Маривонн Микель

Королева Алиенора, неверная жена

Моим детям и внукам с огромной нежностью

Введение

Расторжение брака короля Франции Людовика VII и Алиеноры Аквитанской, происшедшее в 1152 году, имело очень серьезные последствия. Задуманная Людовиком VI Толстым в 1137 году, незадолго до смерти, женитьба его пятнадцатилетнего сына на Алиеноре, богатой наследнице герцогства Аквитании, бывшей не намного моложе жениха, для французской короны казалась ниспосланной провидением. Однако очень скоро это обернулось катастрофой. Союз двух таких разных личностей не стал счастливым из-за целой череды оплошностей, политических неудач, самой серьезной из которых был Крестовый поход 1147 года. Отсутствие наследника мужского пола было последним ударом для этого очень непрочного союза.

Разочарованная Алиенора довольно скоро поняла, что подобная судьба ее не устраивает. В момент, когда начинается наше повествование, основанное на исторических фактах и событиях, о расторжении брака Людовика VII и Алиеноры только что было объявлено на соборе в Божанси, состоявшемся 21 марта 1152 года. К тому времени Алиенора влюбилась в молодого и необузданного Генриха Плантагенета, герцога Нормандии, графа Анжу. Вскоре он станет королем Англии, а она — коронованной королевой. С этого момента Алиенора считает, что держит судьбу в руках. Но так ли это?

Глава 1

Отъезд Алиеноры

Ее любимая кобыла неслась галопом, увозя всадницу — в этом она была уверена — к счастью. Погода была ни мрачной, ни хмурой, легкая пелена тумана расползалась на горизонте. Весна еще не наступила, но чувствовалось, что она не за горами. Алиенора спешно покинула Париж. Она чувствовала, что молодость уходит, молодость, принесшая одни сожаления. Скоро ей исполнится тридцать лет, зрелый возраст для замужней женщины, преждевременно состарившейся или разочарованной в жизни. К счастью, она жизнерадостна от природы, и это побеждало все невзгоды. Она красива, будущее больше не связано с Людовиком VII. Даже если в ее глазах король и не был плохим мужем, но он терпел одну неудачу за другой, не умел себя правильно поставить и достойно царствовать. Судьба звала Алиенору к человеку, созданному как будто специально для нее, — Генриху Плантагенету.

Никогда до этого она не испытывала к мужчине такого сильного влечения. История их отношений была долгой и в то же время короткой.

Укачиваемая размеренным бегом лошади, Алиенора погрузилась в воспоминания… Годы, проведенные с Людовиком VII, которого она никогда по-настоящему не любила, не принесли счастья. Под влиянием Бернара Клервоского[1]король стал молчаливым, пристрастился к молитвам, словно бросая вызов женской половине человечества. А тем временем отношения между Алиенорой и Генрихом Плантагенетом развивались стремительно. Во время вассальной присяги Жоффруа Плантагенета, графа Анжуйского и отца Генриха, они будто почувствовали, что их должна объединить общая судьба. Между Жоффруа и Людовиком VII во время гибельного Крестового похода 1147 года, в котором участвовала и Алиенора, возникли серьезные противоречия. Отчасти причиной этого были чары Алиеноры. Чтобы позлить Жоффруа Плантагенета, Людовик VII назначил сеньора Монтрёй-Беллей, вассала Жоффруа, сенешалем, что требовало от последнего преданности королю Франции. Плантагенет счел это оскорблением и осадил Монтрёй-Беллей. Крепость сопротивлялась почти целый год, затем сдалась. Сеньор Монтрёй-Беллей вместе со своей охраной был заключен в тюрьму в Сомюре. Людовику VII заблагорассудилось напасть на замок Арк, но он потерпел неудачу. Завязались переговоры. Таким образом, Плантанегеты предстали перед королем и королевой Франции — Жоффруа Плантагенет, которого Алиенора уже знала, и его старший сын Генрих. Этот девятнадцатилетний воин в полном расцвете молодости и сил привлек ее внимание настолько, что королева больше ни о ком и думать не могла.

Алиенора никогда раньше не была влюблена и не доверяла чувствам, хотя прекрасно знала, насколько нравится мужчинам. Как и ее предки, графы Пуатье, и бабушка, знаменитая Мобержон, любовница ее деда, в которой тот души не чаял, она была великой обольстительницей. В тот летний день 1151 года ей хотелось быть неотразимой. Алиенора была убеждена, что всегда будет любить только Генриха Плантагенета, бывшего моложе ее на десять лет, и больше никого. Королеву покорили обаяние этого юноши, не по возрасту зрелые черты лица, плечи и торс воина, закаленного с отроческих лет. Ей нравилось, что Генрих прекрасно образован: он мог вести беседу на латыни, что напоминало Алиеноре время, проведенное с дядюшкой Раймондом Антиохским, убитым на Востоке, и невинную девичью любовь во время Крестового похода 1147 года, в который, невзирая на серьезные опасности, ее затащил Людовик. Король бешено ревновал свою жену, видя, каким успехом та пользовалась у мужчин.

Генрих Плантагенет рвался вступить в схватку со всеми, кто обращался с ним не как с победителем. Он обещал прийти королеве на помощь, и они расстались.

Как только Плантагенеты отбыли, четко обрисовалась перспектива развода или, по меньшей мере, аннулирования брака между Людовиком VII и Алиенорой. Супруги отправились из Парижа в Аквитанию, но двумя отдельными кортежами. Людовик VII выглядел несчастным. Алиенора была молчалива, но горела от нетерпения. В марте архиепископы Реймса, Бордо, Санса и Руана, присоединившиеся к Людовику в Божанси, едва с ней здоровались, обвиняя в супружеской неверности. Советники короля настаивали на аннулировании брака по причине кровного родства, несмотря на то что у супружеской пары уже были две дочери.

В день принятия решения на соборе, Алиенора вскочила на свою белую кобылу и сбежала из Божанси в Блуа и от лживых прелатов, и от Людовика VII вместе с его двором. Опасаясь, как бы ее не похитили соперники супруга, с которым она расставалась, королева переоделась в одежду придворного, спрятав свои прекрасные волосы под шапку. Она скакала без устали и вскоре прибыла в Блуа, нашла там брата, графа Шампани, подозрительно назойливого, и сумела избежать первой ловушки. Потребовав, чтобы ей дали время, необходимое любой придворной даме на туалет, Алиенора поднялась в отведенные покои и почти тотчас спустилась, снова переодевшись: в последний момент королеву предупредили, что граф решил ее похитить и силой на ней жениться. Оставив свою верную кобылу в руках конюхов, чтобы обмануть бдительность Теобальда Блуаского, брата графа, она смело вскочила на гнедого жеребца, сменив шапку, и пустилась в галоп. Ее верная служанка Иона, узнала, что Жоффруа Анжуйский, младший брат Генриха Плантагенета, обуреваемый завистью, приготовил другую ловушку в Пор-де-Пиль. Поэтому Алиенора свернула в лес, а не остановилась в гостинице. Она спала всего три часа, заставив свиту оставаться на ногах со шпагами наготове. На заре она проснулась от холода. Наскоро умывшись, снова села в седло. До Пуатье было недалеко. К тому же королева была привычна к лесам и местному климату. Она уверенно смотрела в будущее. Рано утром на Алиенору нахлынули воспоминания. Ей предстояло поступить так же, как была вынуждена в свое время поступить Зенобия, королева Пальмиры, завоевавшая свою армию красотой и отвагой[2]. До того дня Алиенора считала, что ее жизнь — череда ошибок и сплошных неудач. Однако в момент развода Людовик VII поступил очень благородно: хотя архиепископы и предлагали конфисковать приданое королевы, ее владения, он полностью их вернул, не догадываясь, правда, насколько это уменьшит территорию Франции. Алиенора была за это благодарна. В ее венах текла кровь герцогов Аквитанских, увлеченных любовью, боями, приключениями.

Когда солнце живописно садилось на башни города, Алиенора подъехала к Пуатье[3].

Сердце молодой женщины билось, как в те времена, когда молодой девушкой она возвращалась в замок Белен или Омбриер в окрестностях Бордо, города, где родилась. Старый добрый город ждал ее. Его стены были отремонтированы в 1138 году. Под прикрытием многочисленных квадратных колоколен ряды лучников защищали город от захватчиков, прежде всего мавров, которые обещали дойти до Луары, но сначала намеревались сжечь город. Если бы на помощь не пришел Карл Мартелл со своими франками, так бы и случилось. Отец Карла Великого, Пипин Кроткий, будучи королем Аквитании, не сумел поддержать мир и создать условия для процветания страны. Жестоко бесчинствуя, норманны все сожгли, разграбили монастырские сокровища[4] и несколько умерили свою агрессивность только после 875 года.

С XI века династия, к которой принадлежала Алиенора, занимала ведущую позицию. Гийомы и их потомки носили три титула, которыми очень гордились: графы Пуату, герцоги Аквитанские и аббаты Сент-Илер из Пуатье. У Алиеноры сильно забилось сердце, когда она заметила издалека Пуатье, родной город, ворота на Восток — через Испанию — и ворота Каролингов. Будучи коренной жительницей этих краев, она любила их песни, поэзию, танцы. Она чувствовала себя отражением этого города, который громко заявлял о своей принадлежности к христианскому миру, но и не отрицал своего прошлого.

Сможет ли понять и оценить все это Генрих Плантагенет, который наверняка сделает ей предложение, как только она предупредит его о своем приезде? Но герцогиня отбросила этот вопрос, предчувствуя властный характер молодого Плантагенета, что отчасти ей даже импонировало, хотя ее личные амбиции во время супружеской жизни с Людовиком VII проявлялись довольно сильно. Ее влияние на супруга в юные годы было столь сильным, что даже вызывало беспокойство у окружения Людовика, и особенно у Бернара Клервоского. Алиенора часто принимала решения от имени супруга. Допустит ли Генрих, который моложе ее на десять лет, такое влияние?

Она снова подумала о своем бывшем муже. Надо отдать должное: в начале супружества он был в нее влюблен и исполнял все капризы. Теперь же, когда Алиенора собиралась связать свою жизнь с другим мужчиной и хотела изгнать Людовика из своего сознания и памяти, ей это не удавалось. Испытывала ли она угрызения совести? Нет, она же не была счастлива с ним, хотя Людовик делал все что мог для Пуату. Из любви к Алиеноре он отдал тамплиерам Ла-Рошели в постоянную собственность мельницы, принадлежащие ему в городе. В 1141 году утвердил акт основания аббатства в Ней-сюр-Отиз, где была похоронена мать Алиеноры. Утвердил также за настоятельницей Аньес и верующими из Сент-Мари в Сенте привилегию обмена и чеканки денег. В настоящее время гарнизоны Людовика уже отправились по направлению к столице. Заменят ли их анжуйскими гарнизонами?

Едва переступив через порог старого оружейного зала дворца, она почувствовала себя словно заново родившейся. Ее охватило желание жить, подобно трубадуру, который наконец-то отыскал секрет и смог правильно настроить свою лютню. Вечера были прохладными, в каминах развели огонь. Она поднялась в свои покои, чтобы из воинственной Алиеноры превратиться в трепетную женщину, намеревавшуюся провести вечер в одиночестве. Прежде всего надо было предупредить Генриха Плантагенета о своем возвращении. Герцогиня была бы рада провести этот вечер одна, но весь Пуатье был уже в курсе ее приезда.

После мира, заключенного между Жоффруа Плантагенетом и Людовиком VII, после почестей, отданных в честь Нормандии, нормандские бароны были позваны в Лизье к 14 сентября 1151 года. Но этот съезд не состоялся из-за внезапной кончины 7 сентября Жоффруа Плантагенета Старшего, отца Генриха. По его завещанию Генрих должен был стать графом Анжуйским, что, по мнению Генриха, было первым этапом на пути к власти. Он был намерен оставить себе Нормандию, Анжу и Мен, а младшему брату Жоффруа уступить замки Шинон, Лудён и Мирбо.

Алиенора знала, что в прошлом неоднократные попытки Матильды, супруги Жоффруа Плантагенета Старшего и матери Генриха и Жоффруа Младшего, завоевать и оставить за собой трон Англии не встречали энтузиазма. Англичане называли ее «императрицей»[5]. Уверенная в том, что молодой Генрих не оставит своих намерений относительно Англии, Алиенора была готова сменить корону Франции на корону Англии. Она твердо верила в счастливую судьбу Генриха и ставила на карту собственную судьбу ради человека, чье будущее пока было неясно. Она была опьянена свободой, влюблена, ослеплена.

С наслаждением приняв ванну и пообедав, Алиенора надела тонкую рубашку, прямое платье, вытянулась перед огнем тлеющих поленьев. В замке еще не было трубадуров, однако ей захотелось послушать музыку. До нее дошел слух, что внизу в зале некий юноша собирался импровизировать на различных инструментах. Польщенный вниманием королевы, музыкант начал концерт. Пока ей расчесывали волосы, Алиенора слушала мелодии, погрузившись в мечты о восточных караванах. Почувствовав, что хочет спать, она легла на свою уютную кровать с балдахином, абсолютно свободная, думая только о Генрихе. В полусне она почувствовала какое-то беспокойство и встала, чтобы посмотреться в зеркало. Герцогиня увидела румяное лицо, освеженное ветрами, сверкающую улыбку, чувственные губы и взгляд, полный огня — огня любви. Успокоенная, она, гордая Алиенора, словно маленькая девочка, принялась молиться и просила у Бога, чтобы тот подольше сохранил ее красоту.

Глава 2

Приезд Генриха

На заре в замке появился Генрих. Всего три часа проспал он в лесу и мчался, не останавливаясь с раннего утра, спеша застать королеву, как только она проснется, чтобы сделать предложение. Генрих умел соблюдать приличия, но сейчас он об этом не заботился. Несмотря на внешнюю респектабельность, воспитание и образование — он умел вести беседы об Овидии и Боэции, — на деле признавал только власть и силу. Вассальная присяга, которую он вместе со своим отцом принес Людовику VII, для него была пустым звуком. Генрих презирал этого короля, не сумевшего одержать победу в крестовом походе, а умевшего только молиться и делать девочек. Его властная мать, постоянно твердившая, что дело вовсе не в Плантагенетах, что это она, Матильда, передала сыну кровь Вильгельма Завоевателя, внушала ему страх. Чтобы стать достойным предков, Генрих должен всегда побеждать.

Он не выспался, из его растрепанной рыжей гривы торчала солома, но руки и ноги были тверды, а взгляд бодрым и живым. Плантагенет был счастлив, что обогнал толпы баронов, всегда окружавших Алиенору. Несмотря на утренний час, он выпил бульона в оружейном зале. Его свите был отдан приказ не двигаться с места. Не выдержав ожидания, Генрих потребовал королеву, хотя и предполагал, что та легла очень поздно. Он дал себе слово, что, если Алиенора примет его предложение, он увлечет ее в такую жизнь, где не останется места всем этим людям в дурацких колпаках, жонглерам и трубадурам, которые, по его мнению, лишь расслабляют нравы. Эти нескончаемые припевы и развлечения, которые Алиенора ввела в моду, жестоко критиковались при дворе в Париже. Игра в прятки, которая неизбежно заканчивалась в постели, поскольку мужчины всегда оставались мужчинами, — этого Генрих не терпел, считая, что, когда господин отправляется на войну, долг жены — ожидать его у домашнего очага. Он покорил бы королеву, обеспечив господство повсюду, включая и ее государства. Плантагенет находился во власти этих мыслей, когда объявили, что королеву предупредили о его приезде. Генрих пытался вычислить, сколько времени продлится ее туалет, зная, что на плетение кос, надевание рубашки и платья с рукавами или блио[6] могут уйти часы.

Дурное предчувствие неожиданно сменилось удивлением, когда он увидел, как появилась Алиенора, одна, внизу винтовой лестницы. Волосы ее лежали на плечах, простая рубашка расстегнута вверху, поверх надето платье, которое плотно облегало фигуру с королевской осанкой, такую прекрасную, что это взволновало рыцаря и он бросился к ногам любимой женщины.

— О, благородная дама, я всего лишь скромный лесник из моего леса в Анжу. Я получил ваше послание и тут же примчался, простите меня за одежду. Я так опасался за вас! Имею честь просить вашей руки. Это огромная честь, я сознаю ее значение, моя королева.

Вместо ответа, пока юноша опускался перед ней на колено, Алиенора проскользнула в его сильные руки и очутилась в жарких объятиях.

— Я с нетерпением ждала этой минуты, — шепнула она, — я стану вашей супругой, и мы соединимся здесь, как положено, вопреки всему, — продолжала она уже в полный голос, — я готова вступить с вами в союз на всю жизнь.

Обнявшись, они поднялись в покои Алиеноры, дрожа от страсти, ища друг друга и обретя, и были полны уверенности, что хотели именно этого. Их охватила любовь, и пламя, пожиравшее поленья в камине в комнате, куда они пришли, отражалось в глазах влюбленных. Генрих казался даже более зрелым, чем Алиенора, потому что мечтал об их будущем. Он будет королем Англии, а она всегда будет следовать за ним.

18 мая 1152 года Алиенора Аквитанская вышла замуж за Генриха Плантагенета. Жители Пуатье затая дыхание наблюдали в тот день в кафедральном соборе, как их Алиенора и этот мускулистый и стройный рыжий юноша обменялись обручальными кольцами[7]. На церемонии присутствовали несколько близких родственников, среди которых находился и ее дядя, Рауль де Фей. Новобрачная была одета просто, голову украшала герцогская корона. Генрих сменил свою одежду дровосека на парадное платье, на голове тоже герцогская корона. Вокруг него было несколько приближенных, самые близкие советники. Граждане Пуату не могли отделаться от некоторой тревожной подозрительности, глядя на человека, приехавшего из Анжу, графства, которое слишком часто вступало в соперничество с Пуату за соляную монополию. Они находили Плантагенета надменным, к тому же вместе с рукой герцогини он забирал весь запад Франции, чтобы объединить эти земли со своими владениями, от Дьеппа до Эндая и от Нанта до Клермон-Феррана. Некоторые вполголоса утверждали: «Французский король все потерял». Казалось, что Алиенора стремится поскорее отойти от алтаря, будто воспоминание о первом замужестве запрещало ей преклонить колено в этом священном месте. Вслед за Генрихом она поднялась в обитую роскошной тканью карету, и супружеская пара направилась прямо во дворец, где был устроен небольшой банкет для родственников. Новобрачные не отрываясь смотрели друг на друга, готовые к великому будущему.

Они провели две счастливые недели, пока жажда завоеваний вновь не охватила Генриха, и с тех пор никогда не покидала. Мать убедила сына, что, получив корону Англии, он сможет стать владыкой мира, как Карл Великий. Две недели для Генриха — это время, необходимое ему для успешной осады какого-нибудь герцогства, но для Алиеноры эти пятнадцать дней, проведенные с любимым были, без сомнения, самыми счастливыми в жизни. Любой зевака мог встретить супругов, когда они на лошадях, а иногда и пешком, гуляли по городу и запросто общались с жителями. Генрих был поражен числом прелатов, которые просили приема у герцогини, и она их принимала. Собор Св. Илария — Сент-Илер соперничал с собором Св. Марциала в Лиможе, оба находились на пути в Сантъяго-да-Компостела, что и объясняло такой расцвет церквей в городках.

Генрих, который послушно сопровождал Алиенору, любил замешаться в толпе, удивляясь тому, что там можно было встретить иностранцев — венецианцев и фламандцев, выделявшихся своими пестрыми нарядами. Порой их одежда поражала своей роскошью. Ему объяснили, что это купцы, обосновавшиеся в городе с весенней ярмарки. Прекрасный виноградник внутри городских стен отделял старый рынок от нового. На узких шумных улочках поднимались клубы благовоний — эту моду крестоносцы привезли с Востока.

Алиенора хотелось понять, почему вид кузнецов так поднимал настроение Генриха. Тот рассказал о своем детстве. Он вырос при бристольском дворе у мэтра Мэтью, сурового мужчины, канцлера королевы Матильды, который приказывал сечь его розгами. Плантагенет получил образование более полное, чем Людовик. Он читал и понимал по латыни, умел декламировать стихи, но, кроме того, получил суровое воспитание воина. В 16 лет, весной 1149 года, он принял участие в военном походе, чтобы вернуть матери английский трон, отнятый у нее Стефаном Блуаским. Дядя матери, король Шотландии Давид, их союзник, был отличным фехтовальщиком и научил его обращению со шпагой и посвятил в рыцари. В ответ на это Стефан посвятил в рыцари своего сына Эсташа. Соперничество продолжалось…

— Я сумею вернуть Англию, моя милая. Я лишь на время покинул страну и этого старого маразматика Стефана. Отец сделал меня герцогом Нормандским. Кто говорит «Нормандия», тот говорит «Англия». Однако моя мать не сумела оценить достоинства своего супруга.

— Я всегда буду рядом с вами.

— Я не требую, чтобы эти красивые ручки держали оружие, но мне всегда будет приятно защищать честь моей дамы.

Наконец-то она сможет обеспечить процветание своего домена и увидит, как развеваются знамена Пуату повсюду, где будет проезжать… Если немного повезет, она станет королевой Англии… Людовику останется только Иль-де-Франс и северная часть Берри. Предавая французского короля, Алиенора также предала и королевство и сознавала это, но столь долгой была ее печаль в этом королевстве, что она не сожалела, покинув его. Ей хотелось все забыть.

Интерес, который представлял «минаж»[8] соли и соляные копи Пуатье, вызвал зависть у Генриха, когда он их увидел: это был самый надежный источник доходов Пуату. Из-за соляных копей долго спорили герцоги Аквитании с графами Анжу. Если и звучало в голове Генриха имя какого-нибудь барона, то это было имя барона Онис, владельца Шателайон, хозяина острова Ре. Его замки Шателайон и Пело были тоже окружены болотами, точно так же, как остров Гластенбери в кельтской легенде[9]. Генрих мечтал о том, что в качестве будущего герцога Аквитанского ему было бы выгодно реконструировать порт Ла-Рошель, чтобы лишить наследников Шателайона превосходства в добыче соли. Важность задуманного усиливалась еще и тем, что Ла-Рошель торговала с Англией. Поделится ли он этими мыслями со своей дамой? Безусловно нет, потому что в любом случае доходы за соль попадут в его кошель, поскольку отныне Анжу и Пуату в глазах Генриха было единым целым, благодаря женитьбе на Алиеноре Аквитанской.

В данную минуту Генрих согласился на большие уступки Алиеноре, что было совсем не в его характере. Она же была по уши влюблена. Однако внутренний голос подсказывал ей принять насчет Пуату несколько решений и советоваться при этом только с пуатьерскими баронами, которым могла доверять. Епископ Пуатье оказал ей неоценимую помощь. Опытный прелат тут же разгадал угрозу, которую Генрих Плантагенет мог представлять для королевы и герцогства. Она-то, конечно, ничего не видела, вся поглощенная любовью, которая ей казалась взаимной.

Теперь Генрих мечтал съездить в Лимузен. Заядлый охотник, он был неутомим в седле. К счастью, Алиенора была наездницей неслыханной выносливости. Поэтому они вместе скакали по гористой части нижнего Лимузена поблизости от аббатства Тюля. Доведя своих лошадей почти до изнеможения, они снова пустились в путь, так как Генрих всегда спешил. Однако Алиенора попросила дать передышку, чтобы передохнуть в лесу. Он согласился. Это был каштановый лес, которым Генрих восхищался. Он ценил это дерево не только за красоту, статный ствол и кружевную крону, но и за то, что каштаны были источником немалых доходов и жизненно важным продуктом для местных жителей, которые зимой питались преимущественно каштановым супом. В это время года каштанов еще не было, поэтому хозяева дома, куда зашли высокие гости, могли предложить им только омлет с кусочками сала, который гости съели с большим аппетитом. Их эскорт заглянул в соседние хижины, и вся деревня была щедро вознаграждена. Кстати, от супруга Алиенора узнала, что в Англии санкции, предусмотренные для браконьеров, расхитителей дров или дичи, были просто ужасными.

— Например, — рассказывал Генрих, — тому, кого поймают за кражу дичи, отрубают руку. Лес священен, а правосудие в Англии образцовое. Если когда-нибудь я стану королем Англии, то ратифицирую «лесной суд присяжных» и заставлю применять наказание. Уж поверьте мне.

Алиенору это привело в недоумение. Неужели Англия, о которой она так мечтала, столь ужасна?

— Да уж что там, — ответил Генрих, — у вас своих лесорубов и еретиков хватает.

Генрих уважал любой труд и ненавидел лень. Для того чтобы страна хорошо жила, ее население должно быть активным и никогда не проявлять инертности.

— Вы мне нравитесь, Генрих, потому что вам по душе простая жизнь, — сказала Алиенора. — Наши прекрасные виконты де Комборн, де Вантадур, де Тюренн, наши владельцы замка де Помпадур, де Сегюр, де Ноай едва ли обращают внимание на этих отважных простых людей. У нас любят яркие цвета, и, если мельник благосклонно относится к деревне и ее окрестностям, деревенские женщины и девушки не стесняются попросить у него в подарок полосатые пояса, украшенные серебром. Конечно, они очень рискуют: мужья могут их побить, если обнаружат подарки. Поэтому свое приданое они прячут на сеновале.

И снова Генрих сажает жену в свое седло, однако некоторое сомнение закрадывается в его душу.

— Все эти простаки, на общение с которыми мы потратили столько времени, исправно ли они платят аренду?

— Об этом надо спросить у нашего прево, у вигье[10]. Наши крестьяне платят — как и у вас — десятины, оброки, барщины, которые время от времени выкупают, кроме того, имеются наши собственные налоги. В каждом хозяйстве есть улей, и крестьяне обязаны давать либо мед, либо воск для освещения. Нам не хватает света от очагов. Но мы не можем конкурировать с вашим налогом, который называем «винада» и который у вас, несомненно, имеется в Анжу. Винада… Красивое название. Аббатство Болье привело все в порядок, ухаживало за виноградниками, которые существовали еще во времена римлян. Видите, насколько этот налог стар…

— Чтобы защитить Пуату, Анжу, Нормандию, а может быть, скоро и Англию, единственный выход — война! И победа в этой войне для нас столь же ценна, как соль ваших копей. Значит, ее нужно приближать.

— Женщины предпочитают мир, монсеньор, это их самое заветное желание.

— Я буду защищать ваше герцогство, но не так, как это понимают при любовном ухаживании. Вассал вашего сердца, я господин в своем королевстве.

Они проезжали мимо болота, в котором на исходе дня зажигались блуждающие огоньки, перескакивающие с травинки на травинку и внезапно вспыхивающие там, где их никто не ожидал, и так же неожиданно гаснущие, когда, казалось, они были совсем близко!

— У вас много знакомых музыкантов, которые преклоняются перед вами. Я же в их кошачьих концертах не нуждаюсь.

Поздно ночью, верхом на одной лошади, доведенной до изнеможения, супруги возвратились в замок, где в покои Алиеноры им подали обильный, восстанавливающий силы ужин.

Глава 3

Рождение Гийома

В первую очередь рождение сына Алиеноры касалось его отца, Генриха, который в это время находился в Англии. О рождении собственного наследника он узнал почти одновременно с новостью о смерти Эсташа, наследника короля Стефана. Понятна радость двадцатилетнего отца, но кончина претендента на трон Англии порадовала его вдвойне.

— Теперь у меня есть сын, — объявил он своему казначею Гарену. — Я смогу передать ему корону.

— Монсеньор, безусловно, вы правы, но еще остается отец Эсташа.

— Я даю ему три месяца. Ты видел, в каком состоянии находится Англия? Я прикажу заковать в кандалы всех наемников предателя, которые досаждали простым людям, грабили и разоряли мои леса. Я добьюсь одобрения Церкви, пообещав восстановить мир, и успокою архиепископа Теобальда. У меня есть перечень полутора тысяч замков, которые я заставлю сжечь, чтобы показать их владельцам-изменникам, кто здесь хозяин. Во Французском королевстве этот несчастный Людовик зависит от любого из своих вассалов. Его супруга свалилась мне прямо в руки. В старых королевствах подобных королей не уважают. Мой прадед не считался ни с какими препятствиями для выполнения своей воли, и он был прав. Как ты думаешь, стали бы называть его Завоевателем просто так? Мы вернемся к старым добрым английским традициям. Я применю нормандский закон: сорок дней в году рыцари, число которых установлю сам, будут предоставлены мне баронами, и надо проследить, чтобы они соблюдали срок службы. Мне одному будет принадлежать право чеканить монету, как это делал герцог Нормандский, а суд будут творить мои судьи, а не бароны. Я постараюсь примирить правосудие с Церковью. Архиепископу Теобальду не придется жаловаться на меня, если он поможет мне быстро завоевать корону. Но потом прелаты будут слушаться меня, потому что я устрою так, что назначать их буду сам.

— А как же Папа, монсеньор?

— Тебе хорошо известно, — сказал Генрих, что англичане не любят пап. Если папы не устраивают их, англичане заставляют избирать других. Однако папы являются могучими союзниками, которых надо вознаградить, если они будут ходить по струнке.

— Монсеньор, всемогущая Церковь может не только возвести вас на трон, но и свергнуть.

— Если нужно вывести Англию из состояния разбоя, в которое она погружена, я стану правой рукой Церкви с хорошим канцлером и хорошим архиепископом.

А в это время Алиенора мирно проводила свои дни в Пуатье. Плантагенет решил, что она может также жить и в Анжу или Руане. Как только он получит уверенность в том, что ему достанется английский трон, супруга соберет вещи, чтобы присоединиться к нему. Алиенора пользовалась благословенными днями, радовалась рождению сына, и это делало ее счастливой. Гийом, будущий граф Пуатье, прекрасно развивался и понемногу подрастал.

Она присвоила ему титул герцога Аквитанского, пытаясь таким образом развеять мечты Людовика об Аквитании, которую сначала предназначала для дочерей. Малышки последний раз видели мать, когда она, покинув короля, обещала как-нибудь их навестить. Согласно обычаю, маленьких девочек выдавали замуж почти с колыбели, и они часто покидали семейный кров в самом раннем возрасте, отправляясь в семью будущего мужа, где их воспитывали до тех пор, пока они не достигали возраста, когда можно было выйти замуж. Алиенора была бесконечно благодарна Генриху за то, что он дал ей мальчика, который уничтожил преследовавшее ее проклятие[11].

Богу было угодно, чтобы Людовик VII успокоился и, следуя совету Бернара Клервоского, выбрал в супруги очень религиозную христианку.

В своем герцогстве Алиенора окружила себя трубадурами, заставляя их петь гимны любви.

Почему любовь считают грехом? На суровость Церкви надо было ответить подобающим языком, языком любви, лишенной пороков, которые ей приписывали. Именно с этим намерением во время вечерних посиделок герцогиня приглашала лютнистов и флейтистов. Сидя у ее ног, они вели разговоры о музыке. Велись также и беседы на исторические темы. Пуатье должен стать спасительным прибежищем для всех, кто почитает любовь. Для тех, кто свободно выражает свои мысли в поэтической форме стихами «кансон», в то время как весна возрождает в полях фарандолы влюбленных.

Переезжая из замка в замок, Алиенора всюду представляет своего сына, но уже начинает чувствовать, что ей не хватает силы и страстных ласк Плантагенета. Она знает, что муж скрупулезно выполняет все, что наметил для завоевания Англии: он сосредоточил внимание всех властей на своей персоне, роль высокопоставленных чиновников будет сведена к его аппарату, даже самые близкие доверенные люди смогут только слепо повиноваться ему. И все же герцогиня надеется, что муж предоставит ей часть своей власти, когда отправится в какой-нибудь военный поход. Она опасалась только влияния на него матери. Матильда построила свою жизнь так, чтобы увенчать Генриха короной Англии. Он захочет подмять под себя Пуату. На этом кончается доверие Алиеноры. Конечно, она нуждалась в нем, чтобы усмирить семьи Тюреннов, Лузиньянов, Комборнов, которые всегда создавали смуту, а также Туаров, но она опасалась, как бы Генрих не пробудил старые кровавые конфликты.

Однако в данный момент все это ее не волнует, и она полностью предается радостям материнства, восхвалениям, которые ей изящно посвящает Бернарт де Вентадорн, молодой красавчик-трубадур, чей поэтический талант совершенствовался в путешествиях, пока не достиг замка Алиеноры в Пуатье. Его лютня столь же нежна, как и его взгляд, потому что он воспевает совсем простую радость жизни и желание любви. Генрих ревнует к нему, несмотря на все заверения, которые Алиенора дает мужу через своих посланников. Плантагенету поют дифирамбы и мечтают о том, как приготовят к его коронации, если она действительно произойдет, большой жест[12], который поведает о заслугах Генриха и величии его предков. Поэма не затрагивает ничего нового, но говорит о том, что уже называют «темой»[13] Бретани, и Плантагенет это знает.

С начала XII века между портами Бордо, Ла-Рошель и Англией существовали оживленные торговые отношения. В поисках соли в них заходили корабли в расширенные устья рек Луары и Жиронды, и моряки передавали устные истории бардов и подвиги всех королей и графов, которые когда-либо правили Бретанью[14].

Генрих должен стать героем легенды и воином и не вызвать к себе ненависти. Однако этот парадокс ее не встревожил. Но как отыскать след доброго короля Артура? Ходили слухи, что после его смерти солдаты спрятали тело в дупле столетнего дуба, чтобы останки не достались врагам[15].

За четыре месяца Генрих подготовил Англию к своей коронации. Рождение Вильгельма (Гийома) его ободряет, победа кажется близкой. Он высадился в Англии во главе небольшой армии в тот момент, когда последователи Стефана осаждали замок Уолингфорд, хозяин которого поддерживал королеву Матильду. Генрих решает стать союзником осажденных. Он осмеливается осадить дворец епископа Солсберийского. Тем временем из-за сильных дождей Темза вышла из берегов, и вражеское войско отступило. Генрих осадил замок Кроумарш. Фламандские наемники, которых оплачивал Стефан, увидев стратегический талант и военное могущество Генриха, не захотели более рисковать жизнью и защищать Стефана. Сразу же встал вопрос о перемирии. Теобальд Бекский, архиепископ Кентерберийский, был одним из первых, кто посоветовал Стефану не вызывать гнева Генриха. К нему присоединился епископ Винчестерский[16], брат Стефана Блуаского, который не желал видеть Эсташа, никуда не годного и опасного сына Стефана, на троне Англии. Эсташ заболел и умер, чего Генрих совсем не ожидал. Это событие произошло как раз накануне рождения его сына Вильгельма.

Не в состоянии остановиться в своих намерениях, Плантагенет один за другим завоевал замки — Стамфордский, Ноттингемский, Редингский, Барнуэлльский, Уорвикский — и добился покорности одного из самых могущественных баронов Англии, графа Лестерского. Алиенора могла приказать своим поэтам уже начинать оттачивать рифмы в поэмах, посвященных герою дня. Генрих Плантагенет из Нормандской династии, без сомнения, будет королем сильным, твердым и диким. Мир, о котором мечтала бедная Англия, был подписан 6 ноября 1153 года в Уоллингфорде. Архиепископ Кентерберийский не ошибся в своем выборе. Правление королевством было доверено Генриху Плантагенету, которого в результате переговоров назвали наследником Стефана. Договор был ратифицирован на ассамблее баронов в Винчестере и объединил Стефана и Генриха в Лондоне, и ликующая толпа встретила их рукоплесканиями[17].

В середине января Генрих принял присягу верности крупнейших баронов и по этому случаю объявил о двух проектах, которые наметил: реформе денежной системы и составлении списка из полутора тысяч замков, подлежащих разрушению[18]. При этом самой срочной мерой оставалось выдворение фламандских наемников, нанесших огромный ущерб стране, среди которых были такие, как Вильгельм Ипрский, завладевший значительными земельными наделами. Повсюду Генрих действует как освободитель. После взятия и разрушения Кроумарша он призвал к порядку таких людей, как Вильгельм де Керси, Ричард де Люсе, Вильгельм Мартел, заставив вернуть добычу, отнятую у населения. Вскоре была объявлена амнистия. Генрих призывает в свое окружение, несомненно, чтобы лучше за ними следить, своих прежних преследователей, чем приводит Гарена, казначея, в необыкновенную ярость.

Вскоре Генрих садится на корабль, чтобы увидеть сына, но этот старый лис, король Франции, всегда готовый укусить, требует испросить его согласия на это. Людовик, как всегда, нуждался в деньгах. Генрих выкупил свою вассальную зависимость, вернул себе замки Вернон и Нефмарше.

Гораздо больше его беспокоила Аквитания. Во время женитьбы на герцогине Генриху довольно ясно дали понять, что он не является герцогом Аквитанским. Кроме баронов Онис и Сантонж и города Ла-Рошель, которые были преданы, благодаря обещанию увеличить торговлю с Англией, он чувствовал по отношению к себе сильную враждебность. Бароны не одобряли, что одна из их женщин вышла замуж за этого баронета Анжуйского. Но Алиенора любила Генриха, и в будущем Плантагенет рассчитывал доказать, что она даст ему хорошую династию. Его сын уже носит титул герцога, что усиливает позицию Алиеноры по отношению к первому мужу и баронам соседних областей. Генрих счел уместным по совету своей матери, королевы Мод (Матильды), привезти Алиенору в Нормандию, чтобы ее там приняли. В конце марта он встретился со своей сияющей супругой, увидел сына Вильгельма и взял в свои руки герцогства, которые его отец Жоффруа был вынужден отдать, когда искал союзников против Стефана. Затем вместе с Алиенорой Генрих совершает ознакомительную поездку по Аквитании.

Супруга находит его повзрослевшим и удовлетворенным. Она мысленно хвалит себя за веселый вид и смелый взгляд мужа. Генрих снова обретает над ней полную власть, и для него не остается сомнения: жена и герцогство неразделимы. Он хочет быть хозяином всего этого. Алиенора успокаивает мужа:

— Владельцы замков, которые стоят на страже нашего герцогства, вассалы моей семьи, верные жители Пуату из нашего окружения — все готовы вам служить. Многочисленные бароны, особенно из Гаскони, вас приняли. Наши извечные враги Туары и графы Ангулемские никогда не могли вынести возвышение графов из династии Пуатье.

— Я ими займусь. Теперь я знаю этих наследственных врагов Пуату…

Глава 4

Коронация

Холодным ранним утром начала ноября, когда Генрих и Алиенора находились в Нормандии, в замок в Руане приехали гонцы. Тут же проснувшись, Генрих понял, что послание прибыло из Англии, и догадался, что оно очень важное. Развернув свиток, Плантагенет узнал о том, чего так долго ждал: пришла весть о назначении его королем Англии. Он сразу же подумал о матери, посвятившей этой цели всю свою жизнь. Справедливое вознаграждение судьбы. Генрих взглянул на спящую супругу, которая снова была беременна. Он разбудил ее, даже несколько грубо.

Новость пришла в тот момент, когда Плантагенет разрешил спорный вопрос с королем Франции, вернув себе крепости Вернон и Нефмарше за две тысячи марок, — поступок, о котором воздержался сообщить Алиеноре. Он принес присягу Людовику VII за герцогство Нормандское в августе 1154 года и чувствовал, что у него развязаны руки. Может быть, Алиенора нашла бы скандальным то, что он считал долгом своей чести ладить, по крайней мере для видимости, с ее бывшим мужем, так как согласился присоединиться к королевскому войску, собранному Людовиком для замирения Вексена.

Плантагенет посылает гонцов к своим братьям Гийому и Жоффруа и просит их срочно вернуться в Барфлёр с войсками. Алиенора приказывает готовить дорожные сундуки. Генрих наденет знаменитый королевский плащ с горностаевой опушкой. Она видит себя увенчанной английской королевской короной, усыпанной драгоценными камнями, вес которых заставлял сгибаться некоторых хилых английских королев. По ту сторону Ла-Манша лучше не быть слабой. Там ожидают сильных женщин, способных заставить себя бояться.

Генрих мобилизовал в Барфлёре всю нормандскую знать, чтобы она сопровождала его в Лондон, на случай, если в последний момент возникнут какие-нибудь осложнения. Со времени Винчестерского договора Нормандия стала центром англо-нормандского государства и сердцем нового королевства Плантагенета. Нормандские бароны занимают привилегированное положение в Англии, например семейство Мандевиллей, служившее арбитром в конфликте между Стефаном и Матильдой. Тот, кого Генрих ожидает с нетерпением, это епископ Байё, Филипп д’Аркур, самый значительный из баронов дю Бессен. Более сговорчивые по отношению к Генриху, чем бароны из Пуатье, длинноволосые нормандцы отвечают «Здесь!» на призыв короля Англии, и на дорогах, тянущихся вдоль берегов, от О до Котантена, с заходом в Канн, можно было видеть знатных рыцарей в доспехах и прекрасной экипировке, направляющихся в Барфлёр.

Генрих ждет их здесь, словно коронация должна происходить именно в этих местах, столь многочисленной была собравшаяся толпа. Он спешит погрузиться на корабли, которые в прежние времена возили его предка Великого Вильгельма! Лишь доспехи изменились, а дух завоевания остался прежним. Генрих, чувствующий себя здесь в своей тарелке больше, чем в Пуатье, ведет как королевская персона, в которую он скоро превратится. Он у себя дома, а Алиенора, как только ступила на нормандскую землю, перешла от сюзерена в положение вассала. Тем не менее Генрих держится рядом, рассказывает ей о лесах и замке Бонневиль-сюр-Тук, где Вильгельм Завоеватель принял присягу Гарольда[19]. В районе Донфрон ему принадлежат леса Теншебрей, богатые местными легендами, и песчаные равнины, где растет ракитник с золотистыми цветами, которые его отец и дед носили на своих шляпах[20], и еще более богатые леса, где росли особые виды дубов с толстой корой. Огромные деревья в день прибытия Генриха в Барфлёр очень сильно раскачивались от морских ветров, предвестников зимних штормов.

Холодно. Крестьяне в полях натягивают свои капюшоны, плотнее запахивают старые овечьи шкуры, вывернутые наизнанку, которые служат им жилетами. Генрих, в своем длинном плаще, держит военный совет. Он ведет разговор с епископом Байё о распоряжениях, которые нужно выполнить для коронации, о своем желании успокоить раздоры. Епископ уверяет его, что английский народ мечтает только о мире и он станет его гарантом. Бароны спрашивают друг друга: можно ли этому верить? Сеньоры из Лонгвилля и Арка, главные вассалы герцога на побережье, склоняются перед прелатом. Графы д’О — одни из самых могущественных англо-нормандских сеньоров, всем своим видом показывают, какие они важные и богатые.

Симон д’Эвре, знакомый с Алиенорой, как и многие другие сеньоры, по походам, ведет с ней беседу. Его земли находятся на границе Нормандии, в сфере влияния французского короля. Генрих, которому хочется узнать содержание этой беседы, направляет графа Роберта Лестерского, владеющего одним из самых крупных англонормандских поместий — Бретей. Формально граф должен справиться о здоровье Алиеноры, потому что благородные бароны беспокоятся о своей королеве и младенце Гийоме. На самом деле Генрих уже завидует ее новой власти. Порывы ветра бьют Алиенору в лицо, ей неуютно, к тому же она неважно себя чувствует, поскольку снова беременна.

Воспоминание, не очень давнее, о кораблекрушении «Белого корабля» в 1120 году в этом море, которое поглотило цвет англо-нормандской молодежи, все еще живо в ее памяти. Не будь этого кораблекрушения, Матильда, мать Генриха, не была бы призвана править Англией: ее брат, сын Генриха Боклерка Гийом Аделей, должен был стать его преемником, но погиб при кораблекрушении.

Надо было бы бросить вызов стихии, но вот уже неделю бушующие волны ревели, как дикие быки. Генрихом овладела бешеная ярость. Наконец, 7 декабря, стихия немного утихла. Ветер дул в сторону Англии. Тогда корабль поднял якорь, и после беспокойного переезда герцог со свитой высадился 8 декабря в Саутгемптоне. Новую королеву Англии встретили холод и туман, но она тут же забыла неудобства путешествия, предчувствуя радость знакомства со своим королевством. Прошло всего лишь мгновение, и интуиция подсказала ей, что пасмурная погода, как она знала из своего опыта прибытия в Париж для первого замужества, является плохим предзнаменованием, но прогнала эту мысль при виде ликующей толпы, которая ожидала королевскую пару в порту.

Она смотрит, как Генрих с развевающейся гривой рыжих волос твердым шагом спускается по сходням — глаза блестят, изящные руки протянуты навстречу тем, кто его приветствует. Может быть, Англия возродится? Короля и королеву эскорт сопровождает до Лондона, отовсюду несутся приветствия и песни. Генрих не говорит на англо-нормандском, еще непризнанном языке. Он больше привык к латыни и даже, как вся высшая знать, к окситанскому языку, но к нему приходит воспоминание о языке его детства, и на приветствия он отвечает восклицаниями «Thanks! Holy Christmas!»[21].

Первая церемония происходит в Винчестере, где сохранились остатки королевской казны, которой царствование Стефана нанесло большой ущерб. А 19 декабря в большом аббатстве Вестминстер происходит коронация Генриха и Алиеноры. Они приближаются к алтарю. Мантия короля, изготовленная из экарлата[22], окаймлена горностаем, мантия королевы, сшитая из дамасского шелка с золотой нитью, тоже оторочена горностаем, но ее кайма уже, чем у Генриха. Они идут во главе процессии. Королевская поступь впечатывается в память этого аббатства, воздвигнутого веком раньше[23]. Они преклоняют колена, внимательно слушая проповедь архиепископа Теобальда Кентерберийского, который благословит их после того, как они принесут королевские присяги святой Церкви, Богу и народу Англии. Бароны королевства уже принесли присягу Генриху.

Эта коронация станет высшим священным обрядом. Под тяжелой, богато украшенной короной Алиенора держит голову прямо. Тяжела ты, королевская ноша. Действительно ли Генрих молится? Слушает ли слова прелата? Сможет ли он с честью нести эту ношу?

Его будущее проясняется, он думает о границах нового королевства от Байонны до Карлайла на севере Шотландии. Подобная география уже перестала быть плодом его воображения! Бордо, Ла-Рошель, Нант, Домфрон, Авранш, Кан, Руан, Саутгемптон, наконец, Лондон! Все эти города мерцали в золоте витражей в приглушенном свете аббатства. Бог оказал честолюбцу поддержку. Настал час триумфа, и слава, которая задела его своим крылом, вызвала у Плантагенета никогда ранее не испытанное чувство наслаждения: «Генрих — король Англии! Да здравствует король Генрих!»

Стоя рядом с ним, Алиенора понимает, что пришел момент наивысшей славы. Она выбрала этого мужчину не только из-за рыцарского неистовства, но и за его жажду власти. Очень быстро она поняла его нутро вожака и строителя империи! Ее мечта осуществилась. Благодаря ему она отныне королева Англии. И хотя сердце Алиеноры привязано к родному Пуату, его городам и угодьям, мысли ее были захвачены властолюбием, разделенным на двоих. Она предвидит осуществление общих проектов и мечтает о новых детях, рожденных в любви, что редко случается у коронованных особ.

Королевскую чету ожидает грандиозное пиршество, но не в Вестминстерском дворце, весьма заброшенном со времен Генриха Боклерка[24] и, к сожалению, отмеченном печатью смерти его сына во время кораблекрушения «Белого корабля», а в резиденции Бермондси. Окрестности Лондона столь богаты дичью, а Темза изобилует рыбой, что недолго приготовить обильное угощение. Нет необходимости бродить вдали от большого города, в тысячу раз более оживленного и более крупного, чем Париж. Лондон — портовый город, его громадный мост объединяет правый берег Темзы[25] с левым; высокие стены и семь двойных ворот, башни, обращенные на север, чтобы сдерживать нашествие варваров. Корабли прибывали в Лондон с запада и с востока. В порту знакомились между собой испанцы, генуэзцы, каталонцы и моряки с севера, входящие в Ганзейский союз. Повсюду башни, украшенные скульптурами, колокольни.

За обедом, где было подано много мяса и дичи, по доброй английской традиции принесли суп — бульон с замоченным в нем хлебом, конопляным семенем и говяжьим костным мозгом. Вокруг Алиеноры сидят несколько баронов из Гаскони, чей акцент нельзя спутать ни с пикардийским, ни с шотландским. Она привезла с собой своих музыкантов, которых король взял на корабль, всех, кроме Бернарта Вентадорна, отправленного на континент. Королева счастлива среди этих людей, наряженных в разноцветные платья, обувь с острыми носками, длинноволосых, с инструментами, такими же пестрыми, как и их одежда. Коронация в Лондоне останется одним из самых прекрасных дней ее жизни. К всеобщему удивлению, несмотря на свою беременность, она приняла участие в танце. Генрих тоже увлекся игрой, ему нравятся развлечения: разрядка после напряжения предыдущих часов. В соответствии с кодексом любви полагалось танцевать брабантский танец, когда кавалеры опускаются на одно колено перед дамами, чтобы пригласить их. Алиенору никто не имел права пригласить, кроме самого короля. Всеобщее веселье было таково, что в лондонском порту были слышны отголоски смеха и песен, которые подхватывали лодочники.

Последние недели беременности Алиеноры прошли в обстановке праздника. Генрих должен готовить кампанию. Он работает при свете канделябров иногда до поздней ночи, а встает на рассвете.

По случаю коронации он — как и его предшественники Стефан и Генрих I — положил на алтарь Вестминстера хартию. Это самый почетный обычай: присяга, принесенная королем перед коронацией, а затем хартия, предоставляемая подданным, чтобы просветить их относительно программы будущего царствования. На самом деле глава государства Плантагенетов является суверенным королем и своим положением обязан только Богу. Генрих решает, что власть его будет абсолютной. В действительности, как писал один из самых блестящих учеников Теобальда Кентерберийского, Иоанн Солсберийский[26], Генрих, молодой король в возрасте двадцати одного года, должен был покориться воле Господа и править в соответствии с его духом, быть служителем закона и справедливости. Он уже обещал вершить правосудие и не терпеть разбоев и воровства. Его предок, Вильгельм Завоеватель, уважал обычаи, но не обнародовал хартию, поскольку принял власть совсем в других условиях. Генриху необходимо согласие Церкви и баронов, чтобы принести присягу и издать хартию. Это священная и торжественная связь «абсолютной верности», которую Генрих хочет снова восстановить в полной ее строгости, принимая на себя абсолютную королевскую власть. В хартии Генриха он представляется как «король Божьей милостью».

Всего через два месяца после коронации Алиенора дарит ему второго сына. Одна из первых забот короля — потребовать у подданных принести присягу верности обоим сыновьям: Вильгельму (Гийому) и Генриху. Младший вступит на трон в случае смерти старшего брата. Алиенора разгадала амбиции мужа, и он вновь вызвал ее восхищение. Королева поняла, что Плантагенет не желает делить власть ни с кем. Помня его поведение в Пуату, она подумала, что «английский леопард» сам будет принимать законы в своей стране, лишь он один. Он утвердит свою власть, реформирует английские институты, возьмет в свои руки организацию английского правосудия и финансов. Будет чеканиться единая монета, восстановлено богатство в королевстве посредством конфискации земель баронов-самозванцев и наказания находящихся у них на службе наемников. Необходимо вернуть прежнее значение монархии, вновь заполнить государственную казну.

Легче всего Плантагенету добиться этого в Англии, чем где-либо в другом месте, считает Алиенора. В Анжу, так же как и в Пуату, он встретил бы больше сопротивления.

Подобно своему деду-трубадуру, Алиенора не доверяла церковникам. В Англии они вознесли Генриха на трон. Ведь архиепископ Теобальд Кентерберийский, пожалуй, самое влиятельное лицо в Англии. Это он собственноручно скрепил договор между Стефаном и Генрихом о праве наследования трона. И это он взял обещание с Генриха установить мир в стране. Алиенора знает, что хартия Генриха II, инспирированная правлением его предшественника, не удовлетворяла Церковь. Этот возврат к обычаям казался прелатам опасным. Он только укреплял власть короля по отношению к Церкви. Теобальд поделился своими опасениями с двумя могущественными нормандскими прелатами — Арнулем из Лизье и Филиппом из Байё, затем с епископом Винчестерским, братом покойного короля Стефана Блуаского. Согласие Церкви, тем не менее, оставалось для Генриха не менее важным, чем согласие нормандских баронов. Генрих способен защитить себя, но ему надо провести серьезную кампанию по реабилитации королевской власти в Англии! Алиенора поможет ему, опасаясь за своего сеньора не только со стороны отстраненных баронов, но и со стороны нескольких слишком усердных прелатов, всегда готовых захватить власть. Такая ситуация была хорошо знакома королеве: во Франции в годы ее юности правили Сугерий и Бернар Клервоский. Благодаря небу, Генрих не Людовик. Однако могла ли Алиенора предположить, что на ее пути встанет противник более опасный, чем монах, умная и утонченная личность, культурный и элегантный мужчина — будущий канцлер Англии Томас Беккет?

Глава 5

Томас Беккет

После рождения второго сына Генрих дал небольшую передышку супруге. Она не проводит целые дни в детской со своими сыновьями, но продолжает брать малышей на руки, петь им колыбельные песни. Особенно часто поет песенку «Жаворонок», которую ей посвятил трубадур Бернарт де Вентадорн, это настоящий гимн любви и радости жизни. Алиенора считает своей обязанностью научить сыновей петь «Жаворонка». Она слишком много страдала от пересудов во время развода и теперь наконец-то счастлива. Только одна печаль преследует королеву: ее дочери, оставленные с Людовиком. Ослепленная страстью к Генриху, она даже не подумала о том, чтобы взять девочек с собой, понимая, что Людовик все равно запретил бы сделать это! Иногда Алиенору одолевают чувство стыда и угрызения совести. Однако судьба готовила ей другое место, и она не желала упускать свой жребий. Со своими дочерьми королева сможет встречаться, когда они с Генрихом будут путешествовать по континенту.

В этом году весна не слишком поздняя. Иногда она ходила на прогулки со своими сыновьями вместе с кормилицей, несколькими слугами, охраной и роем молодых девушек, которые пели перед восхищенными малышами. Алиенора верила, что красота порой олицетворяет счастье, если сочетается с благородством, и предпочитала доверять своих детей красивым феям. Подобно своим предкам, она считала, что надо радоваться и наслаждаться жизнью. Маленькие ослики везут корзины с едой для пикника, и вдоль всей пустынной дороги слышны бубенчики экипажа Алиеноры. Ей обычно не свойственна мечтательность или меланхолия, и она пользуется этим свободным временем, чтобы лучше узнать свое новое королевство.

Сожалеет ли она о Провансе или о Северной Франции? Почувствовав свободу, Алиенора опьянела от новизны ощущений. Красота Лондона приводила ее в восторг.

Они с Генрихом временно живут в Бермондси, потому что лондонский замок еще не приведен в порядок после многолетних войн и разрухи. Многие часы королева проводит у окна, наблюдая через матовые стекла за фламандскими кораблями с поднятыми парусами, которые ждут, чтобы бросить якоря у причалов.

Места в лондонском порту[27] стоят дорого, поскольку здесь пересекаются пути торговцев с Крайнего Севера, везущих пушнину, соленую рыбу, янтарь, из которого делают модные украшения, и купцов с Юга, торгующих выделанными кожами и пастелью. Самые бесстрашные из всех — генуэзцы и каталонцы, стоящие у входа в гавань, — прибыли за оловом и высококачественной крученой английской шерстью для банкиров во Флоренции и Милане, откуда они везут шелк. В порту царит постоянное оживление.

Алиенора предпочитает этот город Парижу. В нем осталось всего тринадцать монастырей и сто двадцать шесть приходов, уцелевших благодаря принятию акта повиновения при Вильгельме Завоевателе, что дало возможность избежать разрушения, которому он подверг другие города. Злополучная буря 1091 года уничтожила сотни деревянных домов. Страшный пожар, случившийся в начале правления Стефана, от деревянного Лондонского моста перекинулся на город и разорил его, при этом почти полностью сгорел собор Св. Павла. Город восстановили в камне. Камень и черепица украсили его. Появились прекрасные ровные прямоугольные кварталы с удобным жильем и садами или парками. В Лондоне есть чистые рынки и улицы, поскольку построена канализация и имеются стоки. По ту сторону моста, в менее ухоженных кварталах, бродит множество бездомных собак. Город обзавелся мэром с двенадцатью помощниками, которые осуществляют контроль за соблюдением законов, содержат в порядке городскую стену[28]. Раньше Алиенора никогда не видела Лондона с его ипподромом, ежегодным карнавалом, санными гонками и вообще никогда не видела зимы в городе. Она была поражена той ловкостью, с которой народ передвигался по льду в сапогах, поставленных на металлические полозья.

Ценящая утонченность восточной кухни, Алиенора не желала пробовать овсяную кашу и пиво, научившись от своих трубадуров и жонглеров ценить вина Аквитании, которым те отдавали предпочтение. Ее рассмешил вид музыкантов, заблудившихся в весеннем утреннем тумане и похожих на мокрых собак, барахтающихся под дождем. Она радуется своему переезду в Англию словно возрождению.

После коронации Генрих торжественно представил королеву английским сеньорам, сохранившим ему верность. Все, или почти все, они при распределении титулов и должностей оказались в первом эшелоне. Таким образом, приехав сначала в Саутгемптон, а потом и в Лондон, Алиенора смогла познакомиться с самыми влиятельными баронами Англии.

Она узнала, что среди самых крупных феодалов, участвовавших в распрях между Стефаном и Матильдой, а также соперничавших друг с другом, самым важным был придворный граф Дарем. Его владения граничили с Шотландией, и его поддерживал епископ, который имел почти абсолютную власть над своими подданными с XI века.

Ричард де Люсе был назначен Генрихом верховным феодальным судьей отнюдь не за верность — он служил Стефану, но за другие достоинства. Алиенора уже имела случай поздравить его с зачислением на службу к новому королю. Он склонился перед ней:

— Я ожидаю нового канцлера, Томаса Беккета, чтобы нас вместе принял король. Все твердят, что он очень быстро добился резиденции прево Беверли, одной из самых богатых в Англии… Его упрекают в том, что он устроился в резиденции архиепископов в одном из самых элегантных районов Лондона, рядом с церковью настоятеля Св. Григория и виноградником, на который зарится Церковь Христа.

Алиенора замечает, что к ней приближается мужчина, скромный вид которого королеве кажется слишком нарочитым. Томас Беккет в действительности был больше похож на принца, чем на монаха. Высокий, с мягкими движениями, открытым лицом с правильными чертами, пронзительным взглядом, он казался противоположностью своего сеньора, очень молодого короля Англии. Старше Генриха на пятнадцать лет, Беккет мог сойти за его наставника. Разглядывая канцлера, Алиенора вдруг почувствовала себя словно не в своей тарелке. Интуиция подсказывает ей держаться настороже. Она глядит на Ричарда де Люсе, тоже, по всей видимости, смущенного респектабельностью сына простого шерифа, внезапно возведенного в чин канцлера. Не должен ли был им стать сын Теобальда, спрашивает она себя. Томас склоняется перед Алиенорой и с самым добродушным видом справляется о здоровье королевы и ее детей. Какой вывод? Он торопится, и можно догадаться, что Беккета интересует только его король. Однако довольно скоро он тоже чувствует неловкость и, не говоря ни слова Ричарду, уступает тому место перед дверью в зал совещаний и быстро отходит от Алиеноры, присутствие которой в таком месте кажется ему излишним. Герцогиня Аквитанская в Англии всего лишь супруга короля. Опыт при французском дворе давно помог ей осознать, что Церковь допускает почитание лишь святых женщин, скромных служительниц Христа и тех, кто обладает богатством и властью.

Что поделаешь со своим мнением? В глубине души Алиенора возмущается, но это старый рефлекс. За куртуазными манерами Томаса она угадывает не подлежащее обжалованию мнение о себе. Ведь она предала своего первого мужа, Людовика. Церковь не оказывает доверия неверным женам.

Королева молит небо, чтобы Генрих морально не поддержал Беккета в его начинаниях. Она угадывает серьезное влияние на своего царственного и такого молодого супруга со стороны этого зрелого мужчины, который, тем не менее, не производит впечатления прелата, рвущегося к власти. Она размышляет, кого бы мог предать Томас на пути к своей должности. Об этом много говорят… Какие качества присущи ему? Прозорливость? Несомненно. Умеренность? Она в этом вовсе не убеждена! Энергичность? Это чувствуется. Говорят, канцлер проявляет настоящие чудеса ясновидения при анализе той или иной ситуации. Даже сам Папа обратил на него внимание. Факты убедительные, но, тем не менее, внутренний голос предупреждает: «Берегись этого человека!»

Алиенора припоминает, что слышала о нем: Томас Беккет родился в Лондоне в семье почтенного купца около 1118 года. Его отец был городским шерифом — это примерно то же самое, что купеческий старшина в Париже. Томас получил хорошее образование у каноников Мертона, короткое время учился в Париже. Отец, опасаясь, что он наберется в Париже свободомыслия, отзывает сына в Англию. В самом деле, в аббатстве Сент-Виктор не перестают обсуждать ссору Бернара и Абеляра и, в особенности, бурный роман последнего с юной Элоизой! Настоящей удачей для Томаса Беккета была встреча с архиепископом Теобальдом Кентерберийским. Проницательный Теобальд взял Томаса под свою протекцию и отправил его в посольство в Рим, где обнаружился дипломатический талант последнего. Именно это послужило поводом для Генриха II назначить Томаса Беккета канцлером. «Король Англии сам вполне справится со своей задачей, — думает Алиенора. — Зачем навязывать ему человека, которого он не выбирал?» Поездка Томаса была блестящей: он присутствовал на соборе в Реймсе под руководством Папы Евгения III в 1148 году, а три года спустя отправился в Болонью для изучения канонического права. После недолгого пребывания во Французском королевстве в 1154 году снова пересек Ла-Манш и получил титул архидиакона Кентерберийского, а Теобальд, который к этому времени состарился, передал Томасу всю власть над финансовыми делами архиепископства. В тридцать пять лет, назначенный диаконом, он имеет права на доход с церковного имущества. Таким образом, Беккет был выдвинут Церковью на пост канцлера, пост, вызывающий наибольшую зависть. Благодаря его назначению Церковь утверждала себя в государственной власти.

