Елена Арсеньева

Любовь и долг Александра III

Жизнь сама по себе является самой прекрасной сказкой.

Ганс Кристиан Андерсен

– Я буду Элизой из «Двенадцати лебедей», – сказала Аликс. – Она стала королевой! Она самая красивая!

Никто не возражал, потому что все знали: Аликс – самая красивая из трех дочерей короля Кристиана Датского. Значит, ей и быть Элизой.

– А я буду танцовщицей, – заявила Тира. – Из «Стойкого оловянного солдатика».

– Какая скука! – фыркнула Аликс. – Всю сказку она простояла на полке.

– Зато она самая храбрая, – возразила Тира. – Она не побоялась прыгнуть в огонь к своему солдатику.

– Да ее просто ветром сдуло, – снисходительно заметила Аликс, но, увидев, что у младшей сестры набежали на глаза слезы, испугалась: – Хорошо-хорошо, будь танцовщицей, если хочешь. А Минни? Кем будет Минни?

Дагмар, средняя сестра, которую домашние звали Минни, по ее первому имени – Мария, пожала плечами:

– Не знаю. Я не желаю быть кем-то.

– Хочешь обидеть господина Андерсена? – нахмурилась Аликс. – Неужели тебе не нравятся его сказки?

– Ее высочество будет принцессой на горошине, – поспешно произнес Ганс Кристиан Андерсен, который был частым гостем в Фридериксборге, дворце датского короля.

В детстве он умудрялся перебираться через ограду дворцового парка и играл с принцем Фридрихом, ставшим впоследствии королем Дании. И даже был допущен к его гробу. Фридрих не оставил потомства, и королем объявили его родственника по материнской линии, Кристиана. Он тоже покровительственно относился к странному, очень высокому и худому человеку с пышными волосами и голубыми глазами и постоянно приглашал его во дворец. Принцессы обожали Андерсена и его сказки. Впрочем, его боготворила вся Дания, и вся Дания дивилась, что он презирает лучшее, что создал, – очаровательные сказки, безуспешно мечтая прославиться как драматург. Его пьесы были смешны своей беспомощностью! Вообще над Андерсеном часто смеялись, ведь он уделял внешности очень мало внимания и носил поношенную одежду. Однажды на улице его остановил какой-то щеголь и с издевкой спросил:

– Скажите, эта жалкая штука у вас на голове называется шляпой?

– А эта жалкая штука под вашей модной шляпой называется головой? – парировал Андерсен.

Он никогда не давал себя труда приодеться, являясь во дворец, однако там это не имело никакого значения. И когда Андерсен бывал во Фридериксборге, то начинал верить, будто его сказки действительно хороши. Сестры знали их наизусть. Все.

– Принцессой на горошине! – испуганно воскликнула Минни. – Но я ненавижу перины! На них так жарко спать!

– Минни будет русалочкой, – не без ехидства сказала Аликс.

Она немного завидовала сестре, которая плавала лучше всех в семье, даже лучше братьев. Когда королевскую семью в теплые, солнечные летние дни изредка вывозили на берег, в купальню, Минни переодевалась быстрее всех и, подбирая подол сорочки, неслась к воде. Охрана едва успевала отвернуться, чтобы не зреть принцессу в неглиже. Вслед за Минни несся ее любимый пес Барклай, виляя хвостом и изредка взлаивая от переполнявшего его восторга. Минни влетала во всегда студеные волны Северного моря так стремительно, словно это были теплые воды Средиземноморья где-нибудь близ Ниццы или в Италии, бежала по мелководью, смешно поднимая коленки, а потом ныряла и надолго исчезала под волнами, на которых теперь качались только чепчик и купальные туфли. Пес высоко поднимал морду над водой и завывал, описывая круги вокруг того места, где исчезла его обожаемая хозяйка. И вдруг темная, облепленная мокрыми волосами головка появлялась меж волн – с таким счастливо-отрешенным выражением лица, словно она побывала в неведомом, прекрасном королевстве. Может, она видела тот мир, где живут русалки? Но почему не хотела быть русалочкой, прелестным существом из чудесной сказки?

– Я не хочу быть русалочкой, потому что она потеряла своего возлюбленного, – ответила Минни. – Я лучше буду Гердой. Ведь она нашла Кая в конце концов.

– Да, – кивнула Аликс, – но победить Снежную Королеву было нелегко, ведь она сильная, как смерть! Наверное, Кай стал совсем другим человеком, когда вернулся к своим розам…

– О, это правда, – пробормотал Андерсен, дивясь ее мудрости и вместе с тем наивности.

Дети – а принцессы были еще детьми! – не способны понимать сложные аллегории. Им кажется, будто Кай и Герда вернулись домой, а они обрели блаженство в райском саду, победив Смерть любовью…

На глаза сказочника навернулись слезы. Это была всего лишь незамысловатая игра, но он почему-то подумал, что сейчас три принцессы предсказали свою судьбу.

Время покажет, что он не ошибся. Аликс станет женой короля, как Элиза. Тира спорхнет с трона к стойкому оловянному солдатику, хотя и не сгорит вместе с ним, а только душу обожжет. Минни… Жених Минни покинет ее ради смерти, но она сумеет вернуть его.

Однако это будет уже совсем другой человек.

Девушка сидела на высоком берегу, свесив ноги к речной сизой волне, и заплетала косы. Солнце пронизывало волосы насквозь. Белая рубашка была спущена до пояса, и Никса видел тонкую цепочку позвонков, тянувшуюся вдоль нежной спины.

«Кто это? – смятенно подумал он. – Неужели русалка?»

Он повернул голову и огляделся. Здесь, в лесу, куда он неожиданно забрел, все было возможно, особенно когда так сладко пахло цветами и травой, разогретыми солнцем. Раздался шорох. Никса быстро обернулся, боясь, что девушка исчезла, и замер. Она не исчезла, а поднялась на ноги и теперь смотрела на него, торопливо натягивая рубашку на плечи. Недоплетенная коса лежала на правом плече, а распущенные волосы окружали ее голову половинкой светящегося ореола. Никса смотрел на нее и думал, что не видел ничего красивее в жизни. Ничего и никого. Даже среди фрейлин матушки не было ни одной, подобной ей. Может, такой красоты у людей не бывает? Вероятно, она и впрямь русалка, лесная жительница?

Однажды ему и брату Саше (все домашние называли его Макой, но Никса терпеть не мог этого глупого прозвища, которое годилось для какого-нибудь увальня, а не для честного и прямого Саши) пришлось полчаса просидеть в заброшенном лесном шалаше, спасаясь от дождя. С ними был стременной из царскосельской конюшни Савелий, он-то и рассказал, что русалки живут не в реках и морях, как раньше думали братья, а именно в лесах. В реках обитают водяницы, в морях – фараонки. А русалки качаются на березовых ветвях и сводят с ума неосторожных парней, которые не успели сотворить крестное знамение.

Да ведь эта девушка стоит под березой! Рука Никсы начала подниматься, и пальцы уже сложились в троеперстную щепоть, как незнакомка вдруг заговорила.

– Ты правда царевич? – спросила она самым обычным, человеческим голосом. А Никса думал, что русалки поют, словно сирены, которые заманивали Одиссея на свой роковой остров.

– А ты правда русалка? – прошептал он.

Девушка усмехнулась. Он видел, как уголки ее губ сначала чуть вытянулись, а потом приподнялись лукаво, и на щеках засияли ямочки. У Никсы перехватило дыхание.

– Конечно, русалка, – сказала она, глядя исподлобья. – А как ты догадался? Встречал нас раньше?

– Такой, как ты, я никогда не встречал.

Она улыбнулась. Никсе почудилось, будто золотые нити ее волос взмыли в воздух и крепко обвили его.

– А я никогда прежде не видывала царевичей, – произнесла девушка. – Думала, они все в злато-серебро одеты, корона алмазная на голове, а ты вчера идешь – в мундирчике, при шпажонке, шляпа под мышкой, волосы растрепались – такой, как все вокруг. Небось там и попышнее разодетые были, вокруг тебя! Я даже удивилась, что царевич – ты. Самый неприметный из всех. Да и сегодня как просто одет… И не спишь до полудня… Баре да господа горазды спать! Только простой народ с солнышком встает.

– А я нарочно. Утром проснулся ни свет ни заря, решил погулять, пока все спят. Думал, вокруг дома парк да и парк, а это настоящий лес! Лес, в лесу русалки… Но скажи, где ж ты меня вчера видеть могла?

– Да где ж, на улице и видела, – пояснила она, удивляясь его непонятливости. – Неужто забыл, как тебе девицы подносили цветы?

Действительно, при въезде наследника престола, цесаревича Николая Александровича, в Кострому встречу ему устроили и торжественную, и трогательную. Еще по пути он видел, что все избы в деревнях и дома в городе украшены зеленью и кумачом. Близ дороги стояли столы, накрытые белыми скатертями, на столах – круглый хлеб с солонкой, перед хлебом – икона. У каждой избы или дома низко кланялись ее жители. Крестьянские девушки бросали полевые цветы в экипаж царевича. Дети бежали следом и кричали «ура». А у ворот дома на берегу Волги, где должен был разместиться Николай, собрались самые красивые девушки из числа дворовых, освобожденных по указу от 19 февраля 1861 года. Они поднесли роскошные букеты с благодарственным адресом – как сыну Царя-освободителя.

Никса знал, что его самого приветствовать и благодарить пока не за что – крестьяне и дворовые благословляли отца, императора Александра Николаевича, – а все же в девичьих глазах он читал восхищение и им самим. То и дело до него доносились восторженные восклицания:

– Царевич красавец писаный! Сказочный красавец! Взор не отвести! – и это простодушное и искреннее восхищение тешило его мужское самолюбие.

Лукаво-кокетливые взоры придворных дам всегда казались ему лживыми и заискивающими. Он гнал от себя недобрые мысли, желая видеть в каждом человеке откровенную приязнь, однако понимал: так быть не может, в нем любят прежде всего наследника престола. Но во время путешествия по России это его не удручало: любовь окружала его со всех сторон, и он сиял улыбками, ловя нежные девичьи взоры…

Неужели и она была там?!

– Как же ты в число тех девиц попала? – весело спросил Никса. – Разве вам, русалкам, дозволено из лесу выходить?

– Да что ж делать, коли до смерти хочется? – усмехнулась девушка, и он только сейчас разглядел, что глаза у нее зеленые, словно лист молодой.

Может, и правда русалка?

Сейчас Никсе все казалось возможным. В его взглядах на жизнь и мир многое переменилось во время этого путешествия. Никогда еще он так много не видел русских людей, никогда так много не говорил по-русски, не слышал так много безыскусной и вместе с тем необычайно яркой русской речи, и наслаждался ею, и очаровывался, и чувствовал, что становится другим человеком.

«Как прав Саша!» – с благодарностью подумал Никса о младшем брате, который всегда старался говорить только по-русски, хоть порой и вызывал насмешки родителей и придворных этой своей «простоватостью». Как прав Саша, как прав… Никса и сам сейчас становился таким «простоватым» и чувствовал от этого огромное удовольствие.

– А платье где взяла? Там все девицы разряженные были – залюбуешься!

– Да заманила одну девку в лес, навела на нее чары, она уснула, а я в ее платье нарядилась и пошла на царевича смотреть.

Никса расхохотался:

– А ты за словом в карман не лезешь!

– Конечно, – кивнула она, – ведь у меня карманов нет. – И провела рукой по стройному бедру.

Никса смотрел, как скользят пальцы по белой ткани…

– Выдумала ты все, – еле смог выговорить он. – Ты просто девушка, никакая не русалка. Почему здесь бродишь, не знаю. Наверное, искупаться решила.

И подумал, что, приди он чуть позже, вдруг бы да застал ее в воде… в мокрой рубахе, облепившей тело…

Зеленые глаза блеснули.

– Просто девушка? – обиженно буркнула она. – Что ж тебе надо, чтобы поверить? А, знаю! У нас, у нечисти, кровь ледяная. Возьми меня за руку – сразу поверишь.

И она протянула Никсу тонкую руку.

Очертания ее казались ему совершенными, словно это была рука античной статуи. Солнечный луч медленно двигался по белоснежной коже.

– Боишься? – с коварной улыбкой усмехнулась девушка, и Никса вдруг поверил, что она действительно русалка, и с отчаянной готовностью схватил ее за пальцы!

Да так и ахнул – они были живые, теплые!

– Врешь ты все, – пробормотал он, задыхаясь от того, как ее ноготки поцарапывали его ладонь.

– Это солнышко руку нагрело, – лукаво промолвила девушка. – А сама я холодная. – И свободной рукой она медленно провела по стройной шее, чуть сдвинула рубашку с ослепительного плеча…

Зеленые глаза смеялись. И губы смеялись, когда Никса вдруг сгреб ее в охапку и начал неистово целовать.

Наконец ее губы покорились его губам, глаза медленно закрылись, потом у обоих подкосились ноги, и они повалились в траву.

Да неужели все отцы вынуждены проходить через эти глупые муки? Неужели то же было и с его отцом?

Александр Николаевич представил его идущим по набережной Невы или меряющим шагами дорожки Царскосельского или Гатчинского парков с тягостной думой на челе… Окружающие думают, будто он поглощен важнейшими государственными задачами, например, постройкой железной дороги из Петербурга в Москву, в инженерном проекте которой сам принимал деятельное участие, а он… мается думой о том, что сыновья подросли, становятся мужчинами, вошли в ту пору, когда у мужчины должна появиться женщина, но они ведь не абы чьи сыновья, а государевы, значит, и женщины у них должны быть необыкновенные, своего предназначения достойные…

Александр Николаевич до сих пор не понимал: сам он обратил в те далекие времена внимание на Мари Трубецкую, свою первую любовницу и первую женщину, или ее ловко подставил, вернее, подложил ему отец[1]. Ну что же, Мари сыграла немалую роль в его жизни, и даже не только в его, но одно он усвоил с тех пор прочно: никаких фрейлин в качестве первых интимных наставниц! Они слишком быстро проникаются исключительностью своего положения и начинают им пользоваться. Более того, обучаемый может влюбиться в наставницу. Это до добра не доводит. Государю приходится думать, как повыгоднее выдать фрейлину замуж, чтобы спровадить с глаз долой: и с глаз наследника, и его будущей жены. Но все равно фрейлина помнит о своей исключительной роли и всю жизнь пытается этим пользоваться. Да и сам великий князь чувствует себя ей неприятно обязанным, что действует на нервы.

Словом, у его сыновей, решил Александр Николаевич, не будет никаких услужливых фрейлин! Во всяком случае, в роли первых учительниц. Но… кого сделать ими?

Вот же кошмар, совершенно не с кем посоветоваться. Верного, преданного, надежного с самого детства друга Александра Владимировича Адлерберга сейчас нет в Петербурге. Паткуль, некогда безрассудный друг юности, теперь стал слишком осторожен.

Поговорить с женой?

Александр Николаевич невесело усмехнулся. Да Мари в обморок упадет! Хоть она и родила восьмерых детей, но в душе осталась той же голубоглазой пятнадцатилетней девочкой, которую он увидел много лет назад в Гессене. Она оказалась младшей дочерью великого герцога Людвига II Гессенского. Пышное имя – Максимилиана Вильгельмина Августа София Мария – было для нее слишком помпезно и старомодно, словно прабабушкино платье. С первой минуты встречи она стала для русского великого князя просто Мари. Он влюбился с первого взгляда и настоял на том, чтобы жениться на ней, хотя ее происхождение считалось сомнительным. Многие не верили, что герцог Людвиг ее отец… Но Александр не желал ничего слышать и в конце концов женился на Мари. Ее стыдливость на супружеском ложе умиляла его, знатока и любителя женщин, иногда раздражала, но он всегда с уважением относился к этой девочке-жене, даже когда прошла любовь и осталась лишь нежная снисходительность. Можно вообразить, что станется с Мари, если муж вдруг заявит, что сыновья вошли в самый возраст и им необходимы бабы, чтобы перебродивший сок не дурманил головы!

Нет, с женой лучше не говорить. А с кем? Поговорить хотелось именно с женщиной… Да с кем же?!

А если с Китти? И Александр Николаевич мысленно похвалил себя за эту догадку. В самом деле, с кем, как не с Китти, говорить о жизненно важном для детей?

Собственно, ее звали мисс Кэтрин Страттон. Она была англичанка – рыжая, худющая, с веснушками на остром носике, увенчанном пенсне. Эти блестящие всевидящие стеклышки производили на людей поразительное впечатление. Сразу становилось ясно, что эта особа знает свое дело. Китти была бонна, нянька мальчиков. На ее руках выросли Никса, Саша и Володя, прежде чем перейти на воспитание дядек[2], и даже сейчас Китти оставалась для них самым близким и дорогим человеком, ближе матери. Теперь английская бонна взращивала Сережу и Павла.

Решено.

Александр Николаевич знал, где сейчас можно найти Китти. Пока младшие дети на уроках, у нее свободное время, которое она, конечно, проводит в своей комнате. Пишет письма многочисленным британским родичам в графство Уилтшир. Этих писем – коротеньких и очень четких – она сочиняла за неделю столько, что Адлерберг однажды предположил, что мисс Страттон – шпионка при русском дворе и строчит шифрованные донесения своему министру[3].

– А что? – восклицал он, когда Александр Николаевич начинал хохотать. – Вспомни хотя бы Дарью Христофоровну![4]

Да уж, Дарья Христофоровна Ливен была опытной шпионкой, и работала она при европейских дворах на Россию, но вспоминать Александру Николаевичу о ней не хотелось. Произошел между ними… один опасный эпизод, который напрочь отбил у него уважение и почтение к госпоже наставнице, каковой некоторое время была у него, в ту пору шестнадцатилетнего наследника-цесаревича, княгиня Дарья Христофоровна.

В общем, видеть в Китти Страттон шпионку император не желал, а потому сейчас направился к ней с надеждой на помощь.

В самом деле – она сидела в своей крошечной гостиной за письменным столиком и писала. При появлении императора Китти поспешно спрятала листок, и ее веснушчатое маленькое личико залилось бурным румянцем.

«А может, и впрямь шпионка?» – усмехнулся император.

На столике стояла большая чашка с горячим шоколадом. Если все прочие англичане были помешаны на своем файф-о-клоке, то Китти обожала шоколад.

– Что это вы от меня так быстренько спрятали? – произнес Александр Николаевич, принимая равнодушный вид, будто спрашивает лишь для начала разговора.

Ну, это в самом деле было так, ведь он не представлял, как начать беседу, и идея просить в таком… потайном деле помощи у старой девы вдруг показалась нелепостью.

– Прошу прощения, милорд, – промолвила англичанка, которая всегда называла императора только так. – Я писала сестре… ее младший сын… он… – И она еще пуще покраснела, да так, что ее остренький носик взопрел.

– Ну? – подначил император, развеселившись. – Он что? Соблазнил горничную? Или она его?

Все в императорской семьи отлично владели и английским, и немецким, и французским. Правда, английский Саша недолюбливал, хотя обожал Китти. Но Александр Николаевич предпочитал английский другим языкам и знал его в совершенстве.

– Откуда вы знаете, милорд? – воскликнула Китти. – Может, у вас есть шпионы в Англии?

– Конечно, – расхохотался император, – но в Уилтшире их точно нет, так что успокойтесь, Китти. Я просто догадался, потому что сам как раз обуреваем подобными заботами. Другое дело, что я, наоборот, ищу горничных, которых могли бы соблазнить мои сыновья. Или они – их. В смысле горничные – сыновей.

– Да, мне тоже кажется, что время пришло.

Император таращился на нее во все глаза. Такое ощущение, что она говорит о самых обыденных вещах. Например, о том, что мальчикам нужны новые мундиры.

– Вы могли для приличия хотя бы ахнуть, Китти, – усмехнулся Александр Николаевич. – Или всплеснуть руками. Или спрятать лицо в ладонях. И вообще, что вы там всегда проделываете, смутившись?

– Мы? – удивилась Китти.

– Женщины, – уточнил Александр Николаевич, и оба поняли, что он говорит прежде всего о жене.

Господи, ну до чего же она была стыдлива, бедняжка Мари! В первое время после свадьбы вообще боялась выходить из спальни, уверенная, что все знают, что именно происходило ночью между ней и великим князем, какой ужас…

Она до сих пор относилась к этому как к ужасу. А Александр Николаевич изо всех сил делал вид, будто подобное отношение к плотской любви его умиляет и трогает. Всю жизнь старался, постепенно привык и даже поверил, что оно так. Ах, бедняжка Мари…

А вот Китти другая. Ее английская практичность покрепче немецкой оказалась!

– Вы можете считать, милорд, что я и ахнула, и спрятала лицо в ладонях, и проделала все необходимое, – вежливо произнесла Китти. – Но я уже давно заметила некое беспокойство в поведении мальчиков. Особенно у Никсы… он вернулся из поездки по России таким странным! Кроме того, Хренов рассказал мне о некоторых ночных явлениях и у Никсы, и у Маки.

Тимофей Хренов, унтер-офицер лейб-гвардии Семеновского полка, был назначен военным воспитателем трех старших сыновей государя, но не только учил их фронту, маршировке и ружейным приемам, а являлся, по сути, их новой нянькой, только мужского пола. Понятно, что он тоже озабочен.

Да, тяжело быть царским сыном, это император по себе знал. Все на виду. Все! Даже самое интимное и сокровенное… И так всегда будет, деваться некуда. А Китти – ну прямо главный советник двора! Все к ней идут, и дядька царевичей, и сам царь!

– И что вы об этом думаете, Китти? – спросил он.

– Да то же, что и вы, государь, – спокойно ответила она, словно обсуждала погоду. И с той же полуулыбкой, с какой бы произнесла: «It rains cats and dogs», «Дождь кошек и собак», зная, что эта фраза весьма веселит русских, Китти пояснила: – Нужна некая милая и покладистая дама, даже две. Хотя и одной может хватить, главное, чтобы мальчики не знали, что она у них одна на двоих. Но горничная – это едва ли подходящий вариант, милорд. Они болтливы и лживы, как правило. К тому же девчонки взбалмошны и глупы. Сами ничего не понимают. Нам нужна молодка, – это слово она произнесла по-русски, но с английским смягченным «д», и император чуть не прыснул, несмотря на то что был ошеломлен деловитостью бонны, – с некоторым прошлым, с опытом, очень чистая… скажем, молочница вполне подойдет. Я как раз вчера видела одну. С вашего позволения могу показать ее вам. Ей около тридцати, но… поверьте, это то, что нужно. Мягкая и уютная. И очень привлекательная, несмотря на толщину и некую простоватость. Но ведь нам не нужна какая-нибудь там парижанка, – в голосе прозвучало вековое презрение британцев к французам, протестантов к католикам, благочестивых девиц к кокоткам, – нам нужна милая женщина, которая отнесется к… мальчикам деликатно и заботливо, а главное, у нее хватит ума и осторожности не… не…

Александр Николаевич понял, что слово «забеременеть» оказалось тем камнем, о который споткнулся великолепный практический снобизм Китти, и кивнул, облегчая ей задачу:

– Конечно. Вы совершенно правы, Китти. Когда вы покажете мне эту молодку?

– Да хоть сейчас, милорд! – воскликнула Китти и встала, даже не взглянув на остывший шоколад.

– Ну вот, – грустно сказала Аликс, – больше мы так стоять никогда не будем. – И зажмурилась, чтобы сдержать слезы.

Минни тоже была готова заплакать, но ей зажмуривание не помогло бы. Обычно она изо всех сил поджимала губы, это каким-то образом действовало на слезотечение. Это было сделано и сейчас, но глаза по-прежнему ужасно щипало.

Отерев слезинку, Минни снова поглядела в зеркало, перед которым они стояли с сестрой, приобняв друг дружку за талию. Обе были в одинаковых парижских платьях, которые сшил для них Чарлз Уорт – англичанин, добившийся ошеломляющего успеха в Париже. Его кринолины из гибких стальных колец, соединенных по вертикали подвижными лентами, были чудом удобства и легкости. Они избавляли дам от необходимости носить множество нижних юбок. Одной-двух вполне хватало. У Уорта заказывал туалеты весь модный Париж. Еще бы! Модель создавалась как произведение высокого искусства. И на каждом платье с изнанки была пришита нарядная ленточка с его вытканным именем. Если на вашем платье ленточка с именем Чарлза Уорта, значит, вы принадлежите к самому высшему обществу, ведь у Уорта шьют и для принцесс! Старшие дочери Кристиана Датского тоже являлись его заказчицами. Они обожали появляться в одинаковых нарядах. И вот сейчас в зеркале отражались две темноволосые, гладко причесанные фигурки в изумрудно-зеленых амазонках, отделанных шоколадно-коричневыми ленточками. Амазонки только что прибыли из Парижа, сестры решили их «обкатать» и пошли было на конюшню, да вот посмотрелись в зеркало…

И вспомнили, что завтра Аликс уезжает в Лондон. К своему жениху, наследному принцу Альберту-Эдуарду, сыну королевы Виктории. Навсегда!

Минни вздохнула. Лица у фигурок в зеркале были престранные. У одной зажмурены глаза, у другой собраны в комочек губки. И по щекам медленно текут слезы…

Минни смотрела-смотрела и вдруг хихикнула. Аликс приоткрыла один глаз и тоже уставилась в зеркало, улыбнувшись.

– Ну вот, – вздохнула Аликс. – Мы даже плакать нормально не умеем. Правильно Уилли говорит, что мы какие-то уродки.

И они захохотали во весь голос, глядя на свои очаровательные личики.

Легкого стука в дверь они не услышали, а потому очень удивились, обнаружив, что за ними наблюдает невысокий молодой человек в элегантном пиджаке и брюках. По последней моде они были сшиты из одной ткани – темно-серой в мелкую клетку. Таким же был жилет, оттеняющий белоснежную рубашку. Шляпа «борсалино», которую он держал под мышкой, была светло-серого фетра. Сразу видно: молодой человек – щеголь, но у него хороший вкус.

– Ах, Уилли! – воскликнула Аликс. – Вечно вы подкрадываетесь!

– Прошу прощения, ваши высочества, я стучал, но вы так громко смеялись, что мне захотелось узнать, что вас так развеселило, – произнес Уильям Колдринг, сын английского посла в Дании.

Он был другом принца Фредерика, наследника престола, а потому появлялся во дворце запросто, когда ему вздумается. Уильяму очень нравилось, что порядки при датском дворе необычайно просты. Например, все резиденции в определенные дни недели открывались для посетителей, а друзья королевской семьи могли появляться без доклада. Со слугами члены королевской семьи были запросто, и Уильяму иногда казалось, что он в доме какого-нибудь добродушного английского сквайра в графстве Суррей, или в Дербишире, или в Дорсете. В Лондоне подобная простота нравов была бы невозможна, но ведь Британия – владычица половины мира, а Дания – крошечное и не слишком-то значительное государство. Зато здесь очаровательные принцессы. В самом деле, очаровательные! Не зря же старшую, Александру, выбрал наследный принц Альберт-Эдуард себе в жены. К знакомству жениха и невесты имел самое прямое отношение отец Уильяма, лорд Колдринг, что укрепило положение самого Уильяма при дворе. Аликс вообще смотрела на него почти как на брата. А он, дружелюбно улыбаясь прелестным девицам, думал, что´ бы он делал, если бы принц Альберт-Эдуард заинтересовался не старшей, а средней дочерью короля Кристиана.

Что? Как и подобает верноподданному, скрыл бы чувства, которые питает к прелестной принцессе. Да он и сейчас их скрывает: не дай бог, кто-нибудь догадается, как нравится ему Минни. Дружба с Фредериком – одно. Любовь к его сестре – совсем другое… Какое счастье, что об этом никто не подозревает!

– Загляни вы двумя минутами раньше, вы бы увидели, как мы плачем, – сообщила Аликс.

– Какой кошмар! – ужаснулся Уильям. – Хорошо, что я этого не сделал. Я не выношу женских слез. Наверное, я бы сам расплакался вместе с вами.

– Ах, какая это была бы трогательная сцена! – воскликнула Аликс. – Вы с Минни вытирали бы друг другу слезки, а я, как почтенная, почти замужняя дама, любовалась бы вами.

Она расхохоталась, и Уильям расхохотался вместе с ней, и Минни тоже смеялась… однако Уильям думал, что, получается, тайну своего сердца он хранит не так уж тщательно, как ему кажется. Или это обычные шуточки Аликс, которая иногда бывает ехидной?

Да, принц Альберт-Эдуард получит в жены остренькую штучку, игрушку с занозами, как говорит лорд Колдринг. А кому достанется в жены Минни? Не сыну посла, это уж точно!

А потому… какой смысл мечтать о несбыточном? Никакого. Глупо.

Вдруг он заметил, что Минни не смеется, а смотрит на сестру исподлобья, с обидой.

– Какую ерунду ты говоришь! – сердито крикнула она и, подхватив юбку, кинулась вон из комнаты.

Уильям хотел бежать следом, но застыдился. Аликс очень наблюдательна. Она все знает. Догадалась о его чувствах к Минни. И что теперь будет? Она сообщит брату? А как на это посмотрит Фредерик, на такое неразумное увлечение? Удастся ли его убедить, что это веселый, дружеский флирт, легкомысленный, но неопасный? Фредерик не поверит, нажалуется королю, тот может вызвать отца… Вообще такие неосторожные увлечения чреваты международными конфликтами! И это как раз накануне бракосочетания британского принца и датской принцессы!

Уилльяму стало жарко от испуга. Карьера отца, его собственная карьера… Ужас! И Аликс, как назло, не сводит с него пристальных, всевидящих, всепонимающих глаз…

За открытым окном раздался топот копыт. Аликс посмотрела в окно и всплеснула руками:

– Минни! Вот глупая девчонка! Поехала одна, даже без грума! Ох, как будет недоволен отец! Ее надо остановить! Слышите, Уильям?

– Да, – растерянно пробормотал он, – конечно.

– А вот и грум! – оживленно воскликнула Аликс и высунулась в окно. – Постой, Хенрих! Придержи коня!

«О боже! – подумал Уильям. – Слышал бы это принц Альберт-Эдуард! Принцесса запанибрата разговаривает с грумом!»

– Ну? – резко обернулась к нему Аликс. – Что вы стоите, Уильям? Быстро на коня – и догоняйте Минни! Только вы можете ее успокоить, разве не понимаете? Садитесь на лошадь грума и поезжайте!

Чего она от него хочет? Минни поскакала в парк… Аликс хочет, чтобы Уильям догнал ее и остался наедине с ней?! И что потом? Не говоря уже о том, что его костюм совершенно не приспособлен для верховой езды, он не может допустить такой… такой вольности по отношению к… А что скажет Фредерик? И как это отразится на карьере отца?

