сверху вниз. Именно в этот момент она потеряла надежду на спасение.

— Прости, что я так долго. Пришло время поговорить, — сказал он и отклеил от ее лица скотч.

Ей не хотелось разговаривать, ей хотелось пить и есть, а еще больше ей хотелось к Дэну.

— Понимаю тебя. — Турист придвинул к лежаку старый табурет, уселся, упершись локтями в колени. Теперь, когда он был так близко, Ксанка могла видеть выражение его лица. В лице его не было ни намека на злость, одна лишь вселенская усталость. — Тогда позволь мне все тебе объяснить, Александра. Рассказ получится долгим, но ты потерпи. Хорошо?

Она молча кивнула в ответ. Можно подумать, он оставил ей выбор…

— Я много раз представлял себе этот разговор. — Турист протянул руку, словно желая погладить Ксанку по голове, не передумал, вздохнул. — А сейчас вот не знаю, с чего начать. Давай с главного. Ты знаешь, что твои родители не родные тебе, Александра?

Она не знала, но где-то в глубине души с малых лет понимала, что любящие родители должны быть другими. Значит, не родные…

— Ты очень особенная девочка, Александра. — Турист улыбнулся. — Твоя мама тоже была особенной. Твою маму звали Лизой, Лизой Серовой. Она жила тут поблизости, в доме человека, которого местные жители называли Лешаком. Лешак, Дмитрий Серов, был дедом Лизы и твоим прадедом. Он тоже был очень особенным человеком.

Ксанка усмехнулась. Да, ее прадед был очень особенным человеком, он хотел ее убить!

— Все не так, как кажется на первый взгляд. — Турист, похоже, читал ее мысли. — Я объясню, ты потерпи. Он любил вас, тебя и твою маму. Он любил вас больше всех на свете и поклялся вас защищать.

Любил-убил… Интересная рифма. Не шекспировская, но все равно интересная.

— Лиза, твоя мама была очень умной, но помимо острого ума у нее имелись и другие способности. Она владела телекинезом. Этот дар проявился в подростковом возрасте и с каждым годом набирал обороты. Он пугал твою маму, не поддавался контролю. С тобой ведь тоже случалось что-то подобное, Александра? — Турист смотрел на нее очень внимательно. — Власть над вещами, животными, природными явлениями. Так?

Она кивнула. Турист вздохнул, словно хотел услышать совсем другой ответ.

— Лиза уехала учиться в Москву, — сказал он после недолгой паузы. — Поступила в институт, устроилась лаборанткой в НИИ. Вернее, это я ее устроил, в то время я курировал один проект. Это теперь неважно. Проект спонсировали военные, я и сам носил погоны. Так часто бывает, когда крупнейшие научные разработки идут рука об руку с интересами безопасности страны. Долгое время я считал твою маму славной девочкой, славной и обыкновенной. Все изменилось в одночасье. У одного из сотрудников лаборатории сдали нервы. Когда приходится работать в условиях жесткого прессинга, такое иногда случается. Он бросился на меня со скальпелем на глазах у Лизы. Наверное, я бы смог увернуться, уклониться от удара, если бы тот человек стоял передо мной. Наверное, даже в сложившейся ситуации я сумел бы что-нибудь предпринять, но меня опередили. Когда я обернулся на крик, тот человек был впечатан в стену невидимой, но очень мощной силой, все электроприборы в лаборатории словно сошли с ума, а твоя мама выглядела странно, не как молодая девчонка, а как прожившая долгую жизнь женщина. Она спасла меня, но так и не смогла объяснить, как у нее это получилось. — Турист замолчал, устало прикрыл глаза. — Мы начали встречаться. — Его голос звучал глухо. — Тайком, украдкой от всех. Там, где я работал, не приветствовались подобные отношения. Там не приветствовалось все, что выходило за рамки устава. Понимаешь, Александра?

Она не понимала про неуставные отношения, но точно знала, что он скажет дальше. Это было как вспышка, как озарение.

— У нас все было хорошо. Во всяком случае, в то время мне так казалось. Мне прочили блестящее будущее, ближайшие карьерные перспективы представлялись более чем радужными, но ни любовнице, ни даже жене в этих планах, увы, не было места. Лиза понимала это не хуже меня. Однажды я вернулся из загранкомандировки и не нашел ее дома. Она ушла, не оставив даже прощальной записки. Я нашел ее довольно быстро, уже тогда у меня было достаточно связей и влияния. Я приехал в Макеевку, разыскал школу, в которую устроилась работать Лиза, но поговорить с ней по душам у меня так и не получилось. Она сказала, что полюбила другого, что я не нужен ей больше. Она сказала мне много злых и обидных слов, и я ушел. Просто вычеркнул ее из своего сердца и своей памяти. И только спустя годы понял, что она всего лишь пыталась не быть мне обузой, не хотела обрубать мне крылья.

«Ты ушел, а у Лизы родилась дочка, которую она назвала твоим именем! — хотелось закричать Ксанке. — Ты ушел, так и не докопавшись до правды!»

— У меня было все: власть, влияние, деньги. Я был почти счастлив. До тех пор, пока однажды не зашел в тот самый НИИ, который когда-то курировал, и не увидел в его стенах девочку, как две капли воды похожую на мою Лизу. Наверное, ты не помнишь меня, Александра?

Она помнила. В том году ее отношения с отцом стали особенно напряженными. В том году мама впервые заговорила о консультации у хорошего психиатра. Хороший психиатр работал в том самом НИИ. Вопреки ожиданиям родителей, он не нашел у Ксанки серьезных отклонений.

— Переходный возраст, особенности характера! — сказал он и погладил Ксанку по голове, а потом вдруг расплылся в подобострастной улыбке, которая предназначалась зашедшему в кабинет высокому поджарому мужчине в строгом костюме.

Мужчина кивнул психиатру, ощупал Ксанку внимательным взглядом, едва заметно улыбнулся. Тот мужчина в сшитом на заказ костюме, с дорогими часами на широком запястье, мало чем напоминал нынешнего Туриста, но, без сомнения, это был именно он. Ксанка должна была вспомнить его раньше, но не вспомнила.

— Ты меня узнала. — Турист улыбнулся. — А я узнал в тебе свою Лизу. Остальное было делом нескольких дней. Ты сдавала анализы в тот свой визит к врачу. Я сделал тест на отцовство, затребовал дело о твоем удочерении.

Он говорил спокойным, почти будничным тоном, но Ксанка видела, он очень волнуется.

— Моя мама утонула в затоне, — сказала она, глядя прямо в глаза своему отцу.

— Да. Тринадцать лет назад в самую темную ночь. Ты тоже там была. Вас нашел Лешак: мертвую Лизу на дне затона, а тебя, плачущую, на берегу.

— Я ничего не помню.

— Ты была тогда еще слишком маленькой. Это даже хорошо, что ты ничего не запомнила.

— Ее убили?

— Нет. Она убила себя сама, добровольно ушла из жизни. Я долго не мог понять, зачем она это сделала, но сейчас мне кажется, я нашел ответ.

— Почему?

— Я расскажу тебе позже, а сейчас вот покушай и выпей. — Турист протянул ей бутерброд и армейскую фляжку с горячим чаем, глянул на ее связанные руки, вытащил из кармана перочинный нож. Его правая рука была забинтована, Ксанка только сейчас это заметила.

Освободившись наконец от пут, она потерла занемевшие запястья, откусила от бутерброда, сделала большой глоток чаю. Чай был вкусный, цветочно-медовый.

— После гибели твоей мамы твой прадед решил, что для тебя будет безопаснее жить в другом городе, подальше от этих мест. Маргарита, твоя приемная мать, в то время работала учительницей в макеевской школе, они были дружны с Лизой. Насколько вообще возможна дружба между такими разными женщинам. Лешак предложил Маргарите и ее мужу выгодную сделку: огромную по тем временам сумму за то, что они удочерят тебя и переедут в другой город. Тогда это решение казалось ему единственно верным.

— Он ошибался, — сказала Ксанка, делая еще один глоток из фляжки. — Это было неправильное решение.

— К сожалению, он понял это слишком поздно. От судьбы не уйдешь. Твои приемные родители оказались никчемными людьми. Мало того, они привезли тебя в Макеевку в самый неподходящий момент, накануне самой темной ночи.

— А вы? Что делали вы?

— Саша, мне будет приятно, если ты станешь обращаться ко мне на «ты», — сказал ее настоящий отец, и голос его дрогнул.

— Хорошо, как скажешь. — Она кивнула, прислушиваясь, не родится ли в душе хоть какое-нибудь чувство, но так ничего и не почувствовала.

— Когда я узнал, что у меня есть дочь, я ушел в отставку и приехал в Макеевку, чтобы переговорить с твоим прадедом. Мне стоило немалых сил, чтобы заставить его просто выслушать меня. Он очень сложный человек.

— Он хотел меня убить, — повторила Ксанка, вспоминая слезы на морщинистых стариковских щеках.

— Он любил тебя, но ему казалось, что выбора нет, что так будет лучше.

— Для меня?

— Для твоей бессмертной души, — сказал отец очень серьезно. — Иногда смерть — это единственный возможный выход.

— Но я все еще жива. — Ксанка коснулась уже запекшейся раны.

— Я попытаюсь найти другой выход. — На лице отца мелькнула едва уловимая тень. — Но должен признать, официально ты в самом деле мертва. Твое тело скоро достанут из реки, и твои приемные родители опознают в нем свою дочь Александру. Девочка, с этого момента в твоей жизни начинается новый этап. — Все-таки он коснулся ее спутанных волос, торопливо и ласково одновременно.

— Чье тело найдут в реке? — спросила она, холодея от смутного предчувствия.

— Другой девушки. Она умерла своей смертью меньше суток назад. Не волнуйся, ради твоего спасения мне не пришлось ее убивать… — отец запнулся.

— А Лешак? — Холод внутри не мог унять даже горячий чай.

— Его я убил, — сказал отец твердо. — Если бы я этого не сделал, он бы убил тебя, я не мог этого допустить. Я присматривал за тобой, дочка, оберегал…

— Что не так с моей душой? — спросила Ксанка, крепко зажмурившись. — Что со мной не так?

— Ты особенная.

— Я это уже слышала.

— Мне трудно об этом говорить, мне даже поверить в это до сих пор тяжело, но твой прадед утверждал, что виной всему Чудо, человек, которого сто лет назад заживо сожгли в этом лесу.

— Чудо?

— Да, он был отцом Лешака и твоим прапрадедом. Он очень опасен, Саша.

— Был.