Алиенора знает, что именно в Церкви, и только там, а не в мире военных, чаще всего плохо образованных, развивается политическое мышление. Именно против заблуждений подобного рода восстали ее предки, и этому возмущению они обязаны своей независимостью и стремлением к культуре[29]. Оригинальные эссе о письме на языках Пуату и Лимузена, поэмы, песни, героические поэмы тоже являются выражением свободомыслия. На Алиенору, получившую блестящее образование, окружение Теобальда Кентерберийского не произвело сильного впечатления, несмотря на то что там были выдающиеся умы и философы, такие как Иоанн Солсберийский. Она знает, что Генрих не уступит им и не почувствует себя столь же беспомощным, как Людовик перед Сугерием и Бернаром Клервоским.

Она так внимательно разглядывает Томаса, что не замечает появления королевы-матери, Матильды, которой тоже интересно посмотреть на нового канцлера. Поскольку Матильда очень восхищалась Теобальдом Кентерберийским, она одобрила приближение Беккета к своему сыну. Когда же первый энтузиазм прошел, у нее, так же как и у Алиеноры, возник вопрос: не станет ли канцлер оказывать слишком сильное влияние на короля? Она чувствует силу и уверенность, исходящие от Томаса. И хотя этот молодой человек уже привык к власти, все-таки он вырос в простой семье, а не среди избранных принцев крови! Сумеет ли он стать полезным Генриху, сдерживать амбиции мятежных и воинственных баронов? Сможет ли Беккет смягчить Церковь по отношению к королю? Алиенора знает бескомпромиссный характер супруга, такой же, как характер Матильды. Ее неприятно поражает, что Томас, по-видимому, слишком влюблен в придворную жизнь, в длительные поездки на охоту с молодым королем, в леса, богатые дичью. Он даже завел себе охотничью конюшню и вообще оказался большим любителем роскоши.

Матильда наблюдает за Томасом, застав его во время короткого разговора с Алиенорой и Ричардом де Люсе. Генрих все еще не приехал, и поэтому королева-мать обрушивает на канцлера град вопросов:

— Кажется, Генрих взял с собой тридцать шесть рыцарей, в число которых вошли и вы. Они ловкие охотники, не правда ли? Десять псовых свор и пятнадцать слуг, этого достаточно? При таком ритме, как вы думаете, останется ли дичь в Англии? Как и мой сын, вы носите золотые шпоры?

Затем, внимательно его рассматривая:

— У вас есть даже рог из слоновой кости с девятью золотыми обручами, совсем как у короля Бегона из «Гарена Лотарингского»! Это действительно необходимо? А наш дорогой архиепископ Теобальд, он знает о таком ходе вещей? Вы думаете, что он поощрял бы такую роскошь?

Она ждала ответа. Томас Беккет, застигнутый врасплох, словно молодой дворянин, готовящийся к посвящению в рыцари, покраснел от смущения. Королева-мать напоминает ему, что прежде всего он принадлежит Церкви, даже если буквально следует решениям и капризам своего короля.

— Я вам благодарен, мадам, что вы призвали меня к порядку. Но жизнь принцев проходит также и в их лесах, не правда ли? Разве подобная тренировка не является для них спасительной?

В разговор вступает Алиенора, чтобы еще больше подчеркнуть претензии королевы-матери, которые, судя по всему, попали в цель. Этот человек, сын шерифа, добившийся высокого положения, будто гордится своей расточительностью.

— Дорогой канцлер, вы должны были бы съездить к императору Мануилу Комнину в Константинополь! Там бы вы увидели самую прекрасную коллекцию соколов, которая существует в мире!

— Мы не при константинопольском дворе, — обрывает ее Матильда, — и на своем опыте знаю, что корона Англии непрочна, а заговорщиков очень много. Моему сыну не хватает опыта, хотя он вполне способен оценить опасность. Я надеюсь, что вы поддержите своего короля и поможете восстановить английское королевство, уничтоженное людьми Стефана, а также прогнать его наемников. Ваша роль заключается не в ношении рукавицы сокольничего, это роль человека, предназначенного внести вклад в восстановление городов, разграбленных церквей и монастырей. Вот так, молодой человек!

Блестящий, искрометный, красноречивый, Томас потерял дар речи. Ричард де Люсе не присутствует при конце разговора. Он издалека замечает Генриха. Оживленный и шумный, король почти бегом приближается к Томасу. Он еле удостаивает свою мать и жену приветствия.

— Что с тобой, мой друг, ты выглядишь мрачным? Я, разумеется, опоздал. А вы, — бросает он Ричарду, — должны завтра мне отчитаться, потому что я уезжаю, а тебя, Томас, беру с собой, хочу посмотреть, чего ты стоишь в бою!

— Куда вы уезжаете? — спрашивает Алиенора.

— На шотландскую границу, моя дорогая!

— Не забудьте, Генрих, — предупреждает Матильда, — что король Шотландии наш союзник!

— Да, матушка!

Генрих увлекает двух своих приятелей, требуя, чтобы позвали третьего, Роберта де Лестера, второго судью, преданного ему. Затем закрывает дверь зала советов перед носом матери и супруги.

— Вы думаете, что я буду слушаться приказаний матери? Ее любимый маленький король Шотландии должен отдать мне графства Нортумберленд, Уэстморленд и Камберленд! Я обещал не требовать их, но должен ли я позволить варварским ордам Крайнего Севера хлынуть через границы? Государственные интересы требуют, друзья мои, будем готовиться к войне!

Глава 6

Генрих и Томас

Генрих по-прежнему расточает похвалы новому канцлеру. И вскоре тот становится персоной, без которой нельзя обойтись. Неважно, что его образ жизни вызывает пересуды. В своем роскошном особняке Томас принимает рыцарей и заслуженных людей, не являющихся дворянами. При дворе Теобальда Кентерберийского он понял, что ценность человека определяется не только его благородным происхожденияем.

Из кухонь доносятся крики маленьких поварят, которых повара шпыняют, чтобы они быстрее поворачивали вертела[30].

Алиенора не одобряет образа жизни канцлера Беккета, ей кажется, что он переходит границы благопристойности. Такая пышность для сына шерифа? Но она знает, что Генрих в нем нуждается. Ей не предоставляется случая высказать супругу свое мнение на этот счет, потому что он оставляет супругу, охваченный лихорадкой реформ. Его советы в зале совещаний, военные походы, выезды на охоту происходят все чаще. Молодой король Англии счастлив, и его канцлер тоже. Шепотом передают слух, что доходная должность судьи Беверли была бы вполне достаточной этому выскочке-простолюдину Беккету. Почему король ему подарил доходы с Еастингса, управление лондонским Тауэром, а вместе с ним ответственность за его гарнизон?

Генрих и в ус не дует. Он убежден, что, встретив Беккета, нашел жемчужину. Чтобы держать в руках королевство, требуется не только неимоверная энергия, но и познания в области правосудия, управления, экономики, финансов. Война уже у ворот, почти на ступенях королевства, и в одиночестве невозможно ей противостоять. Король не доверяет ни английской знати, которая обворовала его предшественника, разорила страну, ни даже Церкви с ее бессчетными колокольнями и громадными соборами, поскольку она превратила Англию в свой удел. Духовенство без конца требует дани, наследства, освобождения от налогов, а обязанности и обязательства его пугают.

Своим превосходством над королем Беккет обязан в данное время тому обстоятельству, что его поддерживает Теобальд Кентерберийский, за которым стоит римская Церковь. Опора, которой пользовался король, только очень ограниченно, поскольку был коронован архиепископом.

— Сир, — сказал он, — мне понадобится огромное число писцов, чтобы переписывать хартии, корреспонденцию, делать описи имущества и переписи населения.

— Так нанимай же, Томас! Но выбирай только верных людей. Мы собираемся назначить новых шерифов в графствах! Надо будет сделать так, чтобы деньги возвращались в казну, надо найти опору семьям посреди этого океана шкурников. Мы проедем по моему королевству, мой дорогой канцлер, и проведем инспектирование, и не только для того, чтобы охранять наши границы. Я отправлю Ричарда де Люсе, чтобы он все осмотрел. Да, я знаю, задача тебе кажется непосильной. Не хочешь ли, чтобы я попросил Гилберта Фолио[31] присоединиться к нам? Этого Фолио сжигает огонь усердия услужить королю. Он очень хорош, этот Гилберт Фолио, и надеется убедить своего кузена Роджера де Херефорда, чтобы тот уступил мне свои замки в Херефорде и в Глостере. И в качестве цены за свою преданность что, вы думаете, он мне предлагает? Он просит твое место, твою голову, если тебе это больше нравится, — посмеивается Генрих.

Но он перестает смеяться, увидев, как побледнел Томас.

— В окружении Теобальда, поверь слову твоего короля, не только твои друзья. Ты должен был этого ожидать. Томас, мне представился случай понять, оценить по заслугам значимость той дружбы в юности, в которую ты так веришь. Среди многих ты найдешь лишь двух, может быть, трех друзей, которые останутся тебе верными.

И Генрих чуть нервно усмехнулся.

— Не хочешь ли сыграть в шашки, чтобы узнать, кто — Роже де Пон-Левек или Иоанн Беллесмен — останется тебе верным?

— Я не играю в шашки на своих друзей. Я знаю, что Роже де Пон-Левек ненавидит меня. И знаю также, что Иоанн Беллесмен испытывает ко мне дружеские чувства.

— Возможно, этот маленький аббат мне кажется симпатичным, но Гилберт Фолио и Роже Пон-Левек, поверь мне, бросили бы тебя на растерзание собакам, если могли бы.

— Мне пришлось пожаловаться на Роже Теобальду, — ответил Томас, — он меня преследовал.

— Ты хочешь сказать, что его гложет зависть, — продолжает Генрих, — этот человек предпочел бы видеть тебя скорее слугой на ферме, чем канцлером. И все-таки именно Роже Теобальд предлагает в капитул Йорка на следующие месяцы, что весьма странно. Однако он без колебания назначил тебя главой архидиаконата Кентерберийского вместо упомянутого нами Роже, делая тебя первым представителем английской Церкви.

— Я всем обязан моему господину Теобальду, но с вашей стороны, мой король, нет повода жаловаться на Церковь Англии. Не забывайте, что Теобальд защитил вас с риском для жизни, когда Стефан приговорил его к изгнанию. Не забывайте, что Завоеватель, который с честью носил свое имя, основал почти семейную церковь, в нее входили послушные ему нормандские сеньоры.

— Завтра на заре вели седлать наших коней. Мы отправляемся из Оксфорда до Нортгемптона, чтобы подтвердить Хьюго Биго, нашему сенешалю, что он имеет в личном пользовании графство Норфолк, потом направимся к Вильгельму д’Омаль. Мы увидим, Томас, передаст ли нам Роже де Херефорд замки Херефорд и Глостер.

— Если цена этого соглашения, сир, мое звание канцлера, примите мою отставку от должности.

— Я категорически отказываюсь. Разве для того я тебя назначил канцлером, чтобы ты разбрасывался этим титулом? После Омаля нам надо будет с оружием в руках отправиться к Мортимеру. Я его не пощажу. Так надо, ты меня понимаешь? Нужны его крепости Бриднорт и Уигмор и замок Креобари. Мы напоим лошадей в реке Уай, чащи Малверна нас не остановят. А потом мы отправимся в Уэллс, чтобы спровоцировать мятежных валлийцев[32]. Нужно же когда-нибудь сократить численность этих диких жителей, живущих в пещерах, как пастухи. Знаешь ли ты, какое у них главное оружие? Не лук, не таран, готовый пробить ворота крепостей, а туман, который прячет их лучше, чем безлунная ночь. Этот народ Уэллса, который сдался римлянам, но не саксам, отступит, ты увидишь. А мы будем громко трубить в горны и, разведя огонь, погоним валлийцев в их последние укрепления. Покончив с ними, я не откажусь от небольшого отдыха в аббатстве Тинтерн. Там хорошо предаваться размышлениям. Наш Вильгельм уступил приграничные районы страны трем баронам: Шрусберийскому, Херефордскому и Честерскому. Мой предок не мог предугадать, что это трудное дело достанется мне. Нам необходимо построить много замков для защиты в пограничных районах Уэллса. Когда дикари спускаются с гор, то становятся захватчиками. Это не просто люди, защищающие свои земли, это люди, которые угрожают. Я не хочу стать в глазах англичан похожим на кабана Ненниуса[33], приведшего в бегство всех валлийцев. Хороший король, — продолжал Генрих, — это и такой король, которого даже самый бедный из подданных готов благодарить за освобождение страны. Если Господь даст силы сражаться, то хотелось, чтобы меня сравнивали с королем Артуром.

Томас впервые слышит, чтобы Генрих поминал Господа. Для короля, как в прежние времена для Хлодвига, Бог был в первую очередь тем, кто дает силы лучшим воинам. Он был воспитан в этих принципах и умел рассуждать только как военачальник.

— Мне нужны самые талантливые люди, чтобы превозносить заслуги предков, да и мои тоже. Я нуждаюсь в хороших летописцах. Я намерен дать доход с церковного имущества всем монахам, чтобы те молились за нас в аббатстве Гластонбери. Необходимо, чтобы они отыскали могилу Артура. Это очень важно для меня. Гластонбери означает «остров, окруженный болотами», где заточили прекрасную Гиневру[34], похищенную у супруга. И все-таки Артур остался в истории самым обделенным любовью королем. Во всяком случае, я хочу видеть торжество Артура.

— Я должен пойти и отдать распоряжения насчет завтрашнего отъезда, сир, — сказал Томас. — Прошу меня извинить. Я вижу, что к нам приближается мой друг Иоанн Солсберийский.

— Определенно, — сказал Генрих, выходя с недовольным видом из зала совета, — по этому коридору ходит слишком много народа. Я оставляю тебя с твоим Иоанном Солсбери, о котором рассказывают много хорошего.

— Это, без сомнения, один из лучших теологов нашего времени и очень верный человек. Он произносил похвалы на вашей коронации очень искренне, полный надежды и веры в ваше будущее! Он проявляет ко мне дружелюбие, и я очень благодарен ему.

— Побьемся об заклад, что ты его не разочаруешь, — произнес ревнивый Генрих, — тем не менее ты остаешься моим усердным слугой. Никогда не забывай, Томас, что с сегодняшнего дня ты прежде всего должен слушаться своего короля.

Томас кланяется и удаляется, недовольный тем, как закончился разговор. В этот момент появляется Алиенора, отвечая на приветствие канцлера и Иоанна Солсберийского немножко чопорным кивком головы и весьма холодной улыбкой.

— Судя по ее виду, она не рада встрече с вами, — говорит Иоанн Томасу.

— Эта эгоистичная женщина, — говорит Томас, — в ярости, что ей не удается держать мужа в подчинении.

При виде супруги на лице Генриха отразилось недоумение. Было видно, что у королевы дурное настроение. Что она хочет ему сказать? У него не хватит совести пренебречь женой. Алиенора набрасывается на него. Она в гневе, ее выражения грубы, даже оскорбительны.

— Мне надо с вами поговорить. Вот список, который дал мой дворецкий, а ему в свою очередь передал дворецкий Томаса. Тридцать кусков сукна экарлата, столько же эстанфорта[35], биффы[36], сотня одноцветных отрезов, полосатых, в рубчик[37]!

— Обратитесь к вашему управляющему, мадам. Какое я имею к этому отношение?

— Увы, мой нежный друг, я буду чувствовать себя очень оскорбленной, если все будут пренебрегать мною. Мне ничего не сообщили о приготовлениях, которые впрямую нас касаются. Новый канцлер в буквальном смысле стал вашей тенью, следует за вами повсюду, решает все и крадет у нас часы интимных встреч. Я с детьми намерена жить во дворце так, как мне заблагорассудится. Не разрешайте ему все контролировать. Я хочу быть свободной с вами. Отошлите его.

Генрих никогда не видел Алиенору в таком состоянии. Он едва сдержался, чтобы не дать ей пощечину.

— И вы просите меня сменить канцлера, — гневно отвечал он, — в то время как мы с ним только что запустили большой проект реформы королевства и всей военной стратегии, чтобы спасти страну? Ах нет, мадам, вы переходите границы ваших супружеских прав и, что еще серьезнее, прав королевы. Неужели думаете, что я поддамся вам подобно бедному Капетингу, которым вы распоряжались как хотели? Не было ли чистым безумием с его стороны взять вас с собой и вашей свитой в крестовый поход? Безумные женщины — вот кто тащился вслед за Людовиком VII Французским. Если бы я должен был совершить этот крестовый поход, то не обременял бы себя ни сукном из Стенфорда — ни одноцветным, ни ярко-красным, — ни вами, мадам… Скорее ядрами для катапульт, топорами, шпагами и дротиками. Не рассчитывайте, что я взял бы с собой свиту ваших разочарованных влюбленных. И прекратите досаждать мне своими пустыми замечаниями. Будьте любезны, оставьте моего канцлера в покое, который к тому же по доброте своей хотел приготовить нам хорошее жилье!

— Так-то вы меня любите, Генри? — произнесла Алиенора, готовая разрыдаться. — Вы сурово и бесповоротно обвиняете меня. Я вижу, что обидела вас. Но с тех пор, как мы приехали в Англию, я не узнаю вас и спрашиваю себя, почему же раньше вы так заискивали передо мной? Ответьте мне.

— Мадам, кажется, вы не понимаете, каким опасностям подвергается совсем молодая Англия, которую я представляю. Мне необходимо собрать все силы, чтобы дать сражение за упрочение власти и добиться мира, который так нужен и вам, и нашим детям.

— Английская земля мне казалась такой благожелательной, — вздыхает Алиенора, — а вы меня опять покидаете.

— Вы будете ухаживать за нашими детьми, мадам, в условиях безопасности и комфорта. Ваша помощь будет очень полезна, это лучше, чем вмешиваться в мои дела. Они слишком сложны, но не могу сказать, что в то время, когда я буду занят походами, войнами и буду отсутствовать, то не доверю вам некоторые дела, касающиеся управления. Однако королевская печать передана в руки нашего канцлера, и вы можете только смириться с этим фактом.

— А что говорит ваша матушка? — совсем некстати спросила Алиенора.

— Моя мать ко всему этому не имеет никакого отношения. Она должна меня благодарить за то, что я вернул замки, которые она потеряла. Берите с нее пример, Алиенора, и не давайте мне повода поступить как мой отец, который убегал от своей супруги-императрицы, потому что та ему докучала. Надеюсь, что, когда вернусь, вы будете в лучшем расположении духа.

Генрих, по-видимому, потерял чувство юмора, а она — его сердце.

Глава 7

Генрих II и Томас Беккет на берегах Луары

В отношениях этой пары сумасшедших и торжествующих влюбленных наметилась трещинка, и некоторые уже замечают это — и среди них капеллан и духовник Алиеноры, Пьер, знакомый с ее страстным характером, свободомыслием, обаянием, ее жаждой счастья, а иногда и глубоким упадком духа! Но церковник признает за королевой одно качество: она очень старается исправить вред, который причинила.

Поскольку один из главных постулатов Церкви — не давать выход своим страстям, то женщины — натуры более порывистые и эмоциональные — нарушают его чаще мужчин. Женщин надо защищать от себя самих, и особенно когда они занимают видное положение и могут влиять на политику страны. И первым объявляет тревогу Папа.

Архиепископ Кентерберийский и Томас Беккет применят все свое влияние, чтобы отвлечь Алиенору от власти. Было бы неплохо, по мнению Папы Адриана IV, английского цистерцианца, который хорошо знает Томаса, чтобы королеву не подпускали к управлению Англией[38]. Его мало интересовали слабые попытки королевы вмешиваться в дела власти, гораздо сильнее он желал, чтобы с именем Генриха связывали ряд серьезных реформ и перспективных проектов. Папа-реформатор, он мог только поощрить Томаса в его трудной роли между Церковью и королем, после того как сам назначил Беккета канцлером вместо Жильбера Фолио.

Такая позиция Папы приносит Алиеноре страдания, королева считает подобное неуважение несправедливым. Чтобы задобрить духовенство, она увеличивает число фондов, пожертвований и благотворительных дел в Пуатье. Как же бороться против власти, находящейся в руках мужчин, ревниво относящихся к своим исключительным правам?

Ее главная конфидентка, Нанн, кормилица, не покидавшая Алиенору с детства, заменила ей мать, которую девочка потеряла в четыре года. Отца Алиенора лишилась в четырнадцать лет, и у нее не осталось никакого прибежища, кроме беззаветной любви Нанн. В юные годы Алиенора попала во французский королевский двор, к недоступной свекрови, в зловещий замок Лувр и делила дни и ночи — что ее совсем не устраивало — с молодым мужем, насквозь набожным. Несомненно, Людовик любил жену, но совсем ей не подходил. У Алиеноры случались приступы экзальтации, а затем наступало уныние. Она становилась переменчивой, ироничной, иногда вела себя с окружающими просто оскорбительно. Старая кормилица видела, что она несчастна, и еще больше окружала ее заботами.

Духовник знал о своей воспитаннице все, прислушивался только к ее доброму сердцу и судил менее сурово, чем его начальники. Он сочувствовал этим королевским детям, с самого раннего возраста разбросанным по всему христианскому миру, чтобы обеспечить наследование династий. Никто не учитывал всех страданий, выпавших на их долю, и сумятицы, охватившей детские сердца. Христианин до глубины души, он был способен защитить свою ученицу как от нее самой, так и от ее врагов. Он попытался успокоить королеву после спора с супругом, как раз перед отъездом короля в Уэллс. Добился того, что Алиеноре доверили ключи от будущего замка в Лондоне, этого Вестминстерского дворца, довольно разорительного для королевства, чтобы она могла если не управлять им, то, по крайней мере, декорировать и меблировать по своему вкусу.

Алиенора обладала врожденным чувством прекрасного, испытывала огромное удовольствие от общения с художниками и ремесленниками и не теряла интереса к своему любимому времяпровождению — музыке. Она умела играть на цимбалах и пела нежным голосом модные кансоны, сочиненные юным трубадуром, Бернартом де Вентадорном, который прославился у себя в Окситании.

Алиенора запомнила, что после поездки в Англию трубадур, находившийся в свите Генриха, в то время как она жила еще на континенте, собрал группу молодых музыкантов из разных стран. Музыка была универсальным языком, ноты и мелодии служили проводниками, которые помогали найти собственный путь среди трубадуров. Алиенора восхищалась благородством Бернарта де Вентадорна и, узнав, что вдохновила его на самые лучшие песни, чувствовала себя несказанно польщенной. И хотя Бернарта больше нет при дворе, потому что трубадур был изгнан ее супругом-королем, он снова возвращается к Алиеноре в кансонах, которые напевают мужчины и женщины, даже самые простые, занимающиеся в замке хозяйством.

В ранней юности в замке Омбриер она встретила Брери, старого валлийского барда, который повторял ее кормилице: «Выкрасите в белый цвет стволы деревьев в зачарованном лесу этого ребенка, чтобы позже девочка прежде всего оставалась королевой деревьев…» Все, что он говорил, казалось таким естественным, что его можно было слушать без устали. Он аккомпанировал себе на арфе, извлекая из нее чудесные звуки. Не был ли Бернарт де Вентадорн очарован валлийскими бардами? Она еще не догадывалась, что он умирает от тоски вдали от нее. Генриха не было рядом, и Алиенора попыталась вернуть благородного трубадура, но капеллан не советовал этого делать. Чтобы возвысить Генриха в ее глазах, он добивается приглашения ко двору молодого дворянина, племянника сира из Танкервиля, который участвовал в последних военных походах Генриха и может рассказать королеве о героических деяниях молодого короля Англии, ее супруга. Ведь этот неукротимый завоеватель, заядлый охотник — их король.

Вот уже три дня вместе с Томасом Беккетом Генрих находится в Анжу, преследуя великолепного оленя с ветвистыми рогами, идущего на всяческие хитрости, чтобы убежать от охотников. Анжу и Турень составляют единое целое, поэтому Генриху приходится загнать сменных лошадей, чтобы проехать по всему своему герцогству. Мелкопоместные анжуйские графы, ревниво относящиеся к своей независимости, видят, как он врывается на их земли со сворой собак, свитой, охраной, конюхами, совершенно выбившимися из сил.

Наконец после долгих усилий олень добегает до Луары. Река скрывает его за ивовыми зарослями, так что он успевает напиться, избегнув опасной близости зыбучих песков. Напрягши слух, олень различает пока еще отдаленный лай собак и предпочитает броситься в реку, чтобы та унесла его своим течением. Генрих и Томас, успевшие опередить своих спутников, видят, как он проплывает мимо, со слегка закинутой назад головой и великолепными рогами, напоминающими мачты корабля.

— Смотри, — ворчит Генрих, — этот олень следует за потоками реки, словно любовник за любовницей; но где же собаки? Невероятно, — вздыхает он, не спуская глаз с водной борозды и наблюдая за животным. — Моя корона выглядит смешной по сравнению с оленьей. За свою корону, Томас, я бьюсь со своим братом Жоффруа. Мы и раньше боролись, но на этот раз все очень серьезно. Ты меня упрекнешь в нарушении клятвы, принесенной отцу на его смертном одре: «Если ты станешь королем Англии, ты оставишь Анжу своему брату Жоффруа». Однако эти земли расположены между герцогством моей супруги и Нормандией. Нужно ли прыгать через него? Я не грабил своего брата, я предложил ему годовую ренту в тысячу фунтов стерлингов и двести анжуйских ливров. Это справедливо. Я заставил Жоффруа капитулировать в Лудёне и теперь собираюсь отобрать у него Шинон и Мирбо. Твой добрый Папа Адриан, не он ли освободил меня от клятвы, которую в 1151 году я дал отцу? Мой отец, без сомнения, предпочитал Жоффруа, потому что мать больше любила меня. Ты, Томас, в согласии со всеми. А я в большей мере похож на шотландский чертополох. Один ты, может быть, меня знаешь, говоришь, что я нравлюсь твоему Папе. Надо, чтобы ты вступился за меня перед ним. Вот только что даже олень вызвал у меня зависть. Ну ладно, пошли есть, ты же не любишь воду… Слуги, пожарьте рыбу.

Люди забросили огромную сеть с квадратными ячейками, молясь, чтобы рыбная ловля была удачной, ведь всем известно, что Плантагенет не слишком терпелив. К счастью, рыбы поймали очень много. Генрих не был обжорой, но любил неожиданные пирушки на открытом воздухе. Он натер свой могучий торс пахучими травами, растущими на берегу.

— Я получил весточку от Иоанна Солсберийского, которую он послал из Рима, — произнес Томас, — вернее из Беневана, где Папа укрылся после коронации Фридриха Барбароссы. Знаете ли вы, что этот император там очень непопулярен? На границах королевства Сицилия происходят битвы, наш Папа храбро обсуждает там условия соглашения.

— Расскажи мне лучше про Ирландию, это меня интересует больше.

— Вы могли высказать признательность Иоанну Солсберийскому, получившему для вас право инвеституры[39],— правление Ирландией, благодаря закону, когда-то давно принятому императором Константином и предоставившему тому власть над всеми островами.

— Я знаю, что Ирландия не является безопасной страной, и мне необходимо больше, чем простая уверенность, чтобы победить этих людей, которые верят только в законность кланов и силы природы. Их вожди возвышаются, как менгиры[40] на своей земле.

— Верно, — продолжает Томас, — в Ирландии надо снова вводить христианство. Наш Папа большой мастер таких перемен, в Скандинавии он показал, на что способен. Трудно навязать законы варварам, восстановить мир и заставить уважать волю Бога в монастырях.

— Твоему Папе это хорошо удалось. Отблагодарим его, если обещания на мой счет не будут пустыми, займемся непосредственно беспорядками в Ирландии.

— Он убежден, что его именем вы восстановите там вашу власть, — уверенно ответил Томас. — Он знает, что ваша популярность растет по всей Англии.

— Рождение моей дочери наверняка тоже что-нибудь значит, — пошутил Генрих.

— Конечно, — сказал Томас, снова вернувшись к своей теме, — бароны усмирены, украденные ими владения возвращены короне, как вы того желали.

— Да, надо было восстановить порядок, — подтверждает Генрих. — Дикие существа, полуголые, живущие в лесах в крайней нищете, сколько я таких насмотрелся. Теперь очень рад узнать, что снова восстановилась торговля шерстью, что наше животноводство и земледелие развиваются. Поддержим также мелких ремесленников. Как только финансы моего королевства будут поправлены, я, если не буду разорен из-за войн, займусь строительством, и не только в Англии. Анжу и Нормандия тоже в этом нуждаются. Нужно принять более строгие законы против воровства. Надо вернуть золото.

Он начинает пробовать одну из великолепных рыб, золотистых от трав и шафрана, которых приготовили в старой каске, превращенной в котелок, и вдруг замечает внушительную баржу, идущую против течения и груженную породистыми конями.

— Откуда идет этот караван? Я не вижу там коней из Перша, наших хороших турнирных и боевых коней, — восклицает он.

— Величество, — ответил один из молодых анжуйских дворян, — они идут из Нанта, а туда прибыли из Испании, теперь же отправляются на ярмарки Шампани.

— Пора уже призвать эту провинцию к порядку. Возможно, анжуйские бароны вступили в заговор с моим братом или с некоторыми бретонскими баронами, которые ненавидят Плантагенетов. Настоящий Ноев ковчег прогуливается у нас под носом по этой капризной Луаре. Нам следует отремонтировать ее весьма ненадежные дамбы, чтобы выдерживать такой флот. Знаешь ли ты Филиппа Фландерского, Томас? Он ближе к шампанскому дому и к Франции, чем ко мне, однако у этого вечного мальчика есть одно достоинство: он умеет поддерживать свою береговую линию, которую без его усилий засыпало бы песком. Надо будет послать к нему людей, знакомых с изучением вод и земляных насыпей. Они вернутся с новыми проектами. Нужно построить больше маленьких ветряных мельниц с квадратными лопастями, напоминающими паруса викингов, какие у нас уже есть в Нормандии. Уход за такими мельницами обходится дешевле, чем за водяными мельницами, построенными монахами-цистерцианцами, так что это будет выгодно.

Продолжая свой монолог перед сдержанным Томасом, король с аппетитом поглощает рыбу.

— Возвращаюсь к заговорщикам, Томас. Чтобы их остановить, я отберу Шинон у моего брата и сделаю из него неприступный сторожевой пост на границах трех графств: Анжу, Блуа и Пуату. Вьенн его защищает, дорожные пошлины и рыбный промысел приносят прибыли. Скалистый отрог послужит фундаментом нашим прочным постройкам. Мне нужна такая крепостная стена, чтобы она заставила дрожать захватчиков. Знаешь ли ты, что Шинон является ленным владением Анжу, что знаменитый Фульк Нерра, мой предок, сеющий ужас, отобрал его у Блуаского дома? Замок, такой как он есть, служил резиденцией для двора моего отца, который конечно же отдал ее моему брату Жоффруа. Мы осадим замок, и я туда вселюсь. У меня также есть желание реставрировать неф и трансепт собора в Маисе, в котором поженились мои родители, где меня крестили и который в день моих крестин был посвящен святому Юлиану, патрону этого диоцеза[41].

Томас знает все это, но он здесь для того, чтобы выслушивать своего властного краснобая-короля.

— Поговорим о женщинах в моей семье: все начинания моей матери, грозной Матильды, заканчивались плохо. Однако знаменитый каменный мост в Руане, который обошелся ей в целое состояние, держится хорошо, в то время как разливы Сены регулярно сносят деревянные мосты. По ее примеру рассчитываю построить такой же мост на Вьенне, а другой в Анжу. Итак, Томас, я, глазом не моргнув, соглашусь на то, что после епископальных каникул в Анже капитул отнимет у меня все права контроля за выборами епископа. Но это в порядке исключения… добровольно; хотя намерения твоего Папы Адриана на мой счет, по-видимому, достойны похвалы, но ты прекрасно знаешь, что у меня нельзя надолго отнять право контроля. Я вернусь к обычаям моих предков. Тебе хорошо известно, что королевские привилегии, предоставляемые некоторым аббатствам, не являются бесплатными. До чего бы я докатился, если бы потерял прибыли от этих льгот и все свои привилегии? До разорения!.. И особенно в Англии. Я могу делать только ограниченное число отступлений от правил, для Анже, например, потому что получил от Папы буллу об Ирландии. Это все надо будет изучить подробнее, вместе с секретарями и чиновниками, но с теми, кто допущен к королевским делам и хорошо оплачивается. Мне еще надо поговорить с тобой о регентстве, которое будет предоставлено тебе, когда я поеду в Бордо на празднование Нового года, и плед[42] с Алиенорой. Ты будешь меня здесь представлять. Прикажи записать инструкции, которые я тебе оставлю. Собери достаточное количество прево.

— Десяток?

— Маленькие местные сеньоры считают себя независимыми, объявляя, что они сеньоры волей Божьей. Они сводят на нет все усилия, уничтожают власть, завоевания, победы… Все исчезает, если перед тобой предатель, Томас. Семьи Краон и Мартине всегда были верными моей семье. Помни об этом… Никогда не забывай также, что Анже принадлежит мне, вместе со всеми окрестностями. Шатонеф в Сарте, Сомюр, Боже. Над всем этим с высоты своих башен господствует Шинон. Твоей и Господней милостью, потому что ты моя правая рука, старый приятель, и мы будем идти по этому пути вместе[43].

Мы создадим карты, на которых все будет указано. Мы принимаемся за работу римлян. А что касается Тура, города доброго святого Мартина, тебе рекомендую быть особенно бдительным с его архиепископом, потому что он спит и видит только французского короля, Людовика VII, «монаха».

— Очень хорошо, мы вернемся к этому вопросу, как только приедем домой, — сказал Томас. — Время идет, и близится ночь.

— Не забывай никогда то, что я тебе доверил: архиепископ Турский предан только королю Франции. В своих молитвах поручай Богу моих сыновей и маленькую Матильду, которая только что родилась в монастыре Сен-Мартен.

Глава 8

Перед Новым, 1156 годом, Пуатье

В конце ноября 1156 года Пуатье был для Алиеноры только этапом. Город ждал свою герцогиню и был прекрасно осведомлен о том, что произошло со времени тех волшебных дней ее замужества с Генрихом. Счастливая, сияющая, верящая только в добро, желающая совершать только добрые поступки герцогиня — этого город не забыл. Алиенора — луч солнца, и жители Пуату ее любят. Они счастливы, что она забыла свои обиды при дворе Франции и произвела на свет двух сыновей и дочь. Такая плодовитость им льстит. Подданные спешат Алиенору увидеть и проявить свою любовь, узнав, что ее первенец, маленький Гийом, умер, сраженный лихорадкой.

Генрих, заставивший баронов признать этого ребенка своим будущим преемником на английском троне, тотчас же заставил на его место назначить второго сына. Разочарованный, но не потерявший уверенности, король на время уехал от семьи, размышляя о том, что предпочел бы, чтобы его сын был жив, а присутствовать при рождении дочери он не хотел. Тогда еще Генрих не мог предугадать, что она станет его любимицей.

Алиенора же испытывала совсем другие чувства, она страдала от потери маленького Гийома. Дочь его не заменит, но она хочет любить всех своих детей и бороться против младенческой смерти. Во время переездов, а также в замке предпринимались все меры предосторожности, чтобы уберечь детей. Ее дорогого Гийома больше нет, и королева не так охотно улыбалась маленькой Матильде, которая была очень похожа на мать. Алиенору бранила старая кормилица, привязавшаяся к малышке: «Она как две капли воды похожа на вас в детстве, Алиенора!»

Жители Пуатье узнали, что король Генрих Плантагенет очарован новым канцлером Томасом Беккетом до такой степени, что стал даже пренебрегать супругой. Все, что шло из Англии, им не нравилось. Они опасались враждебности по отношению к своей герцогине и к себе. Со дня траура Алиенора не видела супруга и знала, что он готовит некие переговоры с Людовиком Французским, ни слова не сказав ей.

Если Людовик будет слишком открыто поддерживать Жоффруа Плантагенета в стремлении стать владельцем Анжу, Генрих II перестанет приносить ему вассальную присягу за свои континентальные владения, опираясь на тот факт, что Папа Адриан освободил его от клятвы уступить Анжу брату, данной отцу на смертном одре. В конце концов Людовик капитулировал. Алиенору это не удивило: она знала, что сопротивляться Генриху бесполезно. Ей неизвестно, заедет ли Генрих в Пуату или продолжит свою поездку в Бордо один. Они рассчитывали встретить там Новый год в семейном кругу и собрать плед. Генрих непредсказуем: он повинуется своим порывам, будит среди ночи своих людей и советников, если ему надо; спит под открытым небом, на краю дороги, если чувствует себя без сил. Он загоняет всех лошадей; Алиенора жалеет бедных животных, покрытых пеной, которые падают как подкошенные. Когда она сопровождает короля — что происходит все реже, — то заботится о сменных лошадях для своей прекрасной белой кобылы, которую хочет пощадить. Генрих же во время своих отчаянных скачек меняет лошадей как перчатки. В конце концов Алиенора стала опасаться, что он больше ни к чему и ни к кому не испытывает привязанности. Им движут только собственные амбиции. Конечно, аквитанцы не одобряли, что Генрих будет приносить присягу на их земле. Они предпочли бы, чтобы церемонию принятия титула герцога провела бы их Алиенора.

Итак, в Пуатье она недавно принимала визит Жоффруа дю Лору, бывшего настоятеля монастыря в Фонтен-ле-Конт, теперешнего архиепископа Бордо, который пытается добиться возобновления льгот, предоставленных его церкви герцогом Гийомом, отцом Алиеноры. Генрих появился как раз во время новой встречи, которую Алиенора предоставила Жоффруа. «Видно, этому королю Англии служат хорошие шпионы», — подумал Жоффруа дю Лору, увидев, как тот внезапно возник на пороге во время разговора дю Лору с Алиенорой. Бывший настоятель поднимается из вежливости и после низкого поклона тому, кто стал герцогом Аквитании, направляется к выходу, поклонившись Алиеноре. Она же, счастливая от встречи с супругом, тем не менее, удерживает гостя. Боится ли она Генриха? Хочет ли доказать, что умеет проводить совет и не дает себя прервать, будучи хозяйкой своего герцогства? Лору не знает, что делать, Генрих его удерживает, желая узнать, что происходит.

— Пусть мой приезд никак не нарушит вашу беседу, если я смогу на ней присутствовать.

Но его вид противоречил словам! Алиенора и Жоффруа пытаются помочь королю побороть смущение. Генрих всегда замечает между аквитанцами своего рода сообщничество — будь то чиновники или духовные лица, — когда они оказываются перед чужаком, даже если это принц, который будет ими править. Это его очень злит, но и толкает на принятие решения: никогда не вводить аквитанцев в свой совет, никогда не доверять им правительственные задачи. Он обещает себе обмануть этих нахальных и непослушных аквитанцев либо с помощью союзов, которые он решит заключить, либо назначением на высшие должности людей из Анжу, Англии или Нормандии, которые смогут держать их в узде. Однако свои мысли он хранит при себе.

Алиенора чувствует, что супруг готов ей противоречить. Она спешит, несмотря на все разногласия, которые их разделяют, завоевать его снова. Королева не из тех женщин, которые отказываются принять вызов, а этот она принять в состоянии. Материнство ее украсило, Алиенора это знает и чувствует, что в своем Пуату она любима, окружена двором обожателей, которые делают ее желанной.

— Отец мой, — говорит Алиенора, — вы получите свои льготы. Генрих, который здесь присутствует, не будет препятствовать, по крайней мере, я так думаю.

Внезапно ее взгляд заискрился лукавством: она прочла на лице Генриха, что он намерен отвечать сам, хотя и невежливо противоречить своей герцогине. Вот настоящий вызов. Однако к Генриху очень быстро возвращается хладнокровие. Та, которую он так часто унижал в Англии, еще будет артачиться? Алиенора решает показать супругу, как ее уважают здесь, даже если она просто жена. Но для Генриха государственные соображения — это абсолютная власть, и жены не имеют никакого отношения к делам. Его мать и жена могут быть полезны, только когда покорны ему.

Таким образом, он здесь присутствует словно на спектакле, обещая себе покончить с инициативами жены, как только они останутся одни. Но королева предлагает Жоффруа дю Лору — способ отомстить за вездесущность Томаса Беккета — поехать с ними в Сен-Савен. Архиепископ чувствует печаль в голосе этой женщины, призыв о помощи. Он знает, как сильно она переживает смерть своего трехлетнего ребенка, и не может ей отказать. Генрих, у которого вовсе не усталый вид, решает, что лучше сопровождать супругу самому, нежели видеть, как она плетет интриги с прелатом из Пуату, который, как и английские прелаты, ценит свои льготы и умеет всего добиться от женщин, исповедуя их и давая советы. Плантагенет позволяет себе вкратце рассказать историю аквитанского духовенства, мысленно отметив, насколько любимая поговорка покойного отца засела в его сознании. «Обычаи и нравы одной провинции не обязательно применимы к другой», — не уставал повторять Жоффруа Анжуйский.

По дороге в Сен-Савен, разместившись втроем в своего рода сундуке на колесах, обитом изнутри, запряженном хорошими лошадьми, Генрих без перерыва расспрашивает Жоффруа. Церковник не дает себя обескуражить этому молодому кондотьеру[44], моментально завладевшему виконтством Туар, городом Лиможем, где с наслаждением разрушил фортификационные сооружения, и который намерен играть поборника справедливости вплоть до Гаскони. Архиепископ молит Бога дать ему смелости противостоять этому человеку, в большей степени полководцу, чем человеку долга и чести.

— Я думаю, вам известно, — говорит он Генриху, — что знаменитый римский декрет от 13 апреля 1059 года является важной вехой в жизни нашей Церкви! Ваши герцоги приняли его к сведению. Этот декрет лишал императора всякой власти во время выборов Папы, и кардиналы были единственными, кто принимал участие в этом процессе. Воля вернуть Церковь ее слугам была проявлена в Аквитании, и у нашего герцога (он бросил взгляд на Алиенору) хватило мудрости подписать конвенцию, лишающую его права назначать епископов в Лиможе.

— В самом деле? — ответил Генрих. — Я приветствую покорность ваших герцогов, но была ли она эффективной?

Он выдержал паузу, которая становилась гнетущей, потому что этот намек на покорность герцогов Аквитанских по отношению к духовенству прозвучал довольно иронично. Всем было известно о конфликтах с Церковью, в которые вступал дед Алиеноры Гийом IX. Затем Генрих назидательно продолжил:

— Если герцоги Аквитанские были покорными, то император Фридрих Барбаросса, как только сел на трон, кажется, не слишком-то обращал внимание на этот декрет. Вы думаете, что он мог одобрить заявление Папы Адриана, в котором утверждалось бы, что его империя является ленным владением римской Церкви? Если Церковь царствует над умами, император рассчитывает на мечи франков, чтобы победить романизацию своих владений. Разве это смешно? И тем не менее, чтобы его унять, отовсюду посыпались советы, в том числе и от святой женщины Хильдегарды из Бингена. Увы! Ничего не помогло!

Алиенора промолчала, услышав имя той, к пророчествам которой сам Барбаросса был чувствителен. Хильдегарда сурово осудила Алиенору во время ее развода: «Ты посмотришь вокруг короля, но не найдешь мира. Уйди от всего этого! Останься верной Богу и людям!»[45]

— Успокойтесь, отец мой, — продолжал Генрих, — я не император Фридрих Барбаросса, но король, которому необходим разум, чтобы править и восстановить обескровленное королевство.

— В течение всего XI века, — перебивает Жоффруа, не отвечая королю прямо, — мы присутствовали здесь при беспримерном религиозном порыве. Почти повсюду вера торжествовала. На место хаоса пришел труд, уважение Господа и порядка. Аббатства соперничали между собой в рвении. Вот что надо нашей Церкви. Очистительный порыв и отказ от жестоких нравов, корыстолюбия, лени, роскоши, а также скупости.

Вмешалась Алиенора:

— Расскажите нам, дорогой отец, об этих приходах, которые возникают и возрождаются под строгим надзором тамплиеров. Их много, и они процветают, кажется, на плато Миллеваш и по соседству с Бугранефом.

— С опасностью для своей жизни, — ответил Жоффруа, — эти люди заставляют уважать Церковь Христа на Востоке и защищают его могилу. Однако герцогиня не упомянула наши крупные аббатства, большинство из них восстали из руин после разграбления Нормандии. С X века появляются замечательные аббатства Троицы, в Пуатье и в Миллезе, и, конечно, большой монастырь герцогов Монтьернеф[46], заложенный клюнийцами. Это старое бенедиктинское аббатство Сен-Савен, без сомнения, самое волнующее, потому что паломники приходят сюда издалека, чтобы учиться, а художники, которые сотворили фрески, выполнили наше пожелание: приобщить верующих к истории Христа и Сотворения мира. Потому что все наши верующие не умеют читать. Но скажите мне, сир, вы совсем недавно крестили еще одну маленькую христианку, маленькую Матильду?

— У меня едва было время увидеть ее хотя бы мельком, прежде чем присоединиться к моей супруге и к вам, — сказал Генрих. — Но рассчитываю, что буду часто ее видеть.

У Алиеноры были нехорошие предчувствия касательно первой встречи Генриха с их маленькой дочерью, после смерти старшего сына. Было ли это связано с воспоминанием о рождении первых дочерей, нахлынувшем на Алиенору, рождении, которое можно сравнить с божьим наказанием, а не с праздником? Казалось, она страшилась осуждения Плантагенета, как прежде Людовика VII.

Жоффруа дю Лору, который был в курсе всех перипетий распада пары Алиеноры и Людовика VII, констатировал, что последние слова Генриха оказали на нее благоприятное действие. Он молил Бога уберечь эту пару от всех опасностей супружеской жизни. Успокоенные, все трое подъезжали к Сен-Савену. Своим названием аббатство было обязано некоему Сабинасу, пришедшему из знаменитого аббатства в Лигюже в VIII веке[47]. В церкви раздавалось мелодичное пение, чистые голоса достигали нефа.

Переступив порог, они были ослеплены ярким светом в церкви и поражены удивительно слаженным пением. Вверху над кафедрой — восхитительная фреска: казалось, сам Христос, со строгим лицом и величественной фигурой, приветствовал их. В ней смешались Восток и Запад. Различные виды растений соседствовали друг с другом. Зонтичные сосны и древовидные папоротники, орешники и деревья, из которых добывали ладан; мирское и божественное перемешалось в праздничной путанице.

На хорах Алиенора узнала работу замечательного мастера, который учил молодых художников изображать фигуры в римской манере: их одежды напоминали драпировку античных статуй. Три доминирующих цвета фресок[48] — коричневый, желтый и светло-зеленый — словно играют различными оттенками в свете яркого и такого недолгого декабрьского солнца. Под купол храма уходят фрески замечательной работы. Алиенора останавливается в четвертом пролете под фреской, изображающей двери рая, и долго рассматривает портрет праматери Евы, сидящей на поросшем травой бугорке. Ева как будто находится вне времени. Она размышляет. Мощное веретено как доказательство того, что на ее долю выпал тяжелый труд, отягчающий ноги, огрубляющий кожу рук, а под складками одежды угадывается живот женщины, которой предстоит рожать в муках. К счастью, жизнь торжествует, и род человеческий продолжается. Алиенора чувствует себя ничтожной перед этой божественной фреской.

Генрих же направляется под своды нефа, к самому крайнему пролету, привлеченный семейством Ноя, выходящим из ковчега. Он видит в этом фрагменте символ будущего своего королевства. Виноградарь Ной ему нравится. Алиенора и Генрих оказываются в центре церкви и, будучи суеверными, почти бегут от фрески, изображающей Каина и Авеля. Прежде чем войти вслед за Жоффруа в крипту, они задерживаются рядом с молодым художником, воскрешающим краски на стволе колонны. Все краски получены из настоев растений. Каждый цвет по-своему символичен, но свой рецепт получения красок художники держат в секрете.

Воспользовавшись отсутствием Жоффруа, который остался в крипте[49], Генрих берет свою супругу за талию и, укрывшись за колонной, обнимает ее совсем как раньше. Конец тайной войне, соперничеству гордости, ревности, необходимости соблюдать этикет. Конец стычкам, вспышкам гнева, плохому настроению. К Алиеноре возвращается ничем не омраченное счастье. Генрих снова становится необузданным пылким рыцарем. Возможно ли, что он будет любить ее так же страстно, как и в первые дни супружества? Она все еще верит в это и, закрывая глаза, протягивает руки в горячей молитве.

— У вас получилась замечательная маленькая девочка, которая мне очень нравится, но у вас троих — моей матери, моей жены и моей дочери — едва ли хватит сил, чтобы дать мне отпор, — шутит он.

Когда Жоффруа поднимается из крипты и видит молодые, сияющие лица короля и королевы, ему очень хочется защитить счастливую пару от безумия власти, этой страшной болезни, пожирающей великих мира сего.

Глава 9

Праздник Рождества в Бордо

Рождественский праздник в Бордо обещает быть хорошим. Однако мнения об Алиеноре и Генрихе разделились! Некоторые приветствуют прибытие пары доброжелательно, число прошений, подаваемых им, все растет. Генрих весьма ценит Аквитанию. Он женился на самой прекрасной женщине, главное, наследнице этих земель. Став королем Англии, он может повысить цену на это так называемое гасконское вино, которое будет экспортировать в Англию. Кораблей с большим водоизмещением становится все больше, как и барж, соединяющих Жиронду с пристанями[50] города.

Более пессимистически настроенные жители Бордо видят вещи в мрачном свете. Они знают Плантагенетов и их аппетиты, прекрасно понимая, что для того, чтобы новый герцог отдал предпочтение винам Гаскони, а не винам Пуату и Анжу, нужно сразу же раскошелиться. Горе Бордо, если Плантагенету не будет оказано гостеприимство, которого он требует. Тогда, как и в Лиможе, он снесет с лица земли фортификационные постройки города, потом вытащит из своего капюшона какого-нибудь анжуйца или англо-нормандца и поручит тому править от имени короля. Он установит свою дисциплину. Осторожно, бравые парни из Бордо, берегитесь нового короля Англии! Он выберет вина архиепископа Жоффруа, если захочет, однако уже поговаривают, что плевать хотел Плантагенет на город Бордо, что его взгляд упал на Онис — конечно же из-за соли, — и теперь он собирается крошечный порт Ла-Рошель превратить в порт по своим меркам. Вот о чем шепчутся приближенные короля. Генрих не любит Бордо, и ему не нравится, что его принимают во дворце Омбриер, где происходила первая свадьба Алиеноры с Людовиком Капетингом.

Стремление воспеть Алиенору подхватывают молодые, и старики чувствуют себя покинутыми молодежью Бордо. Она готовит город к празднованию Рождества. Дворец украшен яркими разноцветными флагами, на ветру хлопают орифламмы[51]. Горожан просят собрать мусор у своих домов, но не выбрасывать его в тоненький ручей, бегущий через город. А у выхода из рынка стада гусей и уток, сбежавшие из-под навеса, переваливаясь, бродят по улицам. В ночь под Рождество они получат благословение, как и другие птицы и животные. Перед церковью уже распространяется заманчивый запах разогретого меда, приводящий в восторг детишек, которые в день Епифании будут торговать яблоками в меду, сухофруктами и заработают множество мелких монет. Бордо представит прекрасные, самые свежие плоды своих садов и огородов — последние, которые успели вызреть до холодов: капусту, морковь и сушеные фрукты. Без сомнения, будут опорожнены огромные пеньковые мешки с орехами для приготовления новогодних пирогов. Ожидают детей Алиеноры, которые, безусловно, внесут свежую струю в жизнь города. Все желают заставить герцогиню забыть недавний траур, и женщины молятся за свою герцогиню и за себя.

Однако Алиенора и Генрих не спешат въехать в город. Они пока далеко от него. Как всегда, Генрих любознателен и расспрашивает о том, что характерно для местности, по которой они едут. Выехав из влажных лесов в окрестности Пуатье, к югу, королевская чета видит, как крестьяне строят свою деревню. Быки под ярмом тянут за собой плуги с мощным лемехом, а рядом крепкие приземистые мужчины ударами пик и ломов корчуют пни поваленных деревьев. Все торопятся поскорее закончить дела. С четырех сторон будущей деревни уже возведены круглые прочные хижины, и теперь их покрывали известью; веселые костры внутри домов согревали работников, которые не теряли времени зря: на треножниках варилась похлебка из свинины с овощами. Генрих справился о новых хартиях относительно жилища, согласно которым строились эти новые деревни. Его интересовало все, и Алиенора ценила это любопытство.

Чтобы не закоченеть от холода, они разогрелись у мощных костров угольщиков и снова пустились в путь, положившись на выносливость своих лошадей и предоставив свите следовать за ними, и оказались на широких просторах степей, раскинувшихся на подступах к Гаронне. Однако постепенно прерия уступила место виноградникам — плодам трудов монахов и послушников, расчистивших площади и в течение веков дренировавших песчаную почву с помощью искусной системы ирригации, построенной сначала для выращивания фруктов, а потом винограда.

— Здесь от самого бедного и убого до самого могущественного, — говорила Алиенора своему супругу, — все выращивают виноград. Говорят, что первые черенки были завезены сюда греками. А римлянам лучше всего удавалось размножение черенками дикой лозы[52].

В морозном декабрьском воздухе смех и разговор Генриха и Алиеноры создавали вокруг них облачка пара, но они молоды и крепки, и холод не вызывает у них недовольства.

— У нас, — продолжает Алиенора, — еще празднуют Дионисии во время сбора урожая винограда. Красивые молодые девушки носят венки, сплетенные из плюща. Когда виноград убран и уложен на повозки сборщиками урожая, красивый юноша, переодетый в молодого сатира, гоняется за этими вакханками по винограднику, выбирая избранницу своего сердца.

— Вы меня пригласите на сбор урожая, моя дорогая? Вы же переодевались в нимфу в годы безумной молодости? И будучи молодой, уже были замужем за мрачным французским двором!

— Я никогда не переодевалась в вакханку, мой дорогой Генрих. Но я дегустировала критское вино при дворе императора Мануила Комнина в Константинополе. Он нас сильно напоил, и я увидела там, среди звезд, созвездие Диониса.

— У нас в Анжу, — продолжает Генрих, — тоже устраивают охоту за девушками. Хотя вместо Диониса выступает добрый святой Винсент. Вдоль рядов винограда сажают розовые кусты, которые благоухают в мае. К вашим услугам, моя дорогая.

Белая кобыла Алиеноры трется о гнедого красавца-жеребца. Генрих с любовью обнимает супругу. Они едут бок о бок, медленно проезжают виноградники, совершая смотр, словно это передовой отряд перед битвой.

— Вы видите, Генрих, у бордосцев нет ни роз на шапках, ни ветки ракитника (она гладит рыжую гриву своего супруга нежным и красноречивым жестом), но у них есть ивовые побеги, гибкие, с такими мягкими ветками, что их используют как опоры для усиков лозы.

— Наши две страны созданы, чтобы понимать друг друга. Я буду их главой. Но, скажите, много ли денег приносят эти виноградники вашим архиепископам?

— Они получают и более весомые деньги, чем деньги Пуату, например беарнские морланы, а также деньги из Бордо, бордосские дукаты.

— Мы тоже будем чеканить собственную монету, и у нас будут собственные виноградники, Алиенора. Я вспомнил Теотолона[53], который объявил, что сам посадил виноградники, отданные аббатству Сен-Жюльен.

На горизонте показались окрестности Бордо. Королевская чета приближается к городу, чьи укрепления, облепленные деревянными постройками и садами, расположенными террасами, уже обрисовываются на окрестных склонах.

Указывая на пустоши перед ними, Алиенора говорит:

— «Падуены» — участки земли, встречающиеся здесь повсюду, были присвоены жителями, которые пользовались ими, чтобы хоть как-то выжить. Как за пределами, так и внутри Бордо[54], они сжирают жизненное пространство и мешают развитию города, но в то же время необходимы простым людям: те сажают на них капусту.

— Мне остается только завоевать все, что ваши предки упустили, — шутит Генрих[55].— Но займемся теперь самыми богатыми землями, пережившими катастрофу. Может быть, даже в долине Дордони, а также Гаронны. Действительно, нужно ли дарить все эти виноградники вашему архиепископу в Бордо?

— Видите ли, Генрих, они принадлежат ему. Но Тулуза, город моей бабушки Филиппы, была ни за что ни про что конфискована у меня графами Тулузскими.

— Мы вернем Тулузу, Алиенора.

— Вы найдете хороших союзников, чтобы вернуть Тулузу. И прежде всего, это виконтесса Эрменгарда Нарбоннская, моя дальняя кузина, очень дорогая моему сердцу. У нее есть все выходы на море и почти полная монополия на торговлю с Генуей. У виконтессы сложилась репутация отважной женщины, когда она — юная сирота и после смерти брата в 1134 году единственная наследница винконтства, — вступив в союз с королем Арагона, вместе с ним прогнала мавров со своих земель. Эрменгарда окружена двором трубадуров, которые защищают ее крепость, и воинственными и независимыми женщинами, готовыми по первому зову надеть на себя кольчугу, чтобы завоевать победу виконтству Нарбонны и прогнать мавров.

— Теперь я понимаю, откуда в провансальском языке столько гордости, — сказал Генрих.

Глава 10

Приезд Эрменгарды из Нарбонны

Генрих ловко разыгрывает роль нежного супруга и готов пойти на уступки, чтобы получить то, что желает. Но это еще больше выдает его стремление к победам. Он не бежит от конфликтов. Сознательно вызывая некоторые из них, Плантагенет не избегает и остальных, но всегда использует сложившиеся обстоятельства в свою пользу. Настоящее воплощение леопарда с фамильного герба. Но что его страшит, так это измена. «Она может стать фатальной для любого полководца, — не устает он повторять, — если исходит от близкого человека, союзника, который дал присягу в верности».

Недоверие по отношению к окружению не проходит. Несмотря ни на что, он доверяет Алиеноре, она ему необходима. Она принесла ему значительное число владений. Подарила двух прекрасных детей, и она его любит. Он был бы безумцем, не ответив на эту любовь. Генрих еще совсем молодой и не утерял ни капли пылкости, но чувство ответственности возмужавшего с годами человека от этого не стало меньше. Вместе с Томасом Беккетом и друзьями по оружию он чувствует себя во время первых кампаний столь же блестящим, как Александр Македонский. Находясь в семье, чувствует себя постаревшим на десять лет.

Что ему нравится в Алиеноре, так это ее готовность и способность быстро все понимать. В самом начале супружеской жизни он увидел в ее глазах отражение собственного представления о себе как о герое, способном завоевать мир, и это восхитило его. Плантагенет всегда мнил себя героем, и это утешало его и в те времена, когда юному Генриху все приходилось доказывать и когда он видел, что корона Англии едва держалась на головах отца и матери под натиском армии Стефана. Союз Генриха и Алиеноры — это победоносный союз металла и нежности. Когда отношения этой пары находятся в гармонии, оба чувствуют, как их сила удваивается, и они кажутся непобедимыми. Но вмешательство третьего рискует ее уничтожить. Разлука им не мешает, при каждой новой встрече связь между ними становится все прочнее.

В это новогоднее время Генрих чувствует себя бесспорным хозяином своих континентальных государств и государств Алиеноры. Она его упрекнула в том, что он принес вассальную присягу Людовику VII за Аквитанию, Нормандию и Анжу. И не одна она: Робер де Ториньи — старый учитель Генриха — тоже не одобрил это.

— Ну хорошо, моя дорогая, — сказал Генрих, — вы прекрасно знаете, что без этой присяги жители Аквитании никогда не признали бы меня своим герцогом. К тому же во время нашей свадьбы вы сами видели, каково их настроение. Вассальный закон нам дорого обходится, но он может нас защитить.

Король приближается к супруге с видом леопарда, готового выпустить свои когти. И поскольку та принимает позу львицы, он встрепывает гриву рыжих волос и одним движением «лапы» посылает ее на ложе. Действие происходит в комнате в замке Омбриер, где они поселились, несмотря на тени прошлого. Генрих делает вид, что начисто забыл о первом браке Алиеноры, поскольку орифламмами с гербами короля Англии завешены все стены замка.

Молодые жители Бордо желают, чтобы остались позади несчастные годы бывшей королевы Франции, которую они так любят. Генрих, победитель, рассчитывает насладиться своей победой. Его супруга — лакомая и изысканная добыча. Он намерен насладиться по-своему и, занимаясь с ней любовью, ласками доводит Алиенору до полного изнеможения. Затем поднимается с ложа и с безразличием победителя выходит из комнаты. Старику Сальдебрёю[56], безусловно завидующему Плантагенету, оставалось только смириться перед авторитетом герцога Аквитании, короля Англии, обожаемого супруга Алиеноры. Никто не мог сопротивляться ему. Старый галльский континент сдался. Однако Генрих остается прежде всего анжуйцем. В данный момент юг его мало интересует. Он снова обращает свой взгляд на Англию, Уэльс и непокорную Бретань.

Перед ним настойчиво маячат образы короля Артура с его гигантским мечом Эскалибур, напоминающим меч Роланда, который сверкает по вечерам, освещаемый тысячами свечей, по дороге на Сантьяго-да-Компостелла и высоту Рокомадура[57]. Ну да! Конечно же Эскалибур! Как еще Генрих мог получить послание Артура, до сих пор живого в умах британцев? Речь идет о том, чтобы принять новые вызовы на битвы и стать новым непобедимым полководцем! Он хочет войти в историю. Супруга уже помогла ему, так как знает летописцев, которые прославят подвиги Плантагенета. Ну да, Алиенора думает, что нашла человека с нужным положением в лице Васа[58], который только что закончил свою «Британскую поэму».

— Все Алиенора, Алиенора… — забывшись, Генрих заговорил вслух и в коридоре наткнулся на хрупкую женщину, миниатюрную, с кошачьими повадками. Это была Эрменгарда Нарбоннская.