Глаза Аликс сузились, и вдруг Уильям осознал, что попал, как говорят простолюдины, в вилы. Потому что эта взбалмошная принцесса вполне может нажаловаться брату, что его друг отказался вернуть ее сестру, когда та умчалась одна верхом.

А если она расскажет об этом своему жениху?

Уильям ринулся вниз, на ходу нахлобучивая шляпу. Грум уже спешился, конь играл… Аликс требовательно смотрела из окна.

«О боже!» – снова подумал Уильям, с трудом взбираясь в седло и понимая, что костюму пришел конец.

– Погибель, погибель! – Василий Тимофеевич тяжело уронил голову на стол. – Погибель наша!

– Тимофеич… – всхлипнула рядом баба. – Тимофеич, Бог милостив… обойдется…

– Ты! – Он медленно поднял голову и вперил в жену указательный палец. – Ты куда смотрела, сонная тетеря? Все б спала да зевала! А девку обгуляли! Что мы теперь барышне Анне Генриховне скажем? Что скажем барыне? А барину? Отпустили, называется, с дяденькой да тетенькой повидаться! Ох, да лучше бы не отпускали!

– Тимофеич, так ведь ты сам барышню просил, сам в ножки падал, – робко возразила жена и еле успела отпрянуть от мужнина кулака.

Отпрянула, юркнула в бабий кут, за занавеску, и ну там подвывать да всхлипывать. А с чего? Кулаком не попало, да и ударить, сказать по правде, Василий Тимофеевич хотел совсем даже не безответную Варварушку свою. Не так уж он ее виноватил. У нее ж не семь глаз. Это Фроське следовало бы залепить прямо в ее бесстыжую рожу. И за виски отодрать. А потом еще плетью отхлестать, чтобы встать не могла! И ногами под бока, и ногами!

Чем отблагодарила за все добро, что дяденька ей сделал?! Погубила, истинно погубила!

Он вспомнил, как десять лет назад сгинули брат с женой: зимой возвращались на санях с ярмарки, попали в пургу, заблудились, замерзли – оставив троих детей. У Василия Тимофеевича своих росло четверо – но идти сиротам было некуда, кроме как к дядюшке. Пришлось принять. Еще ладно, что у брата припас зимний оставался солидный. Прожили зиму с весной, а лето неурожайным выдалось. Только начали потуже пояса затягивать и почаще лбами бить перед иконами, как привалило счастье.

Деревенька, где жили Павловы, принадлежала сестре костромского губернатора, бывшей замужем за немецким бароном фон Флутчем. У баронессы росла единственная дочь, которую она привезла показать любимому брату. Баронесса пожелала объехать окрестные деревни, самую ближнюю и чистенькую удостоила тем, что решила принять хлеб-соль. Хозяином дома, около которого остановилась ее карета, являлся Василий Тимофеевич Павлов.

Староста на негнущихся ногах шагнул вперед с хлебом-солью на белом полотенце. Баронесса вышла из кареты, следом лениво выбралась девочка – тощенькая, голубоглазая, лет семи, вся в кружевах да бантиках, белые волосы в завитках, словно шерсть у ярочки. Огляделась – да и замерла, уставившись на павловских детей, столпившихся у избы. На хлеб-соль даже не смотрела.

– Кланяйтесь в ножки барыне, – зашептал Василий Тимофеевич.

Жена стала толкать детвору, чтобы падала на колени… Все малые мигом повалились, только Фроська не хотела, пришлось крепко приложить, чтобы послушалась. Плюхнулась Фроська чуть не плашмя, слезы точит, глаза трет, всхлипывает…

Девочка, маленькая баронесса, смотрела-смотрела на нее – да взяла и встала на коленки с ней рядом! И тоже ну плакать-заливаться.

Барыня хочет на руки взять, а та отбивается и ревмя ревет. И все кричит по-своему, по-непонятному:

– Ich will diese Puppe![5]

И на Фроську показывает. Мать к ней и так, и этак, и по-русски, и по-немецки: Аннушка, мол, Анхен, тише, тише, а девочка еще пуще кричит, в руки не дается, Фроську за собой тянет… Успокоилась, лишь когда баронесса велела Фроське сесть в карету. А та ничего – не дичилась, не плакала… Так и уехала, даже не оглянулась на тетеньку с дяденькой!

Управляющий объяснил, что значили странные слова барышни. Ну что ж, Фроська хоть и вредная нравом девчонка, а с лица и впрямь куколка: глазки зелененькие, ротик розовый, щечки румяные, волосы – чисто злато мягкое!

Василий Тимофеевич ждал, что завтра Фроську обратно привезут или пешком пригонят: наиграется барышня да и прогонит «куклу» прочь, ан нет – и назавтра не привезли, и напослезавтра, а спустя три дня приехал управляющий и сообщил, что маленькая баронесса так Фроську полюбила, что никому житья не давала, пока мать не пообещала, что увезет девчонку с собой в Неметчину. И ведь увезла! А кто запретит? И Павловы ее собственные, и братова семья ее собственная, и дети их, и Фроська, само собой.

Десять лет миновало. Свободу дали крестьянам. Только поди знай, что с этой свободой делать! Все при своих господах так и остались. И вот пришла весть, будто царский сын старший, цесаревич Николай Александрович, поехал по Руси-матушке, народ русский посмотреть и земли, поля да леса, окинуть своим хозяйским взором. Ждали его и в Костроме. А баронесса вздумала именно в эту пору снова навестить брата. И заявилась с дочкой своей. А при дочке, при Анхен, приехала и Фроська.

Приехала – и сразу выпросилась к дядюшке с тетушкой в деревню. Гостинцев приволокла три узла: шали, материю на сарафаны, на рубахи, сласти заморские. Василию Тимофеевичу немецкую водку шнапс в глиняной бутылке привезла.

Павловы глазам не верили, на Фроську глядючи. Никогда такой красоты не видели. Неужели родная кровь? Племянница? Павловская порода? Сказочная королевна, а не девка!

Оказалось, что живет она при молодой барышне Анне Генриховне не просто как горничная, а как подружка задушевная. Компаньонка. Барышня с ней компанию водит, значит. Госпожа баронесса ее тоже полюбила. Хорошо, словом, Фроське! Вот ведь что значит вовремя дитяти затрещину дать! А не заревела бы она тогда – прошло бы счастье мимо.

Сначала Фроська приказала, чтоб ее на немецкий лад звали Флора, как ее зовут господа, однако с русского языка эта чужеземщина не шла – стали кликать прежним именем. Фроське в деревне показалось так весело, что решила она прожить у своих несколько дней. А что? У Василия Тимофеевича не какая-нибудь там курная изба, а полное благолепие. И горница большая, и на печи чистота, и на полатях блох нет. С тех пор как Фроську увезли, на Павловых барские милости так и посыпались, а староста перед ними на задних лапках ходил. Обжились на загляденье!

Василий Тимофеевич сходил в город, благо путь недальний, три версты, пал барыне с барышней в ножки, слезно просил племянницу родненькую на побывку отпустить, обещал, что не даст пылинке на нее сесть и ветру дунуть.

Родственники не знали, куда Фроську посадить, чем угостить, но вскоре привыкли. Она одежки свои заморские скинула, в рубаху да сарафан нарядилась, лапотки обула, волосы в косу заплела… и будто не уезжала никуда. С сестрами и в поле, и в огород, и в лес по ягоду, и на посиделки, и на мостки белье мыть-катать… Потом барин прислал сказать, что Фроська должна быть в числе тех крестьянских девок, которые станут встречать царевича и благодарить за ту свободу, которую царь-батюшка дал народу. Выбирали для этого первых красавиц, а Фроська была красавица. Она собралась и ушла в город, на другой день вернулась и спать легла сразу. Взглянула Варвара на нее, на спящую, а у ней рубаха сзади в крови…

Вот и взвыл Василий Тимофеевич, вот и начал вопить дурным голосом…

Распочали девку! Обгуляли! Вот те и сдувал дяденька пылинки с племянницы! Что ж теперь будет-то? Как об этом барыне сказать?

А Фроська спала сладким сном и улыбалась.

– Ну, пускай только проснется! – грозно крикнул Василий Тимофеевич. – Я у нее кулаками выбью правду, где да с кем! Вместе с зубами выплюнет!

– Христос с тобой, – простонала жена, высунувшись из-за занавески. – Побьешь – и впрямь погибель настанет. А так… если смолчим… глядишь, и обойдется.

– Как смолчим? – дико оглянулся на нее Василий Тимофеевич.

– Да так, – вкрадчиво шепнула жена. – Фроська нам ни слова про то, где да с кем наблудила, ну и мы никому ни слова. Не видели, не слышали, знать не знаем, ведать не ведаем. Что нам ее девство? Не родная ведь, кус отрезанный. Она уже завтра к барышне возвращаться должна. Один денек потерпим, помолчим, а там – скатертью дорога!

Василий Тимофеевич растерянно моргнул, не в силах поверить, что слышит от жены такой разумный совет. А ведь баба дело говорит! Но он, конечно, не мог вот так, сразу, признать, что баба на сей раз умнее да хитрее оказалась.

– Несешь незнамо что, – недовольно буркнул он. – Шила в мешке не утаишь! А коли окажется она брюхатая?

– Так ведь кто узнает, где и когда надуло? – пожала плечами жена. – Мы со свечкой не стояли. А ты, Тимофеич, ей ни словечка, ни полсловечка. Как ни в чем не бывало! Шум – дурная слава. А мы потихонечку…

Василий Тимофеевич задумчиво кивнул. Фроську надо бы выпороть да выдрать, однако… Но это означает всю свою жизнь псу под хвост бросить. Пожар разгорится – не загасишь. А вот если сразу на искру наступить… А может, и впрямь обойдется? Господь милостив… Главное – молчать!

И Василий Тимофеевич крепко прижал палец к губам.

– Тебе нравится быть взрослым? – спросил Никса своим мягким, негромким голосом. Он всегда говорил только так. Папá смеялся: «Пищишь, как девчонка! Ты атаман всех казачьих войск, генерал – а сю-сю, ля-ля… Бери с Сашки пример. Вот у него голос так голос! Командир! За таким и солдаты, и народ в огонь и в воду! А за мямлей-девчонкой… нет!»

Саша не любил, когда его приводили в пример Никсе. Так быть не должно. Никса – старший брат. Он будет государем. Саша навсегда останется его самым верным подданным. Нехорошо, когда при подданном судят государя, при младшем брате – старшего. За это Саша обижался на папá. Вот мамá – она любит Никсу больше других, и это правильно. Как же его не любить? Он лучше всех. Самый добрый, самый первый Сашин друг. Толстяк, Сейчик, Утка (так дома называли Володю, Алексея и Машу) и маленькие – те не в счет. Они просто – братья и сестра. А Никса – друг. Конечно, Саша ни за что не решился бы перечить папá, но ему очень хотелось напомнить, как Никса однажды командовал солдатами, и те его отлично слушались, а ведь ему было всего шесть дет. Да-да, Саша это помнил, хоть ему тогда было только четыре. Он вообще многое помнил из своего раннего детства, и это всегда было связано с Никсой. Так вот, про тот случай… Папá и мамá куда-то уехали, в другую страну. Во время их отъездов дедушка, государь-император Николай Павлович, и бабушка, Александра Федоровна, уделяли внукам больше внимания, чем при родителях. Каждое утро Никса и Саша приходили здороваться с императором, он часто брал их на прогулки или кататься. Однажды Николай Павлович велел остановить свой шарабан, где сидел с внуками, около гауптвахты Большого Петергофского дворца и сказал Никсе:

– Ты от рождения шеф лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка. Твой полк стоит на карауле. Приказываю распустить караул!

Саша перепугался и схватил брата за руку: очень уж грозный вид был у дедушки! Как бы Никсе не онеметь с испугу! А тот ничего… разжал пальцы брата:

– Так точно, ваше величество! – И выбрался из шарабана.

Саша высунулся и увидел, как Никса стал во фрунт перед караулом и бойко скомандовал:

– Слу-шай! На пле-чо! К но-ге! В сош-ки![6]

И солдаты выполнили его команды. Дедушка Никсу похвалил, но заметил, что командовать надо громче. А зачем? Даже когда Никса говорил тихо, его все равно слушались. Императору необязательно кричать. Его должны слушать, даже если он станет шептать!

Дед очень любил Никсу. Но Сашу он тоже любил, называл чудо-богатырем и подарил лошадку-качалку и саблю, почти настоящую. Ах, как любил Саша эти подарки! До сих пор видит себя во сне на качалке с игрушечной саблей в руках, хотя днем ездит верхом на настоящих лошадях и отрабатывает рубку настоящей саблей.

– Саша! – дернул Никса брата за рукав. – Ты что, спишь?

– Нет. Я думаю. Нравится ли мне быть взрослым? Не знаю. Никуда от этого не денешься, верно? Чем больше растешь, тем сильнее все вокруг меняется. Вот раньше нас Китти нянчила, потом Хренову передали, затем были Скрипицына, Зиновьев и Гогель, теперь у тебя Рихтер и Строганов, а у меня Перовский. Нас же не спрашивали, когда их меняли. Их нам давали, потому что так положено. Мы растем – и все вокруг как бы растет. Слово «наставник» больше, чем слова «нянька» или «дядька». Вот нам и дают такие большие слова, а хотим мы или нет, не важно. Точно так же не спрашивали, когда тебя перевели в отдельные апартаменты. Помнишь, как я плакал, когда ты в шестнадцать лет из детской переехал? Думал, ты стал совершеннолетним, взрослым, а я навсегда останусь мальчишкой, ты на меня и не взглянешь теперь. Сейчас и у меня свои комнаты, как у всех взрослых. Конечно, это хорошо, что как у взрослых, но наша детская мне больше нравилась. Там теплее, солнца много, просторно. А тут как-то… узко все, сквозняк. Но никому не скажешь. Мамá сердиться станет, папá на смех поднимет, как Толстяка поднимает, когда он ныть начинает и просить, чтоб помягче да повкуснее! И точно так же нельзя сказать, что мне Китти и Хренов больше нравятся, чем Перовский. Тут уж точно все со смеху помрут. Так и с этим взрослением. Невозможно сказать: я хочу остаться маленьким, мне таким быть больше нравилось. То есть сказать можно, да что проку? Все равно назад не повернуть. Приходится вздохнуть и смириться. Взрослеть.

– Да ты философ, брат, – ласково улыбнулся Никса.

– Ладно, философ так философ, – кивнул Саша, обводя пальцем царапины на крышке старого стола.

Братья сидели в бывшей классной комнате, куда часто приходили поговорить. Почему-то именно за этими исцарапанными столами, на жестких стульях, в этих стенах, которые они в детстве терпеть не могли, теперь велись самые задушевные беседы.

– Но ты не думай, я не про то говорю, что нынче на уроках задают больше или что приходится в лагерь в Красное Село ездить. Мне очень нравится в лагере, жить в палатке, в пять или даже в четыре утра вставать, марши многоверстовые делать. Мне нравится, что даже минутки не найти письмо мамá написать, потому что то маневры, то учения. Нравится, что ночью сыро и холодно, а днем жарко, я там сплю очень хорошо, днем целый день на ногах. Мне такая взрослая жизнь нравится! А целыми днями вести себя как надо, говорить что надо и когда надо, на балы таскаться, на приемы… манеры соблюдать… Фу!

Саша произнес слово «манеры» с таким отвращением, что Никса расхохотался:

– Да ты что, хочешь быть как неотесанный чурбан? Без манер, – он попытался передразнить брата, но не смог вложить в это слово той глубины отвращения, какая звучала в голосе Саши, – над тобой смеяться станут. Ты же понимаешь, это себе Митрофанушка у Фонвизина мог позволить, а мы – никак. Мы на виду. На нас смотрят. И не только с любовью. Если мы не замечаем ехидных усмешек, это не значит, что их нет.

Саша изумленно уставился на брата:

– Ты это тоже понимаешь? Что нам часто врут? Нас не любят искренне, от нас только милостей ждут? Потому что мы – не просто мы, Никса или Сашка, а сыновья императора. Все эти… кто толпится на приемах, кто кланяется, норовить ручку облобызать… они не нас любят, а только титул!

– Да ведь нас с тобой пока любить еще не за что, – произнес Никса со странной усталостью в голосе. – Мы ведь ничего еще в жизни не сделали, только готовимся. Вообще-то ты прав, наверное, мне тоже подобные мысли иногда приходят в голову, но я стараюсь ни о чем таком не думать. Ты ведь тоже не всех подряд любишь – кого-то больше, кого-то меньше. А ни у кого ничего не просишь, потому что у тебя и у меня и так все есть, постоянно подарки дарят. Вот скажи тебе сейчас – попросить о чем-то, что самое заветное и что обязательно исполнится, – ну чего б ты пожелал? Я… Я даже не знаю, чего!

Он лукавил, зная, чего хочет больше всего на свете, но не собирался говорить брату правду.

И не только брату. Никому нельзя об этом сказать!

– Я… – растерялся Саша. – Я тоже не знаю, чего попросил бы!

Он тоже лукавил и вообще предпочел бы смолчать, но побоялся, что Никса станет расспрашивать, а он проговорится. Врать Саша не умел, а потому предпочитал отмалчиваться, а не нагромождать несуществующие подробности, в которых легко запутаться. И он ляпнул первое, что в голову пришло:

– Я бы хотел, чтобы гурьевскую кашу почаще подавали! Это моя любимая еда!

Его даже дрожь пробрала, поскольку гурьевская каша была некоторым образом связана с тем, о чем он хотел бы промолчать. Никса, к счастью, ни о чем не догадался, лишь усмехнулся:

– Вот и видно сейчас, что ты еще не взрослый! Поэтому тебе все так тяжело кажется. Ты не научился понимать, что «надо» – это взрослее, сложнее, труднее, чем «хочу».

– Да я понимаю, – отмахнулся Саша, досадуя, что отговорку выдумал глупую: по-детски, по-мальчишески получилось. А он не мальчишка! Ему семнадцать, и он уже… И чтобы отогнать воспоминания, от которых вдруг страшно взволновался, сказал то, о чем думал постоянно:

– И потому я страшно рад, что государем никогда не буду!

Никса посмотрел на него со странной улыбкой, и Саша вдруг понял, что совершенно точно знает, о чем они оба подумали: как однажды Никса, еще маленький, сказал мамá по какому-то поводу:

– Когда царем будет Володя…

– Что за глупости! – воскликнула та. – Почему Володя должен стать царем?

– Потому что он – владеющий миром, – серьезно пояснил Никса.

– Но наследник престола – ты, – возразила мамá.

– А вдруг я умру? – вздохнул Никса.

– В любом случае тебе наследует Саша. Он и станет государем, если, спаси Христос, с тобой что-нибудь случится.

Никса обернулся к брату и со своей чудесной, лучистой улыбкой, в которой сквозила невыразимая любовь, проговорил:

– Да ведь Саша не хочет быть царем. Он счастлив не будет на троне.

Саша забыл, чем закончился разговор, но до сих пор удивлялся, что Никса так хорошо его понимает. Может, сказать ему? Вдруг он и это поймет?

Нет. Стыдно, только Хренов знает, а может, и он не знает… И чтобы удержаться от искушения поведать брату свою самую сокровенную тайну, Саша произнес:

– Ты правильно сказал, что нас любить пока не за что. Папá и мамá любят за то, что мы их дети; братья и Утка – за то, что мы родные. А вот остальные люди? Не мы титулу нашему блеск придаем, а он – нам.

Никса с изумлением смотрел на младшего брата. Почему, ну почему принято считать Сашу тугодумом и простаком? Даже папá и мамá в этом уверены. Пусть он медленно думает, зато мысли его основательны, пусть он застенчив и молчалив, но какое это золотое сердце, какой живой ум!

– Я что хочу сказать? – торопился Саша. – Здесь, на приемах, все ловят взгляды государя, наши взгляды, потому что милостей ищут. Когда я путешествовал по России, я видел людей… так много разных людей! Их никто не звал меня встречать и приветствовать, они сами, добровольно, за много верст пешком шли, чтобы царского сына увидеть. Не меня, Сашку, а царского сына. У них глаза светились от восторга! А как они выкрикивали: «Царевич, царевич, батюшка!» Я видел: скажи я одно слово – и они за меня на смерть пойдут. Один старик меня за руку схватил, поцеловал и воскликнул: «Теперь и помереть не страшно, сподобился царевича увидеть!» А сам – слепой… Ты понимаешь, что я хочу сказать? В глазах этого старика я, Сашка, имею гораздо большее значение, чем на самом деле значу. И поэтому я счастлив, что не стану государем. А вдруг не дотяну до такой вершины, на которой надо стоять? Вдруг пошатнусь? Нет, не хочу!

Никса кивнул. Он тоже часто думал о том, что может пошатнуться. Но его – цесаревича по праву первородства – никто не спрашивал о страхах и сомнениях. Считалось, что их у него нет и быть не может, а вздумай он кому-то об этом поведать, его никто не понял бы. Папá, мамá, Сашка – никто не понял бы! Он не имел права на сомнения, как на страдание от боли! Он не имел права ни на что!

Только украдкой… только тайно…

Воспоминание об одной такой тайне словно пронзило его сердце, он вздрогнул, резко встал – и в ту же минуту побледнел, тихо застонал, схватился за край стола…

– Что, Никса? – Саша вскочил. – Что?

Тот молчал – дыхание перехватило от боли.

Это началось несколько лет назад, Никса был еще совсем мальчишкой. Все знали, что цесаревич умен, добр, но не слишком крепок телесно. Ему назначили уроки танцев, гимнастику и верховую езду. И он, и Саша очень любили скачки и часто устраивали их между собой на Царскосельском ипподроме.

И вот привезли нового чистокровного английского жеребца. Вид у него был свирепый, и граф Строганов сразу воспротивился:

– Ваше императорское высочество, вы не должны садиться на этого зверя! Прошу вас, государь, поддержите меня!

Но императора, который был великолепным наездником и знал, что отлично смотрится верхом, раздражало любое проявление слабости. Он сердито взглянул на Строганова и лишь плечами пожал:

– Il est trop efféminé![7]

И, как всегда, поехал вслед за сыном – чтобы находиться поблизости, если что-нибудь случится. По-хорошему, Никса должен был ощущать себя увереннее, когда отец наблюдал за ним, но именно в эти минуты у него тряслись руки, и он страшно нервничал – так сильно боялся сплоховать.

Конь мигом почувствовал его неуверенность, заиграл под седлом, взмыл на дыбы. У Никсы от неожиданности закружилась голова, и он упал с седла навзничь. Ударился так сильно, что готов был кричать, но сознания не потерял и крик сдержал, потому что видел над собой испуганные, встревоженные лица, а среди них было лицо мамá. Никса даже встал сам и с наигранной улыбкой успокоил всех. Но вечером почувствовал себя плохо и вынужден был лечь в постель. Когда его учитель русской словесности, знаменитый этнограф Федор Иванович Буслаев, через несколько дней пришел к своему воспитаннику, то поразился переменой, которая произошла в цесаревиче. Всегда бодрый, ясный и веселый, он будто отуманился, утомился от какой-то непосильной работы, словно не мог прийти в себя после тяжелой болезни. Так грустно и жаль было его! Но лекция Буслаева развлекла Никсу, и состояние его вскоре улучшилось. Вскоре падение было почти всеми забыто, кроме него самого, поскольку он порой чувствовал боль, которую уже приучился скрывать от окружающих.

Чтобы не волновать мамá. И чтобы не слышать от папá: «Il est trop efféminé!»

Спустя два или три года Никса в шутку боролся со своим добрым приятелем, кузеном и тезкой, принцем Лейхтенбергским, сыном тетушки Марии Николаевны, и сильно ударился спиной об угол мраморного стола. Он даже дыхания лишился от боли и, если бы его не поддержали, упал бы. Александр Владимирович Паткуль, генерал-адъютант, генерал от инфантерии и ближайший друг императора, посоветовал графу Строганову немедленно послать за доктором. Второй ушиб позвоночника – это серьезно! Однако граф, который помнил раздражение императора при малейших жалобах сына, не посчитал ушиб серьезным, наоборот, пристыдил Никсу, назвав его неженкой, которому при пустом ушибе делается дурно до слез.

Паткуль очень огорчился и вечером сказал жене:

– Вот как берегут наследника русского престола!

Но императору не доложил, потому что знал: тот поддержит Строганова. На всех, в том числе Никсу, словно затмение какое-то нашло. Он героически сдерживал боль, а иногда не чувствовал ее вовсе. Поездка по стране пошла ему на пользу. Отправляясь туда, он ходил, как старик, а вернулся легкий, расправивший плечи, словно выпил целебного снадобья. Но неужели его действие закончилось? И ему до слез захотелось вернуться в тот волшебный день, вернуться хотя бы мысленно к случившемуся тогда счастью…

– Ничего, – сказал Никса, слабо улыбаясь брату, – это ничего. Повернулся неловко. О чем мы говорили, Саша? О каком-то старике, который на тебя сильное впечатление произвел? Я тоже, знаешь, видел одного старика, когда путешествовал по России… – Он с усилием перевел дух. – Когда мы были в Петрозаводске, на пароходе я познакомился со сказителем русских былин Кузьмой Ивановичем Романовым. Был он слеп, одет в сермягу, лапти и дырявую шляпенку, но речь его лилась, как песня. Заговорили мы о былинах, потом о богатырях, и я спросил: отчего перевелись богатыри на святой Руси? Кузьма Иванович ответил, что они не перевелись, но просто не показываются, потому что потрава огненная пошла, оттого им и быть нельзя. А ведь и в самом деле, это объяснение, правда, Саша?

Брат смотрел не него обеспокоенно. Никса был бледен и говорил так, будто заговаривал боль. Так ее старухи-знахарки заговаривают!

– А потом я спросил его про русалок, – продолжил Никса, и его голос дрогнул. – Спросил, показываются ли они людям или это морок. А он ответил, что ему жаль того человека, который русалку увидел или слюбился с ней. Она ему дорогу перейдет, судьбу его повернет, и счастья он не увидит. Утащит его русалка в свои дебри лесные! Хоть из-под венца да утащит!

Саша смотрел на брата с удивлением. О чем он? Какие богатыри? Какие русалки? С чего вдруг пошла речь об этом? Но видно, как спокойнее становится лицо, более ясным – взгляд, розовеют побледневшие губы… Чувствовалось, боль отпускала Никсу.

– Что ты на меня так вытаращился, Сашка? Все хорошо!

За дверью раздались шаги, дверь приотворилась:

– Вот они, господа хорошие! – Это был Тимофей Хренов. – Что ж, ваши высокоблагородия Николай Александрович да Александр Александрович, вы тут отсиживаетесь? Маменька к чаю ждут, забыли?

На правах старого, заслуженного дядьки Тимофей особо не церемонился с воспитанниками, высочествами называл только по особым случаям, наедине запросто звал благородиями. А окликанье не по именам, а по отчествам означало, что он сердит.

– Идем, идем, Тимофей Иваныч, ну что ты пыхтишь, как самовар! – весело воскликнул Никса и недоумевающе посмотрел на брата, который вдруг стал красен, словно рак вареный, и, не глядя на Хренова, бочком выскользнул из классной.

Никса обернулся к Хренову. Но усатая физиономия дядьки не выражала ничего, кроме озабоченности, как бы царевичи не опоздали чаевничать к матушке-императрице.

Разумеется, Хренов прекрасно знал, чем смущен и озабочен Александр Александрович, но лучше бы откусил себе язык, чем проговорился об этом.

Уильяму не пришлось искать долго – после нескольких минут скачки по тропе, спускающейся к пруду, он увидел серую лошадку, стоявшую под деревом. Уильяма в жар бросило – неужели Минни упала? Он даже привстал в стременах и огляделся, пытаясь заметить неподвижно лежащую фигурку, но тотчас одумался. Не может быть, чтобы она свалилась с лошади: она ездит не хуже братьев и лучше всех сестер, и даже, если на то пошло, лучше его самого, хотя в этом стыдно признаться. Ее называют подлинной амазонкой!

Нет, принцесса не упала. Поводья накинуты на куст и завязаны, чтобы лошадь не могла уйти. Значит, Минни сама спешилась. Но где она?

С того места, где стоял Уильям, видна была серебристо-серая гладь пруда, в котором зыбилось что-то белое. Он знал, что это отражение белого мраморного павильона. Низко нависшие ветви старого дуба загораживали его, и можно было подумать, что на дне пруда лежит что-то белое, видное сквозь чистую, прозрачную воду. Но Уильям знал про этот павильон, знал, что Минни любит сидеть там, когда ей грустно. А ей грустно? О чем ей грустить? О том, что уезжает сестра? Или…

Уильям осторожно слез с коня, привязал его рядом с лошадкой Минни и начал спускаться к пруду, исподтишка проверяя, все ли в порядке с одеждой. По счастью, обошлось, ничего нигде не порвалось. От сердца немного отлегло.

На повороте тропинки Уильям оглянулся на лошадей. Серая кобылка Драб, что означает Капля, принадлежащая Минни, была очень ласковой. Она всегда норовила положить голову на холку любого коня, который оказывался рядом с ней, но сейчас отошла в сторону, сколь позволяли поводья, и нервно лягалась, когда конь Уильяма пытался к ней приблизиться.

– Минни! – крикнул Уильям, однако спохватился и позвал тише и спокойнее: – Ваше высочество, где вы?

Она не отзывалась. Оскальзываясь на круто спускающейся тропе и браня себя за то, что не дошел до пологой лестницы, он добрался до берега озера и заспешил по песку вдоль воды к павильону. Но Минни он увидел значительно раньше – она стояла на мостке, который одним краем цеплялся за берег, а другим нависал над водой. Здесь была крошечная площадочка, на ней мог уместиться только один человек. Вообще, это было прелестное, но довольно шаткое сооружение – шаткое в буквальном смысле, потому что мостик начинал раскачиваться от малейшего ветерка, а уж если по нему кто-нибудь шел, можно было подумать, будто двигаешься по палубе корабля, попавшего в шторм.

– Минни! – крикнул Уильям, останавливаясь на берегу. – Что с вами? Почему вы здесь? Аликс беспокоится о вас.

– А вы? – ответила она, не оборачиваясь.

Уильям отметил, что по тихой глади пруда ее голос разносится довольно далеко. И если кто-то, например, сейчас находится вон там, за рощицей на другом берегу, то может точно так же слышать их с принцессой разговор, как если бы стоял в двух шагах от них. А вдруг там и правда кто-нибудь стоит? Надо быть осторожнее в словах.

– Конечно, я тоже беспокоился, – ответил он тоном верноподданного, озабоченного судьбой своей госпожи. – Вы могли упасть…

– Вы меня обижаете, Уильям! – усмехнулась она. – Я никогда не падала с лошади и не упаду. Даже если мои глаза ничего не видят от слез, я все равно не упаду! – И она громко всхлипнула.