— Был и есть. Все очень сложно и странно. Ты мне не поверишь. Иногда я сам себе не верю.

— Я попробую поверить, — пообещала она. — Расскажи!

Отец говорил, а она старалась поверить. Картинки из далекого прошлого вставали перед внутренним взором — яркие, почти осязаемые. Женщина, парящая над землей в столбе зеленого света. Босоногая, простоволосая — графиня Зоя Шаповалова, ее прапрабабушка. Черный гроб с истлевшими костями. Высокий старик, высыпающий на ладонь серый, похожий на пепел порошок. Ясноглазый мальчик, завороженно наблюдающий, как мечется, объятый пламенем, привязанный к дереву человек. Все те же кости, но уже полыхающие белым огнем. Все та же женщина, но уже мертвая, с раскроенной лошадиным копытом головой. Все тот же мальчик, но обгоревший, изуродованный до неузнаваемости. Привязанное к дереву мертвое тело. Растерянно мечущийся по пепелищу старик, и медальон, ее медальон, на шее у полумертвого мальчика — ее прадеда. Теперь она знала, что случилось самой темной ночью…

— Он хотел воскресить свою мать, — голос отца разрушил страшное видение. — Приготовил для ее черной души тело Зои Шаповаловой, а когда у него ничего не вышло, он ее убил.

— Его тоже убили. Мой прадед и тот старик, настоящий Лешак.

— Убили, но, не думал, что когда-нибудь скажу такое, не до конца. Спустя тринадцать лет он восстал из мертвых, чтобы отомстить. Он убил Машу, жену твоего прадеда.

— Как?!

— Вселился в тело своего сына самой темной ночью, на время перехватил контроль. Ты можешь представить, каково это — узнать, что ты своими собственными руками убил самого любимого человека? Это страшно, Александра! Это может свести с ума.

— Он сошел с ума той ночью?

— Нет. Я думаю, нет. Но что-то все равно в нем изменилось. Пусть не Чудо, а самая темная ночь завладела его душой и сердцем.

— Чудо попытался еще раз? — Ей не хотелось слышать ответ, но она должна знать правду. — Попытался захватить его тело?

— Нет. Твой прадед, он был особенным, очень сильным, и с каждым годом становился все сильнее. С таким сложно совладать даже Чуду, а попыток у него оставалось не так уж и много. Ему нужен был кто-то одной с ним крови, но не такой сильный, как Лешак, тот, кого можно было подчинить своей воле. Ты понимаешь меня, Александра?

— У Лешака был ребенок?

— Дочь Анна. Летом пятьдесят седьмого в самую темную ночь она повесилась на дереве, у которого сожгли Чудо.

— Это он ее убил?

— Да, ему хотелось жить не раз в тринадцать лет бесплотным духом, а жить вечно в крепком, здоровом теле из плоти и крови.

— В теле Лешака, моего прадеда?

— Да. Особая кровь, особые способности, особая метка. У тебя она тоже есть, вот тут. — Отец коснулся Ксанкиной шеи. — Вы одной с ним крови, вы могли бы стать сосудом для его души, но твой прадед оказался ему не по зубам, а вот Анна… Она была несчастной слабоумной девочкой, ее манила гарь, как манит огонь неразумного мотылька.

— У нее тоже был этот особый знак? — Ксанка дотронулась до своей шеи.

— У нее не было, но она все равно могла слышать его зов и не могла ему противиться. Он заставил ее убить себя, тем самым наказывая за неповиновение ее отца.

— А мою маму? Мою маму он тоже заставил?

— Нет, это было ее собственное решение.

— Зачем? Зачем ей было убивать себя? Ведь у нее была я!

— Она тоже слышала его зов, ее тоже манила гарь, и у нее был знак.

— Он попытался вселиться в мою маму той ночью? — догадка обожгла огнем.

— Да. — Отец кивнул. — Она предпочла умереть, чтобы не стать безмозглой куклой. Она была очень сильной и очень решительной.

— А я? — Ксанка уже знала ответ, видела его на дне синих глаз Лешака, своего прадеда.

— Ты должна была стать следующей, Александра. Ты — последняя из рода. Этой ночью он заманил тебя на гарь, но что-то пошло не так. Я думаю, дело в этих парнях, твоих друзьях. Они ему помешали.

— Они тоже были на гари?!

— Да, считай, тебе повезло. Ребята спасли твою жизнь.

— А сами?

— С ними все в порядке, не надо волноваться.

Все в порядке! Только сейчас Ксанка смогла вдохнуть полной грудью, только сейчас разжались тиски, сжимавшие ее горло. Дэн жив, а это значит, что все у них будет хорошо.

— Я виноват. — Отец рассматривал свою забинтованную руку. — Я присматривал за тобой все эти дни, а этой ночью едва не потерял.

— Он хотел меня убить, чтобы я не досталась Чуду? — спросила она шепотом. — Он плакал, когда убивал меня.

— Он любил тебя, Александра, и он не видел другого выхода. Я не думал… Я даже помыслить не мог, что он решится на такое. Он говорил про какой-то план. Если бы я только знал, что это будет за план…

— Но ты ведь спас меня. — Ксанка хотела утешить этого незнакомца, который в одночасье стал ей родным человеком, но она не знала, как это сделать.

— Я едва не опоздал. Ты была уже без сознания, когда я вытащил тебя из реки. Лешак запер меня здесь, на дебаркадере, чтобы я не смог ему помешать. Я выбрался. Разбил иллюминатор. — Отец снова посмотрел на свою забинтованную руку. — Я искал тебя и в лесу, и на этой проклятой гари, а когда нашел, оказалось, что время почти вышло. Мне пришлось его убить, Александра. Иначе он убил бы тебя. — Отец коснулся ее руки, нахмурился. — Ты ледяная! Допивай скорее чай.

Ксанка кивнула, залпом осушила фляжку. Ей не стало теплее, но в голове появилась приятная легкость.

— Я хочу к Дэну, — сказала она, до самого подбородка натягивая одеяло. — Когда я смогу его увидеть?

— Александра, — отец вздохнул, — мы должны уехать.

Она понимала, разлука неизбежна, но они должны поговорить, сказать друг другу «до встречи».

— Для всех ты умерла. — Голос отца доносился словно издалека. — Дэн и остальные ребята считают, что ты утонула в затоне. Я понимаю, это тяжело, но так будет лучше для вас обоих. Боль пройдет, моя девочка. Очень скоро у тебя начнется совсем другая, новая жизнь. Обещаю!

Дэн считает, что она умерла… Мысль была ленивой и вялой, как снулая рыба. И сама Ксанка с каждой секундой становилась все более вялой, равнодушной, почти бездушной. Голова налилась свинцом. Чтобы не упасть, Ксанка прижалась затылком к стене.

— Ты устала. — Щеки коснулась ладонь отца. — Поспи. Мне нужно завершить кое-какие приготовления, и мы уедем из этого проклятого места навсегда. Спи…

Дебаркадер неспешно покачивался на волнах, превратившись в огромную колыбель. Лицо отца растаяло в темноте, следом исчезли звуки его шагов. Она должна поспать, а потом она уедет навсегда… Она уедет, а Дэн будет думать, что она умерла…

У Ксанки почти не осталось ни сил, ни решимости. Их отнял у нее коварный отцовский чай. Еще чуть-чуть — и ее самой не станет. Ей нужно спешить!

Жгучая боль в порезанной щеке ненадолго привела ее в чувство. Указательный палец был липким от крови. Кровь вместо чернил, палец вместо пера — вот такая прощальная записка…

Ксанка хотела написать Дэну, как сильно она его любит, хотела сказать «спасибо» и «прощай», но крови и сил хватило лишь на то, чтобы вывести на шершавых досках лежака «127». Если он когда-нибудь увидит эту ее записку, то поймет, что писала ее именно она.

А потом Ксанка уснула, погрузилась в черное безвременье. Из раны на ее щеке продолжала медленно сочиться кровь…

Отца Александра возненавидела в тот самый момент, когда поняла, что он все решил за нее, не оставил ей выбора. Он перекроил наново ее жизнь. Новая страна, новые документы, даже лицо ее теперь было новым.

В рану попала инфекция, к тому времени, когда отец показал Ксанку врачам, она уже не узнавала свое отражение в зеркале. Обезображенное, распухшее лицо, белесые, точно припорошенные пеплом волосы. Самая темная ночь превратила ее в седую, не желающую жить и бороться уродину.

Понадобилась не одна пластическая операция, чтобы ее лицо больше не пугало окружающих. Отец сражался за ее здоровье и ее красоту в одиночку. Александре было все равно, она хотела обратно в Россию, она хотела к Дэну. Он снился ей почти каждую ночь, и только лишь эти наполненные светом и любовью сны позволили ей не сойти с ума от тоски и безысходности. Однажды Александра попыталась поговорить с отцом. Ей нужен был всего лишь адрес Дэна.

— У меня нет интересующей тебя информации, Алекс. — Здесь, в Штатах, отец называл ее не Александрой, не Ксанкой, а холодным именем Алекс. — Я не могу тебе помочь, но, уверяю тебя, с твоими друзьями все хорошо.

Она не верила. Дэну не может быть хорошо без нее. Ему так же плохо, как и ей.

— Все пройдет, — из года в год обещал ей отец, но ни боль, ни отчаяние не проходили. И Алекс поклялась, что научится добывать необходимую информацию самостоятельно, без посторонней помощи. Она многому научится, станет смелой и ловкой, вернется на родину и найдет своего Дэна. Теперь каждый вечер перед сном она представляла, каким он стал, что они скажут друг другу, когда наконец встретятся, как они будут счастливы вместе.

Отец поощрял все ее начинания и увлечения, радовался ее успехам, делился опытом. Наверное, Алекс могла бы пойти по его стопам, если бы захотела. Она свободно говорила на пяти иностранных языках, хорошо стреляла, разбиралась в компьютерах получше некоторых хакеров. Она была умна, образованна, красива и… несчастна, потому что все еще хотела вернуться в Россию.

— Тебе нельзя туда возвращаться, Алекс! — На все ее вопросы у отца был один-единственный ответ. — Это очень опасно. Как же ты не можешь понять!

Она не понимала. Она выросла, повзрослела. Она даже научилась управлять своей силой. С теми навыками, что у нее есть, она не пропадет нигде и никогда.

— Он убьет тебя. — Отец оставался непреклонен. — И это в лучшем случае, Алекс!

— Он не сможет!

— Твоя мама думала так же!

— Хорошо. — Она была готова идти на компромиссы. — Я не поеду в Макеевку. Позволь мне только увидеть Дэна.