— Я только что от Алиеноры, — сказал он, — она отдыхает и будет рада вас видеть.

Затем он продолжил свой путь, сообщив слугам и своей свите:

— Седлайте моего коня, мне не терпится поближе познакомиться с этой страной и ее добрым вином.

Эрменгарда Нарбоннская внимательно разглядывает этого человека, который произвел на нее впечатление. Будучи натурой искренней и прямолинейной, она догадывается, что Генрих не раскрывается до конца и под маской ироничного краснобая не чувствует себя уверенным. Интуиция, которая редко ее обманывала, подсказывает, что это незаурядный человек, но коварный и опасный, полная противоположность Людовику, которого Эрменгарда очень ценила. Плантагенет, очевидно, проглотил бы ее одним махом, и виконтесса беспокоилась за свою кузину.

Алиенора вышла из своей комнаты, желая что-то сказать Генриху; ее распущенные волосы струились по спине и груди, тело было еще влажно от удовольствия. Однако Генрих уже не слышал жены. Королеву внезапно окружает целый рой молодых смеющихся девушек, и она не успевает ускользнуть. Это молодые аристократки ее двора. Они замечают, что Алиенора непричесана и волосы не спрятаны под сеткой, как ранним утром. Девушки делают реверанс, готовые отступить, как вдруг перед дверью появляется гибкая фигура элегантного молодого человека. Бернарт де Вентадорн склоняется в глубоком поклоне перед своей королевой.

— Донна, — говорит он, — мы все скромные пастухи, ответившие на призыв Христа, готовы петь об этом божественном рождении и отпраздновать этот дар жизни. Пусть будет благословен день, который обещал мне, что я увижу вас!

В своем волнении он не смог сдержаться, чтобы не попытаться вымолить одобрение королевы, забыв, что подобная попытка уже не раз оборачивалась унижением. Верно, что в игре куртуазной любви, в которую ей нравилось вступать, разница положений не принимается во внимание, воздыхателя судят по его достоинствам, смелости и верности своей даме. Но когда свечи гаснут и каждый занимает свое место, мечты о свободе, как и грезы любви, смутно предчувствуемые, много раз обещанные, исчезают.

Напрасно Бернарт говорил себе, что женщины из высшего света отыгрываются на мужчинах более скромного происхождения, словно мстят за оскорбления и грубость, которые испытывают от своих благородных супругов; он был полон горечи и упреков по их адресу. Бернарт окутывает Алиенору взглядом, полным нежности. Он догадывается, что королева только что была в объятиях своего супруга, но она не стала менее желанной. Юношу охватывает такая сильная ревность, что он готов проклинать своего короля. Алиенора, узнав Эрменгарду, пользуется этим, чтобы покинуть Бернарта и ускользнуть к себе.

— Дорогой юный и талантливый Бернарт, — говорит Эрменгарда, — надеюсь, что вскоре вы появитесь при моем дворе в Нарбонне… если это позволит королева. У меня находится молодой талант по имени Пейре Божье, который желает следовать вашему примеру. Мне и моему труба-дуру вы доставите большое удовольствие, если поучите его.

Вежливо, но решительно отталкивая юных фрейлин, Эрменгарда закрывает за собой дверь.

Бернарт понимает, что его деликатно выпроводили. Как только Алиенора оказалась в своей комнате, молодые женщины расхохотались.

Генрих отправился в город. Он спешит принять до праздника Рождества баронов, преимущественно гасконских, которые выбрали Плантагенета герцогом без ходатайства в его пользу, в то время как другие ожидали его вассальной присяги Людовику, чтобы в свою очередь выразить свою лояльность. Он не собирается устраивать совет в отсутствие Алиеноры, в противоположность тому, как он поступал в Англии. Не следует вызывать возмущение этих воинственных сеньоров, оскорбляя их герцогиню. Они вместе будут творить суд после Рождества. Генрих намеревается сократить свое пребывание здесь, проехав через Лимож, чтобы приказать восстановить разрушенные им стены, а затем отправиться обратно в Англию. Он возвращается в замок, неслышными шагами поднимается в покои, которые делит с Алиенорой, убежденный, что супруги там нет. На пороге он слышит голоса и останавливается, узнав Эрменгарду, которая разговаривает с Алиенорой. Разговор женщин не может оставить короля равнодушным.

— Если ты видела Генриха, то должна была бы понять, почему я избрала именно его, — сказала Алиенора.

— Да, он произвел на меня большое впечатление. Я думаю, ты избрала Плантагенета за его могущество.

— Ты права, он очаровал меня своей серьезностью, отвагой, искренним желанием совершить подвиг, построить империю. Подобные амбиции нечасто встречаются в девятнадцать лет.

— Построить на деньги наших подданных? Это великолепно, но иногда я говорю себе, что мои простые поселяне и небогатые кюре предпочли бы иметь на столе достаточно хлеба, в чугунке немного больше мозговых костей, не таких продуваемых хижин из ивовых прутьев и не таких больших налогов. Я знаю, что твоего Генриха некоторые называют Rex pacificator[59]. Моли Бога, чтобы это было всегда так. Люди, стоящие у власти, меня пугают, поскольку насмотрелась на них со слишком близкого расстояния.

Видишь ли, я испытывала слабость к Людовику, потому что он заботился о благосостоянии своих подданных. Да, он не умел выигрывать сражения, но доверял людям и смог установить мир. Он был человечным.

— Ну, это его единственное достоинство, — колко возразила Алиенора. — Я никогда не видела, чтобы он что-нибудь делал для королевства, только молился. Его ум был парализован верой.

— Во всяком случае, Людовик признавал в женщинах здравый ум, право на собственное мышление, участие в делах и принятие решений. Он обещал мне подтвердить это право. Признаюсь тебе, что по дороге из Сантьяго-да-Компостелла его хорошо принимали в Монпелье, а также в Тулузе и Нарбонне, потому что целым рядом привилегий он признал власть епископов и мою. Согласись, что бывший супруг легко вернул тебе приданое, хотя это недешево обошлось Французскому королевству. Никогда этого не забывай. Если бы Бернар Клервоский не умер к тому времени, вряд ли ты выпуталась бы почти без потерь.

В этот момент — после короткого и отрывистого стука в дверь — появляется Генрих, у которого пропала охота осторожничать со своей супругой и Эрменгардой.

— Я думал, что вы уже готовы к приему наших баронов из Гаскони, Пуату и Лимузена. Дорогая кузина поговорит со мной о своем виконтстве, пока вы будете собираться.

Неприятно пораженная тоном Плантагенета, Эрменгарда не могла вымолвить ни слова.

— Я слышал, виконтесса, что вам принадлежат самые прекрасные укрепленные церкви на нашем континенте, — небрежно бросил он.

— При нашем плоском побережье, чего бы мы стоили без укрепленных церквей? — ответила Эрменгарда. — Они возвышаются посреди болот подобно бастионам. Иногда их принимают за мечети. Из соображений экономии они были построены и для военного, и для религиозного использования. Епископ Агда также получил разрешение укрепить свой собор. Наши епископы хорошо защищали свое виконтство[60]. Спасибо небесам, в данный момент оно процветает, — гордо произнесла она.

Эрменгарда разгадала ненасытный волчий аппетит английского короля. Она спешит удалиться, чтобы готовиться к рождественскому празднику. Из своих внутренних покоев, где ей расчесывают волосы, в разговор вмешивается Алиенора:

— Эрменгарда не говорит вам, Генрих, что Нарбонна со времен римлян поставляет самые прекрасные ткани экарлат. Надо сказать, что у Эрменгарды растут хермесовые дубы. Червецы, которые водятся на них, дают знаменитые крупинки нарбоннского экарлата. У нас в Пуату другие богатства: пастель, вино, фрукты и овощи. Имеются также уникальные древние алтари, унаследованные от саркофагов нашей Аквитании и с IX века предназначенные для принятия причастия верующими. Наши эмали добиваются известности и соперничают с кельнскими. Мы с Эрменгардой всегда дружили и никогда не думали о соперничестве между собой.

Выходя из покоев, виконтесса почувствовала, что ее трясет. Проходя мимо святого Христофора, стоящего в нише, она перекрестилась, слегка согнула колени и пробормотала на провансальском языке:

— Святой Кристу. Защитите вашу верную дочь и ее виконтство от всех наводнений Гро, летней лихорадки, от нашествий. Но особенно храните вашу скромную рабу от неподходящих мужей.

Глава 11

Констанция и Людовик

В замке Омбриер послышались раскаты голоса, усиленные эхом в коридорах.

Они пронизали стены. Воздух в комнате Алиеноры сотрясается от голоса Генриха Плантагенета: «В монастырь! В монастырь! Что я говорю, в темницу эту женщину!» О какой женщине идет речь? Трубадуры, и особенно жонглеры, часто спавшие в коридорах поблизости от залов охраны, разбуженные шумом, приняли прозвучавшие высказывания за оскорбление почитаемой ими хозяйки. Что происходит? Слуги, всегда знающие о малейших происшествиях в повседневной жизни замка, на этот раз не знают, что ответить.

Думая, что речь идет о королеве, они замирают, прислушиваясь. Что же такого могла сделать Алиенора, чтобы вызвать подобную бурю? Известно, что Плантагенет подвержен внезапным приступам ярости, и Эрменгарда поднялась по лестнице, чтобы прийти на помощь своей кузине и, если понадобится, дать отпор Генриху. Она тихо входит в детскую комнату, где видит Нанн, кормилицу, перепуганную до смерти. Добрая кормилица держит в своих руках маленького Генриха и не спускает глаз с колыбели Матильды. В момент, когда Нанн собирается постучать в дверь королевских покоев, слышится спокойный голос Алиеноры:

— Послушайте, Генрих, не впадайте в такое состояние. Эта Констанция мечтает о власти. Может быть, она действительно влюблена в Людовика? Я знаю моего бывшего мужа: он снова женился, а он не такой человек, чтобы так легко сменить жену. Он настоящий христианин, вы забываете об этом. Констанция Кастильская, его супруга, все время при нем.

— Да всем наплевать на любые обязательства, если речь идет о будущем династии! И к Людовику это тоже относится. Он может без труда поменять Констанцию Кастильскую на Констанцию Бретонскую, поскольку у него еще нет наследника мужского пола.

Успокоившись, Эрменгарда отпускает своих охранников и прижимает ухо к двери в комнату Генриха и Алиеноры, чем приводит Нанн в полное смущение. Очень скоро Эрменгарда понимает, что так сильно взволновало Генриха. Он читает вслух письмо, которое ему только что передали. Шпион посчитал полезным переписать для Плантагенета послание, адресованное королю Людовику VII, в котором — ни больше ни меньше — предложение о браке от Констанции Бретонской Пентьевр[61]:

Страсть, о которой я сообщаю Вашему Величеству, чувства, которые испытываю по этому поводу, заставляют меня осмелиться Вам написать. Я непрерывно думаю о Вас, и Ваши заслуги произвели столь глубокое впечатление на мою душу, что та гордость, которая до этого дня заставляла отказываться от подарков всех остальных, уступает любви, от которой я не могу себя защитить. Любви к Вам, судите о ней по этому моему поступку!

— Эта Констанция объявляет, что она влюблена в Людовика, — прерывает его Алиенора. — Однако искренна ли она?

— Достаточно того, что ее брат Конан все время попадается на моем пути с этой войной за наследство в Бретани. Я передал ему почтение от графа Ричмонда, восемьсот пятьдесят тысяч ливров, чтобы он не играл перед своими союзниками роль наследника, преследуемого королем Англии. Более значительные доходы, чем от Бретонской герцогской короны. Что еще нужно этому крикуну, чья сестра мечтает о высоком положении, вплоть до французского трона? В монастырь эту напыщенную женщину, говорю я вам! Она бросается на шею Людовику, чтобы сильнее скрепить, клянусь своей бородой, корону Бретани с французской короной, расколоть единство вашего и моего наследства. Я надеюсь, вы чувствуете опасность?

— Это письмо, — продолжает Алиенора, — играет роль приманки. Тон его личный, но настолько прямой, что не может вызвать у Людовика ничего, кроме недоверия. Всякая немного более изысканная женщина не раскрывалась бы таким образом. Бедный Людовик! Можете считать его боязливым человеком, но ни в коем случае не дураком. Что еще там пишет эта Констанция?

Генрих гневно читает вслух:

Эта гордая Констанция, которая никогда не желала принимать никаких поклонников (…), ныне заявляет Вам, что если для того, чтобы засвидетельствовать, что Вы хоть капельку тронуты нежностью к ней, Вы пошлете либо кольцо, либо какой другой подарок, какой Вам заблагорассудится, он станет для нее столь же дорог, как если бы Вы подарили ей весь мир!

Генрих делает знак Алиеноре, чтобы она его не перебивала:

Если есть в этой стране что-нибудь, что могло бы Вам доставить удовольствие: охотничьи птицы, собаки или лошади, или что-либо другое, я Вас прошу, сообщите мне об этом через подателя сего письма!

— Это послание открывает то, чего мы еще не знаем, Генрих: Констанция Кастильская, вторая супруга Людовика, без сомнения, только что родила девочку. У Людовика никого, кроме девочек, не может получиться. Вот что толкнуло Констанцию Бретонскую на подобные заявления.

— Вы правы, — сказал Генрих. — Гнев помутил мне разум… Я все узнаю последним, в то время как это событие весьма важное.

— Мы вскоре получим подтверждение тому, что у Констанции Кастильской и Людовика только что родилась дочь, это их первый ребенок, дадим ему время сделать других. Людовик не Барбаросса. Он не разводится из-за каприза. Он бы не расстался со мной, даже потеряй я свое герцогство. Вы совсем не похожи друг на друга.

— Вы еще не слышали самого интересного, — продолжал Генрих:

Я Вам пошлю это с огромной радостью, с которой оказала бы Вам услугу персона, которая предпочла бы честь быть союзником последнему из Ваших подданных, если фортуна не хочет продолжать оказывать свою благосклонность, чести стать королевой Шотландии.

— Ну вот, — сказала Алиенора с торжествующим видом. — Я полагаю, эта дама не желает выходить замуж за шотландского наследника, сына вашего крестного Давида. Ему всего лишь пятнадцать лет.

Генрих, чей отец еще подростком женился на Матильде, его матери, бывшей намного старше него, молчал с упрямым видом. Алиенора, совсем не подозревая, что ее слушают по другую сторону двери, продолжила свои рассуждения, в то время как Генрих уже перестал слушать супругу со вниманием. Он знает, что будет вынужден дорого заплатить за подчинение бретонцев, Конана и его сестры. Он обещает себе отправиться в Нант, чтобы окончательно обсудить с этой семьей будущее Бретани.

— Вместо того чтобы запереть Констанцию в монастыре или в тюрьме, лучше подумайте, как ее быстренько выдать замуж, например за какого-нибудь Роана, который уже не лежит в колыбели.

Генрих, для которого любые переговоры о свадьбе его вассала — случай пополнить свою казну, смягчил тон.

— Первая хорошая мысль. Я должен ехать в Нормандию и оттуда в Англию, но я сделаю крюк, отправлю посыльного с моими приказами Конану и его сестре и появлюсь как гром среди ясного неба.

Он вышел из комнаты и позвал своего придворного.

— Я уезжаю завтра на заре. Предупредите о моем приезде коннетабля Нормандии, Ричарда дю Омме, скажите, что я не смогу с ним встретиться, как было предусмотрено, то же самое скажите Томасу Беккету. Пусть они выедут мне навстречу.

При упоминании имени канцлера Алиенору охватило сильное чувство тревоги, но она не показала вида. Генрих собирается уходить. Алиенора подходит к мужу. Он смотрит на нее, потом быстро целует. Нежность, которую он проявлял в эти последние дни, быть может, это просто обман? Он снова такой, какой был, когда они приехали в Англию: расчетливый и холодный. Снова Томас обретет над ним власть, думает Алиенора. Она же снова будет отправлена в комнаты дам в ожидании стать украшением какого-нибудь роскошного королевского приема или совета в узком кругу, на котором будет только присутствовать. Королева размышляет о своем положении с горечью, но и с надеждой дать отпор. Она отточит свое женское оружие. Наконец Генрих слегка улыбается, но улыбка тут же исчезает, и лицо снова принимает озабоченное выражение. Алиенора прикидывает, какую цену придется заплатить, чтобы поддерживать амбиции мужа. Как только Генрих уходит, Эрменгарда покидает кормилицу и детей и видит, что Алиенора поразительно спокойна, но печальна.

— Алиенора, Алиенора, — говорит виконтесса. — На Рождество надо быть веселой. Брось, оставь все свои дела, и пойдем праздновать. Наши трубадуры полны нетерпения. Брось эту Констанцию Бретонскую, этого Томаса Беккета, пошли на бал, и будем веселиться, как молоденькие девушки. Я была у Нанн и детей, в соседней комнате, и слышала вопли Генриха.

— Ты знаешь, Плантагенета надо судить не по вспышкам гнева, а по его делам. Когда прибыл этот проклятый посыльный, Генрих говорил мне о своей страсти к исследованию. Но что мне особенно понравилось в нем при первой встрече — это не воинственный характер, а его склонность к литературе, искусству и науке.

«Как все-таки любовь преображает людей, — сказала себе Эрменгарда. — Если ей надо убедить, она и себя почувствует хрупкой».

— Ты читала «Трактат об астролябии» Аделарда из Бата[62]? — спросила Алиенора.

— Ты же знаешь: все, что касается моря, нас — нарбоннцев — не может оставить равнодушными. Я слышала об этом трактате. Аделард — старый ученый, который ввел в систему исчисления нуль[63].

— Он также знаменитый сокольничий, это как раз и вдохновило Генриха. Его знания глубоки. Он много путешествовал, учился сначала в Туре, потом в Лаоне, а затем на Сицилии и даже в Сирии.

— Все это исключительно захватывающе, я согласна, — говорит Эрменгарда. — Вот и попросим наших милых трубадуров спеть нам о звездах и любви и о чудесах природы. Словом, о том, что дает возможность забыть о наших унижениях в жизни, бедствиях, обрушивающихся на несчастных бедняков. Оставим все, что не выходит за пределы твоей комнаты. Но прежде чем бросать вызов всем заботам, я хочу задать тебе последний вопрос. Ведь не потому же, что Генрих стал герцогом Аквитанским, ты должна уступить ему все доходы твоего герцогства! Я надеюсь, ты не сделала этой глупости?

— Доходы моего герцогства попадают в его мошну, а в обмен я получаю от Казначейства[64] Англии личный доход, «королевское золото»[65]. Мне отчисляется процент с каждого платежа, произведенного Генриху. Не беспокойся за мое герцогство, Генрих его защитит. Ты увидишь его в бою, когда вы будете сражаться с Тулузой, когда он встанет лицом к лицу с Туаром. Ты увидишь, что такое Плантагенет; когда он отправится на войну, я буду следить за выполнением его приказов, конечно вместе с канцлером и судьей, и увольнять шерифов, если они того заслужат.

— В его отсутствие ты будешь править, — сказала Эрменгарда, однако убежденная, что Генрих не оставит супруге ни унции власти. Но чувство дружбы, которое виконтесса испытывала к Алиеноре, не позволило об этом говорить.

Предупредить подругу — это все, что она смогла сделать.

В большом зале толпа волновалась в ожидании Алиеноры и Эрменгарды после отъезда Генриха. Как только они появились, их тут же окружили. Среди обожателей — Бернарт де Вентадорн, пожирающий глазами свою королеву. Он снимает жонглерский колпак — свидетельство о скромном происхождении — и вспрыгивает на подмостки. Тотчас же устанавливается тишина, и все слушают то, что трувер, музыкант и певец собирается предложить публике. Дыхание юности, вспышка счастья, заряд энтузиазма… Эрменгарда заговорщицки подмигивает Алиеноре, усаживается на скамью среди друзей, чтобы лучше слышать не только мастера рифмы и слова, но того, кто похитил из очага бога Амура горячую искру. Бернарт хочет понравиться своей даме и снова поет свою самую знаменитую песню — «Жаворонок», которая стоила ему сердца королевы, когда она впервые услышала ее после своего брака с Людовиком. Все в зале подпевают: «В первые весенние дни…», и в такт песне «Пусть обновится радость» дамы встают, чтобы танцевать и отбивать такт ногой. «И пусть ревнивец злится!» — мужчины начинают бешено хохотать: «Желает донна показать, / Что влюблена она!..» Алиенора, увлеченная захватывающим ритмом, входит в круг под аплодисменты всего зала. Вечер продолжается допоздна, и на следующий день все ожидают увидеть ее улыбающейся на пороге своей комнаты…

Но в замке Алиеноры нет… Кормилица передает от нее последнее послание:

Королева отправилась на заре, чтобы присоединиться в Нанте к своему супругу. Она будет сообщать о своих передвижениях. Нанн вместе с детьми поедет вслед за ней. Алиенора любит свое герцогство и навсегда останется ему верной.

— Королева доверила мне свой секрет, — говорит Нанн, — она сказала: «Наше счастье, мое и Генриха, всегда на перекрестке дорог и под навесом шатра. Именно там я нахожу того, кого люблю, и кто меня любит. Немного удачи, и я его догоню».

— Но эти расстояния изнуряют, — шепчет Эрменгарда, — и на улице холодно! Она идет за своей судьбой, и здесь мы ничего не можем поделать, моя храбрая Нанн, — заключает виконтесса.

Глава 12

Триумф Томаса Беккета

Томас Беккет на вершине славы. Кажется, все улыбается Плантагенету. Если он и превосходит всех своим оружием, дипломатическими и административными успехами, то всем этим обязан одному Томасу Беккету, — так считают все по обе стороны Ла-Манша. Томас — человек уравновешенный, методичный трудяга, он умеет гасить приступы слепого гнева короля. Томас хорошо знает право, чтобы служить королю, отказывать в необоснованных и неправомерных исках, удовлетворять просьбы пострадавших, ограничивать всеми средствами амбиции знати, которая завладела властью и доходами королевства при слабом короле Стефане.

— Дорогу великому канцлеру английского королевства, дорогу Томасу Беккету!

В это прекрасное июньское утро 1158 года, взгромоздившись на повозку, одетый в великолепное вышитое шелковое блио, отделанное горностаем, он, улыбаясь, приветствует толпу. Томас собирается проехать по Большому мосту в Париже. Канцлер влюблен в этот город, где обучался, будучи молодым писцом. Он оценивает свой путь с чувством выполненного долга перед этим королем-победителем.

Некоторые парижане отпускают критические замечания по поводу вереницы шикарно разодетых пажей с эмблемами, украшенными гербом короля Англии[66].

Они поражены лаем свор псов, сдерживаемых силой своих хозяев. Эти собаки могут охотиться на дичь, но так же яростно броситься на толпу. Добропорядочные граждане видят в этом шествии лишние расходы, и их тревожит богатство, продемонстрированное канцлером короля Англии. Более легкие упряжки мулов прошествовали, перевозя королевскую посуду, золотые и серебряные чаши, кубки, ложки, ножи, тарелки с королевской печатью. Замыкают эту походную выставку, оправдывая ее роскошь, воины короля Англии, идущие с видом победителей, за которыми следуют конюхи, ведущие шагом крепких, хорошо обученных лошадей. Всадники наблюдают за ними, находясь в седле, это цвет англо-нормандской знати, узаконенной Генрихом Плантагенетом. При английском дворе знать с трудом идет на сделку. Парижане озабочены расходами, вызванными приемом гостей. Не окажутся ли захватчиками? Но Томас подтвердил, что его повара добывали провизию в окрестностях города, платя на месте за мясо, рыбу, фрукты столько, сколько с них требовали.

Однако, несмотря на аплодименты и приветственные крики на улицах, не все встретили Томаса Беккета с восторгом. Будет ли он вести себя благородно по отношению к королю Людовику VII? Предусмотрительный король все время повторяет Томасу то, что уже говорил:

— Я чувствую себя неловко оттого, что вынужден предоставить вам жилье в донжоне[67] башни и вокруг нее, но наше королевство небогато. Тем не менее в нашем старом королевстве есть хлеб, вино и веселье. Правда, — продолжал король, — вы сюда уже приезжали, будучи молодым клириком…

— Да, я слушал лекции Абеляра на горе Сен-Женевьев, участвовал в спорах об универсалиях в компании молодых людей, приехавших со всех концов света. В Сен-Виктор я встречал бывших учеников Гийома де Шампо и Юга Шартрского. Прекрасные воспоминания… Там были шведы, поляки, немцы, итальянцы, испанцы и даже несколько англичан.

— Вы сейчас затронули чувствительную сторону в жизни нашей столицы. Надо призвать к порядку эту беспокойную молодежь, и наш добрый архиепископ заботится об этом. Необходим эдикт, чтобы умерить злоупотребления. Эдикты для всех событий повседневной жизни, не правда ли?

Томас думает о том, что надо было бы поговорить о проекте брака между двухлетней Маргаритой, дочерью Людовика и Констанции Кастильской, и Генрихом Младшим, который на два года старше. Он ждет, что Людовик даст повод сделать это предложение, догадываясь, чего стоит королю Франции такой демарш. Томас тайком наблюдает за ним, он чувствует близость к этому человеку. Этот король не показывает своего разочарования. Томас распространяется на тему, которая должна сблизить его с Людовиком: претензии грозного Фридриха Барбароссы, германского императора, который чистит свое оружие, чтобы напасть на Милан, а затем отправиться на завоевание Рима.

— Он рассчитывает взять выкуп с итальянских городов, — подхватывает Людовик, — и если мы не остережемся, Фридрих перейдет наши границы. К тому же он недавно женился на бургундской наследнице. Мне понадобилась поддержка девяти епископов Франции вместе с их епархиальными ополчениями, чтобы заставить его отступить к Шампани. Он переманил на свою сторону архиепископа Лиона, в венах которого течет бургундская кровь, а также графа Макона, Жирарда Вьенского[68], чтобы заставить его напасть на Гига из Фореза, моего собственного крестника. Архиепископ Лионский Геракл, родной брат нашего знаменитого Петра Преподобного[69], находится в руках воинственного тевтонского императора.

Томас, который разгадал маневры Гогенштауфена, реагирует точно так же, как Людовик, и утверждает, что убедил Генриха не сближаться с Барбароссой. Однако Генрих ведет опасную политическую игру между Французским королевством и империей и все время следит за Папской областью, которая может не сегодня-завтра подпасть под влияние Фридриха. Томас не одобряет этой вредной политики.

— Вы увидите, что Барбаросса навяжет нам Папу по своему выбору и коронуется в Риме, о чем мечтал Карл Великий.

Томас думает, что ему представился прекрасный случай открыто поговорить с Людовиком о франко-английском союзе.

— Вы здесь, сир, и король Англии тоже. Заключите между собой союз, и этим вы нарушите планы императора. Вас поддерживает духовенство вашего королевства. Сир, почему бы вам не заручиться еще поддержкой короля Англии? Этот союз мог бы оградить весь Запад от любых поползновений со стороны Востока. Естественно, если речь идет о союзе между английским и вашим королевствами, рассмотрите преимущества и поддержку, которые вам будут предложены Генрихом Плантагенетом. Он будет вести себя как вассал, готовый поддержать французскую корону. Маленькая Маргарита и маленький Генрих, чье воспитание будет доверено мне через несколько лет, будут хорошо защищены.

Казалось, короля эти доводы не убедили. В 1154 году он выдал замуж двух старших дочерей: одну, Марию, за графа Генриха I Шампанского, а другую, Аэлис, за Либо V, графа Блуаского, чтобы создать союзы, которые противостояли бы Генриху Плантагенету. Непосредственный соперник Генриха Плантагенета — граф Тибо, — не владел ли он землями, соседствующими с его недругом? Это доставляло удовольствие Людовику.

Томас догадывается, что король Людовик думает о тех поражениях, которые потерпел в Нормандии. С первых дней женитьбы на Алиеноре Генрих Плантагенет сделал из этого честного и искреннего человека своего непримиримого врага. Можно ли простить человека, который увел у вас жену? Союзников против Генриха найти нетрудно: граф Генрих Шампанский, ходивший вместе с Людовиком в крестовый поход, и его младший брат граф Тибо Блуаский, а также граф Жоффруа, собственный брат Генриха Плантагенета, лишенный им наследства, граф Робер де Перш, брат Людовика.

К несчастью, оружие всегда делало Генриха победителем, и претензии Капетингов на завоевание трех огромных вассальных владений — нормандского, анжуйского и аквитанского — никогда не осуществлялись[70]. Людовик пытался осадить крепость Нефмарше, но тщетно! Укрепленный город, на короткое время оказавшийся в его руках, был снова отобран Генрихом. Армия последнего сеяла смерть и ужас в нормандском Вексене, и Людовик чувствовал себя не в силах сражаться с обезумевшими наемниками. А теперь именно этот нормандский Вексен, столько раз атакованный, потерянный и вновь взятый, стал ни с того ни с сего предметом обсуждения в качестве приданого маленькой Маргариты, которую Людовик и ее мать Констанция прятали от чужих глаз.

Томас это прекрасно знал. Хватит ли у него смелости говорить с этим, сотни раз обиженным человеком, полным гордости и самолюбия? К огромному удивлению Томаса, Людовик делает первый шаг.

— Ваш король послал вас потребовать нормандский Вексен, конечно, вместе с замками Жизор, де Волрей, де Нёпль и, кстати, просить руки моей дочери? Не хочет ли Генрих Плантагенет построить сплошную стену для своей новой империи, от Байонны до Кале? Отремонтировать Жизор, Нёпль, Шпион… Внедриться в Аквитании, взять назад Туар и, покорив Англию, захватить Бретань. Он ненасытен.

— Вы хорошо знаете, сир, что, в конце концов, мир стоит не так дорого, как война, когда стороны не равны. Из всех закоулков королевства слышатся только восхваления вашего чувства справедливости, миролюбия, вашей заботы отдать угнетенному то, что ему полагается! Среди жалоб, направленных вашим вассалам их подданными, одна состоит в требовании вашего суда, поскольку они пренебрегают судом сеньоров! Вот хорошие подданные, которые преступают из любви к вам законы своих сеньоров, предпочитая им законы короля. Это самый большой комплимент, который можно сделать королю.

Томас произнес именно те слова, которые и следовало произнести, такие, которые скрепят их дружбу.

— Если бы я был уверен, что вы сможете следить за воспитанием нашей маленькой Маргариты при английском дворе, я бы ее вам доверил. Вы являетесь человеком чести, Томас Беккет.

— Спасибо за комплимент, — ответил Томас. — Я говорил с Генрихом о том, чтобы предложить вам выбрать воспитателем вашей маленькой дочери сенешаля Нормандии Робера де Нёбурга.

Генрих приложил усилия, чтобы снабдить Томаса инструкциями относительно малышки. Выглядит ли она здоровой, умной и оживленной? Сможет ли она выполнить свои обязанности королевы? Конечно, Томас скрывает это от Людовика.

— Вы увидите Маргариту чуть позже, — продолжает Людовик, — надо, чтобы ее мать согласилась появиться. Когда я расскажу о вас, она, без сомнения, это сделает.

— Спасибо за этот знак доверия, — сказал Томас. — Сенешаль Нормандии Робер дю Нёбург — человек чести.

— Пришла наша очередь вас поблагодарить, — отвечает Людовик, который говорит от своего имени и от имени королевы. — Воспитание моих дочерей меня волнует по-настоящему. Мне почему-то отказано в надежде иметь сына.

— Сир, не теряйте надежды, — добавляет Томас, думая о том, что его собственный монарх Генрих был бы взбешен, услышав, как он ободряет Людовика Капетинга.

Между Томасом и Людовиком завязываются более естественные, дружеские связи.

— Само собой разумеется, что приданое вашей дочери останется в ваших руках до самой свадьбы молодых людей. Время бежит так быстро, сир. Как мы только что говорили, не столь давно я был бакалавром в вашей столице. Генрих намерен вас успокоить насчет этой свадьбы. Он был сильно потрясен смертью старшего сына Гийома. В случае если наследник Плантагенетов, молодой Генрих, умрет, его младший брат будет избран будущим мужем Маргариты.

Людовик не решается сказать, до какой степени эта гонка в рождении наследников мужского пола у Плантагенетов его коробит и оскорбляет, тем более что Алиенора кажется довольной и торжествующей. Томас меняет тему, избрав новой темой суровый закон Церкви и безбрачие. Король чувствует его сдержанность в отношении Алиеноры. Он даже не произносит ее имени. В глазах церковнослужителей она остается неверной женой.

— Я желаю, чтобы подобное сближение наших народов обеспечило нашим детям прочный мир, — говорит Людовик.

Тихий скрип двери привлекает внимание Людовика, он оборачивается, в то время как Томас с одобрением кивает в ответ на его слова. В приоткрывшейся двери появляется силуэт молодой женщины с матовым цветом лица, волосами почти медного оттенка, с глазами глубокого черного цвета и с капризным лицом.

— Моя супруга, Констанция Кастильская. Ее отец, Альфонс Кастильский, был глубоко честным и верующим человеком, он был нашим союзником в тулузском конфликте.

Последние слова в устах короля звучали провокационно, потому что он был первым — в то время Алиенора была еще его женой, — кто потребовал наследство Тулузы. Это сближение Людовика с Альфонсом Кастильским, союзником графа Тулузского, было осуждением претензий Алиеноры на Тулузу. Он знал, что Генрих попытался сблизиться с Арагонским домом, чтобы вернуть Тулузу.

Людовик ведет себя очень предупредительно по отношению к Констанции, полной почтения и покорности.

— Мы все тут, при французском дворе, избрали Раймонда V Тулузского в качестве супруга нашей сестры, другой Констанции, — уточняет Людовик. — Она вышла за него замуж в 1154 году, вот не прошло и двух лет[71], как родила ему сына.

Речь идет о ее дочери, и Констанция не теряет бдительности. Малышка прижалась к подолу ее платья. Томас замечает столь желанного для Англии ребенка, двухлетнюю девочку, светлолицую, как ее отец, и черноглазую, как ее мать. По суровому взгляду Констанции Томас мог судить, насколько английский двор, для которого предназначалась эта девочка, неприятен ее родителям.

— Если мы доверим Маргариту английскому королевскому дому, то только при условии, что она останется в Нормандии и ее воспитание никогда не будет доверено королеве Алиеноре.

— Я понимаю ваши соображения, — говорит Томас, — и прослежу вместе с сенешалем Нормандии за тем, чтобы эта клауза была включена в контракт. Перед нами самая хорошенькая будущая королева Англии.

Людовик велел позвать своего стольника, чтобы тот разлил лучшее сен-пурсен и распорядился накрыть стол.

Глава 13

Триумф Алиеноры — рождение Ричарда

Алиенора решительно шла по коридорам замка, будучи уверенной в своем триумфе: родился третий сын — с гривой рыжих волос, как у отца, с сердитым взглядом, более крупный, чем все остальные ее дети. Своим криком он оглашал своды замка. Родители решили назвать мальчика Ричардом — так звали многих его нормандских предков. Он родился в Оксфордском замке, который в свое время без усилий взял Вильгельм Завоеватель и который во времена датского нашествия в 1075 году был местом убийств и невыносимых пыток. Старый донжон уцелел после всех нашествий, и Генрих решил на месте руин восстановить первый замок, церковь Святого Георгия и крепостную стену. Он распорядился обустроить для Алиеноры и себя просторную комнату наверху донжона, откуда открывался вид на окрестности, извилины Темзы и большой мост.

Алиеноре надо было всего лишь спуститься со своего ложа роженицы и сделать несколько шагов, чтобы увидеть знаменитые броды, по которым перегоняли быков, давшие имя Оксфорд этому городку. Впрочем, там же видны были и животные, готовые к вспашке целины и пахоте. На горизонте казались крошечными точками деревни — Сендфорд, Иффли. Некоторые поднимались по склонам холма Чилтерн[72], другие были разбросаны по берегам Темзы — Порт Медоу, Годстоу, Вудсток.

Генрих намеревался построить колледж, прилегающий к замку и церкви Святого Георгия, и Алиенора одобрила этот проект. Наконец-то она чувствовала себя настоящей королевой Англии. Она родила трех сыновей, и рана от смерти старшего сына постепенно и медленно зарубцовывалась.

Ее первые годы жизни в Англии не оставили приятных воспоминаний. В стране еще чувствовались лишения, принесенные войной между Стефаном де Блуа и Матильдой, а вездесущность Томаса Беккета, его постоянное присутствие рядом с Генрихом оскорбляли ее. Алиенора и вправду чувствовала себя покинутой Генрихом. Однако она понимала, что компетентный, проницательный и преданный канцлер необходим, чтобы помогать королю. Но она забыла об этом в своем стремлении к власти и завоеванию туманного Альбиона. Наступило время заставить баронов уважать себя, тех баронов, которые осудили ее брак с молодым Плантагенетом. Однако первая молодость уже позади, и, несмотря на ее прекрасное приданое, в отношениях супругов появилось некоторое отчуждение. Прошлое замужней женщины, обвиненной в супружеской неверности, продолжало ее преследовать. К счастью, она рожала мальчиков, и это ее радовало.

Подобно своему деду Гийому IX Аквитанскому, Алиенора любила свободу и любовь и, просыпаясь в объятиях Генриха, радостно смеялась от избытка переполнявшего ее счастья после ночи любви. Бродя по коридорам замка, она предавалась воспоминаниям о недавнем прошлом и их последних любовных играх. Когда она снова увидела Генриха после его внезапного отъезда из Бордо, сразу после Рождества, Алиенора была одержима одной мыслью: вернуть спокойствие мужу, вновь дать ему почувствовать удовольствие, которое они пережили вместе, которое придавало еще больше пыла их страсти.

Да, она любила Генриха, ее восхищал в нем воин, мужчина, способный царствовать над своими подданными и над ней, ей нравилась его способнось управлять своими чувствами. Она с завистью заговорила о восхитительном шатре, который Генрих собирался подарить Барбароссе, этому германцу, который ей не нравился.

— Под сводами шатра я снова вижу мужчину, которого я люблю и который держит меня рядом с собой.

Плантагенет знал, что она влюблена и способна быть агрессивной, если он не ответит на ее любовь. И он понял, что лучше примириться с Алиенорой, впрочем, несмотря на то что ему достаточно быстро надоедали женщины, в жене Генрих ценил королевские манеры. Ему нравились ее улыбка, голос, когда она была нежна, ее бурная страсть за пологом алькова. Нравилась ее плодовитость, которая ему льстила, потому что соответствовала его личным амбициям: иметь наследников мужского пола. Когда они встретились в промерзшей от зимы Нормандии и согревали друг друга у огня большого огромного камина, продолжив затем объятия в большой удобной кровати, он рассказывал ей о жестоких ледяных ночах, когда его воины должны были осаждать крепость. Но она сменила тему и отдалась ему, веря в будущее, которое, казалось, ей улыбалось.

Прежде чем по весне раскрылись первые почки на деревьях, Алиенора почувствовала признаки новой беременности. Ее охватила неведомая сила, которая с каждым днем укрепляла ее в убеждении, что она носит мальчика. Это придавало уверенности и бодрости. Королева думала о матери Александра Великого, ожидавшей рождения сына и считавшей, что ее оплодотворило божество, а не царь Филипп, — настолько необыкновенной была жизненная сила будущего завоевателя мира. После рождения Матильды Алиенора желала другого мальчика и чувствовала, что ее желание осуществится. Она надеялась иметь еще сыновей, чувствуя себя сильной, всегда готовой разделить ложе и судьбу своего избранника, в которого была влюблена больше, чем отдавала себе в этом отчет. Однако Генрих опасался ее настроений, но, когда они встретились после долгой разлуки, претензии разлетелись прочь, как листья с дерева.

Если случалось так, что в момент родов он находился рядом, Алиеноре были нипочем любые страдания, настолько она была счастлива от восхищенных взглядов супруга, когда показывала ему только что родившегося сына. Между ней и Ричардом, третьим сыном, с самого рождения установилась необъяснимая связь, и ребенок ревел во все горло, когда его разлучали с матерью. Алиеноре источали комплименты по этому поводу. После смерти юного Гийома Алиеноре приходилось преодолевать себя, чтобы заняться Матильдой. А теперь маленький Ричард приносил радость всем в замке. Однако Генрих воспринимал такую связь между матерью и ребенком как препятствие. Несмотря на гордость, что снова стал отцом мальчика, он испытывал некоторую ревность к этому существу, которое занимало слишком много места в сердце королевы.

— Вы его любите больше других, Алиенора. Надо вам скорей сделать еще одного.

— Супруг мой, у нас получилось прекрасное потомство: Генрих станет наследником английской короны, Ричард — Аквитании, вот о чем следует объявить кузенам Туарам, которые оспаривают законность моей герцогской короны. Мои сыновья существуют, — она закусила удила.

— Что за прекрасные распоряжения, которые надо будет выполнить, — ответил Генрих. — Уж не думаете ли вы, что я забыл манеры Туаров? Они поставляли войска и продовольствие моему брату Жоффруа, который хотел осадить замок Шинон.

— Эти Туары[73] всегда готовы разорвать нас в клочья, — подхватывает Алиенора. — Жоффруа IV издал хартии, чтобы подтвердить аббатству Фонтевро все, чем оно уже владеет по его воле. Он свел к минимуму нашу роль и наше действие перед лицом духовенства.

— Безусловно, но у нас есть свои ходы в Фонтевро, — сказал Генрих. — У меня имеется проект нового замка для Туаров, как только я призову к порядку этого Жоффруа, который оспаривает ваше наследство. Мы используем знаменитый каменистый отрог, заставляющий дрожать всю Аквитанию. Мастера, которые уже работают в Шпионе, будут осуществлять и этот проект. Бриен де Мартинье, надежный человек, преданный мне, займется замком от моего имени.

— Предоставите ли вы мне привилегию сопровождать вас в Туар, чтобы дать насладиться этой будущей победой? Туары доказали, что они наши враги.

— Я все знаю, Алиенора, но понимаю также, какой интерес представляет собой эта цитадель на границе Анжу и Пуату. Послушайте меня хорошенько, моя дорогая, как только вы оправитесь от родов, после ассамблеи в Нортгемптоне мы покинем Оксфорд. Я поделюсь со всеми баронами своими проектами против валлийцев. Мне также надо разобраться с Малькольмом Шотландским по поводу пресловутых границ графства Хантингдон и Нортумберленд. Он молодой, но упорный. Затем, к следующей Пасхе я намерен устроить нашу коронацию во второй раз в Вустере. И потом, надеюсь, покорю этих невыносимых валлийцев.

Алиенора запомнила обещание о коронации в Вустере и улыбнулась.

— Вы будете мне необходимы в Англии, чтобы представлять меня, — шепнул он. — Я вам передам некоторые полномочия, потому что мне необходимо вернуться в Нормандию, чтобы уладить брак нашего маленького Генриха с дочерью Людовика.

Ей было все равно, главное, она добилась от Генриха, чтобы он отправился на войну против тех, кто поклялся отнять Аквитанию. Алиенора знала, что затем он попытается отобрать Тулузу у графа Раймонда V, который и слышать ничего не хочет о ее законных претензиях на наследство бабки Филиппы.

— Поскорее приходите в себя, моя дорогая, вы мне необходимы для множества дел, и надеюсь, что вскоре мы опять будем вместе, потому что день ото дня вы становитесь все прекраснее.

Он знал, что среди огромного числа обещаний далеко не все будут выполнены. Генриху милее всего обещание — утвердить династию Плантагенетов в своей империи. Место Алиеноры не в Туаре, чтобы принимать участие в осаде, которую Плантагенет решил провернуть скорее из хитрости, чем от сознания своей силы. Однако, учитывая хорошее состояние королевы, он обещал себе вскоре сделать супруге еще одного ребенка, который удалит жену от слишком требовательного маленького Ричарда. А потом будут и другие дети… Испытывая огромную радость оттого, что все ее желания выполняются, Алиенора не замечает ловушки.

Всего через несколько месяцев после рождения Ричарда Генрих вновь собирается покинуть ее, чтобы отправиться в Онфлер, но становится все более внимательным. Он оставляет жену на английском берегу и во время плохой — как всегда, когда Плантагенет пересекал Ла-Манш, — погоды грузится на корабли вместе с войсками.

Очень скоро королева почувствовала признаки новой беременности, которую переносила тяжелее, чем предыдущие. Иногда на Алиенору наваливалась страшная усталость, но она старалась держаться. Королева отправляется в Туар, чтобы вместе с супругом срывать плоды победы. Радость, которую она испытывает при мысли, что баронам, которые — стоя на коленях — приветствовали их проезд по Вустеру, придется наконец признать ее королевой Англии во время второй коронации, помогала ей переносить все трудности.

Глава 14

Триумф Генриха

Генрих стоял на носу корабля, молчаливый, неподвижный и задумчивый. Его прекрасное судно, длинное, широкое, прочно устроенное, держится на волне.

На легкой зыби оно грациозно перекатывается с левого на правый борт. Скрипят блоки, команда в работе, а Плантагенет размышляет. Он видит, как позади в утренней дымке постепенно исчезают меловые скалы Англии. Даже в самом их вертикальном положении ему казалось, что этот остров, столь долго негостеприимный к его семье, может снова оказаться недружественным по отношению к нему.

Гордые, отважные и часто успешно воюющие валлийцы взяли за привычку выходить за свои границы с бардами и арфистами. Их трудно сдержать. Генрих, у которого голова была занята только одним — завладеть землями валлийцев, утверждал, что они только и ищут чем поживиться и лгут, когда заявляют, что сокровища спрятаны под древними камнями или в пещерах воинами короля Артура. Однако Генрих Плантагенет на всякий случай покорил двух из их вождей, и не каких-нибудь, а Оуэна и Риса, опасных воинов, вынудив их принести ему вассальную присягу. Равнодушный к красоте волн, при выходе из порта превращающихся в крупную зыбь, он мучительно размышляет. Иногда на Генриха, стоящего на носу судна, падали лучи, словно утреннее приветствие солнца, которое было радо принять его в открытом море; оно смеялось над его настроением, играя золотыми лучами в рыжих волосах короля.

Не одна Алиенора в эти последние месяцы убедилась в том, что он изменился. Глубокие морщины залегли на лице Генриха: одна из них пересекала лоб сверху вниз — признак того, до какой степени ум был подвержен сомнениям и тягостным размышлениям. Однако рядом с ним Томас — спокойный, сдержанный, у него на все находится ответ, и он в восторге, что наконец-то остался с Генрихом наедине. Канцлер знает, что вопрос, с которым он должен подступиться к королю, сложен — это вопрос о кончине 27 июля 1158 года младшего брата Генриха Жоффруа Плантагенета, недавний траур, вызвавший тайную радость некоторых бретонцев, которые желали бы, чтобы Конан, их герцог, получил обратно графство Нантское. Некоторые из этих бретонцев находились на корабле, но они не разговаривали, потому что были до смерти напуганы и вздрагивали при одной мысли о том, что Плантагенет сочтет их предателями и по малейшему доносу заставит выбросить за борт.

Жоффруа был избран графом Нанта, но внезапно, в возрасте двадцати четырех лет, умер. Томас уважает молчание, которое, по-видимому, Генриху не хочется нарушать. Он знает, до какой степени этот король может быть жестким, даже бесчеловечным, когда на кон поставлены вопросы власти. Но также знает, что в глубине души король чувствителен, хотя и скрывает это качество. Жоффруа, несмотря на соперничество и превратности судьбы, которые сделали братьев противниками, оставался его вторым «я». Его уход оставил после себя пустоту. Однако Томас прекрасно понимает, что на большой шахматной доске норманно-бретонского завоевания это исчезновение было нежданным подарком для Генриха. Никто из его советников не позволил себе ни малейшего вопроса об их конфликте по поводу наследства. Нельзя сказать, что Генрих чувствовал вину перед Жоффруа. Не раз он убеждался, что его брат вел себя предательски по отношению к нему, но не мог отрицать, что он, Генрих, освободился при помощи Папы от клятвы, данной отцу на смертном одре. Он должен был уступить графство Анжу своему брату, но отказался это сделать.

Томас наблюдает за Генрихом, у которого все более напряженный вид от обуревающих его дум. На этот случай канцлер уже готовит доводы о том, что будущее многообещающе, и при этом приводит сведения о балансе, редко отрицательном, на службе короне. Генрих ему за это благодарен. Образцовое ведение свитков[74], в которые записываются скрупулезно счета государства, — не заслуга ли это Томаса, после запутанного клубка долгов, наделанных Стефаном де Блуа? Сундуки, в которых хранятся эти свитки, находятся в трюмах корабля, охраняемые часовыми и собаками. Нет, Томасу не в чем себя упрекнуть. Генрих сожалеет о потере флота в открытом море у острова Англси при завоевании страны валлийцев.

— Ваш дед, Генрих Боклерк, видел, как потонули все, или почти все, его потомки во время кораблекрушения «Белого корабля», за исключением дочери, вашей матери, которой на этом корабле не было. Все это в прошлом, — спокойно продолжает Томас. — Вы получите во Франции вознаграждение за умиротворение Англии, и замки упадут вам в руки, как пешки на шахматной доске.

— Ты в самом деле так думаешь? — спросил Генрих, в надежде, что он ему предсказывает победу на континенте, в результате которой будут объединены все территории, подчиняющиеся новой власти. — Мне еще понадобятся деньги, чтобы убедить этого нелепого Капетинга не только уступить мне Вексен и свою дочь, но и признать меня как сенешаля королевства вместо Тибо де Блуа. Я встану во главе объединенной армии во имя королевства Франции, перед носом этого зазнайки из Блуа!

— Вы с этим прекрасно справитесь. Ваши доходы увеличились и даже превзошли двадцать две тысячи ливров, это поможет вам забыть потопление королевского флота у Англси и даст вам возможность содержать ваших солдат.

— Я к тебе хорошо отношусь, Томас. Ты — украшение английского двора, человек, имеющий сотню шуб, тысячи лошадей и соколов… Твоя поездка в Париж по поводу брака моего сына с маленькой Маргаритой меня разорила. Ты — транжира, но ничего не жаль, когда дело касается нашего престижа. Без тебя Капетинг не отдал бы нам свою дочь. Мне пришлось бы на него нажать с помощью оружия.

— Мир вам будет более полезен и обойдется дешевле, когда вы приедете в Авранш, — возразил Томас. — Вы там будете внушать уважение, и могущество королевской армии заставит вас бояться. С помощью мира вы получите то, что было бы слишком разорительно, если добиваться военным путем.

— Как ты уверен в себе, Томас, — сказал Генрих. — Как тебе удается заранее предвидеть события, хорошо проводить сделки?

— Я никогда не уверен в себе, но всегда уверен в вас.

— Вот настоящий комплимент. Мой брат Жоффруа был товарищем моих детских игр, и тогда мы были с ним близки, но жизнь развела нас в разные стороны. Ты лучше, чем кто бы то ни было, знаешь, чего мне стоил граф Анжуйский. Я должен был выплатить ему баснословную сумму. Прибавь к этому, что в момент, когда Алиенора пыталась встретиться со мной, он чуть-чуть не увел ее у меня из-под носа, чтобы жениться на ней насильно. Разве это достойно брата? Как он узнал о намерениях Алиеноры?

— Вам надо будет убедить Конана IV, признанного графом Ричмонда, уступить нам Нант.

— А затем намереваюсь усмирить Бретань, я хочу все герцогство. Конан будет сохранять спокойствие, имея две тысячи стерлингов и две тысячи анжуйских ливров дохода, которые он получил за графство Ричмонд, иначе я не дам дорого за его шкуру! Без меня Конан уже гнил бы в застенке замка Рауля де Фужера или Эдона де Пороэ, чьи хозяева оспаривают у него герцогскую корону.

— Вы же собираетесь произвести на Конана впечатление развертыванием ваших войск в Авранше, и он станет кротким, как ягненок. Вы добьетесь его покорности, Генрих.

— Самый неуступчивый из них — Эдон де Пороэ. Этот засылал к нам в Аквитанию шпионов еще до Рождества. Надо было его убить!

— Отделите сначала тех, кто не соглашается, от тех, кто с трудом примет, что король Франции, став обязанным вам, больше не отвечает их требованиям.

— Этот французский королек только и мечтает о паломничествах. Привезите его в Мон-Сен-Мишель в присутствии Робера дю Нёйбурга, чтобы он убедился, что малышка в хороших руках. Мы вместе поедем молиться в аббатство. Самое главное, не забудь передать достойные пожертвования во все аббатства Нормандии — он очень набожный. Подумаем прямо сейчас, Томас, о том, чтобы подготовить роскошный визит для короля и королевы Констанции, потому что эта кастилийка захочет сопровождать свою дочь как можно дальше. Надо также считаться со стремлениями женщин к власти. Милостью небесной, я добился своего от Алиеноры с помощью чисто мужских доводов. Благодарю небо за то, что она осталась вне всего этого. Она вполне способна провалить столь важный замысел своими требованиями к Капетингу, которого презирает. А заставляет действовать этого коронованного осла только страх нашествия со стороны Барбароссы с востока или с моей стороны — с запада. Он нам даровал мир.

— Знаете ли вы, что короля Людовика во всем королевстве называют Rex Pacificus? А не называют ли вас в Англии также Генрих Rex pacificator?

Осенний ветер на заре этого ноябрьского дня 1158 года мел ступени аббатства Мон-сен-Мишель, поднимая за собой песок. Король Людовик VII был неподвижен, словно статуя, и удрученно смотрел на враждебное море. Он не спал всю ночь. Его жизнь была сплошной чередой неудач и капитуляций. Людовик злился на себя за то, что не был достаточно боеспособным в поединке с этим Плантагенетом и теперь должен заплатить слишком большую цену за мир, который, как утверждал Генрих, он принес королю. Он горько упрекал себя, что согласовал с ним границы Бретани и Нормандии, в то время как Рауль де Фужер и его союзники Пороэ лишь только ждали от него сигнала, чтобы спасти свои герцогства.

— Вы передаете нашу дочь этому дьяволу во плоти, Плантагенету, — упрекает его Констанция, — и в то же время жалеете, что у вас нет сына. Лишь один Бог знает, что бы он задумал сделать с этим ребенком, если бы тот родился, — добавила она. — Будем надеяться, что Бог в своей доброте избавит нас от худшего. За королем Генрихом следует страх и ужас. Знаете, что говорят о брабантцах, его наемниках? Что они снимают кожу с живых людей!

— Вы полагаете, Констанция, что я этого не знаю? — мрачно отвечает Людовик. — Война — это бич. Я больше не хочу навязывать ее несчастным невинным людям. Если Конан, который вернул себе город Нант после смерти Жоффруа, вновь отдает его Генриху вместе со своим графством Me, то делает это только для того, чтобы избавить простых людей и своих солдат от опасности попасть в руки жестоких наемников. Для видимости король Англии осуждает все бесчинства брабантцев, но стоит отвернуться, как он потакает им. Плантагенет наказывает нескольких мучителей, чтобы завоевать доверие и соблюсти приличия, но никого этим обмануть нельзя.

— Меня тоже нельзя обмануть лицемерными церемониями, которыми Генрих окружает нас с самого Парижа. В Эвре граф Симон де Монфор, ваш вассал, очень напугал меня. Ему кажется, что он улыбается, а получается жуткая гримаса. Все эти люди очень жестоки, а вы не такой, как они, Людовик. Отдайте им Вексен, и заберем нашу дочь.

Маленькая кастилийка, покорная с виду, внезапно распрямляется во весь рост, готовая услышать самое худшее. Людовик настолько потрясен, что не мешает ей считать, будто он одобряет то, что она сказала, прекрасно зная, что Плантагенет в конце концов отнимет у них ребенка.

— Дорогая Констанция, Генрих заставил Либо, моего вассала, отдать ему в знак уважения замки Амбуаз и Фретеваль на анжуйской границе. Он ничего не предоставляет случаю. А что касается Тьерри Фландрского, то когда в прошлом году тот отправился в Иерусалим, то доверил своего сына Филиппа не мне, своему сюзерену, а Генриху Победителю.

— Ну хорошо, давайте вернемся в Кастилию, там мы будем под защитой.

— Добрая и нежная супруга моя, как бы мне хотелось защитить вас, нашу дочь и себя самого. Я всего лишь довольно плохой король и никуда не годный защитник тех, кого люблю. Однако не следует полагать, что за англичанином останется последнее слово. Если гарантии будущего нашей дочери не будут отражены в брачном контракте, вы поедете в Шампань к моей дочери Марии, где будете в полной безопасности. А если будет необходимо, возвратитесь в Кастилию. Я назначу залог, чтобы вернуть Маргариту. Пусть Бог отнимет у меня жизнь, которую дал. Дайте мне подумать обо всем сегодня ночью. Мне необходимо увидеть канцлера Беккета.

Томас совсем не спал, думая о своем паломничестве в Мон-Сен-Мишель, ставшем символом мира, который достигнут с таким трудом. Генрих приехал поздно ночью с маленькой Маргаритой. Родители хотят забрать девочку, Томас догадался об этом. Генрих же, перед тем как заснуть мертвым сном, успел сказать Томасу, что поменял с графом Ротру дю Перш, зятем Тибо, владение Беллем на городки Бонмулен и Муленла-Марш на нормандской границе. Томас спустился по ступеням аббатства, направляясь навстречу Людовику, который, словно призрак, появляется в холодном воздухе. Напротив них, в бледно-розовом небе, возникая из ночного тумана, вздымается большая стрела аббатства. Быть может, она тоже подтверждает единство и серьезность бытия в тот момент, когда остров отделяется от земли, как душа от тела, чтобы достичь иного мира… Томас приближается к Людовику и, не говоря ни слова, начинает молиться рядом с ним.

— Сир, — шепчет Томас, — я даю слово христианина, что вам не придется жалеть о том, что вы доверили нам вашу дочь и подписались под этим миром, о котором мечтают наши королевства.

Людовик, качая головой, протягивает руки Томасу, своему брату во Христе. Они обнимаются в этот торжественный и строгий час. В этот момент вырисовывается силуэт женщины с маленькой спящей девочкой на руках. Заря золотит их нимбы из пара.

— Дочь моя, — шепчет Людовик, направляясь к ней.

Ребенок просыпается, вырывается из рук кормилицы и бросается в объятия отца.

На лице Томаса появляется одна из его редких улыбок; аббатство же, столь дорогое сердцу Матильды и Генриха, благословляет эту трогательную сцену.

Глава 15

Поражение в Тулузе и его последствия

Весть о том, что замок Туаров попал в руки Плантагенета, не удивила Эрменгарду Нарбоннскую. Трехдневная осада — это все-таки рекорд. Она хотела знать подробности. Как женщина, привыкшая к войнам, виконтесса понимала, что такое взятие замка, если он хорошо защищен: месяцы усилий, часто связанные со значительным развертыванием войск, тяжелые стенобитные орудия, дорогостоящие и трудно перевозимые, а затем подготовка, тактика выжженной земли, опасная для жизни осажденных. Нужно особое военное умение, чтобы заставить пасть стены Туара, Шинона или Жизора.

Эрменгарда размышляет: все это, очевидно, не просто так, была какая-то военная хитрость, уловка и, без сомнения, измена среди осажденных жителей. Достаточно ли Жоффруа IV Туарский платил своему гарнизону, достойно ли обращался со своей дружиной? Она уже прислушивается к слухам, которые распространяются среди аквитанцев: говорят, что Генрих заплатил своим сообщникам за то, чтобы они позволили его войскам проникнуть ночью в замок. По мере того как виконтессе сообщают о «подвигах» Плантагенета, отвращение к Генриху перерастает в страх перед ним. Она разгадала подлинную суть этого человека. Он хочет получить выход на Средиземное море и сделать графа Тулузского своим вассалом. Однако коалиция, задуманная Генрихом против молодого графа Тулузского Раймонда V, имеет кое-что привлекательное и для Эрменгарды[75].

Виконтесса вспомнила свою старую неприязнь к Альфонсу Журдену, графу Тулузскому, который остановил свой выбор на ее виконтстве во времена ранней молодости Эрменгарды, в момент, когда она только что потеряла отца. Альфонс Журден давно умер, но его наследник тоже не похож на миролюбца. Она испытала даже некоторое удовольствие, когда услышала, что Генрих объявил о создании коалиции. Проснулись наконец-то граф де Фуа и виконт де Беарн, Гастон V. Эрменгарда играла роль соединительного звена в этом большом семействе. Она не та женщина, которая может позволить приблизиться к своему виконтству. Неужели эти мужчины хотели бы видеть ее во главе нарбоннских войск? Будет ли реакция Плантагенета, главы коалиции, дружелюбной по отношению к ней?

Людовик с упрямым видом сидел за кафедрой в Турском замке, слушая своих советников.

— Сир, вы, безусловно, правы, отказываясь войти в коалицию против Тулузы. Ваш долг сюзерена поддержать вашего зятя Раймонда V, но надо соразмерять риски. Плантагенет могуществен. — Советник короля даже понизил голос, произнося это имя.

— Разве это причина, чтобы не вмешиваться в его действия? Это же ненасытное существо! — добавил Людовик.

— Тулуза представляет для нас прекрасную остановку между Бордо и Нарбонной, от Атлантики к Средиземному морю.

Король Франции едва сдерживает гнев. В Турском замке все посходили с ума. От объявленных заранее переговоров между двумя королями трудно ожидать чего-то хорошего. Согласие, достигнутое со времени последней встречи в Мон-Сен-Мишель, после решения женить юного Генриха Английского на маленькой Маргарите Французской, рискует принять нежелательный оборот. Алиенора была права: под воздействием неприязни к ней или раздражения из-за своей второй женитьбы, но монарх французов ничего не хочет слышать о претензиях Плантагенета на Тулузу.

— Ваше Величество, — повторяет один из советников, — король Англии наверняка появится не с пустыми руками, а вам не безразлична судьба этого Раймонда Тулузского, слабого и капризного человека, особенно отвратительного по отношению к вашей сестре Констанции.

— Все, что вы здесь мне говорите, я и сам знаю, — говорит Людовик, и его глаза цвета морской волны становятся стальными.