«Ну, все пропало, – обреченно подумал Уильям. – Сейчас прибегут люди… Решат, будто я довел принцессу до слез».

Но песок не хрустел под чужими шагами, да и возмущенных голосов не было слышно. Он открыл глаза. Никого. Странно! А может, никто не подслушивает? Стало немного легче.

– Минни, – сказал он голосом доброго брата. – Я все понимаю. Вам будет скучно без Аликс, но вы должны понять, что государственные интересы превыше…

– Какие глупости вы говорите! – раздраженно воскликнула Минни и вскочила так резко, что мостик заходил ходуном.

Уильям с ужасом смотрел, как Минни пытается удержать равновесие, легко взмахивая руками.

– Ради бога, держитесь за перила! – закричал он.

Она сейчас сорвется в воду! Конечно, утонуть здесь невозможно, пруд очень мелок, а плавает Минни отлично, но все равно… он же не сможет стоять на берегу и смотреть, как она выбирается из пруда, с трудом волоча за собой отяжелевшую от воды юбку. Он должен будет кинуться на помощь. И вот они вернутся – оба насквозь мокрые, в нелепом виде, Минни всхлипывает, Уильям не знает, куда деваться от стыда… Что подумают люди? Что подумает Фредерик, а главное, король Кристиан?

У него потемнело в глазах, и он даже не видел, что Минни пробежала по мостику – легко, словно несомое ветром перышко, – и остановилась рядом с ним. Близко-близко!

– Что с вами, Уильям? – услышал он бесконечно нежный голос и осторожно открыл глаза.

– Ох, Минни… – выдохнул с невероятным облегчением. – Как же вы меня сегодня напугали! И не один раз!

Ее глаза – темные, блестящие, в окружении длинных загнутых ресниц, оказались совсем близко. И розовые, как лепестки шиповника, губы – тоже. У Минни были ровные, низкие брови, которые сейчас вдруг изломились трогательными домиками. И слезы не просохли на щеках. Как близко ее губы! Уильям вздрогнул и снова закрыл глаза. И в ту же минуту ощутил легкое поцарапывание по своему рукаву. Чудилось, она просит, умоляет его о чем-то… О чем?!

– Минни, – прошептал он. – Умоляю вас…

Он хотел сказать: «Вы не должны забывать о своем положении, Минни. Вы принцесса, а я всего лишь сын посла. Вам, вероятно, предназначено стать женой герцога или принца. Вы должны помнить о своем долге перед страной, перед родиной, перед их величествами, вашими отцом и матерью. Вы не имеете права обращать свой взор в сторону человека, который вам, возможно, по сердцу, но стоит гораздо ниже вас на ступеньках общественной лестницы. Я восхищаюсь вами, Минни. Я, может, даже влюблен в вас, ибо вас нельзя не любить. Но я никогда не допущу, чтобы желания моего сердца возобладали над чувством долга! Поэтому вы не должны, Минни… то есть нет, вы должны выбросить меня из своего сердца! И больше никогда не смотрите на меня так, как смотрели раньше, вселяя в мое сердце несбыточные и невозможные мечты!»

Да, он должен был это сказать и сказал бы, но… не успел. Минни заговорила первой:

– Я все понимаю, Уильям. Нет-нет, не открывайте глаза. Я давно хотела вам сказать, что мне очень страшно и тяжело. Моя сестра выходит замуж за английского кронпринца, это блестящая партия для дочери властелина такой маленькой страны, как наша, и она горда и счастлива. Но любит ли она его? Вы скажете, что принцессы не имеют права на любовь по выбору сердца. Их сердце должно принадлежать избранному супругу. И это правда. Аликс – чистое золото! Даже если бы она была до смерти влюблена в другого человека, то отдала бы всю себя, всю свою любовь его высочеству Альберту-Эдуарду. Она необыкновенно честна, а потому была всегда скромна и сдержанна с мужчинами, чтобы никто не мог даже подумать, будто принцесса к нему неравнодушна. А я… я легкомысленна и глупа. Уильям, я знаю, что вы… вы ко мне… вы меня… но этого не может быть и не должно быть! Мне очень страшно… Вы, наверное, еще не знаете, что мы с Тирой приглашены на день рождения его величества баденского герцога. Отец хочет, чтобы я познакомилась с племянником герцога, Адольфом-Людвигом, вероятным наследником герцога. Если мы с ним приглянемся друг другу, наверное, его отец станет просить моей руки. Я никогда не видела принца Адольфа-Людвига, но готова полюбить его, если это будет нужно для блага моего государства. И я, конечно, не должна поселять несбыточные надежды в вашем благородном сердце. Забудьте меня, Уильям, забудьте как можно скорее! Думаю, вам не стоит бывать у нас… во всяком случае, до моего отъезда. А сейчас уходите. Уходите не простившись, не оглянувшись, не смотрите больше на меня так, как вы смотрели раньше.

Ошарашенный Уильям почувствовал, как ее маленькие руки с силой развернули его. Он открыл глаза и обнаружил, что стоит спиной к Минни, лицом к тропе. Все плыло перед глазами, и стыдно было до изнеможения. Таким дураком он никогда в жизни себя не чувствовал.

Там, на обрыве, его конь все еще тянулся к Драб, а та отворачивалась и даже лягалась, что означало: «Уходи! Не приставай!» Наконец он смирился, опустил голову и начал лениво пощипывать траву.

Что оставалось делать Уильяму, как не последовать его примеру? Пощипывать траву он, естественно, не стал, но тоже смирился, опустил голову и… ушел.

В тот день с самого утра Хренов был молчалив и задумчив. А когда настало время ехать на прогулку – размяться на новых, недавно прибывших в конюшню лошадях, – он и вовсе притих.

– Ты нездоров, Тимофей? – спросил Саша. – Хочешь, останься, я поеду с Савелием.

– Вот еще, – буркнул Хренов. – Савелий – он при Николае Александровиче обычно ездит. Все знают, что ты новиков при мне проезжаешь. Что подумают, если Савелий поедет? Что ты Тимофея Хренова понизил или отставку дал. Знаешь, как наши пристально следят друг за другом? Куда вашим флигель-адъютантам!

Саша посмотрел на него с любопытством. Он даже не догадывался о том, что среди прислуги существует негласная табель о рангах и за каждым взлетом и падением ревниво наблюдают чужие глаза.

– Ты в уме, Тимофей? – засмеялся Саша. – Кому подобная чепуха в голову взбредет? Тебе никто никогда отставку не даст, сам знаешь. Вот помяни мое слово, ты еще у моих детей дядькой будешь.

Вид у Тимофея сделался чрезвычайно довольный, и он явно повеселел. Но все равно оставался озабоченным.

Может, он боится, что на новых лошадях опасно ездить? Но коняшки оказались на диво послушны. С тех пор как Никса упал с коня и у него начала болеть спина, жеребцов вроде Грома в императорские конюшни больше не брали, оставляли у заводчиков до тех пор, пока не выхолащивали. Теперь они все были просто кони – слова «мерин» император терпеть не мог, поэтому его не было в обиходном разговоре, однако суть не менялась. В кавалерийских войсках тоже стали отдавать предпочтение коням, а не жеребцам. Конь – не кот: это если кота выхолостить, он сделается печным жителем и станет спать с утра до ночи, а у коня прыти да резвости не убавляется, он только послушнее да разумнее становится.

– Одна прелесть этот сивый! – крикнул Саша на скаку, наслаждаясь своим конем. Масть у него была непривычная: в императорской конюшне преобладали вороные, гнедые или чисто белые кони, а у этого серая шерсть отливала красивым сизым отблеском, да и узкая морда имела хищные, несколько щучьи очертания, что, как знал Саша, свидетельствовало о неистовой резвости.

– Да, хорош! – рассеянно отозвался Хренов, озираясь по сторонам.

Они уже давно выехали из Царскосельского парка и теперь мчались по проселочной дороге, приближаясь к небольшому селу. Пролетели его на полном скаку и оказались в лесочке. Обычно его проезжали насквозь, но сейчас Тимофей вдруг закричал:

– Сворачивай налево, Александр Александрович! Дух переведем, молока попьем.

Саша знал, что неподалеку располагаются несколько немецких молочных ферм, он видел их не раз, хотя никогда на них не был, но о том, что ферма стоит и здесь, не слышал.

Вскоре среди деревьев показались очертания дома, и Саша удивленно вскинул брови. Дом не походил на унылую в своей педантичной аккуратности немецкую ферму. Это была рубленая избушка, совершенно пряничная, как в сказках. Нарядная, затейливо выстроенная, новехонькая, она радовала взгляд блеском чисто ошкуренных бревен и свежей, низко скошенной муравой лужайки вокруг высокого, с балясинами, крыльца. Позади виднелся огородик, рядом – коровник, амбар… но все было настолько новеньким, аккуратным и чистым, что казалось ненастоящим.

Чуткие Сашины ноздри уловили запах свежего дерева – значит, этот почти игрушечный домик выстроен недавно. Чей он?

– Кто здесь живет? – спросил он.

– Сестреница моя, Матрена Филипповна, – объяснил Хренов. – Матреша.

– Я не знал, что у тебя есть сестра.

– Сестреница – не родная сестра, а двоюродная. Она молочница в Царском, а теперь вот, – он замялся, – тут маленькую ферму построили, ну и Матреше велели за ней присматривать.

– А зачем тут ферма? В лесу-то?

– Ну мало ли. Заблудится кто. Или захочет молочка парного попить с устатку. Ты хочешь?

– Парное молоко я раз пробовал, мне не понравилось, – сморщил нос Саша. – И я не устал. Поехали дальше? Вон облака наносит, как бы погода не испортилась, потом скажешь возвращаться скорее.

– Александр Александрович, дозволь мне с Матрешей повидаться? – попросил Хренов. – И чайку попить. А еще, – он заговорщически понизил голос, – гурьевскую кашу никто так не варит, как она.

Саша невольно облизнулся. Вообще-то он был неприхотлив в еде, больше всего любил простое, но сытное: щи, уху, жареную рыбу, котлеты, кашу, соленые огурцы, моченые яблоки, простоквашу. Но гурьевская каша (манная, запеченная в духовке с яйцами, фруктами и орехами и подаваемая со сладким сиропом или сметаной) была его любимым блюдом.

– Но кашу долго варить, – заметил он. – Ждать неохота.

– А почем ты знаешь, может, у нее каша в духовке преет? – лукаво улыбнулся Хренов. – Может, она ее загодя наварила.

Гурьевская каша была очень сильным соблазном!

– Ладно, – кивнул Саша, – заглянем. Но если каши нет, сразу двинемся дальше.

– Само собой! – обрадовался Хренов, торопливо спешиваясь, и подскочил подержать стремя царевичу, хотя тот вполне мог сойти с коня и без посторонней помощи. Но это входило в обязанности стременного, отказ огорчил бы Хренова, и Саша не перечил.

– Только вот что, – с заговорщической улыбкой проговорил Тимофей, – давай Матреше не скажем, кто ты есть. А то перепугается, еще плакать примется. Бабы – они, знаешь, слабые на слезы.

– Надо же, – удивился Саша, – а я думал, только моя сестра да кузины вечно ноют, слезы льют. А оказывается… – Он хотел сказать: «И простолюдины», но побоялся обидеть Хренова и закончил фразу иначе: – И другие тоже.

В эту минуту дверь отворилась, и на крыльцо выскочила молодая баба в простой сорочке и высоко подоткнутой юбке, открывающей белые ноги. На ногах у нее были расшитые чувяки, на груди лежало (так высока была эта грудь) ожерелье из желудей, нанизанных на яркую красную нитку.

– Как поживаешь, Матреша? – улыбнулся Хренов. – А мы вот с его благородием Александром Александровичем тебя проведать заехали.

«Вот дурак Хренов, – с неудовольствием подумал Саша. – То хотел мое имя в тайне сохранить, то прямо сразу меня называет».

– Тимофей Иваныч! – радостно воскликнула Матреша, одергивая юбку. – Вот радость вас снова повидать!

– А как же, – солидно отозвался Тимофей, про которого Саша впервые узнал, что он – Иванович. – Неужели я позабуду навестить мою любимую сестреницу, красавицу мою?

Матреша действительно была очень хороша: белая да румяная, полная, тугая, с блестящими темно-русыми волосами, заплетенными в косу и закрученными на затылке. Вокруг лба лежали легкие завитки, в ушах горели простенькие алые сережки, похожие на перезрелые калиновые ягодки.

– Спасибо, Тимофей Иванович, – улыбнулась Матреша, – добро пожаловать и вам, и молодому барину. – И тут же всплеснула руками: – Да как же я гостей встречаю, простоволосая?! Простите великодушно!

И она потянула из-за пояса белый платок, но Саша неожиданно для себя сказал:

– Не надо.

Солнце в это мгновение зажгло завитушки над лбом Матреши золотистым светом, и Саша невольно улыбнулся от удовольствия. Зачем такую красоту прятать? Смотрел бы да не насмотрелся!

И правда – чем дольше Саша на эту молодку смотрел, тем больше она ему нравилась. Раньше он особенно не разглядывал простых женщин, а когда поездил по России, впервые заметил, что среди них есть очень хорошенькие. Одеты попроще, зато чистые, ненапудренные. Волосы заплетены в косы или кичками расписными покрыты, пахнут чисто, без всех этих ароматических вод и духо´в, от которых у Саши в горле першило. А сейчас он подумал, что Матреша, конечно, самая красивая из всех, кого он видел раньше. И ее красота именно в простоте. Надеть на нее платья с этими нелепыми обручами, как их… кринолинами, затянуть в корсет, как лошадь в сбрую, волосы завить, на щеку мушку налепить, – и чистая, естественная, живая ее прелесть пропадет бесследно. Станет как все. Скучная.

И он улыбнулся своей искренней, щедрой, полудетской улыбкой, которая так нравилась Никсе и за которую родители с сожалением называли его «бедный Мака».

Самое удивительное, что Матреша достала из печи горшочек с гурьевской кашей, уже упревшей и приобретшей совершенно невероятный вкус. Саша только диву давался, откуда взялись в уединенной лесной ферме грецкие орехи, изюм и цукаты. Но спрашивать было неловко. Он ел, ел… Ему было немного стыдно своего аппетита, как бывало стыдно в булочной Петерсена, где подавали горячую сдобу, и он мог съесть несколько булок зараз, да стеснялся отца, посмеивавшегося над его богатырским аппетитом.

Вообще он в очередной раз убедился, что во дворце не лучшая кухня. Может, всякие жульены да раковые супы повара готовили изрядно, но простые и столь любимые Сашей блюда им не слишком-то удавались. Но говорить об этом было нельзя. Саша помнил, как однажды, после посещения Ново-Иерусалимского монастыря, монахи пригласили его и Перовского, бывшего при нем, в монастырскую гостиницу обедать. Подавали щи, кашу и жаркое. Щи со сметаной и кисловатым монастырским хлебом были необыкновенны!

– Отчего у нас никогда не подают таких вкусных щей? – спросил тогда Саша Перовского, уписывая за обе щеки.

Перовский ничего не ответил, но доложил обо всем императору, и тот потом долго внушал сыну, что надо думать, о чем говоришь. Подобные вольности недопустимы. А почему? Саша так и не понял.

Конечно, он усвоил урок и сейчас сдерживался, чтобы не заявить: никогда, мол, не едал во дворце такой вкусноты. Но когда его ложка заскребла по дну муравленой миски, едва заставил себя эту ложку отложить, а не облизать. Потом пили душистый чай, заваренный из листьев смородины, малины и мяты. Саша только отдувался и выпил три чашки. Чашки были простые, белые, но очень хорошего, тонкого фарфора. Края их были волнистыми, а по самому ободку змеилась золотая полосочка. И тонкие ручки золоченые. Вот так чашки! Они походили на предметы из сервиза, который специально изготовили для яхты, принадлежащей Никсе и названной его именем, но те были еще вызолочены изнутри.

Саша хотел спросить, почему у Матреши простая муравленая посуда для еды, но такая дорогая и тонкая для чаю, но постеснялся. На самом деле это было очень хорошо, ведь он терпеть не мог пить чай из простых кружек с обтертыми, обшарпанными краями, какие подали, к примеру, в той монастырской гостинице. И все же странно, что у простой молочницы столь изысканные чашки. И ложки не деревянные, а оловянные… Может, ей кто-то все это подарил?

«Да, видимо, Хренов и подарил», – подумал Саша, но только озаботился мыслью, откуда Тимофей мог взять такую посуду, как Матреша всплеснула руками:

– Ох, гости дорогие, я ж совсем забыла, что корову не додоила! Уж простите. А мне в коровник надобно. Она там, бедная, изныла вся, наверное!

Матреша принялась повязывать голову своим беленьким платочком, а Саша произнес:

– Не надо.

Она поглядела исподлобья и улыбнулась. Саша почувствовал, что краснеет.

– Охохошеньки, – зевнул Тимофей, – прости великодушно, Александр Александрович, Христа ради, позволь хоть на минутку глаза смежить? Спать охота – никакой моченьки нет. А ты, ваше благородие, прогуляйся с Матрешей, посмотри, как она корову доит.

Тимофей побрел к лавке под печкой, а Саша остался за столом.

– Ну, барин? – улыбнулась Матреша. – Хотите поглядеть, как я стану корову за сосцы тягать?

Он промолчал. Слово «сосцы» словно ударило его по ушам своей неприличной, вызывающей простотой. Взгляд невольно метнулся к груди Матреши. Ее рубаха, стянутая у ворота тесьмой, была чуточку приподнята двумя острыми выпуклостями.

«Там у нее сосцы, – испуганно подумал Саша. – Соски! Как у меня на груди. Только у меня они крошечные, а у нее большие. И грудь у нее… большая… и так вся перекатывается! Почему у других женщин не перекатывается? А, понимаю, потому что они в корсеты затянуты. Жаль, что они носят эти дурацкие корсеты. Нет, это хорошо! А то ведь невыносимо смотреть, как ее грудь волнуется и перекатывается!»

Матреша повернулась к нему спиной и пошла к двери. Опять настало испытание… Сборчатая юбка шевелилась при каждом шаге, и это шевеление делало с Сашей нечто странное. Он выбрался из-за стола и тоже направился к двери. Мельком оглянулся на Хренова, хотел сказать: «Я сейчас вернусь», но не смог вымолвить ни слова и вообще забыл обо всем на свете.

Саша тащился за Матрешей, как пришитый, сосредоточенно наблюдая движение ее бедер под юбкой, и даже не заметил, как они вышли из дому и оказались в коровнике. Пол был застелен свежей соломой, и пахло ею так чисто и приятно, что Саша с наслаждением втянул воздух.

– Как хорошо пахнет! – воскликнул он, оглядывая пустые стойла. – А где же коровы? Кого ты доить станешь, Матреша?

Она тихо хихикнула.

– Кто ж коров среди дня доит? Утром к ним встаю, перед тем как в стадо им идти, и вечером, когда воротятся. А днем они по полям, по лугам гуляют, траву жуют, молочко нагуливают.

– А… а зачем мы тогда сюда пришли? – растерянно спросил Саша.

– Ну так ведь Тимофею Иванычу соснуть захотелось, – пояснила она. – А мы б ему помешали. Давай тут посидим. – И она проворно плюхнулась на солому. – Садись рядышком, не бойся, тут чисто везде.

У Саши начала кружиться голова, и ноги подогнулись. «Лучше я тоже сяду», – подумал он и устроился около Матреши. Она прилегла, опершись на локоть, молчала, улыбалась этой своей лукавой улыбкой, поглядывала на него снизу, поигрывала ожерельем… Желуди тихо перестукивались, и звук этот странно волновал. Сердце стало биться быстрее, быстрее… Надо было что-то сказать.

– Э-э… жаль, что коровы нету, – пробормотал Саша, удивляясь собственной дурости. – Я поглядеть хотел, как ты будешь ее…

– Что? За сосцы тянуть? – хихикнула Матреша. – Да я тебе покажу, смотри.

Легким движением она сняла свое желудевое ожерелье и бросила на солому, а потом развязала тесемку, которая стягивала рубашку у ворота. Пошевелила плечами…

– Вот так берут коровьи титьки, – произнесла она, – и тянут за сосцы. – Она осторожно, двумя пальчиками, потянула свои соски и отпустила.

Саша смотрел, как темно-розовые соски под ее пальцами набухают и словно бы расцветают, как бутоны.

– Хочешь попробовать? – спросила Матреша. – Подержи мои титьки. – И, подхватив себя под груди, придвинулась к Саше.

Он робко коснулся упругой плоти одним пальцем, потом другим, затем подставил под них ладони.

– Тяжелые какие, – прошептал Саша, не слыша собственного голоса сквозь биенье крови в ушах и чувствуя, что ему стало тесно в штанах.

Это начало с ним происходить недавно, случалось утром и вечером, а иногда делалось и днем от дурных мыслей, которые приходили внезапно и которые он стыдливо отгонял. Но как отогнать запах Матреши и ощущение теплой и одновременно прохладной тяжести в своих руках? Он мучительно хотел поцеловать эту белую, молочно-белую кожу с легкими голубоватыми жилками, бегущими к соскам.

Далекий рев донесся откуда-то, Саша вздрогнул и испуганно сжал груди Матреши. Она тихо застонала.

– Ой, – жалобно сказал он, попытавшись убрать руки, но Матреша не позволиала, наоборот, прижала к ним свои ладони, заставляя стискивать груди сильнее и сильнее. – Что за рев?

– Да небось бык хочет телку драть, – пробормотала она задыхающимся голосом. – Видел, как они сношаются?

– Что? Что? – прерывисто воскликнул Саша, чувствуя, что больше не может сидеть вот так и держать ее груди. И отпустить их он тоже не мог!

– Сношаются, – повторила Матреша. – Бык к корове сзади подойдет, вскинется на нее да как засадит елдак промеж ног! Понимаешь?

Он покачал головой, ощущая, какой горячей она стала. Горячей и тяжелой. Мыслей в ней не было совсем, ее всю заполнило то, что неудержимо поднималось из глубины чресел. Легким движением Матреша высвободилась, и его ладоням мгновенно стало холодно. Саша потянулся к ней, но она проворно повернулась на четвереньки и закинула юбки себе на спину.

Саша ошалело смотрел на ее раздвинутые ноги, на тугие бело-розовые ягодицы, на неведомое углубление между ними.

– Что, не хочешь быть быком? – усмехнулась Матреша и перевернулась на колени, сбросила с плеч юбку. – Давай тогда по-людски.

Она потянулась к Сашиным штанам, нашла на боку застежку… Он сидел ни жив ни мертв, чувствуя, что штаны лопнут, если из них не высвободить то живое и жаркое, что неудержимо набухало. И вот наконец-то оно оказалось на свободе, нет, в Матрешиных руках, которая держала это так же бережно, как Саша только что держал ее груди.

– Ох ты госссподи… – простонала она. – Да что же… да как же… Да скорее же!

И запрокинулась на спину, развела ноги, потянула Сашу на себя. Он мельком успел увидеть что-то темно-розовое, дико, странно пахнущее, между ее ногами, такое маленькое и круглое. А Матреша все тянула его за собой! Туда тянула!

– Я… у меня там все такое большое, – испуганно прошептал Саша. – Я, нет, я боюсь…

– Большой елдак – бабье счастье, – выдохнула Матреша, приводя его руками к себе и заводя в жаркую пещеру, чьи тесные, влажные стены вдруг словно ожили, и задышали, и обхватили его, всего в себя вобрали. Матреша чуть двинулась навстречу и назад, но расставание с ней показалось Саше невыносимым, и он пустился вскачь вместе с ней.

Тимофей уже не спал, когда Саша вернулся.

– А Матрешка где же? – спросил он, неприметно оглядывая солому, прилипшую к коленям царевича.

– Да она там, в коровнике занята, – хрипло выговорил Саша, вспоминая, как уходил от внезапно и сладко уснувшей Матреши и все оглядывался на ее раскинутые ноги, задранный подол, на вспотевший живот, на сонно вздымающиеся груди, на которых алели влажные следы его губ и зубов.

Желудевое ожерелье валялось поодаль, наполовину засыпанное соломой. Саша взял его и положил меж сонных грудей с мягкими, тоже сонными, темно-розовыми сосками.

– Ну и ладно, тогда поедем? – предложил Тимофей, отводя взгляд и едва сдерживая смех – таким ошеломленно-счастливым было лицо его воспитанника.

– Ага, – пробормотал Саша и пошел к коню.

На сей раз он был только благодарен Хренову, который поддержал его стремя и даже подпихнул сзади, помогая сесть в седло. Несколько раз Саша едва не сваливался с коня и лишь около дворца сумел взять себя в руки и застегнуть воротничок. Но он еще долго не мог смотреть никому в лицо, а особенно Хренову.

Через несколько дней Китти сообщила императору, что инициация великого князя прошла с блеском, а вот наследник отказался от предложенного. Усмехнулся, поблагодарил женщину, но трогать не стал. И больше на уединенную ферму ездить не пожелал.

Александр Николаевич поднял брови. Никса всегда казался ему слабоватым, но чтоб в такой мере… Плохой признак! Лучше, если наследник будет бабником, чем импотентом или, того хуже, любителем мальчиков.

Нужно немедленно найти Никсе жену. Немедленно! Это нетрудно. Принцесс много, вскоре они с императрицей едут в Баден, к ее кузену, там на балу в честь дня рождения герцога соберутся многие именитые красавицы. И он выберет для старшего сына одну из них. И покачал головой, крайне недовольный тем, что сообщила Китти. Известию же, что Саша лихо с наукой управился, небрежно улыбнулся. В этом своем сыне он не сомневался. Однако Саша не наследник престола, а потому все, что касается его, не столь уж важно!

Карлсруэ всегда напоминал Александру Николаевичу большую дневную звезду. Тридцать две главные улицы города лучеобразно расходились в стороны от центрального дворца. Позднее они были соединены двумя кольцевыми дорогами, и с тех пор столицу Бадена стали называть городом-веером. Рассказывали, что основателю города Карлу III Вильгельму, который был весьма сведущ в астрономии, захотелось построить в своем герцогстве Баден город, напоминающий недавно открытое созвездие Секстанта.

Это был один из тех городов, которые возникли в пору строительного бума в Европе, когда роскошный дворец Людовика XIV в стиле барокко вызывал зависть у правителей и крупных государств, и небольших германских герцогств. Каждому захотелось иметь свой Версаль. Возник он и в Карлсруэ. Карл-Вильгельм любил науки и искусство, а потому музыканты, актеры, художники, архитекторы, поэты были удостоены особо теплого приема при дворе и скоро прославили и Карлсруэ, и герцогство Баден.

Александр Николаевич любил Баден. Он вообще любил Германию, поскольку отчасти это была его родная страна. Ведь в его крови было больше германской, чем русской, составляющей. Он как-то шутки ради взялся высчитывать, насколько русские императоры нерусские, но сбился уже после Петра Федоровича, потому что оттуда пошла сплошная путаница. Если дедушка Павел Петрович его сын, то немецкой крови выходило больше. Если там примешалось что-то иное, благодаря прабабкиной лихости, значит, русской крови получалось чуток побольше. И все равно – германская преобладала. Нет, русская! Александр Николаевич не помнил, чтобы отец хоть раз в жизни сказал ему: «Мы немцы». Нет, они русские! Русские государи огромной России! Но Германию все же любили. Брали оттуда жен и мужей для себя и своих детей да и сами охотно наезжали в гости в это разбитое на меленькие, аккуратненькие частички королевство, которое напоминало Александру Николаевичу корзинку с разноцветными пасхальными вареными раскрашенными яйцами – красивыми и бестолковыми игрушками. Правда, среди этих яиц лежало одно отнюдь не вареное и не бестолковое, из него, по мнению Александра Николаевича, рано или поздно должно было вылупиться опасное чудище василиск, которое, если верить сказкам, вылупляется из снесенного раз в семь лет петушиного яйца и уничтожает либо пожирает все вокруг. Вот так же пожрет вскоре эти кукольные королевства Пруссия – в этом Александр Николаевич был убежден, но противодействовать не мог, да и не хотел, понимая, что разрозненной Германии не выжить в окрепшей, развившейся, агрессивной и жадной до чужих земель Европе. Пока же он наслаждался поездками в мирную, спокойную, приветливую, бережливую страну, в Гессен-Дармштадт, Ольденбург, Вюртемберг, Мекленбург-Шверин, Саксен-Мейнинген и в прочие герцогства, но больше всего ему нравились Баден и Карлсруэ. Нравился ему и кузен Фридрих, баденский великий герцог. Он был внуком герцога Карла – родного брата императрицы Елизаветы Алексеевны, жены Александра I, а значит, тетки Александра Николаевича, и кузеном жены Александра Николаевича, Марии. Император отлично помнил коронацию Фридриха, состоявшуюся несколько лет назад. Казалось, ничего не могло омрачить жизнь нового великого герцога, однако с недавних пор из Бадена поползли странные слухи.

Несколько лет Фридрих был регентом при своем болезненном старшем брате, Людвиге II, который умер неженатым и бездетным. У Фридриха родился сын, и его объявили наследником престола. И вот вдруг выяснилось, что Людвиг оказался тайно обвенчан с какой-то гессенской баронессой, прижил с ней сына, чье рождение было удостоверено соответствующими документами, однако сохранено в строжайшем секрете.

Почему?!

Злые языки немедленно начали шептать, что он боялся младшего брата, который мечтал о престоле для себя и своих потомков… Поползли слухи, будто Людвиг, при всей своей болезненности, еще пожил бы, если бы не отравил его Фридрих, столь охочий до власти, что лишился всякого терпения ждать естественной смерти болезненного брата. Конечно, это было полной чепухой: Фридрих в качестве регента имел полную власть в герцогстве, разве что титула великого герцога не носил, но неужели ради титула он продал бы душу дьяволу? В общем, в стране возникла некая партия, требовавшая восстановления на престоле законного наследника. Предводителем ее являлся брат морганатической супруги герцога Людвига, некий барон фон Флутч.

С точки зрения Александра Николаевича, этот так называемый законный наследник был совершенно липовой фигурой. Куда более липовой, чем русский царь Иоанн Антонович, закончивший свои дни в заточении. Княжна Тараканова, вообразившая себя соперницей Екатерины II и наследницей русского трона, тоже померла в крепости. Но это, слава богу, происходило в России, могучей и диковинной державе, которая многое себе позволить может. А в крохотном Бадене, где плюнуть некуда, чтобы не попасть в досужего английского или французского туриста, который непременно окажется шпионом или, того хуже, отвратительным писакой вроде какого-нибудь Герцена, у правителя меньше и прав, и, разумеется, возможностей, чем у русского государя. Александру Николаевичу было очень любопытно узнать, как выпутается Фридрих из нелепейшей ситуации, вернее, как сумеет доказать, что документы этого, как его… Адольфа-Людвига, подделка, на них не стоит и внимание обращать. Сам-то он был в этом совершенно убежден, а потому во время визита намеревался оказывать кузену всемерную поддержку и выражать ему свое уважение как законному великому герцогу.