— Ты его увидишь. — Отец сдался неожиданно легко, сердце взволнованно екнуло. — Только для этого тебе не нужно никуда ехать. — Он выложил перед Алекс веер фотографий.

…Он почти не изменился. Нет, он стал совсем взрослым! Настоящий мужчина. Рядом с таким любая женщина будет чувствовать себя счастливой. Такой же счастливой, как эта изящная брюнетка в подвенечном платье…

— Он женился этим летом. — В голосе отца слышалась жалость. — И я не могу его в этом винить. Для него ты давно умерла.

— Да, я для него умерла…

Так отчаянно, так безутешно Алекс не плакала никогда раньше, а выплакавшись, она поклялась себе, что это будут последние слезы в ее жизни. Она уехала в Бостон, не прощаясь, оставляя в прошлом боль, надежды и отца. Уже в который раз она начала новую жизнь…

Дмитрий. 1975–1983 годы

Лиза рвалась в Москву, и ее решение учиться в столице он поддерживал всем сердцем. Где угодно, лишь бы подальше от этого проклятого места. Внучка писала ему исправно, каждые две недели. Он скучал по ней, но был почти счастлив. Он нашел выход, однажды ему уже удалось обмануть судьбу.

Лиза приехала на каникулы. Не на все лето, как он надеялся, а всего лишь на две недели. В глазах ее горел особый, знакомый ему огонь. Его маленькая девочка стала взрослой.

Тот подарок был спонтанный, точно в спину кто-то толкнул.

— Лиза, тебе же нравится эта вещица?

Разжать руку с серебряным ключиком было так же тяжело, как и расстаться с ним. Но глубоко в душе крепла уверенность, что вдали от гари амулет станет лишь необычным украшением. Девочки так любят украшения!

— Спасибо, дедушка! — Лиза поцеловала его в щеку. Было видно, что подарок пришелся ей по сердцу.

Он мог бы подарить ей настоящее бриллиантовое колье или серьги с изумрудами. Да что там! Хоть завтра он мог бы купить ей квартиру в Москве! Денег, которыми откупился от него Чудо, хватило бы на несколько жизней. Но он решил начать с малого. Дальше будет видно. Только бы Лиза держалась подальше от гари, только бы не проснулось в ней то, что и даром не назовешь — только проклятьем. Он хотел в это верить, но над левой Лизиной лопаткой ведьмовским клеймом виднелось родимое пятно в виде трилистника, и надежда слабела с каждым прожитым днем.

А потом Лиза вернулась. Решительная, молчаливая, потерянная, беременная… Все повторилось. Уловка не помогла. Судьбу не обманешь…

Его праправнучка родилась зимой. Черноволосая, синеглазая, с крошечным родимым пятном в виде трилистника. Еще одна меченная чужим проклятьем… Лиза назвала дочь Александрой. Имя это всколыхнуло в его душе давно забытые воспоминания, вернуло к жизни яркие и наполненные любовью дни, когда он был молодым графом Шаповаловым и носил совсем другое имя.

Эту девочку он любил как-то по-особенному сильно. Едва ли не сильнее, чем любила ее Лиза. За эту девочку он был готов убить и умереть сам. Такой страшной, такой разрушительной была сила его любви.

Лиза начала меняться, когда до самой темной ночи оставался еще целый год. Теперь она надолго уходила в лес, а когда возвращалась, на одежде ее был пепел…

— Уезжай! Забирай Сашеньку и уезжай отсюда как можно дальше!

Он говорил и вспоминал, как когда-то давно точно так же уговаривал его уехать дед. Все повторялось…

— Я не могу. — Лиза гладила Сашеньку по головке, взгляд ее был отсутствующий. — Это меня не отпускает. Я не могу с этим ничего поделать. Что со мной, дедушка?

И он рассказал. Рассказал все, что знал. Он надеялся, что этот страшный рассказ образумит внучку, заставит ее уехать.

— Я стар, а ему нужно молодое тело. На тебе его знак, Лиза. Уезжай сейчас, пока еще не поздно.

— Уже поздно, дедушка. — Она невесело улыбнулась, поцеловала его в щеку. — Скажи, почему ты до сих пор не уехал?

— Я не мог.

— Вот видишь. Но, обещаю, я буду бороться. Я сильная, дедушка! Просто так ему меня не получить…

…То лето душило жарой, полыхало лесными пожарами. Лето предупреждало — скоро наступит еще одна самая темная ночь.

Он подготовился. Эту ночь он встретит во всеоружии, не позволит злу загубить еще одну невинную душу. Настойка из гарь-травы сделала свое дело. Несколько капель в чай — и Лиза уснула крепким сном. Следом уснула Сашенька. Подложила под щеку пухлые ладошки, улыбалась во сне.

Он вышел из дому, как стемнело, направился к гари. Пришло время встретиться с врагом лицом к лицу. Нельзя позволить этой твари погубить еще и Лизу. Если понадобится, он умрет этой ночью, отдаст свою жизнь за жизнь внучки.

Гарь встретила его темнотой и тишиной. Если бы не необъяснимая внутренняя уверенность, что самая темная ночь случится сегодня, он бы решил, что ошибся.

— Где ты?! — Он переступил границу гари, едва не по колено провалившись в пепел. — Поговорить с тобой хочу! Слышишь?!

Ответом ему стала тишина, тревожная, недобрая, подлая…

Ветер поднялся внезапно, швырнул в лицо пепельный смерч, закружил, завертел, вбивая в землю все глубже и глубже. Не позволяя ни вдохнуть полной грудью, ни вырваться на волю. Гарь убивала его медленно, но неуклонно. Забирала его жертву, ничего не обещая взамен.

— Не тронь! Слышишь меня, Чудо! Девочек моих не тронь! — Крик тонул в шуме ветра, захлебывался от пепла. Он умирал мучительной смертью, но жалел он в этот миг не себя…

Темнота навалилась пыльным овчинным тулупом, придушила, ослепила, уволокла куда-то под землю. Он умер… В который уже раз за свою долгую, никчемную жизнь…

— …Она такая же, как ты. — Темнота пришла в движение, наполнилась злом и раздражением. — Упрямцы! Глупые, никчемные людишки! Я предлагал вам вечную жизнь, а вы отказались…

— Не трогай… — Сил не было даже на слова, умерев однажды, оживать было тяжело. — Отпусти ее.

— Отпусти? Она сама ушла. Глупая девчонка, и ты глупец! Слушай меня! Слушай и запоминай! Я все возьму свое, я приду за последней… И ты не спрячешь ее от меня, потому что ты — всего лишь человек, а я — твоя судьба! От судьбы не уйдешь… А теперь убирайся вон!

Темнота выгнулась, уплотнилась, исторгла из себя его беспомощное тело, разразилась злым смехом.

Он знал, куда идти. Чувствовал каким-то особенным звериным, в самую темную ночь обостряющимся чутьем. Он понимал: случилось непоправимое, он опять проиграл, снова не уберег ту, которую поклялся защищать…

Гарь-трава подвела… Лиза уснула недостаточно крепко, или это Чудо разбудил ее, поманил за собой?.. Пока он умирал на гари, его внучка умирала на ведьмином затоне…

Даже в смерти она была красива, его девочка. Красива, решительна, спокойна. Как он сказал? Ушла сама?.. Лиза сделала свой выбор, она предпочла умереть…

Он стоял по колено в воде, гладил свою девочку по мокрым волосам и выл от бессилия. Наверное, он мог бы уйти следом за Лизой, он уже почти решился, когда услышал детский плач…

Сашеньку он нашел в прибрежных кустах. Маленькую, беспомощную, до смерти напуганную. Сашенька зашлась испуганным криком, как только он попытался взять ее на руки. Кого она видела в этот момент? Его, любимого прадеда, или ей одной ведомое страшилище? Как много она видела? Какие семена посеяла в ее душе эта проклятая ночь?..

— Сашенька, солнышко мое, это я, деда. Не бойся… Все хорошо. Все у нас будет хорошо!

Она продолжала плакать, закрывала лицо перепачканными ладошками, отталкивала его руки. На ее шее висел медальон в виде трилистника, и снять его не было никаких сил…

Сашенька уснула на рассвете, забылась тревожным, перемежающимся криком и плачем сном, а он принял самое сложное, самое взвешенное решение. У него есть еще тринадцать лет, но чтобы следующая проклятая ночь не получила новую жертву, Сашеньке нужно исчезнуть, уехать далеко-далеко. Навсегда!

Это началось два года назад. Тоска, и без того терзающая душу, медленно, но неуклонно становилась просто невыносимой. По ночам Алекс снился лагерь, лес, ребята и Дэн. Иногда во снах к ней приходил Лешак. Он ничего не говорил, просто смотрел на Алекс, и в синих глазах его была тревога. Своего прапрадеда Алекс давно простила. Наверное, он и в самом деле не видел другого выхода. Наверняка он и в самом деле ее любил. Любил — убил…

Если прапрадеда Алекс простила, то простить отца никак не получалось. Они не виделись с тех самых пор, как решила начать новую жизнь. В эту ее новую жизнь отец больше не вмешивался, лишь однажды он позвонил ей, чтобы сказать, что переезжает жить в Германию. Тот телефонный разговор занял меньше минуты, но в сердце Алекс поселилось беспокойство. Теперь ее разрывали на части сразу два невыполнимых желания: она хотела вернуться в Россию и она хотела увидеть отца.

То сообщение пришло на электронный ящик Алекс. Сообщение было написано на русском, к нему прилагалась одна-единственная фотография. Больничная палата и изменившийся едва ли до неузнаваемости отец. Ее отец умирал от лимфосаркомы, и он хотел попрощаться. Алекс почти не раздумывала, тем же вечером вылетела в Германию. В сердце помимо тревоги поселилось чувство вины.

Отец обрадовался ее визиту. Это было так очевидно и так горько, что, если бы не данное самой себе обещание никогда не плакать, Алекс разрыдалась бы прямо в больничной палате. Что бы ни было между ней и отцом, как бы ни сложились их отношения, он — последний, кто ее любил и по-своему о ней заботился. Они проговорили несколько часов. Большей частью говорила Алекс, а отец слушал и улыбался, то встревоженно, то радостно.

— Ты собираешься вернуться. — Он не спрашивал, он утверждал.

— Меня тянет туда. Наверное, так же, как тянуло всех остальных. Я должна вернуться, папа.

— Я понимаю. — Он кивнул. — Теперь я понимаю, что по-другому никак, тебе снова придется пройти через это, моя девочка.