Когда наконец объявляют о прибытии английского короля и тот с весьма любезным видом появляется в собрании, Людовик напрягается и становится неприступным. Приведенный в замешательство, Генрих высказывается со всей обходительностью вассала по отношению к своему сюзерену, чтобы смягчить французского короля, настроенного явно враждебно.

— Видите ли, — говорит Людовик, — несмотря на интерес, который имел бы, последовав за вами, я не поеду в Тулузу. Не рассчитывайте, чтобы я предал своего вассала Раймонда.

— Однако было бы очень своевременно, — отвечает Генрих, ничуть не смущаясь, — задать жесткий урок вашему зятю.

Слово «зять» он произносит с нажимом.

— Я знаю, Раймонд плохо ведет себя по отношению к моей сестре, — строго произносит Людовик. — Однако я его сеньор, и он остается моим вассалом, следовательно, я не должен соглашаться ни с каким посягательством на его владения, вплоть до применения силы оружия.

Генрих с трудом удерживается, чтобы не улыбнуться, потому что силы Людовика смешны по сравнению с его: по всей видимости, шпионы короля плохо его информировали, и тот даже не подозревает, что с ним произойдет, если он выступит против английского короля. Генрих спокойно поворачивается в сторону королевского совета — мужчины побледнели.

— Я, по большей части, обеспечил финансирование этой операции, — произносит он с некоторым презрением, — и собираюсь издать указ о полном призыве войска во всех своих государствах. Как хотите, сир. В вашей воле присоединиться к нам. Мы вернем вашей сестре ее достоинство.

Только что королю нанесли оскорбление. Он сжимает зубы и отвечает бесцветным голосом:

— Честь моей сестры затрагивает меня, но важнее всего — мой долг сюзерена. Нам нечего больше сказать друг другу, — добавляет Людовик, отпуская жестом Плантагенета.

— В последний раз сообщаю вам и уточняю, что Либо Блуаский вступает в кампанию вместе со мной и собирается принести мне присягу в войне против Тулузы, — бросает ему Генрих.

Он знает, что шампанцы обычно выступают на стороне Людовика и являются его надежными союзниками. Людовик жестом дает знать, чтобы Генриха как можно быстрее сопроводили к выходу. Он спешит повернуться к нему спиной и видит, что тот уже ушел. Увы, думают члены совета, окружая короля, еще нескоро наступит день, когда с горизонта Франции будет изгнан это гордый и свирепый «леопард».

— Решительно, чем больше проходит времени, тем меньше чести остается у этого человека. Разве так получаются великие суверены? Вехами в его жизни служат все более серьезные преступления.

— Вы правы, Ваше Величество, — отвечают советники, едва пришедшие в себя от страха.

— Мы поймаем Плантагенета на собственных слабостях, а их у него много, — говорит Людовик.

Но что может Людовик VII, король Франции, против Генриха II Плантагенета, короля Англии?

Генрих и Томас снова вместе. В Нормандии двор короля находится в аббатстве Бек, куда он вынужден — в силу семейной традиции — приезжать всякий раз, когда должен принять кардинальное решение. Лишь особо отмеченные им бароны, облеченные его доверием, призваны туда, чтобы держать совет. Другие рыцари должны за это платить[76].

Прежде чем направиться к югу, Генрих сделал над собой усилие, чтобы еще раз побеседовать с Людовиком в вексенском городке Эдикур и убедить его поехать туда же вместе с ним. Король Людовик оставался неприступным. Томас был разочарован упрямством французского короля, который отказался от последних договоренностей, заключенных между ним и Генрихом. Ведет ли он себя как настоящий сюзерен? Томас в этом сомневается.

Будучи лояльным подданным Генриха, Томас сделал очень точный отчет о чрезвычайном сборе налогов, произведенном от его имени в Англии. Это отчисление в финансы королевства не вызвало у суверена сочувствия. Со своей стороны Томас оказался в трудном положении перед враждебным духовенством.

— Сир, — произносит Томас, — я опасаюсь, что наши епископы станут первыми жертвами в столь дорогостоящей кампании.

— Пусть жалуются, — отвечает Генрих. — Не век же им плакать над своими теплыми местечками, в то время как наши люди — бароны и простые солдаты — падают на поле сражения?

— Не будьте несправедливы к вашему верному духовенству, Генрих. Не обеспечивают ли все эти церковники успешное продвижение ваших деяний, служа подчас самым слабым подданным? Кто в аббатствах занимается делом благодатного просвещения, выбирая самых способных — и не только среди родовитых, — чтобы передать им знания и уважение к вере? Кто лучше, чем наши госпитальеры, заботится о больных на длинной и опасной дороге, ведущей в Иерусалим? Вспомните также о наших лепрозориях.

— Я с вами согласен в этом, — сказал Генрих, но кто лучше меня в своей милости совершает бесчисленные дарения этому ненасытному духовенству, которое того и гляди начнет у меня оспаривать королевство, если я не позабочусь о собственной безопасности?

— Вы несправедливы, Генрих. Вообще, только семеро из ваших баронов были принуждены сделать необыкновенный дар — их имена появились в ваших свитках, в то время как ваше духовенство обложено еще большими налогами.

— Не пытайся меня разжалобить судьбой наших аббатов. Предоставь это твоему другу Иоанну де Солсбери, который читает проповеди в Папском государстве, повторяя направо и налево, что этот чрезвычайный налог — самый что ни на есть произвол. Ты, насколько я знаю, не был обложен налогом, так же как и Теобальд Кентерберийский.

— Именно это оправдывает критику Иоанна.

— Ну хорошо, поступай как твой король! Оплати свое войско и присоедини к моему. Для этого ты достаточно богат. Так ты заставишь замолчать всех, кто оспаривает твои привилегии.

Молодой король Малькольм Шотландский был одним из первых, кто ответил на призыв Генриха II Плантагенета. Он спустился с гор вместе со своими воинами, такими высокими и широкоплечими, что изготовление доспехов для них стало настоящим финансовым бедствием, а их верховые лошади, хотя и достаточно выносливые, едва могли везти своих всадников. Солдаты наводили ужас уже одним внешним видом: доспехами и телосложением. Огрубевшие до крайности, не боявшиеся ни холода, ни мороза, ни грязи, имевшие только одно желание — атаковать при первых звуках рожков и волынок.

Малькольм без приключений совершил переход вместе со своим войском. На носу сорока кораблей трепетали гербы Шотландии. Эти суда опережали корабли валлийцев, которые, как и полагается врагам, устроили заслон из заостренных щитов, демонстрируя оружие свой страны. Малькольм собирался отправиться в замок Фа-лез, колыбель Вильгельма Завоевателя, которым так восхищался. Ему нравилось слушать сказки о любви Роберта Великолепного и красивой прачки, отбивавшей свое белье у подножия замка Фалез, любви, от которой родился Вильгельм Завоеватель. «Незаконнорожденных, подобных этому, — повторял капитан своим воинам, — надо делать каждый день».

После Фалеза Малькольм желает отправиться в Жюмьеж, чтобы снова посетить тихое аббатство и там собраться с мыслями. Искусная паперть и необычайной белизны неф вызывают в нем восторг.

Генрих с удовлетворением констатирует, что все ответили на призыв общего сбора, выдвинутого сюзереном своим вассалам в соответствии с декретом от 22 марта 1159 года. Эта огромная армия собирается отправиться в поход в сторону Пуатье и предупредить любое вмешательство верных Людовику войск в Нормандии, в особенности войск его брата Робера де Дре. Генрих настоятельно потребовал от сенешаля Либо Блуаского, вассала Людовика, принести ему присягу и присоединиться к завоеванию Тулузы, обещая достойное вознаграждение. Этот человек не заставил себя просить, и Генрих уехал ободренный.

Через месяц после этого в Пуатье толпы простых горожан собрались на главных дорогах и в сторожевых башнях, чтобы наблюдать за прибытием армии, которая затем отправится в Тулузу. В Пуатье был назначен общий сбор войск. Мужчины и женщины всех возрастов вглядываются в облака пыли, следят за полетом вспугнутых птиц, почтовых голубей, несущих сообщения.

В эту жаркую пору июня ожидание кажется долгим. Наконец на горизонте появляются неясные очертания. Вскоре они принимают форму гигантской птицы с раскинутыми крыльями. Армия Генриха растекается по лугам и как бы расплавляется в зеленеющем пейзаже, окружающем Пуатье. Всадники скачут галопом сомкнутыми рядами, спеша добраться до города и его укреплений. Вовсю звонят колокола. Такое зрелище невозможно пропустить: башни и укрепления черны от людей.

Алиенора в сопровождении Эрменгарды поднимается на верхушку башни вместе с охраной, а солдаты-наблюдатели уступают им место. Она снова улыбается: Генрих возвращается.

— Слава Богу, — не может удержаться Эрменгарда, которую уже обуяло беспокойство. — Увидев перед собой столь блестящих воинов, Раймонд Тулузский сразу же поймет, что ему делать — скорее отступать.

— Да здравствует король Генрих! — Это имя слышится в городе со всех сторон. Это приободряет Алиенору, которая, пожалуй, впервые боялась, что он плохо подготовился. Пехота остается далеко позади, а кавалерия движется, словно гигантское тело, выдвинувшее голову далеко вперед. Поход на юг вполне устраивал всех выходцев с севера — шотландцев, валлийцев, англичан, англо-нормандцев, — послушных своему командиру, убежденных, что Генрих проходит славный путь своего предка Вильгельма, но только в обратном направлении. Шлемы, кирасы, оружие блестят на солнце. Когда после долгого перехода солдаты, покрытые пылью и потом, наконец-то подъезжают к воротам города, то желают напиться — воды, пива, сидра и, конечно, вина.

Виконтесса, спустившись с перекидного моста, чтобы приветствовать победителей, сначала вызывает у них шутки и насмешки, удивив тем, что женщина, одетая в кожу как грек, окружена группой воинов. Но потом Эрменгарда во главе своих «арменгос»[77] вызывает всеобщее уважение, как только предлагает нарбоннские вина и конфеты с анисовой водой. Знатной даме наплевать, что о ней могут подумать пуатвенские горожане и деревенские, когда одетая, как лучник, она отчитывает свое войско.

Виконтесса считает, что войско разрозненное, не сплоченное. Она понимает, что гигантским воинам Малькольма Шотландского, облаченным в железные латы, ее нарбоннские лучники из дельты Роны годятся на один зубок. Она еще не видела Генриха, но сомкнутые ряды войск, состоящих из брабантских наемников, ощетинившихся копьями, и зверское выражение лиц их командиров пугают женщину. Она опасается, что после того, как они войдут в Тулузу и там все разграбят, брабантцы направятся к Каркассону, Нарбонне, Монпелье и даже Ниму. Все ее друзья, экипированные с головы до ног, приходят в недоумение, увидев этот движущийся поток разношерстной солдатни, очень напоминающий армию Барбароссы. Воины, одетые в пестрые куртки — в особенности войско Раймонда Беренже из Барселоны, — и музыкальные инструменты, похожие на римские, которые их сопровождают, служат предметом шуток у нормандцев.

Спустя месяц такое же облако пыли провожает продвижение этой огромной разнородной армии. Она приближается к Тулузе. Эрменгарда решает поехать туда одна. Со своими легкими войсками она держится на почтительном расстоянии от укреплений и предпочитает ожидание. Проходит неделя. Генриха все нет. Подходящее время для ее добрых друзей и кузенов — Раймонда Транкавеля из Безьера, Гийома из Монпелье, Гастона де Фуа, — чтобы разорить местность около Тулузы в поисках добычи. Однако сама виконтесса не одобряет подобного насилия, как раз напротив. Она узнает, что Генрих взял Каор и щеголяет в Перигё, после того как завладел несколькими замками в Керси, чьи сеньоры, будучи весьма скромными и мирными, никому не приносили зла. Июльская жара не доставляет неудобств ни Эрменгарде, ни ее верным лучникам. Но для шотландских, уэльских, английских войск все иначе — они задыхаются под своими доспехами. У солдат довольно скоро наступает обезвоживание организма, у лошадей тоже. Все пытаются найти хотя бы ручеек. Воины готовы штурмовать. Томас Беккет, не желая медлить, хочет ввести в действие военные машины, уже прибывшие на место. Что происходит? Семьсот человек, которых Томас нанял на свои средства, ждут от него ответа. Наконец приходит известие, что Людовик VII в сопровождении небольшого войска накануне вошел в Тулузу, чтобы оказать помощь своему зятю Раймонду[78].

— Ну вот, — говорит Томас Генриху, — разве у вас нет доказательства того, что французский король предал, и это после обязательств, которые вы подписали вместе с ним менее года тому назад? Возьмем же без промедления этот город.

— Я, в свою очередь, не могу нарушать феодальный закон в отношении к этому несчастному Людовику. Мои вассалы не присягнут мне на верность.

До них дошли неприятные новости: с другой стороны Альп Барбаросса находится в большом затруднении перед городом Миланом, который осадил. Миланцы защищаются с отвагой и отказываются принять условия, которые Барбаросса хочет им навязать. Генрих колеблется. Скоро прибудут подкрепления, чтобы поддержать «розовый город»[79].

Духу этой жестокой армии уже нанесен урон, к тому же в армии распространяется эпидемия дизентерии, кося большое число воинов. Воду доставать трудно, а вскоре она становится совсем негодной. Эрменгарда принимает собственное решение: поговорить с Людовиком, прежде чем покориться Раймонду, которого пока не видно. Она заставляет себя подняться на помост, затем с помощью переговорной трубы дрожащим голосом обращается к Капетингу:

— Людовик, король Франции, выйдите из-за этой стены и приведите нам вашу сестру, доброжелательную Констанцию. Вы ведь наш, Людовик, и знаете это. Долг сюзерена призывает вас в наши ряды.

Никакого ответа. Но высоко на укреплениях в наступающей ночи возникает множество свечей, изображающих огромный тулузский крест. Все, кто участвовал или мечтал участвовать в паломничестве в Сантьяго-да-Компостеллу, видят в этом особый знак. Они вспоминают меч Роланда, Дюрандаль, который возвышается над Рокомадурским проходом как небесное напоминание на пути к Ронсевальскому перевалу. И внезапно в небе все замечают светящийся след кометы, идущий в сторону юга, провозвестник чумы. Генрих, по-видимому, вышел из своего обычного состояния спокойствия. Не является ли он жертвой колдовства или небесного наказания? Смелые вояки под впечатлением этого зрелища больше не хотят сражаться и отходят в направлении своего места расположения. На этом заканчивается осада Тулузы. Город отвернулся от них.

Эрменгарда разражается бранью в адрес Людовика. Томас тоже. Он не скрывает разочарования, ни гнева и не пытается подойти к Генриху, который внезапно куда-то исчезает.

— Этот чертов лис Раймонд V еще раз одолел его, — констатирует Эрменгарда.

Глава 16

Смерть Констанции Кастильской и помолвка ее дочери Маргариты

Вторые роды молодой королевы Франции были тяжелыми. Одна из акушерок, выйдя из влажной от пара комнаты, просит короля войти и помолиться. Он подходит к своей супруге, успокаивает ее, обещая, что она будет счастлива с этим ребенком, который приносит ей такие муки. Неважно, кто это будет, мальчик или девочка.

Констанция поручает ему маленькую Маргариту. Но королю тут же предлагают удалиться: крики бедной женщины становятся невыносимыми. Повивальные бабки суетятся, держа Констанцию. Наконец, появляется головка ребенка. Это девочка. Но изнуренная мать не имеет сил на нее взглянуть. Она тут же засыпает, ослабев от потери крови, чтобы уже никогда не проснуться. Вернувшись в комнату, король видит, что жена на последнем издыхании. Ему становится нехорошо, и его препровождают в соседнюю комнату. Когда Людовик приходит в себя, ему сообщают о смерти его маленькой жены, отважной дочери Кастилии, боровшейся до последнего дыхания. Он хочет отречься от короны и уйти в монахи — вот его судьба, а корона предназначалась младшему брату, который, увы, умер при несчастном случае.

Никому не приходит в голову заняться новорожденной, которая лежит в своей колыбели, наскоро вымытая и перепеленатая, — уже сирота, потерявшая мать. Ее отец не находит сил взглянуть на дочь. Девочка повинна в смерти матери, которая любила бы ее от всего сердца. Людовик, рыдая, повторяет это на разные лады. Капеллан крестит новорожденную, дав ей имя Аделаида. Всю ночь король пребывает в прострации. Ранним утром надо будет объявить новость парижанам и звонить во все колокола в знак траура.

А что же в это время происходит в Нормандии? На мгновение Генрих испытал что-то вроде сочувствия. Смерть косит всех подряд — и мужчин в их кольчугах, и женщин при родах.

Он думает о маленькой Маргарите, позиция которой сильна в этой шахматной партии королевств. Станет ли она королевой Франции? Получит ли его сын Генрих двойную корону? «Надо действовать быстро. Наш юный Генрих принесет присягу королю Франции». Людовика любят, Генрих это знает.

«Надо, чтобы Алиенора вернулась в Англию как можно скорее», — думает он почти вслух. Его приказы переданы, Алиенора может ему пригодиться. Она хорошо знает реакции Людовика. Отречется ли он? Какая женщина будет рядом с королем Франции? Он имеет слишком большую поддержку, чтобы отречься, — к такому выводу приходит Генрих.

Спустя несколько недель после того, как Людовик овдовел, Алиенора, намного раньше Генриха, узнает, что ее старшая дочь Мария выходит замуж за графа Генриха де Либерала, которому была обещана еще с их знаменитого Крестового похода 1147 г. Мать и дочь мечтают восстановить порванные судьбой связи. От Марии Алиенора узнает шокирующую в глазах всех новость: Людовик собирается жениться до конца траура на Адели Шампанской, младшей из детей Либо Шампанского и Матильды Каринтской, родной сестры Генриха де Либераля. Неужели Констанция уже забыта? Это значило бы плохо знать Людовика. Он делает это из чувства долга.

Для Генриха и Алиеноры это удар. Прощайте мечты о гегемонии над королевством Франции, которое обретет прочных союзников на востоке с помощью этого брака. Генрих, убитый горем, велит представить ему генеалогию семейства Шампанских.

— Поскольку ваша дочь замужем за жителем Шампани, — говорит он супруге, — я надеюсь, что мы получим все желаемые разъяснения по поводу этого, вызывающего раздражение шампанского дома. Почему бы не обещать нашу дочь одному из его детей или детей его союзников? Однако если бы я слишком близко приблизился к Барбароссе, то настроил бы большую часть моего духовенства против себя, а это затронуло бы Папу Александра. В настоящее время меня интересует именно он. Не откладывая надо — в связи с малым возрастом детей — получить у Папы Александра разрешение на брак нашего сына Генриха с Маргаритой, дочерью Людовика VII.

И снова Алиенора догадывается, что он опередит своих врагов в скорости и получит выгоду от своей связи с Папой Александром.

Даже не интересуясь согласием Людовика, Александр дает необходимое разрешение для свадьбы маленького Генриха с маленькой Маргаритой. Плантагенет потребовал соблюдения самой высокой секретности: свадьба должна состояться в Нёйбурге, и возглавить церемонию должен Робер де Нёйбург, воспитатель малышки. Генрих уже отправился в Жизор, где он под взглядом тамплиеров воздвиг знамя со своим гербом.

Едва женившись вновь, Людовик узнает две плохие новости: вынужденная свадьба своей девочки и падение Жизора. Цинизм Плантагенета и предательство Папы были для него сильнейшим ударом. Рухнули все обещания, данные им умирающей Констанции по поводу маленькой Маргариты. На карту поставлена его честь.

В первые минуты гнева Людовик изгоняет всех тамплиеров из Парижа и созывает своих союзников. Вот они собрались на границах Турени, откуда наблюдают за приездом Генриха и его наемников. Плантагенет бросается на замки Шомон, Амбуаз и Фретеваль. Армии, собранные Людовиком, и жители Шампани бессильны перед этими каторжниками. Генрих слишком хорошо платит своим войскам.

Союзники отходят в сторону Вексена. Генрих, обосновавшийся в Жизоре, дает им немного времени. Приближается Рождество, которое приносит передышку. Каждый возвращается к себе — Генрих в Анжу, Людовик к воротам его любимой Нормандии.

Так идут по жизни Генрих и Алиенора, соединенные неподвластной судьбой, и колесо фортуны, объятое пламенем страсти, приветствует их в час триумфа.

Глава 17

Материнское предупреждение

Императрица Матильда ждет сына в своем внушительном и темном Руанском замке. Генрих неуловим, слишком часто отсутствует. Необходимо с ним поговорить. Это касается интересов короля и даже его будущего. Материнская интуиция подсказывает, что уже слышны погребальные звуки труб, почти сливающиеся с триумфальными, прославляющими сына. В ее ушах еще звенит погребальный звон по Теобальду Кентерберийскому, а перед глазами так и стоят темные буквы его завещания на восковых табличках, в которых записано имя человека, которого он выбрал королем Англии: Генрих Плантагенет.

В соответствии с завещанием Теобальда новая августинская школа Иоанна де Солсбери предвидела и выразила пожелания, чтобы Томас был назначен главой церкви в Англии. Он будет обязан подчиняться воле Рима и уважать его главенство. Августинцы не забыли наставления святого Бернарда: Церкви — полнота власти, а государству — полное подчинение ее воле. Не настолько же безумен Генрих, чтобы не почувствовать опасность, которой подвергал себя, доверяя Томасу такую честь?

Старая императрица смотрит сквозь бойницы замка. В судьбе Плантагенета нет места для поражения. Как только сын приезжает, чтобы ее поприветствовать, Матильда начинает разговор:

— Сын мой, помните ли вы тот день в 1144 году, когда город Руан пал от рук вашего отца? Тогда он пожаловал городу хартию вольности, которую мы с вами затем подтвердили.

Однако королева-мать избегает разговора с Генрихом о его последних военных походах, преследовании им короля Людовика в нормандских землях, чтобы отомстить за неудачу при осаде Тулузы. Она также не затрагивает тему Шомона, крепости, которую он отобрал у шампанцев в ответ на внезапную женитьбу Людовика VII на Адели, последней дочери графа Либо Шампанского[80].

— Я хочу с вами поговорить о Томасе Беккете. Оставьте его своим канцлером, но ни в коем случае не допускайте к завещанию покойного Теобальда, который указал Беккета в качестве преемника архиепископа Кентерберийского. Сделать Томаса архиепископом Кентерберийским — значит подписать смертный приговор вашему королевству. Все ваши победы развеются как дым, если вы поставите Томаса во главе архиепископства.

— Отчего такой страх? Место архиепископа все еще остается вакантным, ничто нас не торопит. Почему же Томас Беккет, который преданно служит мне уже более семи лет, не имеет права получить доказательства моей благодарности? Вы, наверно, забыли, как он заботится о моей защите?

— Мы имеем право ожидать это от канцлера. Но все совершенно изменится, когда вы дадите ему власть над английской церковью. Преданность, которую он вам доказал, тотчас же исчезнет. Вы потеряете человека и усердного помощника. Завещание Теобальда погрузило архиепископа в невероятные душевные муки. Он так опасался последней воли человека, который выбрал его своим преемником, что долго колебался, прежде чем встретиться с Иоанном де Солсбери, который ухаживал за Теобальдом во время агонии. Надеюсь, вы заметили, что Церковь находиться в глубокой разрухе, с тех пор как Барбаросса решил избрать антипапу Виктора. Он вызвал схизму[81], которая потрясает весь христианский мир.

— Вы не сказали мне ничего нового.

— Я повторяю вам, — снова заговорила его мать голосом, лишенным всякого выражения, — что обязательства такого порядка по отношению к Томасу опасны вашей короне. Став архиепископом Кентерберийским, он перестанет быть вашим человеком. Вы полагаете, что ему будет легко служить двум господам? Томас глубоко набожен. Вскоре Бог станет его единственным хозяином. Вся Церковь переживает сейчас полное преобразование. Вы потеряете свою власть.

— Ну, это мы еще посмотрим, — отвечает Генрих, с глазами, пылающими гневом, — прекратим этот разговор, матушка. Мое почтение, я удаляюсь.

Ошеломленная Матильда делает слишком энергичное движение, чтобы удалиться, но задевает сына концом своей палки. Он оборачивается в раздражении.

— Прислушайтесь к моим советам, Генрих. Я видела королей, архиепископов, епископов, которые приходили на смену друг другу. Я видела, как они губили себя в ссорах, которые приводили к разрушению их государства.

Гораздо сильнее смятенный, чем хотел это показать, Генрих отправился к Алиеноре. Он нашел ее спокойной, но чуткой к его волнению, и рассказал о разговоре с матерью и ее решимости.

— Она права, — осмелилась сказать Алиенора. — Эта женщина лучше нас знает, в какую ловушку вы рискуете угодить.

Генрих, у которого подобный ответ вызывает лишь раздражение, отвечает, что мать толкает его на то, чтобы отправить Томаса с их сыном Генрихом в Англию, чтобы сразу приняться за подготовку мальчика к будущим обязанностям короля. Алиенора бледнеет.

— Доверить образование Генриха Томасу, это ваша воля, но отпустить ребенка в путешествие с ним без нас?.. Так не делается…

— Мои проекты вас не касаются, а будущее Генриха — мое дело. Он будет обязан короной Англии своему отцу.

Позиция королевы сразу вызывает у Генриха чувство неприязни: он не любит, чтобы ему противоречили.

— Вы говорили о Галеране де Мелане[82],— продолжает Алиенора, — и о запоздалых угрызениях совести вашей матери по отношению к нему. Разве разумно, что она пытается заставить признать подлинность хартии, которую вы подписали вместе с ней и которая в глазах Церкви всего лишь фальшивка? Первым, кто захотел построить это аббатство в принадлежащем ему владении, ведь был сам Галеран? Вы заставили заключить Галерана в замке Орбек, чтобы беспрепятственно завладеть приданым его супруги.

— Так-то, мадам, вы встаете на сторону предателя моей и вашей короны, но зато бывшего приверженца вашего бывшего мужа!

— Не отправляйте моего сына в Англию из-за простого распоряжения вашей матери, даже если я знаю, что Роберт Лестер[83] — близнец Галерана.

— Мадам, пожелайте мне долгих лет жизни, чтобы я мог защитить английское королевство, наших детей и вас от всех хищников. Ибо еще меньше, чем моя мать, вы будете способны к царствованию. И отныне предоставьте мне все решать и спрашивать совета в борьбе за судьбу Англии у того, у кого захочу.

Глава 18

Избрание Томаса Беккета на архиепископство Кентерберийское

Со времени смерти Теобальда, происшедшей 18 апреля 1161 года, духовного отца Томаса и владыки в Кентербери, Беккет потерял счет месяцам и временам года. Генрих II действительно решил, чтобы английские епископы назначили Томаса архиепископом Кентерберийским при поддержке Папы Александра III, причем у каждого был свой интерес. Теперь всем известно, что перед смертью Теобальд отправил Генриху письмо, в котором просил Плантагенета согласиться со своей последней волей: его преемником должен стать Томас Беккет.

Беспокойство и страх подорвали здоровье Томаса. Куда делся удалой рыцарь, который вызывал на дуэль Ангеррана де Трие после осады Тулузы? Он жил как затворник, ослабевший, полный сомнений и дурных предчувствий. Этой весной 1162 года он безрадостно взирал на распускающиеся почки во дворе дворца в Руане. Томас уединяется, как бы заранее предчувствуя будущую ответственность. Не превратился ли он в труса? Он никогда не был ленивым. Работал без отдыха вместе с сотнями клерков над многочисленными счетами, выверял долги, прогонял вместе с Генрихом всех иностранцев, особенно фламандцев, тех, которые не были торговцами, честными коммерсантами, а скорее бандитами, заставлявшими голодать население деревень. В то время когда по приказу Генриха разрушали замки, построенные ландскнехтами на королевских землях, Томас выплачивал жалованье самым бедным, защищал деревни и монастыри от разбоя, грабежей, огня. Чего только он не сделал бы, чтобы поставить на ноги это бедное королевство, разоренное десятилетиями гражданской войны? Нужда никогда не вызывала у него отвращения. Что же происходит теперь?

— Вы архидиакон Кентерберийский, декан Гастингса, — говорит ему приор Лейстера, настоятель Беверли, администратор архиепископства и каноник во многих других местах. Если доверять слухам, распространяемым при дворе, вы без пяти минут архиепископ.

— Если когда-нибудь я был бы возвышен до этого почетного поста, мне надо было бы либо потерять доверие короля, либо пренебречь службой Господу, монсеньор, чего я не сделаю[84]. Однако сообщите королю, что я уезжаю примерно через час.

Генрих вполне доволен, услышав, что друг отправляется под парусами в сторону Англии вместе с его сыном, Генрихом Младшим, которому он уже сделал свое наставление.

Алиенора, охваченная волнением, разлучается со старшим сыном. Для ребенка это первый шаг к королевскому трону. Генрих Младший, с живым насмешливым взглядом, не по возрасту умен и сознает ту честь, которая ему оказана. Король предусмотрел второй корабль в Англию, наполненный эмиссарами, которые направлялись в Крайстчерч, чтобы подготовить избрание Томаса в первосвященники Кентербери. Почести, которые будут оказаны королевскому сыну, коснутся и Беккета, таким образом, канцлеру Англии будет оказан достойный прием. Плантагенет принуждает Томаса согласиться с трудной ролью первого архиепископа королевства, во всем послушного своему королю. Зная, что Томас, как и его покойный наставник Теобальд, был возмущен манерами Барбароссы по отношению к папству и епископам, верным Александру, Генрих хочет защитить законность Папы Александра, но не амбиции Церкви.

В данный момент город Милан в руках Барбароссы. Папа в изгнании, он отпраздновал Пасхальную неделю у цистерцианцев с островов Леринс, а потом избрал своим местожительством Монпелье. Генрих не понимает, почему Александр постоянно на него сердится. В конце концов, не устроил ли он, правда немного поспешно, свадьбы маленького Генриха и Маргариты, как ему советовал Папа? Не должен ли он в будущем управлять всеми таинствами, необходимыми его потомкам? Генриху было все равно, по отношению к кому соблюдать лояльность, к Папе или антипапе, вплоть до двойной игры.

Настал тот торжественный момент, когда Генрих Винчестерский, декан епископов, отслужил таинство посвящения Томаса в сан со священным миропомазанием[85]. Томас не мог сдержать слез, и его юный ученик тоже.

Предчувствует ли Генрих Младший драму, грозящую перейти в трагедию, связанную с этим избранием? Его детское сердце смогло почувствовать тяжесть огромной ответственности взрослого, и он считает, что разделяет ее с учителем, которого по-настоящему любит и уважает.

Как только закончилась церемония, Томас имел решающий разговор с Иоанном Солсберийским.

— Моя очередь поручить вам важную миссию перед Александром: еще не наступит Рождество, как я верну моему королю печать великого канцлера Англии. Мне очень тяжело сделать это, поверьте, потому что я искренне люблю Генриха. Вот причина, по которой я так долго колебался. Но надо было выбирать: быть клятвопреступником перед Богом и его Церковью или клятвопреступником по отношению к моему королю. Я не хочу им быть ни по отношению к Богу, ни к Генриху. Я снимаю с себя обязанности канцлера.

Иоанн Солсбери склоняется перед новым примасом Англии.

— В настоящее время, мой брат и друг, делайте то, о чем я вам говорил, — приказывает Томас.

— Вы достаточно четко указали мне на миссию, чтобы я в свою очередь мог бы от нее уклониться.

Глава 19

Генрих II теряет Томаса Беккета. Разрыв с привкусом пепла

Неизвестно, кто из них — Алиенора или Генрих — был подвержен «каменной болезни», яростному стремлению строить. Такое все чаще встречалось во второй половине XII века. Ни один древний укрепленный холм — в Бретани, Оверни, Нормандии, и Пуату не был исключением, — издавна почитаемый и имеющий культовое значение, не был пропущен и получил свое завершение хотя бы в виде простой деревянной ограды, со временем замененной башней или крепостной стеной. Подвиги древних имели последователей. Алиенора и Генрих также не избежали этого. Оригинальная новизна архитектуры собора, смелость нефа, дерзость донжона — достаточно доводов, чтобы принять вызов, брошенный предками, которых больше нет, но которые продолжают с вами разговаривать на языке шедевров, воздвигнутых во время их правления.

Руанский замок был расширен. Для Генриха Руан был столицей его герцогства Нормандии, и он тесно прирос сердцем к этому городу. Чтобы доставить удовольствие Алиеноре, он также расширил замок Бюр и приказал возвести среди лесов прекрасную усадьбу Кевийи. В Анжее Плантагенет осуществил еще более смелый замысел — создал некую приземистую группу построек, ограниченную прекрасными угловыми башнями, округлыми, обладающими совершенной гармонией. Маленькая кромка из розовых кирпичей оживляла серые камни и напоминала о том, что солнечный луч может проникнуть даже сквозь бойницу. Однако Алиенора не хочет, чтобы ее родной Пуату был забыт. У нее имеются и другие честолюбивые намерения относительно Пуатье, и Генрих их разделяет. Они собираются вместе заложить первый камень в основание нового собора Святого Петра, которому выпадут часы славы.

Во время Рождества 1162 года в Шербуре состоялся пленарный суд. Не первый раз Алиенора преодолела все препятствия, чтобы вывезти в свет своих старших детей — Плантагенетов. Что станется с ее маленьким Генрихом по ту сторону Ла-Манша? Она идет быстрым шагом, волосы развеваются на ветру, ободренная мыслью, что ее царственный супруг не станет бушевать в предстоящие праздничные часы. Однако Алиенора заблуждается. Навстречу ей бежал молодой дворянин из окружения короля.

— Поспешите, моя королева, королю совсем плохо. Один из клерков архиепископа Кентерберийского специально прибыл из Англии. Он передал нашему королю маленький свиток, и самое главное — маленькую шкатулку.

Да какое ей дело до того, что было послано Томасом Беккетом, это касается только супруга, а не ее сына. Она должна помочь Генриху преодолеть один из приступов ярости, которая приводит его в ужасное состояние. Когда королева приходит во дворец, там царит всеобщее замешательство. Она сразу поднимается в их комнату. Увидев супруга, лежащим на полу с искаженным лицом, Алиенора поняла, что нельзя терять ни минуты. Она достала маленький кусочек лакричного дерева, привезенный с Востока крестоносцами, и положила его в рот Генриха, чтобы тот не смог высунуть язык. Затем потребовала принести небольшую миску свежей воды и уксуса, быстро перемешала содержимое и намочила в этой смеси кусок льняной ткани, которую положила на лоб сопротивлявшегося супруга. Через несколько долгих, казавшихся бесконечными, минут король успокаивается и приходит в себя.

— Меня предали так, как не предавали ни одного короля на свете.

Алиенора оставила рядом с собой всего двух слуг. Генрих рыдает:

— Поступить так со мной, его королем, в то время как я добился для него от Святого престола двойной возможности для власти: светской и церковной. Вернуть мне большую печать великого канцлера Англии. Это гнусно. Ах, мой нежный друг, я сегодня в трауре, безжалостный рок внезапно превращает существо, живущее в вашем сердце, в мертвеца. Я потерял человека, которого любил. Лучше бы он погиб на поле боя, в расцвете славы!

Алиенора, потрясенная, проклинает Беккета, этого постоянного источника конфликтов. Спесивый, самодовольный, самоуверенный, порывающий со всеми, кто не разделяет его убеждений, очаровательный в общении со своим наставником Теобальдом и своим королем Генрихом. Конечно, она не станет сейчас отягчать вину человека, которого ее супруг любил как брата, но потихоньку ему намекнет, что этот траур может стать возможностью воспрянуть духом и встретить лицом к лицу свою судьбу и своих недругов, как и подобает взрослому, закаленному в войнах мужчине. Ведь Генрих — король, и эту корону, тяжесть которой он порой перекладывал на старшего по возрасту, теперь придется нести самому. Этот бунтовщик Беккет — первый крупный провал с тех пор, как Плантагенет надел корону, однако он получил власть таким молодым.

В этом году на Рождество праздника не устраивали, и Алиенора радуется, что увидит своего маленького Генриха в Англии. Она больше ничего не хочет слышать о Беккете и мечтает видеть его как можно реже. Но Генрих без устали повторяет: «Я заставлю его признаться в измене… Кем он будет без меня, без своего короля? Я научу его, как от меня отказываться, ему не хватит всей жизни, чтобы загладить свою вину…» Как трудно жить рядом с мужчиной с сильным характером! И особенно с таким необузданным. По крайней мере, Алиенора была довольна, что не беременна к тому моменту, когда придется садиться на корабль, который повезет их в Англию, и она не будет страдать от запаха свежей рыбы, идущего от сетей.

Размышляя о поэме «Тристан-юродивый»[86], этой замечательной и трагической любовной эпопее, Алиенора считает, что сама слишком дорого платит за любовь к Плантагенету.

Глухое опасение и особенно страх будущей старости делали Алиенору хрупкой. Когда она влюбилась в Генриха, то не могла оценить всю степень риска. Она поверила в возрождение. Королева не хотела потерять того, кто был более чем предупредительный супруг, любовник-завоеватель, великий король. К счастью, длинное послание Эрменгарды прибывает в момент, когда сундуки и весь багаж, необходимый для жизни при дворе, были собраны перед погрузкой в трюм. При чтении письма подруги черты лица Алиеноры разглаживаются. Она постепенно начинает смеяться молодым заразительным смехом, как будто виконтесса рядом с ней. Генрих, вначале печальный и брюзгливый, словно отсутствующий, мало-помалу приближается к своей супруге. Любопытство возобладало. Виконтесса всегда в курсе всех событий.

— Эрменгарда забавная, — восклицает Алиенора, — даже когда пишет о Папе Александре и об антипапе Викторе. «Что должен думать Бог, — пишет она, — когда видит, как эти двое борются за одну тиару, воруют друг у друга церковные украшения? Бог, у которого из одежды только саван, которым его обернули после его мучения, когда его положили в могилу!» Она говорит об этом в таком игривом тоне, наша Эрменгарда. Но это серьезные слова… «Конечно, невозможно для Папы оставаться в Риме. Он находит приют в Лациуме в летней резиденции пап в Аграни… но даже там стены ненадежны![87]»

Под конец чтения Алиенора вздыхает. Надо заметить, что, в свою очередь, Генрих уже получил отчет о словах и действиях Томаса со времени приезда того в Англию. Известно, что все свои надежды Томас возлагает на собор в Туре, который намечен на май 1163 года. Он еще не потерял надежды сделать из этого собора символ сплочения всех христиан под знаменем Александра, законно избранного Папы. Беккет поедет туда, и уже многие паломники выразили желание сопровождать его. Он сядет на корабль на побережье в Кенте, которое полностью принадлежит архиепископству Кентерберийскому, присоединится к Теобальду Эльзасскому, затем вернется во владения Генриха в Нормандии, по дороге в Тур.

— Вы видите, моя дорогая, что мне надо поехать в Англию: наш замечательный друг не терял ни минуты с тех пор, как оказался там. Нужен приказ — мой или его, мы увидим.

Алиенора, радуясь, что вновь убедилась, насколько Генрих по-прежнему энергичен, не могла удержаться, чтобы не высказать своего восхищения. Король привлек ее к себе. Он разоткровенничался:

— Нам еще предстоит много совместных дел, Алиенора, и вы доказали вашу привязанность ко мне. Вы ведете себя, как подобает королеве Англии. Любезной королеве — любезный король. Я потерял советника, брата, дорогое мне существо. Но, по крайней мере, у меня осталась моя супруга. Моя мать Матильда права, она достойнее своей репутации.

Глава 20

Розамонда, цветок зла

Мало-помалу большой зал Вудстока наполняется народом. Сеньоры и бароны окружают короля и королеву по случаю большого праздничного обеда. Королевская чета еще не подозревает, что с завтрашнего дня в их жизни все пошатнется. Юная девушка, Розамонда Клиффорд, которой только что исполнилось шестнадцать лет, решила во время праздника вызвать благосклонность короля. Она сумела завладеть его вниманием и приготовила ловушку в тот час, когда после праздника все поднимались наверх, в спальни.

— Эта красивая Роза, которой так идет это имя, очень нуждается в защите, как мне кажется, — пробормотал король, который в течение всего вечера не сводил с девушки глаз.

Польщенная Роза ждала короля в самом темном месте винтовой лестницы. Увидев, что он идет, она пересекла ему дорогу.

— Что вы делаете в этом укрытии? Неужели вы собираетесь выйти ночью без сопровождения? — спросил он.

— Мой господин, я ищу вашей защиты, поскольку в конце этого праздничного вечера мне грозила опасность быть опороченной.

— Конечно, — отвечает он, делая вид, что попался на удочку, — честь молодой девушки может подвергнуться опасности, когда она так очаровательна и пользуется этим.

Ее молодое личико дышало свежестью, что было приятно королю. Мгновение он спрашивал себя, наивна ли она или безрассудна. Он был не настолько опьянен вином, чтобы упустить предоставленную ему возможность. Но Генрих колебался. Если она еще девственница, эта юная девушка из семьи Клиффордов, и будет обесчещена королем? Однако Роза не оставляет ему времени на размышление. Когда Генрих медленно привлекает ее к себе, она словно обвивается вокруг его талии, умело прижимаясь к мужскому телу. У него появляется уверенность, что он имеет дело не с наивной девушкой, а с очень ловкой разбитной женщиной. И над этой Плантагенет хочет остаться повелителем. Внезапно он хватает Розу, словно девушка соломенное чучело, и уносит в надежное место, где может воспользоваться своей добычей. Король торопится, тем более, что девица испускает негромкие стоны удовольствия и страха одновременно. Несколько грубо он находит ее рот. Ранее безмятежный взгляд голубых глаз в порыве страсти становится обжигающим. К издаваемому ими шуму примешивается мягкий звук. Генрих уже проскользнул к стене, но девица, изо всех сил вытягивая шею, старается разглядеть кого-нибудь из гостей, чтобы взять в свидетели того, кто мог застать их среди ночи в объятиях друг друга. Ее взгляд и улыбка полны наглости и удовлетворения: она будто хочет афишировать, что Генрих II похитил Розамонду Клиффорд. Генрих немного смущен — отец девушки его вассал и к тому же гость. С торжествующим видом она целует короля в губы. В темноте он прижимает Розу к стене и лихорадочно берет ее. Приоткрытая дверь захлопывается, но Генрих ничего не замечает; Роза же становится еще более вызывающей.

Парочку застигнула врасплох женщина, у которой подкосились ноги. Она прижала руки к вискам: в голове стоял шум. Внезапно она рухнула как подкошенная: это была Алиенора. Полумертвая от горя, она приходит в себя в объятиях Нанн и немного успокаивается. Нанн уже все знает. Горничная заметила маневры короля и девицы Клиффорд, поведение которых немедленно осудили в кругу Алиеноры. Оставшись наедине с няней, Алиенора доверяется ей.

— Этот вечер, моя маленькая Алиенора, был отвратителен. Забудьте все это, — шепчет ей Нанн, — и завтра к вам вернутся ваш цвет лица и ваша улыбка. Что касается короля, я знаю, что его капеллан предупредит о том, что недоброжелатели короля придумывают всяческие козни, чтобы нанести ему урон. Надо уберечь его величество от завистников. Переживания из-за предательства Томаса Беккета тоже способствовали этому недоразумению. Вы его супруга, он нуждается в вас, поэтому гоните прочь последние столь тяжелые часы из вашей памяти.

— Если бы он послушался своей матери, то не поссорился бы с Томасом Беккетом. Сегодня вечером он показал мне жестокую реальность, — королева не может сдержать слез. — В будущем мне придется иначе вести себя с мужем.

Алиенора понимает, что отныне Генрих будет вести с ней игру. Рушился целый период жизни. Огромные усилия, которые она приложила, чтобы с достоинством выполнять обязанности королевы, бесконечные переезды по его воле, чтобы следить за выполнением королевских проектов, энтузиазм, который она не раз демонстрировала, — все это было унесено шквалом безумной ревности и досады. Генрих, со своей стороны, поспешно закрыл целую главу своей жизни. У него впереди более серьезные осложнения, чем те, в которые его увлек Томас Беккет.

В 1163 году черные тучи сгущались над головой архиепископа. Но это было ничто по сравнению с теми, которые появились вслед и разразились молнией. Однако метаморфоза была предсказуема таким серьезным и набожным человеком, каким был Томас Беккет. К тому же нельзя не принимать во внимание, что его соперник Жилберт Фолио не уставал бичевать архиепископа в своих гнусных речах. Это зашло настолько далеко, что тот посчитал себя недостойным своего сана. «Томас-архиепископ, — поругание этому титулу, — повторял Фолио. — Человек, привязанный к светским ложным ценностям. Когда он стал кандидатом, у него даже не было священнического сана. Все эти годы он прожил в показной роскоши. Представьте его отправляющимся с визитом в монастырь к нашим монахам в митре и ризе, богато отделанной куницей и соболем? Только преклонный возраст Теобальда Кентерберийского объясняет его столь ошибочное решение».

Генрих говорил себе, что он сыграет шутку по-своему со всеми этими воронами, приносящими беду, поставив во главе Церкви человека, который укажет их место, человека, слушающего все его советы, покорного политике короля. Но ему пришлось признать свою ошибку. Когда Генрих заставил повторить разговоры, которые Томас вел со своим секретарем Гербертом де Босхемом, он был огорошен. Откуда это желание постоянного самобичевания и умерщвления своей плоти? В чем настоящий источник несчастий Томаса? Он больше не желает понимать Беккета. Генрих слишком ревнив к власти и считает необходимым прежде всего утвердить свою законность, а не задумываться над тем, что, исполняя возложенные на него обязанности, Томас мог вступить в противоречие со своей совестью. Для Генриха непослушание — это предательство. Диалог с Томасом прерван.

Количество случаев, в которых его можно было бы в чем-то обвинить в ходе этого процесса, увеличилось[88], что дало Генриху неожиданную возможность утвердить перед Томасом королевские прерогативы и свою абсолютную власть; он отчаянно ждет, что Томас подчинится и вернется к нему. Перед принципиальностью этого человека, хотя и ставшего в его глазах черной фигурой, король совершенно безоружен. Возмездие кажется ему единственным средством, чтобы заставить себя уважать. Когда в итоге одного из подобных процессов, в котором к участию в деле привлекаются церковные юридические учреждения, не подчиняющиеся Генриху, тот громко провозглашает: «У церкви — право судить, а у меня и моих судей — право наказывать!» Он обращается к Томасу, чтобы предупредить о риске, которому тот подвергается, недооценивая королевскую власть. Он слишком долго был младшим при своем канцлере, которым все возмущались. Теперь Генрих уже не такой.

На открытии пленарного заседания в Вестминстере 1 октября 1163 года, когда Плантагенет намекнул на уважение древних обычаев, то высказался раз и навсегда. Он упомянул своего деда, Генриха I, который самым жестоким образом расправился с упрямым епископом, вспомнил своего прадеда Вильгельма Завоевателя, который не раздумывая убил архиепископа, виновного в том, что тот короновал Гаролда, несчастного соперника, убитого в битве при Гастингсе. Прелаты в зале не осмеливаются больше поднять голову. Лишь один Томас сохраняет достоинство, но перед страхом, воцарившимся в зале, кажется беззащитным. Однако безжалостная дуэль возобновляется, когда Генрих, намекая на тот старый налог (danegeld), который он хочет заставить всех платить, замечает, что Томас этого не одобряет.

— У вас нет никакой причины противиться этому налогу, — бросает король ему. — Этот налог будет зачислен в доходы короны, клянусь Богом.

Генрих видит, что архиепископ встает, огромный, словно крест перед толпой паломников, и начинает говорить нараспев, как будто читает псалмы, чтобы его лучше слышали:

— Я клянусь, что ни один арендатор на церковных землях не заплатит вам ни единого су.

Это преступление! Оскорбление величества! На следующее утро, прежде чем покинуть Лондон, Генрих велит передать свой приказ Томасу: возвратить короне все ленные владения и замки, которые были пожалованы, когда он занимал должность канцлера.

Во время этого кризиса юная Розамонда не сумела оценить риск, которому подвергалась. Она считала себя уже признанной любовницей короля и мечтала ни больше ни меньше, как свергнуть с трона королеву. Однако Генрих держит ее, словно охотник дичь, в заветном месте, которое предназначено для удовольствия, и она больше не появляется при дворе. Правда, король обещает, что она туда вернется — в лучшие времена. Ведь перед ней вся жизнь! Розамонда ждет, но ее тревожит неясное предчувствие. Она слышит разговоры о конфликте, о соперничестве между Томасом Беккетом и Генрихом II. Чего она опасается, так это осуждения архиепископа в ее адрес. Не окажется ли она в Фонтевро среди монахинь?

Ведь Бертраде де Монфор удалось выйти замуж за короля Франции Филиппа I, прежде чем постричься в монахини в этом аббатстве? Розамонда завидует такой судьбе. Устремленная к одной цели — жить рядом с этим необыкновенным человеком, Генрихом Плантагенетом, — девушка уже видит себя королевой. Выдержит ли она бесконечные ночи ожидания любовника, который не часто приходит. Сможет ли забыть часы, когда, убегая в спешке, он повторяет, что любит ее, что черпает силы в ее молодости? Находясь рядом с ней, король без конца перечитывает статьи своих установлений, которые хочет провозгласить всему миру в Кларендоне и которые должны укрепить его королевскую власть. По крайней мере, Роза не спорит с ним и склоняется перед требованиями короля — ведь он обещает ей скорую свободу, почести, богатства.

В эту трудную зиму Генрих пренебрегает тем, что происходит вдали от его острова, затерянного в тумане. В Бретани и в Аквитании не прекращаются волнения. Эдон де Пороэ[89] формирует коалицию, чтобы расстроить планы Генриха Плантагенета. Он очень плохо перенес то, что Генрих принял сторону Конана IV, у которого Эдон конфисковал герцогство Бретань за годы слишком долгой опеки. С тех пор этот презренный постоянно рядом с королем Англии. Крепости Дол и Фужер, величественные, вызывающе возвышаются на границах его герцогства — вот чего не может выносить Плантагенет. Он потребовал донжон крепости Дол и брак наследницы, Изольды Нежной, с одним из своих преданных придворных, Хасселфом де Солинье.

В первые месяцы 1164 года Гичард дю Оммет, великий коннетабль Нормандии, верный Генриху, получивший от него власть, направляется во главе войска к Комбургу. Генрих остался в Англии. Алиенора тоже, но, благодаря Сальдебрею, своему верному коннетаблю, и своему дяде Гаулю де Фею, она информирована о назревающем восстании. Это ее беспокоит. Генрих весь в заседаниях в Клерандоне и своих знаменитых установлениях. Среди статей, которые вызывают наибольший протест со стороны духовенства, — требование короля о получении охранного свидетельства, чтобы покинуть Англию… Все дрожат от страха при одном упоминании имени Генриха Плантагенета. На юге, в Аквитании, графы де Бигор и д’Арманьяк, де Байонн, Де Дакс и де Ломань имеют дополнительную причину быть им недовольными: посягательство на честь их герцогини.

Гасконцы, более чем другие, не в состоянии дать примеры супружеской верности. Но они очень переживают, что их герцогиня должна страдать от неверности своего супруга. Узнав о словесной дуэли Генриха II с Томасом Беккетом и о том, что Томас противостоял королю, они с ликованием потирали руки. В их глазах поражение потерпел Генрих. Смелость Томаса их воодушевляла. Они считали в высшей мере почетным так смело выступить против Плантагенета. Только Беккету это удалось.

Глава 21

Королевство Франция, убежище

В прежние времена Алиенора и Томас не оценили друг друга, но в конце 1164 года обоим приходится сносить все больше неприятностей со стороны короля Англии. Алиенора решает ненадолго уехать на остров Уайт, на время предрождественского поста. Но для Томаса положение намного серьезнее. Генрих думает, что тот накопил достаточно фактов, чтобы проявить себя непорядочно по отношению к своему королю. Бедняга Томас подвергается гонениям. Однако по случаю церемонии освящения в аббатстве Ридинг[90] в апреле 1164 года они встретились вновь. Между ними возникло недоверие. Генрих приказал своим прилежным клеркам составить Кларендонские установления. На взгляд Томаса, который просмотрел один из первых свитков новой хартии, это — по меньшей мере — отвержение Церкви от власти в пользу королевства. Однако под давлением епископов, которые опасались, как бы антагонизм между Генрихом и Томасом не перерос в катаклизм, одобрил установления, по крайней мере устно, побуждаемый Робертом де Мелоном[91], Хартфордским епископом. Он упрекает себя за это и решает бежать. Все гармоничные устои королевства кажутся ему расшатанными. По поводу банальной истории с участком земли, принадлежавшим владению Сассекского архиепископства, на которое объявил свои права Жан ле Марешаль[92], Томас был вынужден предстать перед судом. Он не явился по этому требованию, а отправил туда рыцарей, чем вывел из себя Генриха. Когда наконец Томас появился в Нортгемптоне, ему предъявили ордер на арест вместе с конфискацией всех владений. Его даже обвинили в краже церковных доходов, якобы для добывания выборных должностей. У Беккета требуют две тысячи марок[93]. Он протестует. Не он ли без счета тратил собственные доходы и свои усилия, чтобы поддержать короля? Решив покинуть Англию, Томас советует своему служителю Роджеру де Брею запастись епископской печатью, омофором (шерстяным архиепископским плащом) и той небольшой суммой денег, которая у него осталась. На следующий день на заре их ждали четыре оседланные лошади: одна для Роджера, другая для Томаса и две для двух послушников ордена жильбертистов. Герберт де Бошам отправится первым и поедет в монастырь Сен-Бертен во Фландрии, чтобы обеспечить сменных лошадей, и там будет ждать Томаса. На заре 2 ноября, после трехнедельных блужданий, Томас и его верный Роджер пристали к побережью Уа, поблизости от Гравелина, в графстве Фландрия.

У Томаса почти не осталось денег, и его несчастный жеребец еле плетется. На следующий день беглецы приезжают в Сент-Омер и отправляются в аббатство Сен-Бертен[94], где Беккет встречается с Гербертом де Бошамом. Вопреки всем ожиданиям, Томаса признает главный канцлер Генриха, его преданный друг Ричард де Люсе, и призывает архиепископа объясниться.

— Я действительно передал мою печать канцлера. И повсюду, где побывал, меня посчитали виновным. Я всеми покинут, кроме Генриха Вустерского.

— Епископы повиновались королю Англии, будучи верными подданными…

— Я сражаюсь только за Господа…

— …которые вас признали умеренным, уравновешенным, терпеливым, безупречным канцлером, — перебивает его Люсе, — и видят вас таким и теперь, не могли испытать ничего, кроме оцепенения и подавленности. Я не хочу слушать, как вы богохульствуете против короля и против его верных служителей. Следуйте за мной в Англию, это приказ короля. Я занимаюсь тем, чтобы вам было вынесено судебное постановление о безнаказанности. Вас требует король. Если бы вы не были архиепископом, — говорит Ричард де Люсе, — мы бы уладили это разногласие с помощью шпаги. Речь идет о вашей чести, как и о моей, и из нас двоих я один остался верным королю. Вы ведете себя как изменник. Между нами все кончено.

Томас, страдающий от недоедания, падает в обморок. Ни слова ни говоря, Ричард де Люсе покидает его… Вслед за ним уходит целая делегация во главе с архиепископом Йорка, Роджером де Понт-Эвеком. Милон, епископ Теруанна, ставший другом Томаса, предлагает ему хорошего коня, а Годскаль, аббат Сен-Бертена, провожает его в Французское королевство. Он узнает, что Ричард Солсбери, родственник Иоанна Солсбери, получил для него аудиенцию у короля Людовика VII.

Последний проделал расстояние от Компьеня до Суассона во весь опор. Он хочет первым встретить Томаса Беккета. «Непредвиденная удача, — нашептывали некоторые из его советников, — доставить неприятности Генриху Плантагенету». Позор Плантагенету, который подобным образом обращается со своими верными подданными. Не вел ли он себя в многочисленных случаях вызывающе и угрожающе по отношению к Людовику?

Забывая упреки Томаса, когда он не вошел в коалицию против Тулузы в 1159 году, Людовик VII помнит только деликатность, с которой тот принял его супругу Констанцию, их дочь Маргариту и его самого в Мон-Сен-Мишель. Он предпочитает такого Томаса тому, который совершил помпезный въезд в Париж, чтобы просить руку Маргариты от имени сына Плантагенета.

Людовик VII выслушивает последние новости о беглеце от Герберта де Бошама. Во время их разговора кардинал Генрих Пизанский, поклонник Томаса, вызвавшийся сопровождать короля, делает легкий знак головой. И все замечают не несущуюся галопом, а хромую лошадь, выбившуюся из сил, на которую взгромоздился человек, закутанный в темный плащ, лицо которого скрывал капюшон. Вслед за ним — на таких же замученных, изголодавшихся лошадях — два монаха в грубых монашеских плащах. Кто бы мог узнать в этом усталом всаднике великого канцлера Англии, после того как видел его во всем блеске на вершине славы? На пределе усталости, с блуждающим взглядом, он приближается к ним, словно автомат. Что стало с кортежем слуг и сокольничих, шикарных рыцарей и ретивых коней, которые сопровождали в Париже первого после короля сеньора Англии? О, Людовик заготовил для Томаса приветливые слова, которые привели архиепископа в чувство, и он рассыпался в благодарностях.

— Мы будем иметь удовольствие принимать вас в нашем королевстве. Помните ли вы, что я вам говорил раньше — мы не очень-то богаты, но у нас есть хлеб, вино и даже веселье?

— Я бесконечно благодарен вам, но как можно скорее я должен отправиться к Александру, нашему Папе, чтобы вернуть ему мой архиепископский плащ и представить прошение об отставке.

— Мой дорогой друг, — продолжал Людовик, — я должен вас поставить в известность, мне нанесли два визита из замка Компьень. Первый — визит вашего преданного друга Иоанна Солсбери, который беспокоится на ваш счет и которому я повторил, что с вами будут обращаться как с принцем. Второй — визит делегации по приказу короля Англии, которая передала мне письмо, написанное его рукой. Главы делегации — Гилберт Фолио и архиепископ Йоркский, а также сир д’Арундел. Они попросили, чтобы я обошелся с вами как с пленником и в этом качестве отправил вас обратно в Англию. Они добавили, что король Англии считает очень важным мой положительный ответ, поскольку вас судили и лишили ваших обязанностей. Я был глубоко шокирован их решением как можно скорее отправить вас в Англию и, самое главное, необычностью поручения. «С каких это пор, — спросил их я, — король имеет власть снимать вас с должности епископа?»[95] Они хотели заставить меня осудить вас, напомнив, что во многих случаях вы выступали враждебно по отношению ко мне. Как мог я одобрить вассала, который бы не был верным своему королю? Я отослал их, выразив свое неудовольствие. Но, — добавил Людовик, — пройдем же в замок, вы заслужили хороший отдых.

Король думает о своей маленькой Маргарите, и Томас об этом догадывается. Мужчины обмениваются рукопожатием — как прежде, в Мон-Сен-Мишель.

Прежде чем въехать в город Санс, Томас остановился на берегу Йонны, чтобы напоить коня.

Внезапно на противоположном берегу он заметил делегацию Генриха[96].

Беккет узнал всех ее членов, и его сердце сжалось. Течение мешает перейти им реку, и Томас благословляет эту естественную преграду, размышляя о том, что они, без сомнения, готовы его похитить. Он хорошо знает, что Плантагенет способен на все, и чувствует себя одиноким перед бывшими друзьями, ставшими теперь врагами. Делегация Генриха принимает решение повернуть обратно, уважение вассальных законов к этому обязывает. Томас собирается войти в ворота города Санса. Его ждут в архиепископстве, куда переехал Папа Александр, чтобы принять его с распростертыми объятиями. Томас собственноручно передает Папе свой экземпляр Кларендонских установлений, умоляя его уделить им самое большое внимание.

— Примите, святой отец, обычаи, навязанные королем Англии в нарушение канонов и декретов. Именно из-за них я был вынужден уехать в изгнание. Прикажите, чтобы их прочитали. Выслушайте их. Всему миру станет ясно, что они противоречат законам Церкви и отцов[97].

И тотчас же Вильгельм Павийский[98] пускается в длинную защитную речь по поводу англиканской церкви. Томас отбрасывает доводы кардиналов, заимствованные из древних положений и слегка замаскированные. Наступает его очередь — как прежде — выступить в защиту компромиссов в отношениях светских и религиозных властей. Беккет как всегда убедителен, собравшиеся прелаты могут только склониться перед его доводами. Но Папа опасается в присутствии легатов давать слишком большую власть Томасу. При общем интересе аудитории, он ставит тому в упрек устное принятие установлений. Когда же Томас на следующий день представляет Папе Александру прошение об отставке, поскольку он был избран архиепископами под давлением короля, Папа Александр, вопреки всеобщему ожиданию, не принимает отставку. Должность архиепископа, а также почести и власть, которые ей полагаются, будут отданы Томасу. Законность его избрания только что была подтверждена этими испытаниями. 30 ноября 1164 года Томас Беккет будет принят в цистерцианском аббатстве, которое уже направило нескольких монахов, чтобы его приветствовать.

Генрих, увидя, что послы прибыли с пустыми руками, готов их предать мечу. Реабилитацию Томаса король рассматривает как свою неудачу. Он объявляет свою волю: все канцлерство Томаса должно быть осуждено, владения клерков, которые работали с ним, должны быть конфискованы. Все церковное имущество Кентербери возвращается короне, а все близкие Томаса — семья, родственники, друзья, помощники, советники, слуги — должны быть изгнаны из Англии с потерей всех своих владений.

Накануне Рождества 1164 года на обледенелых дорогах под порывами ветра толпы несчастных людей — женщин, детей, стариков, — набившихся в повозки, направляются в сторону Французского королевства. Но этого как будто было недостаточно ненасытному королю Англии, он бросается на борьбу с мятежными валлийцами. У Генриха больше нет сил выносить ни мать, ни жену, ни ребенка, ни любовницу. К тому же Алиенора исчезла из замка Мальборо. Сначала это его разозлило, потом обеспокоило. Он допрашивает слуг, распекает бедную Нанн, которая следит за детьми.