Принца Адольфа-Людвига император увидел вскоре после приезда, и юнец ему не понравился. Тощий, белесый, блеклый, словно выгоревший, изнеженный, высокомерный и дурно воспитанный. Изнеженности в мужчинах Александр Николаевич не терпел, оттого часто вызывал у него раздражение его собственный старший сын.

Адольфа-Людвига никто, понятное дело, гостям в качестве наследного принца не представлял – он держался в стороне, настороженный, будто волчонок. При нем постоянно маячили две дамы: одна постарше, другая совсем молоденькая, обе очень красивые, но тоже высокомерные и неприятные. Мария Александровна, которая была в курсе всех родственных отношений своего многолюдного семейства, сообщила Александру Николаевичу, что это баронесса фон Флутч, по мужу – тетка претендента, а по происхождению – русская и даже якобы родная сестра курского губернатора. Девица же – ее дочь Анна-Луиза, кузина Адольфа-Людвига и наполовину русская.

«Вот те на! – изумился Александр Николаевич. – И в этом скандале Россия замешалась, да как причудливо! Ну нигде без нас не обойдется!»

Самого фон Флутча поблизости не было – ходили слухи, будто Фридриху настолько осточертели его интриги, что барону отказали от двора и отозвали его приглашение на бал цветов, который должен был стать гвоздем празднества. Впрочем, вряд ли мужчину это могло огорчить, вот если бы женщине отказали – это дело другое.

Все дамы должны были появиться на балу в образах различных цветов, и, очевидно, последние месяцы придворные портнихи занимались только шитьем бальных туалетов. Александр Николаевич, ценитель женской красоты и знаток нарядов, не мог не признать, что зрелище открывается превеликолепнейшее. Больше всего было, конечно, костюмов разнообразнейших роз, и в зале витал густой сладковатый аромат, а общий тон был розово-пурпурный, порой даже черные розы мелькали в толпе. Девицы же все, как на подбор, нарядились в наряды невинных белых лилий, соответственным образом и надушились, а запаха лилий Александр Николаевич терпеть не мог, отчего старался держаться от юных красоток подальше. Однако многие именитые гости пользовались случаем представить русскому императору своих дочерей: на балах за границей он всегда старался держаться без церемоний и часто танцевал с первой попавшейся понравившейся ему девушкой, не заботясь о том, что даже не знал ее имени.

– И что, – почти не разжимая губ, насмешливо шепнула императору его сестра Ольга Николаевна, королева Вюртембергская, наряженная голубым ирисом, – ты нынче не станешь танцевать? Кругом лилии!

– Ну, может, я в этом саду найду какую-нибудь ромашку или незабудку, – усмехнулся он. – А пока я потанцевал бы с фиалкою. – И подал руку жене.

Мария Николаевна была прелестна в темно-лиловом наряде, даже ее обычно слишком светлые, голубые глаза потемнели и тоже казалось загадочного фиалкового цвета. Но, разумеется, ее губы немедленно сложились в печальную улыбку.

– Ах нет, Саша, у меня кружится голова, – вздохнула она. – Этот запах роз доведет меня до обморока!

Александр Николаевич перехватил иронический взгляд сестры, которая никогда не упускала случая подтрунить над невесткой. У Мари постоянно кружилась или болела голова, и она всегда норовила увильнуть от танцев, если их не диктовал протокол. Под теми же предлогами она бы с удовольствием увиливала от исполнения супружеских обязанностей, однако чувство долга было преобладающим в ее натуре, и она помнила, что императорская семья должна быть многочисленной. Но никогда, даже в первые годы их любви, в этом не было той живой, непосредственной страсти, какую всю жизнь искал в женщине Александр Николаевич. Его ли вина в том, что он продолжает ее искать?

Ну, этот тур вальса пришлось пропустить. После отказа женщины предлагать танец другой, пусть и собственной сестре, было неприлично, к тому же ему не хотелось танцевать с Ольгой, которая была плохой танцовщицей. Тонкая, изящная, с чудесным голосом, прекрасная музыкантша – а в танце тяжела и неповоротлива.

Император наблюдал за кружащимися парами с небольшого возвышения, на котором стояли самые почетные гости. Из-за переизбытка красных оттенков чудилось, будто в зале варится томатный суп. Хотя нет, томатный суп не пахнет так сладко: это скорее напоминало варенье из розовых лепестков. Александр Николаевич однажды попробовал его, и оно ему ужасно не понравилось.

«Кажется, у меня тоже начинает болеть и кружиться голова, – уныло подумал он. – Неужели так и не удастся потанцевать с какой-нибудь хорошенькой? Вот с этой незабудкой, например?»

Из мельтешения лиц выплыло, исчезло, снова появилось одно, привлекшее внимание не приклеенной улыбкой или напускной надменностью, а выражением острого, отчаянного возмущения. Александр Николаевич присмотрелся. Девушка танцевала с Адольфом-Людвигом, и его правая рука, вместо того чтобы держать объятие, весьма фривольно шарила по спине, по обнаженным плечам, по талии партнерши, подергивая за незабудковые цветочные гирлянды, украшавшие ее воздушное голубое платье.

Девушка была хорошенькая, темноволосая, темноглазая, миниатюрная и прелестно сложенная. Она, безусловно, заслуживала лучшего партнера, чем этот неотесанный, плохо танцующий и наглый принц. Как она вообще терпит его так долго рядом с собой?

«Почему она не даст ему пощечину?» – возмущенно подумал Александр Николаевич, но тут же спохватился. Здесь не было неименитых гостей, а значит, эта милая девушка – дочь какого-нибудь герцога, вышколенная по части манер не меньше, чем дочь императора. И она будет терпеть все эти унижения, потому что побоится привлечь к себе внимание, скомпрометировать себя. А ведь зловредный мальчишка именно этого и хочет!

А это что такое? Почудилось или действительно что-то блеснуло в пальцах молодого человека?

– Вот пакость! – невольно произнес Александр Николаевич и обратился к сестре: – Ольга, потанцуй со мной!

Ольга Николаевна, при своем крошечном, но до невероятности церемонном Вюртембергском герцогстве давно позабывшая о какой бы то ни было фамильярности, даже семейной, с изумлением воззрилась на брата, однако Александр Николаевич уже подхватил ее и стремительными глиссадами повел через центр зала наискосок, чтобы оказаться на пути Адольфа-Людвига и перепуганной незабудки.

Ему удалось столкнуться с Адольфом-Людвигом, да так сильно, что принц разжал обнимавшие незабудку руки и возмущенно взвизгнул:

– Was zur Hölle?! Was für ein Patzer?[8]

Его визг прорвался сквозь притихшую музыку, и танцующие остановились, в ужасе глядя на баденского бастарда, который осмелился кричать на русского императора.

Александр Николаевич не перенял от своего великого и великолепного отца его знаменитого «взгляда василиска». Взгляд – не трон, по праву старшинства не передается, так что из всех детей государя Николая Павловича этот леденящий душу взор унаследовал отнюдь не сын, а дочь, великая княгиня Мария Николаевна[9], причем по натуре она оказалась отнюдь не холодной и надменной, а весьма пылкой и легкомысленной. Однако и он умел нагнать страх на человека даже покрепче, чем этот мелкий пакостник Адольф-Людвиг. Император уставился на принца немигающим взором, под действием коего так называемый претендент побелел, задрожал и, даже не озаботившись извиниться, кинулся наутек, пригибаясь, расталкивая людей локтями и озираясь с таким ужасом, словно каждую минуту ожидал: вот-вот возникнут стражники, схватят его и повлекут в ужасную русскую тюрьму под названием «Сибирь», откуда он никогда не выберется. Руки его тряслись, пальцы разжались, и Александр Николаевич успел заметить, как из них выпало нечто блестящее, плоское – то ли осколок стекла, то ли обломок лезвия… и тут же было сметено широким дамским подолом.

Впрочем, это было уже неважно. Вокруг слышались смешки, презрительный шепоток, и император понял: принц уничтожен, теперь он вызывал лишь смех и презрение. «Пожалуй, я не только избавил красавицу от противного кавалера, но и облегчил жизнь моему кузену», – подумал чрезвычайно довольный собой Александр Николаевич. Однако следовало доиграть свою партию.

– Прошу извинить меня, дорогая мадемуазель, – обратился он к незабудке, – что я помешал вашему танцу, но… – И осекся, изумленный выражением ее глаз.

Вообще-то им следовало бы сиять благодарностью, однако в них сквозил явный ужас. Она прижала руки к груди, и Александр Николаевич сообразил, что она пытается удержать свою падающую цветочную гирлянду. Значит, он не ошибся, ему не померещилось, что этот мерзкий Адольф-Людвиг намеревался разрезать шнуровку ее платья, но не успел: разрезал только гирлянды.

Ах, бедняжка… сейчас цветы упадут… какой конфуз! Никто ведь не знает, что виноват Адольф-Людвиг, начнут смеяться над девушкой, которая плохо приготовилась к балу…

Что же делать?! Как ее спасти?

Александр Николаевич напряженно смотрел в перепуганные темные глаза и вдруг растерянно моргнул: ужас исчез из глаз девушки – теперь они сияли приветливой улыбкой.

– Ваше величество! – воскликнула она. – Мои цветы сами собой складываются в букет, чтобы я преподнесла его вам и выразила свое восхищение повелителю великой российской державы от имени маленькой дружественной Дании! – И она протянула императору охапку голубых шелковых незабудок, только что украшавших ее платье.

Изумленный вздох пронесся над залом. Краем глаза Александр Николаевич заметил одного из распорядителей бала, который со всех ног спешил по всей форме представить почетному гостю – а именно таким гостем являлся русский император – незнакомую молодую особу, но замер, удивленный ее почти неприличной смелостью.

Император смотрел на девушку с каким-то незнакомым, щемящим чувством. От нее словно бы свет исходил. Свет, и тепло, и даже жар. Чудилось, от этого жара дрожит обволакивающий ее воздух!

Она была особенная, ни на кого не похожая. Ни на одну женщину! Казалось, все вокруг должно ей подчиняться. В том числе и он сам! Даже у его жены никогда не было такой власти над ним…

Впрочем, это мимолетное и немного пугающее ощущение исчезло, осталось лишь желание снова и снова видеть эту девушку, говорить с ней.

– Простите мою дочь, ваше величество, – послышался голос.

Александр Николаевич обернулся и увидел перед собой высокого темноглазого человека с красивым, хотя и немолодым лицом. Это был король Дании Кристиан IX, император его, конечно, знал.

– Ваша дочь, брат мой?! – обескураженно проговорил он.

Как дочь? Всем известно, что его дочь Александра просватана за британского престолонаследника и вот-вот состоится свадьба!

– Моя средняя дочь Мария-София-Фредерика-Дагмара, – пояснил датский король. – Она пользуется моей особой любовью, а потому считает, что ей все дозволено, ей все всегда прощается, а сейчас я умоляю вас о снисхождении, ваше императорское величество.

Александр Николаевич снова повернулся к девушке и взял из ее дрожащих рук шелковые незабудки.

– Благодарю вас, дитя мое, – ласково промолвил он. – Будь вы моей дочерью, я бы вам тоже все прощал.

Он улыбнулся девушке и оглянулся, отыскивая Марию Александровну. Ему не терпелось сообщить ей радостную весть: он только что нашел жену для Никсы.

– Ваши высочества, мы рискуем опоздать, – сказал князь Мещерский со своей обычной полуулыбкой, которую находили интригующей, отталкивающей, а Никса и Саша – очень веселой и привлекательной, так же как и манеру Мещерского говорить – насмешливо балансируя на тончайшей грани между любезностью и фамильярностью. Но в его манерах не было лицемерия и заискивания, над которыми Никса втайне посмеивался, а Саша – на дух не выносил. – Вам-то что… Вам все дозволено! А на мою несчастную голову обрушатся громы и молнии. Вдруг ее величество пожелает спросить ваших высочеств о вашем драгоценном самочувствии, а спросить будет некого!

Владимир Петрович Мещерский, которого часто называли просто Вовó, был немногим старше Никсы. Молодой князь, получивший камер-юнкерское звание, оказался в числе людей, принятых наследником и его братом. Он окончил курс в училище правоведения, после был полицейским стряпчим и уездным судьей в Санкт-Петербурге, а ныне состоял чиновником особых поручений при министре внутренних дел, и эти особые поручения иногда состояли в том, чтобы развлекать беседами великих князей. Он был чрезвычайно привлекателен, представителен и необычайно хороший рассказчик – особенно ему удавались презабавные истории из его сыскного прошлого. Считалось, что из него может выйти блестящий журналист.

– Матушка пожелает узнать о нашем самочувствии? – усмехнулся Никса. – Разве вы не знаете, Вово, как матушка слушает такие рассказы? Если ей говоришь, что ты совершенно здоров, она радостно улыбается и восклицает: «Как славно, что у тебя все так хорошо, дитя мое!» Если ей говоришь, что у тебя жар, ломит спину, ноги отнимаются и жизнь не мила, она… она радостно улыбается и восклицает: «Как славно, что у тебя все так хорошо, дитя мое!»

Саша расхохотался:

– Лучше никогда не жаловаться, это правда!

Мещерский мельком взглянул на здоровяка Сашу, потом на изящного, хотя и ссутулившегося Никсу и опустил голову. Он восхищался этим красивым, грустным юношей… особенно восхищался потому, что вообще предпочитал юношей девушкам, но это не мешало ему отчетливо понимать свое место и никогда не протягивать руки к тому, что было для него невозможно, недосягаемо, да и ни к чему. Вово преклонялся перед Никсой, наблюдал за ним пристально и диву давался, почему окружающие не бьют тревогу по поводу состояния здоровья наследника престола, который чахнет на глазах и только невероятными, стоическими усилиями притворяется этаким живчиком, которому все нипочем. Желание оберечь близких, а прежде всего мать, от волнения по поводу своей персоны стало у него просто манией. Но хороша же мать, которая не видит, а вернее, не хочет видеть, что с ее сыном неладно!

Впрочем, большинство матерей не способны видеть истинное лицо своих сыновей. Его матушка была точно такая же… Воистину святая женщина, она просто не могла поверить, что ее любимый сын Вово стал вместилищем всех мыслимых и немыслимых пороков!

Однако отстраненность императрицы имеет иную природу. Мария Александровна больше всего на свете боится потерять лицо.

Вово вспомнил недавний эпизод…

Она сидела за чайным столом. Подошел буфетчик с подносом, на котором стоял спиртовой золотой чайник. Императрица приподнялась, не замечая слуги, и ударилась о поднос так сильно, что золотой чайник повалился и облил ей шею кипятком. Страшная настала минута: все вскрикнули, Александр Николаевич, побледнев, двинулся к перепуганному буфетчику, но императрица заслонила беднягу и умоляюще взглянула на государя.

– Это ничего, – сказала она с притворною улыбкой, – маленький ожог, в котором никто не виноват, кроме меня одной.

И, велев принести себе ваты и платок, Мария Александровна весь вечер просидела с гостями, веселая и разговорчивая. А между тем каковы должны были быть ее страдания, если после этого целую неделю она сидела взаперти – до того были сильны ожоги!

Почему она так поступила? Многие уверяли, что из милосердия: буфетчика могли наказать, и наказать сурово. Шпицрутены всего лишь год назад отменили, но их могли ввести снова! Вово же Мещерский, человек проницательный и наблюдательный, понимал: Мария Александровна, выросшая при герцогском владетельном дворе, знала, что нет ничего ужаснее для дамы, чем сделаться жертвой скандальных пересудов, которые способны извратить самые добрые побуждения, а малейшую слабость жестоко обсмеять. Всего этого она в своей жизни хватила с избытком, и добавочных порций ей совершенно не хотелось. То же сказывалось на ее отношении к старшему сыну. Она ужасно боялась, что двор станет обсуждать слабое здоровье Никсы! Это было бы ужасно… поэтому лучше ничего не замечать. Ей и так тяжело живется!

Императрица Мария Александровна искренне считала себя мученицей, а ее via dolorosa, spineam coronam, crux[10] была ее жизнь в России. Особенно на первых порах. Ведь она – незаконная, всего лишь признанная дочь, ненастоящая принцесса. Всю жизнь ее преследовали сплетни, что ее отцом был вовсе не герцог Людвиг II Гессенский, а барон Август фон Сенарклен де Гранси, красавец, камергер ее матери, Вильгельмины Баденской, а Людвиг признал детей своими лишь под нажимом ее брата, великого герцога Бадена. И вот русский наследник влюбился в нее, пятнадцатилетнюю девочку, и сделал своей женой. Она оказалась в России среди такого богатства, роскоши и великолепия, которые не снились никому при Гессенском скаредном и экономном дворе. Сначала Мари боялась всего: свекра, который был подчеркнуто любезен, свекрови, которая была подчеркнуто нелюбезна, сестер Александру и особенно ехидную Олли… впрочем, доброжелательную Мэри она опасалась тоже, но больше всего бывшая немецкая принцесса боялась себя: своего неумения выглядеть величавой и равнодушной ко всему на свете. Она постоянно страшилась кого-нибудь рассердить, разочаровать, оказаться в неловком положении.

Ее свекровь, императрица Александра Федоровна, избалованная обожанием мужа, играла с людьми, как с куклами. Весь двор являлся для нее шахматной доской, на которой она переставляла фигурки по своему желанию. Ей и в голову не приходило предупредить о своих намерениях больше чем за десять минут. Вдруг к цесаревне являлся посланный: «Через четверть часа чаепитие у ее величества!» Или: «Ее величество отбудут на прогулку через десять минут!» За эти несчастные десять минут необходимо было успеть привести себя в порядок и преодолеть анфилады дворцовых покоев. Мари успевала всюду даже раньше своих фрейлин, которым иногда приходилось бежать вслед за ней.

– Я живу как волонтер! – рыдала она в подушку, однако ни за что не осмелилась бы пожаловаться мужу.

Но это были мелочи. За несколько летних месяцев государыня Александра Федоровна доводила свой двор и домашних до полуненормального состояния. Она тасовала давно запланированные программы, словно колоду карт, принуждала прислугу, обозы и придворных метаться между Царским Селом, Павловском, Петергофом, Гатчиной, словно это была орда кочевников, которая не успевала голову приклонить или сесть за стол в одном месте, как принуждена была переезжать в другое со всем скарбом.

Когда Мария Александровна сама сделалась императрицей, она далеко не сразу почувствовала себя свободной от цепей условностей. Они были выкованы не ею, но она вынуждена была влачить их, как приговоренный к пожизненной каторге кандальник. Но какое-то время ей доставляло определенное наслаждение проделывать с другими то же самое, что некогда проделывалось с ней. Кофе она приказывала подавать в одном месте, а дневной чай – в другом, за несколько верст от первого. От дворца мчались в разные стороны ездовые – оповестить приглашенную публику о перемене места и времени, спешно готовились обозы, и все тряслись от страха, что не успеют, опоздают, а ведь это считалось преступлением для тех, кто не принадлежал к семейному кругу императрицы. Беспрестанные переезды внутри Царского Села уже считались мелочью. Вот и сейчас они шли через Крестовый мост, вовсе не спеша приблизиться к Китайской деревне, где в одном из павильонов должно было состояться очередное чаепитие. Решение о переносе места приняли за… за десять минут до начала!

Никса относился к причудам матушки снисходительно, а Саша всей этой придворной суеты не выносил, однако от всех это скрывал, был молчалив, послушен. И лишь иногда позволял себе опоздать на какое-нибудь чаепитие у мамá под предлогом того, что увлекся разговорами с Никсой, или кем-то из наставников, или тем же Вово Мещерским. Он необычайно интересно рассказывал о своих знакомых, а сейчас разговор шел об одном из самых заметных из них – о Павле Демидове.

Это был кузен Мещерского, учившийся в том же училище правоведения, сын представителя одной из богатейших семей России и невероятно красивой женщины, воспетой даже Пушкиным, в девичестве звавшейся Авророй Шернваль, потом – Авророй Демидовой, затем, после недолгого вдовства, Авророй Карамзиной, после Крымской войны вновь овдовевшей (ее муж, Андрей Николаевич Карамзин, сын знаменитого историка, погиб в Дунайской армии) и не знающей, что делать со своими безумными деньгами и сыном.

Мещерский рассказывал:

– Однажды зимой мои родители уехали за границу, и я ходил из училища в отпуск к моей тетке Авроре Карловне Карамзиной. Жила она в доме сына, Павла Демидова, на Большой Морской. Моя семья не имела понятия о роскоши: я ходил в наших уродливых казенных сапогах, получал из дому на расходы не более двадцати рублей в месяц, а семнадцатилетний Демидов жил в огромном доме с малахитовой залою и получал сто тысяч рублей в месяц на карманные расходы. Красота его была до того поразительна, что даже на улице приходилось ему слышать возгласы: «Батюшки, какой красавец!» И если к этому прибавить его деньги, то одному можно было удивляться, как этот человек мог выдержать первые годы молодости, буквально со всех сторон окруженный и даже опутанный разнообразными обольщеньями. Без преувеличения скажу: не менее десяти в день получал молодой Демидов объяснений в любви и приглашений на свидания, причем из света, из большого даже света, из балетного мира, из мира французских актрис и так далее.

Однако в этом водовороте обольщений Демидов тогда уцелел. Смешно, но его спасла безалаберная кутежная жизнь в кружке золотой молодежи, спасла в том смысле, что не оставляла ему времени заводить опасные романы и поддаваться самообожанию. Кроме того, подарив ему необыкновенную красоту и богатство, судьба наградила его очень тонким умом и прекрасным сердцем. Поэтому он сумел остаться тем, кем был: добрым и приветливым, умным и восприимчивым, приятным и веселым собеседником, хорошим товарищем.

– Я бы с радостью с ним познакомился, – сказал Никса. – Как это устроить, Вово?

– Сейчас Павел в Париже, в Россию наезжает редко. Он мечтает жениться, кого-то присмотрел себе среди французских аристократок, хотя его матушка настаивает, чтобы искал жену в России. А она имеет на него огромное влияние. Так что, очень может быть, вскоре мы увидим его в Петербурге. Что такое, Мари?!

Мещерский вдруг повернулся, с изумлением глядя на девушку, которая выскочила из китайской беседки, венчавшей Крестовый мост. Это была изящная брюнетка с яркими синими глазами и точеным личиком, в котором никто не нашел бы классической красоты, но это не мешало ему быть пикантным и очаровательным. Это была Мари Мещерская, кузина Вово и фрейлина императрицы. Обычно ее называли Марией Элимовной, один Мещерский на правах родственника звал просто Мари.

– Ваши высочества… простите… – Она сделала торопливый реверанс, обводя мужчин перепуганным взглядом. – Ее величество… чай… я опаздываю… я перепутала павильоны… ради бога…

Она говорила по-русски, как старались делать многие в присутствии великого князя Александра, но сильно грассировала, будто никак не могла справиться с русским «р». Ее голос сбивался и дрожал, в глазах блестели слезы.

– Конечно, – доброжелательно произнес Саша, удивляясь, почему его брат и Мещерский стоят с каменными физиономиями. – На самом деле чаепитие должно состояться в Китайской деревне, в шахматном домике, а вовсе не в китайской беседке.

– Ох, господи… – простонала Мари. – Я безнадежно опаздываю, я пропала!

– Ничего страшного, идемте с нами, – пригласил Саша. – Мы скажем матушке, что задержали вас. Правда, Никса? Правда, Вово?

– Я бы посоветовал Марии Элимовне поспешить, – холодно сказал Никса. – Опаздывать дважды в неделю… в глазах матушки этому не может быть извинения.

– Да, Мари, – пробормотал Мещерский, – тебе лучше бежать, да побыстрее.

Девушка сделала реверанс, повернулась, подхватила юбки и ринулась вперед, раскачивая из стороны в стороны кринолин и быстро-быстро мелькая маленькими ножками, обтянутыми ажурными чулочками и обутыми в красные туфельки.

Зрелище, надо сказать, открывалось премиленькое, однако доставило оно удовольствие одному Саше. Мещерский скептически усмехнулся. Никса равнодушно отвел взгляд.

Наконец девушка скрылась за поворотом дорожки, и Саша повернулся к своим спутникам.

– Бедняжка! – воскликнул он. – А как получилось, что она опаздывает второй раз?

Наступила пауза, потом Мещерский, не дождавшись, чтобы Никса заговорил, произнес:

– Моя кузина весьма рассеянна. Впрочем, я не договорил про Павла Демидова.

– Да, в самом деле, – сказал Никса.

– Его научили, разумеется, играть в карты; приходила играть молодежь без денег в кармане; выигравши, брали сотни и тысячи рублей с Павла. Проигравши, записывали на мелок или отыгрывались, при полном его равнодушии к проигрышу и к выигрышу. Обыгрывали его в бильярде, подсовывали ему пяти– и десятитысячных рысаков, веселые ужины у Бореля. Для Бореля Демидов был божеством! И действительно, кроме счетов за ужин, ежегодно Павел платил ему огромные деньги за битые зеркала и проткнутые картины, причем в счетах зеркала всегда оказывались венецианскими, а картины – «рафаэлями».

– Фу, какая мерзость, – поморщился Саша.

– Да, люди безжалостны, – заметил Никса. – А господин Демидов, что и говорить, человек излишне добрый.

Саша посмотрел на брата. Почему у Никсы вдруг испортилось настроение? Чем ему так не понравилась очаровательная Мари Мещерская? Никса чувствовал встревоженный взгляд брата, но объясняться не желал. Может, просто показалось, что Мари Мещерская строит ему глазки? Собственно, Никсе часто приходилось перехватывать влюбленные взоры молоденьких фрейлин, но он не имел охоты отвечать даже на самые искренние из них, а уж тем паче столь деланые, как те, которые бросала на него Мари. Она попалась им с Вово в понедельник в Висячем саду и тоже уверяла, будто перепутала место чаепития. Они довели ее до Агатовой комнаты, где уже восседала за столиком императрица со своими фрейлинами. Вово благоразумно сбежал, а Никсе не удалось, он вынужден был остаться, и пил чай, и пытался быть любезным с дамами и мамá, но ему чудилось, что темно-синие глаза мадемуазель Мещерской так и ползают по нему, так и ползают! Он с трудом удерживал совершенно неуместное и неприличное желание почесаться.

«А может, отец не зря говорит, что мне нужно жениться? Во всяком случае, я буду огражден от подобных взглядов», – подумал он и даже передернулся от отвращения от одной только мысли о браке, о какой-то женщине, которую ему придется держать в своих объятиях и целовать, касаться ее…

Он вспомнил неуклюжую попытку Хренова свести его со своей сестрой. Интересно, Саше ее тоже предложили? А он? Что он сделал? Отказался? Или взял ее?

Спросить нельзя, потому что последует встречный вопрос. А на него нет ответа… Не хочется лгать брату, но невозможно и правду сказать: с того дня, как он лежал с русалкой в траве на речном берегу, другие женщины перестали для него существовать. Она его заколдовала. Он живет лишь мечтой о ней. Вся прочая жизнь напоминает тяжело груженный воз, который он принужден тащить. И только мысли и мечты о ней выводят его на волю, на свободу… Но он прекрасно понимает, что мечты эти напрасны. Русалка она или девушка, которая играла с ним, – никто не позволит ему жениться на простолюдинке. Да будь она даже княжной! Его долг – взять в жены какую-нибудь тощую или дородную немецкую принцессу, а если он умрет при этом от горя и отвращения – ну кому это важно? Кому нужен, кому важен он, Никса? Кто любит его, кроме брата Саши? Для остальных он – всего лишь разменная монета международной торговли.

Внезапно так страшно заломило спину, что Никсу от боли повело в сторону. Но, верный привычке скрывать свои страдания от окружающих, пока они не станут совсем уж невыносимыми, он сделал вид, будто просто споткнулся.

– Я не прощу! Я этого ему не прощу!

Худой, сутулый, с нависшими на лицо волосами молодой человек мерил шагами комнату.

Молодая, очень красивая девушка стояла у огромного настенного зеркала, не сводя глаз с рук камеристки, которая расчесывала ее прекрасные, очень светлые, почти белые волосы. Впрочем, иногда она посматривала на молодого человека и начинала давиться смехом. Тогда камеристка, наблюдавшая за своей госпожой, делала страшные глаза, и девушка спохватывалась, принимала серьезное выражение. Похоже было, что камеристка имеет на нее немалое влияние, несмотря на свое зависимое положение и несмотря на то, что была точно так же молода, как хозяйка.

У камина сидела роскошно одетая дама и не без презрения наблюдала за молодым человеком. Это была баронесса Флутч, его тетка, а красивая девушка с белыми волосами – Анна-Луиза, ее дочь.

– Полно тебе сходить с ума, Адольф-Людвиг! – сердито воскликнула баронесса. – Ты должен думать о том, как расположить к себе сердце великого герцога, а ты строишь невыполнимые планы мести. И кому? Русскому императору!

– Да расположить к себе сердце моего дяди невыполнимый план! – огрызнулся Адольф-Людвиг. – Он боится меня! Боится той угрозы, которую я представляю для его власти! Расположить к себе его сердце! Да я с удовольствием вырвал бы это сердце из его груди и бросил в миску, из которой жрут его собаки!

Анна-Луиза и ее камеристка переглянулись в зеркале и сморщили носы, выражая свое отвращение. Впрочем, одного взгляда, брошенного на них баронессой, хватило, чтобы они вновь, как ни в чем не бывало, занялись прической молоденькой баронессы.

– Хотя… – вдруг с тоской вздохнул Адольф-Людвиг, – чего меня бояться? Кто я? То есть я знаю, кто я, ну и что? У меня единственный приятель – принц Вильгельм Оранский. Только он принимает меня всерьез. Все остальные считают пустым местом. Как я могу состязаться с великим герцогом? Как могу отстоять свои права на престол? Кто меня поддерживает, кто помогает мне? Никто!

– Как никто? – возмущенно воскликнула госпожа фон Флутч. – А я? А мы? А мой муж, который неустанно вербует тебе сторонников в самых разных уголках герцогства и за его пределами?

– Одно из двух, – буркнул Адольф-Людвиг, – или барон плохой вербовщик, или у меня вовсе нет сторонников. А если и есть, это люди, от которых ничего не зависит, от них я не получу настоящей помощи. Я должен жениться, я должен жениться на девушке из могущественной семьи, связанной узами родства с королевскими родами! Тогда у меня будет сильная поддержка!

– Ты с ума сошел?! – крикнула баронесса фон Флутч. – Ты с рождения помолвлен с Анхен. Она будет твоей женой, твоей великой герцогиней, а ты говоришь такие возмутительные вещи!