— Я уже не та маленькая девочка, какой была. Я многое умею и я готова…

— Я должен был понять это еще тогда, одиннадцать лет назад. От судьбы не уйдешь, Лешак оказался прав. Посмотри вон там, — он кивнул на прикроватную тумбочку. — Это его книга. Ты же знаешь латынь, Алекс.

— Я знаю. — Она взяла в руки обтянутую черной кожей, с виду очень старую книгу, скользнула взглядом по изображению ножа с рукоятью в виде волка.

— В этой книге есть ответы на многие вопросы. Я нашел ее в доме Лешака уже после… его смерти. Ты можешь победить, но это будет очень непросто.

— Его можно убить? — Алекс понимала, победить Чудо можно лишь одним-единственным способом — убив его во второй раз.

— Не в самую темную ночь — накануне. Помнишь, у тебя был медальон? Вот такой. — Отец перевернул страницу и указал пальцем на подвеску в виде ключика.

— Я его потеряла той ночью. — Алекс коснулась шеи.

— Значит, ты должна его найти. Только лишь с его помощью можно добраться до Чуда, до того как он станет неуязвим. Помнишь, тот мальчик, Степан, рассказывал, что видел, как что-то поднимается из-под земли на поверхность? В тот день у него с собой был твой ключ, а из-под земли поднимался гроб.

— И я смогу найти его до того, как наступит самая темная ночь?

— Теоретически. — Отец хмурился, по лицу его было видно, как сильно ему это не нравится. — Его ведь почти убили однажды. Если бы тот старик, настоящий Лешак, довел дело до конца, все было бы кончено еще в восемнадцатом году.

— Что он не сделал? Он ведь убил его.

— Он убил его лишь в общечеловеческом понимании этого слова, но такое существо, как Чудо, недостаточно просто убить. Нужно было уничтожить все, даже его останки. Точно так же, как они уничтожили останки ведьмы, его матери.

— Там был какой-то порошок. — Алекс помнила все, что когда-то рассказал ей отец. Забыть такое непросто.

— Порошок из гарь-травы. Ты найдешь его описание в книге. И я очень на это надеюсь, ты сумеешь найти и саму гарь-траву.

Найти медальон, найти гарь-траву, уничтожить того, кого невозможно убить… Слишком много неосуществимых заданий, но она должна хотя бы попытаться.

— Тебе понадобится еще кое-что. — Отец снова посмотрел на тумбочку, и Алекс поняла его без слов.

Старый нож с костяной рукоятью в виде вепря удобно лег в ладонь. Она помнила этот нож, это его она видела самой темной ночью. Нож принадлежал Лешаку.

— Я забрал его у следователя, почему-то мне казалось, что он еще пригодится. — Отец горько усмехнулся. — Я не ошибся. Этим ножом невозможно убить Чудо, но с его помощью его можно обездвижить на какое-то время. Ты понимаешь, что тебя ждет, Алекс?

Да, она понимала. В отличие от своей мамы, бабушки, прабабушки, в отличие от всех женщин своего рода, именно она отчетливо понимала, с чем ей предстоит столкнуться, а благодаря отцу и вот этой старой книге у нее появился пусть мизерный, но шанс покончить со всем этим раз и навсегда.

— Все будет хорошо. — Она улыбнулась и сделала то, чего не делал никогда раньше, она поцеловала отца в щеку. — Обещаю тебе, со мной все будет хорошо.

— Знаешь, — отец поймал ее за руку, крепко сжал, — я уже жалею, что увез тебя. Скоро меня не станет, и больше никто не сможет тебя защитить. Если только… — Он посмотрел на нее с надеждой.

— Нет! — Алекс без слов поняла, куда он клонит. — Я справлюсь со всем сама. Не нужно их впутывать, папа.

— Возможно, они тоже захотят разобраться. Насколько я понял, ребята не из пугливых. Они могли бы тебе помочь…

— Они выросли! У них своя жизнь. И я не стану подвергать их опасности.

— Да, я ошибся тогда. — Отец разжал пальцы. — Прости меня, девочка, я всего лишь хотел, чтобы с тобой все было хорошо.

— Я понимаю. — Кажется, она и в самом деле его поняла. — Ты тоже прости меня, папа…

Отец умер через месяц. Еще через месяц Алекс, используя рекомендательное письмо, написанное давним приятелем отца, поступила на службу к российскому олигарху Степану Владимировичу Тучникову. Это не входило в ее первоначальные планы, но Туча решил купить поместье графа Шаповалова, и теперь Алекс считала себя обязанной не только решать собственные проблемы, но и присматривать за ним.

Туча ее не узнал, и это было неудивительно, принимая во внимание ее изменившуюся до неузнаваемости внешность, темные контактные линзы и белые волосы. От прежней Ксанки не осталось ничего, кроме воспоминаний. Впереди у нее было полтора года, чтобы подготовиться к самой темной ночи. Она изучала архивы, от корки до корки прочла книгу Лешака, она нашла гарь-траву и выяснила, как и где ее можно использовать. Почти каждый день она ходила на гарь в надежде отыскать свой потерянный медальон. Зло, таящееся там, еще не проснулось, но Алекс чувствовала его близкое пробуждение. Нужно было спешить.

Единственное, чего она не сделала, это не попыталась отыскать Дэна. Зачем? У него своя жизнь, любимая жена, возможно, дети. Она не станет ему мешать, она просто не имеет на это права. Единственное, что ей нужно — дождаться наступления самой темной ночи и раз и навсегда положить конец тем ужасам, что преследовали ее все эти годы. Она сильная, она справится. Надо лишь найти медальон…

Весна принесла с собой массу хлопот. Туча вместе с Ангелиной окончательно переехали в поместье. Здесь же, в поместье, поселились Лена и Суворов. У Алекс прибавилось забот, уходить в лес теперь получалось далеко не каждый день, а потом в лесу неподалеку от гари нашли убитого Суворова, и Алекс поняла — самая темная ночь уже близко…

Решение Тучи пригласить в поместье друзей застало Алекс врасплох. Отец оказался прав: не одна она хотела разобраться в том, что случилось тринадцать лет назад. Но она могла попытаться сделать так, чтобы остальные отказались принять приглашение Тучи. Проще всех оказалось найти Гальяно. Он, как и раньше, жил душа нараспашку, обитал в социальных сетях, обаятельно улыбался Алекс с многочисленных фотографий.

Матвей тоже не скрывался от мира, организовал частное детективное агентство, не слишком процветающее, но все же достаточно рентабельное, имеющее даже официальную страничку в Интернете. Туча решил, что Матвей может ему помочь. В чем помочь, Алекс не спрашивала, понимала все без объяснений. Ей оставалось лишь от имени Степана Тучникова предложить Матвею работу. Она выбрала официальный и не слишком приветливый тон, в слабой надежде, что Матвей оскорбится и откажется, но в глубине души понимала — они соберутся в поместье этим летом. Все четверо…

Ей оставалось лишь найти Дэна. Это было самым трудным. Не потому, что Дэн что-то скрывал, и не потому, что у Алекс не хватало навыков и ресурсов. Она просто боялась, что не сможет сохранять так необходимую ей сосредоточенность и холодную отстраненность, когда в ее жизнь снова войдет Дэн.

Он по-прежнему был женат, занимался делом, начатым еще его отцом, и, по всей видимости, преуспевал. Он был молод, успешен и, кажется, счастлив. Если она станет думать, что Дэну без нее хорошо, наверное, у нее получится довести дело до конца.

Те пригласительные письма Алекс составляла с особенной тщательностью, все еще теша себя детской надеждой, что снисходительно-официальный тон сможет заставить их отказаться от приглашения. Конечно, она ошиблась. Иначе и быть не могло. Теперь ей предстояло самое тяжелое — подготовиться к встрече с Дэном. Сделать так, чтобы никто из них не догадался, кто она такая на самом деле, и, если повезет, заставить их уехать из поместья накануне самой темной ночи.

Как же это было тяжело! Невыносимо, убийственно тяжело сохранять невозмутимость, казаться холодно-отстраненной в то самое время, когда в душе бушевала буря. Но у нее получилось! Дэн смотрел на нее с равнодушной вежливостью, и от этого хотелось выть в голос, сказать ему что-нибудь злое и обидное.

Он ее не узнал… Да, она изменилась. Да, она хотела сохранить инкогнито, но где-то очень-очень глубоко мечтала, что Дэну хватит одного лишь взгляда, чтобы понять, кто она на самом деле. Ничего, так даже лучше! И ни на секунду нельзя забывать, что у него уже давно своя жизнь, что история прошлого в его сердце оставила далеко не такой глубокий след, как в ее. Это нормально, так и должно быть. Если бы ей предложили выбрать для Дэна судьбу, она выбрала бы именно такую: счастливую, наполненную любовью, пусть даже и к другой женщине. Отчего же тогда так больно?..

Алекс не смела вмешиваться, ей оставалось лишь наблюдать за ними со стороны. Но с каждым днем оставаться равнодушной становилось все тяжелее, потому что опасность подстерегала ее друзей на каждом шагу. В первый же день они пошли на гарь! А в лесу было небезопасно! В лесу появились волки. Алекс встретилась с ними еще до приезда парней, во время одного из своих походов к Чудовой гари. Разъяренные, с глазами, полыхающими желтым, они окружили ее со всех сторон. Волки приближались, и Алекс зажмурилась, мысленно прощаясь с жизнью. Она так и стояла с закрытыми глазами, пока руки не коснулось что-то мягкое. Волк, точно в поисках ласки, поднырнул под ее ладонь, смотрел с собачьей преданностью. Остальные в нетерпеливом ожидании припали к земле, поскуливали, словно щенки. Они не собирались ее убивать! Они приняли ее за свою, почему-то признали в ней хозяйку. Это было странно, над этим стоило подумать. Но, господи, как же это было здорово, вот так обнимать за могучую шею матерого волка и видеть обожание в его янтарных глазах!

Это было здорово ровно до тех пор, пока волки не напали сначала на Ангелину, а потом и на Дэна с Матвеем. Волки, ее волки, пытались уничтожить ее друзей!

Алекс всем сердцем надеялась, что они наконец прислушаются к голосу разума и предупреждению Васютина и если не уедут из поместья, то хотя бы поостерегутся ходить в лес. Как же она ошибалась! Наверное, просто забыла, какие они — ее самые лучшие, самые любимые друзья.

О том, что Матвей и Дэн побывали на дебаркадере, она узнала от Ангелины. Это было плохо. Это было очень плохо, потому что она совсем забыла об оставленном тринадцать лет назад послании, и если они его найдут, то осуществить задуманное ей будет в разы сложнее.