— Она пожелала поехать на остров Уайт, чтобы отдохнуть в монастыре Куарр.

Перед детьми и слугами Плантагенет дает волю своему гневу:

— Прекрасно, отправляемся за ней и научим ее уважать королевскую волю.

Потом, слегка смягчившись:

— Я поеду за королевой с рождественским подарком. Но если она решила сбежать, я приведу ее на веревке.

Глава 22

Алиенора на острове Уайт

Остров Уайт до безумия нравится Алиеноре — связующее звено между континентом и Англией; широкий пояс белых скал, усыпанных острыми, как иглы, пиками. Накануне Рождества 1164 года Алиенора выбрала его, чтобы укрыться вдалеке от Генриха и королевского двора.

В южной части острова, в устье реки Медина, широкий лиман позволяет приставать кораблям, которые находят здесь спокойную гавань, а в северной части с наступлением ночи можно видеть слабые отблески порта Портсмут. Уайт был свидетелем многочисленных рейсов между континентом и Англией, как в одну, так и в другую сторону. Этот остров нравился еще римлянам, а до них кельты украшали свои пещеры, а их далекие предки возводили здесь менгиры. Все это вызывает у королевы восторг. Монастырь Куарр — аббатство Куарр — примет ее. Своим названием аббатство обязано известковому камню, который добывался в каменоломнях и служил источником дохода[99].

Алиенора рассчитывает ненадолго остановиться в монастыре, затем отправиться в замок Карисбрук, венчающий остров и расположенный на зеленеющем плато, на стыке двух горных цепей. Королеву привлекает его история, в которой принимал участие Вильгельм Завоеватель. Находясь на корабле, она старается стереть дурные мысли, которые ее беспокоят. Этому помогает великолепный пейзаж и приятное окружение. Уехав ранним утром — в дождь и леденящий туман из Мальборо, — Алиенора в полдень обнаруживает декабрьское солнце, чрезвычайно ласковое для этого времени года, которое сопровождало ее до острова Уайт. На этом комфортабельном судне королева чувствует себя успокоенной.

Она сходит на берег и идет в монастырь. Двенадцать братьев и их духовный отец — аббат Джеффри — скромно, но с большой заботой принимают королеву. Вечером, после молебна в маленькой часовне собора, укрытая от всех взглядов, она ужинает у себя в келье, как послушница, ложится спать на простую кровать и крепко засыпает.

Генрих, со своей стороны, в замке Мальборо, пустынном и тихом, не может найти никого, на кого можно было бы обрушить свой гнев. Розамонда осталась в Вудстоке, и у него нет желания в таком отвратительном состоянии появляться на глаза любовницы. Алиенора, несмотря на обещания, данные Нанн и детям, не желает возвращаться. Беккет находится, как думает Плантагенет, в аббатстве Понтиньи, за семью замками, словно в могиле. Он все еще не может в это поверить. Жизнь представляется королю мрачной в этот грустный канун Рождества 1164 года. В своей комнате, где огонь в камине еле тлеет, он, как побежденный воин, велит подать простую пищу. Священный смысл этой ночи, который перевернул весь мир, не поддается его разумению. Он почти забыл о рождении младенца Христа. Генрих спускается ниже, стучит в дверь комнаты детей и их няни. Дети постарше — Генрих, Матильда, Ричард, Жоффруа — уже там. В маленькой соседней комнате малышка Алиенора в своей постельке широко открывает глаза. В лице этой девчушки проглядывают черты жены. Король чувствует себя неуютно в окружении своего потомства, няни и слуг; он делает неимоверные усилия, чтобы улыбнуться. Его угощают сладостями, в том числе и теми, что остались от торта в форме рождественского полена, а настоящее рождественское полено догорает под восторженные взгляды самых маленьких. Знающая девушка из прислуги рассказывает им о приходе пастухов. Праздник Рождества сближает всех христиан; он отменяет даже привилегии, правда всего на несколько часов… Высказав слова одобрения и слегка приласкав совсем маленьких, что на него совсем не похоже, Генрих удаляется совершенно несчастный.

Решение принято. Он отправится на Уайт! Только он может привезти обратно Алиенору. Нужен ли ему дополнительный скандал? То, что сказал Ричард де Люсе, вполне разумно. Отъезд Алиеноры, если он настоящий, ставит его, Генриха, в большое затруднение. В таком случае полностью отпадает вопрос о его возвращении в герцогство, а это уже похоже на расторжение брака.

На следующий день на заре король готовится к отплытию на Уайт в сопровождении нескольких охранников. Может быть, Алиенора уже получила на месте поддержку какого-нибудь экипажа из Пуатье? Пираты, к числу которых можно отнести галицийцев, аквитанцев, бретонцев, непокорных нормандцев, бороздят моря, чтобы высадиться в Куенте или в Сассексе. Они пользуются неприкосновенностью, которая распространяется на пять портов: Сендич, Дувр, Хайт, Нью-Ромни, Гастингс[100]. Выплачивая годовую ренту короне, они правят закон на свой манер, организуют контрабанду. При некотором содействии местного населения, которое открывает им порты, а вернее, люки, дающие доступ к длинным туннелям, ведущим с пляжей в портовые жилища в часы отлива, они отправляют дальше все награбленное. В домах, окрашенных в яркие и привлекательные цвета, видные издалека, откладывают про запас драгоценные породы древесины и слоновую кость, золото и вина, фрукты и сушеную рыбу, растительное масло, муку, кардную шерсть, драгоценные шелка, лен, пеньку. И будто этой незаконной торговли продовольствием недостаточно, к ней добавляется торговля людьми, рабами, в частности девушками, подобранными в разных портах. Такие дома соединены между собой проходами, позволяющими перемещать все тайное. Морская вода проникает в порт, как в морскую раковину, становясь пассивной соучастницей всей этой сомнительной торговли. Генрих обо всем знает, но, когда ему приносят красивые предметы, привезенные из далекого Востока, он закрывает на это глаза. Однако если во время ареста хозяин богатого судна вынужден открыть свой трюм с котрабандными сокровищами, король делает вид, что исполняет закон. Тогда попавшийся с поличным флибустьер временно отстраняется от должности под угрозой смерти, а парни из его команды без лишних слов оказываются повешенными. Такой солидный выкуп увеличивает королевскую казну и помогает господину пирату выйти сухим из воды.

Генрих все предусмотрел: арест Алиеноры, если она действительно собралась бежать, или ее возвращение, если та поведет себя как обиженная супруга. Место назначения? Остров Уайт, замок Карисбрук.

Алиенора провела канун Рождества с монахами. Велела раздать им подарки. На следующее утро она слушала рождественское пение в соборе, и совершенная гармония этого песнопения привела королеву в хорошее настроение. На прогулке, сбежав от сопровождавших ее слуг, Алиенора поднялась по скалам до большого луга, на котором паслись овцы. В овчарне она застала пастуха за дойкой овец и одолжила у него теплый плащ из грубой шерсти, защищающий от ветра. Днем она наконец-то встретилась с хозяином Карисбрука. Бодуэн де Редверс — граф Деонский и внук основателя монастыря — принял королеву у себя и оказал ей гостеприимство, предоставив самую лучшую комнату в замке. Алиенора хорошо отдохнула и больше не ощущала одиночества, не чувствовала хода времени. Она наблюдала за заходом солнца, смотря на огненный шар, постепенно тонущий за горизонтом. Внезапно она увидела корабль, гонимый благоприятным ветром. Алиенора подумала о корабле Изольды и, любуясь красотой парусов, надутых ветром, пожалела, что на этом свете нет счастливой любви. Но по размышлении обнаружила, что плывущий корабль носит аквитанский флаг. Она радостно хлопает в ладоши, к удивлению слуг: «Наши моряки приближаются!» И словно те прибыли, чтобы освободить ее, королева протягивает к ним руки. Тем временем моряки собираются высадиться в порту и не подозревают, что их ожидает. С высоты башни королева замечает три других корабля под английскими флагами с изображением леопарда — герба Генриха. Алиенора видит, как они приближаются к аквитанскому кораблю и готовятся к абордажу. В сопровождении охраны она бросается прочь из замка и просит, чтобы ее доставили в порт по любой дороге все равно каким способом. Она присутствует почти при военных действиях, бессильная, пока несколько офицеров не узнают королеву. Она отдает приказы, и береговая охрана, удивленная, прекращает битву.

Алиенора различает лангедокский акцент членов экипажа, которые поносят англичан в резких выражениях. Откуда приехали эти люди? В чем их упрекают, чтобы обращаться с ними таким образом? Разве они не честные торговцы?

Разве не везут они свое аквитанское вино и оливковое масло, пряности и ароматические травы с Юга? Они ничем не похожи на пиратов.

Аквитанцев высаживают с корабля со связанными руками, а на набережной уже говорят о веревках, на которых их повесят… Именно тогда в действие вступает Алиенора, пораженная тем, что людей сажают в тюрьму без суда. В порту распространяются слухи, что королеве не пристало, не сообщив королю, проявлять такую властность, хотя она и столкнулась с жестокими сторонами портовой жизни. Королева приказывает развязать аквитанцев.

Именно этот момент выбирает Генрих, чтобы сойти с корабля. Увидев аквитанский флаг, развевающийся над кораблем, с которого сняли всю команду, он догадывается, что Алиенора не может не иметь никакого отношения ко всей этой суматохе. Разве всегда надо встревать в королевские приказы? Вот и супруга выступает против него после этого Беккета! Он спрашивает дорогу и выбирает большого мула, чтобы его доставили в замок. Генрих совсем не уверен, что найдет там королеву. Он не осмеливается думать о худшем: о заговоре с целью побега. В своей спешке Плантагенет даже не видит, как Алиенора возвращается в замок. Запыхавшийся, резкий, разъяренный, он поспешно входит в большой зал Карисбрука и, поприветствовав Бодуэна де Редверса, довольно грубо спрашивает:

— Где моя супруга?

Граф его успокаивает:

— В своих покоях. Королева вернулась взволнованная, после того как вмешалась в арест экипажа корабля из Пуату, который ее величеству показался несправедливым.

— Кто позволил ей вмешиваться в этот арест? — отвечает Генрих, нахохлившись, как петух. — Аквитанцы на море ведут себя, будто они дома; они все мошенники, лгуны и воры.

Алиенора, все еще возмущенная тем, что не удалось освободить аквитанских моряков, слышит, как кто-то громко стучит в дверь. Бесцеремонно входит Генрих.

— Я полагаю, вы пришли меня арестовать?

Она мерит взглядом охранников в дверях своей комнаты.

— Это может случиться, если ваши намерения не будут мне ясно изложены в оправдание вашего поспешного отъезда из Мальборо, неожиданного приезда на остров Уайт и, наконец, того беспорядка в порту, которому вы, по-видимому, послужили причиной.

Генрих считает, что победил в первом туре этой дуэли, которая столкнула его с королевой. Он отсылает свою охрану, подходит к Алиеноре, хватает за запястье и сильно сжимает его. Она вскрикивает.

— Вы хотите сбежать, мадам, и при этом бросить своих детей.

— Это не входит в мои намерения. Но это может случиться, если вы меня к этому подтолкнете. Я вскоре удалюсь вместе со своими детьми. Отпустите меня!

Он разжимает руку с глубоким вздохом.

— Вот так, мадам, вместо того, чтобы облегчить, вы только увеличиваете мои заботы.

— В чем виноваты эти несчастные аквитанцы, что ваши люди так грубо обошлись с ними?

— Контрабандисты, все побережье ими кишит. Даже несмотря на то, что они ваши подданные, я не могу помешать моей береговой охране выполнять свой долг. Готовьтесь, мы возвращаемся в замок Шерборн.

— Я вернусь с королем Англии, герцогом моей Аквитании, если только он будет вести себя благородно по отношению к моим подданным.

— Пусть будет так, я согласен пощадить этих бродяг в честь праздника Рождества. В ваших глазах я виноват. Но после всех усилий, которые приложил, чтобы ввести мои установления и благополучно закончить кампанию в Уэльсе, я вправе ожидать вашего великодушия. Я чувствую себя очень усталым. Приготовьте ваш багаж к завтрашнему дню.

На следующий день, когда Алиенора еще не закончила свой туалет и служанки расчесывали ее прекрасные длинные волосы, объявили, что Генрих нанесет визит в ее апартаментах. Алиенора — в длинном белом платье, подчеркивающем загорелый цвет лица, — облокотившись о подоконник, меланхолично смотрит на постоянное кружение чаек над морем.

В полдень является Генрих, предшествуемый двумя геральдами, несшими позолоченный бочонок, полный вина, и восхитительную тунику, которую король заказал специально для королевы. Она сшита из фиолетового шелка с соболиной отделкой и королевскими знаками, вышитыми на горловине и рукавах. Алиенора под впечатлением этого жеста Генриха благодарит его, но тем не менее в ее тоне недостает тепла. Он приближается, ожидая прощения. Становится перед женой на одно колено и целует подол ее платья. Алиенора выпрямляется, потрясенная. Она в свою очередь чувствует свою вину в том, что не поняла короля, не помогла по-настоящему, не ободрила, как подсказывала Нанн. Она бросается в объятия мужа. Он — ее король, она его любит, хотя ей хотелось бы научиться его ненавидеть. Но Алиеноре это не удается. Она слышит только биение своего сердца в ожидании Генриха. Король взволнован. Он все еще нуждается в ее улыбке, в ее объятиях, в ее невероятной жажде жизни.

— Мой друг, — продолжает он, слегка отстраняясь от супруги, — в прежние времена, как-то возвращаясь из Бордо, вы выразили желание провести ночь в шатре, похожем на шатер Барбароссы. Мы велим поставить зимний шатер с коврами, мехами и жаровней крестовых походов. А потом пойдем туда спать.

Генрих видит, что Алиенора по-прежнему его боевая подруга. Та, которая ради него готова на все жертвы, и не понимает, как мог причинить ей столько зла.

Шатер Генриха был установлен, как он того пожелал, на лугу около овчарни. Мягкие ковры и вышитые жемчугом подушки были, словно по мановению волшебной палочки, выгружены с кораблей. Накрытый стол с кожаным кошельком, полным монетами, был перенесен и поставлен перед хижиной пастуха, который удалился, подарив свой плащ. Алиенора хранила его всю жизнь. В волшебном шатре их ожидали заморские фрукты — инжир, апельсины, лимоны, финики, а также нарбоннская нуга. Если существуют короткие мгновения настоящего счастья, то это был один из них. Когда Алиенора легла рядом со своим королем, как во времена их сумасшедшей любви, Генрих повернулся к жене и, нежно поцеловав в лицо, в губы, стал целовать ее тело. В прежние времена пылкий порыв и грубая страсть побеждали в нем все другие чувства. Теперь же между супругами обрисовалось новое согласие, и, когда они стали близки, Алиенора была объята глубокой нежностью, и Плантагенет считал, что королева, несомненно, снова принадлежит ему.

Снаружи слышался шум волн и свист ветра. Что касается моряков, которые праздновали в порту свое освобожение, то веревка действительно прошла совсем близко от их шеи, и они преклоняют колена, чтобы поблагодарить Бога.

Глава 23

Ренальд де Дассель и Матильда. Брачное предложение по доверенности

Северный ветер в апреле 1165 года заносит в Руанский замок вместе с ледяными порывами весьма странную упряжку, карету, изукрашенную гербами императора Фридриха Барбароссы, запряженную шестеркой тяжелых, но быстрых лошадей[101].

Пассажиры кареты, да и охрана, которая их окружала, вызывали повышенный интерес у зевак на всем пути следования. Из делегации, посланной к Генриху II Плантагенету, были видны только мужчины, закутанные в теплые одежды, в шапках и в сапогах. Стадо бизонов в обледеневшей степи не произвело бы большего впечатления. Как только они выгрузились из кареты, германцы начали энергично притоптывать своими высокими сапогами. Эти высокие должностные лица спешили увидеть Генриха II.

В коридорах замка царила паника. Матильда, старая императрица, вспоминая о прекрасных днях при немецком дворе, отдает приказы командным голосом. Достаточно ли быстро был опущен подъемный мост? Нельзя заставлять ждать принцев, приехавших издалека. Генрих, предупрежденный в последнюю минуту, торопится присоединиться к матери.

Охрана великого канцлера Фридриха Барбароссы в свою очередь отдает почести хозяевам. Два десятка рыцарей в доспехах и шлемах, низко кланяясь, приветствуют Матильду, даже не спустившись со своих коней. На касках обозначены их славные титулы, гербы каждого феодального владения империи. Среди этих учтивых сеньоров с волчьим оскалом она чувствует себя словно возродившейся. Уважая протокол, рыцари заранее благодарят за прием. Они совершили множество переездов, и перспектива согреться наполняла их радостью. Гостям помогают снять тяжелые меховые шубы. Бывшая императрица беседует с послами на их языке, и те не скрывают благодарности за оказанную честь.

«Она настроена благоприятно по отношению к нам», — говорит себе Ренальд де Дассель. Однако бросает убийственный взгляд на одного из своих компаньонов по путешествию, который бесцеремонно устраивается у гигантского камина большого зала замка, но тут же спохватывается.

— Расскажите, дорогой Ренальд (Матильда решается называть великого канцлера Барбароссы по имени, что ему льстит), скорее новости о вашем императоре, я его знала, когда он был совсем молодым.

— Император здоров, но его заботит, что латинский мир, по-видимому, не может присоединиться к проектам благоустройства его империи. К счастью, у него есть друзья, разделяющие взгляды императора, и один из них — ваш сын.

Вежливая, но достаточно прямая манера обратиться непосредственно к Генриху, который предоставил матери начать диалог. Она же распекает слуг: они принесли бочонок хорошего вина, но забыли про маленькие пирожки с луком, которые, без сомнения, понравятся гостям.

Понимая, наконец, что она занимает место своей невестки Алиеноры и этим может вызвать досаду сына, она улыбается Ренальду де Дасселю, а затем удаляется, справившись о здоровье императрицы Беатрисы, которая ожидает наследника. До сих пор Генрих буквально рта не открыл, и Алиенора отсутствует. Будет ли проявлением хорошего тона задавать королю вопросы? Ренальд знает, что королева осенью ожидает ребенка.

— Этот 1165 год богат событиями для королевских династий. Людовик Капетинг тоже готовится стать отцом.

Ренальд следит за реакцией Генриха, это один из способов убедиться в его верности по отношению к Барбароссе. Ведь Генрих выбрал в последний момент сторону Александра, которого поддерживал Людовик. Тем временем приезжает Ричард дю Омет, коннетабль Генриха, церемонно приветствуя Ренальда де Дасселя: не он ли одновременно великий канцлер Барбароссы и архиепископ Кельнский? «У Барбароссы больше шансов, чем у Генриха, — говорит он себе, склоняясь перед этим величественным и холодным человеком. — Ренальд послушный, в отличие от Беккета». Генрих пользуется приездом коннетабля, чтобы доверить тому свиту Ренальда, и увлекает гостя в соседний зал, закрытый и охраняемый.

— Необходимо побеседовать с глазу на глаз, — шепчет Плантагенет.

Ренальд не заставляет себя долго просить.

— У меня с собой, — говорит немец, открывая маленькую сумку, прикрепленную к поясу, — письмо, в котором вы сообщили о ваших намерениях относительно нашего императора:

Я давно ищу случая отдалиться от Папы Александра и его коварных кардиналов, которые поддерживают против меня предателя Томаса, архиепископа Кентерберийского. Вот почему, по совету моих баронов и духовенства, я отправлю в Рим нескольких вельмож моего королевства — Роджера де Понт-Левека, архиепископа Йорка, Гилберта Фолиота, епископа Лондона, Жана Оксфордского, архидьякона Пуатье, и моего судью Ричарда де Люсе, — которые гласно и от моего имени, а также от имени королевства и всех моих государств передадут Папе Александру и его кардиналам предложение покинуть предателя Томаса и выдать мне, чтобы я смог вместе с духовенством утвердить другого архиепископа Кентерберийского[102].

— Ваши намерения остались прежними? — спрашивает Ренальд де Дассель Генриха, который не дает привести себя в замешательство.

— Они остались теми же самыми, — отвечает он. — У меня есть обязательства по отношению к императору.

Ренальд де Дассель думает про себя, что надо было бы предложить Генриху другой проект, более тонкий: официальное предложение брака его дочери Матильды. Эту помолвку следовало бы обсудить с большой осторожностью.

— Я хотел бы особо рекомендовать вам кузена нашего императора, Генриха Льва, герцога Баварии и Саксонии, молодого человека, дорогого сердцу нашего императора, который проявил себя с лучшей стороны и чьи заслуги достойны похвалы. Он является наследником Вельфов, баварского княжеского рода, сыном Генриха Гордого и Гертруды, дочери императора Лотаря III Сюплимбургского, который до своего избрания[103]был герцогом Саксонии. Наш император смеет надеяться, что из него выйдет вполне подходящий муж для вашей дочери Матильды.

— Моя дочь, — отвечает король, — получит приданое, достойное дочери короля Англии.

— Чтобы благословить этот союз, нам нужна послушная и преданная Церковь, — уточняет Генальд.

Некоторое время Генрих молчит, зная, что визит Генальда плохо принят нормандским духовенством, до сих пор верным его матери и Плантагенетам, но находящимся на стороне Александра. Чтобы не вводить в замешательство своего собеседника, он добавляет:

— Благословлять этот союз будете вы, мой дорогой Ренальд.

Генрих сомневается, что нормандское духовенство поддержит его политику. Вот уже Конрад Виттельбах, Майнцский архиепископ, человек образцовой честности, вызывающий у Барбароссы неподдельное восхищение, высказался в пользу Александра III. Архиепископы Трира и Магдебурга последовали его примеру. Епископы Ульрих де Халберштадт и Конрад Австрийский, близкие Барбароссе люди, смотрят на церковный раскол недоброжелательно и не понимают, почему эта тема превратилась у императора в навязчивую идею.

Ренальд де Дассель воздерживается от разговоров о расколе. Он скромно просит, чтобы ему представили юную Матильду, и справляется о здоровье ее матери. Генрих использует несколько минут разговора с глазу на глаз, чтобы недобро высказаться по адресу своего старого соперника, Людовика VII.

Ренальд разделяет его мнение: он не испытывает никаких чувств, кроме презрения, к королю Франции, которого заставил напрасно ожидать себя, когда они договорились о встрече, конечно, только для того, чтобы вывести Людовика из себя. Людовик попался в ловушку и мог поздравить себя с тем, что так и не состоялась встреча на границе княжества бургундского, владения императрицы Беатрисы.

— Я должен был встретиться с Людовиком в Жизоре, и там должны были оказаться Томас Беккет и Папа Александр, но я от этого уклонился, — уточняет Генрих.

Ренальд облегченно вздыхает. Он почти уверен, что Генрих в настоящий момент не принял на себя двойных обязательств: одно по отношению к Людовику и к Александру III, а другое — по отношению к Барбароссе. Следуя за Генрихом, который поднимался по лестнице замка, он оказывается в комнате детей, а потом в покоях Алиеноры.

— Что происходит? — спрашивает Генрих у слуг. — Что оправдывает отсутствие супруги на приеме моих друзей?

Так он назвал посланников Фридриха Барбароссы.

— Сеньор, — отвечает один из слуг, — ваши дети дают представление пасторали, и королева восхищается ими.

Ренальду не терпится увидеть маленькую принцессу Матильду, чье будущее имеет шансы развернуться при императорском дворе. Красива ли она, здорова, каково ее телосложение — ведь она должна обеспечить королевское потомство и быть способной стать императрицей? Такие вопросы задал Фридрих Барбаросса о принцессе, которая должна достаться Генриху Льву. Подойдя к двери комнаты, Генрих Плантагенет стучит очень громко. Он обнаруживает неописуемый беспорядок, который приводит Генальда в изумление. Сундуки с игрушками открыты. Дети примеряют костюмы. Посреди всего этого царит Алиенора, а поэтесса Мария Французская руководит действием на сцене. Матильда, будущая невеста, декламирует отрывки из «Поросли жимолости» Марии Французской, те, которые больше всего нравятся королеве.

«Какой красавицей она станет, когда вырастет, — говорит себе Ренальд де Дассель. — Ведь ей всего девять лет».

Он даже забыл о матери принцессы, которая внимательно слушала дочь, ее глаза блестят от гордости, и она не обращает на него никакого внимания. Похоже, он искренне взволнован сценой, но Алиенора замирает под сердитым взглядом Генриха. Король посчитал уместным выразить свое неодобрение, и она прореагировала, скорее из вежливости, чем из благожелательного отношения.

— При дворе Барбароссы, — заявляет Ренальд, — перед таким талантом все придут в восторг. Юная девушка из Франции, или скорее из Аквитании и Нормандии, вы осветите своей улыбкой мрачные замки нашей великой Германии.

Но Матильда, предчувствуя еще неизвестное, но для себя нежелательное событие, выпрямляется и своим взглядом, словно стрелой, пронзает то отца, то Ренальда, которым от этого становится неуютно.

— Матушка, — кричит она, прижавшись к Алиеноре, — это посланник, который должен меня увезти? Я не хочу, нет-нет, я не хочу ехать к Барбароссе…

Она начинает дрожать, совсем как ее отец, когда того охватывает гнев. Алиеноре удается успокоить дочь, и в этот момент маленький Ричард слышит крики своей сестры. Вооружившись деревянной саблей, он бросается на Ренальда:

— Оставьте же в покое мою сестру, она не хочет уезжать с вами, а если вы будете настаивать, я проколю вас своей шпагой.

Генрих воспринимает происходящее очень плохо. Он обращается к Алиеноре:

— Уведите этого ребенка. Поторопитесь, мадам. Он заслуживает розог.

Алиенора не двигается с места, чувствуя себя не в своей тарелке перед этим рыцарем от Барбароссы. Пока она по очереди рассматривает Ренальда и своего супруга, в голове проносятся кровавые сцены: осада Милана, которую ей точно описали. Барбаросса велел выгнать всех миланцев и проявил немыслимую жестокость, приказав: «Дома, церкви, собор и его колокольня, стены — все должно быть разрушено, все до последнего камня, чтобы ничто не сохранилось».

Алиенора не может привыкнуть к насилию: когда, вернувшись с острова Уайт, она узнала о том, что в Лондоне и Вестминстере во время рождественских праздников малолетние дети, женщины, старики были выброшены в снег и холод на улицы, то упрекнула Генриха в отсутствии чувства меры в наказаниях.

Королева уважает человеческое достоинство, и это мешает ей с улыбкой встретить железного канцлера Барбароссы и своего супруга, который так с ним спелся. Генрих и Ренальд удаляются. Помолвка маленькой Матильды с блестящим Генрихом Львом обошлась без согласия Алиеноры. Генрих Плантагенет и Ренальд де Дассель договариваются, что столь важное решение должно быть принято только между ними. Фридрих Барбаросса будет удовлетворен.

Глава 24

Радость при французском дворе — раскол при английском дворе

Париж просыпается, день обещает быть жарким в это прекрасное утро 21 августа 1165 года. Под лучами палящего солнца сотни ремесленников, торговцев, разносчиков толпятся на острове Сите, торопясь на строительные леса будущего собора Нотр-Дам. Все присутствующие поражены невиданными размерами каменного нефа, строительство которого только что началось[104].

Молодой посыльный верхом старался всячески избежать толпы на Большом мосту. Основную часть дороги он проехал лесом, выехав из замка Готзес, где королева Франции Адель только что родила. Его конь в пене… Далее гонец отправился на барже, которая отплывала с грузом бочонков вина в порт Парижа, рядом с Большим мостом, то есть совсем рядом с королевским дворцом. Стражники во дворце, глядя на его встрепанный вид, на мгновение заколебались.

— Я привез письмо от его величества, в котором содержится великая новость, письмо надо передать канцлеру Югу.

Стража, обыскав, пропускает юношу. Слуга сразу все понял, впереди молодого посланца он поднимается по лестнице, ведущей в зал совета. Канцлер Юг удивлен бесстрашию этого мальчишки, свалившегося без сил у его ног.

— У нашего короля родился сын, монсеньор, и он желает, чтобы вы оповестили об этом столицу. Ребенка назвали Филипп, и, я полагаю, его будут звать Богоданный.

— Благословенно будет небо, — восклицает канцлер. — Не время падать в обморок, молодой человек. Пусть звонят во все колокола, а герольды пусть оповестят весь город в ожидании нашего короля, просьбу которого исполнил Бог.

Город украсили флагами с королевскими лилиями. Толпы у входов в церкви поют веселые песни. На улице окликают англичанина, который не понимает, что происходит: «Бог послал нам короля, от которого ваш король когда-нибудь получит позор и несчастье…»

Генрих II Плантагенет не любил Париж. Алиенора тоже. Их обвиняют в преследовании архиепископа Томаса Беккета, который был близок и милосерден к убогим.

В отличие от всеобщей радости, царящей во Французском королевстве, при английском дворе происходит одна неприятность за другой. Войны Плантагенета, требующие огромных затрат, стали достаточным поводом, чтобы настроить против него часть населения. Смирение сеньора Риса в 1163 году было только видимым, мятеж в Уэльсе разгорелся еще сильнее и очень дорого обходится стране.

Ричард де Клер, граф Пембрук[105], приближенный короля Генриха, начал войну, приказав убить племянника сеньора Риса. Ответ не заставил себя ждать. Валлийцы с севера, из центра и с юга тотчас же объединились против англичан.

Генрих II, сожалея о таком повороте событий, послал две армии — не меньше тысячи наемников: одну на Пасху 1165 года, другую — несколько недель спустя. Чтобы заплатить своим армиям, Плантагенет прибегнул к непопулярной мере — введению нового налога. Придется откладывать про запас пшеницу, ячмень, рожь, овес для лошадей… отдавать армии головки овечьего сыра и знаменитый грут[106], без которого никого не сдвинешь с места. Хотя с хаосом, царившим во времена правления Стефана, было покончено, новый порядок стал обходиться слишком дорого. Подобная королевская политика, достаточно опасная во время кампании, вызывала возмущение среди простых людей, которые в прежние времена были полностью на стороне Генриха II, казавшегося им здравомыслящим и многообещающим правителем. Жестокие законы преследуют не только за браконьерство, но даже за охапку хвороста. Генрих не является другом отшельников, монахов, кузнецов, не жалует также бродяг, которые греются у костров из хвороста в тех лесах, где прячутся. В цистерцианские аббатства, где несчастные находят временное убежище, они нередко попадают полумертвыми от голода, как во времена Стефана. Постоянно растет число непокорных, преследуемых законом людей, неспособых обеспечить свое существование, ставших жертвами ростовщиков, неурожаев, стихийных бедствий. Однако судьба этих несчастных не беспокоит охранников и чиновников Плантагенета, которые считают, что о таких гражданах должен «позаботиться» закон, если они совершат малейший проступок: за воровство отрубают руку, за буйство клеймят. Особенно преследуют браконьеров: горе тому, кто польстится на чужую добычу. За подстреленного животного — особенно с ценным мехом — виновный заплатит жизнью.

Лето было чудесным, и Розамонда с высоты своих девятнадцати лет не замечала ничего, что творилось вокруг; своему любовнику-королю девушка готовила сюрприз — она ждала ребенка. Скоро наступит время наконец-то быть признанной, думает она. Генрих, это вполне очевидно, отдаляется от Алиеноры с каждым днем все больше. Розамонде же обещает златые горы. А почему не корону, когда настанет время? Ее самонадеянность мешает понять, что она не создана для обязанностей королевы и тем более супруги Плантагенета. Она не представляет себе всей тяжести этой роли. Мысль о том, что она вступила в конкуренцию с такой великой соперницей, но — по ее меркам — уже старой, которая не сможет часто рожать наследников, вызывает в ней чувство превосходства. Розамонда убеждает себя, что вовсе не скучает, ожидая то время, когда с победой вернется ко двору.

Алиенора же погружается в эту щемящую тоску, сопутствующую концу любви, депрессию женщины, измученной частыми родами. Маленькую Жанну, после рождения в октябре 1165 года, она помещает к остальным детям, в Фонтевро. Будут ли дети рады увидеть своего отца, властного и в то же время такого очаровательного, после столь долгого отсутствия? Может, они едва осмелятся поднять глаза? Любят ли они его? Алиенора в этом сомневается. Последнее материнство не делает королеву ближе к этому человеку, который когда-то был героем ее мечты. Победы Генриха над валлийцами — ложные победы, как и информация о том, что он больше не видится с красоткой Розамондой. Молодые Плантагенеты всего этого не знают, а может быть, им нет до этого дела, за исключением юного Генриха, потрясенного внезапным исчезновением Томаса Беккета с семейного горизонта.

Вернувшись из Англии, Генрих подозревает, что в Анже не будет радостно встречен своими близкими… Где то радостное время, когда, несмотря на усталость, он карабкался по лестнице в башне, чтобы застать свою красавицу в постели? Плантагенет бросил Алиенору более грубо, чем хотел… Когда он говорит о верности — то речь идет о той верности, которую требует от других. Верность вассала — сеньору, супруги — своему господину. Король остается глухим к упрекам своего капеллана и предпочитает платить за отпущение грехов. Он не скупится на дары и подарки.

Всегда бдительная мать встречает его первая. Матильда знает, до какой степени кампания, которую он вел в Уэльсе, была ужасной.

— В течение этого 1166 года, моя дорогая матушка, — говорит Генрих, приветствуя ее, — я не прекращаю укреплять башни и стены вдоль пограничных марок Уэльса[107]. Но я опасаюсь нападения Оуена и де Риса на Руддлан. Хьюго де Честер подводит подкрепления. Эти валлийцы неуловимы и страшно агрессивны.

Матильда знает о его намерении покорить также Ирландию. Не изменит ли ему всегдашнее мастерство, быстрота, отвага? Тем не менее этот отважный сын не осмеливается разговаривать со своей матерью об Алиеноре, уязвленный, что его не встречают как героя. Супруга не прощает ему связи с Розамондой, король понимает это. Действительно, он увлечен этой блондинкой, но не помышляет отказаться от своих супружескоих прав. Он не хочеть потерять Алиенору, а еще меньше — ее владения. Генрих не может разгадать, какой талант дипломатии проявляет Матильда, чтобы облегчить горечь, которую испытывает невестка.

— Идите скорее к своим детям, сын мой. Похвалите вашу супругу за воспитание, которое она им дает. Ободрите королеву. Эта женщина любит своих детей даже больше, чем любит вас. Она вам умно и очень умело помогала. Не критикуйте методы ее воспитания и не отказывайтесь от готовности всегда быть вам полезной. Позвольте себе устроить короткий отдых, прежде чем возвращаться в Британию, чтобы покорить этих упрямцев. Что бы вы сказали о небольшой передышке с Алиенорой в Фонтевро, где анжуйцы в чести с основания аббатства? Там вы увидите ваших двух самых младших дочерей. Вы еще даже не знакомы с маленькой Жанной.

Он согласно кивает. Мать пристально глядит на сына, пытаясь оценить размер семейного краха. Генрих берет себя в руки и продолжает разговор, зная, насколько богата императрица и как могла бы ему помочь, если бы захотела.

— Матушка… помогите мне осуществить брак моей дочери Матильды с Генрихом Львом. Я должен буду дать приданое, поэтому собираюсь повысить чрезвычайный дополнительный налог и, несомненно, назначу обложение в размере одной марки с рыцаря. Мой судья Ричард де Люсе будет требовать уплаты его нашими баронами и конечно же нашими добрыми аббатами. В Англии они верны мне. Конечно, эти разгневанные англичане хотели бы быть освобожденными от чрезвычайной помощи на «замужество невинной дочери»[108]. Вы ведь одобряете этот брак, матушка? Алиенора специально появится в Англии, чтобы приготовить приданое для нашей дочери.

— Ну конечно, Генрих, вы можете рассчитывать на меня. Моя привязанность к вам велика. А теперь ступайте к вашим детям и супруге.

После возвращения Генриха Алиенора буквально не сказала ему ни слова. Она с ним разминулась, но Плантагенет понял, что королева согласна поехать с ним в Фонтевро, чтобы увидеть младших дочерей, Алиенору и Жанну. Однако она не приложила усилий, чтобы присутствовать при разговоре, который состоялся у него со старшими детьми, предпочтя оставить их наедине. Эти подростки совершенно растеряны перед лицом семейных неурядиц. Генрих Младший подходит к своему отцу, обескураженный, потому что нет ни матери, ни его доброго учителя Томаса. Матильда вся ощетинилась, испуганная, что придется уехать к совершенно незнакомому ей человеку — будущему супругу — в холодные восточные края, о которых она ничего не знает. Ричард скрывается за дверью. Остается Жоффруа… Он бросается в ноги отцу, тот его поднимает. Во взглядах старших — налет грусти и как бы вызов. Генрих не ожидал встретить такую холодность. Вернувшись в зал заседаний, он спрашивает себя, стоит ли ехать в Фонтевро. Бунт со стороны близких касается его так же, как мятежи со стороны врагов. Плантагенет считает, что заслуживает большего внимания и предупредительности со стороны супруги. При других обстоятельствах ему понравилось бы заставить Алиенору покориться как прежде. Сделать ей еще одного сына, который мог бы противостоять сыну Людовика VII, этому Филиппу Богоданному, у которого в венах течет тевтонская кровь.

Глава 25

В фонтевро. Песнь черного лебедя

В конце концов Алиенора и Генрих отправились в Фонтевро с малочисленным эскортом и небольшой охраной. Им не о чем было говорить, разрыв между супругами никогда не афишировался, но был достаточно глубоким. Алиенора приготовила много подарков, платья и шубы для самых младших. Генрих не желал торопиться, чтобы не утомить супругу. Королю не хотелось делать ей слишком много уступок. Он только что узнал, что на границах Пуату и Бретани снова назревал мятеж.

— Если я теперь оставлю Алиенору среди них, — проворчал он, — ее съедят живьем…

Взмахнув хлыстом, Генрих пустил коня галопом, чтобы оторваться от жены. Она не пыталась его догнать.

— Пуату и его жители, это все, что для нее имеет значение, — произнес он вслух на ветер.

Алиенора догнала его. Она знает, что служит причиной ярости Плантагенета, и делает вид, что ее интересует только дорога в Фонтевро, эта нескончаемая дорога вдоль Луары, все время в гору. Раньше многие из важных решений были приняты во время их совместных конных прогулок. Скоро они остановятся на повороте дороги от реки и въедут в священный лес Фонтевро.

Извивы переменчивой реки создавали игру света и тени. Алиенора и Генрих не могли не залюбоваться… Их обиды смягчились, как всегда, когда они вместе оказывались на природе, вдали от темных помещений и толстых стен замков. Они приближаются к Кандаму, где ненадолго останавливаются у строящейся церкви Сен-Мартен, а затем продолжают путь к Фонтевро. Алиенора думает о маленьких дочерях, по которым очень скучает. Вместе они обсуждают будущее старших детей. Алиенора высказывает идею о том, что надо назначить дату коронации Генриха Младшего, учитывая его возраст и не по летам зрелый характер. Гичарда она предназначает для правления своим Пуату и справляется о проектах Генриха относительно герцогской короны Бретани, которая выпала на долю Жоффруа.

— Мне потребуется по меньшей мере год, чтобы убедить бретонцев, что они обязаны полностью повиноваться мне в Бретани. Мы собираемся официально оформить помолвку Жоффруа и маленькой Констанции[109]. Я добуду отречение Конана, он передаст свои права нам в руки. Если я усмирю Эдона де Пороэ и его союзников, то верну себе Фужер и Доль.

— Я вам, как всегда, готова помогать.

Разговаривая, они подъезжают к воротам аббатства. Поблизости нет ни замка, ни рвов. Только ограда, построенная много лет назад, заменяет прежние примитивные откосы, которые ограничивали первые владения монастыря. Алиенора, как и в 1152 году, когда впервые приехала в Фонтевро с Генрихом сразу после свадьбы, с трудом может представить себе тамошнюю жизнь. Отдельное проживание мужчин и женщин… Нравственная чистота, воздержание… Ее мысли прерывает приход матери-настоятельницы Одебурж де От-Брюер. Во внешности настоятельницы сочетаются возвышенная простота и благородство. Генрих и Алиенора склоняются перед нею, но она тотчас поднимает королевскую чету и сразу же начинает говорить о их дочерях.

— Сейчас мы проведем вас в нашу большую часовню, где ждут ваши дочери. Там вы встретитесь с настоятелем мужского монастыря, Жаном, который будет рад оказать вам свое почтение. Вы, должно быть, спешите видеть своих дорогих детей.

Они проходят мимо большого монастыря, предназначенного для монахинь-заключенных, потом мимо большой галереи, в которой находятся молодые девушки и вдовы[110].

Алиенора думает только о своих дочерях. Мать-настоятельница ускоряет шаг. Она считает уместным добавить, что Филиппа Тулузская, бабка Алиеноры, основавшая еще одну церковь главного аббатства в своем родном графстве Леспинас, принята в Фонтевро. Алиенора благодарит за эту честь от имени всех жителей Пуату, но больше ее не слушает: при входе в большую церковь под величественным куполом она видит на руках монахинь свою маленькую двухлетнюю Алиенору и Жанну, которой уже исполнилось семь месяцев. Она заключает обеих малышек в свои объятия. Генрих тоже склоняется над детьми: глядя на серьезное личико младшей дочери, он видит самого себя. Настоятель сопровождает их во время визита в часовню монахов, посвященную святому Михаилу, которая относится ко времени основания аббатства. Генрих возмущается, узнав, что монахи подчиняются настоятельнице женского монастыря, но ему отвечают, что по численности их в три раза меньше, чем монахинь, и поэтому был выбран именно такой порядок. Но Алиенора понимает, что вскоре придется покинуть детей, и спешит заняться дочерьми в оставшееся драгоценное время: говорит девочкам нежные слова и ласкает их. Генрих, который чувствует ее нервозность, под предлогом усталости удаляется после ужина в маленькую молельню, которую отвели гостям на внешней галерее, неподалеку от дома матери-настоятельницы. Алиенора благодарна монахиням за то, что те воспитывают младших дочерей в хороших условиях, но не напоминает ли ей подобная ситуация о том, что она покинула двух старших дочерей и они выросли вдали от матери? Алиенора чувствует, как ее охватывает бесконечная тоска. Не покорилась ли она, как большинство королев, обстоятельствам, которые сильнее нее? Монастырский мир, о котором так много рассказывали, пугает ее. Эти запахи роз, фиалок, лилий в часовне ей не по душе. Королева сожалеет, что рядом нет ее доброго капеллана, того, кто научил ее молиться по-настоящему. В Фонтевро Алиенора чувствует себя не в своей тарелке. Это не ее мир. Они уже почти засыпают, когда в ночи вдруг раздается странное, жалобное пение, пронзительное и даже болезненное, непохожее ни на какое другое и вызывающее дрожь.

— Это пение лебедя, — шепчет Алиенора, — наверное, черного лебедя, каких я видела на Темзе.

— Поехали отсюда, — решает Генрих. — Если это пение нам предвещает смерть, я предпочитаю встретить ее на ногах и со шпагой в руке.

Они будят нескольких охранников, предупреждают монастырского привратника, поручают ему передать благодарность монахам и монахиням и особенно настоятельнице и после тысячи извинений и оправданий, под предлогом немедленного возвращения в свой замок, исчезают в ночи. Ночь восхитительно нежна; им кажется спасительным галоп лошадей при лунном свете. И снова они стали сообщниками, снова вместе. Им больше не нужен шатер Барбароссы, чтобы вернуть прежние времена, они не смотрят друг другу в глаза, но скачут бок о бок, дыша в унисон со своими скакунами. Алиенора больше не чувствует себя больной. Генрих молча смотрит на нее. Есть ли надежда, что он еще любит ее? Осмелится ли она разделить с ним простую хижину угольщика в этом лесу, которому, казалось, нет конца? Не будет ли так лучше, думает он, чем остановиться в случайной гостинице, разбудив множество людей? Да, она осмелится. Она все еще красива, эта королева, дважды коронованная. Он не может не восхищаться ею. Может быть, это поможет Алиеноре лучше понять, что она предназначена именно ему, чтобы делить с ним приключения и подвиги. В чаще леса Генрих замечает три или четыре заброшенные хижины угольщиков. Захватив из багажа самую прекрасную меховую шубу, Плантагенет расстилает ее в этом случайном приюте и, посоветовав своим спутникам уйти спать подальше, приглашает королеву прильнуть к нему. Они слушают звуки леса, любуются звездами сквозь листву.

— Вы видели, Алиенора, то величественное обрамление, которое придал скульптор нашим изображениям в Сен-Мартене в Кандах? Не предугадал ли он, что сегодня ночью мы будем спать в чаще леса?

Внезапно раздается неподражаемая трель соловья, этого настоящего лесного принца. Они счастливы оттого, что маленькая птичка своим пением изгнала жуткое впечатление от чувственной, но смертоносной песни лебедя. Генрих кладет шпагу перед раскачивающейся дверью хижины и под сочувственный шепот леса приближается к Алиеноре: она все еще любит его. Он сумел прогнать призраков и смерть с их дороги. Она была вместе с ним, она готова следовать за ним, что ему еще надо?

Глава 26

В Везле. Томас Беккет осуждает

На лбу Томаса Беккета залегла глубокая морщина. Два года в Понтиньи[111], во время которых Папа Александр тщетно пытался примирить его с английским королем, не смогли смягчить гнев, который архиепископ испытывал к Генриху Плантагенету. Сожалел ли Томас о блестящей жизни, которую долгие годы делил с этим королем-завоевателем, давшим ему возможность приобщиться к удовольствиям бренного мира, терзало ли его сожаление о власти?

Вся жизнь ушла из Томаса Беккета после того, как с крестом в руке он совершил этот трудный путь, который должен был привести к Богу; его лишили средств и тем самым возможности защищать святую Церковь. Иоанн Солсбери боялся за него. Глубоко страдая при виде друзей, своих последователей, попавших в королевскую немилость, доведенных до разорения и изгнания, Томас винил во всем себя. Деспотизм короля казался ему оскорбительным для Бога. Его бывший протеже, Иоанн де Беллесмен, шлет письма, в которых пытается смягчить Беккета. Епископ Арну де Лизье пытается изо всех сил убедить его, что английский король станет лояльнее, если его не раздражать. К чему приведет эта братоубийственная дуэль, ставка в которой уже не подчиняется воле дуэлянтов? Произойдет ли в Англии религиозный раскол? Позиция Беккета пробудила в Генрихе внутреннюю силу, толкающую его на защиту короны. Но если сила Томаса в святой Церкви, то Генрих сохраняет власть и мощь армий своего королевства. Духовное против мирского.

Папа Александр чувствует себя неуютно. 6 апреля 1166 года между ним и Плантагенетом вновь возникают прежние разногласия. Стоило Генриху назначить своего преданного соискателя Еилберта Фолио главой английской церкви, как Александр тут же объявил, что Томас будет утвержден в должности папского легата и среди прочих его функций — обязанность короновать будущего короля Англии[112]. Это было косвенной реакцией на переговоры Генриха с Роналдом де Дасселем по поводу будущего брака маленькой Матильды с Генрихом Львом. Первым шагом этого проекта была отправка Джона Оксфордского и Ричарда Илчестера к Барбароссе, который сфабриковал выдуманного антипапу, что явилось для Александра оскорблением. Высадившись в Нормандии, Генрих сразу узнает о чрезвычайных полномочиях Томаса. Действия и речи последнего портили ему настроение, так же как и его манера по всякому поводу обращаться к Папе. Он не прощает Томасу резкой перемены взглядов на выборах в сан примаса.

Томас, со своей стороны, находится совсем в ином состоянии духа. Молитвы, медитации, уход в себя помогли ему понять прежние чувства к Генриху II. Он готов простить оскорбления, угрозы, провокации, плохое обращение и даже ссылку. Он желает поговорить с королем по-человечески. Но Генрих видит в Кентерберийском архиепископе только предателя. Он с трудом мирится с тем, что доходы Церкви конкурируют с доходами короны. В его глазах Томас сыграл на руку непокорным, а в ответ на это Генрих конфисковал его владения. Однако более серьезно, о чем Томас еще не подозревает, — то, что Генрих не желает, чтобы он появлялся на Пасху. Ни на мгновение король не задумывается об одиночке, в страданиях выполняющем трудную миссию, которая ему не под силу. Из бесценного товарища— страстного, с блеском защищающего королевское знамя, расплачивающегося самим собой и своими деньгами, готового на самопожертвование — Беккет превратился в церковника, который без конца что-то требует во имя Кентербери — десятин, земель, правосудия. Этот новый человек совсем не похож на бывшего королевского канцлера. Куда же податься Томасу? Слишком многое сближало их раньше и разделяет теперь. Он считает, что у Генриха есть власть и крайние средства. А у архиепископа лучшее оружие — письма: первое сдержанное письмо и первое робкое послание. Слова из-под его пера льются сами:

Меня со всех сторон осаждают страхи, боль и беспокойство и ставят перед выбором, который делает меня неуверенным и нерешительным: говорить или молчать…

Тем не менее, поскольку менее опасно подвергаться негодованию со стороны человека, чем попасть в руки Господа живым, буду говорить с моим сеньором!

После неудачи нескольких посланий тон становится более агрессивным. Томас намекает на то, что если король не уважает религию, он вызывает этим божественный гнев.

Когда Соломон свернул с прямого пути, чтобы пойти дорогами несправедливости и беззакония, Бог разорвал его царство и отдал половину слуге этого несчастного царя…

Однако после того, как Генрих во главе Церкви Англии поставил Герберта Фолио, он чувствовал себя защищенным. Мог ли он подозревать изменения взглядов со стороны Папы? 24 апреля 1166 года к королю из Святого престола была направлена делегация в его замок Анже. Генриху представили две папские буллы, в которых однозначно подтверждалась власть легата Томаса и титул архиепископа Кентерберийского с особо оговоренной привилегией — короновать королевского наследника. Это было провозглашено перед епископами, аббатами и прелатами всей Англии: Томас Беккет является представителем Папы, которому дается власть принимать все меры против грабителей архиепископства Кентерберийского.

Таким образом, Римская церковь не намерена лишаться ни власти, ни богатств. Генриху был дан совет — смириться.

— Приехали! — восклицает он. — Под тем предлогом, что старый Теобальд Кентерберийский посадил меня на трон, я должен быть вечно признательным церковникам и лишиться всей власти. Разумеется, архиепископ не будет меня поучать.

Тем не менее нельзя не обращать внимания на решения Папы. Иоанн Солсберийский, который предстал в Анже во главе делегации Александра, первым взял слово. Верный своим обязанностям и убеждениям, он поклонился королю и уверил того в своей покорности и преданности. Однако свою речь он заключил знаменитой формулой, которая так дорога Церкви: «Все — только не в ущерб моему ордену!»

Генрих был в отчаянии.

— Я требую клятвы без условий, — возмущается он, — и уверенности, что Кларендонские установления будут соблюдаться, что бы ни решил Папа, архиепископ Кентерберийский или его епископы.

Иоанн снова уверяет короля в своей доброй воле, но заканчивает речь тем же ограничительным условием. Его выпроваживают. Генрих желает, чтобы королевские приказы выполнялись безоговорочно. Жан обещает оповестить всех, кто ставит в упрек Томасу его упрямство, что нашел более упрямого, чем Беккет. Он сожалеет о потраченных тринадцати фунтах на бесполезную дорогу в замок короля.

Жильбер де Бошам действует провокационно. Движимый усердием по отношению к Томасу Беккету, он готов защищать его дело. Одетый в тунику из оксерского сукна и длинное пальто, Бошам не производил впечатления маленького пугливого клерка, застенчивого и кающегося перед лицом королевской власти, а казался важной шишкой. Тем не менее он склоняется перед своим королем. Жильбер, видевший, что произошло с Томасом после отъезда из Англии, не собирается выбирать слова. Он клеймит манеру обращения с Иоанном Солсберийским, перечислив все случаи плохого обхождения с ним, и начинает во весь голос расхваливать заслуги Томаса. Его речи раздражают Генриха.

— Откуда взялся этот сын священника, который хочет сотрясти мое королевство и нарушить мой покой[113]? — спрашивает он.

— Можно ли называть королем того, чей отец не носил короны, когда он был зачат? Такой ответ оскорбителен.

Генрих II встает, готовый ударить. Один из баронов встает между ними.

— Если бы он был моим сыном, я ручаюсь, что делил бы с ним земли, потому что храбрости и даже отваги этому человеку не занимать[114].

Жильбер пользуется случаем и удаляется. Томас, в свою очередь, совершенно ожесточается. Его последнее письмо Генриху II, в котором он пытается избавить короля от отлучения от церкви, похоже на крик любви:

Я очень желал бы видеть ваше лицо и говорить с вами[115].

Гром гремит, и объявляются приговоры. Последнее прошение, переданное Матильде аббатом Урбаном, заставило ее вздрогнуть. Она повторяет сыну слова Беккета:

— Верните Церкви Кентербери, от которой вы получили выдвижение и освящение, ее достоинство, достоинство ваших предшественников и наше. Верните ей в пользование и во владение все, что ей принадлежит: земли, деревни, церкви — все вплоть до малейшего из имуществ, которые отняли, украли у духовенства по вашему приказу.

В Шпионе, где живет король в июне, все находятся в беспокойстве. Он собирает совет с архиепископом Руанским, Ротру д’Уорвиком и нормандскими епископами. Наконец, Генрих принял решение, что Арнуль де Лизьё вместе с Роджером де Си отправится в Понтиньи к Томасу. Но Томаса невозможно отыскать. После возвращения Жильбера оба решили держать свои намерения в тайне. Томас обронил простым монахам в Понтиньи, что отправляется в паломничество. Он направил свои стопы в сторону Суассона[116], города госпитальеров. На четвертый день пути, вновь взяв посох странника, он направляется к Везле, бредя без передышки, покрываясь потом и молясь. Страдая от жажды, то теряя надежду, то вдохновляясь, он, в конце концов, обнаруживает расположенную на мысе базилику, посвященную Марии Магдалине, в виде передней части носа корабля, готового принять паломников. Беккет не знал, какую дорогу ему осталось пройти, чтобы забраться на холм. Он задумался о грешнице, о которой говорили, что она совершила путешествие в Рим, чтобы умолить императора пощадить Христа.

Томасу казалось, что его ждет Бернар Клервоский, этот безжалостный критик, сверлящий его острым взглядом. Томас чувствовал, как на него давит этот взгляд. Он должен совершить покаяние. Ему на ум пришли писания сего мудрого человека: «Вы сделаете честь своему сану священника не утонченностью вашего костюма, не роскошью экипажей, не великолепием вашего дворца, но безупречными нравами, усердием в духовных трудах, добрыми делами…»[117]

Он, Томас, выставлял напоказ подчеркнутую роскошь. И тут же, в пути, ему на память пришли слова, адресованные Бернаром сильным мира сего. В письме, адресованном Генриху Буарогу, архиепископу Санса, Бернар Клервоский был суров:

Кричат те, кто гол, кричат те, кто голоден, и они спрашивают вас: скажите нам, понтифики, что делает это золото на удилах ваших коней? Это золото, отводит ли оно от нас холод и голод? Кольца, двуколки, колокольчики, ремешки, усыпанные золотом, и тысячи узоров, столь же прекрасных своими расцветками, сколь драгоценных своим весом, свисают с шеи ваших мулов, но едва ли из жалости кинете вы своим братьям, чем прикрыть хотя бы наполовину их голые бока.

Прежде чем упрекать Генриха за его недостатки, Томас должен начать с покаяния. Он чувствует себя безнадежно одиноким, уничтоженным. Должен ли он осудить короля? Архиепископ сомневается в себе и спотыкается на паперти базилики. Он откладывает на завтра, на 12 июня — на Троицын день, — нелегкую миссию: объявить перед верующими об измене английских епископов, порабощенных королевской властью.

На следующее утро Томас принимается служить мессу. С утренней зари собралась многочисленная толпа. Видя с высоты своей кафедры эти внимательные лица, Томас умоляет Господа дать ему смелости говорить. В 1146 году Бернар видел перед собой Людовика VII и Алиенору, королевскую чету. Перед ним, Томасом, только незнакомцы, готовые его слушать.

Он выбирает непринужденный тон, чтобы рассказать им о своей жизни, о роли канцлера, потом о своем служении в сане архиепископа. Когда рассказывает о страданиях, которые он испытал во время своего изгнания, волна симпатии поднимается в толпе. Увлеченный этой верой, он осмеливается на то, чего опасался. «Благодарности в голосе они не услышат, когда я буду говорить о тех, жадных к деньгам и к власти, что льстят принцам и открыто предают Церковь в их пользу». Намек прозрачный. Генрих — первый виновный. Потом Томас представляет внимающей толпе свиток, содержащий Кларендонские установления, переданные ему королем. Он предупреждает об опасности, которую они собой представляют для Церкви и Папы. Те, кто думает, что взыскания, примененные церковным судом к церковникам, более легкие, чем для мирских и клириков, не произносят ни слова. Но когда Томас упоминает о жадности английской курии в окружении Генриха, все рукоплещут. Бернар Клервоский был популярен, несмотря на свой прямолинейный характер, потому что открыл для бедных хранилища с пшеницей цистерцианцев.

Критический момент приближается. Томас перечисляет имена членов из окружения Генриха, подлежащих отлучению от церкви. Во главе списка Джон Оксфордский, принесший присягу собранию выборных в Вюрцбурге немного более года тому назад, во время которого был назван раскольнический антипапа, Ричард Илчестер, последний архидьякон Пуатье, его сопровождавший, Ричард де Люсе, верный раб Генриха. Затем были названы второстепенные исполнители, наемники, жадные ландскнехты, которые выполняют грязные дела — конфискации имущества, недозволенные законом осуждения, преследования — на службе короля.

Когда Томас наконец-то останавливается, в нефе наступает тишина. Томас, взволнованный до слез, спускается с кафедры. За пределами земель и морей, с другой стороны Ла-Манша, вскоре узнают, что король Генрих II подлежит отлучению от церкви.

Глава 27

Смерть императрицы Матильды

Как всегда, старую императрицу ожидают новые испытания. Ей не занимать ни энергии, ни воли, но в этой неравной схватке этой сильной женщине предстоит потерпеть поражение. На этот раз Матильда ощущает прикосновение крыльев смерти, а ей хотелось бы чувствовать себя необходимой близким и своему дорогому герцогству. Ее исповедник вынужден выслушивать нескончаемые перечисления даров и уступок, которые она совершила.

Она настоящая мать, она никогда не предавала своего сына. Она любит его и восхищается слишком сильно, чтобы отказать ему в помощи. Генрих смотрит на мать: она бледна, глаза кажутся больше от усталости и недуга, который ее гложет. Матильда лежит в своей кровати с пологом. Это приводит его в оцепенение. Он понимает, что она последний оплот и защитница единства семьи. Она сделала все, чтобы спасти их союз и сохранить к нему уважение детей. Но настал момент, когда императрица должна дать последние указания, потому что Господь призывает ее к себе. Она предпочла бы, чтобы болезнь отступила, но Господь решил по-другому, и Матильда смиренно благодарит его за то, что он позволил присутствовать матери при чудесном восхождении на трон ее грозного сына. Ведь он создал настоящую империю. Это столь желанная корона, и Генрих добился ее, и Матильда молит Бога, чтобы он помог ее сохранить.

Алиенора поспешно вернулась вместе с детьми, чтобы присутствовать при последних минутах Матильды. Императрица жестом просит, чтобы ей показали новорожденного, Иоанна, уже ставшего свидетелем несогласия и частых споров между своими родителями. Так же, как и капеллан Алиеноры, она замечает мрачность во взгляде малыша, его нервозность. Ему нет и десяти месяцев, а он уже быстро бегает, изматывая свою кормилицу. Однако Алиенора не так внимательна к мальчику, как была внимательна к старшим детям. Генрих, который наблюдает за ней, замечает это, и недостаток восхищения сыном он воспринимает как оскорбление в свой адрес. Тем временем старая Матильда делает знак Алиеноре подойти и, советуя невестке следить за единением семьи, благословляет ее. Генрих приблизился, чтобы слышать последние слова умирающей матери. Алиенора, более взволнованная, чем могла предполагать, отходит, поцеловав королеву-мать. Она собирает всех детей, а Генрих, словно маленький мальчик, наклоняется, чтобы лучше слышать голос матери, который часто раздражал его, но в то же время и предупреждал о подводных камнях, так часто встречающихся в жизни.

— Не мне, Генрих, поручать вам королевство, которым вы правите лучше, чем кто-либо другой. Вам удалось то, что ни ваш отец, ни я не сумели сделать. Однако будьте милосердным. Освободитесь от чувства непримиримости, которая со мной сыграла столько дурных шуток. Соблюдайте ваши обязательства, требуйте от советников верности по свободному согласию, а не в силу покорности. Постарайтесь их понять. Будьте умеренным, но вовсе не слабым с вашей семьей и окажите вашей супруге милость: вовлекайте ее в ваши действия, привлекайте к участию в разработке большего числа законов в ее Пуату. Вы вместе открыли собор в Пуатье, дайте ей возможность быть там вашей представительницей, когда вы отсутствуете в стране.

Высокий и тощий капеллан Гийом де Трейньяк неслышно направляется к постели, но императрице еще нужно многое сказать, прежде чем исповедаться. Она протягивает свои ослабевшие руки к Генриху Младшему.

— Следуйте путем, который начертан, дитя мое, и, пожалуйста, не истратьте на турниры деньги короны. Оставайтесь веселым, однако избегайте эксцессов жизни при дворе. А теперь дайте мне поговорить с вашей сестрой…

Брак внучки с Генрихом Львом для Матильды важнее, чем отлучение от церкви, произнесенное Томасом Беккетом. Ее самое заветное желание — чтобы внучка Матильда поднялась когда-нибудь на императорский трон Барбароссы. Она советует девочке совершенствовать образование: германские и романские языки, латынь. Быть красивой и кокетливой, но не чрезмерно. Внучке достаточно ее природной красоты, хороших манер, умения вести беседу. Побледнев, Матильда поняла, что ее судьба решена. Она подходит к бабушке, и та обнимает ее.