Баронесса с яростью смотрела на племянника, племянник с яростью смотрел на нее, но никто из них не удосужился взглянуть на Анхен, на лице которой не было и тени огорчения от возможности потерять жениха. Напротив, глядя на нее, можно было подумать, что она сейчас радостно рассмеется. Впрочем, камеристка быстро дернула ее за длинную вьющуюся прядь, и от боли лицо Анхен приобрело как раз то выражение, какое больше соответствовало минуте. У нее даже слезы на глазах выступили!

– Когда мы с Анхен были помолвлены, мы были несмышлеными детьми, которые не в силах решать свою судьбу, – огрызнулся Адольф-Людвиг. – А вы с моей матерью были убеждены, что меня ждет престол. Но теперь я никто! Зачем я Анхен? Что я могу ей дать? Зачем Анхен мне? Что она может дать мне? Она влюблена в барона фон дер Шталле, а он влюблен в нее. Если я возьму за себя Анхен, барон мне не простит. У меня будет на одного приятеля и сторонника меньше, а их и так можно по пальцам пересчитать. Нет, пора забыть об этих давних, никого ни к чему не обязывающих клятвах! Но если хотите помочь мне взойти на престол и оставаться близкими для меня людьми, помогите сначала мне добиться руки этой датской девчонки. Ее семья в родстве с королевой Викторией! С правящей британской династией! Если Дания и Британия пригрозят моему дяде Фридриху, если у меня будет соединенное англо-датское войско, великий герцог передаст мне корону!

Адольф-Людвиг уставился в огонь, словно уже видел там картины своего триумфа, поэтому не заметил, как три женщины переглянулись, а потом на губах у баронессы фон Флутч появилась ехидная улыбка.

– Ты все это очень хорошо придумал, мой мальчик, – произнесла она. – Осталось воплотить в жизнь. Поверь, ради твоего блага мы с Анхен готовы поступиться нашими мечтами и амбициями, тем паче что ссориться с фон дер Шталле действительно неразумно. Но беда в том, что датская принцесса – нареченная невеста русского царевича Николая. Я сама слышала, как император расхваливал эту девушку своей жене…

Раздался резкий стук, и все испуганно оглянулись.

– Ничего страшного, – сказала Анхен. – Это Флора уронила щетку для волос.

– Прошу прощения, – пробормотала камеристка, поднимая щетку и отряхивая ее.

– Проклятые русские! – яростно выкрикнул Адольф-Людвиг, и три женщины, две из которых были чистокровными русскими, а одна – русской наполовину, снова обменялись взглядами. – Я должен ехать в Данию! Я должен опередить русского принца!

– Да кто тебя туда пустит, Адольф-Людвиг? – с презрением проговорила баронесса фон Флутч. – После того, что ты устроил на балу в присутствии русского императора, ты здесь, в нашем замке, фактически в заточении. Великий герцог следит за каждым твоим шагом. Раньше, чем ты повернешься в сторону границы, тебя схватят и, возможно, посадят в крепость. Тогда все будет кончено. Если ты в самом деле хочешь добиться датской принцессы, то нужно действовать похитрее.

– Но как? Как? – нетерпеливо воскликнул Адольф-Людвиг.

– У меня много родственников в России, – напомнила баронесса. – Есть они и при петербургском дворе. Я попытаюсь разузнать планы императора и русского царевича. Может, мы напрасно беспокоимся, и царевич не помышляет жениться на принцессе Дагмар.

– Это было бы весьма благоразумно с его стороны, – заметил Адольф-Людвиг. – Потому что я пойду на все, чтобы остановить царевича. И если понадобится его убить, я убью!

Снова раздался стук.

– У тебя криворукая камеристка! Вечно все роняет! – рявкнул Адольф-Людвиг, свирепо оглянувшись на Флору, которая стояла на коленях и прижимала к груди щетку. Голова ее были опущена, и никто не мог увидеть, что в глазах мелькал ужас.

– Все это очень хорошо, конечно, – буркнул Адольф-Людвиг, – но пока вы напишете своим родственникам, пока они оторвут свои задницы от кресел и начнут собирать сведения, пока напишут… Да и неизвестно, захотят ли они делать это, сообщат ли правду. Люди меняют решения каждый день. Ах, если бы я мог подослать шпиона к русскому принцу! Как мне нужен человек, который был бы рядом с ним и докладывал мне о каждом его шаге! Верный человек! Такой же верный, как вы, тетушка, как ты, Анхен, как…

– Как я, ваше высочество! – послышался голос, и все с изумлением обернулись к Флоре, которая поднялась с колен и стояла, прижав к груди злополучную щетку и твердо глядя на принца.

– Мари, эта девушка – великолепная партия для Никсы, – настойчиво сказал Александр Николаевич. – С какой стороны ни посмотри!

– Господи, что же великолепного может быть в какой-то датской принцессе… – уныло проговорила Мария Александровна.

С самого утра у нее мучительно болела голова. Собственно, она начала болеть на том балу, где Александр Николаевич объявил, что нашел невесту для Никсы. У Марии Александровны тотчас вообще все заболело: голова, сердце, дыхание начало прерываться…

Ее старший сын! Ее надежда! Ее самая большая любовь после мужа! Отдать его какой-то вертлявой, безвкусно одетой девчонке (всем известно, что голубой цвет не к лицу брюнеткам, они никогда не носят голубое, а она надела это свое незабудковое платье и почему-то выглядела в нем очаровательно!) – принцессе из крошечного королевства! Впрочем, невесту из этого крошечного королевства взял для себя наследник британского престола, империи ничуть не слабее, чем Россия, так что, пожалуй, Никсе будет незазорно жениться на этой, как ее там… Дагмар. И заодно породниться с правящей Шлезвиг-Гольштейн-Золденбург-Глюксбургской династией. Тем более что Дания больше и значительнее в политическом смысле, чем любое из германских великих герцогств, в том числе и того, откуда родом сама Мария Александровна. Правда, прошел слух, будто бастард Адольф-Людвиг требовал у герцога Фридриха посватать ему маленькую датскую принцессу, но тот недвусмысленно заявил, что ему не к лицу обращаться с просьбой, на которую заведомо будет дан отказ. Адольф-Людвиг просто спятил. Кому он нужен! Но можно представить, как обрадуется датский король, если руки его дочери попросит у него русский император! Для Дании, сотрясаемой общественными распрями, которая недавно потеряла в войне с Пруссией и Австрией все южные районы, осталась с разгромленными армией и флотом, союз с Россией – спасение, истинное спасение! Ее врагам из Берлина и Вены придется придержать загребущие руки, тянущиеся к «воротам Балтийского моря», как иногда называют Данию…

Муж совершенно прав. Это недурная партия для Никсы! И как бы ни было печально матери, сына пора отдать другой женщине. Никса должен отправиться в Копенгаген… но не прямо – нечего этой девочке слишком много о себе воображать! – а заехать как бы по пути, мимоходом. Врачи давно поговаривают, что его нелепые боли в спине могли бы излечить морские купания в Схевенингене, приморском городке близ Гааги. Оттуда легко можно добраться до столицы Дании…

Вскоре Никса уехал. В числе его сопровождающих был Вово Мещерский, что очень огорчило Сашу. Он лишился разом и любимого брата, и доброго приятеля. Ну, предположим, Мещерский вернется, а вот Никса… Нет, он вернется тоже, само собой, но это будет не просто Никса, а жених!

Саша уже знал, с какой целью родители отправили старшего сына за границу. Конечно, поправить здоровье, но главное – увидеть неизвестную девушку и, если она придется по душе, сделать ей предложение. Если придется по душе… Но ведь в этой девушке нет ничего особенного!

Они вместе рассматривали фотографический портрет Дагмар, который она подарила русским императору и императрице, расставаясь с ними в Карлсруэ. На этой фотокарточке можно было увидеть милое большеглазое лицо с очень ровными, прямыми бровями и маленьким носиком. Вокруг головы аккуратно уложены косы. Девушка была в белом платье с оборками. Она сидела у стола, а рядом на полу лежали две собаки – шпиц и еще какая-то большая, лохматая, небрежно плюхнувшаяся на край подола, так что невозможно было разглядеть высунувшуюся из-под платья ножку.

– Может, она нарочно так села, чтобы ног видно не было? – ревниво буркнул Саша. – Вдруг у нее ноги некрасивые?

Никса промолчал. Братья думали об одном и том же – о женских ногах. Саша вспоминал, как из-под юбки Марии Элимовны мелькали белые чулочки и красные туфельки. Никса вспоминал, как две голых ноги обвивали его спину и он, повернувшись, вдруг поцеловал стройное белое колено, потом другое, а русалка засмеялась, как от щекотки, и все тело ее волшебно всколыхнулось, и она еще крепче обняла Никсу и руками, и ногами…

Это было одно из драгоценнейших воспоминаний, которое он непрестанно воскрешал в памяти, но сейчас оно впервые не просто взволновало, а напугало его.

«Боже мой, как же мне жениться, если я не могу выкинуть ее из памяти? – подумал Никса. – Я же должен буду… все это делать со своей женой! И от нее не откажешься с улыбкой, как было тогда с Матрешей, к которой меня привез Хренов. Я должен буду, иначе… иначе разразится страшный скандал! Расторжение брака! Позор нашей семьи, позор России! Я должен перестать о ней думать. Я должен избавиться от нее! Но как это сделать?»

Эта мысль преследовала его постоянно, не оставляла и в Гааге, а потом и в Схевенингене.

Сказать по правде, Никса очень рассчитывал на Гаагу. Все-таки королевой Нидерландов являлась его тетушка София Вюртембергская, она должна была постараться развлечь племянника.

Однако в Гааге Никсе пришлось невесело. Королева София и король Вильгельм III друг друга терпеть не могли с самой свадьбы, даром что прижили четырех детей. София мечтала выйти замуж за немецкого принца, в которого была влюблена, а пришлось стать женой Вильгельма. Династические браки далеко не всегда оказываются счастливыми… Наверное, именно поэтому все их отпрыски считались неудачниками. Общение с ними у Никсы складывалось самое унылое, а старшего, Уиллима-Александра-Николаса, вообще не оказалось в Гааге, он где-то путешествовал. Впрочем, собраться семейным кругом не удалось ни разу: король и королева жили в разных половинах дворца и принимали русского цесаревича каждый на своей территории. Отношения в семье были настолько нехороши, что стоило упомянуть в присутствии короля королеву, как у него портилось настроение и он начинал брюзжать, а София вообще никогда не называла супруга по имени, а просто и презрительно – cet homme, этот человек, своего же старшего сына она звала mauvais sujet – шалопай.

Странно, но причиной их несчастной семейной жизни оказался единственный человек, который ласково и приветливо принял Никсу в Голландии, его двоюродная бабушка, вдовствующая королева Анна, мать короля, которая и устроила этот брак. Она была младшей дочерью Павла I. Ее руки безуспешно добивался Наполеон Бонапарт, за что ее возненавидела собственная сестра Екатерина. Теперь вдовствующая королева Анна, единственная оставшаяся в живых из своих сестер и братьев, жила в прелестном дворце, очень напоминавшем дворец в Павловске, а при дворе царил старомодный этикет в духе привычек ее отца. Ее церемонный русский язык и манеры были очаровательны и забавно-старомодны.

Визиты к ней стали самыми приятными для Никсы, не то что пребывание в скандально-холодной обстановке королевского дворца. И в общем-то, он вздохнул с облегчением, когда пришла пора перебраться в Схевенинген.

Вода Северного моря близ этого места всегда считалась целебной, лечила от чахотки и подагры. В Схевенингене лечили и душевные болезни. Больше всего народу стало наезжать сюда примерно с 1818 года, когда предприимчивому рыбаку по имени Пронк пришла идея возвести необычное строение на морском берегу. В нем разместились четыре кабины с ваннами, которые наполняли морской водой. За плату принимать их можно было в любую погоду. Сообразительный Пронк также придумал купальные кареты. В них богатые голландцы и приезжие раздевались до купальных костюмов, а то и догола, а потом прямо в карете въезжали в море до определенной глубины, оказываясь в воде. Так и принимали морскую ванну. Теперь купальными каретами пользовались только дамы – мужчины же входили в воду в особых халатах, наброшенных на купальные костюмы.

Для Никсы и его сопровождающих заранее сняли и приготовили две виллы. И начались морские купания, которые, по мнению личного врача цесаревича Шестова, должны были оказать на Никсу целительное действие. Однако погода выдалась сырой, дождливой, ветреной, Никса выходил из воды, совершенно замерзнув, а потом никак не мог согреться, хотя и бегал по берегу. Его постоянно знобило, он похудел и побледнел, настроение было отвратительным, он плохо спал…

Но врач был настолько убежден в пользе морских купаний, что не замечал явного ухудшения здоровья Никсы.

Вово Мещерский, обеспокоенный его состоянием, спросил доктора Шестова, не видит ли он, что цесаревичу морское купание вредно, и не следует ли его прекратить. Но рок беспощаден для великих мира сего в лице медиков, состоящих при них: Шестов не только не признал нужным остановиться на этом вопросе, чтобы над ним призадуматься, но ответил Мещерскому довольно пренебрежительно, давая понять: не ваше дело, я один в этом понимаю. Вово попытался убедить князя проявить свою волю, но тот покорно склонялся перед волей своего эскулапа. Вово обратился к графу Строганову и снова высказал свое опасение насчет вреда от морского купания для цесаревича, но тот не придал вопросу заботливого дилетанта никакого значения, уверяя, что действие морского купания оказывается благотворным не во время купания, а после.

Да, все это было слишком церемонно и исполнено ненужной важности! Обескураженный Мещерский записал в своем дневнике:

Простой смертный, если он видит, что нет ему пользы от купания или что купание ему вредит, берет и бросает это купание, и конец; но для цесаревича вопрос являлся в сложной обстановке целого государственного дела; решению ехать в Схевенинген предшествовал медицинский придворный консилиум, Шестов явился только исполнителем его решения и уполномоченным, так сказать, от этого консилиума при цесаревиче. Вследствие этого как допустить, чтобы вдруг весь маршрут был изменен, чтобы решение докторов было признано никуда не годным и отмененным каким-то Шестовым, как взять и бросить купание по собственному почину на месте? Все это представлялось чем-то немыслимым, чем-то преступным и крайне вольнодумным против традиций какого-то этикета…

Жизнь маленькой русской колонии протекала тихо и мирно. Утром, после прогулки, все собирались к утреннему чаю в столовой цесаревича, затем приходили к завтраку, к обеду и к вечернему чаю. В промежутки всякий занимался своим делом, а вечером Мещерский сопровождал Никсу в его прогулке пешком. Они садились на скамейку и беседовали под отдаленные звуки музыки, доносившейся из курзала, или под шум морской волны. Случались дни, когда Никса был весел, в духе, чувствовал себя неплохо, но выпадали вечера, когда он просто тонул в физическом недомогании и странной тоске, которую Мещерский в своем дневнике называл недомоганием нравственным, но природу которого приписывал только болям в спине.

Никса же по-прежнему беспокоился о том, в каком настроении он приедет в Данию. Он никому не признавался в этом, но его все сильнее снедала тоска по русалке. Он даже имени ее не знал, однако не оставляло ощущение, будто она где-то поблизости. На прогулках Никса украдкой всматривался в лица встречных дам, а перехватив ответный любопытный взгляд, любезно улыбался и раскланивался, так что весь город уже говорил о внимательности и приветливости русского принца.

Иногда в Схевенинген привозили книжные новинки, купленные в Гааге и Амстердаме специально для русской колонии; так Никсе попались сказки Андерсена на английском языке, и он впервые прочел сказку «The little mermaid». На родном языке писателя она называлась «Den lille Havfrue», а в переводе на русский – «Русалочка».

Это была совсем другая русалка, водяная нимфа, та самая фараонка, о каких смешным шепотом рассказывал когда-то стременной Савелий, но история любви, рассказанная в сказке, растрогала Никсу. Он снова и снова перечитывал книгу Андерсена по вечерам, украдкой, лежа в постели, мучаясь этой чужой любовью, так непохожей и в то же время так напоминающей его безумие, его одержимость, от которых он не хотел избавиться. А утром он с изумляющей Мещерского покорностью брел к студеному морю и окунался в него, в детской наивной надежде увидеть ее, хотя и понимал, что русской лесной русалке невозможно оказаться в волнах Северного моря.

Эти мысли и являлись причиной того его состояния, которое Мещерский называл нравственным недомоганием. Несколько отвлекался Никса только во время экскурсий по окрестностям. Бывали в Амстердаме, ездили в Роттердам на ярмарку, посетили Саардам: маленький городок, где когда-то жил царь Петр I под именем простого плотника Петра Михайлова. Теперь домик Геррита Киста, где жил «плотник Петер», принадлежал королеве Анне, она устроила там маленький музей. Все эти поездки великий князь предпринимал инкогнито, под видом обычного туриста. Никса избегал всякой официальности, он нарушал это правило только для визитов к вдовствующей королеве Анне Павловне и одного обеда у короля.

Тем временем наступило 8 августа – день рождения Марии Александровны. Ей исполнилось сорок лет. Никса находился вдали от обожаемой мамá, он отправил ей поздравительную телеграмму, а также устроил небольшой праздник для узкого круга приближенных. На праздник приехал Вильгельм, кузен Никсы, принц Оранский – тот самый, кого королева София называла шалопаем.

Никса, уставший от своего унылого существования и усиливающегося нездоровья, встретил его появление радостно.

Стоило Вильгельму взглянуть на кузена, как он скорчил презрительную гримасу:

– Какая у тебя здесь скука! Ну ничего! Завтра ты будешь весел, как козленок на зеленом лугу! Имей в виду, остановился я в Hotel des Bains, а сегодня даю ночную пирушку в Kurhaus.

– В Kurhaus? – растерянно переспросил Никса. – Но ведь Kurhaus – это морские купальни на берегу, это лечебница! Неужели ты собираешься ночью купаться? Да ведь и днем холодно, что же говорить о ночи?

Вильгельм покровительственно похлопал его по плечу:

– Не волнуйся, ты не замерзнешь, мой невинный русский кузен!

Никса смотрел в насмешливые глаза Вильгельма. Принцу Оранскому было чуть больше тридцати лет. Этот привлекательный и элегантный мужчина всю свою жизнь отдавал удовольствиям, романтическим похождениям, оргиям и безумным тратам, заставлявшим его – при умеренности его личных средств – входить в неоплатные долги. Репутация его была до такой степени ужасна, что многие добродетельные голландцы избегали встреч с ним и боялись публично компрометировать себя его обществом. Но он на все это плевал и продолжал эпикурейскую жизнь, смеясь даже над тем, что иные благочестивые государственные люди его страны не стеснялись обсуждать возможное устранение принца от престолонаследия за порочное поведение. Говорили, что даже отец Вильгельма, король, известный своей скандальной чувственностью, уступает сыну.

Легко было догадаться, что «пирушка» в Kurhaus будет проходить не только в мужской компании.

«Ну и что? – мрачно подумал Никса. – Больше так продолжаться не может. Я сделаю это, освобожусь от нее, а потом свободным поеду к Дагмар».

– Хорошо, я приеду, – решительно произнес Никса.

Мещерский подумал, что цесаревич слишком большое значение придает родственным связям и своим обязательствам перед иностранными кузенами. Он был убежден, что наследник принял приглашение принца Оранского, не желая обидеть его.

– Вы позволите сопровождать вас? – осторожно спросил Вово.

– Нет, я хотел бы быть один, – непривычно резко ответил Никса и улыбнулся Вильгельму самой разудалой улыбкой, какую только мог изобразить. Потом повернулся к Мещерскому и графу Строганову: – Один, вы слышали? Без сопровождающих.

– К счастью, отец больше не хочет видеть меня замужем за принцем Адольфом-Людвигом, – весело сказала Минни. – Правда, у меня теперь нет жениха, но лучше уж совсем без жениха, чем с таким, правда? Хотя… без жениха тоже как-то не слишком уютно. Некоторые принцессы сговорены за своих женихов с самого рождения, а я…

Улыбка сошла с ее лица, уголки губ обиженно опустились, и стало ясно, что все ее веселье было напускным.

Андерсен сидел против принцессы в кресле, вытянув длинные ноги (как всегда, один башмак просил каши), и глядел на принцессу поверх тонких сплетенных пальцев. Вид у него был рассеянный, пышные седые волосы спадали на худое лицо.

– Девушки всегда спешат выйти замуж, – произнес он, прищурившись. – Но разве семейная жизнь – непременно счастье? Не спешите, ваше высочество. Вы еще найдете своего принца. Я слышал, будто русский наследник намерен посетить Данию. Ваш отец говорил, что вы очень понравились русскому императору.

– Понравиться отцу – не означает понравиться сыну, – заметила Минни, и Андерсен с умилением посмотрел на эту юную девушку, которая рассуждала мудро, как опытная матрона. – Все это не более чем разговоры вокруг да около. Не более чем мечты! Я его никогда не видела, лишь слышала, что он привлекателен, но… Мне бы так хотелось увидеть его, узнать о нем побольше!

– Я расскажу тебе одну историю, дитя мое, – ласково промолвил Андерсен. – Однажды я путешествовал по Европе, был в Италии и ехал ночью в дилижансе. Была весенняя ночь, за окошком сияли звезды, такие большие, каких никогда не увидишь в наших суровых северных небесах. Они напоминали сверкающие алмазные цветы. В дилижанс сели деревенские девушки, которые ехали в ближний городок на какой-то престольный праздник. Было темно, я не видел их лиц – видел только, как блестят их глаза и зубы. Слово за слово… начался разговор. Девушки были необычайно приветливы, они назвали мне свои имена, и мне захотелось сделать им что-нибудь приятное. Я начал рассказывать девушкам о них самих. Описывал их загадочные глаза, тяжелые локоны, вишневые губы и густые ресницы. Девушки смущенно смеялись, но, несмотря на темноту, я заметил, что у них блестели на глазах слезы. Им были так приятны мои слова… они делали их счастливыми. И вдруг одна попросила меня, чтобы я описал самого себя. Я растерялся. Я не мог рассказать им о своих тощих ногах, легких, как перышки, волосах и выцветших глазах. И я солгал им. Я изобразил себя стройным, бледным красавцем с душой, трепещущей от ожидания любви. Наконец дилижанс остановился в глухом городке, куда направлялись девушки. Они вышли, причем каждая горячо и нежно поцеловала меня на прощание. Боже мой, как я был счастлив, как долго жил воспоминанием о несбывшихся мечтах – моих мечтах об этих девушках и их мечтах обо мне… – Андерсен прикрыл глаза, словно уплыл в воспоминания.

Минни смотрела на него с нежностью и сожалением. Она понимала, что´ хотел ей сказать ее удивительный друг. Да, порой мечта бывает более сладостной, чем ее воплощение. Но так же сильно, как женщина отличается от мужчины, женские мечты отличаются от мужских, тем более от грез сказочника, который вечно витает в облаках. И хоть не столь давно Минни храбро говорила Уильяму, что с радостью исполнит свой долг королевской дочери и станет хорошей женой любому принцу, которому будет предназначена в жены, но теперь, после того как увидела Адольфа-Людвига, она поняла, что не готова к подобной жертве. И ей до смерти хотелось узнать, каков же он, этот русский принц. Мечты о нем уже начали овладевать ее сердцем, так же жаждущим любви, как жаждали любви сердца тех молоденьких итальянок, о которых рассказывал Андерсен.

Ах, бедный мечтатель, он все знает о сказках – и ничегошеньки о реальной жизни!

Андерсен сидел, прикрыв глаза и с трудом сдерживая слезы. Его посетило одно из тех прозрений, которые иногда нисходили на него, шепча новые сказки и помогая видеть будущее – свое и близких ему людей. И вот сейчас он видел будущее этой милой принцессы, которая была ему дорога так же сильно, как родная дочь. Ее ждет счастье и горе и снова счастье… Он видел биение тяжелых волн о борт кораблей, полуобнаженного юношу, медленно входящего в зеленую студеную воду, тонкие женские руки, обвивавшие его шею и медленно влекущие в туманную морскую глубину…

– Русалка победит принцессу и завладеет принцем, – проговорил Андерсен и очнулся, открыв глаза.

– Что с вами, сударь? – встревоженно спросила Минни. – Что означают эти слова?

– Я просто подумал, что неправильно закончил свою сказку, – пробормотал Андерсен, торопливо откланялся и ушел из дворца.

Минни растерянно смотрела ему вслед из окна. Она ничего не понимала, но на сердце было тревожно, как никогда.

Раньше знаменитая лечебница Kurhaus была убогим деревянным строением, затем его перестроили и превратили в круглое здание с большим залом в центре, вокруг которого располагались помещения для ванн. Вильгельм поставил условие, чтобы все приглашенные явились в купальных костюмах или закутанные в купальные халаты и простыни на манер римлян в термах. Никса переоделся еще на вилле, а сверху надел обычный костюм.

«Назвался груздем – полезай в кузов», – мрачно подумал он.

Вильгельм ждал его у входа в Kurhaus и забрался в карету Никсы прежде, чем тот успел выйти.

– Возьми-ка, – негромко сказал Вильгельм, подавая Никсе что-то черное, бархатное. Это была маска.

– Зачем? – растерянно пробормотал тот.

– Ты увидишь среди моих гостей людей в масках, – усмехнулся принц Оранский. – Это только мне, шалопаю, наплевать на свою репутацию. Она загублена так давно и безнадежно, что сейчас пытаться исправить ее – все равно что пытаться залатать вагину шлюхи. Но я всегда был не только шалопаем, но и глупцом. Конечно, умел tirer les marrons du feu[11], но делал это неосторожно, с шумом и грохотом. Сейчас оглядываюсь назад и вижу, что получил много ожогов, столько, что каштаны того не стоили. Люди же поумнее выкатывают каштаны из костра палкой, надевают рукавицы потолще. Вот и тебе лучше последовать их примеру. Учись на ошибках других, мой милый застенчивый кузен. Я не собираюсь нарушать твое инкогнито. Только давай придумаем тебе какое-нибудь имя, чтобы никто не догадался, чье красивенькое личико скрывается под этой маской.

– Ты можешь называть меня Николя или Ник.

– Здесь уже есть и Ник, и Николя, – возразил Вильгельм. – Ты будешь… ты будешь Алекс. Не забывай об этом и не дергайся, когда услышишь, как кто-то окликает Ника или Николя. Ты – Алекс. А теперь скорее закрой физиономию, пока тебя никто не узнал.

Никса покорно надел маску, не веря своим ушам. Чтобы разудалый и наглый принц Оранский вдруг проявил такую деликатность и заботливость… Впрочем, кажется, Вильгельм немедленно пожалел об этом, потому что вдруг захохотал, глядя на Никсу:

– Ну вот, теперь ты спокойно можешь лишиться невинности, красавчик, и никто об этом не узнает. Но для храбрости все же выпей, чтобы не оплошать в самый нужный миг.

Вильгельм вынул из-под плаща небольшую плоскую флягу и приложился к ней. Глотнул, застонал блаженно и, как-то по-крестьянски обтерев горлышко ладонью, что выглядело нелепо при его щеголеватом наряде, протянул фляжку Никсе.

– Что это? – с опаской спросил тот.

– Poussée de rapière, – хохотнул Уильям.

– Удар рапиры? – удивился Никса.

– Пей, не робей: так французы называют коньяк, смешанный с виноградным соком. Французский рецепт. Чаще этот напиток известен как ратафья. Помнишь еще латынь? Rata fiat означает: «Пусть дело будет улажено». Выпивкой закреплялись все сделки, и это были отличные времена! Выпей, и пусть наше дело будет улажено!

«Какое дело?» – растерянно подумал Никса, но тут Вильгельм снизу подтолкнул его руку, и горлышко попало ему в рот. Никса невольно глотнул. Это оказался очень вкусный напиток, Никса с удовольствием глотнул еще и еще.

– Я знал, что тебе понравится! Но оставь капельку и другим! – Вильгельм выхватил фляжку и ринулся вперед, волоча за собой Никсу в отведенную для него раздевальную.

Впрочем, в этой же раздевальной теснились еще несколько человек. Трое оказались в таких же масках, как у Никсы, и исподтишка рассматривали друг друга. Никса сначала встревожился, решив, что узнан, однако вскоре заметил, что господа разглядывают не лица друг друга, а то, что находилось между их ногами и было довольно плотно обтянуто тонким шерстяным трико до колен. Разглядывали они также друг у друга мышцы рук, которые были открыты, потому что верхняя часть купального костюма была лишена рукавов и имела прорезанные проймы. У одного мужчины из-под мышек торчали целые кусты густых черных волос, грудь тоже вся заросла, и в своей черной маске, с волосатыми руками и ногами он напоминал обезьяну.

Никсе вдруг стало очень весело, как не было никогда в жизни. От души отлегло, особенно когда он посмотрел на себя в зеркало. У отразившегося там юноши в черной маске и черном купальном трико был отнюдь не изнеженный вид: плечи у него оказались довольно широкие, сложение пропорциональное, ноги стройные, руки сильные, а то, чем так интересовались соседи по раздевальной комнате, являло собой весьма выпуклую картину, причем на глазах увеличивалось в размерах.

Никса сначала смутился, а потом досадливо мотнул головой: а чего ему стыдиться? Да, он возбужден этой странной, непривычной обстановкой, возбужден настолько, что не хотел замечать ее непристойности, напротив – именно эта непристойность возбуждала и манила его, и он был рад, что сейчас не предается никаким ненужным воспоминаниям, которые раньше делали его слабым. Среди других мужчин, сейчас забывших о своих званиях, титулах, обязанностях и помнивших лишь о том, что они самцы, жаждущие женской плоти, он, словно по волшебству, стал таким же, как они. Возможно, ратафья опьянила его? Раньше воздерживаясь от спиртного, позволяя себе лишь пригубливать подаваемые за обедами вина, Никса впервые обрадовался блаженному туману в голове. Ни с чем не сравнимое чувство свободы наполнило его тело. За дверью раздался пронзительный крик принца Оранского:

– Dames arriveerden, zijn de dames te wachten voor mannen![12]

Никса вскочил и ринулся к двери, опередив даже «обезьяна», как он уже мысленно называл волосатого господина. Он выбежал в общую залу и замер, ошеломленный увиденным. В кабинете отца хранился большой альбом эротических картинок – гравюр и рисунков, которые начал собирать еще император Николай Павлович, дед Никсы, а отец постоянно пополнял коллекцию, делая специальные заказы букинистам. Этот альбом Никсе однажды тайком показал Хренов – как потом сообразил Никса, с согласия императора, решившего таким образом начать плотское образование сыновей. Никсе тогда было двенадцать лет, с тех пор он всегда страстно хотел снова и снова перелистать альбом, но не решался войти в кабинет отца без Хренова, а попросить стеснялся. Впрочем, благодаря своей отличной памяти самые интересные картины он запомнил, а потому определил, что ничего подобного среди них и в помине не было, несмотря на всю их пряную остроту!