Они нашли послание. Алекс видела это по особенному блеску в глазах Дэна. Он прочел ее записку, и, кажется, это по-прежнему имеет для него значение. Только бы он отступился, только бы не решил ее искать! Зачем ему? У него семья и новая жизнь. Не нужно ворошить прошлое. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов…

Дэн не отступился. Дэн начал расследование. Алекс поняла это по тому, что ему срочно понадобились ее старые вещи. Она даже поняла, для чего. Дэн узнал, что она не погибла самой темной ночью. Это не страшно. Все еще можно исправить. Нужно лишь успеть уничтожить улики, чтобы у него не осталось никаких доказательств, чтобы не с чем было сравнивать найденный генетический материал, чтобы ему никто не поверил…

Дебаркадер выгорел дотла. Притаившись в прибрежных кустах, Алекс видела, как Дэн наблюдает за пожаром. Лицо его было спокойным и почти счастливым. Жаль, что она не могла понять, что он думал в этот момент. Может быть, хоронил свои воспоминания, а может, наоборот, вспоминал ее, Ксанку… Как бы то ни было, а в самую темную ночь он и остальные должны оказаться как можно дальше и от поместья, и от леса, и от гари. Ей нужно позаботиться об этом уже прямо сейчас.

О том, что волками управляет чья-то невидимая рука, Алекс поняла тем самым вечером, когда Лена так неосторожно, так неосмотрительно дала понять всем, что знает, кто убил Максима. Дэн, игнорируя все запреты и предупреждения, отправился на прогулку в лес. Один, безоружный. Алекс отдавала распоряжения прислуге и слишком поздно заметила его исчезновение. Тем вечером она едва его не потеряла…

Когда она, услышав волчий вой, задыхаясь и едва не теряя сознание от нахлынувшей паники, добежала до места, Дэн был ранен, один из волков лежал мертвым, а остальные готовились нападать… Алекс потребовалось всего несколько мгновений, чтобы взять себя в руки и отозвать стаю. Но кто бы знал, чего ей стоили эти мгновения! Чего ей стоило не броситься на шею к Дэну, убедиться, что с ним все в порядке, надавать пощечин за такую непозволительную беспечность. Как он мог?! Что стало бы с ней, если бы он погиб?..

Было и еще кое-что. Кое-что очень важное, судьбоносное. Когда Дэн сражался с волками, из земли, прямо из-под его ног бил блуждающий огонь. А это могло означать лишь одно — медальон, который она так долго искала, все это время был у Дэна…

Алекс удалось успокоить волков и вернуться в поместье раньше Дэна, воспользовавшись потайной калиткой. Ей бы вернуться к гостям, но она не удержалась, она просто обязана была знать, что с Дэном все в порядке.

Она нашла его на кухне с бутылкой виски в руках. Он собирался обрабатывать свои раны виски… И еще, он не был рад ее видеть. Это неважно. Ей достаточно того, что он жив и относительно невредим, и ей не нужно его разрешение для того, чтобы наложить ему нормальную повязку.

Оказалось, это тяжело — прикасаться к нему, чувствовать его дыхание и не поддаться соблазну хотя бы просто пробежаться пальцами по его щеке. Что-то не то с ее самоконтролем, совсем не то…

И медальон увидеть ей так и не удалось. Он скрывался под черной Дэновой футболкой. Это не страшно, у нее еще есть время. Не много, но есть. Она заберет медальон завтра, а этой ночью у нее еще очень много дел. Порошка все еще недостаточно, а в книге Лешака сказано, что гарь-трава особенно сильна в полночь. Значит, придется снова идти в лес. Нет, Алекс не было страшно, ее волновало другое — с тех времен, когда писалась черная книга, гарь-травы в лесу почти не осталось. Даже днем найти ее было сложно, что уж говорить про ночь?! Но отступать от рецепта Алекс не решалась, все должно быть сделано правильно. И пусть правила эти придуманы больше ста лет назад и кажутся современному человеку полной чушью, у ее просто нет другого выхода.

Тот поход оказался удачным. Еще несколько раз — и самодельный холщовый мешочек будет доверху заполнен похожим на пепел порошком. Возможно, она управилась бы уже сегодня, если бы гарь-трава не понадобилась ей еще для одной цели…

Алекс проснулась, когда за окнами флигеля взревела газонокосилка. Надо бы сделать замечание Ильичу, нельзя шуметь в такую рань. Еще несколько минут она тщетно пыталась уснуть, а потом выглянула в окно. Как раз вовремя, чтобы увидеть Ильича и Лену…

Когда брошенная газонокосилка заглохла, в голове Алекс родился план. Натянув джинсы и майку, прихватив спрятанный за комодом пистолет, она выбралась из окна. Ильич, так же, как и она сама прошлой ночью, воспользовался потайной калиткой. Между старых сосен Алекс успела заметить его ссутулившуюся под тяжестью бесчувственного Лениного тела фигуру. Похоже, этим летом все дороги вели к Чудовой гари…

У нее не было плана. Одно Алекс знала четко: она не позволит садовнику совершить то, что он задумал, не позволит Лене погибнуть так же, как погиб Максим. Волки пришли на зов почти мгновенно, окружили пятачок выжженной земли плотным кольцом. Не нападать, но не позволять мужчине двинуться с места — вот таким был ее приказ. Гальяно и остальные их скоро найдут, у Гальяно есть дар, почти такой же чудесный, как у Тучи. Ей нужно просто потянуть время…

Надежды Алекс оправдались даже раньше, чем она рассчитывала. Гальяно и Дэн появились на краю поляны всего через несколько минут. Они не боялись волков, они рвались в бой. Глупые, отчаянные и такие благородные мальчишки…

Алекс отозвала волков, когда стало совершенно очевидно, что ее невидимая помощь больше не нужна, вытерла выступивший на лбу пот. Управлять хищниками было сложно, особенно хищниками, которые попробовали вкус человеческой крови. На сей раз у нее получилось.

День прошел в хлопотах и приготовлениях, Алекс знала — нужно спешить. Самая темная ночь наступит очень скоро, и она должна быть полностью готова. Тот вечер оказался бы по-домашнему спокойным, если бы не Дэн. Алекс кожей чувствовала его пристальный взгляд, его молчаливая сосредоточенность наводила на размышления. Даже Лесе, которой обычно легко удавалось завладеть его вниманием, на сей раз пришлось постараться, чтобы его разговорить. Серьезная и погруженная в науку Леся нравилась Алекс намного больше, чем шумная и эгоистичная Ангелина, но когда она смотрела на Дэна вот так, Алекс хотелось позвать волков или разбить что-нибудь, чтобы выпустить пар…

Оконное стекло разлетелось на мелкие осколки, в лесу завыли почувствовавшие ее беспокойство волки. Алекс стало плохо. Поддавшись глупым эмоциям, она утратила над собой контроль. Мало того, из-за ее выходки пострадала Ангелина. В начавшейся суматохе был лишь одни положительный момент, ей удалось подлить отвар из гарь-травы в бутылку Дэна. Оставалось лишь дождаться ночи…

Той ночью все пошло не так. Той ночью Алекс выяснила, что у Дэна нет больше медальона. Но это было не главным. Теперь она точно знала, что такого немыслимого, сводящего с ума счастья в ее жизни не будет больше никогда. Возможно, и жизни у нее тоже скоро не будет, но она должна защитить своих друзей, должна отвести беду от того единственного, ради которого не страшно даже умереть.

Следующий день начался с солнечных зайчиков на потолке и странного горько-радостного чувства, название которому Алекс так и не смогла придумать. Этот день должен был стать самым последним спокойным днем в ее жизни, теперь Алекс знала это наверняка.

Томик Шекспира лежал там же, где она его и оставила, на венском столике в библиотеке. Она любила читать Шекспира, так же, как тринадцать лет назад, его сонеты позволяли ей успокоиться и сосредоточиться. Алекс с нежностью пробежалась пальцами по тисненой обложке, поставила книгу на полку. Все, пришло время действовать!

Проще всего было нейтрализовать Тучу. Достаточно было лишь пригрозить Ангелине разоблачением. Какое-то бесконечно долгое мгновение Алекс казалось, что та ее ослушается, было что-то такое незнакомое и решительное в ее кукольном, тщательно накрашенном лице, но Ангелина не стала вступать в спор, лишь коротко кивнула.

— Это все ради Степана, ради его безопасности. — Она могла бы промолчать, но незнакомое выражение на лице Ангелины заставило ее сказать то, что не стоило говорить. — Просто не отпускай его в поместье этой ночью. Хорошо?

Ангелина снова не произнесла ни слова, даже не кивнула в ответ. Но после обеда Туча заговорил о поездке в город на театральную премьеру.

С Гальяно тоже все было просто. Гальяно с Леной вели себя как самые обыкновенные влюбленные, и так же, как самые обыкновенные влюбленные, они были беспечны и легкомысленны. Вытащить телефон из кармана пиджака Гальяно не составило никакого труда. Без связи, полностью отдавшийся вновь обретенному чувству, он наверняка останется в городе до утра. А большего ей и не нужно.

Следующим был Матвей. Здесь Алекс пришлось постараться. Матвей был начеку и, в отличие от Тучи с Гальяно, не был ослеплен любовью. План его нейтрализации она продумала заранее в мельчайших подробностях. Вытащить телефон из кармана Васютина, приехавшего за садовником, оказалось так же легко, как из кармана Гальяно. Остальное было в прямом смысле слова делом техники. На автоответчике имелась запись голосового сообщения, которое Васютин когда-то оставлял Туче. Полчаса компьютерной обработки, один-единственный звонок, и Матвей сорвался в город на встречу со следователем. На въезде в огород его уже ждал патруль ГИБДД. Маленькие города хороши тем, что купить можно всех и вся, хватило бы денег и аргументов. У Алекс имелось и то, и другое. Ночь в камере предварительного заключения обезопасит Матвея надежнее, чем его любимый пистолет.

Оставался Дэн. С Дэном все было непросто, но томик Шекспира, «забытый» на венском столике в библиотеке, должен был ей помочь. Теперь Дэн почти не сомневался, что Ксанка жива. Что значило для него это известие, Алекс не знала, но твердо понимала одно: Дэн не отступится, во что бы то ни стало попытается разобраться, что с ней случилось. Когда Алекс набирала эсэмэску, руки ее дрожали от волнения.

У нее все получилось! Тот заброшенный дом на окраине она выбирала особенно тщательно. Лично следила за установкой дверей и ставней, с бессмысленной в сложившейся ситуации тщательностью выбирала кресло и коньяк. Дэн должен провести самую темную ночь не в лесу, а в нормальных, близких к комфортным, условиях. То, что в этом богом забытом месте не ловится мобильная сеть, тоже было огромным плюсом. Оставалось лишь заманить Дэна в эту с любовью сделанную ловушку, отогнать его машину обратно в поместье.