Ричард, в свою очередь, получает советы умирающей вместе со своим братом Жоффруа. Это уже не те неугомонные подростки прежних лет. Императрица понимает, что недооценивала Ричарда. Во взгляде внука она видит характерный для Плантагенетов огонь, который вызывает дрожь.

Слезы тихо текут по лицу старой женщины. Миряне, как и духовные лица, имеют право в последний раз приветствовать императрицу. Прошлое — семейное и государственное — уходит вместе с ней.

Тем временем у входа в зал нетерпеливо ждут несколько женщин. Они хотели бы получить последнее благословение Матильды. Но императрица слишком устала. И тогда великолепная блондинка безбоязненно и с вызовом подходит к собравшимся высшим должностным лицам, которые окружают кровать. Это Розамонда Клиффорд, одетая в белое — цвет траура у королев. Смерть Матильды это падение последнего препятствия ее союзу с Генрихом — так думает она. Смелым взглядом окинув зал, она ищет издалека одобрение Генриха, но тщетно. Склонившись вместе с Алиенорой над матерью, которая тихо угасает, он специально поворачивается спиной к любовнице, и та оказывается лицом к лицу с молодой великолепной Матильдой. Розамонда буквально рычит от ярости, но опускает глаза перед взглядом «маленькой лисицы», как называет свою сестру Генрих Младший, в свою очередь ставший хищником с острыми зубами. Розамонда сталкивается с реальностью, которой она не могла предвидеть: враждебностью старшей дочери короля, его любимицы. Только члены семьи должны остаться у одра королевы-матери.

Глава 28

Алиенора и ее старшая дочь Матильда

Алиеноре хотелось бы приехать в свой любимый Пуату с ясной головой. Столько событий произошло после смерти королевы-матери. Военная кампания Нормандии и Бретани для Генриха превратилась в затяжную войну; братоубийственный поединок с Беккетом наложил отпечаток на его внешность — король стал еще больше похож на хищника, рвущего на куски свою добычу. Дикие вспышки гнева все чаще обрушивались на близких. Советники не знали, как с ним разговаривать. Если перед ним оказывался какой-либо льстец, Генрих проявлял бдительность. Если же высказывали мнение, противоречащее его собственному, он кричал об измене. Владея значительной частью мира, он уже не мог владеть собой. И он больше не слышал голоса Томаса Беккета.

Лишь собственная мать умела его урезонить. Иногда Алиенора упрекала себя, что ей это не удавалось. Она поддерживала мужа со всей своей страстностью на пути к власти, воодушевляясь тем, что является супругой этого выдающегося завоевателя. Теперь он отворачивался, когда они встречались в коридорах замка. Говорить им было не о чем. При дворе не знали, как себя с ней вести, потому что то, что королева в немилости, ни для кого не было секретом. Однако Розамонда тоже не завоевала благосклонности короля. Советники, придворные, угодники боялись быстрого суда своего владыки и, в конце концов, вздохнули с облегчением, когда он ушел на войну.

Так закончился прекрасный любовный роман Алиеноры. Герцогиня Аквитании чувствовала себя раненой птицей с окровавленными крыльями, но не потерявшей в полете равновесия. Ей надо было вернуться в свой любимый Пуату, чтобы там снова свить гнездо. Она с опозданием вспоминала предупреждения Эрменгарды. Алиенора, самая умная и самая красивая из женщин, превратилась в пчелиную матку, не имеющую никаких функций, кроме продолжения рода. Она полностью отдала себя королю и даже в собственном герцогстве отреклась от какой-либо власти. Благодарен ли король за это? Генрих одержал победу по всем статьям, и Эрменгарда об этом сожалела. Любовь, в глазах Эрменгарды, была передышкой, ни в коем случае не добровольным отречением и менее всего страстью, требующей подчинения любимому существу. Она никогда не теряла своих целей из вида. В окружении виконтессы шептались, что она не умеет любить. Это неправда, Эрменгарда хранила сокровища нежности к своему маленькому Пейре[118], которого постоянно ревновала.

Однако не хотела, чтобы кто-то мог упрекнуть ее в привязанности к простому трубадуру. Зная страстную натуру Алиеноры, Эрменгарда опасалась, как бы она не начала борьбу с соперницей, вместо того чтобы, собравшись с силами, обрести равновесие и посмотреть открытыми глазами на жизнь, которая ей теперь предстояла.

Сердце Алиеноры было истерзано, так же как и душа ее дочери Матильды, приготовлениями к отъезду девушки на свою свадьбу. Генрих почувствовал облегчение при мысли, что супруга некоторое время будет сопровождать их дочь. Старший брат Генрих и прекрасные сеньоры, постоянно устраивающие турниры, во главе с Гийомом Марешалем, а также брат Ричард хотели перед далеким путешествием оказать почтение Матильде и приветствовать принцессу, как она этого заслуживала, в ложе, на турнире. Когда Гийом Марешаль, стоя на коленях, осмелился наконец-то поднять на нее взгляд, глаза девушки были полны слез. Она протянула юноше свой муслиновый шарф, в который велела зашить жемчужину, последний знак тайной детской любви.

Стоял февраль. За Матильду опасались, выдержит ли она северный ветер, снежные бури. Изморозь утяжелила крыши карет очень длинного каравана, охраняемого целой командой латников. В этих каретах в сундуках с хитрыми замками хранились двадцать пять фунтов золота, предназначенные к переплавке для изготовления золотой посуды для молодой принцессы, а также корона, драгоценности, пояса… Витые браслеты с золотыми помпонами и финифть украшали подсвечники, предназначенные для подарков Саксонскому[119] дому.

В деревянных плотно закрытых сундуках — туалеты Матильды и серебро. Все это приданое было погружено на повозки в Нормандии и отправлялось в Геманию. В момент прощания Матильда оставалась словно окаменевшей, отказываясь сесть в свадебную карету, присланную будущим супругом. Мать успокоила ее, затем отвела в свою карету, где они могли вволю наговориться, и Алиенора сумела успокоить дочь и дать полезные советы.

Чтобы доставить Матильде удовольствие, Алиенора обещала заехать к младшим сестрам в Фонтевро. Потом тихо и спокойно она стала говорить с дочерью о будущем, о роли, которая ей выпала, о важной миссии, предназначенной для избранных, которым Богом было указано царствовать. Наконец, перешла к вопросу любви в браке. Редкие матери осмеливаются открыть своим дочерям глаза на то, что на самом деле представляет собой супружеская жизнь, предпочитая, как правило, духовникам оставлять разъяснения по поводу многочисленных подводных камней, встречающихся в семейной жизни, а также сложностей, с которыми можно столкнуться, испытаний, которые придется перенести в браке, но и радостей тоже. Она не может утверждать, что в браках, о которых договариваются королевские семьи, преследующие только интерес династий, существует любовь. И если случайно взаимная склонность связывает некоторые пары, то чаще всего эта любовь бывает обречена. Разделенное удовольствие греховно, оно выходит за рамки главной цели плотского акта — продолжения рода — и становится блудом: именно так это объясняется в Писании. Сама Алиенора восставала против подобного осуждения любви, и понимала Элоизу, которая признавалась, что она самая счастливая женщина в объятиях Абеляра, и не сожалела об этом. Было большой несправедливостью то, что Абеляр, после обрушившегося на него несчастья, отрицал их страсть.

Как объяснить все это Матильде? Алиеноре хотелось передать дочери вкус счастья, свою жажду жизни, которая при дворе осуждалась как неумеренная. Но именно в ней была причина всех ее самых прекрасных свершений. Матильда была само олицетворение этого. Алиенора любила ее отца, который также долгое время был влюблен в Алиенору. Они выбрали друг друга без постороннего вмешательства. Любовь может появиться тогда, когда ее меньше всего ожидают, осчастливить или принести несчастье. Но риск стоит того. Однако качества, предъявляемые к супругу, совсем не те, которые мы надеемся встретить в любовнике.

— Запомните, Матильда: то, что в силу обязательств дают навязанному мужу, отдают по естественному порыву любимому[120]. Отсюда, моя дорогая, я недалеко ушла от того, чтобы посоветовать обмануть будущего мужа, Генриха Льва, если он вам не понравится. Однако я не хочу вас к этому подталкивать. Судьба королев незавидна, хотя они и вызывают у окружающих зависть. Супружеская измена, если жена короля в ней уличена, будет стоить виселицы любовнику и часто смертной казни виновной: у варваров, например, их обезглавливают. Наименьшее зло — это расторжение брака. Женщины должны построить свою собственную крепость: куртуазность. С тайными подземными ходами, которые позволят им держать связь с внешним миром. Если мужчины с нами обращаются с некоторым почтением, то возникает немного места для любви, чувств, деликатности. Но что делать, если ты полюбила одного мужчину, будучи женой другого? Вспомните лэ[121] нашей дорогой Марии Французской о ястребе[122]. Это лэ крайне красноречиво для той, которая хочет постараться разгадать ее смысл. Птица может превращаться в обольстительного принца, как только достигает окна комнаты принцессы, заключенной в высокой башне.

Динарзад нашла способ впустить любовника во дворец, спрятав его в большой плетеной корзине под грудой полотна и шерстяных одеял. Трудно найти женщин более хитрых, чем восточные: за ними усиленно присматривают. Тайная любовь накрывает своими крыльями того, кого захочет, и улетает, когда ей вздумается. Но знайте, что наши женщины тоже не тушуются перед препятствиями.

Алиенора передает Матильде маленькую шкатулку, украшенную рельефной эмалью, на крышке которой изображена пара влюбленных, сидящих на краю фонтана. Это сокровище открывается маленьким ключиком в потайной замочной скважине. Алиенора советует Матильде спрятать шкатулку и хранить в ней свои секреты.

Постепенно лицо Матильды розовеет, и Алиенора пользуется этим, чтобы шепнуть дочери:

— Я верю, что ваш будущий избранник окажется хорошим супругом, Матильда. Это достойный мужчина, образованный и обходительный. Ваш отец и я справлялись об этом.

— Я обещаю вам, матушка, все сделать, чтобы быть достойной вас и бабушки.

Выбоины старой римской дороги сотрясали повозки каравана, который проехал от края Галлии до устья Мааса. Две кареты — королевская и императорская — особенно пострадали. Девушка впала в меланхолию и думала о своих братьях. Ее мать, как прежде, крепко обняла ее, и Матильда прижалась к ней, чтобы в материнских объятиях окончательно распроститься со своим детством.

— Мама, — умоляет она, — Гийом ле Марешаль, я его любила, матушка, но никогда не осмеливалась признаться в этом вам. Отдайте ему кольцо, которое отец отобрал у меня, когда узнал, что я дала Гийому этот залог. Вы помните?

— Гийом всегда украдкой смотрел на вас, боясь вызвать гнев вашего отца. Вы ему нравитесь, Матильда. Когда-нибудь — кто знает? — вы сможете снова его встретить, но нет необходимости подвергать юношу риску быть повешенным за тяжкое преступление — оскорбление его величества. Будьте уверены: я передам ему ваше кольцо.

Время бежит слишком быстро, и вскоре окружающие пейзажи останутся лишь в памяти двух женщин, огорченных расставанием. Когда наступил горький час разлуки после остановки на берегу Рейна[123], Алиенора, охваченная непонятной тревогой, наблюдает за стаей ослепительно белых лебедей на обледенелых берегах реки; жители позаботились о том, чтобы построить для них маленькие домики, наполненные сеном. Алиенора думает о черном лебеде в Фонтевро, чей заунывный клич предвещал конец любви с Генрихом, который подарил ей последнего сына. Но она гонит эту мысль и старается подумать о том, что весна уже недалеко. Значит, жизнь всегда сильнее. Чтобы избежать искушения остаться с матерью, Матильда, приподняв складки платья из синей шерсти, затканного золотом, бежит в сторону кареты Генриха Льва, своего будущего супруга. Люди из свиты принца стоят смирно. Она собирается отослать сира Арундела и Ричарда Илчестера, чтобы дать понять, что они здесь лишние. Выпрямившись на ступенях своей кареты и положив на голову заветную шкатулку, словно корону, Матильда пытается увидеть одобрение на лице матери. Алиенора, после того как скрывается последняя повозка с сокровищами, наконец-то дает волю слезам.

Глава 29

Орлица взлетает

Накануне Алиенора вернулась в родной Пуату с благословения супруга, довольно счастливого от того, что она удаляется, и убежденного, что королева сможет оказать благотворное влияние на население Юга. Конфликты с бретонцами, закончившиеся взятием власти и опекой над сыном Жоффруа, получившим титул герцога Бретонского, вызвали против Генриха враждебность, которая перешла границу герцогства и к настоящему времени докатилась до Пуату. Он знает, что у Алиеноры в ее землях есть враги, но есть и многочисленные друзья. Генрих отпустил жену в сопровождении хорошего эскорта, предварительно позаботившись о том, чтобы за ней наблюдали с самого приезда в Пуатье. Королеву сопровождает сын Ричард.

Царственные особы покинули Нормандию под дождем в начале марта. Они мчатся аллюром. Алиенора невольно вспомнила свою белую кобылу, которая шестнадцать лет назад несла ее навстречу тому, что — как она думала — окажется счастьем. Алиенора почувствовала огромную боль в сердце, когда лошадь перед самой смертью в последний раз посмотрела на хозяйку. После смерти любимой кобылы по совету детей она выбрала более мощное животное. Лошадь носила кличку Бель Амор и имела огненную масть, мощные ноздри, отличалась хорошей реакцией, необходимой, чтобы обеспечить безопасность своей монаршей владелицы. Несясь галопом в седле, счастливая, что сын рядом, Алиенора любуется дорогой, по которой едет на родину. Самые горькие воспоминания стираются, уступая место ощущению свободы. Теперь она сможет дышать чистым воздухом родной Аквитании, вернуться к своим корням. Пуату имеет для королевы несказанную привлекательность, ей мило все — и запах сена, и цвет зимних болот. Однако эти болота, столь дорогие ее сердцу, все еще остаются опасными из-за москитов; монахи осушили их, прорыли дренажные канавы и засадили землю овощами. Там возникли деревни, жители которых требуют грамот на проживание, статуса, устроение судебных органов. Луга здесь ухожены. На них пасутся лошади, привычные к тяжелой работе. В загонах теснятся утки и гуси.

Алиенора рассказывает сыну о богатствах своей страны, о вековой сноровке ее народа. Построено множество полотняных заводов, суконных, шерстяных фабрик, например в Партене или даже в Пуатье. Мельницы, столь дорогие его отцу в Анжу, имеются также в Пуату, постепенно зарождается текстильное производство. Теперь используется не только труд надомников с веретеном. Красильни Севра и Клена становятся все более знаменитыми. Вода здесь обладает вяжущим свойством, которое необходимо для протравы полотна[124]. Мать и сын, беседуя, переезжают реки по деревянным мостам, рядом со старыми водяными мельницами с источенным червями колесом; или по старинным каменным мостам; едут по дорогам, мощенным еще римлянами. В несколько переездов — через три дня путешествия — они приезжают в Пуатье.

Городская стена, как того потребовал Генрих, была полностью перестроена; теперь она соединяла башни новой конструкции, расположенные на равном расстоянии. Каково было их изумление, когда перед центральными воротами города мать и сын обнаружили оживленно переговаривающуюся с охраной шумную группу молодых людей, снаряженных разнообразными музыкальными инструментами, ротами[125], виолами, флейтами, барабанами, цитрами, волынками. Городская стража не хочет впускать этих нарушителей спокойствия. Вдруг от группы отделяется знакомая Алиеноре фигура, которая что-то красноречиво объясняет. В короткой тунике, она с поразительной ловкостью перемещается между отдельными членами богемной группы и бросается в сторону стражи.

— Это Эрменгарда! Она приехала раньше нас.

И королева — с высоты своего седла — стала отчаянными жестами привлекать внимание кузины; она была бесконечно счастлива вновь увидеть виконтессу. Сделав руки рупором, Алиенора громко позвала Эрменгарду, а в это время охрана из королевского эскорта отправилась на разведку. Нарбоннская виконтесса тоже увидела мать и сына. Подстегнув маленькую арабскую лошадку, она галопом бросилась к ним. Женщины уже обнимают друг друга, подоспевший Ричард присоединяется к ним. Певучий акцент Эрменгарды производит поразительное впечатление на Ричарда, который красуется, пока крестная целует его. Одного взгляда женщины-воина достаточно, чтобы виконтесса поняла, каким подростком станет ее крестник: восхитительный мальчик, с еще неловкими движениями, однако уже видно исключительное телосложение. Она горда и счастлива за Алиенору; затем подходит к лошади королевы, которую ей представляет Ричард: Бель Амор. Алиенора проявляет нетерпение, ей хочется поговорить с подругой с глазу на глаз.

— Не думай, что я приехала просто так. Прежде всего, я приехала, чтобы увидеть вас. Да, моя дорогая, — говорит Эрменгарда, склонившись в реверансе, — я приехала купить твоих великолепных ослов из Пуату для перевозки тяжелых корзин в моих солеварнях. Мне нужны прекрасные караваны выносливых мулов и ослов. Один Бог знает, что это за каторжный труд — под летним солнцем разбирать кучи проклятой соли и развозить ее[126].

Тем временем все персоны, которые ожидали перед воротами города, подошли к ним, напевая любимые песни Алиеноры, и особенно песню соловья: «Пел ли ты, лесной соловей, слышал ли ты его голос?»

Ворота города открываются очень быстро. Раздаются звуки труб, и вскоре звонят колокола всех церквей, объявляя о прибытии герцогини Аквитанской. Через несколько часов зажгутся тысячи свечей; уже можно видеть, как из домов выходят старые женщины в праздничных головных уборах, молодые женщины с грудными детьми на руках, собираются мужчины — все хотят увидеть королеву. Девочки и мальчики кричат: «Орлица взлетела, прощай, Плантагенет!» Взявшись за руки, они танцуют фарандолу. Алиенора приветствует их, спускается с лошади, берет на руки детей и смешивается с толпой.

«Неосторожная», — думает Эрменгарда и подает знак своим слугам, чтобы те усилили охрану королевы. Но Алиенора расталкивает всех, кто встает между нею и ее народом; радость от встречи тождественна той симпатии, которую вызывает королева. Она направляется к рыночной площади и к строительству церкви Нотр-Дам-ла-Гранд, которое в самом разгаре. В двух шагах от паперти гудит рынок.

Приехав во дворец, они находят милый их сердцу беспорядок. В большом центральном зале с высоким потолком, который Генрих и Алиенора совсем недавно приказали построить, нашествие веселых трубадуров. Слуги королевы от радости потеряли голову, вздохи старого раздатчика хлеба просто надрывают душу.

— Они нас опередили, — говорит Эрменгарда, входя решительным шагом. — Однако это не причина, чтобы считать, что вам все дозволено, — бросает она трубадурам. — И представьтесь нам, господа, каждый по очереди, это вам замок, а не мельница.

Они повинуются, обнажают голову. Позвякивают погремушки, которые некоторые жонглеры носят на поясе, вызывая всеобщее веселье. Каждый берет свой музыкальный инструмент. В первом ряду дебютанты, которые еще не беспокоятся о совершенстве техники игры, они подражают старине. Некоторые пришли из Оранжа, где начинает проявлять себя некий Рамбаут, чьи рифмы и музыку очень ценят слушатели; другие — из Нарбонны или Монпелье. Эрменгарда извиняется за такое количество музыкантов перед Алиенорой.

— Репетируйте, друзья мои. Пусть вам подадут лучшее вино наших виноградников в изысканных кубках и вдоволь местной ветчины. Внимание, нарбоннцы, провансальцы и пуатвенцы, щедрость не означает опьянение, если только речь не идет о любви. Мы хотим трубадуров. И пусть те, кто мог бы счесть, что их прекрасная дама, которой они адресуют свои «кансоны»[127], уже не в том возрасте, чтобы вдохновлять, не обращают на это внимания. Пусть думают о своих прелестницах, но на мгновение заставят почувствовать, что поют только для нас. В шестнадцать лет мы не имели права слушать трубадуров, а еще меньше любить вас, прекрасные молодые люди.

Пейре Рожье, трубадур, влюбленный в Эрменгарду, подобные комментарии не одобряет…

— Нам она нравится, — заявляют гасконцы. — У нас есть наша Алиенора, которая для всех жителей Прекрасная Дама. Мы любим Аквитанскую орлицу.

Они громко кричат, выражая свою любовь, и королеве с трудом удается их успокоить. Она ждет, когда наступит тишина, чтобы было слышно, как трубадуры представляются. Рамбаут д’Ауренга[128], молодой, высокий тонкий юноша, светлолицый, с тонкими чертами лица, мечтательным взглядом, немного флегматичный, обладающий подлинным поэтическим даром. Это он изобрел так называемый секретный стиль. Рамбаут отбивает такт, перебирает струны, заставляя своих слушателей замереть, и запевает:

Прекрасные долины мне кажутся холмами! А град и холод кажутся цветами, которые жара уничтожает! Я принимаю гром за свист и шепот. Мне кажется, что листьями деревья все покрыты. Так сильно радость мною овладела, что я не замечаю пошлости и грязи.[129]

Пальцы перебирают струны, от низкого и теплого голоса исходит участие, Алиенора завоевана.

В свою очередь другие тоже хотят представиться. Некоторые громко скандируют: «Бернарт, Бернарт!», но Бернарта де Вентадорна нет.

— Пейре, ты от меня что-то скрываешь, — говорит Эрменгарда. — Правда ли, что Бернарт — как об этом говорят — у графа Тулузского?

Пейре — коренастый невысокий мускулистый мужчина, который так искренне, от всего сердца воспевал Эрменгарду, что сам влюбился в нее. Он живой, остроумный. Его никогда нельзя застать врасплох, он вдохновенный и забавный. Единственная слабость веселого трубадура — виконтесса. Он ее любит, и она оказывает ему знаки внимания, осыпает всяческими благами. Ревниво за ним следит, заманивает, прогоняет, потом просит прощения и подчиняется. Однако Эрменгарда взяла с трубадура клятву никогда не рассказывать об их связи. Такова воинственная виконтесса, которая не хочет попасть в любовную западню. Он же, Пейре, сбегает со своими друзьями в таверны и в другие злачные места. Тогда она следует за ним.

— Еде Бернарт де Вентадорн?

— Не сердитесь, мадам, — шепчет Пейре. — Он вернется. Без сомнения, в этот час он уже в дороге.

Когда все собираются сесть за стол около камина вокруг тяжелых подмостков, где подрумяниваются кровяные и ливерные колбасы, цыплята, гуси и утки, слуги объявляют о приезде в замок кареты Марии Шампанской и ее сестры, Аэлис де Блуа. Алиенора хватается за сердце, которое готово выскочить из груди. Что она скажет своим старшим дочерям, которых давно потеряла из виду? На мгновение мысли ее возвращаются к молодой Матильде, слишком рано разлученной с нею. Окруженные писцами и охраной, к ней приближаются две молодые элегантные женщины, крайне взволнованные. Алиенора, смущаясь, идет навстречу, стыдливо обнимает дочерей, не скрывая радости вновь видеть их. Мария Шампанская унаследовала от матери слегка выступающие скулы, блестящий, живой взгляд и находчивость — в этом гасконцы могли убедиться. Очень скоро она себя проявит. Аэлис — застенчивая и более сдержанная — вылитый Людовик VII в женском варианте.

Их ободряют, предлагают лучшие места за столом. Женщины согреваются, беседуя между собой и со своими многочисленными соседями. Писцы, которые их сопровождают, не произносят ни слова. Один из них наблюдает за застольем шумных и веселых людей. Когда настает момент представиться, его голос звучит еле слышно.

— Голос не считается, — говорит Мария Шампанская, — но перо расчистит ему дорогу. Вы сможете оценить его роман, «Тристан и Изольда»[130], когда он прочтет вам отрывки. Если Богу будет угодно, то напишет и другие романы. Его имя Кретьен де Труа, — продолжает Мария.

Тем временем трубадуры переспрашивают друг друга: этот молодой человек с опущенным взглядом им совершенно неизвестен.

— Он будет представлен ко двору. Его произведения замечательны, — вступает другой гость.

Глава 30

Праздник алиеноры в пуатье вызывает зависть

Еще не наступил прекрасный месяц май, да и добрый ветер из Сен-Жана еще не задул. Однако с возвращением Алиеноры в Пуатье там поселилось праздничное настроение. В глазах жителей Пуатье она всегда оставалась «весенней королевой», привлекающей веселую молодежь.

Трубадуры и жонглеры репетировали всю ночь, шум стоял немалый в службах замка, в приземистых залах, кухнях; они завладели кувшинами с вином, не задумываясь вскрыли несколько бочонков, отмеченных герцогской печатью. Повара, привыкшие быть у себя дома хозяевами, делали страшные глаза, понимая, что их часы работы увеличатся в сотни раз, по крайней мере на ближайшие две недели. Они перешептываются между собой, проклиная незваных гостей.

Придворные дамы, не ожидая торжественных приглашений, прибыли в замок, невзирая на соперничество семей, не боясь запретов и даже гнева супругов. Пуатье стал для них городом исполнения заветных желаний. Увидев, с какой скоростью они приготовили свой багаж и оседлали лошадей, можно догадаться, что остановить их было бы невозможно. Пусть гремит гром, дождь превращается в град, охрану ожидают засады — им все равно. «Королева Алиенора зовет нас!»

«Безумные бабы!» — ворчали сеньоры. Вызовут ли они недовольство королевы Англии, герцогини Аквитанской, если запрут дома своих супруг? Их удерживает ветер норд-ост и страх показаться смешными. Новая куртуазность налагает свои обязательства. Не станут ли их называть ревнивцами, старыми перечницами? Некоторые серьезно рискуют: супруги убегают и больше не возвращаются. Тогда мужья обращаются за помощью к Алиеноре.

Из Нарбонны — по приглашению Эрменгарды — и стар и млад отправились в странствие, вдоль берега моря, чтобы затем пересечь горы в направлении Пуату. Движение взад-вперед повозок, привозивших этот бомонд в замок, трудно описать: повозки тянутся друг за другом, цепляются, всё останавливается, происходит такой беспорядок, что охрана с трудом справляется. Некоторые приглашенные, теряя терпение, в конце концов выходят из своих карет и отправляются пешком, по крайней мере те гости, чьи плащи, блио, платья не волочатся по полу. Обеими руками они их приподнимают, а их сопровождающие занимаются шлейфами. Наконец, они входят в парадный зал, беря его с бою, чтобы соперничать в элегантности.

Однако Ангулемский дом — так же как и семейство Лузиньянов и Туаров — здесь не представлен. Виконтесса Лиможская тоже отсутствует: не прошло и месяца с тех пор, как Генрих Плантагенет нанес оскорбление ее мужу: послал в его пограничную область вооруженных представителей, дав приказ передать замок Бридье виконтам де Бросс, заклятым врагам виконтов Лиможских. Это тяжелое оскорбление.

Трубадуры, которые рассеялись по коридорам замка, к появлению дам возвращаются. Они уже выбрали самых красивых, самых соблазнительных и самых богатых — тех, которые могли бы обеспечить им кров, обед и поощрения, потому что жить на что-то нужно. Музыканты уже научены, что быть влюбленными в слишком молодых и резвых хозяек замков значит навлечь на себя неприятности со стороны супругов: получить пинок в зад от слуг и оказаться на навозной куче с несколькими ремнями вместо багажа. В то время как, расхваливая достоинства дамы среднего возраста, чей сеньор уже не беспокоился на ее счет, они могли рассчитывать на лошадь, локти хорошего сукна, а в лучшем случае — если преуспели в сочинительском искусстве — даже на маленький домик.

Алиенора не ощущает усталости. Она снарядила целый поход, чтобы раздобыть птицу, яйца, муки, меда, каштанов. Облава на кабана в последнюю минуту оказалась как никогда кстати. Эрменгарда, со своей стороны, заставила привезти массу гостинцев и провизии. Ее оливковое масло ценилось даже у знатоков. Но что самое ценное для Алиеноры — это хорошее настроение и свобода взглядов.

Всю ночь, несмотря на усталость, Алиенора и Эменгарда вели разговор по душам. Королева поверяла верной подруге историю краха своего замужества после стольких лет страстной любви. Эрменгарда с первого мгновения поняла, какую опасность представлял для ее кузины Генрих Плантагенет, но молчала. Она слушала не перебивая. Алиенора разоблачает Розамонду, ее проделки, хитрости, возмущается ее наглостью. Королева облегчает груз своего печального прошлого. Рассказывает, какую боль пережила после измены Генриха, о своем одиночестве в Оксфорде, когда родился Иоанн, о своей печали при отъезде маленькой Матильды в Саксонию. Эрменгарда полна сочувствия. Но она хочет поговорить о будущем, чтобы помочь Алиеноре.

Среди подруг и обожательниц, приехавших со всех концов, чтобы ее ободрить, Алиенора засияла снова. Эрменгарда от всего сердца принимает участие в превращении кузины из разочарованной королевы в сильную женщину. Ричард не расстается с ними, и Эрменгарда шепчет крестнику на ухо:

— Ты уже познакомился со своими сводными сестрами, Ричард? Тебе не помешает установить с ними хорошие отношения — прежде всего для твоего будущего, а также чтобы лучше поддержать твою мать.

Мальчик с беззаботным видом подходит к двум молодым женщинам и заводит с ними душевный разговор. В большом торжественном зале царит лихорадочное возбуждение. Плотники возводят помост, на котором можно будет устроить выступление музыкантов и певцов. Строят подмостки, приносят скамьи и ставят их вдоль стен. Гости будут сидеть лицом к сцене, так что им никто не будет мешать.

Зал полон. Дамы заняли места позади подмостков. Долгое путешествие обострило аппетит, они не брезгуют ни жареной дичью, ни кровяной колбасой, ни сосисками. Трубадуры должны выступать после банкета. Судьями будут изысканные особы, зачастую сами музыкантши, готовые рукоплескать трубадурам, но с условием, что те их завоюют. Представление открывается звуками трубы, на месте глашатого появляется профессиональный актер, читающий «Тристана Юродивого», несколько отрывков из поэмы Беруля. По сцене перемещаются актеры, иллюстрируя немыми сценами выступление чтеца. Дамы хорошо знакомы с эпопеей Тристана, сына Бланшфлёр и Ривалена, убитого в сражении в Ирландии. На сцене один эпизод сменяет другой, представление идет полным ходом. Миниатюрный корабль перемещается на колесиках, море изображается с помощью длинных колеблющихся полос мягкой материи. Все дамы обратили взгляд на лицо актрисы, чтобы увидеть разочарование молодой Изольды, увлекшейся молодым рыцарем Тристаном, но обещанной в жены старикашке. Изольда горько упрекает Тристана, которого обвиняет в сообщничестве с королем Марком, тем самым стариком. Эта сцена вызывает у женской аудитории чувство удовлетворениея.

Мало-помалу драматическое действие накаляется. Корабль — роковое место, где произойдет завязка трагедии. Колдовские чары могут привести эту пару влюбленных, отныне связанных любовным напитком, лишь к неизбежной катастрофе. Любовники играют с судьбой и вызывают чудовищную ревность у короля Марка. В зале слышны вздохи и даже приглушенные рыдания.

Когда, следуя сюжету, из-за предательства коварных сеньоров Тристана и Изольду приговаривают к сожжению на костре, в зале происходит движение. Актеры и рассказчик исчезают. Остается корабль, который передвинули вглубь сцены, и замок, который благородные зрительницы угрожают сжечь. Они превращаются в воинов. Пейре Рожье и Пейре д’Альвернья (Овернский) — старые друзья и сообщники — стараются уменьшить напряжение. Один прыжок — и трубадуры уже на помосте со своими инструментами в руках. Они принимаются крутить шарманки, звучит музыка. Пейре Рожье, пользовавшийся большим авторитетом благодаря близости к Эрменгарде, нежно смотрит на дам, пытаясь их успокоить. Но баронессы продолжают кричать: «Долой ревнивцев, мучителей наших дочерей».

Поэма Пейре столь нежна, а музыка такая волнующая, что сердца дам оттаивают, в том числе и сердце Эрменгарды. Все глаза обращены к ней. «Нежная дама, прекрасная донна», — повторяет трубадур, и Эрменгарду бесконечно трогает, что она вдохновляет мужчину, влюбленного в нее до такой степени. Алиенора не ревнует, но она не видит того, кто бы спел лучше, чем кто-либо другой, о своей любви к ней, герцогине Аквитанской, — Бернарта де Вентадорна. Без сомнения, ему надоело, что она — а это всем известно — так влюблена в Плантагенета. Пейре д’Альвернья вместе с Пейре Рожье запевают любовную песнь. Потом, к великой радости своих поклонниц, появляется Гираут де Борнейль. Это красивый юноша, немного печальный. Он очарователен. Его поэма «Близок час рассвета» увлекает женские сердца. Он берет свою лютню и напевает под аккомпанемент нежных девичьих голосов песню «Верный часовой». Только при слове «ревнивец», которое трубадур выделяет голосом, в зале среди дам снова поднимается буря гнева. Они хотят чувства, страсти, любви и счастья без стыда.

И тут проникновенный теплый голос заставляет этих дам вздрогнуть: «Бернарт! Вот и Бернарт де Вентадорн!» Все в восторге. Трубадур довольно бледен, осунулся. Вне всякого сомнения, он приехал из Тулузы. Бернарт никого не узнает, но его взгляд привлекает одна фигура, улыбка, нежный и лукавый голос — королева Алиенора, его королева, его прекрасная дама. Она, со своей стороны, почувствовала, что Бернарт пришел еще до того, как увидела его в зале. Алиенора испытывает чрезвычайное волнение при его приближении. Трубадур больше не спускает с нее глаз. Это взаимное влечение замечено всеми, и в зале наступает тишина. Бернарт берет свою лютню и пробегает пальцами по струнам. Шум окончательно стихает, люди задерживают дыхание. Трубадур начинает со своих старых, самых известных песен. В мелодиях этого виртуоза угадывается трель жаворонка перед его полетом. Всеобщее ликование овладевает залом. Когда музыкант становится на колено перед своей публикой, Алиенора приближается к нему. Он спрыгивает с эстрады, прокладывая дорогу через толпу молодых девушек, и опускается на колено перед своей дамой. Да, она здесь, наконец-то она здесь!

Он поет и импровизирует всю ночь, держа в напряжении не только зрителей, но и других трубадуров. Только на заре все расходятся. Поприветствовав приглашенных и пообещав устроить собрание дам на следующий день, Алиенора удаляется в свои покои. Утомленная, нервная и неудовлетворенная, она видит будущее в черном свете, чувствует ответственность за этих справедливо взбунтовавшихся дам, которые считают ее своим кумиром. Королева велит приготовить себе ванну. На улицах трубадуры наблюдают за свечами, еще горящими в замке. Они знают, что вспышки в первом этаже башни — это биение сердца Алиеноры. Увы!., она несчастна!

Музыканты идут по улицам и замечают, что свечи в домах зажигаются только после того, как они проходят мимо. Внезапно их внимание привлекает оживленный спор. В первом этаже одного из домов какая-то англичанка ругает мужчину, а тот пытается возражать. При шуме, который создают трубадуры, пытаясь взломать двери хозяйственных помещений, порядочные жители закрывают на засов не только двери домов, но даже ворота садов. К счастью, веселые друзья обнаруживают лестницу, привязанную к повозке. Гильем де Марсан влезает на первые ступени лестницы и в окне замечает мегеру, которая гоняется со сковородой за своим мужем-англичанином, который слишком пьян, чтобы сопротивляться.

Англичанка, обескураженная подобным вторжением, начинает вопить от страха, и ее крики настораживают патруль. Жонглеры и трубадуры видят, что появился отряд охранников. Англичане против аквитанцев. Остаются Гильем, зацепившийся за лестницу, и Бернарт, пришедший к нему на помощь. Гильем начинает кричать: «Ко мне, гасконцы, ко мне!» Прибегают охранники замка. На этот раз потасовка происходит между английской охраной и охраной из Пуатье. Гильема изрядно побили, Бернарт ранен. Он спасается бегством, направляясь к замку, к счастью, перекидной мост опущен. Гильем присоединяется к Пейре Рожье. Беглецов принимает Эрменгарда и тут же их прячет. Бернарт взбирается по потемневшим ступеням башни и оказывается лицом к лицу с охранником, защищающим дверь в покои Алиеноры.

— Я ранен, — говорит он, — только королева может спасти меня.

Алиенора услышала. Она застегивает свой плащ, в который укуталась, выйдя из ванны, и приоткрывает дверь.

— Впустите его, — говорит она охраннику, — этот человек под моей защитой.

Бернарт проходит мимо охранника и падает у ног Алиеноры. Она бежит за льняной паклей и маленьким флаконом миндального масла. Ни слова не говоря, перевязывает раны, останавливает кровь: раны поверхностные, но следы ударов хорошо видны. Алиенора ведет его к ванне, Бернарт, не сопротивляясь, погружается в теплую воду и переходит от отчаяния к блаженству. Королева не сводит с него глаз.

— Теперь вам лучше?

— Они сломали мою лютню, это дикари какие-то! — пробормотал он.

— Здесь, в Пуатье, есть отличный лютье, Маттео Фрескобальди. Вам останется только выбрать самую прекрасную лютню из его коллекции. Вы дали приз «Ястреба» молодому Раймону де Мираваль, трубадуру графа Тулузского… Означает ли это, что вы предпочитаете моих врагов? — грустно произнесла Алиенора.

Бернарт страшно обескуражен. Нет, он не изменил своей королеве! Он всегда любил ее в глубине души. А она? Сумела ли она защитить его от ревности Плантагенета? Знает ли она что-нибудь о преследованиях, жертвой которых он стал? Смущенная, Алиенора сочла разумным закутать гостя в длинную материю, мельком взглянув на него нагого. Он остался восхитительным, этот трубадур, о котором мечтают все девственницы, а он мечтает о ней. Неужели он все еще ее любит? Бернарт видел обнаженное тело своей дамы под небрежно застегнутым плащом. Это тело, которое он желал как сумасшедший, когда ему было двадцать лет. Трубадур больше не может сдерживаться и бросается ей в ноги и целует их; Алиенора поднимает его. Он гладит ноги своей королевы, ласкает бедра… Это похоже на чудо, и он воспользуется этим. Бернарт заключает Алиенору в объятия, она не сопротивляется. Охваченный лихорадкой желания, он ищет ее губы. Страсть Бернарта настолько сильна, что он чуть не падает в обморок, но осмеливается на то, о чем мечтал всю жизнь: овладеть все еще такой желанной государыней. В ней просыпаются давно дремлющие чувства, и Алиенора с восторгом предается любви. Не отдающие себе отчета в опасности, которая их подстерегает, забыв о страже за дверью, они бросаются друг другу в объятия, считая это перстом судьбы. Это вернувшаяся молодость, но не смерть, которая их подстерегает. Когда, наконец, они разжали объятия, вся тоска Алиеноры испарилась. В их жилах течет молодая кровь! Незнакомое радостное чувство охватывает королеву: ее еще любят. Бернарт в таком восторге, что готов отдаться в руки палачу, если любимая этого пожелает, чтобы избавить ее от бесчестья преступной любви. Они шепотом говорят друг другу нежные слова и целуют друг друга в глаза. Алиенора прибегает к хитрости. Осторожно одевшись, она просит Бернарта притвориться спящим в ее постели. Неслышно ступая, выходит из комнаты и просит стражника подежурить около раненого, который потерял сознание, но после того, как его перевязали, задремал. Королева показывает деревенщине ком окровавленной льняной пакли.

— Я пойду в другую комнату. Следите за тем, чтобы раненый не вставал.

Стражник, ни капли ей не поверивший, готов доложить обо всем людям Плантагенета.

Ночью Алиенора и Бернарт договорились о встрече у Маттео Фрескобальди, скрипичного мастера с Большой улицы. Она приходит туда первой. Мастер, чья репутация очень высока, склоняется перед герцогиней: такой визит для него большая честь. В его музыкальной лавке вглубь уходит ряд колонн с разноцветными капителями, на которых изображены музыканты. Вдоль стен на стеллажах выставлены инструменты. Эта роскошная лавка не предназначена для широкой публики, а только для зажиточных горожан Пуатье и богатых путешественников. Алиенора проходит по галерее и останавливается перед рядом лютней всех размеров, цветов и формы. Протягивая свою прекрасную руку к одной из подвешенных лютней, Алиенора вспоминает тот день, когда впервые их увидела в Константинополе. Она выбрала две — одну для своего музыканта, другую — для сына Ричарда.

Маттео демонстрирует ей свои кельтские арфы и фрестели[131]. Алиенора остановилась перед цимбалами. Польщенный мастер хочет подарить их королеве. Она отказывается, но тот настаивает.

Они не почувствовали, что в помещении есть кто-то еще. Бернарт де Вентадорн слышал их разговор. Он влюблен, но что-то его беспокоит. Изменилась ли Алиенора с той божественной ночи? Стала ли она вновь неприступной? Бернарт отступает так же бесшумно, как и проник сюда, в нишу, где ученик мастера шлифовал лютню. Он берет у него инструмент: в лавке раздается нежный, печальный и пронизывающий душу звук. Алиенора не может не узнать его. Ее улыбка освещает лавку. Бернарт импровизирует, но на незнакомом языке. Он выучил некоторые выражения Востока и поет о женщинах из стран длинных покрывал. Если это заденет Алиенору, значит, она влюблена и ревнует. Трубадур успокоился, но мастер заволновался. Он приказывает закрыть дверь своей лавки, случайно увидев, что двое английских стражников смотрят косо. На самом деле из-за стычки, происшедшей нынешней ночью между аквитанцами и англичанами, мастер опасается самых неприятных последствий для королевы, если ту застанут в лавке. Он объясняет Бернарту, что по приказу Плантагенета охранники могут потребовать закрытия музыкальной лавки в течение двух дней, и говорит о риске, которому тот подвергает королеву и всех их. С изысканной вежливостью Маттео отводит трубадура к заднему выходу, а королева шепчет Бернарту, чтобы тот укрылся в замке. Алиенора в свою очередь уходит в сторону замка под охраной своих двух аквитанских охранников.

Королева снова оказывается в счастливой атмосфере, радость которой приумножена приездом старших дочерей, и с удовольствием погружается в нее, потому что обладает веселым характером; она понимает, что правильно поступает, придя в этот ликующий зал одна, без Бернарта. Алиенора поднимается на сцену и объявляет, что здесь присутствует бог Любви. В этот момент приоткрывается занавес, и на сцене появляются загримированный Пейре Рожье и Бернарт де Вентадорн, покрытый синяками. В сопровождении барабанного боя и под звуки флейт они с невинным видом выходят вперед. Публика разражается неудержимым смехом. Вечер происходит под знаком куртуазного пения и неудержимого веселья.

— Осторожно, — шепчет Эрменгарда. — Я только что узнала, что получены послания, угрожающие смертью Пейре, Рамбауту, Гильему де Марсану и твоему Бернарту.

А ведь за минуту до этого Алиенора была так счастлива. Охваченная дурным предчувствием, она представляет себе Бернарта, пронзенного кинжалом на темных улицах Пуатье. Она дрожит от ужаса и бросает на юношу взгляд, полный отчаяния.

— Завтра утром мы отправляемся в Сент и в Ла-Рошель вместе с Ричардом, — вздыхает она, подойдя к кузине. — Но что будет с трубадурами? Они ни в коем случае не должны возвращаться в Тулузу.

— Они, — говорит Эрменгарда, — вдвоем отправятся в Нарбонну под защитой моих охранников. Там твой Бернарт и мой Пейре будут в надежном укрытии. Рамбаут возвращается в Оранж. А ты приедешь нас навестить.

Глава 31

Настоящая любовь

Трубадуры и жонглеры, сколь веселыми бы они ни были, оставляют на своем пути не только добрые воспоминания. Служанки и помощницы кухарок воспользовались их приездом, чтобы по примеру знатных дам освободиться от семейных уз. Они позволили себе восхищаться трубадурами и их чарующими голосами, жонглерами, магами-волшебниками, которые соблазняли бедных женщин обещанием блестящего будущего. Некоторые плакали, видя, как трубадуры уезжают. Дворцовая прислуга, кухарки, охрана, слуги совсем иначе смотрят на это событие. Нанн думает так же, как челядь, что артисты — это роскошные игрушки. Однако музыкантов нанимают в деревнях, среди самых способных мальчишек. Добрый капеллан Алиеноры разделяет беспокойство старой кормилицы и советует той глаз не спускать со своей королевы. Это весьма трудная задача, потому что Алиенора чувствует себя независимой и все более свободной.

Этот церковник знает, как ведут себя сильные мира сего по отношению к своим супругам. Многие из них только ищут момент, чтобы развестись.

Алиенора, не подозревавшая, что вызывает такую тревогу, справляется, можно ли встретиться с Бернартом де Вентадорном, чтобы побеседовать с ним перед расставанием, унося с собой воспоминание о нескольких незабываемых часах. Однако невозможно встретиться с королевой в ночное время, не рискуя своей шеей. Шпионы короля Англии бродят вовсюду. Поэтому Алиенора и решила отправиться в Сент. Ведь англичане там не пользуются расположением, поскольку привилегии Плантагенет предоставил Ла-Рошели.

Алиенора доверила преданной служанке передать записку любовнику. Она проведет его через тайный ход, а сама пойдет позже тем же путем. Никто не должен знать об этом свидании.

В час, когда добропорядочные люди засыпают, Алиенора притворилась, что тоже ложится спать. В то время когда охранники делали обход внутри замка, она спустилась по маленькой лестнице, вошла в темный коридор, открыла замок, секрет которого ей известен — перешел по наследству от герцогов Аквитанских, — и ждет, горя от нетерпения. Внезапно стена сдвигается, обнаруживая тайный ход. Отгоняя страх, Алиенора достает из-под плаща маленькую масляную лампу и погружается в проход. Уязвленная в своей королевской и женской гордости, покинутая мужем, она должна взять реванш. Бросить вызов. Но самое главное — сейчас она довольна, чувствует себя любимой. У Бернарта хватило деликатности сказать, что Алиенора так же прекрасна, как и при их первой встрече. Его объятия выдают человека влюбленного. Как не дать увлечь себя этой любовной лихорадкой, интимной близостью тел с таким партнером, сильным и нежным одновременно? Алиенора не только ни о чем не сожалеет, но всем своим существом мечтает снова встретиться с этим талантливым, страстным мужчиной, который дал ей вторую молодость.

Своим талантом, яростью, честолюбием Генрих околдовал ее с первого же момента их встречи. Более зрелая, чем он, Алиенора испытывала его, полагая, что перед ней молодой человек, слишком влюбленный, чтобы мог противостоять. Тогда она не поняла, что лапы молодого леопарда Англии снабжены опасными когтями и она будет ими жестоко ранена. Казалось, эти времена уже прошли. Последние часы вернули ей веру в себя. Орлица расправила крылья. Выходя из длинного туннеля, королева оказывается у рва, поросшего колючим кустарником. Бернарт уже там, нетерпеливый и обеспокоенный. Она встряхивается, чувствует себя легкой. Приподнимая Алиенору в своих объятиях, он с бесконечной нежностью много раз шепчет имя любимой. Их лица сияют от счастья. Ночь слишком свежа, чтобы любить друг друга на природе. Местом свидания стала пещера, населенная совами. Королева словно преображается в дриаду среди колючего кустарника. Он знает, насколько Алиенора любит неожиданности и чрезвычайные ситуации, но он не осмеливается верить в свое счастье. Из грубых шерстяных плащей влюбленные устраивают себе ложе, на которое опускаются, дрожа от страсти.

— Бернарт, я знаю, что мы сделаем, — ты присоединишься ко мне.

Он не дает ей времени ответить.

— Я тоже это знаю.

Он — задира и покрывает королеву страстными поцелуями, почти пожирает ее.

— Это неразумно, Бернарт!

— Я ненавижу все разумное, — отвечает он.

— Ты приедешь раньше меня к Альфонсу Арагонскому. Генрих решил выдать нашу маленькую Алиенору замуж за сына Альфонса. У Кастильско-Арагонского дома — отличная репутация.

Глаза Бернарта мечут молнии при одном упоминании имени Плантагенета, и Алиенора с радостью понимает, что он ревнует. Как могло быть иначе? Он наконец-то понимает, что зол на тирана, который пытался уничтожить его любимую женщину. Она удивлена и стыдливым жестом защищает грудь, которую он обнажил. Устыдившись, Бернарт целует ее в губы. Они снова любят друг друга, и даже более пылко; они боятся говорить о той огромной пропасти, которая разделяет их: музыканта и королеву. Как и накануне, они не замечают, как бежит время. Ночь дает им свободу любить друг друга, любить до рассвета.

— Ты всегда будешь моей единственной любовью, — шепчет Бернарт, с трудом отрываясь от нее.

Алиенора улыбается ему, вспомнив на мгновение канцосы Рамбаута, родоначальника «секретной» поэзии. Он закутывает любимую в свой плащ, затем, словно обезумев, вновь начинает раздевать ее. И снова целует в губы. Если какой-нибудь соглядатай заметит их, что с ними будет? Она поднимается, слегка покачиваясь. Бернарт помогает зашнуровать корсаж, рукава, покрывая нежные руки поцелуями. Накинув капюшон, она чувствует себя более защищенной; Бернарт оглядывает все вокруг… Никого… Он несет Алиенору до выхода из пещеры. Королева дрожит, на этот раз от страха и от тоски. Она цепляется за него, опьяненная.

— Поклянись мне, — говорит он, — что ты попытаешься меня увидеть в Нарбонне, в Кастилии и в других местах, где я окажусь.

Бернарт прижимает Алиенору к себе. Он не может расстаться с любимой. Звук неожиданных шагов заставляет его вздрогнуть. Маленькая служанка, которая сопровождала Бернарта в начале вечера, появляется у выхода из подземелья, но она успокаивает любовников. Никто пока не заметил исчезновения Алиеноры. Только Нанн проснулась среди ночи.

— Она хотела ночью пойти искать вас, Ваше Величество, несмотря на холод, и не хотела меня слушать: боялась, что вас похитили! Я пошла, чтобы успокоить ее, но, моя королева, — заключила она, делая реверанс, — надо возвращаться.

— Я иду за тобой, — сказала Алиенора с сожалением. — Франческа, запомни: твое молчание — или наша смерть. Бернарт, я пошлю тебе весточку в Нарбонну. Будь бдителен и не бойся: мы увидимся.

Он вновь повторяет имя любимой, в то время как та входит в черную пропасть, словно Эври-дика в глубины Стикса. Бернарт чувствует себя покинутым, как Орфей, его сердце готово выскочить из груди.

Добрый гений покровительствует Алиеноре, а толщина стен замка хранит ее тайну, защищая тех, кто нашел там убежище.

Трубадуры просыпались с трудом, хотя день уже давно начался. Бернарт вернулся на рассвете с осунувшимся лицом, но горящим взглядом; растрепанные волосы покрыты колючками и листьями. Его ждал обеспокоенный Пейре Рожье. Он провел с Эрменгардой только часть ночи, ушел на рассвете, получив ответственное поручение — представлять виконтессу для тех, кто собирался отправиться в Нарбонну, прежде чем разъехаться в разные стороны. Трубадуров будет сопровождать отряд стражников. И Эрменгарда, и Алиенора не хотят подвергать их риску. Эрменгарда на несколько дней останется с Алиенорой и Ричардом, затем поедет с ними в Сент, чтобы купить ослов.

Бернарт, увидев, что Пейре проснулся, не знает, что ему сказать, поскольку не расположен откровенничать. Речь идет о безопасности королевы. Никто не должен ничего знать. Ему хотелось бы довериться другу, однако Бернарт колеблется. Каждый из них только что расстался с женщиной своей жизни, и женщиной не простой. Одна из них — королева, другая — виконтесса. В глазах любовников, которые подвергают их большой опасности, власть этих женщин огромна. Мужчины дают обет молчания, исполняя волю любимых. Список тех, кто мог бы, подобно королю Марку из поэмы «Тристан и Изольда», приговорить их к сожжению, был бы моментально составлен, если бы хоть кто-то донес о распутстве этих особ королевской крови. «Следует быть очень осторожными», — не переставала Эрменгарда напоминать Пейре. После очень долгой паузы Пейре осмеливается шепнуть Бернарту:

— Ты так же ее любишь?

— Еще больше, — говорит Бернарт. — Это она моя дама. Единственная.

— Безумие, Бернарт, — шепчет Пейре. — Плантагенет — это яростный зверь. Я считаю, что ты такой же юродивый, как Тристан. Эрменгарда это подозревала. Она счастлива за Алиенору и за тебя.

— Она обладает таким благородством души, которое ты должен постоянно ценить.

— О да… и мы несчастны, когда приходится разлучаться. Я боюсь завистников, Бернарт. В своем виконтстве она все время под надзором, за ней шпионят. Ей ничего не прощают. Постоянно чувствую угрозу со стороны Тулузы, Эрменгарда выработала настоящую броню, но ее сердце осталось нежным.

— Я не сомневаюсь в этом, — говорит Бернарт. — Ты представил мне ее характер совсем в новом свете.

— Ты знаешь, что едешь с нами в Нарбонну? Приказ королевы и виконтессы. Здесь нам угрожает смерть.

— Это для меня не новость, — подтверждает Бернарт. — От Плантагенета трудно скрыться.

— И не только от него. Надо идти будить друзей, которые спят, еще не зная, что их ожидает. Наша жизнь проходит то на дорогах, то в замках, в равной мере.

— Ты получишь шанс быть рядом с Эрменгардой, — говорит опечаленный Бернарт. — А мне обещали Арагонский двор после Нарбоннского. Сколько времени мы будем разлучены?

— Эрменгарда сделает так, чтобы королева приехала, я уж этим займусь, — взволнованно шепчет Пейре.

В зал вошел слуга и сделал знак Бернарту следовать за ним.

— Для вас передали коробку от некоего Маттео Фрескобальди, торговца струнными инструментами.

Бернарт идет за слугой. Через несколько минут со многими предосторожностями он открывает коробку и обнаруживает четырехструнную лютню, легкую, самого высшего качества, с исключительным звучанием. Она по форме напоминает грушу, разрезанную пополам, но у нее нет ладов. К струнам прикасаются с помощью медиатора. Мастер уточнил, что он может попробовать неизвестные гармонические решения, выполнять «фантазии» и «прелюды» по своему вкусу, импровизировать. Это подарок королевы, и Бернарт прижимает инструмент к сердцу, покрывает поцелуями. Слуга удаляется. Как скрыть этот подарок, который вызовет столько зависти у других музыкантов? Бернарт заворачивает лютню в шарф, тоже подаренный королевой, и несет бережно, словно новорожденного.

Глава 32

Алиенора и ее старшие дочери

После всех бурных дней и ночей Эрменгарда первая появилась из своих покоев. Она практически не спала, потому что не хотела отправлять Пейре, не дав ему важный совет: чтобы он не фанфаронил в Нарбонне, потому что их недруги не дремлют. Напоследок она наградила юношу одной из своих очаровательных улыбок. От расставания с любимой у Пейре на сердце было очень тяжело, и он задержался в коридоре. Эрменгарда преграждает ему дорогу и проскальзывает в чуть приоткрытую дверь пустой комнаты. Она привлекает к себе любовника, затем закрывает дверь и целует его в губы. В ответ Пейре берет виконтессу за руки.

— Ты обещаешь мне быть верным, — добавила она, почти незаметно приближаясь к нему.

— Я уезжаю, но с сожалением, — торжественно произносит Пейре.

Он обнимает Эрменгарду и, целуя ее, убеждается, что она действительно принадлежит только ему одному. Слуга, который передал лютню Бернарту несколько минут назад, открывает дверь, видит влюбленных и снова ее захлопывает. Эрменгарда мчится вслед за ним.

— Если ты расскажешь кому-нибудь, что ты видел, считай себя мертвым, — бросает виконтесса.

Однако время идет: в полдень караван отправляется в путь. В окнах появляются свежие лица Марии Шампанской и Аэлис де Блуа, затем лицо Кретьена де Труа. У подножия замка трубадуры приветствуют дочерей Алиеноры, снимая шляпы, а жонглеры стаскивают колпаки. Но, замечая невзрачное лицо Кретьена, они что-то недовольно шепчут. Рамбаут д’Ауренга прерывает их, утверждая, что «Тристан и Изольда» Кретьена де Труа — маленький шедевр. Автор поэмы действительно пользуется большим авторитетом, здесь им нечего возразить.

В своем замке Алиенора, довольная, что ее девочки остаются еще на один день, обещает подольше поговорить с Кретьеном де Труа. Прекрасно одетая, причесанная, она спускается в большой зал с уверенностью, что в ее жизни произошел переворот, что тело словно рождается заново: живот снова стал гладким, грудь, несколько увядшая, вновь налилась. Алиенора понимает, что уже не молода, и благодарит Бога за то, что он продолжил ее жизнь и ниспослал дар любви. Способна ли она еще рожать? Дети — вот воплощение настоящей любви. Она думает о своем последнем ребенке, Иоанне, плоде агонизирующей любви к Генриху, который ее отверг. Тщетно капеллан упрекал королеву — она не чувствует к этому ребенку глубокой материнской любви. С тех пор как мальчика после его рождения перевезли в Фонтевро, она регулярно получает новости о сыне. Алиенора говорит себе, что исполнит обещание, данное маленькой Матильде: привезти в ее замок двух самых младших сестер — Алиенору — олицетворение веселости и нежности — и Жанну, более капризную. Окруженная детьми разного возраста, она должна бы почувствовать себя наверху блаженства, но это не так. Требовательная влюбленная, покинутая любовница, королева любой ценой хочет восстановить свое счастье. Тем не менее она знает, что если скомпрометирует себя, то будет считаться демоном разврата, будет осуждена Церковью… и, конечно, что самое важное, самим королем. Генрих — это не Людовик. Алиенора проходит мимо маленького зеркала и беспокойно смотрится в него. Не поблекло ли лицо? Но видит в зеркале сияющую женщину с прекрасным цветом лица и без морщин. Она чуть не оступилась на лестнице. Дочери протягивают руки, чтобы поддержать ее.

— Мы собираемся остаться с вами в замке, вместо того, чтобы ехать в Сен-Савен, — говорят они. — Мы получили письмо из Шампани. С Матильдой все в порядке, она намеревается написать вам подробно из Саксонии. В ближайшее время сестра собирается совершить путешествие, чтобы встретиться с вами весной в Аржантане, куда приедет вместе с Генрихом Львом. Генрих, ее отец, — они избегают говорить «ваш супруг», — имеет намерение подарить ей замок Аржантан.

Радуясь за Матильду, Алиенора вспоминает их последний разговор. Как бы она хотела снова поговорить с дочерью. Но ее старшие здесь, полны внимания, и Кретьен де Труа их сопровождает. Увидев, как Алиенора побледнела, он предлагает ей руку, но она отклоняет это предложение и просит слуг принести большой стакан воды. Внезапная жажда породила в ней одну мысль.

— Мы должны поехать, дети мои, в одно место, которое вам очень понравится. Фонтен-ле-Конт, по дороге в Сен-Савен. Остановка там была бы очень полезной во всех отношениях. Аббатство построено вокруг источника, обладающего удивительными свойствами, и монахи построили там фонтан, который привлекает паломников.

— Кельты, — вмешивается Кретьен де Труа, наблюдая за королевой, угадывая в ней радость и беспокойство, — советовали своим воинам купаться в подобных источниках после сражений.

— Мы едем в Фонтен-ле-Конт, — говорят Мария и Аэлис хором, — монахи дадут нам возможность оценить достоинства этой воды.

Они опасались, что Кретьен де Труа не понравится матери, как не понравился трубадурам. Но опасения оказались напрасными. Алиенора знает, что Кретьен мечтает познакомить с лирической окситанской поэзией «страну ойль» — северные районы Франции, что тайно сочиняет песни, которые привезет в Шампань. Он хорошо изучил произведения Овидия и с большим мастерством обращается с восьмисложным стихом на латинском языке. Его стиль прост, точен, стремителен. Поэзия песчаных равнин и лесов для него не составляет тайны. Он привносит новаторство, слагает удивительные «сказки о приключениях». За ложной скромностью Алиенора разглядела большой талант.

— Дорогой Кретьен, — говорит она, — я бы очень хотела, чтобы вы сочинили для нас несколько приключенческих сказок по случаю свадеб, которые готовятся в нашей семье. Вам бы понравилось такое предложение? Мы женим в следующем году нашего старшего Генриха на Маргарите, а Жоффруа — на Констанции, возможно, в Нанте. А нашу маленькую Алиенору выдаем замуж за юного Альфонса Арагонского.

— Я благодарю Господа и герцогиню Аквитанскую за такую честь.

— У вас прекрасный стиль, — говорит Алиенора, чтобы прервать поток восхвалений. — Ваш «Тристан и Изольда» — повествование, которое нельзя упрекнуть в краткости, — вызывает сильные чувства. Вы способны описывать любовь, — осмеливается она добавить, — и описывать мужчин и женщин нашей эпохи, заставлять их действовать. Великолепная мысль опустить «Божий суд», примененный к Изольде в рассказе Беруля[132].

Генрих Плантагенет потребовал, чтобы «Божий суд» был бы исключен из судебных процессов. Я ему это посоветовала. И кажется, вы поддерживаете это мнение, что делает вам честь.

Кретьен восприимчив к словам королевы. Свою репутацию образованной женщины, живой, интеллигентной, проницательной она заслужила по праву. К поведению королевы он относится снисходительно и восхищается ее умом.

Мария и Аэлис выглядят очарованными. После легкого завтрака приказали седлать коней, чтобы отправиться в монастырь. К маленькой группе присоединились Ричард, закончивший утренние упражнения, и Эрменгарда после того, как отправила трубадуров в Нарбонну. Она намерена ехать вместе со всеми, а отъезд в Ла-Ро-шель отложить на завтра. Ричард, по-видимому, слегка ревнует к Кретьену. Присутствие этого мужчины рядом с Алиенорой, Эрменгардой и сестрами ему совсем не нравится.