В просторном бассейне ныряли и плескались женщины в коротеньких шелковых туниках. Туники были так коротки и так плотно облегали мокрые тела, что лишь дразнили воображение, а не прикрывали ровно ничего. Мужчины стояли, наслаждаясь зрелищем, тяжело дышали… Вдруг девушки ловко выбрались из воды и кинулись к мужчинам. Обнимали их, льнули, целовали, ощупывали бесстыдно… Какая-то темноволосая пухленькая девушка прильнула к Никсе, обняла его, как вдруг другая, с длинными светлыми волосами, упавшими на лицо, отшвырнула ее и бросилась к нему. Но брюнетка оказалась сильнее: она оттащила светловолосую девушку и толкнула так, что та упала в бассейн, подняв тучу брызг.

А победительница вновь повисла на шее у Никсы, подпрыгнула и обхватила его бедра ногами, ерзая по его телу так, что он едва не лишился рассудка.

– Скорее пойдем куда-нибудь и ляжем, – пробормотала девушка.

Никса отметил, что у нее простонародный выговор, но это не имело значения: запах ее, ее прикосновения пьянили сильней ратафьи. Ни о чем не думая, ничего не соображая, он втолкнул девушку в первую же открытую дверь и швырнул на лежанку. Она немедленно раскинула ноги и приподняла бедра, маня его свой доступной наготой.

Никса с помутившейся головой навалился на нее, но пришлось на мгновение отстраниться, чтобы снять трико.

– Эй, куда ты, дура, тут уже занято! – крикнула брюнетка, приподнимаясь и глядя через его плечо. – Не мешай нам!

Она проворно вскочила, захлопнула дверь, накинула крючок и плюхнулась на лежанку, простонав:

– Ну скорее же.

Никсу не нужно было уговаривать.

Он проснулся от того, что кто-то с силой тряс его за плечо и твердил:

– Ну, кузен, проснись! Никса! Слышишь? Довольно спать! Мы должны уйти отсюда до наступления утра, чтобы нас никто не увидел, иначе не миновать в Нидерландах революции!

Никса поднял голову. Это был Вильгельм, но в каком виде! Его тщательно уложенные волосы слиплись и свисали по обе стороны раскрасневшегося, распухшего лица, под глазами набухли мешки, всегда высоко закрученные усы намокли и свисали со щек.

– Я не Никса, – пробормотал он. – Я Алекс!

– Кое-что помнишь! – покатился со смеху Вильгельм. – А помнишь Тесс? Эту черненькую? Она была от тебя в восторге!

Никса напряг память. И это усилие не прошло бесследно… он вспомнил кое-что, кое-какие мгновения, от которых вдруг безумно заколотилось сердце и краска стыда бросилась в лицо.

– Боже! – схватился он за голову. – Что я наделал… что я наделал!

– Боже! Что я наделал! – передразнил Вильгельм. – Amentable vierge russe[13] оплакивает свою утраченную невинность! Ничего, твой отец будет доволен. Возвращайся к себе, там и проспишься, и поплачешь. А у меня и без тебя забот хватает. Что я скажу баденскому кузену?!

– Что случилось? – с трудом спросил Никса. – При чем тут мой отец? При чем тут баденский кузен?

– Не твое дело! Уходи! Ну!

Никса кое-как оделся и, едва держась на ногах, выбрался из купален. Маску он потерял, поэтому прикрывал лицо полой плаща. Впрочем, напрасно старался – вокруг было пусто, ведь жители Схевенингена не поднимались в такую рань, когда небо над морем едва-едва светлело.

Карета, в которой он приехал, стояла на прежнем месте. Кучер, подремывавший на своем месте, вскинулся при виде Никсы, спрыгнул на землю и поспешил открыть ему дверцу и опустить подножку.

Никса сел, прикрыл глаза, мечтая только об одном – как можно скорее лечь в постель.

Когда дверь спальни за ним закрылась, Вово Мещерский и воспитатель наследника Строганов, старавшиеся не попадаться ему на глаза, встретились в столовой.

– Я не находил себе места от беспокойства, – пробормотал Вово, жадно отпивая чай. – Просто не находил места!

– Да, я тоже тревожился, – кивнул Строганов, принимаясь за местный ярко-желтый мягкий сладковатый сыр, сдобренный тмином. – Но что делать, я получил весьма недвусмысленное указание его величества проследить за взрослением цесаревича. Вильгельм подвернулся как нельзя кстати. Сказать по правде, он не очень-то хотел приглашать его высочество, так что пришлось сообщить ему о том, что он имеет шанс угодить императору. А это для Вильгельма имеет немалое значение – вернуть расположение своего могущественного дядюшки.

– Как бы не пошли слухи, – с опаской произнес Вово, делая знак лакею, который подал ему вторую чашку чаю. – Как бы Вильгельм не начал болтать!

– Вильгельм не станет болтать, – возразил Строганов. – Напротив, он попытается сделать вид, будто ничего не происходило, что никакой пирушки не было. Вы разве не знаете, Владимир Петрович? Одна из… э-э… девушек, которые были приглашены для развлечения гостей, утром бросилась в море.

– Какой ужас! – воскликнул Мещерский. – Она жива?

– Нет, – вздохнул Строганов и перекрестился. – Это увидел один из слуг принца Оранского, он бросился спасать несчастную, но было поздно – она утонула. Ее вытащили мертвой.

Мещерский тоже перекрестился.

– Неужели не выдержала бесчестья?

– Ну, не будьте таким наивным, князь, – позволил себе легкую улыбку Строганов. – Ни одна невинная девушка не могла бы оказаться среди этих нимф Вильгельма. Насколько мне известно, он выписывал… девиц особого поведения даже из Парижа. Но та, которая утопилась, была из Германии, не то из Вестфалии, не то из Бадена.

– Ходят слухи, принц Оранский дружен с претендентом на баденский престол, с этим, как его, Адольфом-Людвигом? – безразлично проговорил Вово Мещерский, переходя к тартинкам с сыром и ветчиной, к которым пристрастился в Голландии, как и к малосольной сельди.

– Рыбак рыбака видит издалека, – пожал плечами Строганов, приступая к картофельному пюре и размышляя о том, что в России еще мало обиходна эта вкуснейшая еда – картофель.

Более к скользкой теме не возвращались.

– Уж не жду от жизни ничего я, и не жаль мне прошлого ни… нисколько? Нет, кажется, ничуть… правильно, ничуть. Я ищу… О mon Dieu, чего он там ищет, этот глупец?! – Мари сердито распахнула книжку, пробежала пальцем по строкам, нашла, прочла: – Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть! – Захлопнула книжку и сердито стукнула по ней кулаком.

Какая чепуха! Это невозможно выучить, потому что бестолково и написано ужасно! Как это может кому-то нравиться? Почему не читать стихи Andrè de Chènier, Alphonse de Lamartine, Victor Hugo, Alfred de Musset… Да мало ли прекрасных поэтов, которые пишут понятным, прекрасным французским языком! Да хотя бы Marceline Desbordes-Valmore, стихами которой Мари зачитывалась в Париже:

Когда он побледнел в тот вечер и затих, Взволнованную речь прервав на полузвуке; Когда его глаза из-под ресниц густых Мне душу ранили стрелой обманной муки; Когда его черты, как негасимый свет, Живая нежность озарила, Чтоб в сердце у меня оставить вечный след, – Он не любил, а я любила![14]

Стихотворение называлось «Память», и ах, mon Dieu, как же все ярко вспомнилось, ожило и засияло в памяти, затмив на мгновение действительность! За окном сеялся унылый гатчинский дождик, серое небо низко нависало над вымокшим парком, но Мари не видела этого – она всей душой, всем существом своим была тем ранним утром в малой библиотеке дома своей бабушки, княгини Мещерской, в Париже, роняла сладкие слезы над книжкой Марселины Деборд-Вальмор и мечтала о невозможном. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге появился Жюль… как сбывшийся сон! Жюль Фурнье, виконт де Ламар, с которым она танцевала вчера на балу у графа де Ламар, куда была приглашена княгиня Мещерская, решившая – с чего бы это вдруг?! – сделать хоть что-то приятное нелюбимой внучке. Нелюбовь к матери Мари, бедной, нетитулованной дворянке, на которой против воли родителей женился сын княгини Мещерской, Элим, перешла на Мари. После смерти родителей та росла в доме Мещерских в Париже. На ее счастье, с годами она все больше походила на отца, и суровость княгини при виде синих глаз и точеных черт лица смягчалась. Тогда Мари покупались обновки и дозволялись радости жизни. Бал этот оказался такой же радостью. Нет, счастьем! Которое потом обернулось… ах, чем только оно не обернулось…

– Ничего не понимаю, – бормотала княгиня Мещерская на обратном пути, повинуясь привычке разговаривать сама с собой.

Мари, забившись в уголок кареты, витала в радужных облаках, почти не слушая ее, но слово «виконт» заставило ее встрепенуться.

– Виконт будто бы голову из-за девчонки потерял, – шептала себе под нос княгиня. – Все приличия нарушены! Танцевал только с ней! Я своими глазами видела несколько carnets de bal, в которые было вписано его имя, и я видела, как барышни вычеркивали это имя, потому что виконт забыл про приглашения и танцевал только с Мари!

Теперь девушка сидела насторожившись и слушала в оба уха, вся дрожа от восторга и в то же время опасаясь, что княгиня вспомнит о ее присутствии и умолкнет.

– Конечно, говорят, он отъявленный бабник, но все когда-нибудь берутся за ум, даже бабники, – продолжала бормотать княгиня. – А что, если он сделает предложение Мари? Это было бы великолепно, я бы наконец избавилась от забот о ней. Но нет, Мари слишком глупа, чтобы удержать такого мужчину. Робкая, скучная тихоня. Танцует прекрасно, стала по-настоящему хорошенькой, но этого мало, мало… ведь таких скромненьких и нерешительных красоток в Париже полно! Таких мужчин, как виконт, нужно хватать обеими руками и намертво пришивать к своей юбке. Но разве она способна на это?

Княгиня вздохнула и замолчала, а тут и карета остановилась. Бабушка не сказала Мари ни единого слова о прошедшем бале, и, если бы не подслушанный монолог, девушка так и продолжала бы предаваться розовым мечтам, однако теперь все эти воздушные грезы словно наполнились плотью и кровью, словно ожили.

– Что с вами, мадемуазель? – спросила ее горничная Клара. – Вы не заболели? У вас холодные руки и горячий лоб. Вас бьет дрожь! Ложитесь скорее в постель, а я попрошу Франца согреть вам молока. Ах, я совершенно забыла, что Франца сегодня нет и завтра не будет, он женится на этой хитрюге Мюзетте…

– Франц женится на Мюзетте? – воскликнула Мари, выплывая из своей блаженной задумчивости. – На младшей горничной? Ничего себе! Такой представительный, важный мужчина…

– Важный! – фыркнула Клара. – Когда мужчина видит хорошенькую девушку, он теряет всякую важность. Так произошло и с Францем. Он забыл о ней, когда соблазнил Мюзеттту. Но это было мимолетное увлечение. Для него не впервой сбивать с пути истинного глупеньких горничных, он думал, ему все сойдет с рук и на сей раз, но вот беда – Мюзетта после того, как отдалась ему, спохватилась, набралась храбрости и пожаловалась Мадлен, своей крестной.

– Мадлен? Камеристке моей бабушки? Мадлен ее крестная? И что же было потом?

– Мадлен приказала позвать Франца и заявила: или он женится на Мюзетте, как и подобает поступить мужчине, который похитил невинность юной девицы, или обо всем будет доложено ее светлости княгине, и та выгонит его вон без рекомендаций. Если же Франц женится на Мюзетте, он получит за ней прекрасное приданое и сохранит место в доме княгини. Разумеется, Франц согласился. И сегодня все слуги гуляли на их свадьбе.

– Как интересно! Но ведь он не влюблен в Мюзетту!

– Какое отношение любовь имеет к супружеству, мадемуазель? – усмехнулась Клара. – Главное – брак, положение, а чувства… К тому же умная женщина всегда сумеет заставить мужа полюбить себя. В конце концов, деваться ему уже некуда. Ох, мадемуазель, я болтаю, болтаю, а ведь вам давно пора спать. Прошу меня простить, спокойной ночи.

И, схватив свечу, она выбежала из комнаты, а Мари решила, что Клара так спешит, потому что надеется успеть на свадебную пирушку. Впрочем, это ее мало интересовало. Она снова уплыла мыслями к минувшему балу и долго не могла уснуть, а когда наконец уснула, снилось ей все то же: набегающие и утихающие волны вальса, по которым она плыла вместе с Жюлем де Ламаром, красивейшим из мужчин, виденных ею. И утром Мари не могла отвязаться от этих мыслей и мечтаний, а потому, увидев его ни свет ни заря в дверях библиотеки, она сначала подумала, что видит сон наяву.

– Что вы на меня так смотрите, мадемуазель Мещерская? – произнес Жюль. – Удивляетесь, что вам не доложили о моем приходе? Но я прошел через сад, потому что не мог достучаться. Такое впечатление, что все ваши слуги еще спят мертвым сном. Прошу прощения: я нарушил ваше уединение, но мне хотелось убедиться, что девушка, с которой я вчера танцевал и о которой думал всю ночь, не призрак. Мечтал увидеть вас, снова держать в своих объятиях…

Отбросив легкий плащ, он шагнул к Мари и поднял ее с кресла.

«Что это? – подумала она. – Он хочет со мной танцевать? Здесь, сейчас? Но я не успела одеться, причесаться… на мне только пеньюар… какой ужас… хорошо, что бабушка еще не вставала и не видит, в каком виде я принимаю гостя! Она вечно бранит меня за то, что я по полдня хожу неодетая!»

Но объятие Жюля мало походило на танцевальное. Он стиснул Мари так, что она не могла шевельнуться, а в следующий миг его губы прижались к ее губам.

«Боже! Я целую мужчину? Меня целует мужчина? Меня целует Жюль! Я целую Жюля!»

И она словно бы лишилась чувств… Наверняка лишилась, потому что, когда очнулась, обнаружила, что вновь полулежит в кресле, а Жюль наклонился над ней и с интересом рассматривает ее обнаженную грудь. Ленты пеньюара были развязаны, ночная рубашка спущена с плеч.

– Что вы… что это… – пролепетала Мари.

– Любимая моя, – страстно воскликнул Жюль, – да вы еще прекраснее, чем мне казалось вчера! Клянусь, вы просто чудо! Именно о такой девушке я мечтал всю жизнь, я искал вас… думал, что никогда не найду, и вдруг… Почему я не художник? Я написал бы ваш портрет! Ваша грудь достойна кисти Греза, ваши ножки – кисти Фрагонара, а складки вашей рубашки привели бы в восторг самого Ватто, который обожал писать одеяния прекрасных дам и особенно всевозможные складки. Впрочем, Ватто, пожалуй, решил бы, что складок как раз маловато… – И он резко смял рубашку Мари, да так, что обнажились ее ноги и низ живота.

Мари взвизгнула.

– Тише, – пробормотал Жюль. – Вы же не хотите, чтобы нам помешали?

Его губы снова впились в покорные губы Мари. И в это время рука его проникла между ее ногами и начала гладить то место, которое почему-то называют стыдным. Но Мари не чувствовала стыда, стыд потонул в невероятном блаженстве, заполнившем ее тело.

– Жюль, Жюль, – стонала она, хватая его за руку и думая только о том, чтобы его пальцы не прекращали ласкать ее.

– Моя милая, – нежно шепнул Жюль, – вам это нравится? Но я бы хотел, чтобы вы разделили наслаждение со мной. А ну-ка, пустите меня.

Он опять поднял Мари с кресла и сам уселся туда. Повозился со своей одеждой и притянул девушку к себе на колени, но так, что она вынуждена была усесться верхом. Она засмущалась, заупрямилась…

«Да ведь он соблазняет меня! Хочет, чтобы я ему отдалась! Но как же быть? Если я его отвергну, он уйдет, а если я ему отдамся, он станет смотреть на меня как на доступную женщину. А впрочем, это неважно, ведь он непременно женится на мне. Клара говорила, что всякий мужчина, который похитит невинность девушки, должен на ней непременно жениться. Пусть делает, что хочет, я готова на все, лишь бы он стал моим мужем. Бабушка говорила, что я глупа, робка и нерешительна? Что таких мужчин, как Жюль, надо хватать обеими руками и держать? Ну так я сделаю это!»

И она кое-как взобралась Жюлю на колени, раздвинув ноги и обнимая его как можно крепче.

– Не смущайтесь, любовь моя, представьте, что вы собираетесь пуститься вскачь, ну! – Жюль с силой потянул ее вниз, Мари ахнула, опустилась на что-то твердое и испустила пронзительный вопль боли. Жюль успел зажать ей рот, и крик Мари словно ударился в его ладонь. И в то же мгновение он сам застонал, рванулся, впился губами в шею Мари…

Нежность и любовь переполняли ее, она поняла, что сейчас Жюль испытывает то самое наслаждение, о котором ей доводилось читать в романах, однако там никогда не описывалось, от каких именно действий мужчины это испытывают. Теперь Мари знала: от слияния тел, от странной позы, от быстрых движений и от боли, какую они причиняют девушкам.

Вдруг Жюль резким движением сдвинул ее со своих колен. Мари кое-как прикрылась пеньюаром, чувствуя, как теплая жидкость течет по ее ногам. Она торопливо обтерла ноги полами. Жюль поднялся, поправил одежду, накинул плащ, надел шляпу…

– Мне пора идти, любимая. Умоляю молчать о нашем свидании… Я сам расскажу всем, кому следует об этом знать.

Поцелуй… затем Жюль сильно сжал ее грудь – и исчез так же внезапно, как появился. Мари, честное слово, могла бы считать случившееся продолжением все того же блаженного сна, который начался еще вчера, когда бы не боль между ног и не распухшие от поцелуев губы.

Что было потом… ну, она не слишком-то любила вспоминать то, что было потом.

Вдруг открылась дверь, и вошла княгиня: как всегда, даже дома, она выглядела так, словно в любую минуту готова была отправиться на бал: полностью одета, причесана и напудрена.

– Что такое, Мари? – недовольно спросила она. – Сколько раз я говорила вам, чтобы вы не бродили до полудня неодетой! Немедленно… А это что такое?

Она с ужасом смотрела на пеньюар внучки. Мари опустила голову. В самом деле, что это? Что за красные пятна раскрасили бледно-розовый шелк?!

– У вас настали… ваши женские дни? – возмущенно вскричала княгиня. – И вы осмелились выйти в таком виде из комнаты? Да вы рехнулись! А куда смотрела Клара, хотела бы я знать?

Мари хотела сказать, что Клары она сегодня еще не видела, как дверь библиотеки распахнулась и на пороге появилась ее камеристка.

– Мадам, прошу простить… говорят, в доме был виконт де Ламар, но неужели вам не доложили об этом?

– Виконт де Ламар?! – переспросила княгиня Мещерская. – Но…

Клара посмотрела на Мари и всплеснула руками. Затем взгляд ее обратился на княгиню… А потом они оба посмотрела на Мари с выражением такого ужаса, что девушка не выдержала и рухнула без чувств в то самое кресло, где только что лишилась невинности.

Миновал не один день, прежде чем она пришла в себя. Потрясение оказалось слишком сильным. В беспамятстве она звала Жюля, говорила с ним, просила снова поцеловать ее, и таким образом то тайное, о котором княгиня и Клара могла лишь догадываться, стало явным.

Конечно, Мари была убеждена, что Жюль придет просить ее руки, но вскоре княгиня сообщила: виконт де Ламар спешно уехал в свое имение в Бургундии, чтобы спастись от страшного скандала. Оказывается, в Париже образовалось некое тайное общество «Долой девственниц!». Состояло оно из первейших развратников, представителей «золотой молодежи», а главенствовал над ним Жюль Фурнье, виконт де Ламар… Приятели собирались у дома девицы, намеченной в жертву, выбрав время, когда она могла находиться одна, и один из распутников должен был спешно соблазнить ее или изнасиловать, чтобы потом, выйдя из дома и добравшись до друзей, с гордостью показать им свои чресла, испачканное невинной кровью. Жюль де Ламар безусловно лидерствовал в этой «забаве», но ему пришлось скрыться, чтобы избежать шума, который грозила поднять княгиня Мещерская, если Жюль не женится на Мари. Но он предпочитал скандал браку и жениться не пожелал. А княгиня сочла за благо поспешно уехать из Парижа в Россию и увезти с собой Мари. В Петербурге девушку оставили на попечение двоюродной бабки, Елизаветы Александровны Барятинской, урожденной княжны Чернышевой, а княгиня Мещерская отправилась путешествовать по Европе, ожидая, пока утихнет в Париже воспоминание о том позоре, которым покрыла ее внучка.

Жилось Мари в доме Барятинских печально, тетка держала ее в черном теле и не уставала попрекать. Так прошел почти год, пока Вово Мещерский не пожалел бедную Мари и не замолвил за нее словечко перед императрицей, благоволившей к этому веселому и велеречивому приятелю своих сыновей. Она велела зачислить его протеже в штат фрейлин.

При дворе Мари мгновенно расцвела, словно диковинная иерихонская роза, которую она видела на выставке цветоводов в Париже. Сначала это было что-то вроде комочка засохших корешков, но стоило положить комочек в воду, как он начинал распускаться и зеленеть. То же произошло и с Мари. Она сама себя не узнавала. Откуда взялось в ней веселье, живость, склонность к легкой и забавной болтовне, к необременительному флирту и порой к серьезным и задушевным беседам, которые так любили великие князья и их друзья? Очень скоро Мари почувствовала себя в своей стихии. Она нравилась здесь всем, она знала это! В мужских глазах она ловила вспышки жадного внимания. Говорят, мужчины чувствуют грех, их влечет к нему. Не потому ли она считалась такой привлекательной?.. Ни одна живая душа, кроме Вово Мещерского, не знала о грехопадении Мари. А он был не так глуп, чтобы проболтаться об этом. Он ведь и сам был отъявленный грешник, скрывавший свои противоестественные наклонности.

Мари безумно нравилось дурачить всех этих невинных юношей и девиц, которым она нравилась, которые восхищались ею. Теперь она не упрекала и не винила Жюля, напротив, с восторгом вспоминала его, потому что он словно выпустил на волю дремавшие в ней тайные силы очарования и смелости. Но вместе с тем Жюль разбудил и беса похоти, который порою изнурял Мари так, что она готова была отдаться первому встречному мужчине. Нет, желательно все же, чтобы этот первый встречный являлся высокопоставленной персоной и смог вознести ее на подобающее ей положение в обществе!

Одно время голова у Мари от собственной привлекательности настолько закружилась, что она начала строить глазки цесаревичу, но в его глазах встречала лишь холод. Чудилось, он видит Мари с ее хитрыми потаенными расчетами насквозь! И вообще, в нем было что-то такое отстраненное… как бы неживое… что Мари даже трудно было притворяться влюбленной.

Вскоре наследник уехал за границу, и внимание Мари переключилось на великого князя Александра Николаевича. Этот был проще, доступнее, но предпочитал говорить по-русски, был помешан на русской литературе, которая казалась Мари невыносимо убогой и нудной, а особенно на стихах Лермонтова. Мари ненавидела их всей душой.

Не то что стихи Марселины Деборд-Вальмор, которые она никогда не забывала:

Когда его черты, как негасимый свет, Живая нежность озарила, Чтоб в сердце у меня оставить вечный след, – Он не любил, а я любила!

Князь Мещерский писал в дневнике:

После трехнедельного пребывания в Схевенингене наступила пора с ним расстаться. Цесаревичу предстояло уехать для продолжения своего путешествия, меня же ожидала поездка в Англию.

Тяжелым камнем лег мне на душу последний день моего пребывания в Схевенингене. Во-первых, я расстался с великим князем, видя, как за эти три недели здоровье его несомненно ухудшилось. Во-вторых, за три недели мы сблизились в этой простой обстановке, как никогда нельзя было бы сблизиться годами в обстановке петербургской: проявилась потребность ежедневной задушевной беседы. А в-третьих, – и это было самое мучительное впечатление, – на душе осталось воспоминание нашего последнего вечера, нашей последней беседы перед разлукою.

Как всегда, вечером мы вышли гулять. Вечер был холодный, и море шумело страшно и уныло. Мы беседовали с цесаревичем более часа, и каждое его слово звучит в душе невыразимою болью. Несомненно, что в нем скрыта какая-то болезнь, которую доктора не видят. Он ее чувствует, но не показывает свои страдания.

Никогда так нежно и ласково не говорил со мною цесаревич:

– Вы не поверите, как я вам благодарен за то, что вы приехали с нами скучать в такое захолустье.

А когда я сказал, что благодарить ему меня не за что, ибо я ничего не испытал, кроме приятного для души, то цесаревич сказал мне:

– Если бы вы могли знать, что у меня делается на душе, вы бы поняли мою благодарность. Мне становилось легче, когда я с вами говорил откровенно.

Взволнованный этими словами, я спросил цесаревича, что он испытывает, чем страдает. На это он мне ответил:

– Трудно передать. Бывают минуты, когда гложет, не знаешь, куда деваться, выступает холодный пот, бред какой-то начинается в голове, и когда это проходит, является предчувствие смерти…

– Отчего же вы ничего не говорите доктору? Ведь тут есть хорошие доктора.

– Они скажут, что это нервы, действие морских купаний.

– Так позвольте, я поговорю с Шестовым.

– Нет, ни в каком случае. Ваш долг быть конфидентом только моей души… Может, это все и пройдет, и я опять молодцом стану… Одно мне тяжело в такие минуты – быть без Саши; его чистая и спокойная душа так на меня хорошо действует.

Я совершенно невольно стал ободрять цесаревича теми мыслями, которые мне приходили в голову, приписывая это мрачное настроение просто действию моря, тем более что и сам его испытывал.

– Может быть, и так, – произнес цесаревич. – Как воет ветер… Словно какие-то зловещие существа поют хором. Я слышал местные легенды: это поют русалки, которые давно не топили ни одного корабля. Вероятно, их голоса меня гнетут, но все-таки я ощущаю что-то нехорошее. Не браните меня за это: я говорю, что чувствую… А теперь поговорим о другом: у меня есть в Англии поручения…

Беседа стала как будто веселой. О боже, как в душе было далеко от веселья и как томительны были эти последние четверть часа прогулки, когда приходилось говорить об одном, а думать о другом.

Подойдя к дому, цесаревич остановился, протянул мне руку и крепко пожал ее.

– Все-таки, – сказал он, – спасибо вам за дружбу, за Схевенингенское свидание.

Какую мучительную ночь привелось провести, думая все о том же. И ветер так зловеще выл. Может, и правда пели русалки, мечтающие о загубленных душах моряков. Отчего-то я вспомнил ту девушку, которая погибла…

Утром мы собирались к первому завтраку. Все веселые. На прощание цесаревич еще раз выказал мне прекрасную деликатность своей души. По поводу разговоров о цели моей поездки изучить в городах полицию граф Строганов страшно на меня напустился за то, что я прежде всего не забочусь о своем образовании путем изучения шедевров, чуть ли не назвал меня варваром и т. д.

Затем пришлось прощаться. Скверная была минута. Расставаясь, цесаревич мне назначил приехать к нему в Дармштадт после его поездки в Данию.

Днем я уехал в Брюссель.

Дорогою, один в вагоне, я отдался размышлениям и воспоминаниям. Тогда я ничего не понимал в состоянии цесаревича: меня давили болезненные впечатления от предчувствия, что он нездоров и состояние его должно внушить тревогу; воспоминание о его душе, все это было тревожно, мучительно, но в то же время неясно, неопределенно, а потому мысль о грозящей опасности для его жизни не заходила в душу. Я именно думал, что это нервное действие воздуха, и предавался надежде, что, когда завершится его пребывание на берегу моря, цесаревич поправится.

– Нет, я не могу в это поверить! – Анхен фон Флутч смахнула слезы, которые так и лились из глаз, и с ужасом уставилась на кузена. – Какой кошмар!

– Да перестань, Анхен, – буркнул Адольф-Людвиг, откидываясь в кресле и уныло разглядывая стоптанные каблуки своих сапог. – Ну, велика беда! Не стоит так убиваться. Найдешь другую камеристку.

– Камеристку?! – сквозь рыдания вскричала Анхен. – Да она была мне как сестра! У меня не было лучшей подруги с тех пор, как я ее увидела! Не было человека ближе! И ты говоришь – не стоит убиваться?!

– Ну что делать, все мы когда-нибудь умрем, – пожал плечами Адольф-Людвиг. – Она сделала это первой. Жаль, что мы так ничего и не узнаем о планах русского принца. Получается, я зря послал ее в Схевенинген.

– Ты зря послал ее на смерть! – отчаянно закричала Анхен.

– Хватит орать! Неужели ты не помнишь? Она сама вызвалась помочь мне и проследить за русским принцем. И я отправил ее к Вильгельму Оранскому, который как раз собирался в Схевенинген, где находился принц. И если она по глупости утонула…

– По глупости? – ахнула Анхен. – Да ведь ходили слухи, что она утопилась!

– Ну вот, – развел руками Адольф-Людвиг. – Она утопилась. Сама. Она этого хотела!

– Но почему, почему она утопилась? – не успокаивалась Анхен.

– Да не знаю я! – раздраженно воскликнул Адольф-Людвиг. – И принц Оранский в своем письме написал, что он тоже не знает ничего.

– С ней там что-то произошло, – сокрушенно прошептала Анхен. – Я слышала о забавах принца Оранского. Может, она подверглась насилию, была обесчещена и не перенесла позора?

– Чепуха, – возразил Адольф-Людвиг. – Думаешь, твоя Флора была невинной девицей?

– Конечно!

– Да брось, я могу держать пари, что она давно утратила девственность. Поверь моему опыту: невинные девушки выглядят и говорят совсем иначе. Вот я, например, совершенно уверен, что мой приятель барон фон дер Шталле до сих пор не дал воли своей страсти к тебе. У тебя такой же глуповато-невинный вид, как и пять лет назад, когда я впервые тебя увидел. А твоя Флора была совсем другая…

– Да? – растерянно протянула Анхен. – Но мы постоянно находились вместе, моя матушка следила за ней так же, как за мной…

– Да брось, – дружелюбно махнул рукой Адольф-Людвиг. – Нехитрое дело – быстренько бросить палку и сделать из девицы женщину.

– Что ты говоришь?! – взвизгнула оскорбленная до глубины души Анхен.

– Да ничего особенного, – зевнул Адольф-Людвиг. – Перестань лить слезы, вот и все. Было бы по кому! Какая-то русская деревенская девка, ты ей слишком много позволяла, вот из нее и получилась потаскуха и истеричка, которая даже поручения моего выполнить не могла.