Вот и все! Что бы там ни было, а эта ночь станет последней для Чуда. Пусть у нее нет ни времени, ни медальона, пусть ее шансы на спасение стремятся к нулю, но она все равно победит. Да, она поступит так же, как когда-то поступила ее мама. Она, последняя из рода, не оставит этой твари ни единого шанса. При ее способностях остановить сердце будет не сложно. И как хорошо, что в ее жизни была эта самая последняя ночь с Дэном, теперь ей не страшно умирать…

Осторожный стук в дверь вывел ее из задумчивости.

— Можно? — на пороге стояла Леся.

Так не вовремя…

— Извини, но у меня много дел.

— Я знаю, какие у тебя дела, Ксанка. — Леся улыбалась светло и радостно. — Я так же, как и ты, люблю страшные истории. Скажи, ты думаешь, самая темная ночь наступит уже сегодня? — Она без разрешения вошла в комнату, присела к столу.

— Не понимаю, о чем ты. — Ей ничего не оставалось, кроме этого бессмысленного блефа. Похоже, Леся и в самом деле любила страшные истории не меньше ее.

— Ты все понимаешь, Ксанка. — Леся продолжала улыбаться. — И знаешь, что, мне кажется, если мы поспешим, то можем успеть.

— Что мы можем успеть?

— Решить твои проблемы раз и навсегда. Разобраться с Чудом. — Леся посмотрела на настенные часы, сказала нетерпеливо: — Пойдем же, у нас совсем мало времени.

— Я никуда не пойду. — Ей не нужны вот такие… Интересующиеся. Это ее война.

— Смотри, что у меня есть… — На Лесиной ладони блеснул маленький ключик. — Ты ведь это искала? Ты искала, а я нашла. И не спрашивай, как у меня это получилось, я расскажу тебе все потом, когда мы разберемся с этим гадом. Ну, Ксанка! Что же ты стоишь? До полуночи еще есть время, мы можем успеть!

Это был шанс. Пусть крошечный, почти нереальной, но все же.

— Спасибо! — Алекс забрала медальон. — Но я пойду одна, это опасно.

— Поверь мне, сестричка, я сумею за себя постоять.

— Сестричка?..

— Пойдем, я расскажу тебе все по дороге!

Они шли, почти бежали, сначала по парку, потом по безмолвному лесу. До полуночи оставалось всего полчаса. Ключик в руке Алекс светился все сильнее и сильнее.

— Это лучше сделать как можно ближе к гари. — Леся задыхалась от быстрого бега. — Я читала это в записках своей прабабки. Ты знаешь, как она его ненавидела? Он бросил ее одну, беременную. Он бросил, а сволочь Соловьев силой сделал своей любовницей, чтобы летом сорок третьего убить.

— Почему он ее убил? — Алекс нащупала в кармане куртки мешочек с порошком.

— Потому что считал, что она знает, где искать клад.

— А она знала?

— Да, но у нее не было того, что есть у тебя.

— Медальона?

— Его. Вот мы и пришли! — Леся остановилась так быстро, что Алекс едва не упала. — Здесь его царство. Ты чувствуешь, Ксанка?

Она чувствовала. Как чувствовал это и медальон. Воздух вокруг них с Лесей закручивался зелеными вихрями, а земля под ногами ходила ходуном.

— Все, уходи, Леся! — Алекс достала из кармана порошок из гарь-травы. — Дальше я сама.

— Не сомневаюсь в этом ни секунды. Дальше, сестренка, я тебе уже не помощница. — Леся усмехнулась, запрокинула лицо к черному небу, закричала, перекрикивая поднявшийся ветер: — Я привела ее! Слышишь? Я сделала все, как ты велел.

Алекс, еще не до конца понимая, что происходит, но уже почувствовав подвох, отступила на шаг.

— Кого ты зовешь? — спросила, крепко сжимая в одной руке медальон, а в другой кисет с порошком.

— Того, кому служу душой и сердцем, но тебе не нужно об этом беспокоиться, Ксанка…

Наверное, из-за набирающих силу зеленых смерчей Алекс упустила момент, кода Леся сделала выпад, и в ее шею впилось что-то острое, как змеиное жало. Через мгновение зеленый свет померк, и она провалилась в черноту.

Дэн

— Вот такая история! — Леся смотрела только на Дэна, и только ему одному предназначалась ее отчаянно-сумасшедшая улыбка.

Сейчас, подсвеченное колдовским светом блуждающего огня, ее безумие было особенно выпуклым, очевидным, а ее глаза горели тем же фанатичным светом, что и у Ильича. Гарь получила еще одну жертву.

— Где Ксанка? — Сейчас, когда счет, возможно, шел на секунды, ему было не до психоанализа. Он должен был действовать.

— Тише! — Леся приложила указательный палец к губам. — Слышите? Волки замолчали.

— Где Ксанка, я тебя спрашиваю?! — Отчаяние достигло своего апогея, Дэн был готов совершать безумия. Если понадобится, он силой выбьет признание из этой ненормальной.

— Спокойно, друг. — На плечо легла ладонь Гальяно. — Разреши, я с ней поговорю.

— Нет времени…

— Мне нужна одна минута. — Гальяно присел на корточки перед Лесей, сказал мягко: — Ты же не просто так нам все это рассказала? Есть еще что-то?

— Волки замолчали. — Она продолжала улыбаться. — Как вы думаете, мальчики, почему они до сих пор на вас не напали? Почему вы до сих пор живы?

— Ты не дала им команду.

— Я дала им команду. Моя бы воля, вы были бы мертвы еще несколько дней назад.

— А чья сейчас воля, Леся?

— Она очень сильна. — Леся, казалось, не услышала вопрос. — Возможно, она даже сильнее Лешака. Если она не захочет подчиниться, с ней ничего нельзя будет поделать. Даже он, — она посмотрела в сторону гари, — это понимает. Ваша Ксанка решила умереть этой ночью. При ее способностях остановить сердце будет не сложно. Она умрет, и он потеряет все.

— Я пошел! — Дэн не сводил взгляда с полыхающего над лесом зеленого зарева. — И ты пойдешь со мной! — Он силой поставил Лесю на ноги.

— С удовольствием! — Она вздернула подбородок. — Только не потому, что ты так хочешь, а потому, что мне хочется видеть, как он победит.

— Ты сказала, что Ксанка собирается убить себя… — Гальяно с тревогой посмотрел на Дэна.

— Собирается, но она не посмеет этого сделать. И знаешь, почему?

— Почему?

— Вы ей не позволите! Пойдемте, мальчики! Представление начинается!

…Гарь со всех сторон окружали волки. Их было десятки, если не сотни. Никакое оружие не поможет, если эти твари нападут все разом. Но Дэн не думал о волках, Дэн смотрел на Ксанку…

Как тринадцать лет назад, она парила над гарью. Вокруг ее лодыжек обвивались зеленые вихри, белые волосы развевал ветер, а глаза были открыты. Дэн мог поклясться, что она их видит.

— Алекс! Ксанка! — Он рванул вперед, и по морю из волчьих тел пробежала тревожная рябь.

— Осторожно! — Кто-то с силой дернул его за руку, оттаскивая от волков. — Они порвут тебя…

Туча, бледный, сосредоточенный, сдернул с плеча бесполезное ружье, передернул затвор.

— Не порвут. — Голос Леси звучал на удивление громко. — Она их держит. Она одна удерживает всю стаю, не позволяет волкам напасть на вас. Я же говорила, она очень сильна, но чтобы контролировать этих тварей, ей нужно быть полностью сконцентрированной. Вот так! Она сильна, а я умна. — Леся победно улыбнулась. — Сыграть можно не только на человеческих слабостях, но и на человеческой силе. Перед вашей ненаглядной Ксанкой сейчас стоит очень сложная дилемма. Ее силы хватит на что-то одно: удерживать волков или сопротивляться чужой воле. Угадайте, что она выберет? Я почти уверена, что волки на вас не нападут.

Это был подлый и одновременно чудовищно коварный план. Волки не подпустят их к Ксанке, а она не позволит волкам напасть, и сопротивляться Чуду она тоже не сможет…

— Может, пальнуть из дробаша? — Гальяно бросил вопросительный взгляд на Матвея, но тот ничего не ответил.

— Мы пальнем, — пообещал Туча, смахивая со лба пот. — Только, боюсь, силы не равны.

— Начинается… — не сказала, а выдохнула Леся, и Дэн, удерживающий ее за руку, почувствовал, как она дрожит.

Дрожала не только Леся, дрожала земля под их ногами. Пепел поднялся в воздух, закружился над гарью серой метелью. Ксанка на мгновение прикрыла глаза, но тут же снова их открыла. Теперь она смотрела прямо на Дэна, и во взгляде ее была мольба: «Уходи! Уходите все!»

Он не мог предать ее во второй раз, он должен хотя бы попытаться.

Ксанка парила в полуметре над землей, когда гарь изрыгнула из себя гроб.

— Он пришел! — По щекам Леси катились слезы. — Скоро он возьмет то, что ему причитается.

Порывом ветра с гроба сорвало крышку, швырнуло на землю. Лежащий в гробу мертвец хищно осклабился, в провалах глазниц разгоралось синее пламя.

— Гальяно, дай мне дробовик. — Не отрывая взгляда от Ксанки, Дэн протянул руку.

— Это плохая идея, мальчики. — Лицо Леси светилось от счастья.

— Держи, братан! — В ладонь лег нагретый руками Гальяно приклад.

Дэн прицелился. Мертвую тишину разорвал выстрел, потом жалобный вой свалившегося на землю волка, и лишь в затухающем эхе он услышал слабый стон. Позвоночник Ксанки натянулся как струна, по щекам катились слезы.

— А я предупреждала. — Леся продолжала улыбаться. — Чтобы контролировать волков, нужна очень крепкая связь. Стреляя в них, ты убиваешь ее…

— А если я выстрелю в тебя? — Дэн так сильно сжимал приклад дробовика, что пальцы свело судорогой.

— Попробуй! Но не думаю, что тебе хватит духу убить человека. — Леся смеялась ему в лицо. — Ты же благородный и правильный. Вы все такие! Дураки! Вот поэтому с вами так просто…

— Дэн… — Кто-то тронул его за локоть.

Он со свистом выдохнул, обернулся. Лицо Матвея было сосредоточенным, точно он пытался разгадать какую-то головоломку.

— Он здесь, я его вижу.