— Вам не придется сочинять ваши приключенческие сказки для меня, — говорит он поэту, — потому что я никогда не женюсь. Если хотите угодить, надо описать таких прекрасных дам, как моя мать, Эрменгарда или мои сестры, от которых мужчины настолько теряют рассудок, что забывают свой долг. Они — полная противоположность героиням ваших сладеньких стишков, которые так любит мой молодой братец. И тем хуже для вас, если то, что я говорю, не понравится церковным причетникам, вашим друзьям.

Эрменгарда прыскает со смеху. Заносчивость и вычурность речей Ричарда объясняется его высоким происхождением. Кретьен, чувствуя вызов, достаточно умен, чтобы не принять его, получив при этом преимущества в данной ситуации.

— Я ценю вашу откровенность, принц, — говорит он. — Если ваша мать пожелает, я сочиню другую приключенческую сказку, в которой будет описываться любовь между молодым и прекрасным рыцарем и королевой.

— А как будет называться этот роман?

— Может быть, «Ланселот»? — предлагает Кретьен. — Рыцари из древней ирландской легенды были заговорены влюбляться в свою королеву!

— «Ланселот» мне ужасно нравится, — шепчет Мария.

Подъехав к аббатству, они карабкаются по весьма крутому склону и оказываются в двух шагах от церкви Фонтен-ле-Конт. Всадники делают остановку, привязывают коней и, несмотря на свою жажду, прежде чем отправиться искать фонтан, входят в белый чистый придел, достойное детище Сито[133]. Они становятся на колени перед скамьями монахов и молятся. К самой вершине свода поднимаются их молитвы.

Внезапно они замечают позади себя возникший, как во сне, целый отряд мужчин с оружием и в доспехах, которые заполняют придел. Изображенный на четырехугольных щитах, поставленных при входе в церковь, красный крест указывает на то, что это рыцари ордена храма Соломона. Мария вскакивает. Она очень хочет с ними поговорить. Основатель этого ордена, Гуго Пайенский, ведь он же из Шампани[134]? С тех пор орден вышел далеко за пределы графства. Однако она пытается найти хоть несколько знакомых лиц. Алиенора кивает и шепчет ей:

— Возможно, они приехали сюда, чтобы получить благословение перед отъездом на Восток?

Тамплиеры приближаются к алтарю, чтобы получить причастие. Совершающий богослужение монах приветствует их и поручает Господу этих людей, готовых пожертвовать своей жизнью, которые несут слово Божье в пустыню, оплот христианства на Востоке. Он перечисляет качества, которыми должны обладать его братья, защищающие паломников по пути в Иерусалим и, конечно, могилу Христа. Бернар Клервоский требовал от них храбрости, умеренности, отречения от земных благ, обета безбрачия и послушания. Собравшись все вместе, они слушали проповедь священника, сознавая свою миссию, стараясь не шуметь своими доспехами, которые бряцали при малейшем соприкосновении. Рыцари произвели глубокое впечатление на Алиенору и ее детей. Эрменгарда уже была знакома с этим орденом, который хорошо прижился в ее виконтстве.

Когда месса закончилась, Алиенора направилась к монахам-воинам. Она приветствовала и похвалила за их поступки; кроме того, она упомянула некоторые грамоты, в которых были перечислены пожертвования ордену. Мария упомянула Гуго Пайенского и первый церковный собор 13 января 1127 года, во время которого был провозглашен устав нового ордена[135]. Отдавая в дар пайенские земли, Гуго проявил огромное великодушие. Именно у него была построена первая резиденция командора Востока. С тех пор появились сотни других.

В свою очередь, растроганные тамплиеры поблагодарили дам. Они навсегда покидали Фонтен-ле-Конт, его долину, его чудодейственную воду. Медленно наполнив свои фляги водой, рыцари попросили священника благословить ее, прежде чем снова пуститься в путь. Алиенора, Мария, Аэлис, Эрменгарда долгое время не произносили ни слова, потом направились к источнику и утолили жажду из скромной фляжки.

Ричард вместе с Кретьеном присоединился к ним.

Благодаря благотворному влиянию молитвы, в церкви установилась братская атмосфера. Между мужчинами завязалась дружба. По причине небольшого недомогания Алиеноры все вернулись в Пуатье. Вечером перед камином с горящими поленьями в дружеской обстановке даже самые уставшие смогли расслабиться и хорошо отдохнуть.

Глава 33

Ослы из Аквитании в соляных копях провинции Онис

На следующий день Алиенора была готова к отъезду. В свое отсутствие она доверила замок своему доброму Сальдебрею. Вернулся ее сенешаль, Рауль де Фей, которого Нанн боялась и которому не доверяла. Перед отъездом Эрменгарда поддержала ее и взглядом, и словами. Ей удалось даже рассмешить старуху, которая провожала взглядом свою королеву, одетую простой горожанкой, точно так же, как и Эрменгарда. Ричард надел на себя шапку из тех, что носят торговцы. Мария и Аэлис направились в сторону Сен-Савена. Дождутся ли они возвращения Алиеноры в замок? Она не должна задержаться. Кретьен следовал за ними как тень.

В лесу их встретили весенние запахи. Приятно видеть, как под солнцем разворачивались листья деревьев и раскрывались бутоны цветов. Алиенора уже вернулась в обычное состояние. Ее лошадь Бель Амор, за которой наблюдал Ричард, не знала удержу. Эрменгарда была погружена в размышления о том, перенесут ли ослы с атлантического побережья лихорадку Средиземноморья: в дельте Роны монахи из Псальмоди умирают от лихорадки, как и животные.

— Нужно осушать болота, — говорит Алиенора. — Это единственный способ помешать застою и уничтожить гнезда комаров.

— Вместо того чтобы оспаривать графство Прованс, лучше бы графы Тулузы и Барселоны научились извлекать из него доход. Лично я, в моем виконтстве, все делаю, чтобы поддерживать в порядке дороги, мосты, мельницы, соляные копи, и мне удается вызывать этим зависть у Тренкавелей, не говоря обо всех остальных.

Алиенора, Эрменгарда и Ричард хорошо ладили друг с другом, и дорога им казалась не такой уж длинной. Наконец они достигли степей, тут и там засаженных огромными ореховыми деревьями.

— После каштана ореховое дерево служит у нас королевским пристанищем, — вспоминает Алиенора.

— Когда я думаю о жестокости Генриха по отношению к малолетним браконьерам, мне становится плохо. Если бы я применяла английские законы, то повсюду были бы отрубленные руки. Как же, по-твоему, должны согреваться простые люди, если мы не закроем глаза на несколько обрубленных веток? Конечно, если речь идет о вырубке деревьев — это совсем другое дело. Но будем хоть немного милосерднее!

— Ты права, у нас в Пуату простые люди знают, что надо беречь каштаны, фруктовые деревья. Каштановые леса — после того, как дерево станет старым, — дают сырье для изготовления бочек. Танин смягчает кожу при изготовлении кожаных изделий. Дубовые наросты, в некоторые годы очень многочисленные, полезны для красильщиков и изготовителей пергамента. Однако у нас не растут пробковые дубы, нет и кошенили, как у тебя в виконтстве. На обратном пути мы проедем через Ньор и на базаре найдем свежих улиток, лососей, угрей из Эгийонской бухты. Тогда устроим пир на весь мир, — радуется Алиенора.

По мере путешествия пейзаж меняется: леса и кустарники уступают место торфяным озерам, окруженным дамбами. Под копытами лошадей почва становится упругой, целые тучи диких птиц кружат в небе. Соляные копи уже близки.

— Они гнездятся в скалах или в болотах вдоль атлантического побережья, — говорит Алиенора. — В Англии такие птицы встречаются только на острове Уайт; среди них есть и перелетные, и оседлые. И такие, как серебристая цапля, которая стала оседлой, потому что ей подходит местная пища, например молодые угри — дар Божий и для людей, и для птиц.

— Все они не стоят наших розовых фламинго, — возражает Эрменгарда, делая вид, что топорщит воображаемые перья. — Знаешь, что чувствуешь, когда смотришь, как они садятся? Как будто ты в раю. Ты купаешься в розовом цвете. Сам небесный свод покажется блеклым. Но я лично предпочитаю маленьких болотных птичек с синей шейкой, которые летают над камышами. Этот бирюзово-синий цвет — просто прелесть.

Вечером, миновав откосы, осушительные канавы, дамбы, путешественники обнаружили огромные просторы солончаковых болот.

— О, я вижу холмы соли, — говорит Эрменгарда.

В бассейнах для просушки соль, отражая последние лучи солнца, становится похожей на сине-розовый витраж.

— Ночью отборная соль отражает лунный свет, — замечает Алиенора.

Внезапно внимание Эрменгарды отвлекло необычное зрелище: ослы из Пуату двигались гуськом под грузом соли, прикрепленная спереди ивовая ветка отгоняла комаров.

— Добрая скотина! — восклицает виконтесса. — Эти ослы носят банасты[136], как и наши, но они более крепкого вида и выше в холке. Добрая скотина, — повторяет она восторженно. — Однако их слишком сильно нагрузили.

Она забывает о солеварах, которые трудятся почти столько же, сколько и скотина. Босыми ногами в резервуарах — щиколотки распухли от соли — мужчины сгребают кристаллы и насыпают их в кучи. Поскольку солнце больше не жжет, они сбросили свои соломенные шляпы; но работают, по всей видимости, до неурочного часа.

— Это приговоренные к смерти, — добавляет, не удержавшись, Ричард, — подобны рабам фараона. Надо что-нибудь сделать, матушка… Такая потеря людей и животных — большая глупость.

Алиенора обещает. Она сама потрясена. Чернорабочие смотрят на нее в недоумении. Редко бывает, чтобы городская жительница появлялась в таких вредных для здоровья местах. На ее сыне шапка торговцев, может быть, он приехал проверять соль? Ближе к ним выстроились в ряд огромные соляные склады. «Соль — как и вино, источник богатства Пуату, — манила Генриха с тех пор, как только он ступил ногой в наши края», — думает Алиенора.

Теперь ослы уже совсем близко; они все в пене. Эрменгарда бежит к ним.

— Алиенора, позвольте мне купить весь караван.

— Он твой, — говорит Алиенора, — и ты смогла бы вернуться в Нарбонну без хлопот, верхом.

Уставшие ослы позволяют себя гладить. Наблюдая за погонщиком, она замечает, что он весь в поту и по его лицу распознает признаки ужасной болотной лихорадки.

— У вас тоже есть эта страшная болезнь, — говорит Эрменгарда, — но в меньшей степени, чем у нас, где люди заболевают и быстро умирают.

— Я уже привык, — говорит солевар, когда она обращается к нему, — у меня лихорадка не каждый день, но, если она нападает, я дрожу, даже в самый жаркий день. Только настойка из водорослей может меня успокоить или плакун-травы.

— Пошли отсюда, матушка — говорит Ричард, — это место не для вас, да и не для нас, — обращается он к Эрменгарде. — Прочь с этих соляных копей! Вдалеке видны стены Ла-Рошели. Если у меня когда-нибудь будет хоть какая-то власть в Пуату, я буду более тщательно следить за соляными разработками, за производительностью и жизнью людей, которые здесь надрываются. Лучше взять приступом стены Антиохии, чем погибнуть здесь.

Алиенора и Эрменгада переглянулись: рассуждения этого мальчика свидетельствуют о зрелости его взглядов. С наступлением ночи они приехали в Ла-Рошель, счастливые своей свободой и в хорошем настроении от шуток, которыми перебрасывались с самого начала путешествия. Они реквизировали вереницу ослов вместе с погонщиками с копей провинции Они, чтобы избавить тех от печальной участи. Они отправятся на соляные копи виконтства Нарбонна. Но только для того, чтобы наладить транспортировку соли, потому что повозки с запряженными в них быками слишком тяжелые и утопают в болотистой солончаковой почве.

Эрменгарда желает не только процветания соляным разработкам, источникам доходов, но и также благополучия своих подданных. Она все еще под впечатлением смерти монахов, послушников и чернорабочих, трудящихся на болотах и на отводе вод. Чтобы бороться с солончаковыми водами, глиной и песком, нужна не только одна отвага.

Пояс укреплений замка, парные башни и донжон встают перед ними[137]. Как только Генрих получил титул герцога Аквитанского, он сразу попытался сделать что-нибудь для Ла-Рошели, рассматривал проекты строительства замка, расширения порта и жилья, соединения старого поселения с новым. Работы начались в 1162 году. Путешественники с восхищением разглядывали стены, построенные из тесаных камней, хорошо подогнанных, с вертикальными бойницами[138]; это защитное средство, устроенное со стороны порта, предусматривает возможность лобовой стрельбы, перекрестной со стрельбой со стороны южного фасада; вся система защиты чрезвычайно эффективна при нападении.

— Ла-Рошель и Ньор, укрепления одинакового типа, — говорит Алиенора. — Ты поедешь туда с нами на обратном пути, Эрменгарда?

— А будет ли Генрих доволен? — спрашивает Эрменгарда. — Все-таки в прошлом году я доказала свою лояльность Раймонду Тулузскому[139]. Конечно, тут нечем гордиться, более склонна я была поддержать Арагон, Монпелье и Безье. Однако надо было поступить по-другому. Это Генрих показал мне дурной пример. Позже ты увидишь, ему не так-то легко править, — сказала она Ричарду.

Обе женщины верят в будущее. Ричард — умный, благородный, чувствительный, иногда неистовый — был увлечен владениями своей матери и своего отца. Приближаясь к городу, они попали в суматоху снующих туда-сюда повозок, запряженных быками, перевозящих балки для строительства кораблей и домов, тесаный камень, песок, инструменты, металл — свинец, медь, олово — и даже тюки льняного очеса для конопатчиков[140]. Эрменгарда вдыхает воздух носом:

— Мы наймем хороший корабль и переночуем в нем в полном спокойствии.

Они сняли великолепную баржу с палубой, затем обошли порт, словно простые зеваки, наблюдали за процессом смоления.

Лавки по соседству предлагали паруса и сети. Плотники-корабелы толпятся в мастерских, примыкающих к этим лавкам. Алиенора принимается вкратце рассказывать о прошлом этого порта, связях с ее семьей и семьей Эрменгарды.

— Первыми сеньорами, которые стали играть здесь значительную роль, были Шателайоны[141]. В отношениях Шателайонов и герцогов Аквитанских было и плохое, и хорошее. Мой отец, например, овладел Шателайоном в 1130 году и разрушил все укрепления. Однако, — продолжала королева специально для сына, — они допустили свободные нравы в Ла-Рошели. Этот город привлекал к себе трудолюбивое и работящее население; целыми толпами, в основном из Бретани, приезжали смелые парни, которые — при поддержке монахов — построили порт, отремонтировали дороги. Эти работники переженились и образовали поселок. По морю везли пшеницу, рожь, ячмень, овес, поэтому здесь много ветряных мельниц, которые я отдала тамплиерам. Без сомнения, рядом с Людовиком я была более набожной.

Глава 34

Заговор, замышляемый против Алиеноры. Смерть Патриса де Солсбери

На следующий день в сопровождении сына и как всегда вместе с Эрменгардой, что-то напевающей себе под нос, Алиенора направляется в Ньор[142], ободренная тем, что ее не узнали охранники Генриха. Вскоре на горизонте четко обозначились два холма, на вершине каждого стояла церковь — два прихода: Сент-Андре на севере и Нотр-Дам на юге. Узкий ручей, Мердуссон, протекает в глубине долины. Донжон, как и в Ла-Рошели, обеспечивает контроль за судоходством.

— Я узнала, что чума полностью опустошила армию Барбароссы, — рассказывает Эменгарда-Еще две недели тому назад, без поддержки старого дядюшки де Монферрата[143], предоставившего ему убежище в своем маркграфстве, он попал бы в руки итальянских сеньоров, объединившихся против него. Ты знала, что для того, чтобы отправиться в Бургундию, Фридрих прошел через Монсени в одежде торговца? Граф Савойский закрыл перед ним ворота своего герцогства. Это поражение великого императора. Умелые итальянцы, которые, чтобы преградить ему дорогу из Асти в Новару, построили в рекордное время целый город с соломенными крышами — «Алессандрия дела Палья»[144]. В честь нашего Папы Александра[145]!

Городские ворота Ньора и его стены уже близки, на этот раз Генрих ждет гостей. Он вызвал их срочно к себе, Алиенора теперь опасается Плантагенета. Неудачное стечение обстоятельств: к Эрменгарде подъехали вооруженные люди, которые не сразу смогли догнать ее. Они сообщили, что на ее охрану и сопровождение напали грабители. Нарбоннцы защищались, среди них есть раненые; они нуждаются в подкреплении и в своей виконтессе, чтобы поддерживать порядок. Не были ли эти бандиты подосланы, чтобы вынудить Эрменгарду покинуть Алиенору? Наемники кишат на дорогах и тоже воруют. Алиенора тут же предлагает своей родственнице часть собственной охраны, чтобы сопроводить ту до Пуатье, и отдает приказы, чтобы виконтесса была более надежно защищена по ее возвращении.

— Не беспокойся. Если Генрих позволил мне добраться до этого места, то только для того, чтобы предложить свою охрану, причем более многочисленную, чем я могла бы пожелать. Ты останешься в Пуатье столько времени, сколько захочешь.

Эрменгарда боится, что больше не увидит Алиенору. Она уехала на арабском коне, который мчался галопом, быстрее остальных…

У подножия донжона Генрих с каменным лицом, лишенным выражения, ждет Алиенору и Ричарда. Алиенора бледнеет, а Ричард, как в детстве, дрожит при виде отца. Для их приема ничего не подготовлено. Замок превратился в казарму, наполненную шумом грубых голосов, в оружейных залах происходили тренировки по владению шпагой, боевой булавой, отработке уколов в чучело. Это военные будни. Все это раньше казалось Алиеноре вполне естественным. Она прекрасно понимала, что завоеватель не может жить только в тени кропильницы или в объятиях красивой женщины. Подобное рассуждение теперь не вызывает прежнего энтузиазма, она больше не влюблена. Генрих предстал перед ней таким, каков есть: грубым и изворотливым военачальником, хотя она знает, что муж может быть и другим. Но теперь Алиенора считает его бесчеловечным. Она даже удивилась, не увидев резвой Розамонды, в которую, как говорят, он по-прежнему влюблен. Супруги не обменялись ни словом, и, поскольку молчание затянулось, Алиенора заговаривает о Бель Амор: он хочет пить и должен получить свою порцию овса.

Вопреки совету отца, Ричард, влюбленный в этого коня, хочет сам отвести его в конюшню, чтобы обтереть соломой. Генрих что-то бурчит о его непокорном характере.

— Мы можем немедленно отправиться в Пуатье, Ричард и я, — предлагает Алиенора, выдерживая взгляд своего супруга.

— Нам надо принять решение.

— Хорошо, говорите. Я вас слушаю.

— Без сомнения, во время блестящих вакханалий, происходивших в Пуатье, вам не было времени следить за переменами ситуации в Пуату? в Нормандии? в Бретани? Вы так мало интересуетесь тем, что я делаю, — говорит он с горечью.

— Мне известно, — повторяет Алиенора, — что вы передали замок Бридье Бернару Фульку де Броссу, заклятому врагу виконта Лиможского, и, учитывая это, я воздержалась от приглашения в замок виконтессы, его супруги.

— Мои враги также и ваши, Алиенора, не забывайте этого.

— Я знаю, что вы встретили в Суассоне графа Филиппа Фландрского, — продолжает она. — Граф Шампанский, Генрих ле Либераль, принадлежал к вашим сторонникам. Моя дочь Мария, проездом через Пуатье, рассказала мне все это. Я знаю также, что вы стали полным хозяином Лузиньяна, с чем вас и поздравляю.

— Мне нравится, что вы это говорите, — насмехается он. — Ваш первый супруг опять ведет себя как дурак набитый. Аквитанцы и бретонцы оставили ему заложников. Все вместе они строят против меня и против вас заговор. Людовик находится в замешательстве и обещает Пороэ не подписывать со мной сепаратный мир, однако он боится своей тени — а еще больше меня — и выходит из спора. И что происходит с заложниками, которых он держит в своих руках? Я — их сеньор, суверен, они — мои вассалы, а он их мне не возвращает. Я требую, а он удерживает. Это нелепый человек. Поскольку срок перемирия истекает, мне придется снова взяться за оружие, покорить область Ванн… осадить Жосслен.

— Один Бог знает, — говорит Алиенора, — какую судьбу уготовили этим заложникам ваши люди!

— Мои люди всегда находились здесь, чтобы служить вам, — раздражается он. — Лучше, чем это делал ваш первый супруг. Ваша память изменяет вам, Алиенора. Легче играть на цимбалах теплым приятным вечерком, чем воевать. Мне кажется, вам нравится, когда дарят короны по дешевке. Вы могли бы постараться обращаться со мной в вашей столице как с королем и пригласить меня туда, как я того заслуживаю. Не забывайте, что она удостоила меня титула герцога Аквитании.

— Если вы любите дифирамбы, то разве прежде я вам пела их недостаточно? Обратитесь к сиренам, у них такой мелодичный голос. Мое место больше не при дворе, Генрих. Вы там надо мной много смеялись. Можно задуть много свечей в своей жизни и сменить свадебные подарки.

Алиенора наконец-то обрела присутствие духа и теперь сражалась жестко.

— Что вы сказали?

Резким и грубым движением Плантагенет схватил супругу за запястья и сжал их так, что чуть не сломал. Она вскрикнула.

— Не играйте со мной в подобные игры. — Он бросил на нее пылающий гневом взгляд. — Вы слишком дорого можете за это заплатить. Я не знаю, что удерживает меня от того, чтобы вас не ударить и приказать запереть здесь, — продолжал он, указывая пальцам на донжон.

В разгар спора появляется Ричард. Он выгладит таким несчастным, таким оскорбленным, что королю на мгновение становится стыдно. Он вспоминает про обещания, данные своей матери Матильде на смертном одре, про обязательства защищать свою семью и жену. Плантагенет старается овладеть собой, пока гнев не охватил его полностью, не вызвал дрожь и не начались конвульсии.

— Я думаю, что мы все сказали друг другу, — вступила в разговор Алиенора, — и я желаю немедленно вернуться в Пуатье вместе с сыном.

— Вы уедете только завтра. Этой ночью вы будете спать в соседней с моей комнатой, под хорошей охраной. И вернетесь в Пуатье в компании с Патрисом Солсбери, который станет правителем Пуату, моим первым представителем там со всей полнотой власти. Давно пора призвать к порядку Рауля де Фей, вашего отвратительного дядюшку, мародера и жулика, и отправить в собачью конуру вашего старого раздатчика хлеба и всех этих бесполезных работников, которые воображают, будто служат вам. Ваша семья из Шателлеро. Аквитанцы — все предатели, они поймут, что у меня с ними нет ничего общего. Я верну себе одно за другим их семейные гнезда, эти рассадники вероломства. Я пойду на приступ. Они все будут у моих ног: Туары, графы Ангулемские и графы де ла Марш; Лузиньяны уже там, и вы тоже, мадам: я поставлю вас на колени. Вы думаете, я не в курсе всего, что произошло в Пуатье в мое отсутствие? Ричард Илчестер, наш архидьякон в этом городе, самый верный и надежный из всех моих советников.

— Действительно, — с насмешкой отвечает Алиенора, — думаю, что вы имеете в виду того, кого прозвали «чокнутым» в Кентербери? Илчестер — это предмет ненависти Беккета, предатель Церкви, но зато верен вашим Кларендонским уложениям. С чем вас и поздравляю, Генрих.

— Мадам, — торжественно говорит Генрих, — вы меня предаете. Здесь мне нечего вам предложить, кроме приюта на одну ночь и обычную пищу солдат: сырой лук, немного вареной чечевицы с салом, сухого сыра и орехов. В прежние времена вам понравилась бы лагерная жизнь. Вам предоставляется случай оценить ее еще раз. Что касается Ричарда, я на некоторое время оставляю его при себе. В оружейном зале я сумею понять, чего он стоит.

Ричард, растерянный, присутствует при этой ссоре, ему не по себе. Он торопится объяснить:

— Матушка, я остаюсь. Пусть меня испытают! Я должен каждый день тренироваться, поэтому не беспокойтесь за меня. Лагерная жизнь меня не пугает. Вы не будете разочарованы, — говорит он, повернувшись к отцу, — ни тот, ни другой.

— Наконец-то слышу приятные речи, — говорит Генрих. — Я ждал их годами. Идите, Ричард, ваше место не рядом с трубадурами вашей матери, а среди моих людей.

Он повернулся, дав приказание, чтобы королеву сопроводили в его покои. Там ее будут охранять.

Алиенора отказывается от любой пищи, боясь, что ее могут отравить. На походной койке, которую ей приготовили в закрытом закутке, она проводит без сна всю ночь. Гарнизон Ньора, в большинстве своем английский, явно враждебно относится не только к ней, но и к Розамонде. Стража считает развратницами обеих. Алиенора узнала, что Розамонда в Англии. Генрих приказал построить для нее около Оксфорда замок неслыханной роскоши, дворец Эверсуэлл, с фонтанами с родниковой водой, напоминающими монастырские. Розамонда снова беременна. Она навязывает себя при дворе и требует к себе почтения.

Алиенора встает, она вся в слезах, ее овладевает страх: ведь иногда нежеланных жен душат во сне. Она слышит храп Генриха в соседней комнате. Как они смогли дойти до такой ненависти друг к другу? Как никогда королева чувствует себя покинутой и беспокоится о детях. Она хотела бы убежать, покинуть этот ужасный дом, увезти с собой Ричарда, снова увидеться с Эрменгардой, Бернартом, Пейре и всеми друзьями.

Рассвет все не наступает, она дрожит от холода и страха. Где теперь может находиться Бернарт? Преследует ли его ненависть Генриха? Она пытается успокоиться. Бернарт должен ожидать Эрменгарду в Нарбонне вместе с Пейре и проклинать препятствия, которые разлучают его с любимой Алиенорой. Она тихо повторяет имя возлюбленного. Среди этих толстых стен королеве кажется, что она задыхается и сходит с ума. Наконец наступает день. Ричард с самой зари на ногах, тревожно ожидает мать у оружейного зала. Молодые рыцари общаются между собой: сержанты, кутилье[146] — они, чтобы упражняться во владении холодным оружием, пользуются более примитивным залом. Алиеноре не хочется обнимать сына перед этими мужланами, которые потом будут насмехаться над ним. Она просто спрашивает у него, где Бель Амор, на которой она отправится, как надеется, к свободе. Но на лице Ричарда растерянность.

— Бель Амор был ранен этой ночью. Ему вставили под подкову два гвоздя, и теперь он не может идти.

Алиенора без промедления бежит в конюшню. Ее прекрасный конь лежит на боку и стонет. Увидев хозяйку, он пытается приподняться и смотрит на нее с бесконечной грустью. Алиенора подходит к животному, гладит ему шею и тихо разговаривает с ним.

— Кто этот подлец, который ранил моего коня? — кричит она. — Пусть покажется. Я сама выну эти гвозди. Ричард, пойди, принеси щипцы!

Испуганный мальчик-прислужник приносит все необходимое, а в это время к ним присоединяется кузнец. Ноги коня крепко зажаты, гвозди извлечены, но раны кровоточат, и конь не может сделать ни шага. Появился граф Патрис де Солсбери, поздоровался с королевой, обеспокоенный, потому что знал, каким грубым, опасным при малейшем ему возражении может быть Генрих. Ераф не хочет ни раздражать короля, ни оскорблять королеву.

— Дорогой граф, — говорит ему Алиенора, — надо как-нибудь погрузить нашего коня, я его не оставлю.

Патрис не знает, что ему делать. Он увидел, что к нему бежит молодой и элегантный Еийом ле Марешаль, его племянник, который состоял в свите графа. Они возвращались из деловой поездки в Сен-Жиль, где встретили графа Тулузского от имени Генриха и вели мирные переговоры. Мир, столь всеми желанный и так редко достижимый. Гийом, довольный, что встретил Алиенору и Ричарда, со всех ног устремляется к ним в надежде узнать новости о Матильде и замечает, что Бель Амор лежит. Гийом, как большой знаток лошадей, смазал смолой и обвязал льняным очесом подошву копыта, потом изготовил подобие повязки. Животное не сопротивлялось.

— Мы его погрузим на двухколесную тачку для навоза, пустую и глубокую, — предлагает ле Марешаль. — Обычно лошади быстро восстанавливают свои силы.

— А если наша дорогая королева согласится остаться еще на один день в Ньоре, — предлагает Патрис де Солсбери в стремлении — положение обязывает — примирить короля и королеву, — животное наверняка выздоровеет.

Однако Алиенора хочет уехать немедленно, и ее приказ исполнен. Королеву сопровождает отряд вооруженных дворян, назначенный Генрихом. Она будет не одна. Кажется, что у нее отняли не только Пуату, но и корону. Охваченная бешеным гневом, она делает усилие и улыбается Ричарду, который обещает приехать к ней в Пуатье. У Алиеноры возникает чувство, что она бросает сына: встревоженное юное лицо Ричарда напоминает ей Матильду при расставании на германской границе.

Патрис де Солсбери не знает, на что ему решиться. Как только Алиенора выехала из замка, к ней снова вернулась бодрость. Она размышляет о хрупкости счастья, расстроенная, что рядом с ней нет Ричарда и не слышит веселый голос Эрменгарды. Алиенора не осмеливается даже думать о Бернарте. Она за него боится. Ей бы хотелось большей уверенности в судьбе любимого. Мысли Алиеноры возвращаются к Генриху. Его враги, настоящие и мнимые, о которых Плантагенет думает днем и ночью, сведут его с ума. К бретонцам и аквитанцам надо добавить графов Монсо, Роберта и Гуго дю Силле, а по другую сторону Ла-Манша — валлийцев и ирландцев. Крупные феодалы Аквитании, полные высокомерия, усиливают его ярость. Позиция Генриха по отношению к Туарам и Лузиньянам становится все более жесткой, так как он считает, что они могут напасть при первой же возможности.

Всего два дня назад Алиенора выехала из Пуатье в удивительно радостном настроении, а теперь возвращается как на собственные похороны. Она едет на незнакомой лошади, ее окружают чужие люди, за исключением Гийома и графа де Солсбери. Она уже не чувствует себя королевой Англии. Часами Алиенора молчит и нарушает молчание лишь на остановках, чтобы справиться о Бель Амор. Конь самостоятельно спустился с тачки, подошел к своей хозяйке и дружески положил голову ей на плечо. Она оставляет его в табуне между Ньором и Пуатье, дав особые приказания владельцу загона, там конь будет в безопасности. Она платит вперед и благодарит мужчину, который клянется своей честью, что будет защищать королевского жеребца.

Герцогиня Аквитанская мчится галопом в сторону Пуатье. Отличный наездник Патрис де Солсбери — впереди. Гийом ле Марешаль едет на коне, который пытается обогнать лошадь Алиеноры. Однако Генрих настойчиво советовал располагаться по обе стороны, рядом с королевой. Ле Марешаль удивлен, что с ней обращаются как с пленницей, предписав маршрут и места остановок; он знает, насколько Алиенора ревностно относится к своей независимости. Внезапно из Пуатье прибывает изнуренный длительной скачкой вестовой и объявляет, что его по пятам преследовала группа вооруженных людей с гербом Лузиньянов. Разделив свой маленький отряд, Патрис просит большую часть людей, среди которых и Марешаль, продолжать путь обычным образом, а Алиенору — ехать за ним всего лишь с двумя охранниками. Они поедут кратчайшим путем до Пуатье. Алиенора думает, что ее хотят похитить. К счастью, она отлично знает лес. Ее новая лошадь быстра. Королева наклоняет голову под ветвями деревьев, чтобы те не задели лицо, и высматривает первые башни города, которые вскоре появляются совсем близко. Тогда Патрис оставляет ее на попечение двух охранников. Алиенора все время скачет галопом, так что эскорт едва за ней поспевает. Патрис возвращается назад и застает своих людей, вовлеченных в схватку с нападающими, стремившихся разбить их наголову. Пришпорив коня, он бросается в середину схватки, забыв в этой поспешности, что на нем нет ни кольчуги, ни шлема. Тем не менее, выставив вперед шпагу, он делает знак дворянину из своей свиты, который возит его доспехи, чтобы тот следовал за ним. Однако уже поздно. Два человека отправились за ними — братья Ги и Жоффруа Лузиньяны. Спрятавшись за кустами, они ждут, когда те приблизятся. Жоффруа нападает на графа Патриса и наносит смертельный удар рогатиной. Юный Гийом бросается на преследователей, размахивая шпагой, заставляя их сразиться как на турнире. Его выпады смертельны. Он кричит от ярости, убивает, бьет еще раз. Преследователи отступают, пораженные смелостью противника, но какой-то предатель наносит Гийому удар и глубоко ранит в бедро. Юноша сражается, истекая кровью, затем падает, и его берут в плен. Его волочат, как собаку, завязав глаза. Разорвав штаны, Гийом сам делает из них повязку, к сожалению, недостаточную. Он чувствует, что теряет сознание, и, предавая душу Богу, ждет смерти. Однако во время стоянки на неприятельской территории, благодаря одной женщине, Гийом избегает смерти. Он обещает ей до конца жизни чтить женский пол и становится самым преданным сторонником куртуазной любви.

Но Алиенора в Пуатье и ничего об этом не знает.

Глава 35

Миротворчество, не приносящее мира

Новость о смерти Патриса де Солсбери прозвучала как гром средь ясного неба, сначала в Пуатье, а потом и в Ньоре. Алиенора была сражена. Генрих сожалел об этой гибели, но она его не расстроила. Пуату вот-вот восстанет. Попытка Лузиньянов завладеть Алиенорой, чтобы получить выкуп, нацелена прямо в Генриха. Связь между королем и его супругой очевидна, несмотря на разногласия; герцогство надо спасать. Плантагенет посылает вестового к Вильгельму де Танкарвиллю, которого назначает правителем Пуату вместо Патриса де Солсбери, и объявляет приказ о мобилизации, чтобы увеличить гарнизоны во всех замках Пуату и охрану в городах и поселениях, чтобы начали поиски виновных.

Лузиньяны продолжали удерживать Гийома ле Марешаля, требуя выкуп. Где же он теперь? Убийцы переезжают по ночам, не оставляя ни малейших следов своих передвижений; несомненно, у них есть сообщники. Однако правда выходит наружу. Проговорилась одна служанка после нашествия группы рыцарей и молодых дворян, которые реквизировали крытое гумно, чтобы провести там ночь, неподалеку от Лузинь-яна. Они потребовали кров и одеяла, заплатив вперед, чтобы выехать на заре. Девушка заметила, что один из постояльцев, молодой человек, хромал, а его штаны были разорваны и запятнаны кровью. Сжалившаяся над ним фермерша положила в круглый каравай хлеба льняной очес и полосы льняной ткани, а затем велела служанке отнести все это молодому человеку, имени которого не знала. Таким образом, добрая женщина спасла ему жизнь. Она остерегалась сообщать об этом кому бы то ни было, но служанка оказалась болтливой. Однако было слишком поздно, чтобы Генрих смог догнать виновных.

Тем временем Алиенора вынуждена была отпустить заложников и заплатить выкуп, чтобы освободить Гийома. В глазах Генриха катастрофой было то, что его охрана смогла установить лишь исчезновение братьев Лузиньянов, а некоторое время спустя стала известна новость о том, что Ги отплыл в Иерусалим[147]. Королева организует грандиозные похороны, чтобы увековечить память Патриса де Солсбери. Церемония происходит в церкви Сент-Илер в Пуатье. Бароны из Пуатье, присутствующие на службе, выглядят очень смущенными. Входящие в коалицию против Генриха не представлены. Граф Ангулемский, Гийом VI, не явился, потому что его жена Маргарита — дочь Раймонда I Тюреннского, а ведь Аквитанское и Тюреннское семейства разделяет старинная вражда. Он помнит обиду, нанесенную Генрихом Плантагенетом. Графа де ла Марш тоже нет на церемонии: с Ангулемским домом его связывают семейные узы.

Гийом де Танкарвиль, срочно призванный Генрихом II, чтобы обеспечить преемственность Патриса де Солсбери, становится на колени у гроба, полный сочувствия, и Алиенора понимает, почему его называют «отцом рыцарей»[148]. Иоанн Беллесмен, епископ Пуатье, которому выпало проводить отпевание, ободрен присутствием этого великого барона, который сможет своей гибкостью и деликатностью сгладить вражду жителей Пуатье к Генриху II Плантагенету. В герцогстве царит настоящая англофобия, жертвой которой в особенности стало английское духовенство. Жители не довольствуется грабежами английских церковников, на них совершают нападения. Большой друг Иоанна Беллесмена и Томаса Беккета, Исаак, цистерцианский аббат из Этуаль[149], считает, что его преследует сосед — Гуго де Шовиньи, зарившийся на земли его монастыря. То, что эти проявления насилия перешли в убийство Патриса де Солсбери, не удивляет Иоанна де Беллесмена. Настало время проявить соболезнование семье графа, который умер как рыцарь, спасая королеву. Алиенора решила, что в честь его памяти будут проводиться ежегодные богослужения в церкви Сент-Илер. В конце церемонии королева сообщила об этом своем желании Иоанну Беллесмену. Тот чувствует себя польщенным.

В последующие дни Алиенора ухаживает за вернувшимся в замок Гийомом ле Марешалем, как за своим сыном. Он обладает всеми достоинствами рыцаря, к которым можно добавить прекрасную выправку и огромное обаяние. Алиенора понимает, почему дочь Матильда могла бы его полюбить. Она тайно передает Гийому маленькое кольцо, свидетельство этой несостоявшейся любви. Алиенора хочет как можно скорее вместе с Ричардом отправиться к Иоанну Беллесмену, чтобы поговорить с ним о сыне. У епископа открытый взгляд, он смотрит в глаза собеседнику, его речи располагают к себе. В этом человеке нет ничего от цензора или надменного судьи. Слушая его проповеди, Алиенора предугадывала глубину и широту его культуры и душевных качеств.

— «Иоанн-англичанин»[150], так вас называют? — осмеливается спросить Алиенора. — У всех нас найдутся причины радоваться, что вас назначили в епископат Пуатье.

Епископ находит королеву прямодушной и весьма приятной и довольно быстро понимает, что она не так легкомысленна, как о ней говорят. Он признателен за то, что в 1162 году Алиенора представила Генриху II именно его кандидатуру на пост епископа Пуатье.

— Я имею намерение каждый год устраивать в Сент-Илер поминальную мессу в день гибели Патриса де Солсбери. Я бы также желала, чтобы справляли мессу в день моей смерти. Кстати, как вас здесь приняли?

— Я не намерен безучастно наблюдать за происходящим между религиозной общественностью и сеньорами из Пуатье. Если я вмешиваюсь, то только для того, чтобы попытаться примирить стороны. Я принимаю к сведению прошлые соглашения и скрепил печатью договор о содружестве между аббатом Нантея и аббатом Шарру[151]. Мне также приходится идти на уступки и оставить аббату Марнея право назначать капеллана. Более неприятным был конфликт, вызванный капитулом кафедрального собора, который пытался присвоить себе дороги нескольких церквей епархии. Например, в Руйе самый близкий сосед монастыря пытается завладеть землями наших простых монахов.

— Именно там проехали похитители Гийома ле Марешаля. Слушайте внимательно, Ричард, и запомните хорошенько, — говорит Алиенора, повернувшись к сыну. — Вы всегда будете находить заговорщиков на стороне Лузиньяна, Ангулема с сотоварищами. В самом Пуатье стоит только повернуть голову в сторону Роберта Илчестера, безотказной опоры вашего отца, чтобы обнаружить опасного врага.

Иоанн Беллесмен делится воспоминаниями своей юности в Лондоне при дворе Теобальда Кентерберийского, впечатлениями о путешествии в Рим вместе с ним.

— Я смогла составить представление об анналах римской курии, — говорит Алиенора, — когда нас принимал Папа, меня и короля Людовика VII, после нашего возвращения из крестового похода. Тогда я узнала, что там вас считали самым умным и блистательным среди всех послов.

Алиенора думает об узах братства, объединяющих Томаса Беккета, Иоанна Беллесмена и Иоанна де Солсбери. Генриху не удалось порвать эти узы. Все трое были отлиты по меркам старого Теобальда, который раздавал кошельки беднякам.

— Готье Man[152] написал, что во время роскошных римских трапез не прекращались восхваления в ваш адрес, потому что вы лучше, чем кто либо, умеете — и с завидным красноречием — отблагодарить сеньора, который вас принимает.

— Теперешний Рим, разоренный гражданской войной и передовой линией Барбароссы, не имеет ничего общего с тем Римом, который мы знали.

— Здесь, в Пуатье, ни я, ни мой сын не желаем видеть, как нашего епископа отравит какой-нибудь наемный убийца, оплаченный кем-либо из мятежников. Я надеюсь, что ваше окружение будет доброжелательным и Пуатье не потонет в уличных конфликтах.

— Рассчитывайте на меня, если пожелаете установить здесь мир.

Алиенора знает, что это искренние слова. Томас — мятежник, но Иоанн Беллесмен — ярый пацифист.

— А если мы займемся церемониями коронации нашего молодого герцога, — предлагает Иоанн Беллесмен, обратившись к Ричарду, — и его религиозным воспитанием? Важно то, что он понимает миссию герцога Аквитанского, хотя немного молод для того, чтобы оценить ее значение.

— Вовсе нет, — замечает Ричард. — Сейчас матушка всегда рядом, а позже у меня будут свои советники, и среди них такие же ученые, как вы. Будет ли это за или против него, но я воспользуюсь уроками, которые преподал мне мой отец, чтобы стать герцогом, достойным этого титула.

Алиенора иногда удивляется ответам своего сына. Застенчивый и в то же время смелый, он порой склонен к проявлению надменности. Ее долг матери — помочь Ричарду избежать ловушек, уготованных великим мира сего, — веры в собственную безгрешность и чрезмерной гордости. Она говорит сыну об этом и в то же время с гордостью обнаруживает, что у него уже проявляются качества лидера. При ее словах Ричард встает на дыбы, но он уважает мать. Иоанн Беллесмен воздерживается от вмешательства. Его спокойствие смиряет Ричарда, и Алиенора впервые чувствует себя свободно при великом церковнике. До сих пор королеву защищал лишь ее бравый капеллан. Иоанн Беллесмен объясняет Ричарду:

— Мое вмешательство в ваши дела будет скромным, если ваши родители хотят мне доверить заботы о подготовке к вашей коронации. Я не претендую на соревнование с вашими учителями, но должен буду поговорить с вами о нашей церкви в Пуату, которая является и вашей. Она поведет вас к Богу, на счастье ваших подданных. Вы ознакомитесь с манускриптами, в которых описывается жизнь святых; вам это будет очень полезно. Например, святой Жан Духовник, епископ Александрии, святой Алексей, исповедник в Эдессе и в Риме, святая Мария Египетская, кающаяся[153]…

Алиенора возвращается к вопросу коронации Ричарда. Она может предоставить сыну свое герцогство лишь при согласии его отца. Официальное выдвижение произойдет только через два года, когда принцу исполнится пятнадцать лет. А для него коронация уже сейчас представляется значительным событием. Он должен проникнуться всей торжественностью и важностью ситуации, приобщиться к культу святой Валерии, святого Марциала Лиможского[154].

Епископ уточняет:

— На паперти собора Святого Марциала епископ наденет вам на палец кольцо святой Валерии, увенчает короной, потом представит ваш герб. Затем вы войдете в церковь вслед за епископом и направитесь к алтарю. У вас возьмут шпагу. Вы принесете присягу уважать права церкви Лиможа. После этого епископ посвятит вас в рыцари, и вы займете место среди сеньоров вашей свиты. Когда прелат кончит вести мессу, вы передадите ему вашу корону, ваш герб и вашу мантию для его церкви. Но вначале заедете ко мне, в Пуатье, мне будет доверена честь, — добавляет Иоанн, — объявить вас герцогом Аквитанским в церкви Сент-Илер и передать вам ваше копье и ваше знамя.

Ричарду сказали, что по случаю коронации он получит множество подарков от своих новых подданных. Кроме подаренных трофеев, китобои Байонны[155] дадут китовое масло, он получит также лучшее вино епископов Бордо, лучшие сыры и соленую рыбу виконтства Овернь и, наконец, герцогскую корону работы лиможских мастеров по эмали. Будущее, как и всем высокородным юношам, казалось, улыбается ему.

Алиенора рассказывает о своем плане заказать мастерам Лиможа по эмали дорогие обложки для литургических манускриптов для церкви Сент-Илер по случаю коронации. Признательный Иоанн Беллесмен рассыпается в благодарностях и вспоминает, что аббат Уингхем[156], верный сторонник Томаса, заказал в той же мастерской подобную обложку для аббатства Сен-Виктор[157]. Томас почитал это аббатство и его руководство. Томаса заставили замолчать, держат на голодном пайке, а его имущество отдали бессовестным бандитам — порочным церковникам — на разграбление. Теперь же ему не до праздников. Иоанн Беллесмен почувствовал угрызения совести: ему — который всем, или почти всем, обязан Томасу — оказывают почести и хвалят; он чувствует свою вину перед Беккетом. Краска сходит с его лица. Алиенора приписывает бледность епископа усталости или какой-либо еще — более серьезной — причине. Она решает закончить визит.

— Церковники, — шепчет ей ее сын, — всегда страдают от мук, которые перенес Христос и несчастные. Лучшие среди них им сочувствуют; таких я уважаю.

После ухода королевы и ее сына Иоанн Беллесмен отправляется в молельную. Он молится, кается. Он всего лишь презренный придворный, и ему стыдно.

— Клянусь, — говорит он, беря Бога в свидетели, — что я с ним поговорю о Томасе Беккете, чтобы защитить архиепископа, чего бы мне это ни стоило.

Глава 36

Эрменгарда и ее свита на пути в Кастилию

Проснувшись после сиесты в тени чахлых горных деревьев по пути в Сомпорт, Эрменгарда приняла немного свежей воды, которую подал в кувшине незнакомый юноша, держащий в руке кувшин. Прекрасный, как греческий бог, счастливый, что встретил трубадуров, которые сопровождают виконтессу на свадьбу маленькой Алиеноры и юного Альфонса VIII Кастильского, он представился. Эрменгарда просит его рассказать свою историю и слушает очень внимательно.

— Меня зовут Карака, я живу в этой деревне, — говорит он, показывая на хижины, — но я приехал из Мило. У меня было стадо баранов на равнине, трава там редкая, но хорошая. К несчастью, волки истребили почти всех животных, несмотря на собак, они и меня чуть не сожрали. Я и ушел оттуда… Говорят, что среди ваших спутников есть жонглеры? У себя в горах я тренировался, чтобы стать мимом. Могу продемонстрировать несколько номеров, а еще я показываю фокусы. Это всегда может пригодиться.

Монах из Монтодона, сопровождавший Эрменгарду, державшийся в стороне от этой суматошной свиты, сжалился над Каракой. Он представил себе повседневную жизнь этого не избалованного судьбой юноши, полного сил и энергии. Бернарт де Вентадорн, видя гнев Пейре, молчит.

Эрменгарда рассуждает про себя. Этот мальчик ей симпатичен, его история выглядит правдоподобной. Она никогда не отказывается дать шанс тем, кто в нем нуждается.

— Проедем некоторое время все вместе, — предлагает она Караке. — Мои друзья примут вас, если вы что-нибудь умеете.

— Ах, — говорит юноша, — если я вам могу помешать, то вернусь на свое плато. Но я покинул Ларзак, чтобы следовать за своей судьбой.

Пейре, любовник виконтессы, забеспокоился из-за этого парня, чувствуя, что виконтесса не равнодушна к шарму юноши. Он предупреждает жестом группу странствующих акробатов: либо они отправят этого смутьяна обратно в горы, либо будут сваливать на него все неприятности. Плохо, что он не может прервать разговор этого выскочки с Эрменгардой. А она, избегая убийственного взгляда Пейре, приказывает паковать вещи и дает сигнал к отъезду. Новичок ищет укрытия рядом с охраной, которая не выказывает своего расположения, но он очень боится, что с ним разделаются трубадуры. Молчание длится долго. Наконец Эрменгарда кричит, ни к кому не обращаясь:

— Ну ладно, приятели, вы что, забыли ваши улыбки и шутки в Нарбонне?

— Если бы я не сдерживался, — шепчет Пейре в сторону, — то отбил бы у нее охоту провоцировать и обращаться с нами насмешливо.

Он в отчаянии поднимает глаза к небу… и что же он там замечает? Над их головами кружится птица. Она порхает, затем бросается вниз прямо на них и спокойно садится на плечо Караки, новичка. Все удивлены. Этот голубь отыскал своего хозяина. Тот его радостно поглаживает.

— Это мой часовой. Он меня отыскал.

— Вы сокольничий? — спрашивает Эрменгарда.

— Я не люблю соколов, только голубей. Они умеют путешествовать.

— Вы его дрессировали?

— Просто вырастил, но он не смог вынести моего отъезда. Если пожелаете, я могу его прогнать. А затем уйти сам, — добавляет он, — я чувствую, что не ко двору.

— Ничего подобного вы не сделаете, — резко заявляет Эрменгарда. — У вас есть дар, который может быть для нас бесценным. Оставайтесь, молодой человек, и добро пожаловать вместе с вашим голубем.

Пейре хотелось задушить и голубя, и дрессировщика. Бернарт шепчет ему на ухо:

— Я знаю, это трудно, но твоя дама думает о своем виконтстве. Она военачальник, не забывай этого. Когда встретимся с Алиенорой, я попрошу ее подарить мне несколько голубей, которых мы попросим обучить. В этой стране голубятен очень много. Мы оставим Караку, он будет отсылать письма в Аквитанию, и мы найдем в Кастилии любителей голубей, более знающих, чем этот маленький пастух. Эрменгарда будет удовлетворена.

Глава 37

Удачная свадьба в Тарасоне Алиеноры Плантагенет и Альфонса VIII Кастильского

«Лишь один Папа может похвастаться, что в его окружении столько архиепископов, епископов и кардиналов, сколько у меня, — подумала Алиенора в это жаркое утро 11 июня 1170 года в седловине Сомпорта. — Если бы Эрменгарда была здесь. Лишь бы с ней ничего не случилось. Она рассмешила бы меня в этой ситуации». По правде говоря, королева думает о своем Бернарте, о Пейре Рожье, о трубадурах, представляет, как они заполнят всю седловину Сомпорта в тот момент, когда все церковники соберутся, чтобы посетить странноприимный дом приорства Санта-Кристина, один из трех самых крупных приютов наравне с Мон-Жо[158] и Иерусалимским. Что скажут прелаты, увидев эскорт Эрменгарды? Она должна была бы предвидеть эту встречу. Ничто не должно нарушать этикет, ход религиозных церемоний. Церковь организует свадьбу двух царственных детей, инфанта Кастилии Альфонса VIII, которому едва исполнилось пятнадцать лет, и маленькой, девятилетней Алиеноры… У королевы нет больше времени предаваться размышлениям. Ее увлекают за собой прелаты, волна странников и верующих, которые спешат попасть на мессу и получить благословение. Юная Алиенора не расстается с матерью, как прежде ее сестра Матильда, но она совсем не такая робкая. Принцесса делает реверансы и преклоняет колени перед церковными сановниками.

Архиепископ Бордо Бертран де Монто улыбается ей самой лучезарной улыбкой. Он не спускает глаз с аквитанской семьи, заботится об Алиеноре и ее дочери. Рядом с ним почтительно склонился Иоанн Беллесмен, уважающий епископскую иерархию; они разговаривают о Ричарде, ставшем его заботами будущим герцогом Аквитанским в Лиможском соборе Святого Марциала в присутствии Алиеноры. Ричард, который сопровождал посольство некоторую часть пути, вернулся в Пуатье, предоставив графам и виконтам[159] заботу присматривать за своей матерью и сестрой. Он был рад снова получить свободу, укрепить автономию в своем дорогом городе, где его ожидает Гийом де Танкарвиль, доверенное лицо отца. С самого отъезда Ричарда Иоанн де Беллесмен не устает его хвалить. Алиенора подходит к своему дяде и сенешалю Раулю де Фейе, барону, растратившему церковное добро, но большому защитнику своей племянницы, которую он обожает.

Прелаты его игнорируют, однако Рауль де Фейе и в ус не дует. Барон надеется победить Плантагенета, воспользовавшись непопулярностью последнего. Он желает поддержать свою племянницу против Генриха. Он ненавидит короля до такой степени, что поддерживает Томаса Беккета, который мог бы осудить барона более сурово, чем это сделал бы король. В чем Рауль упрекал Плантагенета? В том, что его власть стала совсем невыносимой. Бретонские сеньоры противятся любому сюзерену, к ним примыкают и анжевенские: Робер де Сабле, Жоффруа де Лаварден, Филипп Шартрский, Жоффруа и Рауль де Лаэ. Генрих II предал Алиенору. Раулю очень хочется отомстить за свою племянницу. Если бы он мог уничтожить Розамонду Клиффорд, то сделал бы это. Но Генрих приказал очень тщательно охранять любовницу. Она только что родила второго сына, и король любит повсюду повторять, что незаконные сыновья ему милее законных.

— Твой муж, — говорит он Алиеноре, — заставил тебя быть дуэньей в Канне при Маргарите, дочери Людовика, и запретил тебе двигаться с места, в то время как сам ускользнул в Англию, чтобы в спешке короновать вашего сына Генриха Младшего[160].

Ритуал проводил архиепископ Йорка собственной персоной, вопреки совету Папы, чтобы отстранить Томаса Беккета, Людовика VII и тебя, мою племянницу. Мало того что он сбежал как вор, так еще дал приказ Ричарду дю Омету задержать у причалов корабли, которые осуществляют переезд через Ла-Манш, чтобы помешать перевозу запрещающих писем Папы. Не слишком-то смел этот Плантагенет.

— Дядюшка, — отвечает Алиенора, — все, в чем вы, по-видимому, меня упрекаете, это то, что я раньше не сопротивлялась решениям короля, моего супруга. Дайте мне время вернуться в мое герцогство, прежде чем действовать. Я имею некоторое представление о дуэли, которая развертывается в Нормандии и других землях между Генрихом Английским и Людовиком Французским, но не могу в это вмешаться… В ответ на неодобрение, вызванное его действиями против Томаса Беккета и Папы, мой супруг обещал провести повторную коронацию нашего сына Генриха в Кентербери вместе с его супругой Маргаритой. Эту службу должен был проводить Томас Беккет. Вам изестно, что 14 июня наш сын Генрих уже принял рыцарское звание в Вестминстере и принес присягу перед могилой Эдуарда Исповедника. Представьте себе, на банкете мой супруг захотел прислуживать нашему сыну, чтобы удивить и развлечь присутствующих. Он его поддразнил: «Не принято, чтобы король прислуживал за столом», и эта шутка обернулась против него, потому что у нашего сына хватило находчивости ответить: «Это как раз естественно, когда сын графа прислуживает сыну короля!» Что вы об этом скажете, дядюшка?

Прелаты, сочтя речи Рауля неуместными на свадьбе принцев, прервали их. Не для того архиепископ Серебруссус ехал из Толедо в Бордо и из Бордо в Тарасону, чтобы слушать россказни о Генрихе Плантагенете. Епископы переглянулись с пониманием. Рака с мощами святой Кристины была приподнята и передана во главу шествия. Раздалось пение, эхо уносило его в долины, окружающие монастырь. Именно этот момент выбрала Эрменгарда, чтобы показаться во главе небольшого войска нарбоннцев, закованных в латы, несмотря на жару. Но ни одного трубадура не было видно. Ни Бернарта, ни Пейре, никого. Алиенора облегченно вздыхает, но в душе у нее пусто. Ее Бернарта здесь нет. Она не осмеливается подойти к Эрменгарде и приветствует ее жестом издалека.

Солнце нещадно мучило гостей, прибывших без соломенных шляп. Регент Кастилии, граф Нуньо Перес да Лара, назначенный следить за образованием Альфонса VIII, сироты, потерявшего отца, беспокоится за маленькую Алиенору — ведь впереди еще длинный переезд.

У графа Нуньо Переса да Лара есть два брата, Манрике и Альваро, которые должны поставить свои подписи за юного короля рядом с графской. Все трое обеспечивают регентство Альфонсу VIII. Эрменгарда подходит к графу Нуньо Пересу и напоминает, что в предыдущем веке союз Нарбоннской семьи и семьи да Лара был заключен при дворе Альфонса IV Благородного[161]. Известно ли ему уже, что Эрменгарда вышла из этой старой коалиции между Нарбонной, Кастилией, Арагоном и Аквитанией против Тулузы?

Алиенора слушает и вспоминает осаду Тулузы — стратегическая ошибка Генриха Плантагенета, единственная за его правление. Упрямство Людовика, запертого в этом городе, чтобы поддержать своего зятя Раймонда V. Отход огромной армии, собранной Генрихом, к которой присоединилась армия графа Барселоны. Бесславное возвращение… Каким все это кажется далеким. С тех пор судьба каждого шла своим курсом. Самая трагичная — судьба Беккета. Он подарил своему королю собственные золотые и серебряные марки, чтобы нанять наемников. У Алиеноры смутное чувство, что наступает новый день и что завтрашняя заря станет торжеством для ее веселой и бесстрашной дочери. Когда маленькая Алиенора шла, кастильцы аплодировали ей, бросали цветы для «гасконской малышки». Они уже знали, что в качестве приданого она приносит своему будущему мужу графство Гасконское. Затем процессия отправляется с визитом в приют. Алиенора не желает, чтобы дочь входила туда, она еще ребенок. С ней соглашаются. От этой девочки зависит целая династия. Не следует подвергать ее риску.

Вокруг графа Нуньо, Алиеноры, Эрменгарды толпятся паломники, направляющиеся в монастырь Сантьяго-да-Компостелла. Некоторые, прибывшие из Фландрии или Англии через Париж, верхом на лошадях, на ослах, пешком, одетые в соломенные шляпы, узнают королеву. Их паломничество еще не закончено: кто-то преодолевает Пиренеи через Ронсевальский проход; другие предпочитают дорогу через Сомпорт: им предоставляют возможность отдохнуть в приюте Святой Кристины. Многие из числа этих людей находятся на грани истощения. Отвечая на приветствия толпы, Алиенора не заметила, как Эр-менгарда углубилась в толпу паломников.

— Твой Бернарт, умирающий от любви и посвящающий тебе все творчество… здесь. Он вместе с Пейре и другими следует за мной, — шепчет она, — и присоединится к нам в Тарасоне, поскольку здесь, среди этих церковных крыс, это невозможно… Не беспокойся, — снова шепчет она, — жених хороший мальчик, он сделает счастливой твою малышку.

— Молодой Альфонс ждет нас в Тарасоне, — отвечает ей Алиенора. — Дорога длинная, и мы будем делать несколько остановок, я хочу пощадить маленькую дочь. Ричард вернулся в Пуатье, он боится, что отец женит его после коронации. Он не очень-то любит Плантагенетов. Ты слышала последние новости? — продолжает Алиенора. — 20 июля Людовик VII и Генрих II встретятся в Фретевале, чтобы подписать мирное соглашение. Мне только что передали записку об этом.

— Упрямство Беккета, его необычайная святость становятся невыносимыми. Королю невозможно иметь дело с таким человеком, как он. Ни один из них не уступит, — утверждает Эрменгарда.

— Я боюсь, как бы это не закончилось плохо, — говорит Алиенора с беспокойством.

Прелаты успели войти в приют, выйти из него и раздать благословения. Подруги ничего не замечали.

— Следи, чтобы тебя хорошенько защищали, — нежно сказала Эрменгарда. — Если надо, мы этим займемся. Мы будем присутствовать на свадьбе детей, которым тоже нужна защита. Твоему будущему зятю пятнадцать лет, он умен, уравновешен. Регент меня тоже не беспокоит, но ты лучше меня знаешь, к чему приводит власть… Ну ладно, мне пора убегать.

Эрменгарда направляется к легатам, с которыми еще не поздоровалась, Алиенора идет следом за ней, рассказывая, каким испытанием для нее была женитьба сына Жоффруа в Нанте, проведенная в неслыханной спешке по требованию Генриха. Эрменгарда не отвечает. Генрих кажется все более влюбленным в Розамонду и не боится ни Папы, ни императора. Должно быть, тень Розамонды парила над всеми празднествами там, в Нанте. Немного помолчав, виконтесса шепчет Алиеноре:

— Я полностью уверена, что твои дети послужат тебе опорой.

Граф Нуньо Перес да Лара остался стоять с архиепископом Толедо во главе процессии, но другие легаты находились в нетерпении.

— Прошу меня извинить, — говорит Алиенора, — мы пойдем за вами.

Она идет за регентом, в то время как ее дочь смотрит на мать с огорчением.

— Ты сможешь отдохнуть и набраться сил, моя дорогая, прежде чем продолжить дорогу в Тарасону.

В зале капитула приорства Св. Кристины были расставлены временные столы. Маленькая Алиенора проглотила жареное мясо, бараньи отбивные с горными травами и — такая роскошь! — пирожное из риса[162]. Легаты должны были довольствоваться более скромным меню.

Как было предусмотрено, на закате солнца они, усталые, но без каких-либо помех, приехали в Жаку, затем в монастырь Сан-Хуан де ла Пена. С маленькой террасы вокруг монастыря в уровень скалы Алиенора и ее дочь любуются дикими оливковыми деревьями, выросшими в расселинах скал. В монастыре девочка с любопытством рассматривает скульптуры бестиарий[163], вырезанные на капителях маленьких парных колонн.

Эрменгарда вспоминает паломников, отправившихся из Рима, которые вместе с ней пошли по дороге на юг через Нарбонну, Сен-Жиль-дю-Гар, Монпелье, Тулузу и Сомпор. Около Олорона и горного потока По бродят множество бандитов, переодетых в паромщиков, требуют от путешественников непомерную плату, очищают их кошельки, а иногда и убивают. В окрестностях Байонны, около Остабата, в Сен-Жан и Сен-Мишель-Пье-де-Пор паломники были встречены ударами палок, поскольку не смогли заплатить за проход. Эрменгарда передает их жалобы епископам Бургоса и Ажена. После ночного отдыха они снова пускаются в путь и останавливаются в Сангуэсе, городе, примостившемся на вершине холма на левом берегу реки Арагон.