– Твоего поручения? – с ненавистью процедила сквозь зубы Анхен. – Ты хотел, чтобы она шпионила за русским принцем? Чтобы она выяснила его намерения относительно женитьбы на датской принцессе, о которой ты мечтаешь? И что теперь, когда нет Флоры? Кого из нас ты теперь попросишь разведать его планы? Вот я что тебе скажу: ни я, ни моя матушка не станем больше тебе помогать! И я буду счастлива, если русский наследник женится на этой Дагмар. Может, он будет с ней добр и сделает ее счастливой. А ты не умеешь быть добрым, не способен дать женщине счастья. Если ты не жалеешь даже мертвых, то не пожалеешь и живых.

– Кругом одни истерички, – раздраженно буркнул Адольф-Людвиг, вскочил с кресла и бросился вон из залы.

Анхен закрыла лицо руками и заплакала, не сдерживая себя. Смерть Флоры стала для нее большим горем. Зачем, зачем она поехала в Схевенинген? И Анхен, и баронесса пытались отговорить ее, но она твердила, будто хочет помочь Адольфу-Людвигу. Право, можно было подумать, что она вдруг отчаянно влюбилась в скандального претендента на баденский трон, однако Анхен отлично знала, что это не так. Она подозревала тайну сердца своей подруги… Однажды Анхен нашла под подушкой Флоры потертый литографированный портрет русского наследника… И когда Анхен принялась расспрашивать Флору о том, что это значит, та начала плакать, и слезы ее были так горьки, что Анхен отступила. Так и не узнала, почему Флора хранила под подушкой портрет цесаревича Николая. Вероятно, она вовсе не из преданности Адольфу-Людвигу решилась проследить за царевичем в Схевенингене. Что, если она не одолела искушения увидеть человека, которого любила?

Нет, этого не может быть, подумала Анхен. Ну с чего бы Флоре влюбиться в царевича Николая? Она и не видела его никогда в жизни, вот разве что позапрошлым летом, когда они все вместе ездили к дядюшке Анхен, курскому губернатору, и Флора была среди тех девушек, которые преподносили цветы наследнику престола. Ну и что? Это же мимолетная встреча…

Нет, печально покачала головой Анхен, она никогда ничего не узнает. Ни о любви Флоры, ни о тайне ее смерти. Никогда…

И она продолжала плакать, усевшись в то кресло, где недавно сидел Адольф-Людвиг. Наконец огонь в камине погас, догорели свечи, в комнате стало сумрачно. В окна бил дождь, налетевший откуда-то с севера, с тех морей, где окончила свою жизнь Флора. Анхен, всхлипывая, поднялась с кресла и подошла к окну. Дождевые потоки лились по стеклу, словно потоки слез. Она прильнула щекой к холодному, словно бы мертвому стеклу.

– Флора, – прошептала она. – Прощай, Флора…

Порыв ветра сотряс оконные рамы, пригнул к земле деревья, окружающие замок, взбунтовал волны Рейна, разметал тучи – и на миг слабый лунный луч проглянул в небесах, будто чей-то прощальный взгляд. А потом снова началась буря.

Девушка стояла на ступеньках и смотрела на приближающуюся карету. Рядом стоял король Кристиан. Этот день в конце августа выдался теплым, обычно в Дании в эту пору ветрено, холодно, и король был в одном мундире и треуголке, а девушка – в простом, легком белом платье с черным передником. Прическа тоже простая: тяжелая темная коса уложена в сетку.

Первым из кареты вышел граф Строганов, отвесил поклон, но девушка на него даже не взглянула, а продолжала смотреть на карету.

Но вот появился Никса – и лицо ее засияло такой счастливой улыбкой, что он не мог не улыбнуться в ответ. И несколько мгновений так и стоял, одной ногой на подножке, чуть пригнувшись, исподлобья глядя на датскую принцессу и блаженно улыбаясь.

«Это ты, – словно прошептал кто-то у него в голове. – Ты спасла мне жизнь, когда я полумертвый лежал на берегу моря».

Это была строка из «Русалочки», которую Никса часто читал в последнее время. Неудивительно, что именно эти слова вдруг всплыли в его сознании. Та постыдная ночь в Kurhaus произвела на него сильное впечатление, очистив плоть от томительных воспоминаний и тоски по русалке. А теперь принцессе Дагмар – он знал, он чувствовал это! – предстоит вылечить его душу, спасти его окончательно. Какая чудесная сказка, как гениально Андерсен рассудил: принцесса, живая и теплая, непременно должна одержать верх над призраком, посланницей потусторонних сил.

Эта мысль мгновенно промелькнула в голове, и Никса вышел наконец из кареты со счастливой улыбкой. Со стороны казалось, будто они с Дагмар отражают друг друга, потому что на их лицах сияло одинаковое выражение. И люди опытные сразу поняли, что присутствуют при рождении любви с первого взгляда.

Нет… Никса точно знал, что полюбил Дагмар гораздо раньше, чем посмотрел на нее, прежде, чем разглядел, что у нее карие глаза с необыкновенным выражением ласки и кротости, но вместе с тем очень проницательные, что она выглядит моложе своих семнадцати лет, маленького роста, необычайно грациозна и пропорционально сложена.

– Ваше высочество, – пробормотал Никса, едва сдерживая желание сказать: «Я вас люблю».

– Ваше высочество… – выдохнула в ответ принцесса, удивляясь, как ей удалось сдержаться и не воскликнуть: «Я люблю вас!»

– Мою дорогую дочь мы все зовем Минни, – сказал король, словно был самым обыкновенным человеком и это был не международный визит, а он встретился с Никсой – тоже самым обыкновенным человеком – где-нибудь в городском парке, после чего решил представить ему свою дочь… Хорошенькую и умненькую девушку, не более.

– Если позволите, я буду звать вас Дагмар, – произнес Никса, и Минни тотчас подумала, что только на это имя ей хочется отзываться. Минни – это для семьи, а Дагмар – для единственного человека на свете, которому она предназначена и который предназначен ей.

Итак, между ними все было сказано, хоть и не высказано, с самой первой минуты встречи, и только хорошее воспитание – суровое, очень суровое воспитание, которое проходили отпрыски королевских и царских семей, – помогало им выдержать все, что было предусмотрено протоколом. Все эти торжественные обеды (одно утешение, что Никса и Дагмар всегда сидели рядом), прогулки и поездки по королевским замкам (одно утешение, что в это время Никса больше узнавал о Дагмар, о том, что она любит скульптуры Торвальдсена, музыку Моцарта, цветы, сладости, собачек, а главное, свою семью) – все это стало как бы ступеньками, по которым они терпеливо поднимались, чтобы наконец добраться до некоей вершины. На ней уже надо было принимать решение и говорить те самые слова, которые обжигали им губы, когда они смотрели друг на друга.

Никса готов был сделать предложение хоть сейчас, но сначала нужно было сообщить родителям, что он хочет жениться на Дагмар, и получить их формальное согласие. Он спешно уехал в Дармштадт, где находилась вся императорская семья, явившаяся на маневры прусских войск. Конечно, радостное, безусловное согласие императора и императрицы Никса получил, но должен был какое-то время оставаться на маневрах вместо того, чтобы вернуться в Данию.

Он томился. Впервые присутствие любимой, родной семьи казалось ему необыкновенно скучным. Даже беседы с Сашей не казались столь интересными и задушевными, как раньше. Никса чувствовал напряжение брата. Возможно, оно исчезло бы, если бы Никса подробно рассказал о своей любви, но он не считал себя вправе говорить об этом, пока не получит согласия Дагмар. А Саша, видимо, думал, что Никса скрытничает…

Вообще, все представлялось Никсе каким-то не таким. Брат Алексей едва обращал на него внимание: он был занят флиртом с прелестной голубоглазой Сашенькой Жуковской, фрейлиной императрицы и дочерью знаменитого поэта. Странно, но родители не обращали на это ни малейшего внимания. Наверное, подумал Никса, они понимают, что это неважно, это именно флирт, а не любовь. Подлинной может быть только любовь, которая должна завершиться браком, как у нас с Дагмар.

«А брата Алешу и Жуковскую просто влечет друг к другу плотски, как меня влекло к русалке», – размышлял Никса и поспешно отгонял от себя эти мысли. Неприятно было вспоминать свое телесное безумие, зависимость от русалки, буйное излечение от этого… но теперь все кончено, теперь все в нем – от мыслей до плотских желаний – будет принадлежать Дагмар, его будущей жене. Он видел, что отец и мать не могут не замечать явной влюбленности Алексея в Сашеньку, но они не делали ничего, чтобы помешать им. А может, они делали это нарочно? Чтобы Алексей, обладавший буйным темпераментом, преодолел тот искус, от которого так долго отказывался он, Никса. Зря отказывался… Живое – живым, а мечты о призраках могут и тебя самого увести к призракам!

Дагмар – это жизнь и счастье. Ужасно хотелось скорее вернуться к ней. Но каждое утро приходилось ездить на маневры. С пяти утра и до шести вечера Никса должен был находиться в седле, следуя за императором. И проклятые боли в спине, от которых он совсем отвык во время пребывания в Дании, возобновились.

– Что за ерунда? – воскликнул император, когда ему об этом доложили. – Погода хороша, и ревматизм не может ухудшиться. Никса нежится, бабится и трусит. Как всегда!

Сын молча снес незаслуженное оскорбление отца. Самым счастливым днем для него теперь будет тот, когда он со свитой отправится на императорской яхте из Киля в Копенгаген.

– Ваше высочество, вы еще не спите? Принести вам горячего молока? – Мадемуазель Эмма Д’Эскаль, камеристка Минни, осторожно приоткрыла дверь спальни.

– Что-о? – сонно произнесла Минни, зажмурившись от сияния ее свечи. – Я сплю.

– О, простите, простите, – засуетилась камеристка. – Мне послышалось… Спокойной ночи, ваше высочество.

Дверь закрылась. Минни приподнялась на локте и откинула одеяло. Ее сестра Тира, тоже в ночной рубашке, вынырнула из пуховиков и тихонько засмеялась:

– У Д’Эскаль слух, как у пугливого кролика. Нам лучше пока помолчать. Вряд ли она отправилась спать.

– Я не могу молчать! – страстно воскликнула Минни. – Давай вместе залезем под одеяло, и я буду рассказывать.

– Давай, – согласилась Тира и снова натянула одеяло на голову.

– В общем, мы остановились на том, что я готова поменять религию. Перейти в православие.

– А я спросила, как такое возможно! – воскликнула Тира и тотчас зажала себе рот. – Ведь это вера нашей семьи, нашей страны…

– Но ведь сказано в Писании: оставь мать свою и отца своего и прилепись к нему, к мужу, – возразила Минни, и ее голос задрожал от сдерживаемых слез. – Это непременное условие брака. Точно так же меняли веру все русские императрицы. Если бы они отказались, брак не состоялся бы.

– Ты очень хочешь стать императрицей? – вкрадчиво спросила Тира.

– А что в этом дурного? Да, я хочу стать императрицей великой России. Но только потому, что влюблена в Никсу. Если бы на его месте был ужасный, отвратительный Адольф-Людвиг, я ни за что не согласилась бы! Никакое величие государства, которым ты будешь управлять, не искупит тех несчастий, какие нахлынут в браке без любви. Неужели ты думаешь, что мною владеет лишь честолюбие?

– Нет, я верю, что ты влюблена. Но… ты влюбилась так сразу!

– А ты не сразу? – лукаво пробормотала Минни.

– Откуда ты знаешь?

– Видела, как ты смотришь на Марчера, этого лейтенанта кавалерии.

– Марчер очень красивый, правда? Вот бы выйти за него замуж!

– Чем скорее ты забудешь об этих глупостях, тем будет лучше, – серьезно проговорила Минни. – Ты совсем девочка, тебе едва исполнилось тринадцать.

– «Ей нет еще четырнадцати лет». Помнишь? А Джульетта уже была влюблена в Ромео! – запальчиво возразила Тира.

– Ну, если уж дело дошло до Шекспира, вспомни и эти строки: «Пускай пройдет еще два пышных лета, тогда женою может стать Джульетта!»

– Ну я же не говорю, что выйти замуж непременно сейчас… – начала юлить Тира. – Когда-нибудь потом.

– Перестань, не мечтай о Марчере. Ты королевского рода, твоя судьба – принц, герцог, а может даже, и король.

– Жаль, что Марчер – не принц и не герцог. Жаль, что я королевского рода, – всхлипнула сестра. – Ладно, о чем мы говорим? При чем тут я? Расскажи, что было у вас, когда отец объявил о помолвке?

– Ты же знаешь, что был торжественный обед, нас все поздравляли…

– Конечно, знаю, я ведь тоже там была, – хихикнула Тира, мгновенно переходя от слез к веселью. – А что произошло, когда вы пошли в сад?

– Мы погуляли, поговорили, – пробормотала Минни.

– Целовались? Признавайся, вы целовались?

– Да. Не стану скрывать. Что в этом такого? Мы теперь жених и невеста. Мы будем мужем и женой, мы вообще будем…

– Да, спать в одной постели, я знаю, – заявила Тира. – А почему муж и жена спят в одной постели, ты не знаешь?

– Наверное, чтобы удобнее было целоваться, – рассудительно проговорила Минни, которая и сама не слишком-то разбиралась в данном вопросе. – Вообще-то надо об этом у кого-нибудь спросить. Например, написать Аликс, пусть расскажет.

– Аликс! – фыркнула Тира. – Когда еще придет ответ из Лондона! Нужно спросить у… да хоть у мадемуазель Д’Эскаль. Правда, она старая дева, никогда не была замужем и ничего не знает о мужчинах.

– Премного благодарна вам, ваше высочество, за столь высокую оценку моих знаний! – раздался ядовитый голос, прозвучавший, словно гром небесный, и сестры, сбросив одеяло, увидели стоявшую над постелью Эмму Д’Эскаль. Губы у нее были гневно поджаты, лоб нахмурен, а в руке она держала подсвечник. – Извольте немедленно отправиться в постель, мадемуазель Тира, ваше высочество! Что за безобразие? Будьте уверены: я обо всем расскажу королеве, вашей матушке!

– Как хорошо, что ты пришла, Эмма! – обрадовалась Минни. – Садись сюда, – она похлопала по постели, – посвети нам. Я как раз хотела показать Тире одно письмо… Давайте почитаем его вместе. Сегодня Никса написал его своему отцу-императору, и показал мне, и позволил списать. Садитесь скорее, Тира, Эмма, слушайте!

Мадемуазель Д’Эскаль не могла противиться приглашению принцессы и собственному любопытству и села на постель, держа свечу повыше, чтобы лучше было видно. Рядом примостилась Минни и, выхватив из-под подушки смятый листок, с чувством принялась читать:

Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были так счастливы. Горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки, и как легко было потом. От души я помолился и просил у Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставит.

– Какое восхитительное, какое прелестное письмо! – умиленно воскликнула мадемуазель Д’Эскаль. – Как мило с вашей стороны, ваше высочество, что вы удостоили меня чести прочитать его!

– «Dagmar была такая душка!» – протянула Тира. – Я теперь буду звать тебя душкой, хорошо? – И она закатилась смехом. – Душкой Дагмар!

– Перестаньте, Тира! – одернула мадемуазель Д’Эскаль, приступ умиления которой уже миновал. – Теперь вы, Минни, должны написать письмо его величеству императору, своему будущему отцу.

– А я его уже написала, – похвасталась та. – И даже вложила в конверт, в котором посылал свое письмо Никса. Но я могу прочитать вам черновик, хотите?

Единодушное «да» было ей ответом, и Минни выудила из-под подушки еще один листок, столь же измятый, как первый, и принялась читать:

Мои любимые родители! Разрешите мне добавить эти несколько строчек к письму Вашего дорогого сына, моего любимого Никсы, чтобы выразить счастье, которое я испытываю в этот момент оттого, что чувствую себя связанной с Вами столь дорогими для меня узами. Пусть Бог своей добротой поможет мне сделать его таким же счастливым, чего я сама желаю от всего сердца. Подарите и мне немного той любви, которую Вы испытываете к сыну, и Вы сделаете меня тоже счастливой. Преданная Вам Дагмар.

– Прекрасное письмо, – серьезно сказала Тира.

Эмма Д’Эскаль всхлипнула:

– Ах, как трогательно, душевно, сердечно! – И тут же, не переводя духа, сурово вскричала: – А теперь, ваше высочество, мадемуазель Тира, немедленно отправляйтесь в постель, а вы сейчас же засыпайте, Минни, или, клянусь, я немедленно отправлюсь к вашей матушке, ее величеству, и доложу о том, что вытворяют будущая русская императрица и ее сестра!

– Нет, господа, воля ваша, а я не могу! Решительно не могу!

Мари Мещерская, по своему обыкновению грассируя и произнося в нос «н» и «м», попыталась соскочить с помоста, на который ее только что поставили. Мари была в белой тоге, глаза у нее по роли должны были быть завязаны, однако она сдвинула повязку на лоб и высоко подобрала тогу, чтобы не споткнуться. И все же покачнулась, принялась беспомощно хвататься за воздух свободной рукой…

– Осторожнее! – крикнул Саша и бросился к ней.

Молодой граф Сергей Шереметев, друг детства великого князя, ныне корнет Кавалергардского полка, поспел раньше и принял Мари на руки прежде, чем она свалилась с помоста. Илларион Воронцов-Дашков, ближайший друг Саши, чуть нахмурился и качнул головой. Мари немедленно приняла испуганный вид, с тревогой оглянулась на великого князя, но Шереметев поспешно поставил ее на ноги и угрюмо произнес:

– Надо вам быть осторожнее, Мария Элимовна.

Исподтишка он заметил выражение обиды, скользнувшее по открытому лицу Александра Александровича, который никогда не умел скрывать своих чувств. Шереметев и Воронцов-Дашков обменялись взглядами.

«Жаль, что нет Вово, – подумал Шереметев. – Он хоть и пакостник, но умный, мог бы приструнить свою кузину, которая не в меру разошлась. Скажи я что-то Саше, он и слушать не станет, а если я одерну Мещерскую наедине, она на меня ему же и нажалуется. И вдобавок Саша ревнует, это видно. Хоть бы кто императрице доложил, что ли, чтобы она приструнила Сашу… Впрочем, ей хватает и без него хлопот. Оба сына за фрейлиной приударяют, а старший все хворает да никак не вылечится».

– Отчего же вы, Мария Элимовна, не можете изобразить Немезиду? – с ноткой обиды спросил граф Фредро.

Этот талантливый и веселый поэт являлся автором небольших и очень милых пьесок, которые оживляли жизнь молодежи при дворе. На сей раз он устроил живую картину, имевшую цель изобразить юстицию.

Марию Элимовну посадили на возвышенное сиденье в роли Немезиды, а стоять перед ней в роли коленопреклоненного подсудимого должен был великий князь Александр. Роль палача с секирой предстояло исполнять великому князю Николаю Николаевичу, брату императора. Никто не смущался распределением ролей – в том числе и Мария Элимовна – до самой последней минуты, когда следовало приготовиться к представлению. И вдруг Немезида взбунтовалась.

Мария Элимовна молчала, только исподтишка бросала на Сашу выразительные взгляды, в которых верноподданническое чувство было слегка разбавлено девичьей стыдливостью и – весьма основательно – недевичьим кокетством.

Шереметев и Илларион Воронцов-Дашков переглянулись. Их лица были непроницаемы, однако в душе они оба были смущены такой вызывающей откровенностью мадемуазель Мещерской.

Смутились все, даже Сашенька Жуковская, лучшая подруга Марии Элимовны и соседка по комнате. Она давно собиралась сказать Мари, что не следует так явно обольщать великого князя, однако у Сашеньки у самой было рыльце в пушку, и ни в коем случае не хотелось ссориться с подругой. Мари всегда любезно исчезала из их общей комнаты, стоило в ней появиться великому князю Алексею.

– Ну вот! – в отчаянии воскликнул Фредро. – Вы сломали весь мой замысел, мадемуазель Мещерская. Картина не готова, а зрители ждут!

– Что же мне делать? – пролепетала она, с самым беспомощным выражением глядя на великого князя. В ее синих глазах блеснули слезинки, носик чуть покраснел…

Это было душераздирающее зрелище для Саши!

– Вы не должны смущаться, Мария Элимовна, – произнес он наконец, преодолев приступ неприязни к Шереметеву, который не меньше минуты обнимал девушку и держал ее на руках. Причины этой неприязни Саша понять не мог, но, стараясь быть справедливым, начал упрекать не Шереметева, а себя, что был таким копушей и не успел подхватить падающую Марию Элимовну. – Немезида стоит над всеми нами, подчиненными закону, как Божье правосудие над смертными, и очень хорошо, что в роли подсудимого именно я: это должно показать, что перед законом все равны, даже родившиеся в императорской семье.

Мари с трудом удержалась от ехидного фырканья. Все равны, как же, как же! Конечно, великий князь по своему простодушию говорил от души, но поверит в его слова только дурак. А мадемуазель Мещерская дурой не была. Она уже поняла, что в этой жизни может рассчитывать только на себя и на свое умение очаровывать мужчин. Разумеется, все ее игры – сначала с наследником, а теперь с великим князем – не могли привести ни к чему толковому: ну, стала бы она фавориткой, однако на фаворитках не женятся. И все же роль фаворитки наследника, а потом и императора открывала перед умной женщиной много возможностей…

Правда, наследник, видимо, потерян навсегда. Он помолвлен с датской принцессой и, по слухам, сильно влюблен в нее. А если вспомнить, что он и прежде был весьма холоден с Марией Элимовной, вряд ли стоит терять время и ждать, пока молодая жена наскучит ему и цесаревич начнет обращать внимание на дворцовый фрейлинский цветник. Великий князь Александр… Вот если бы Мари была влюблена в него так же безумно, как Сашенька Жуковская влюблена в его брата Алексея, может, и следовало бы полететь на этот огонек, подобно бабочке, которая стремится опалить свои крылышки. Но Мари их один раз уже опалила, с нее довольно. Та боль и те страдания наделили ее огромной ценностью – опытом. Теперь она станет играть только наверняка и не с огнем. Те, кто сейчас неприязненно косится на нее, считают, будто она ловит великого князя, но они изумились бы, узнав, что таким образом Мари всего лишь пытается укрепить свое положение при дворе – и сейчас, и в будущем. Связь с увальнем, великим князем, ее не интересует. С той минуты, как она подслушала рассказ кузена Вово о его дружбе с одним из богатейших женихов империи, все ее мысли устремились к Павлу Демидову. К сожалению, Вово уехал за границу, а то Мари уже начала бы прокладывать пути к тому, кого хотела видеть своим мужем. Какая жалость, что пока неизвестно, когда вернется Вово и можно будет что-нибудь разузнать о Демидове! Ничего не остается, кроме как кокетничать с великим князем Александром.

– Прошу вас вернуться на свой трон, Немезида, и доиграть роль до конца, – ласково сказал Саша, подавая руку Мари и помогая ей взойти на возвышение. – Прошу вас, садитесь и не заставляйте зрителей ждать.

– Простите, господа, – с милым смущением пробормотала княжна Мещерская, как-то умудряясь всех оглядеть – и в то же время не сводить взора с великого князя. – Я вижу, мне придется покориться.

– Конечно, покоритесь, – кивнул Саша. – А мы покоримся вам.

Дверь открылась, и на пороге появилась Екатерина Федоровна Тизенгаузен, гофмейстерина императрицы. Она увидела, что великий князь Александр Александрович держит за руку княжну Мещерскую и смотрит на нее с обожанием.

Екатерина Федоровна была некогда невероятно хороша собой. Она была урожденная Бибикова, вернее, Байбекова, а значит, имела в чертах нечто восточное. В былые времена она дружила с императрицей Александрой Федоровной и приходилась ей некоторым образом если не родственницей, то свойственницей. Все знали (хотя об этом говорить считалось бестактным), что у нее был внебрачный сын от прусского короля Фридриха-Вильгельма-Людвига, отца бывшей принцессы Шарлотты, затем императрицы Александры Федоровны, и мальчика воспитывала мать Екатерины Тизенгаузен, Хитрово. Названный Феликсом, то есть счастливчиком, он носил данную императором Николаем Павловичем фамилию Эльстон и был так же окружен почестями при дворе, как и его мать, которая, впрочем, имела прозвище «няня Тизенгаузен» и считала своим долгом присматривать за царскими детьми.

Екатерина Федоровна была всевидяща, как Аргус. Таково было ее тайное прозвище при дворе, тем паче забавное, что в молодости на одном из придворных карнавалов она появилась в костюме Циклопа, и сам Пушкин сочинил для нее стихотворное обращение к императорской чете:

Язык и ум теряя разом, Гляжу на вас единым глазом: Единый глаз в главе моей. Когда б судьбы того хотели, Когда б имел я сто очей, То все бы сто на вас глядели.

Рассказывали, что стихотворение и костюм имели большой успех. Но теперь казалось, будто Екатерина Федоровна воистину обрела «сто очей», потому что при дворе и вне его не свершалось ничего, что ускользнуло бы от ее внимания. Она знала об отношениях великого князя Алексея и Сашеньки Жуковской, но к этой связи как к необходимому злу, то есть снисходительно, относилась сама императрица, а значит, Екатерина Федоровна тоже охотно закрывала глаза на очевидности. Великий князь Алексей Александрович уродился непохожим на своих сдержанных старших братьев, скорее напоминая отца-императора в юные годы. Его тянуло ко всем особам женского пола, которые появлялись в поле его зрения, и родители решили: пусть лучше преждевременно созревший юноша сосредоточит свои вожделения на одной фрейлине, чем прослывет бабником. Те же соображения руководили в свое время государем Николаем Павловичем, когда он недвусмысленно свел цесаревича с Мари Трубецкой.

Однако великий князь Александр Александрович был совсем другим, чем его младший брат. И увидеть его сейчас глядящим снизу вверх на хорошенькую Мещерскую… глядящим с таким странным, непонятным выражением, будто она императорская дочь, а он какой-нибудь там лакей…

Екатерина Федоровна поджала губы. Ей не понравилось то, что она заметила. Вообще следовало немедленно доложить об этом императрице, а возможно, даже и императору, но императрица находилась в Ницце, рядом со старшим сыном, а главное, сейчас был неподходящий для этого момент.

– Ваше высочество, – спокойно произнесла она. – Ваш отец желал бы вас немедленно видеть. Он ждет вас у себя.

– Как? – воскликнул граф Федро. – А наше представление? Разве императрица не хочет посмотреть его?

– Ее величество получила письмо из Ниццы, – сказала госпожа Тизенгаузен, стараясь, чтобы ее голос не дрогнул.

– От моего брата? – спросил Саша, неохотно отворачиваясь от Марии Элимовны.

– Д-да, – с запинкой ответила Екатерина Федоровна. – Прошу вас, Александр.

Саша быстро поклонился присутствующим и направился к двери.

– Ну господа-а, ну что это такое, ну господа-а, – протянул граф Федро.

Саша сердито стиснул зубы. Он не хотел уходить. Письмо от Никсы? Опять что-нибудь про Дагмар, про то, какая она душка?

Сначала Никса писал о невесте только родителям, до Саши доходили лишь слухи: помолвка состоялась, две недели жених и невеста не расставались, потом Никса уехал на юг Франции для поправления здоровья, Аничков дворец начали ремонтировать и заново меблировать для молодоженов, в Исаакиевском соборе совершили молебен во здравие цесаревича и его невесты, отец называет эту принцессу не иначе как «наша дочь». А Саша не получал от Никсы ни строчки… В душе копилась обида. И он страшно ревновал брата к этой неизвестной девушке.

Наконец пришло письмо. Саша помнил его наизусть.

Я счастлив вполне. Благодарю Бога за ниспосланное мне счастье. Если бы ты знал, как хорошо быть влюбленным и знать, что тебя любят тоже. Грустно быть так далеко в разлуке с моей милой Минни, моей душкой, маленькой невестой. Если бы ты ее увидел и узнал, то, верно, полюбил бы, как сестру. Я ношу медальон с ее портретом и локоном ее темных волос. Мы часто друг другу пишем, я вижу ее во сне. Как мы горячо целовались, прощаясь! До сих пор иногда чудятся эти поцелуи любви! Хорошо было тогда, скучно теперь, вдали от милой подруги. Желаю тебе от души так же любить и быть любимым.

Саша помнил два своих первых чувства после прочтения этого письма. Первое – тоска: «Теперь Никса меня окончательно забудет. У него только Дагмар на уме. Конечно, это очень натурально…» А потом он рассердился. Саша не верил ни единому слову в этом письме. Династический брак – брак по расчету. Не сам Никса выбрал эту Дагмар, или Минни, – ему ее навязали. Он не мог ее полюбить! Они не знали друг друга, просто обрадовались, что он хорош собой и что она хороша, хоть в этом повезло, – ну и приняли обычное влечение, какое испытывают молодые люди, за любовь. Они выросли в разных странах, они – два разных мира, как может вспыхнуть между ними любовь?

Саша вдруг вспомнил, что они уже говорили о чем-то подобном с Никсой, и тот привел в пример их отца с матерью. Мол, уж более разных людей невозможно отыскать, они тоже принадлежали к разным мирам, были далеки друг от друга и по воспитанию, и по возрасту, а ведь полюбили друг друга с первого взгляда, и более любящей пары трудно представить.

Никса высказал все это горячо и искренне, но Саша промолчал, даже спорить не стал, пораженный. Это все ложь. Ну и зачем Никса лжет себе и другим?

Разве он не знает, что любовь между отцом и матушкой давно осталась только семейная, какая бывает между родителями, объединенными лишь заботой о детях? Такая любовь может быть даже не между супругами, а между братом и сестрой. Всем известно, может быть, кроме мамá, что отцу нравятся многие женщины, причем иные нравятся настолько, что они приобретают над ним огромное влияние, и ходят слухи даже о серьезной любовной связи. Саша отлично помнил историю с некрасивой, но очаровательной Александрой Долгорукой, фрейлиной матушки. Эта история происходила на глазах всего двора, но о скольких любовных историях он не знал? То есть даже самый идеальный союз (а он считал союз своих родителей идеальным) не свободен от лжи и измены. Что же тогда говорить о браках менее возвышенных людей, чем его родители? Но Саша был уверен: этих трещин в семейной жизни не возникло бы, если бы родители встретились не потому, что великому князю Александру Николаевичу обязательно нужно было найти себе супругу, чтобы не разгневать отца, грозного императора Николая Павловича. Вот и Никса должен жениться на Дагмар, и он влюбился в нее из чувства долга. А может, вообще лжет о своих эмоциях, боится признаться отцу, что тот ошибся с выбором, не то отец разгневается, опять станет звать Нику избалованным неженкой…

Такие мысли и прежде ни к чему хорошему не приводили, только настроение портили, а уж теперь-то, когда внезапно пришлось оставить Марию Элимовну…

Мрачный как туча Саша вошел в кабинет отца и замер, увидев его лицо и стиснутые кулаки. Создалось впечатление, что отец вонзает ногти в ладони, чтобы сдержать рыдания. Никогда прежде Саша не видел такого выражения его лица. Никогда не видел такого безумного ужаса на его лице!