— Кого?

— Мальчика, Сашу Шаповалова. Он стоит прямо перед тобой.

— Я ничего не…

Он не договорил, осекся на полуслове. Он тоже увидел. Только не мальчика, а старика… Лешак опирался на посох, смотрел на него из-под густых бровей. Взгляд его был просительный и требовательный одновременно.

— Мне кажется, он хочет что-то тебе сказать. — Голос Матвея долетал словно издалека.

— Проваливай! — сказал Дэн человеку, едва не убившему Ксанку. — Пошел к дьяволу!

Лешак покачал косматой головой, сделал шаг навстречу. Мгновение — и на запястье Дэна сомкнулась призрачная рука. То, что произошло затем, наверное, длилось доли секунды, но мгновений этих хватило, чтобы Дэн прожил долгую, полную боли, потерь и страданий жизнь. Жизнь Лешака. Теперь он знал этого несчастного старика, как самого себя. Теперь у него были ответы на все вопросы.

«Я хочу помочь, — чужой голос разрывал барабанные перепонки. — Я хочу спасти ее. Мне нужно твое тело. Решай!»

Старик глядел ему прямо в глаза, и лицо его менялось. Мгновение — и вот перед ним черноволосый, синеглазый мальчишка. Тот, которого все это время видел Матвей. Еще мгновение — и мальчик превращается в рослого, обезображенного шрамами мужчину, чтобы состариться и вернуться в стариковское обличье.

«Я умер той, самой первой, ночью. Моя светлая половина умерла, — Лешак читал его мысли. — Твой друг видит меня таким, каким я был тогда, чистым и безгрешным, а ты… ты видишь самую суть. Если ты позволишь, я попробую ее спасти».

— Для этого тебе нужно мое тело?

«Да. И я должен тебя предупредить: это будет непросто. Если у меня ничего не получится, ты тоже умрешь…»

— Я согласен! — Он не стал раздумывать. — Что мне нужно сказать? Добро пожаловать?

«Просто закрой глаза».

— Хорошо.

Дэн крепко зажмурился, чтобы уже через мгновение сложиться пополам от резкой боли.

«Потерпи, это сейчас пройдет. — Голос Лешака теперь звучал у него в голове. Он сам был Лешаком. — Открой глаза».

Мир изменился. То, что раньше виделось Дэну четко и ясно, утратило яркость, сделалось призрачно-зыбким. На своих друзей он смотрел теперь словно через запотевшее стекло. Но все остальное, невидимое обычным взглядом, вдруг проявилось с фотографической четкостью. Теперь он отчетливо видел светящиеся нити, удерживающие Ксанку над землей. Видел укрытые под слоем пепла, рассыпанные то тут, то там золотые безделушки, видел, как припали к земле волки…

«Они не тронут тебя. Они чувствуют, что теперь ты — это я. Вперед!»

Дэн шел, волки покорно расступались.

«Мне нужен нож».

Каким-то немыслимым образом он знал, какой нож, чувствовал, где он сейчас. Всезнание — еще одна особенность неживого существования.

Путь в несколько метров показался ему длиною в вечность. Гарь морочила, хлестала по лицу зеленым ветром, душила пеплом, но Дэн продолжал идти. Наверное, без помощи Лешака он бы непременно заблудился в этой круговерти, но чужая несгибаемая воля толкала его непослушное тело вперед. До тех пор, пока его вытянутые руки не коснулись Ксанкиных лодыжек.

— Девочка моя, мне нужен мой нож. — В этом пепельном мире Дэн не понимал, он это говорит или Лешак, а руки уже шарили по Ксанкиной одежде, ощупывали, обыскивали, до тех пор пока ладонь не коснулась костяной рукояти.

Взмах ножом — и рассеченные невидимые путы упали к его ногам. Ксанка тоже упала, Дэн едва успел подхватить ее бесчувственное тело. Волки, отпущенные на волю, заметались по периметру гари.

«Позволь им уйти. Они устали. Они не станут нападать на твоих друзей».

— Как?! Как я могу их отпустить?

За пределами гари послышались выстрелы…

— Я скоро вернусь. Я быстро. — Дэн бережно положил Ксанку на землю, шагнул навстречу волкам.

— Не стреляйте! — Теперь друзья казались ему не живыми людьми, а призраками.

Они послушались, выстрелы стихли.

«Вы можете идти, я вас отпускаю…»

Оказывается, разговаривать с волками легко. Волки подчинились его воле…

— Стоять! Не сметь! — Голос Леси был похож на визг. — Я кому сказала, безмозглые твари?!

Мгновение Дэн наблюдал, как растворяются в темноте серые тени, а потом шагнул обратно в пепельную круговерть, к своей Ксанке…

— …Как ты осмелился?! Как ты посмел стать на моем пути?!

В самом центре гари, прислонившись спиной к стволу мертвого дерева, сидел черноволосый мужчина. У ног его лежала Ксанка…

— Ты думаешь, я позволю отнять ее у меня? — В глазах его полыхнуло синее пламя. — Защищая вас, она растратила всю свою силу. Теперь мне достаточно протянуть руку…

Чудо коснулся Ксанкиных волос, и ее тело выгнулось дугой, потянулось за его ладонью.

«Позволь теперь мне, — голос Лешака звучал мягко, но требовательно. — Доверься мне. Мне нужен полный контроль».

Как же сложно было довериться чужому человеку! Но еще тяжелее было видеть, как с каждым ласковым прикосновением Чуда Ксанка становится чуть менее живой…

«Нет времени! Пусти!»

И Дэн подчинился, отошел на задний план…

…Костяная рукоять легла в ладонь приятной, давно знакомой тяжестью. Стальное лезвие вспороло сначала серое пепельное марево, а потом истлевшую плоть. С сухим хрустом треснули почерневшие кости, яростно оскалился череп.

— Ты не посмеешь! Ты не сможешь убить меня дважды!

Не слушать, не отвлекаться. Провернуть лезвие так, чтобы уже наверняка.

«Митенька, мне больно…»

Маша смотрит на него с укором, а на ее белоснежной сорочке расплывается кровавое пятно.

«Что ты делаешь, папочка?»

И вот уже не Машеньку он убивает, а Анютку.

«Дедушка, мне нечем дышать».

Лиза смотрит жалобно, с мольбой. Тонкие пальчики беспомощно скользят по лезвию ножа.

«Посмотри на меня, Сашенька! Тебе не будет больно».

Лицо правнучки, самой маленькой, самой любимой его девочки, под толстым слоем воды. Сашенька не хочет умирать…

«Это не они! Слышишь ты меня?!» — Голос злой, настойчивый, прогоняет наваждение, сдергивает с истлевших костей пелену морока.

Это не они! Всем весом он наваливается на рукоять.

— Не смейте! Я вас уничтожу! — В голосе Чуда, всегда уверенном, всегда самодовольном — паника. Это хорошо, это значит, они на правильном пути.

— Мне кажется, вот это пригодится! — Теперь перед лицом врага он не один. Три мальчика, отчаянных, благородных, не по годам решительных, смотрят на него сверху вниз. В руке одного из них, толстого и неуклюжего, кисет с порошком из гарь-травы. Второй, долговязый, длинноволосый, высекает огонь, а третий смотрит на него, как на старого друга.

— Давай сделаем это, Санька! — говорит с улыбкой.

Гарь-трава вспыхивает белым пламенем, просыпается огненным дождем на старые кости, вырывает отчаянный крик из несуществующего горла. Чудо умирает во второй раз, на сей раз навсегда, и в душе, измученной, истерзанной, наконец-то воцаряется покой. Все, он отдал долги, довел начатое до конца, спас последнюю из своих девочек.

Сашенька безмятежна, как в детстве, много лет назад, смотрит на него ясным взглядом, и во взгляде этом узнавание.

— Деда?..

— Я люблю тебя, моя девочка. — В последний раз коснуться ее щеки, вдохнуть фиалковый запах ее волос. — Прости меня, если сможешь…

Все, теперь ему действительно пора. Теперь он может наконец уйти туда, где ждут его самые любимые люди. Как же хорошо!

Острое жало впивается в бок в тот самый момент, когда он готовится уйти. От боли перехватывает дыхание, откуда-то сзади доносится женский визг.

— Вы убили его! Ненавижу…

Дышать тяжело и смотреть тяжело. В мире живых — суета и неразбериха. Бьется в истерике тощая девчонка. Зарылся в пепел нож с волчьей рукоятью. На лезвии — кровь, его кровь…

— Дэн, братан, с тобой все в порядке?! — Длинноволосый парень с тревогой заглядывает ему в лицо. Губы его дрожат.

— Киреев, ты чего? Не вздумай умирать! — Второй, светловолосый, сдергивает с себя рубашку. — Ты потерпи, я сейчас… рану нужно перевязать…

И где-то там, в сгущающейся темноте, растерянный голос третьего:

— Денис, все кончилось! Ты только держись…

Все кончилось, и ему пора уходить. В истекающем кровью теле тяжело, невозможно вдохнуть полной грудью. Тот мальчишка, которого они так боятся потерять, выживет, он сильный. А ему пора…

— Дэн! — Щеки, уже немеющей, чужой, касается прохладная ладонь. — Не уходи! Не оставляй меня! Не смей уходить!

— Он останется. — Сил хватает только на то, чтобы улыбнуться. — Я уйду, Сашенька, а он останется. Ничего не бойся, ночь особенно темна перед рассветом. Уже скоро… Прощай, моя девочка! И прости…

Дэн

Его мир изменился, раскололся на две части. Сама жизнь его теперь состояла из двух частей, чужого опыта, чужих, пахнущих пожарищем воспоминаний. В одной из этих жизней его убили. Кажется, два раза… А вторая половина, та, что осталась, отзывалась острой болью на каждый вдох, зябко куталась в наполненную голосами темноту.

— Ксанка, ты сидишь тут уже второй день. Иди отдохни, я тебя подменю. — Это, кажется, Лена разговаривала с хирургами, с Дэном все будет хорошо. Ему просто нужно время.

— Мне тоже. — Его руки коснулась горячая ладонь. — Мне тоже нужно время. Я уйду, как только приедет его жена. Обещаю.

— При чем тут его жена? — В голосе Гальяно — удивление. — Речь не о ней, а о тебе, Ксанка. Сколько часов ты уже на ногах? Как ты вообще до сих пор держишься?

— Это неважно. Мне не сложно, ты же видишь.