На следующий день лошади устремляются к конюшне. Изнурительный переход происходил в обстановке необычных и опасных ландшафтов. Избежав подводных камней и несчастных случаев, делегация наконец-то видит вдали Тарасону в зеленеющей долине реки Эбр. В центре этой столицы — построенный в стиле дворцов мудеха-ров[164] замок королей Арагона, который был отвоеван у мавров. Вместе со всеми прибывшими Алиенора рукоплещет при виде этого шедевра. Издалека — какой сюрприз — она рассмотрела живую разноцветную человеческую пирамиду у входа во дворец: это трубадуры по-своему приветствуют королеву. На вершине пирамиды, высоко подняв свою лютню, стоял Бернарт.

Глава 38

Замок Пюивер

Прежде чем попасть в Тарасону, веселые трубадуры проделали долгое путешествие. Они оставили свою покровительницу, дорогую виконтессу Эрменгарду, и отправились дальше под защитой ее приближенной охраны. Эрменгарда проехала по Фуа, где она должна была встретиться с графом Рожером Бернаром[165], который объявил себя наследником Раймонда Транкавеля, вместо того чтобы оставить наследство Рожеру Транкавелю Безьерскому. Безье, Каркассон, Альби и Разес должны были, таким образом, перейти в другие руки. Прежние союзники Эрменгарды в конфликте с Тулузой постепенно угасали, оставались лишь их наследники, недостаточно взрослые, чтобы править и воевать. Отправляясь к Рожеру Бернару де Фуа, чтобы убедить его в своем нейтралитете, она тем самым обеспечивала безопасность своему виконтству.

Раздосадованный Пейре Рожье получил время для размышления. Он злился на себя, что зависит от дамы, какой бы обворожительной и высокородной она ни была. Им надо быть в Мирпуа, у подножия скалы. Там путешественников догоняет Пейре д’Альвернья, чтобы привести их в замок Пюивер. Пейре Рожье рассказывает ему о неуместном появлении Караки, описывает того как нахала и просит знаменитого трубадура помочь избавиться от него. Д’Альвернья обескуражен. Рамбаут д’Ауренга предлагает написать записку Ги д’Усселю и послать с ней Караку. Тут вмешивается монах из Монтодона:

— Я собираюсь вас покинуть, товарищи, — восклицает он. — Можете представить, что перед прелатами я появлюсь в платье из грубой шерсти, с небритой щетиной, в черных сандалиях и с блатным жаргоном? Друзья, — продолжал он, повернувшись к Караке. — Мы отправимся в это короткое путешествие вместе с ним. Если Рамбаут д’Ауренги даст нам рекомендательное письмо к Ги д’Усселю, нас хорошо примут.

Карака трогается в путь в сопровождении монаха и мула, в то время как другие трубадуры поворачивают в сторону Пюивера. Замок, расположенный на вершине острого выступа, окруженного пустым пространством, смотрит в сторону графства Фуа, Каркассона и на арагонскую границу, проходящую поверх скалистого барьера. Сеньор Бернар де Конгост и его мать Азалес поджидают трубадуров, опустив подъемный мост надо рвом с водой. Гостей вводят в музыкальную залу, которая послужит им и спальней. На этажерках, стоящих вдоль стен, разложены гитерна[166], флейта, треугольный псалтерон[167], обширная коллекция инструментов, предоставленная в распоряжение менестрелей и жонглеров. Азалес де Конгост все предусмотрела для приема гостей. Они разрезают хлеб, режут ветчину, колют орехи, разбирают инжир, пробуют мед. Подстилки из пеньковой ткани лежат в куче, вместе с овечьими шкурами и пуховыми одеялами. На столике стоят подсвечники, глиняные кувшинчики со свежей водой и даже бочонок вина из Корбьера. Утолив жажду, насытившись, отдохнув, трубадуры любуются через окно потрясающими пейзажами. На закате лесные чащи издают мощный аромат. В глубине долины блестит озеро, которое привлекает внимание Пейре Рожье. На берегу стоит хибарка для рыбаков и рабочих-поденщиков, которые трудятся для замка. Засыпая, трубадуры хранят вкус меда на языке и благодарность в душе.

На следующее утро им объявляют о приезде Гонсало Руиса, кузена короля Рамиреса Наваррского вместе с благородным кастильцем, Пейре Монсоном. Оба разыскивают Бернарта де Вентадорна, чья репутация всем известна, и сообщают ему свежие новости об Алиеноре и ее дочери. В углу хмурится Пейре Рожье.

— Старик, тот, кто думает, что может избежать любви, весьма самонадеян, — говорит Бернарт, подойдя к другу. — Эрменгарда любит тебя, ты зря сомневаешься.

— Я говорю себе, что последняя из ветрениц, привлекающая всеобщее внимание в гостинице, лучше нее. Знаешь, — продолжает он, — на берегу озера наверняка можно найти танцовщиц хоты, которые нас ждут? Я иду туда!

— То, что происходило в Пуатье, ничего общего не имеет с тем, что тебя ожидает с этими развратницами.

Никому не удается разубедить Пейре. Четверо трубадуров согласились идти с ним. Спрятав несколько су в подкладке плащей, взяв факелы, маленькие масляные светильники и свечи, они отправляются на поиски приключений. Придя на берег озера, они обнаруживают постоялый двор, почти заснувший за отсутствием клиентов. Уже слишком поздно, чтобы получить какую-нибудь еду, только сладкое вино. Они соглашаются, но требуют музыки и танцовщиц. В глубине зала настраивает свой инструмент музыкант с гитерной. Оплатив первое угощение, трубадуры уходят вместе с женщинами. Они не умеют танцевать хоту, и женщины пытаются их обучить. Трубадуры не прочь поддаться обольщению. Призывы этих дам, гибких и лукавых, переполняют душу Пейре. Он желает продолжать эту ночь до самой зари. К четырем часам утра, когда уже не осталось ни одного су, их очень грубо прерывают игроки в кости. Девушки исчезают. Все немного пьяны. Стычка становится неизбежной. Пейре бросается в нее очертя голову, в то время как друзья пытаются освободить его из рук двух великанов. Внезапно сверкнуло лезвие ножа. Пейре понимает, что дело плохо, с трудом освобождается и приказывает остальным уходить. Преследуемый убийцами, он в конце концов падает на каменистой дороге, получив удар. Раненого трубадура приносят в замок.

Со всех сторон появляются слуги, ремесленники, бродячие ткачи. Кто несет льняные очесы, кто кипящую воду или вино, чтобы обработать раны. Так же тихо, как появились, они уходят, бормоча молитву, которую Пейре раньше никогда не слышал.

— Мы попали к еретикам, — шепчет Эбль д’ Уссель, — завтра надо будет исчезнуть отсюда. Нужно догнать остальных по дороге в Тарасону.

Бернарт обещает Пейре молчать о том, что произошло. Трубадуры приходят, опередив, как и собирались, королевский караван. Очень умело они образуют сложную пирамиду из человеческих тел, которая издалека приветствует королеву Алиенору при ее приближении к Тарасоне.

В Тарасонском замке прекрасным летом 1170 года лихорадочно заканчиваются последние приготовления. Все намеками обсуждают безрассудную проделку Пейре и странное семейство Конгостов, катарских сеньоров. Трубадуры поспешили рассказать о том, что они видели и слышали в этом орлином гнезде. Уже толпой валят приглашенные, гордые, что будут присутствовать на свадьбе юного Альфонса VIII и восхитительной маленькой Алиеноры. В Тарасону устремились знатные сеньоры с блестящими свитами и в роскошных одеждах.

Вскоре после своего приезда Алиенора, удивленная, обнаружила в своих покоях шкатулку, инкрустированную перламутром. Там блестели две золотые застежки-фибулы, подаренные Арагонским домом, украшенные драгоценными камнями — сапфирами, рубинами, изумрудами, топазами, а также жемчужинами, привезенными из далекого Востока. Маленькой Алиеноре показали корону, которую она будет носить, когда достигнет возраста, чтобы выйти замуж, — четырнадцати лет. Мать и дочь остались довольны.

В лихорадке приготовлений Алиенора смогла лишь бегло поговорить с Бернартом. Он предложил научить молодого короля Кастилии стихосложению, а маленькую будущую королеву игре на лютне. Тогда он смог бы видеть свою королеву, потому что та будет присутствовать на уроках музыки. Алиенора тайком подходит к изголовью постели Пейре, чтобы ободрить его в отношении Эрменгарды, рассерженной его проказами. Она постоянно находится под наблюдением прелатов, друзей Понса, архиепископа Нарбонны. Алиенора понимает, что Пейре хотел бы вести себя по-мужски, что он по-настоящему влюблен. Она советует Эрменгарде вести себя как женщина, а не как военачальник. Королева понимает, что ее кузина любит Пейре настоящей любовью.

Утром великого дня выпустили голубей. Кареты, по большей части проклеенные холстом и украшенные цветами, возят приглашенных гостей от границы до собора. По меньшей мере две тысячи человек толпятся под хоругвями у порога собора. Этикет соблюден: высокопоставленные кастильские и арагонские прелаты открывают шествие, за ними следует королевская семья, затем епископы, легаты и, наконец, гранды Испании и рядовые рыцари. Обычная публика будет вознаграждена при выходе из церкви песетами, брошенными в толпу, горстями риса и конфет. Колокола будут звонить в полную силу до вечера. Сокровища кафедрального собора, раки святых помещены в центр церкви, золотые чаши поставлены на алтарь, вверху натянута тонкая белая прозрачная ткань.

Алиенора предчувствует, что этот союз будет успешным. После помолвки будущие супруги дали обязательство соблюдать данные обещания. С тех пор как Папа Александр III дал окончательное одобрение браку, его святость и нерушимость стали законом. Нарушение обещаний осуждают и даже клеймят. Алиенора вздыхает при мысли о собственном разводе. Она желает, чтобы судьба дочери была не такой бурной, как у нее.

Конечно, Нуньо Перес делал намеки о наследстве малышки. Молодой Альфонс обещал невесте впечатляющий перечень городов и замков. Он дарил ей также доходы от порта Сентандер и — невиданное великодушие — половину всех земель, которые собирался отвоевать у мавров. Это последнее обещание, накладывающее обязательства на человека, произвело особое впечатление на Алиенору.

На хорах, на полированных дубовых кафедрах заняли места архиепископы и епископы. Перед алтарем королевская семья, маленькая Алиенора рядом с Альфонсом VIII, регент со своей супругой. Королевская корона Англии тяжело давит на голову Алиеноры. Все глаза обращены к ней, одетой в мантию и длинную муслиновую тунику цвета сливы с каймой, вышитой жемчугом. Каталонцы понимают, что королева благоволит этой свадьбе. Позади нее все благородные красавицы Кастилии, Арагона, Наварры соперничают в роскоши и элегантности. С другой стороны придела — высокопоставленные сеньоры, также одетые в роскошные туники. На хорах начинается пение: поют кастраты, купленные архиепископами и епископами за большую плату на другой стороне Средиземного моря. На выходе царит всеобщее веселье. Следует представить молодых супругов их будущим подданным. Слышны крики: «Девочка и ее матушка, королева Ленор! Да здравствует гасконская девочка!.. И король Кастилии!»

Мало-помалу принцы, выступающие в медленном и величественном шествии, смешиваются с этой веселой толпой. Гостей ожидает настоящее пиршество, пока подают закуски, появляются жонглеры и дрессировщики экзотических животных; впрочем, запах диких зверей, распространяемый этим зверинцем, никого не смущает. Появляются трубадуры: Бернарт, за ним Пейре д’Альвернья, Рамбаут д’Ауренга, Пейре Рожье и другие. Прежде чем начать представление, все приветствуют королеву, ее дочь, потом регента и его семью, и особенно молодого короля. Маленькая Алиенора отправляется спать под наблюдением дуэньи. Альфонс тоже удаляется в свои королевские покои. Алиенора Аквитанская и Эрменгарда собрались в узком кругу со своими трубадурами. Затем они исчезают, и под звездным ночным небом слышатся звуки барабанов, прерываемые песней флейты. В светотени садов легко остаться невидимыми.

Глава 39

Надписи, адресованные вечности

Если бы Лузиньяны похитили Алиенору, они, безусловно, потребовали бы огромный выкуп за ее освобождение. Благодаря Богу, и особенно Патрису де Солсбери, она от них ускользнула. Однако с тех пор она ездила только в сопровождении охраны и не устраивала больше коротких выездов в легкой повозке.

Ничто не давало возможности предвидеть, что Тереза де Лара, супруга регента Кастилии, Эрменгарда и Алиенора подвергают себя риску, направляясь из Тарасоны в Бургос. Они едут с эскортом, им не страшны ни ветер, ни непогода. В конце лета 1170 года стояла устойчивая хорошая погода. На дамах были красивые соломенные шляпы, легкие туники и шальвары на турецкий манер, удобные для долгих поездок верхом. Они забыли о времени, столь многочисленны были разнообразные праздники по случаю брака детей. Самые знатные семьи Кастилии, легаты и аквитанские прелаты теперь должны были встретиться в Бургосе.

Тереза, которая не могла скрыть своего нетерпения всю дорогу, вызывала беспокойство у Алиеноры: ведь ее дочь останется под покровительством этой женщины. Королева решила забрать дочь, если с ней хоть на короткий период будут грубы. Тереза из страха перед властью Генриха Плантагенета мало-помалу меняет свою позицию. Не полагается раздражать супругу или дочь… Эскорт едет шагом, мужчинам и лошадям жарко, всем хочется пить. Они предпочли бы сопровождать регента, молодого короля, послов пограничной области. Эти три женщины им были не интересны. Что касается трубадуров, то не было слышно ни их пения, ни свиста. Эрменгарда не собирается компрометировать себя связью с Пейре после его злоключений в Пюивере. Алиенора ищет глазами Бернарта. Он ведет себя очень скромно. Она держит любовника на расстоянии, считая его слишком настойчивым в проявлении страсти к ней на глазах у принцев и легатов. Однако опасается, что разочаровала его. Время идет, и, как раньше в Пуатье, час расставания неизбежен. Поэтому кавалькада приезжает в замок Сория в полном молчании. После короткого отдыха, налюбовавшись ущельем Дуро, три женщины направляются к монастырь Сан-Хуан де Дуэро, чья внутренняя галерея с ее готическими арками им показалась очень изящной. Дамы направляются в Калатанасор.

При выезде из города кавалькада замедлила ход. Эрменгарда поняла: что-то не так. Она пустилась галопом, посоветовав Алиеноре продолжать путь и не останавливаться. Алиенора думает о судьбе Патриса де Солсбери. Послышался неясный шум, но это не звук оружия. Королева отделяется от эскорта, поскольку на ходу слышит что-то о нападении мавров. Она поворачивает на дорогу на Тарасону в сопровождении двух охранников. Ее замечает Бернарт и тоже вырывается вперед. Через полчаса он догоняет Алиенору. Догадавшись, что трубадур едет вслед, она замедляет галоп. Может, наконец, они останутся одни? Влюбленные скачут рядом, не говоря ни слова; охранники следят за передвижением на дороге. По-видимому, их не преследуют, но Алиенора настолько обеспокоена, что направляется на кратчайшую проселочную дорогу, и всадники скрываются. Они на другом склоне заросшей лесом горы. Пора остановиться. Изо рта коней капает белая пена, конь Бернарта продолжает скакать галопом, дрожа и издавая громкое ржание. Алиенора опасается, как бы он не скинул своего седока. Она оставляет своих охранников за часовых, предупреждает, что при малейшей опасности протрубит в рог, затем пришпоривает своего коня, чтобы догнать обезумевшее животное. Всадники проезжают по узкой тропинке, карабкаются по склонам, снова спускаются и выезжают на просторное место, откуда открывается прекрасный вид на горные хребты и ущелье Дуро внизу. Ослепленный ярким светом, конь Бернарта останавливается.

Алиенора спрыгивает на землю, берет в руки повод разгоряченного коня и привязывает его к дереву, предварительно напоив измученных животных. Бернарт тоже хочет пить. Она делится водой из своей фляги и осматривается. Пожелтевшая трава примята под их ногами. Две хижины, сложенные из сухого камня, с черепичными крышами кажутся им знаком провидения. Деревянная дверь открывается со скрипом, поддавшись усилиям Бернарта. Внутри довольно чисто. Без сомнения, это хижина пастуха; внутри свежий, пахнущий травами воздух. Любовники смотрят друг на друга, как будто впервые видят. В царящей вокруг тишине слышны трели соловья. Бернарт ему подражает. Песня — ответ; песня — ответ. Алиенора ощущает сильные ароматы. Дикий кастильский лен с голубыми цветами растет перед дверью. Медленно, но решительно Бернарт приближается к своей королеве, снимает головной убор, развязывает ленту у подбородка, волосы Алиеноры рассыпаются по плечам.

— Самые прекрасные в мире волосы, волосы Евы, которая впервые пережила искушение, принадлежат моей Ленор, их у меня отняли. Ты, лесной соловей, мне их вернул.

Алиенора смеется, и все ее горести улетучиваются. Она отправляется искать шишки пинии, чтобы извлечь из них семя, грызет эти маленькие семена, которые так ценятся в кулинарии. Ее пальцы перемазаны растительным соком. Бернарт подметает утоптанный земляной пол их убежища, затем собирает траву для подстилки и строит алтарь из старого чурбана. Белые клематисы, обвитые вокруг оливкового дерева, издают аромат, он срывает цветы и кладет в хижине. Наконец, подходит к Алиеноре и предлагает ей отдохнуть.

Она не возражает, ее страсть обостряется от ожидания. Бернарт берет два куска замечательной сосновой коры, на которых потом вырезает их имена. Оба куска кладет рядом. По старому ирландскому обычаю в праздник друидов Са-майн[168], с которого отсчитывают начало нового года, на табличках пишут стихи, пожелания, прославляют любовь и времена года. Говорят, что эти таблички обладают властью сближать влюбленных, привязывают друг к другу.

— Бог меня простит, что я так тебя люблю, — шепчет он. — Алиенора, хочешь выйти за меня замуж?

У нее пропадает голос. Прежде чем собраться с мыслями, Бернарт берет гирлянду клематисов и обвязывает ее вокруг волос возлюбленной, спуская цветы на плечи.

— Господь, мы умоляем о Твоем снисхождении. Мы связаны священной клятвой и обращаем к Тебе нашу молитву. Алиенора и я, мы, Твои создания, слепленные Тобой из одной и той же глины. Ты предпочел сделать ее королевой, а меня сыном деревенского жителя. Однако мы были созданы друг для друга. Прими нас как супругов в лучший мир, где мы не сможем согрешить перед Тобой.

Почти рыдая, он добавляет:

— Она — сама музыка, а я музыкант. Она любила, была предана, а я люблю ее всю жизнь.

Он протягивает руку Алиеноре, чтобы ее приподнять:

— Хочешь ли ты стать моей тайной супругой?

Она соглашается; Бернарт сплетает два обручальных кольца из ароматных трав, одно из них он надевает ей на палец, а другое королева надевает ему. Затем он долго держит ее в объятиях.

— Я хотела бы принадлежать тебе, — говорит она, — но без брака.

— Пусть будет так, — отвечает Бернарт, — но здесь ты будешь моей.

Он нежно кладет королеву на ложе из пахучих трав и, расшнуровав корсаж, обнажает прекрасное тело, которое столько раз дарило жизнь, покрывает его страстными поцелуями, под которыми женщина трепещет. Он обращается с ней словно с новобрачной, поглотив ее своим телом. Алиенора снова оказывается во власти страсти милого трубадура, который наполнил ее счастьем в темном подземелье в Пуатье. Проснувшись в полдень, влюбленные с сожалением покидают свою хижину. Когда они собираются закрыть за собой дверь, порыв ветра поднимает таблички на импровизированный алтарь и соединяет их. Пораженные любовники переглядываются и снова долго, очень долго обнимают друг друга.

— Алиенора, теперь ты навеки моя, — говорит Бернарт. — Наши судьбы спаяны друг с другом.

Эрменгарда не была за пределами Сории. Ей не позволили войска, перегородившие мост и нанятые королем Арагона, правда скорее готовые предать его, чем следовать за ним. Она оставила их вокруг Терезы де Лара, ожидая, когда вмешается регент, потом внезапно повернула и отправилась искать Алиенору. Она беспокоилась за охрану новобрачных, не нашла свою кузину, но обнаружила ее стражников, которые, в свою очередь, заблудились. Эрменгарда вернулась в Тарасону. Предупредила регента, чтобы он отменил отъезд молодого Альфонса и маленькой Алиеноры. Ей ответили, что семейство де Лара не намерено терпеть, чтобы им руководила женщина. Эрменгарда, оскорбленная, удалилась, нигде не показывалась и ждала возвращения Алиеноры. Та появилась на следующий день жива-здорова, ликующая и жизнерадостная. Эрменгарда находит возможность поговорить с ней наедине, жалуется на бессердечие и грубость де Лара и сообщает о своем намерении вернуться в Нарбонну. Алиенора не может ей помешать.

— Хорошенько выбери охрану для маленькой Алиеноры. К счастью, молодой Альфонс произвел на меня хорошее впечатление. Кастилия, такая прекрасная, была моей неудачей.

Готовая заплакать, она приказывает седлать своего коня. Однако не может уклониться от правил протокола. Ей приходится ехать с двором до Бургоса и вести беседы с архиепископом Бордо, будучи в курсе его недавнего сближения с Раймундом V Тулузским. Но тулузец — и Эрменгарде это известно — недавно совершил добрый поступок, несмотря на двуличие. Во время пребывания в Арле вместе с Барбароссой он согласился на пожертвование в пользу госпиталя Святого Иакова в Иерусалиме в ответ на предложение епископа Вивьера, Раймонда.

— Следите за передвижениями Барбароссы в Арле, дорогая виконтесса. Он мог бы вам навязать нового антипапу, этого Каликста III, которого повсюду таскает с собой после смерти отвратительного Пасхалия III. Вы же соседи… Защищайтесь, — говорит архиепископ.

Эрменгарда лихорадочно обдумывает, о чем она может говорить с прелатами во время обратного путешествия. Бертран де Монто, архиепископ Бордосский, говорит ей о своей мечте, что во время правления Альфонса VIII и маленькой Алиеноры будут строиться монастыри, приюты, лепрозории, а гасконцы заново заселят в Кастилии местности, разоренные после Реконкисты. К своему удивлению, Эрменгарда совсем не скучала в этой почтенной компании.

Легаты прибывают в Сомпорт. Эрменгарда думает о трубадурах, особенно о Пейре. Она дала понять, что нельзя рисковать честью виконтессы. Алиеноре повезло больше. Бернарт верен ей. Не обещал ли он догнать ее? А она, виконтесса Нарбонны, окажется одна: без супруга, без детей, без любовника. Эрменгарда едет верхом с печальными мыслями, словно пилигрим в постный день. И в таком состоянии недалеко от Сомпорта вдруг видит женщину с растрепанными волосами, безумным взглядом, которая бросается наперерез коню. Виконтесса натягивает поводья и переходит к обороне. Но женщина делает умоляющий жест.

— Я знаю, что вы добрая, умоляю вас, спасите моего сына. Они отобрали мой дом, мебель и теперь собираются все сжечь. Мой мальчик приговорен к костру, — заканчивает бедняга; лицо ее искажено ужасом.

— Что он сделал?

— Он отрекся от таинств этой проклятой Церкви.

— Вы считаете это пустяком, женщина? — вмешивается епископ Ажена. — Если ваш сын был приговорен светским судом, он того заслуживает. Был ли он среди еретиков, которые считают дозволенным глумиться над нашей верой?

— Мой сын привык уважать своих соседей. Он не вор и не злоумышленник, он только возмущен действиями вам подобных и грехами, которые поддерживает сама Церковь. Пусть его освободят, пусть очистят от обвинений, предъявленных ему…

— Кто позволяет вам сомневаться в нашей набожности, основе наших действий, и в жертве наших епископов, часто умирающих на службе Христу? Идите куда шли!

— Молчите, женщина, — шепчет Эрменгарда, — лучше скажите, где он находится?

— В темнице около деревни Борее, запертый, словно крыса.

— Не думаете ли вы, виконтесса, туда отправиться, — обрывает архиепископ Бордо.

— Собака епископ! — вопит женщина. — Вы не стоите веревки, на которой будете повешены. Если вы тронете моего сына, Бог, который нас слышит, прикончит вас еще до конца года. Когда вы будете служить рождественскую службу, один из вас, может быть самый лучший, будет наказан. На Рождество 1170 года, — подтверждает она, бросая в небо раскаленные взгляды, — я вижу человека, купающегося в своей крови, крови.

В этот момент группа людей поднимается из ущелья Сомпорта с воинственным видом. Во главе группы Пейре, трубадур полон решимости.

— Моя роль, — заявляет он, — не сеять бурю, а успокаивать ее. Мы все вооружены не как рыцари, а как простые мужики, привыкшие управляться с дубинкой, а иногда и с ножом. Любой, кто станет противоречить нашей виконтессе, осуждать ее или мешать действовать, сначала переступит через мой труп.

— Ничего не говорите этим палачам, бедняжка, — шепчет молодой жонглер на ухо сумасшедшей. — Этой же ночью мы освободим вашего сына.

— Виконтесса пожелала отправиться в Борее, мы едем вместе с ней.

Эрменгарда в восторге. «Чтобы противостоять самому худшему, нужны такие люди, как эти», — думает она.

Пейре чувствует, что ему разрешено, как рыцарю, преклонить колено перед дамой; она, со своей стороны, готова торжественно посвятить трубадура в рыцари.

— Пейре, — шепчет виконтесса ему, — я тебя люблю.

Трубадур отвечает ей взглядом. Он счастлив, что снова завоевал свою даму.

Иоанн Беллесмен, которому позже рассказывают о предсказании безумной женщины, принимает его всерьез. Он не прекращает давать Томасу Беккету советы быть более умеренным и осторожным. Но Томас рассчитывает вернуться в Англию на празднование Рождества, хотя в его адрес продолжают раздаваться угрозы. Генрих, который наблюдает за всем из Нормандии, ухищряется поставить на пути Беккета препятствия. Выведенный из себя, на одном из своих советов Плантагенет пробормотал: «Кто нас избавит от этого архиепископа?» Четыре рыцаря, которым не хочется, чтобы владения Кентербери по праву вернулись к архиепископу, задумывают его убить.

Несмотря на предупреждения близких, Томас отправляется в свой старый кафедральный собор, к дорогим сердцу воспоминаниям. Но там с ним происходит беда. 29 декабря 1170 года в своем архиепископском дворце он принимает визит Реджинальда Фитц-Урса, Вильгельма де Траси, Ричарда де Брета и Гуго де Морвилла. Они грубо требуют от него отменить приговоры об отлучении от церкви, которые обрушились на епископов, короновавших до него Генриха Младшего. Томас резко протестует. В тот же вечер рыцари появляются, облаченные в доспехи, с воинами, вооруженными боевыми топорами, и, разломав двери епископского дворца, преследуют Томаса, которого друзья дотащили до собора, чтобы избавить от убийц. И в приделе церкви, что является вопиющим безбожием, убийцы бросили Беккета на пол и прикончили как собаку. Его череп раскололся пополам, и архиепископ отдал Богу душу[169].

— Дьявол собственной персоной рискнул переступить дверь в святыню, — рассказывает Иоанн Беллесмен, который заплакал, узнав эту новость. «Не довольствуясь убийством Томаса, эти отвратительные люди разграбили Кентербери. Угрозы были исполнены, пророчество подтвердилось», — подумал он.

В соборе Сент-Илер в Пуатье вывесили траурное покрывало.

— Не следует ожидать лучших моментов этого века, но худших! — снова говорит себе, рыдая и молясь в своей церкви, Иоанн, благородный епископ. — Ужас преодолел плотину человеческого разума, еще немного — и нас наводнит зло.

Благодарности

Автор выражает особую благодарность г. Мартину Орелю, профессору истории Средних веков в Университете Пуатье, директору журнала «Cahiers de civilisation medievale»;

г. Роберу Фавро, почетному профессору Университета Пуатье; г. Рафаэлю де Смедту, главному хранителю Королевской библиотеки Бельгии, доктору романской филологии;

г. Андре Турно, первому ассистенту Королевской библиотеки Бельгии, без неоценимой помощи которых эта книга не смогла бы увидеть свет.

А также я благодарю г-жу Клер Розье, лектора Университета Париж-Х, доктора в области исследований германских языков и истории; г-жу Беатрис де Флорес, преподавателя испанского языка в Университетском центре обучения и исследований в Ниме; г-жу Мари-Алин де Маскюро, докторанта в Университете Пуатье; г-жу Деби, секретаря редакции в Центре высших исследований средневековой цивилизации;

г-жу Розмари Купер, куратора Музея Карисбрук касл в Ньюпорте (остров Уайт);

г. Винсена Пикара, историка и координатора в книжном магазине «Диалог Бреста»;

г. Франсиса Мете, уполномоченного в области наследия Библиотеки Франсуа Миттерана в Пуатье; дирекцию и весь персонал библиотеки Университета Париж-I Пантеон-Сорбонна; м-ль Лоране Ретелъманн, фотографа.

Я благодарна также г. и г-же Андре Ленно; г. и г-же Дилдоруа в Пуатье; генералу Доминику де Корта; полковнику Филиппу Вюйару; г-же Эдит Монфорт; г-же Симоне Конрад и г-же Дженни Джанг из издательства Пьеррон в Саррегемине; г. и г-же Жан Жибер, г-же Элизе Жибер, «Книжные магазины Парижа»; г. Полю Фонтемпу, инженеру и писателю, и Надин; г. Жозефу Жоффо и его супруге; г. Франсуа Лючиани, врачу, и его супруге; г. Жану Прадинасу, режиссеру на телевидении; г. Жан-Луи Голту, композитору и профессору средневековой музыки в Кимпере, и вообще всем друзьям и сочувствующим, которые своим одобрением, своим приемом позволили автору благополучно закончить свой труд.

Примечания

1

Бернар Клервоский (1090–1153) — монах-цистерцианец, один из крупнейших политических и церковных деятелей Средневековья. Учитель Церкви, философ, богослов-мистик. — Прим. пер.

2

Зенобия, или Зиновия (настоящее имя Аль-Забба), была дочерью арабского принца и правила Пальмирой с 266 по 272 г. н. э. Она гарцевала на коне во главе своего войска, и сигналом к атаке служила ее развевающаяся на ветру и сияющая на солнце рыжая шевелюра. Зенобия противостояла римляням, затем персам, ее власть распространилась от Сирии до Египта — житницы Древнего мира — вплоть до Босфора. После смерти мужа Одената она отчеканила на монете его портрет и имя, а также имя своего сына с титулом «император». Однако в дальнейшем ее захватили в плен римские войска и провели в золотых цепях вслед за колесницей императора Гальена во время триумфа последнего в Риме. Дальнейшие сведения о ней недостоверны. — Прим, пер.

3

Gaston Dez. Histoire de Poitiers, Poitier, Societe des antiquaires de l’Ouest, 199 11 Mémoires de la societe des Antiquaires de l’Ouest, serie, n. 10.— Здесь и далее прим. авт.

4

Святая Радегонда, покровительница жителей Пуатье, и святая Валерия, покровительница жителей Лимузена, присутствовали при этих ужасных набегах.

5

Действительно, прежде чем стать супругой Жоффруа в 1127 г., Матильда в 1114 г. вышла замуж за императора Германии Генриха V, умершего в 1125 г.

6

Блио — длинная туника. — Прим. пер.

7

Собор Св. Петра в Пуатье будет перестроен по приказу Алиеноры и Генриха, в результате чего в нем появится часовня и витраж, на котором изображены герцог и герцогиня в качестве дарителей.

8

Речь идет об отмеривании соли на складах или рынках. — Прим. авт.

Минаж — от древней единицы измерения сыпучих тел, равной 78 л. — Прим. пер.

9

Шателайон служил предметом долгой борьбы между его хозяином и герцогом Аквитанским, дедом Алиеноры, в момент, когда Генрих и Алиенора поженились. Но вскоре этот порт был вытеснен портом Ла-Рошель.

10

Прево — земский судья, вигье — название прево на юге Франции. — Прим. пер.

11

В первом браке у Алиеноры Аквитанской рождались только девочки.

12

Жест — средневековая эпическая поэма. — Прим. пер.

13

Исторические и мифологические рассказы о Великобритании и Бретани.

14

Томас Английский. Роман о Тристане, с. 851–853; процитирован у Amaury Chauou. L’ideologie Plantagenêt. Royaute arthurienne et monarchie politique dans l’éspace Plantagenêt (XII–XIII siècle, Rennes, Presse universitaires de rennes, 2001, p. 103, n. 94), где упоминается о том, что рассказчик Брери (Блеери) производил впечатление «человека, посещавшего двор в Пуатье Гийома X Аквитанского во время детства его дочери Алиеноры».

15

История королей Британии Гальфрида Монмутского, оксфордского каноника. Это произведение легло в основу стихотворного «Романа о Бруте» (ок. 1155 г.) нормандского поэта Васа.

16

Тот же самый человек, который в качестве председателя совета предал своего брата и перешел на сторону Матильды, матери Генриха.

17

Жак Буссар. Правление Генриха II Плантагенета. Париж, Даржанс, 1956. С. 23–24.

18

Там же. С. 399.

19

Согласно Гийому де Пуатье, который был капелланом герцога Вильгельма (Гийома), Гарольд был принят Вильгельмом Завоевателем в замке Бонневиль-сюр-Тук, где принес ему присягу верности. Ср.: Гийом де Пуатье. История Вильгельма Завоевателя. Изд. Раймонда Фореля, Париж, Ле Белль Леттр, 1952. С. 103–105; приведено в [книге] Ж. Буссар. Правление Генриха II Плантагенета, цит. Пр… с. 85, прим. 2.

20

Имя «Плантагенет» происходит от латинского названия ракитника: Planta genista, ветку которого любил носить на шляпе Жоффруа Анжуйский. — Прим. пер.

21

Благодарю! Со Святым Рождеством! (англ.).

22

Экарлат в XII в. представлял собой разновидность роскошной ткани, окрашивание которой производилось краской, полученной из маленьких сушеных насекомых, носящих название «кермес», напоминавших своей формой зерно растения экарлат.

23

Вестминстерское аббатство было основано в 1065 г. королем Эдуардом Исповедником (1004–1066) на развалинах старинного монастыря. Его тело было захоронено в этом аббатстве.

24

Король Англии Генрих I, отец Матильды и сын Вильгельма Завоевателя. — Прим. пер.

25

Austin Lane Poole. From Domesday Book to Magna Carta, 1087–1216. Oxford, Clarendon Press, 1951.

26

Этот клирик, получивший образование в Париже, секретарь архиепископа Кентерберийского, а затем друг Томаса Беккета, написал знаменитый труд «Policraticus» (1159 г.), первый трактат по политической науке в Средние века. Он закончил свою карьеру в сане епископа Шартра и умер в 1176 г.

27

Austin Lane Poole. From Domesday Book to Magna Carta. Op. cit., p. 63–69.

28

Эта старая стена, построенная еще при римлянах, регулярно подновлялась тесаным камнем. Она должна была достигать шестнадцати футов в высоту и трех футов в толщину, в ней было проделано семь ворот.

29

В особенности Алиенора мечтала о музыкальной школе аббатства Св. Марциала в Лиможе и об исключительных богатствах библиотеки этого аббатства, которая насчитывала не меньше четырех с половиной сотен манускриптов, священных текстов и житий святых, а также произведений других латинских классиков, трактатов о музыке, грамматике, архитектуре, астрономии! Короче, все, что могло обогатить и питать ум.

30

Frank Barlow. Thomas Becket. Berkeley&Los Angeles. University of California, 1986; and Pierre Fube. Thomas Becket. Paris, Fayard, 1988.

31

Приор Клюни, а потом Аббервиля, аббат Глостерский, Гилберт Фолио был с 1148 г. епископом Херефорда и в 1163 г. был назначен епископом Лондона. См:. Pierre Aube. Op. cit., P. 149.

32

Henry II’s Campain against the Welsh in 1165. Welsh History Review, 14 avril 1989. P. 523–552.

33

История о кабане, рассказанная монахом и летописцем Ненниусом, была модной в XII в. В басне рассказывается о том, что во времена знаменитого Гарена Лотарингского, героя популярной героической песни, гигантский кабан бегал по лесам, сея ужас в округе. Однажды кузен Гарена Бод он решил убить зверя. Не слушая жену, которая отговаривала его от этой затеи, Бодон прочесал весь лес. В конце концов в тот момент, когда он почти настиг кабана, Бодон был убит охранником вражеского замка! В применении к Уэллсу эта легенда означала бы, что не стоит рисковать ради слишком дерзкого предприятия.

34

Claude-Alain Chevalier. В «Chretien de Troyes», Yvain, Le Chevalier au lion, Paris, Librairie generale de France, 1988.

35

Эстанфорт был одним из видов шерстяного сукна, которое изготовлялось во Фландрии, в Англии и Франции, роскошное сукно белого, синего и ярко-красного цветов.

36

Биффы — сукно светлого цвета.

37

Одноцветное сукно, в противоположность сукну в полоску. Сукно цвета морской волны, темно-синее было распространено в Средние века. Ткани в рубчик, так называемые ткани из Прованса, продавались повсюду, особенно на Сицилии. Они производились в основном в Ганде. Название «сукно» обозначало разновидность ткани, измеряемой на прованские локти и рулоны, которая особенно часто продавалась на ярмарках в Шампани. См.: Felix Bourquelot. Etudes sur les foires de Champagne, sur la nature, l’etendue et les regies du commerce qui s’y faisait aux XII, XIII et XIV siècles, Paris, Imprimerie nationale,1865, Vol. II. P. 225–250.

38

В декабре 1154 г. некий Николас Брекспир, родом из Англии и настоятель монастыря Сен-Рюф в Авиньоне, известный тем, что победил в борьбе с язычеством и варварством, которые царили в Скандинавии, защитил церкви и монастыри и был избран Папой под именем Адриан IV. Именно он в 1155 г. будет короновать императора Барбароссу; умер Папа 1 сентября 1159 г.

39

Инвеститура — в Средние века юридический акт введения вассала во владение феодом. — Прим. пер.

40

Менгиры — мегалитические памятники в виде огромных камней, поставленных вертикально. — Прим. пер.

41

Диоцез (лат. dioecesis) — церковно-административная территориальная единица в католической церкви, во главе которой стоит епископ или архиепископ.

42

Плед — совещание приближенных короля, на котором принимаются и судебные решения.

43

Jaques Boussard. Le Gouvernement d’Henri II. Op. cit. P. 99—103 (Les Etats patrimoniaux d’Henri II).

44

Здесь в переносном значении — человек, ради выгоды готовый на все. — Прим. пер.

45

Письма Хильдегарды из Бингена. См.: The Letters of Hildeard of Bingen, trad. J. L. Baird, R. K. Ehrmann, 3 vol., Oxford/ New York, Oxford University Press, 1994–2004.

46

См.: Р. Boissonade. Histoire de Poitou. Paris, Boivin, 1926. P. 62.

47

Первый монастырь был воздвигнут на месте римских укреплений и признан еще Карлом Великим. Постепенно в ходе веков он преображался. Сожженный норманнами, монастырь был восстановлен около 935 г. графом Раймондом I Бигоррским, который освободил аббатство от оплаты и даровал ему владения, так называемый пасхалий Сен-Савена: деревни, жителям которых вменялась «пасхальная» обязанность, обслуживались приходом. Это были Сен-Савен (Сен-Сави), Кастет, Ло Баланьяс, Адст, Несталь, Судом и Ус. Аббатство было передано монахам из монастыря Сен-Вик — тор в Марселе. Начиная с XI в. аббатство процветало, что превратило его в жемчужину Пуату.

48

Itsuj Yoshikawa. Peintures de l’eglise de Saint-Savin-sur-Gartempe. Tokyo, Shinchsha Company, 1982. 430 p. (текст на японском языке, сопровождаемый 32-страничным выпуском на французском языке). Автор представил свою докторскую диссертацию на филологическом факультете Парижского университета в 1939 г.: LApocalypse du Saint-Saven, Paris, Les editions d’art et d’Histoire, 1939. 177 p.

49

Крипта (гр. Krypte) — в средневековой западноевропейской архитектуре — часовня под храмом, служившая для погребения. — Прим. пер.

50

Пристани еще строились.

51

Орифламма (фр. oriflamme; лат. aurum, золото, + flamma, пламя) — 1) в средневековой Франции — штандарт, знамя короля; 2) большой флаг, подвешенный на веревке, протянутой поперек улицы между домами. — Прим. пер.

52

Vitis vinifera или praevinifera.

53

Турский епископ с 932 по 945 г.

54

Jean-Marc Soyez. Quand les Anglais vendangeaient l’Aquitaine: d’Alienor a Jeanne d’Arc. Paris, Fayard, 1978. P. 90–92.

55

Дед Алиеноры, Гильем (Гийом) IX, по прозвищу Трубадур, завоевал свою известность тем, что в два приема потерял графства Лимож, Арманьяк и Фрезенсак, а главное, город Тулузу, которыми он владел.

56

Генрих II Плантагенет намеревался оставить Сальдебрёя коннетаблем Алиеноры, но не Аквитании, как раньше, то есть оставить без права принимать решения.

57

Места паломничества на могилу святого Иакова и к статуе Святой Девы соответственно. — Прим. пер.

58

Вас (Роберт де Уэйс или Роберт де Гейс), родился на острове Джерси около 1110 г. После обучения в Париже стал секретарем-чтецом при дворе Генриха II и в стихах описывал жизнь святых. Основные его сочинения, довольно оригинальные благодаря детальному описанию персонажей, — «Роман о Бруте», эпическая поэма о Британии, написанная в 1155 г. и посвященная Алиеноре, и «Роман о Рыжем» — эпопея о герцогах Нормандских. Он был каноником в Байё и умер в Англии в 1174 г.

59

Король-миротворец (лат.). — Прим. пер.

60

Около 80 г., действительно, архиепископ Нарбонны Теодард продал имущество своего епископства, чтобы выкупить пленников, захваченных сарацинами, велел накормить голодных и приказал восстановить разрушенные постройки. В 975 г. епископ Лодевский, святой Фулкранд, тоже кормил голодных во время голода, который угрожал его приходу. См.: Histoire generale de Langedoc, составленную монахами домом Клодом де Виком и домом Жозефом Весеттом, Toulouse, Privat. Ill, 1872. Р. 51–52, 173–174.

61

Письмо, написанное Констанцией Бретонской Пентьевр в 1156 г. Людовику VII, королю Франции. Констанция была сестрой Конана IV, герцога Бретонского и графа Ричмонда. Она вышла замуж за Алена III, виконта Роана, который в 1184 г. основал аббатство Нотр-Дам-дю-Бон-Репо в Сен-Желвен.

62

Это произведение датируется 1149–1150 гг. Английский ученый-бенедиктинец Аделард из Бата (около 1091–1160 гг.) совершил путешествие по Италии и Греции и перевел с арабского языка значительные труды по математике и астрономии. Ср.: Martin AurelL L’Empire de Plantagenêt. 1154–1224, Paris, Perrin, 2003. P. 110 (L’Ideologie Plantagenêt).

63

Позиционная система исчисления с нулем была изобретена в Индии и усвоена арабскими учеными. В Европу она пришла в переводах трудов арабских ученых. — Прим, пер.

64

Учреждение, которое в английской администрации занимается сбором налогов.

65

Marie Hiverneaux. Alienor Aquitaine: le pouvoir d’une femme a la lumiere de ses charts (1152–1204), статья на коллоквиуме в мае 1999 г. в Туаре, в Центре высших исследований Средневековья.

66

Régine Pernaud. Alienor d’Aquitaine, Paris-Bruxelles-Montreal-Zurich, Selection du Reader’s Digest, coll. Mémoire d’Histoire, 2002. P. 76–77 (Le dueldes rois).

67

Донжон (фр. donjon) — главная, отдельно стоящая башня в средневековом замке, поставленная в самом недоступном месте и служившая убежищем при нападении врага. — Прим. пер.

68

Yves Sassier. Louis VII, Paris. Fayard, 1991, h/ 276 (L’echec de Isa coexistence pacifique).

69

Петр Преподобный — аббат, реформатор Клюни (1092/1094– 1156 гг.). — Прим. пер.

70

Yves Sassier. Louis XII, Paris, Fayard, 1991, p. 239 (Le divorce et ses consequences).

71

Yves Sassier. Louis XII. Paris, Fayard, 1991, p. 253 («Nouvelles alliances»). Констанция Французская, сестра Людовика VII, в 1140 г. вышла замуж за Эсташа, графа Булонского, сына Этьена (Стефана)де Блуа. Через год после смерти Эсташа, случившейся в 1153 г., она вышла замуж за Раймонда V, графа Тулузского, сына Альфонса Журдена. 7 октября 1156 г. родился Раймонд VI Тулузский.

72

По первым упоминаниям — Оксенфорд. См.: Cecil Headlam. Tht Story of Oxford, Ш. Herbert Raihon, Londres, Dent & Sons, 1911, p. 23, № 1; относительно замка см.: Derek Renn, Plantagenêt castle-building in England in the second half of the twelfth century, в «Les fortifications dans les domaines Plantagenêt, XII–XIV siècle», Труды международного коллоквиума в Пуатье, 1—13 ноября 1994 г., Университет Пуатье, Национальный центр научных исследований, Центр научных исследований средневековой цивилизации 2000 г. (коллоквиум «Средневековая цивилизация», 10).

73

Jean Philippe Collet. Le combat politique des Plantagenêt en Aquitaine: l’exemple des vicomptes des Thoires (1158–1199), в «Noblesse de l’espace Plantagenêt (1154–1224)», Edition des Actes de la Table ronde de Poitiers (3 mai 2000). Директор работы, профессор истории Средних веков в университете Пуатье и директор Cahier de civilisation medievale, Martin Aurell. Пуатье, Центр высших исследований средневнековой цивилизации 2001 г., с. 147.

74

На этих свитках записывались счета, расходы и доходы королевства, а также реестры, отчеты за финансовый год (они представляли сшитые между собой и свернутые в свиток листы пергамента, сшиты). Это самые древние документы в Англии и хранятся они как сокровища.

75

Histoire generale de Langedoc. Op. cit. p. 808–809. Cm. также Frederic L. Cheyette. Ermengard of Narbonne and the World of the Troubadours, Itahca, Londre, Cornell University Press, 2001, p. 34; Jacqueline Caille. Ermengarde, vicomtesse de Narbonne, Montpellier, Universite Paul-Valery, 1995.

76

Бароны, владельцы фьефов, или ленов, облагались налогом в размере 60 анжуйских су с фьефа.

77

Воины виконтства Нарбонны.

78

Jean-Luc Dejean. Les Comites de Toulouse, 1050–1256. Paris, Fayard, 1988.

79

Розовый город — так часто называют Тулузу. — Прим. пер.

80

Michel Mollat. Histoire de Rouen. Toulouse, Privat, 1979.

81

Схизма (гр. schisma) — церковный раскол, отделение от ранее единой церкви какой-либо ее части. — Прим. пер.

82

В начале 1140-х гг. Галеран де Мелан женился на Аньес де Монфор (умершей в 1181 г.), дочери Амори де Монфора, графа Эврё. Владения Монфора в долине Риля, а также владения Понт-Одемера занимали стратегические позиции в южной части устья Сены.

83

Галеран де Мелан, верный Людовику VII, пытался любой ценой защитить свои земли в Вексене, в то время как его брат-близнец Роберт де Лестер решительно выступал в поддержку английского короля. См.: David Crouch. The Beaumont Twins, the roots and branches of power in the twelfth century, Cambridge University Press, 1986. См. также: Martin Aurell, h’Empire des Plantagenêt, op. cit., p. 232.

84

Эти слова действительно принадлежат Томасу Беккету.

85

Накануне, в субботу, 2 июня 1162 г., Томаса, который был всего лишь дьяконом, епископ Готье Рочестерский возвел в сан священника.

86

Англо-нормандская поэма неизвестного автора XII в., в которой Тристан притворяется безумным, чтобы приблизиться к Изольде. Эта поэма дошла до нас присоединенной к эпической поэме нормандского трувера Беруля, творчество которого датируется периодом с 1150 по 1190 г. Другая поэма «Тристан-юродивый» дошла до нас вместе с романом «Тристан» англо-нормандского трувера Томаса Английского, около 1175 г.

87

Ivan Gobry. Frederic Barberousse, une epopee du Moyen Age, Paris, Tallandier, 1997, p. 116–117 (La troisieme expedition d’ltalie: la domination [1159–1163]).

88

См.: Pierre Aubé. Thomas Becket, op. cit., p. 166–167 (Duel).

89

Andre Chedeville et Noel-Yves Tonerre. La Bretagne feodale: XI–XII ciecle, Rennes, Ouest-France Edition, 197, p. 87.

90

Ридингское аббатство было дорого сердцу Плантагенетов: когда в 1127 г. Матильда покинула Германскую империю, после смерти своего мужа Генриха V (1125 г.), среди прочих реликвий привезла отданную в дар аббатству руку святого Иакова, в великолепной оправе, нанеся огромный ущерб Фридриху Барбароссе, который немедленно потребовал святыню обратно.

91

Роберт де Мелон — знаменитый профессор теологии, уполномоченный Папой.

92

Именно он в свое время спас королеву Матильду из когтей короля Стефана. Он был отцом Гийома ле Марешаля.

93

Pierre Aubé. Thomas Becket, op. cit., p. 190–194 (La raison ecrite). См. также: Frank Barlow. Thomas Becket. Berkeley/ Los Angeles, University of California, 1986.

94

Frank Barlow. Thomas Becket, op. cit., 119.

95

Это подлинные слова Людовика VII.

96

Действительно, Генрих II отправил в Санс делегацию, состоящую в основном из епископов Жильбера Фолио и Роджера Йоркского. На собрании Томаса должны были судить, применить санкции и лишить должности. См.: Frank Barlow. Thomas Becket, op. cit., p. 122.

97

Эти слова на самом деле принадлежат Томасу Беккету.

98

Кардинал, папский легат, враждебный Томасу Беккету.

99

Из этого камня построены собор в Винчестере и лондонский Тауэр.

100

Пять портов: федерация пяти английских прибрежных городов, охраняющих Ла-Манш и пользующихся по королевской хартии 1155 г. некоторыми льготами.

101

Marcel Pacaut. Frederic Barberousse. Paris, Fayard, 1967, p. 173–176. (Le temps de courage et de l’energie (1164–1168).)

102

Подлинное письмо, цитированное в работе: Marcel Picaut. Frederic Barberousse, op. cit. (L’elu et son programme).

103

Marcel Pacaut. Frederic Barberousse, oh. Cit., p. 77 (L’eli et son proramme).

104

Закладка первого камня нового здания состоялась в 1163 г. Строительство продолжалось около двухсот лет. См.: Xavier Barral i Altet. Chronologie de l’art du Moyen Age, Paris, Flammarion, 2003 u, p. 139 (Notre-Dame de Paris).

105

По прозвищу Тугой Лук, потому что он был знаменит своей ловкостью в стрельбе из лука.

106

Смесь жареного ячменя, солода и воды, заменяющая пиво.

107

Административная единица, пограничная территория между центрами правления. — Прим. пер.

108

Историческое название этого налога.

109

Дочь Конана Бретонского, герцога Бретани.

110

Jean-Marc Bienvenu. L’etonnant fondateur e ontvraud, Robert d’Abissel. ParisNouvelles editions latines, 1981, p. 18. См. также того же автора «Au origine ‘un ordre religieux: Robert d’Abissel et la fondation de Fontevraud (1101)», Cahiers d’histoire, t. XX, # 2, 1975, p. 27–43; L. Raison et R. Niderst. Le mouvement eremitique dans l’ouest de la France a la fin du XI siècle et le debut du II siècle, Annales de Bretagne et des Pays d’Ouest, t. IV, 1948, p. 1—45: Jacques Dalarun. Robert d’Abrissel et les emmes, Annales Economies, societes, civilisations, 39 annee, # 6, novembre-decembre 1984, p. 1140–1160.

111

1164–1166 гг.

112

Pierre Aube. Thomas Becket. Op. cit., p. 214.

113

Подлинные слова Генриха II.

114

J. J. Spigelman. Beket and Henri II: Exile, Becket lectures Series. Sydney, 2002.

115

Подлинные слова Томаса Беккета.

116

Аббатство Нотр-Дам в Суассоне, за пределами города, было основано в 664 г. Дрансиусом. Томас Беккет пришел помолиться в часовне, где находилась могила святого основателя, которая слыла чудотворной и укрепляла дух всем, кто готовился к дуэли.

117

Отрывок из «De moribus et officio episcoporum» (О нравах и обязанностях епископов).

118

Пейре Рожье — овернский трубадур, влюбленный в Эрменгарду.

119

James Н. Ramsay. A History of the Revenue of the King of England 1066–1399, vol. I, Oxford, Clarendon Press, 1925.

120

Мнение Марии Шампанской, сформулированное в конце XII в. писцом Андре де Шапленом в его трактате De amore, навеянном, в частности, Овидием; в нем естественный порыв находит свое заслуженное место. См.: Traitee de lamour courtois, ed. Claude Buridant, Paris, Klincksieck, 1974.

121

Лэ (или ле) — небольшая поэма в стихах. — Прим. пер.

122

Ястреб — всего лишь синяя птица из сказки.

123

Матильда и Генрих Лев поженились в Миндене в Ганновере в 1168 г.

124

Операция, состоящая в замачивании тканей в резервуаре с вяжущей водой (водой, содержащей «протраву») прежде, чем погружать их в ванны с краской.

125

Рота — средневековый струнный музыкальный инструмент.

126

Такой способ применялся в солеварнях Юга.

127

Тробар (от слова trouver — найти) — это искусство нахождения тем и составления рифм для песен. Темный стиль, или секретный, замкнутый (trobar clus), — это излюбленный стиль Рамбаута д’Ауренги, теоретика герметичности. Но существовал еще «светлый стиль» (trobar plan, или clar), гораздо более доступный, увековеченный Бернартом де Вентадорном, и, наконец, «вычурный стиль» (trobar ric).

128

Из Оранжа. — Прим. пер.

129

Подлинный текст Рамбаута д’Ауренги.

130

К сожалению, текст утерян.

131

Фрестель — род флейты Пана.

132

Разумеется, это предположение со стороны автора.

133

Монастырь Сито — первая цистерцианская обитель. Это название является сокращением латинизированной формы «Cisteretius». — Прим. пер.

134

Орден тамплиеров был основан в Труа в 1119 г.

135

Henri Ehret. Passe avant le meffleur, или l’Histoire de ces comtes qui ont fait la Champagne, Troyes, La Renaissance 1989 r.

136

Корзины, подвешиваемые с двух сторон на спины вьючного животного.

137

Robert Favreau. La Rochelle aux XII et XIII siècles: naissance et developpement d’une ville medievale. La Rochelle, Academie des belles-lettres, sciences et arts de la Rochelle, 1993 (conference donnee a l’Hotel de ville de La Rochelle le 16 octobre 1992).

138

Такие бойницы позволяют защитникам стрелять из луков и арбалетов.

139

Эрменгарда Нарбоннская была свидетельницей при заключении договора на стороне Роже Бернара, графа де Фуа, которого поддерживал Раймонд против Роже Тренкавеля де Безье, которого поддерживал король Арагона.

140

Они обеспечивают заделку швов корпуса корабля, заполняя промежутки между досками веревками из льняного очеса, которые затем покрываются смолой, что делает корпус совершенно непроницаемым.

141

Robert Favreau, La Rochelle aux XII et XIII siècles, op. cit.

142

Marie-Pierre Baudry. Le chateau des Plantagenêt a Niort, в Les Fortifications dansles domaines Plantagenêt, XII–XIV siècle, op. cit.

143

Вильгельм IV де Монферрат.

144

«Соломенная Александрия» (итал.). — Прим. пер.

145

Ivan Gobry. Frederc Barberousse, op. cit. p. 47 (La qua-trieme expedition d’ltalie: la desilusio [1163–1168]).

146

Обязанность «кутилье» во время битвы — приканчивать кинжалом раненых противников.

147

Чтобы стать королем Иерусалима.

148

Martin AurelL L’Empire des Plantagenêt, op. cit., p. 295 (Conclusion).

149

Ibid., p. 210 (Respecter ou rejeter le pouvoir royal).

150

Philippe Pouzet. L’Anglais Jean dit Bellesmains, 1122–1204: eveque de Poitier, puis archeveque de Lyon, 1162–1182, 1182–1193. Lyon, Camus & Carnet, 1927.

151

Philippe Pouzet. L’Anglais Jean dit Bellesmains, 1122–1204: eveque de Poitier, puis archeveque de Lyon, 1162–1182, 1182–1193. Lyon, Camus & Carnet, 1927.

152

Готье Man, родившийся примерно в 1135 г. в графстве Херефорд, начал свои занятия в школе Глостерского аббатства, прежде чем отправиться в Париж около 1154 г. Ставши клириком, он поступил в канцелярию Гилберта Фолио, Лондонского епископа, а потом на службу к Генриху II, который назначил его королевским феодальным судьей в Глостершире.

153

В соответствии с последовательностью календаря, установленной преподобными отцами-бенедиктинцами Парижа (Librerie Letouzey, juin 1948, t.VI), Жан Духовник умер в Александрии в 616 г., Алексей в 435 г.

154

Joseph Noullac. Histoire du Limousin et de la marche limousine, revue Lemouzi, Tulle n 78 bis. 1981.

155

Huguette Pirotte. Richard Coeur de Lion, Paris/Gembloux, Duculot, 1981, p. 32.

156

Marie-Madeleine Gauthier. Emaux meridionaux: catalogue international de l’oeuvre de Limoges. Avec la contribution dicumentaire de Genevieve Francois, Centre national de la recherche scientifique, 987, p. 93–94.

157

Сен-Виктор в Париже, чье влияние распространялось на Англию и Скандинавские страны.

158

Мон-Жо — прежнее название монастыря Гран Сен-Бернар и его странноприимного дома, основанных около 1050 г. Бернаром, архидиаконом Аосты.

159

Эли, граф Перигорский, Родольфо де Мортинар, Фольк Ангулемский, Арнальдо Гильем де Марзано, виконт Гийом де Шательро (двоюродный дед Алиеноры), Рамон, виконт де Тартакс, Бельтра, виконт Байоннский, Рауль де Фейе — эти люди действительно входили в состав делегации, сопровождавшей Алиенору в Кастилию.

160

14 июня 1170 г.

161

1065–1109 гг.

162

Чрезвычайно редкий в те времена рис выращивали в Андалузии.

163

Бестиарии (от лат. bestia — зверь) — в Древнем Риме борцы с дикими зверями на арене цирка.

164

Искусство мудехар зародилось в Толедо. Оно представляло собой синтез стилей и приемов, возникших от сотрудничества мусульманской, еврейской и христианской культур, и проявилось в основном в Испании в XII в. Термин этот происходит от арабского «mudayyan» (облагаемый налогом, получивший разрешение остаться) и вначале служил для обозначения мавров на территории испанской Реконкисты.

165

Граф де Фуа, Рожер Бернар I (1130–1188), женился в 1151 г. на девушке из рода Транкавелей Сесиль, дочери Раймонда Транкавеля, виконтессе Безьерской.

166

По своей форме — предок гитары, но с округлым корпусом.

167

Так назывались некоторые цитры.

168

Christian J. Gugonmanch. Les druids. Ed. F. Denury, Rennes, Ouest-France l’Editions, 1986.

169

Jean Favier. Les Plantagenêt. Origines et destin d’un empire, XI–XIV siècle. Paris, Fayard. P. 275.

Content

Маривонн Микель
Королева Алиенора, неверная жена

Введение

Глава 1 Отъезд Алиеноры

Глава 2 Приезд Генриха

Глава 3 Рождение Гийома

Глава 4 Коронация

Глава 5 Томас Беккет

Глава 6 Генрих и Томас

Глава 7 Генрих II и Томас Беккет на берегах Луары

Глава 8 Перед Новым, 1156 годом, Пуатье

Глава 9 Праздник Рождества в Бордо

Глава 10 Приезд Эрменгарды из Нарбонны

Глава 11 Констанция и Людовик

Глава 12 Триумф Томаса Беккета

Глава 13 Триумф Алиеноры — рождение Ричарда

Глава 14 Триумф Генриха

Глава 15 Поражение в Тулузе и его последствия

Глава 16 Смерть Констанции Кастильской и помолвка ее дочери Маргариты

Глава 17 Материнское предупреждение

Глава 18 Избрание Томаса Беккета на архиепископство Кентерберийское

Глава 19 Генрих II теряет Томаса Беккета. Разрыв с привкусом пепла

Глава 20 Розамонда, цветок зла

Глава 21 Королевство Франция, убежище

Глава 22 Алиенора на острове Уайт

Глава 23 Ренальд де Дассель и Матильда. Брачное предложение по доверенности

Глава 24 Радость при французском дворе — раскол при английском дворе

Глава 25 В фонтевро. Песнь черного лебедя

Глава 26 В Везле. Томас Беккет осуждает

Глава 27 Смерть императрицы Матильды

Глава 28 Алиенора и ее старшая дочь Матильда

Глава 29 Орлица взлетает

Глава 30 Праздник алиеноры в пуатье вызывает зависть

Глава 31 Настоящая любовь

Глава 32 Алиенора и ее старшие дочери

Глава 33 Ослы из Аквитании в соляных копях провинции Онис

Глава 34 Заговор, замышляемый против Алиеноры. Смерть Патриса де Солсбери

Глава 35 Миротворчество, не приносящее мира

Глава 36 Эрменгарда и ее свита на пути в Кастилию

Глава 37 Удачная свадьба в Тарасоне Алиеноры Плантагенет и Альфонса VIII Кастильского

Глава 38 Замок Пюивер

Глава 39 Надписи, адресованные вечности

Благодарности

Примечания