— Я вижу, что еще чуть-чуть, и ты упадешь. Я уже запретил Лене приносить тебе кофе. Ну зачем так? Он очнется, и вы…

— Он очнется, и я сразу уйду. Если только его жена не приедет раньше. Я все понимаю, Гальяно, меня не должно быть здесь. Это из-за меня он едва не погиб, но по-другому я не могу… Понимаешь?

— Не понимаю! Я ровным счетом ничего не понимаю. Это что, новое поветрие? Сначала сбежала Ангелина, теперь ты… Зачем тебе уходить, когда вы с Дэном наконец нашли друг друга? Он любит тебя. Елки, да он искал твою могилу все эти годы, думал только о тебе. Ты там совсем того… В этой своей Америке?! Уйдет она! Да поговорите вы сначала по-человечески! В глаза друг другу посмотрите!

— Он женат…

— Он женат! И это говорит мне специалист по добыванию информации! Очнись, Ксанка! Твоя информация устарела. Они разводятся. И знаешь, почему? Потому что все эти годы он любил только тебя. Считал тебя мертвой и все равно продолжал любить. Если только ты… — Гальяно замолчал. — Если только все это зря и твое сердце занято.

Ему нужно было открыть наконец глаза, дать понять, что в комнате они больше не одни, но не хватило решительности. Наверное, впервые в жизни…

— Да, мое сердце занято. — Голос Ксанки упал до шепота.

Вот и все, глаза можно не открывать…

— Оно занято вот уже тринадцать лет.

— То есть ты тоже того?! — По голосу было понятно, что Гальяно улыбается от уха до уха.

— То есть я тоже того. А как может быть иначе?

— Это очень хорошо! Это просто замечательно! Обожаю, понимаешь ли, воссоединять влюбленные сердца! Дэн, братан, открывай глаза! Я же вижу, что ты очухался. Нечего филонить, тут барышня тебя ждала аж тринадцать лет!

Тринадцать лет…

Он накрыл рукой Ксанкину ладонь и только лишь потом открыл глаза.

Больничная палата была залита солнечным светом, в настежь распахнутое окно врывался свежий ветерок. Жара спала. На широком подоконнике, беспечно болтая в воздухе ногами, сидел Гальяно. Он смотрел на них с Ксанкой строго и ласково одновременно, как на неразумных детей.

— Здравствуй, Дэн. С возвращением. — Сейчас, без темных контактных линз, с синими-синими глазами, с тем особенным, только ей одной присущим выражением лица, она больше не была холодной Алекс, она была его Ксанкой.

— И тебя… С возвращением.

Нужно было сказать что-то особенное, что-то такое, от чего все сразу станет на свои места и сердечная боль наконец отпустит, а у него никак не получалось. Сколько лет он представлял себе, какой могла бы быть эта их встреча, придумал столько нужных и правильных слов, а когда дошло до дела, растерялся.

Ксанкины пальчики под его ладонью вздрогнули, и Дэн испугался, что она уберет руку или вообще уйдет, как и собиралась, но она поступила иначе.

— Ты все слышал? — Ее лицо было так близко, что белые волосы щекотали Дэнову щеку. — Ты слышал, что я сказала?

— Да. И я слышал, что сказал тебе Гальяно. — Со стороны окна послышалось деликатное покашливание. — Я скучал по тебе, Ксанка. Ты даже представить себе не можешь, как мне тебя не хватало.

— Я могу. — Она улыбнулась светло и радостно. — Я тоже скучала… Как ты себя чувствуешь, Дэн?

— Хорошо. То есть теперь, когда ты нашлась, отлично!

— У тебя была клиническая смерть, братан! — ввернул Гальяно. — Нам пришлось нелегко. Если бы не Ксанка… Она тебя не отпустила. Я не знаю, как такое возможно, но, кажется, ты жив только благодаря ей и тому серому порошку.

— Это гарь-трава. — Ксанка смотрела ему в глаза. — Она многое может. Я присыпала твою рану, чтобы остановить кровотечение.

— Хирурги очень удивились, что ты вообще дотянул до больницы с таким ранением. Знал бы ты, с какой скоростью может бежать Туча, когда на руках у него… Сколько ты весишь? Килограммов восемьдесят? Вот, с ношей весом восемьдесят килограммов. Ты бы слышал, как, оказывается, он может орать на тех, кто не такой расторопный! Большой босс! Что еще скажешь… А Матюха! Чтобы остановить попутку, ему пришлось-таки пальнуть из своей любимой пушки в воздух — не по колесам, боже упаси! Теперь у него проблемы с местными органами правопорядка, но Туча обещал все уладить.

— А Леся? — Ему не хотелось спрашивать, но он должен.

— Леся в КПЗ, но, сдается мне, пробудет она там не долго. У девчонки конкретные проблемы с головой. Ее нужно лечить, а не наказывать.

— Она не виновата, — сказала Ксанка. — Это все он, его кровь…

— В тебе тоже есть его кровь, но ты совсем другая. Он не может сломать того, у кого все в порядке с душой. Елки, надеюсь, что он больше никого не сможет сломать. Через тринадцать лет я буду уже не так силен, чтобы сражаться с вселенским злом. — Гальяно спрыгнул с подоконника, направился к двери. — Ну все, политинформацию считаю законченной, удаляюсь!

— Он славный, — сказала Ксанка, когда за Гальяно закрылась дверь. — Они все славные. Дэн, тебе очень повезло с друзьями.

— Да, мне чертовски повезло! — Свободной рукой он притянул к себе Ксанку. — Мне повезло не только с друзьями, но и с любимой девушкой.

Это было как возвращение в прошлое. Жаркие губы, широко распахнутые глаза, дыхание, одно на двоих, и золотые смерчи, оплетающие их невидимыми нитями, развевающие Ксанкины волосы. Их настоящее было радостным и безмятежным. Единственно возможным, единственно правильным. Тот старик оказался прав — самая темная ночь возвещает скорый рассвет. Их рассвет наступил.

Эпилог

Никогда раньше поместье не выглядело так празднично и нарядно. Никогда раньше старый дом не становился свидетелем трех свадеб сразу.

— Боже мой! Где была моя голова, когда я заказывала это безобразие! — Ангелина вертелась перед напольным зеркалом, сосредоточенно разглядывая свое отражение. — Из-за этого чертова корсажа мне нечем дышать. — Она похлопала себя по осиной талии, обернулась к Алекс и Лене. — Дамочки, если завтра во время венчания я вдруг грохнусь в обморок, скажите Степке, что это от счастья. Не хочу, чтобы он знал, что его жена настолько глупа, что купила платье на размер меньше.

— Ты не глупа. Ты просто беременна. — Лена ласково обняла ее за плечи. — Беременным женщинам свойственно увеличиваться в размерах. А пока сними это, не мучайся.

— Это только после свадьбы! — Ангелина расшнуровала лиф, вздохнула полной грудью, сбросила платье, натянула свободный сарафан. — А завтра, дамочки, вы уж меня извините, я собираюсь быть самой очаровательной невестой. Пусть даже и слегка беременной.

— Степан знает? — спросила Алекс, аккуратно вешая платье Ангелины на плечики.

— Конечно, знает! И угадай, кого мне за это благодарить? — Она скосила взгляд на Лену.

— Когда они наконец тебя нашли, тебя постоянно тошнило. Степан испугался не на шутку, собирался везти тебя к лучшим мировым светилам. Гальяно просто не вынес его страданий. — Лена улыбнулась.

— Не вынес страданий! — Ангелина с нежностью погладила себя по намечающемуся животу. — А твой любезный Гальяно в курсе, что Степка мне теперь даже чихнуть не дает, трясется надо мной по поводу и без повода?

— Это нормально, — сказала Лена уверенно. — Так и должно быть.

— Что так и должно быть? — В окошко девичьего флигеля заглянул сначала Гальяно, а потом Дэн с Тучей. — Девочки, вы как всегда очаровательны!

— Вы тоже неплохо смотритесь. — Ангелина запустила в него пуховкой, добавила с хитрой улыбкой: — Лена считает, что это совершено нормально, когда муж носит жену на руках.

— Лена правильно считает! Муж просто обязан носить любимую жену на руках! — Он перепрыгнул через подоконник, закружил смеющуюся Лену в объятиях.

— Степка, не вздумай! — Ангелина погрозила пальцем готовому повторить этот трюк Туче. — Степка, у тебя колено, а у меня токсикоз!

Алекс подошла к окошку, чмокнула Дэна в щеку.

— Алена уже приехала?

— Матвей звонил. Они с Васей встретили ее в городе, везут в поместье. — Дэн, счастливый и лишь самую малость растерянный, привлек ее к себе, шепнул на ухо: — Ксанка, я должен тебе кое-что показать.

— Что? — В его объятиях было хорошо и спокойно. Зачем куда-то идти?..

— Ты должна это увидеть! Спрыгивай!

Лес, несмотря на конец лета, зеленел, сладко пах смолой, перекрикивался птичьими голосами, шелестел листвой. Лес, казалось, помолодел. Они шли, молча взявшись за руки. Алекс ни о чем не спрашивала, знала — Дэн ведет к гари.

От этой мысли, от горьких воспоминаний к горлу подкатывал колючий ком. Были мгновения, когда ей хотелось его остановить, но она сжимала волю в кулак. Они теперь вдвоем, ей больше нечего бояться.

— Не бойся. — Дэн читал ее мысли. — Все будет хорошо.

— Я не боюсь. — Любимому мужчине нужно доверять. Доверие — это так же важно, как и любовь.

— Смотри!

Лес расступился внезапно. Вместо того чтобы смотреть, Алекс зажмурилась. И только лишь стоя с закрытыми глазами, поняла, что это страшное место изменилось, что даже пахнет оно теперь по-другому, точно так же, как пахнет остальной лес.

— Открой глаза, Ксанка. — Дэн сжал ее руку, успокаивающе и настойчиво одновременно. — Не бойся, открой глаза.

— Хорошо. — Она сделала глубокий вдох.

Гари больше не было. На том месте, где когда-то плотным ковром лежал пепел, сейчас настойчиво и решительно пробивалась изумрудная трава, а на старом, уже сто лет мертвом дереве зеленели молодые побеги. Им не нужно было обладать каким-то особенным даром, чтобы понять, что зло ушло из этих мест навсегда. Самая темная ночь не повторится больше никогда.

Content

Татьяна Корсакова
Дежавю, или Час перед рассветом

Дэн

Гальяно

Матвей

Дэн

Гальяно

Туча

Матвей

Дэн

Туча

Дэн

Матвей

Дэн

Гальяно

Туча

Дэн

Гальяно

Дэн

Дэн

Ксанка

Дэн

Туча

Матвей

Туча

Матвей

Леся

Алекс

Дэн

Дэн

Эпилог