– Папá! – Он бросился к нему. – Что с вами?

– Ты должен немедленно ехать в Ниццу, – пробормотал отец. – Никса… он очень болен. Я получил телеграмму. Мамá сообщает, что там все совсем плохо. Никса опасно заболел воспалением мозга, и неизвестно, приведет ли Бог еще застать его в живых. Я не понимаю, что же получается, врачи нам все время лгали?! Ты должен поехать и увидеть его!

Все началось во Флоренции. Когда поезд, в котором ехал цесаревич, подошел к вокзалу, Никса внезапно почувствовал ужасную боль в спине. Такую, что не мог шевельнуться. Но надо же было выходить из вагона. И не хотелось привлекать внимание зевак. Его преподаватель Чичерин и секретарь Федор Оом накинули на царевича плед и под руки вывели из вагона. Люди, стоявшие на перроне, решили, что выводят какого-то согбенного старичка.

На другой день в «Hotel d’Italia», где разместился Никса со свитой, прибыл профессор Бурич – местное медицинское светило. Он увидел опухоль и красноту на спине больного и сказал, что у великого князя нарыв в спинной кости. Это всех изумило: ведь официальным, привычным диагнозом считался ревматизм. Буричу не слишком поверили, а после того, как поставленная профессором шпанская мушка рассосала опухоль и уменьшила боль, доктор Шестов приободрился и уверился, что он был прав, диагностируя ревматизм.

Никса обрадовался быстрому исцелению. Нет, ну в самом деле – после путешествия в Данию, после встречи с Дагмар у него было такое чудесное настроение, он ощущал себя вполне здоровым, а тут опять накатила боль. Хорошо, что стало легче. Правда, ходить прямо было невозможно. Пришлось немного горбиться. И он постоянно опасался, что боль вернется.

«Но как только приедет Дагмар, я опять стану и весел, и бодр и распрямлюсь», – утешал он себя. А пока пришлось уехать из Флоренции в Ниццу, потому что врачи посоветовали переменить климат.

Мария Александровна, которая с младшими детьми тоже приехала в Италию, слушалась их и верила им. Веселый, обаятельный Шестов, которого Мещерский презрительно называл куртизаном, производил на нее прекрасное впечатление. Она настолько сильно любила сына, что мысль о возможности потерять его просто не укладывалась в голове.

Состояние здоровья Никсы беспрестанно колебалось – то ему становилось лучше, и тогда люди не понимали, как могли потерять надежду, то его накрывало ухудшение такой силы, что он совсем не мог спать. В один из таких дней решили созвать консилиум, и император Наполеон III, узнав о болезни цесаревича, отправил к нему двух знаменитейших врачей – Нелатона и Рейе. Французы подтвердили диагноз доктора Шестова: болезнь наследника является мускульным ревматизмом, осложненным простудой. Ни один из жизненно важных органов не затронут, а значит, оснований для тревоги за его жизнь нет. Это необычайно обрадовало окружение цесаревича, а уж какой радости преисполнилось сердце Марии Александровны!

И погода улучшилась: то зима стояла ненастная, а теперь вдруг наступили теплые и ясные дни. Никса ежедневно выезжал в экипаже, а вечера проводил на вилле «Дисбах», снятой специально для него.

Однажды утром его навестил контр-адмирал Лисовский, который должен был на следующий день вести русскую эскадру, обычно стоявшую на рейде Ниццы, в Тулон, чтобы присутствовать на маневрах французского флота.

– Во сколько вы выходите в море? – спросил Никса.

– В шесть утра, – доложил Лисовский.

– Жаль, что так рано, – вздохнул Никса. – Я бы полюбовался вами из окна.

– Ну, тогда мы выйдем позже, ваше высочество. В девять нас можно увидеть против Ниццы.

Утром граф Строганов увидел цесаревича стоящим перед стеклянной дверью балкона.

– Любуетесь морем? – произнес граф.

Никса вздрогнул, обернулся:

– Боже мой, я забылся… Любовался нашей эскадрой, и мне чудилось, будто я на «Александре Невском», флагманском корабле, и он уносит меня далеко-далеко…

– Вы скучаете по России?

– Конечно. Молюсь, чтобы вернуться туда.

Повисла мгновенная, но тягостная пауза, и Никса продолжил:

– Поскорее бы.

У Строганова отлегло от сердца.

– Близится Масленица, – проговорил он. – Вас приглашают принять участие в карнавале.

– Как? – засмеялся Никса. – И в Ницце тоже карнавал?

– Жалкое подобие венецианского и римского, но с тех пор, как первое шествие устроил герцог Савойский Виктор-Эммануил I, это вошло в моду. Тоже, как в Риме, своя корсо[15] есть, хотя скачки не проходят.

– А шествие цветов? А маски? – с интересом спросил Никса. – А маленькие круглые конфеты из карамельного сахара, которые разбрасывают в толпу… Забыл, как они называются… Ах да, конфетти! Это все будет?

– Что ж, говорят, будет все как у людей, – усмехнулся Строганов. – И шествия, и маски, и король карнавала.

– Наверное, мы уже опоздали! – взволновался Никса. – На корсо все балконы заняты!

Строганов с непередаваемым выражением лица отреагировал на эту наивность и сдержанно сообщил, что все предусмотрели и места для русской императорской фамилии наняты.

Волнение, с которым Никса ждал карнавала, невозможно было описать словами. Это была первая вспышка его оживления после встречи с Дагмар, и все близкие и приближенные искренне любовались им.

Конечно, размаху этого шествия было далеко до римского или венецианского, но Строганов не солгал – все было «как у людей». Особенно удался первый день карнавала.

Огромная, много выше человеческого роста фигура короля карнавала, или короля дураков, открывала шествие. Его задолго до начала торжества лепили из папье-маше, а потом две недели таскали по городу, чтобы в конце концов торжественно сжечь.

Вслед за королем двигались деревенские девушки и молодые женщины с корзинами цветов. Розы, цикламены, мимозы, фиалки, туберозы и гвоздики, на которые так щедра средиземноморская весна, не только выращенные в самой Ницце, но и привезенные для карнавала с юга Италии, сыпались на головы танцующего народа и зрителей. Все знали, где находится русский принц, приехавший в Ниццу поправить свое здоровье, и на этот балкон летело больше всего букетов – так много, что приходилось снова бросать их в толпу, иначе можно было задохнуться от влажного сладкого или горького аромата.

Короля, разумеется, сопровождала свита. Шуты, скоморохи, маски шли пешком и ехали в каретах и на телегах. Говорят, в Риме в разгар карнавала невозможно достать экипаж ни за какие деньги – то же творилось в карнавальные дни в Ницце. Немыслимые чудовища с оскаленными пастями, вздыбленной шерстью и торчащими зубами, арлекины и коломбины, пьеро и пьеретты, рыцари, всевозможное, трудно определимое, чаще беспородное, а то и разнопородное зверье, всяческая нечисть от чертей до русалок с мочальными, выкрашенными в зеленый цвет длинными кудрями, которыми они старательно прикрывали полунагие груди, и старательно слепленными из папье-маше хвостами.

Никса вдруг закашлялся, провожая их взглядом. Мария Александровна нежно взглянула на сына. Он слабо улыбнулся, желая успокоить ее, присутствующие отметили, что шум, толкотня, летящие отовсюду конфетти и цветы, разноголосый визг и вопли утомили его.

Сделав несколько кругов по площади Массена, шествие вышло на Английский променад, но императорская семья почти вся вскоре уехала. Остались только самые младшие – Маша, Сергей и Павел со своими воспитателями. Уж они-то не уставали ловить букеты и вновь кидать их в свиту короля карнавала!

Вечером был фейерверк, под окнами наследника играл оркестр, на императорской резиденции на вилле «Бермон» давали бал на открытом воздухе, гостей угощали гречневыми блинами со сметаной и икрой.

Ночью Никсу мучила бессонница. Море шумело так сильно… Странно, что он никогда не слышал, как сильно, грозно и мучительно, оказывается, шумит море около виллы «Дисбах». Если в этом море живут русалки, то они не поют, а ревмя ревут. Он не хотел думать о русалках! Книжку Андерсена зашвырнул под кровать. И послал записку мамá о том, что хотел бы переехать к ней на виллу «Бермон».

Когда собирали вещи, Костин, камердинер Никсы, нашел книжку, покачал головой и упаковал вместе с самыми необходимыми вещами, которые решили отправить на виллу.

Устроившись в новой спальне, Никса с измученным выражением лица прикрыл глаза. Мое шумело и здесь. И еще громче, чем на вилле «Дисбах»!

– Тут гораздо тише, шум не будет беспокоить моего мальчика, – донесся до него голос мамá, и Никса прикусил губу от боли. Море шумело, шумело в его голове…

C этого времени его состояние начало непрерывно ухудшаться.

– Дитя мое…

Королева Луиза вдруг замолчала и беспомощно оглянулась на мужа.

Он коснулся ее руки, пытаясь ободрить, но его лицо было таким же мрачным, как лицо жены.

Минни удивленно смотрела на родителей.

Что случилось? Последнее время ее мучили тяжкие предчувствия. От Никсы давно не было вестей. Ни одного письма. Почему? Что случилось? Она знала, что он на юге Франции, лечится. Не может писать? Не хочет? Или…

Мысль, что Никса может забыть ее, даже не приходила в голову. Их встреча была прекрасна, они полюбили друг друга так сильно, так нежно… и они были предназначены друг для друга в самом высоком смысле этого слова, как дети царствующих семей. Никса не мог забыть ее… и как возлюбленный, и как человек. Осознающий свой особенный долг: долг перед страной, вернее, перед двумя странами – ее и своей.

Но почему, о господи, почему такая печаль на лице матушки? Почему так мрачен отец?

– Дитя мое, – снова начала королева Луиза, но не сумела продолжить.

– Минни, – хмуро сказал король. – Горько мне говорить об этом… Мы сегодня получили письмо от императора Александра. Он пишет, что, вероятно, ему придется вернуть нам слово… расторгнуть помолвку.

Минни оглянулась. Окно было открыто, и ей вдруг показалось, что стая воронов влетела в комнату, кружит вокруг, размахивая крыльями! И она невольно сделала такое движение руками, будто пыталась отмахнуться от хищных, страшных птиц.

Отец что-то говорил, но карканье воронов заглушало его слова.

– Нет, – покачала Минни головой, – Никса не мог разлюбить меня. Мы дали друг другу слово, мы поклялись… – И она с изумлением увидела, что мать плачет.

– Что случилось?! – крикнула Минни.

Этот крик, вырвавшийся из самой глубины испуганного, сжимающегося сердца, разметал черную стаю, и к Минни вернулся слух.

– Он тяжело болен, он умирает, – всхлипывая, промолвила мать.

– Кто?

Она действительно ничего не понимала.

Император умирает? И поэтому решил вернуть ей слово? Никса теперь станет государем России, и император считает, что ему нужна другая невеста? Почему? Чем стала неугодна дочь датского короля?

– Минни, очнись, – строго произнес король Кристиан. Испуганный, непонимающий взгляд дочери разрывал ему сердце, но он чувствовал, что жалость не найдет пути к ее рассудку. – Минни, император опасается, что твой жених настолько тяжело болен, что он… что ты… что тебе лучше получить свободу. Речь идет о жизни и смерти принца. О смерти или…

Он не мог выговорить «о слабоумии», потому что этого слова не было в письме русского императора. Но намеки на то, что Никса или умрет, или потеряет рассудок, были ясны.

И вдруг смятенное выражение сошло с лица Минни.

– Никса умирает? – воскликнула она. – Никса умирает? Этого не может быть. Но если это так, я должна находиться там. Я приеду, и ему немедленно станет лучше. Я знаю.

Отец и мать переглянулись.

– Минни, это… необычно… неудобно… против правил… девушка не может ехать к своему жениху без приглашения, а письмо императора вовсе не приглашение, как ты не понимаешь? – пробормотала королева.

– Матушка, вы хотите, чтобы я оставалась дома, в то время как мой любимый умирает? – изумленно спросила Минни, и даже слабая улыбка скользнула по ее устам, словно бы она изрекала величайшую нелепость на свете. – И как я смогу жить, ожидая каждую минуту известия о его кончине? А если, волею Божией, которого я буду неустанно молить о милосердии, ему станет лучше? Если он выздоровеет? Как мне быть тогда? Что станет он думать обо мне? Значит, он мне нужен только здоровым, а больным не нужен? Но как же клятвы, которые нам предстояло произнести? «Я, Мария, беру тебя, Николай, в свои законные мужья, чтобы, начиная с этого дня, в согласии с Божьим святым установлением, любить тебя, заботиться о тебе и подчиняться тебе в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас». Неужели они что-то значили, лишь будучи произнесенными в церкви? А если я произнесла их в мыслях своих и в сердце своем в ту минуту, когда сказала Никсе «да» и ответила на его поцелуй? Что тогда делать мне, осознавая себя клятвопреступницей? Как мне жить, осознавая себя изменницей? Вы станете искать для меня другого супруга? Зная, что ваша дочь – двоемужница?

Король и королева переглянулись. Все, что говорила – нет, выкрикивала, выплакивала – их дочь, было нелепо и в то же время настолько искренне, что они впервые ощутили стыд перед своим ребенком. Стыд за мгновенную слабость и скованность условностями и церемониями, которые не имели ничего общего с той мукой, которой сейчас мучилась их дочь, с болью сердца и ее любовью.

Минни замолчала. Бурный протест, вспышка негодования и даже ненависти к самым близким людям обессилили ее, точно кровоточащая рана. Она даже стоять не могла и села – нет, неловко приткнулась на краешек кресла и согнулась, пытаясь поддержать руками голову.

– Кристиан, вы… – с запинкой начала королева, – должны написать императору, что мы с Минни немедленно выезжаем в Ниццу. С нами отправятся Фредерик, генерал Оксхольм, графиня Ревентлов и, конечно, мадемуазель Д’Эскаль. Этого довольно. Наш долг… долг Минни как невесты быть со своим женихом в самую тяжелую минуту. И потом, ведь и правда возможно, что свершится чудо, как в сказке…

Минни подняла голову. Взгляд ее был странным. Она должна бы радоваться решению матери, но почему-то эти последние слова – «чудо, как в сказке» – больно ударили ее в самое сердце.

И почудилось, будто бы вновь в открытое окно влетела и закружилась стая черных воронов. Только теперь они молчали, и от этого становилось еще страшнее.

Александр приехал в Ниццу на Пасху. До той минуты, пока он не вышел из поезда, ему все казалось, будто слова отца вызваны какой-то ошибкой. То есть Никса, конечно, болен, но все это совсем не так ужасно, как считает отец. Доктора… они такие паникеры! Нарочно наводят страх, чтобы придать себе значимости. Им, верно, лестно, что сильные мира сего – а кто сильнее императора и его семьи? – ловят каждое их слово, на них уповают, как на Бога…

Однако первые же слова Федора Адольфовича Оома, который встречал Александра на вокзале, уничтожили всякую надежду. Оом рассказал случай, после которого императрица отправила ту страшную телеграмму императору. Оказывается, накануне ночью у Никсы случился удар. Наступил паралич всей правой стороны. Больше не возникало сомнений, что все врачи, желавшие видеть симптомы улучшения, ошибались.

Саша слушал все это с ужасом. Значит, врачи не нагнетали ситуацию – они, напротив, не видели истинного положения вещей.

– Да, – с тоской подтвердил Оом. – Я хорошо помню, как злился на Шестова Мещерский. И ваша матушка, которая верила им всем, наконец-то прозрела. Ох, если бы, ваше высочество, видели ее ужас, когда она воскликнула: «Значит, вы меня обманывали, вы мне не говорили правды?» И мы все в душе воскликнули с ней то же самое.

Они молча доехали до виллы «Бермон», но лишь вошли и приблизились к гостиной первого этажа, как навстречу выбежал дрожащий Шестов, на котором лица не было.

– Федор Адольфович, я вас умоляю! – вскричал он, даже не замечая стоящего рядом с ним великого князя. – Ее высочество… Боже мой! Заступитесь же за нас!

– Вы чудовищно, вы непотребно жестки! – раздался решительный, холодный женский голос, показавшийся Саше незнакомым.

Он увидел невысокую полную даму с изумительно красивыми чертами лица и большими голубыми глазами, в которых, чудилось, плавились лед и огонь. Ее темно-русые, ничуть не поседевшие волосы были, по обыкновению, гладко причесаны на две стороны. В черной мантилье из венецианских кружев и сером муаровом платье она производила впечатление величественное – и в то же время устрашающее из-за этого знаменитого «взгляда василиска», который она одна унаследовала из всех детей великого императора…

Это была тетка Александра, Мария Николаевна, герцогиня Лейхтербергская, в семье ее звали тетя Маруся. Она недавно прибыла в Ниццу и немедленно начала наводить порядок на вилле. А наводить было что! Самомнение врачей, погубивших великого князя Николая, никак не желало утихать. Теперь они решили, что излишние волнения вредны больному, и позволяли императрице видеть сына только раз в день и по нескольку минут.

– Мамочка, что же ты так редко у меня бываешь? – всякий раз жалобно спрашивал Никса, но врачи были неумолимы.

Именно в ту минуту, когда они в очередной раз выпроваживали исстрадавшуюся мать от умирающего сына, появилась герцогиня Лейхтербергская и приказала Шестову и лейб-медику Гартману отменить жестокий приказ. С тетей Марусей невозможно было спорить, даже когда она была неправа, ну а в данном случае…

Решили, что после врачебного осмотра Мария Александровна войдет к Никсе и приготовит его к приезду брата. Но этого не понадобилось. В приоткрытую дверь Никса увидел его силуэт и воскликнул:

– Саша, Саша! Что ты тут делаешь? Быстро войди и поцелуй меня!

– Кого вы зовете? – спросил находившийся при нем Рихтер, еще не знавший о приезде великого князя Александра.

– Да ведь это брат Саша в дверях, – сказал Никса. – Неужели вы думаете меня обмануть?

Однако его убедили в ошибке. Александра не допустили к Никсе в ближайшие два дня: новое медицинское светило, доктор Эдекауэр, проводил обследование. Диагноз оказался страшен: спинномозговой менингит. Поврежден позвоночный столб, и нет надежды на выздоровление. Цесаревича неминуемо ждет или смерть, или размягчение мозга, то есть идиотизм. Никто не мог произнести ни слова, но все мысленно согласились: лучше смерть…

День шел за днем, и все теперь знали, что неминуемо один из них станет последним для Никсы. Тем временем из Санкт-Петербурга отправился царский поезд, в котором ехал в Ниццу император с сыном Владимиром. Состав пересекал Европу с невероятной скоростью, останавливаясь в столичных городах лишь для того, чтобы русский царь мог принять выражения участия в Берлине – от кайзера Вильгельма, в Париже – от императора Наполеона III. А в Дижоне к поезду прицепили другой, на нем ехали в Ниццу Дагмар, королева Луиза и принц Фредерик. Наконец-то Александр Николаевич снова увидел эту девушку, которую так хотел видеть женой старшего сына, так хотел, чтобы она жила в Петербурге, сделалась его дочерью. Он надеялся предстать перед ней любящим отцом, а предстал отцом, теряющим любимого сына. И она, невеста, которая в любую минуту могла стать вдовой, думала сейчас не о том, чтобы понравиться будущему отцу, а о том, что едет на последнее свидание с любимым. И ужасные слова «не судьба» реяли перед ними, подобно черной дымной завесе, стае воронов, которую уже видела Минни.

Датская принцесса и ее сопровождающие остановились на вилле «Федер», на улице Гримальди, но сразу отправились на виллу «Бермон». Никса лежал без памяти. Отец и мать вошли в его спальню; император остановился за ширмами, а Мария Александровна прошла вперед.

Никса пришел в себя, взял ее руку и стал медленно целовать, перебирая палец за пальцем. Так он всегда делал, когда был мальчиком, и эти поцелуи явственнее всего, сильнее слов выражали его нежную любовь к матери.

– Бедная ма, что ты будешь делать без твоего Ники? – прошептал он, и Мария Александровна впервые осознала, что ее сын осознает неминуемую близость смерти.

– Дорогой мой, – проговорила она, еле сдерживая слезы, – зачем такие грустные мысли? Ты знаешь, нас ожидает радость.

Никса всегда был очень чутким, а теперь все его чувства особенно обострились. Он сказал:

– Я знаю, что ждали па, но уверен, что он уже приехал, пусть войдет.

Император вышел из-за ширмы, опустился на колени перед постелью Никсы и стал целовать ему руки. Слезы подступили к его глазам, хлынули, и никто, кроме него, не знал наверняка, сколько в этих слезах было жалости к умирающему, а сколько укора самому себе за нежелание поверить в болезнь сына, за всевластную безжалостность, которая, видимо, и заставила врачей быть глухими и слепыми к мучениям царевича.

Наконец вошла Дагмар. Никса засиял от счастья.

– Моя милая, ангел мой, – твердил он, целуя ее руки. – Не правда ли, какая она милая?

Дагмар стояла рядом на коленях.

– Я так ждал тебя, – пробормотал он, хотя это была неправда: Никса не надеялся на то, что невеста приедет. Это была такая радость для него… кто знает, может, этот приезд сумел бы произвести благотворное воздействие, если бы… если бы не было уже поздно, безнадежно поздно.

– Я так ждал, – повторил он, глядя в любимое лицо и слабо улыбаясь. – Так ждал… я все читал книжку вашего Андерсена и мечтал, как скажу тебе: «Ты спасла меня, когда я полумертвый лежал на берегу моря».

Дагмар молчала. Ей казалось, что Никса бредит. И следующий его вопрос утвердил ее в этой мысли:

– Как оно называется, это место… где живут русалки?

– Пролив Скагеррак, – пролепетала она.

– Ну, я увижу их там, – слабо шепнул Никса.

«Какие русалки? – в ужасе думала Дагмар, невероятным усилием сдерживая слезы. – О чем он? Болезнь победила его, победила!» И тут в памяти ее возник странный голос Андерсена, говорившего: «Русалка победит принцессу». Она не успела осмыслить этого – настало время покинуть больного. Впрочем, ненадолго – Дагмар постоянно находилась на вилле «Бермон». И тут никто не заботился о соблюдении приличий…

Смерть стояла у ложа царевича и только и выжидала мгновения, чтобы вырвать его из рук всех тех, кто еще уповал то ли на Божье милосердие, то ли на счастливый случай.

Вечером началась агония. Несчастного постоянно рвало мускусом, которым доктор Пирогов, приехавший с императором, пытался поддержать силы умирающего, но все было напрасно и лишь усиливало его мучения. Дагмар вытирала Никсе рот и подбородок, прилегала головой на его подушку, чтобы быть ближе к нему, и не хотела уходить, повторяя:

– Нет, ничто не заставит меня уйти, он меня узнает, он мне улыбается.

Кажется, Никса действительно узнавал ее. Он брал за руку то Дагмар, то Сашу, стоявшего на коленях по другую сторону его постели. И вдруг он молча соединил их руки…

Потом все скоро кончилось. Никса тяжело вздохнул и произнес:

– Eh bien, stop, machine!

Слышавший это император едва не лишился сознания: ведь Никса в точности повторил слова, которые произнес, умирая, государь Николай Павлович!

В этой печальной комнате все сейчас дышали в унисон. Вздыхал Никса – и начинали дышать остальные. Он затихал – и присутствующие переставали дышать. Чудилось, отец, мать, брат, невеста – все цеплялись за жизнь вместе с ним. И умирали вместе с ним… вместе с его юностью, любовью, красотой, надеждами, которые возлагали на него люди, идеями высокой справедливости, о которой Никса когда-то мечтал…

Прошло еще несколько мгновений, и граф Строганов вышел из комнаты со словами:

– Все кончено!

Толпившиеся в других комнатах виллы родственники, друзья, слуги вошли. Слезы, стоны, слезы, стоны…

Уже невозможно было слышать это, и Мария Александровна, чтобы не рыдать беспрестанно, принялась убирать тело умершего белыми розами. Дагмар помогала ей. Для нее белый цвет навсегда станет цветом смерти. Она была раздавлена горем, и лишь одна мысль билась у нее в голове: «Почему Скагеррак? Почему Скагеррак?» Дагмар не вполне осознавала, что это значит, и только через несколько недель поняла роковой смысл совпадения…

Когда флагман русской эскадры «Александр Невский» отправится в плавание к берегам России с гробом на борту (ох, как вспомнит тогда граф Строганов слова Никсы: «Мне чудилось, будто я на «Александре Невском», флагманском корабле, и он уносит меня далеко-далеко…»), его отнесло штормом в пролив Скагеррак. Корабль устоял на плаву, но его долго били зеленые волны, покрытые белой пеной. Говорят, когда русалки смеются, море пенится.

Может, она действительно смеялась – та русалка, которая одолела принцессу и завладела прекрасным принцем. А может, наоборот, горько плакала над своей добычей… Ведь мертвым уже не нужны ни песни русалок, ни их поцелуи.

– Баронесса, до меня дошли какие-то странные слухи о моем племяннике. Что он там вытворяет?

Великий герцог Баденский с трудом сдерживал раздражение. Первым признаком гнева у него всегда было то, что он начинал обрывать лепестки у цветов, находившихся в комнате, так что весь пол вскоре оказывался усеян разноцветными благоухающими лепестками. Казалось бы, его приближенным и особенно слугам следовало заботиться о том, чтобы в комнате оказывалось поменьше цветов, однако все они старались, чтобы цветов было больше, в зависимости от времени года. Герцог был вспыльчив и скор на расправу, а обрывание цветов его странным образом успокаивало. И сейчас баронесса фон Флутч, которой требовалось немало сил, чтобы не впасть в панику, с надеждой покосилась на два больших букета роз в темно-красных венецианский вазах. Но герцог даже не двинулся в их сторону, а стоял, устремив на нее тяжелый взор. От него у нее мутилось в голове.

– Что хочет сказать ваше величество? – пробормотала баронесса, чувствуя, что теряет свою обычную уверенность, порой доходящую до наглости, которая ее часто выручала в жизни.

– Почему хочу? – раздраженно проговорил герцог. – Я уже сказал. Я спросил вас, что поделывает мой так называемый племянник, которого вы опекаете. Что это за болтовня о том, будто у него неладно со здоровьем?

– Он… он… да, его высочество не вполне здоров, – кивнула баронесса, наконец собравшись с силами для того, чтобы исполнить роль, которую для нее придумал Адольф-Людвиг.

Боже, как ей надоело играть эти роли! Как надоело то прикидываться идиоткой, то выглядеть прожженной интриганкой, а иногда делать и то, и другое, с каждым днем все больше и больше сознавая полную бессмыслицу того, что однажды затеяли ее муж, барон фон Флутч, и его сестрица Амалия, которой однажды удалось забраться в постель покойного герцога Леопольда, бездетного полуимпотента, и после этого она остаток жизни изображала его единственную любовь и мать его ребенка. При этом Амалия практически не расставалась со своим конюшим. Тот, собственно, и был ее единственным возлюбленным. Не исключено, что Адольф-Людвиг оказался именно его сыном, однако мастерски подделанные документы о его рождении (фон Флутчу пришлось совершить путешествие во Францию, к знаменитому мастеру фальшивок Леону де Фламе, недавно окончившему жизнь на эшафоте за попытку подделать личный указ императора Наполеона III о присвоении графского титула какому-то наскоро разбогатевшему буржуа) ввели в заблуждение всех, кого в это заблуждение надлежало ввести. Теперь, после казни де Фламе и смерти Амалии от чахотки, оставались только два человека, знавших доподлинно, что Адольф-Людвиг не имеет на баденский трон никаких прав: барон и баронесса фон Флутч. Даже родную дочь баронесса остереглась посвящать в эту опасную интригу, а тем паче – ее жениха. Адольф-Людвиг пребывал в уверенности, что он – истинный наследник престола. Иногда, измученная его глупостью и хамством, баронесса с трудом сдерживалась, чтобы не бросить ему правду в лицо. Но она всерьез опасалась, что Адольф-Людвиг просто убил бы ее в ярости, узнав, что вся его жизнь – фальшивка, а сам он – не более чем «голый король». Точно так же не могла баронесса открыть правду великому герцогу. Лишь его страх перед общественным мнением, причем не только мнением собственного герцогства, но прежде всего мнением могущественной Пруссии, удерживал его от того, чтобы послать наемных убийц к претенденту и его сторонникам. А узнав истину, он, несмотря на радость, вряд ли простил бы Флутчей, столько лет откровенно водивших его за нос. Оставалось лишь продолжать жалкую и, как все явственнее ощущала баронесса, безнадежную игру…

– И что там с этим его чертовым здоровьем? – с ненавистью спросил великий герцог.

– Согласно приказу вашего величества, ваш племянник находится в фактическом заточении, – с деланой скорбью произнесла баронесса. – Вы не разрешаете ему покидать пределов замка Флутч. Даже поездки на охоту запрещены, уже не говоря о выезде за пределы великого герцогства. Доктора опасаются развития чахотки, которая свела в могилу его мать. Для оздоровления Адольфу-Людвигу необходима более активная жизнь, чем та, которую он может вести в пределах нашего поместья.

– Мальчишке осточертело лазить под юбки ваших служанок, и он желает развлечься в Париже? – усмехнулся герцог.

Баронесса задумалась, не сказать ли «да». Уехать в Париж… об этом можно было только мечтать! Уехать – и больше никогда не возвращаться в осточертевший Баден! Но, во-первых, герцог никогда не позволит Адольфу-Людвигу покинуть пределы Германии. А во-вторых, сам Адольф-Людвиг сейчас мечтает не о Париже и требует, чтобы баронесса добилась у короля разрешения отнюдь не на увеселительную прогулку. Мальчишка – при всей своей глупости он хитер и сообразителен! – отлично понимает, насколько шатки его претензии на баденский престол, и желает обеспечить себе более прочное положение, женившись. К сожалению, на самом этом желании его трезвомыслие иссякает, относительно кандидатуры невесты он проявляет редкостную дурость. По-хорошему, не следовало бы участвовать в этой затее, столь же бессмысленной, как и затея с попыткой отвоевать несуществующие права Адольфа-Людвига. Но, как говорят в России, назвался груздем – полезай в кузов, а баронесса фон Флутч все же оставалась русской, несмотря на долгие годы жизни в Германии.

– Что вы, ваше величество, – с сожалением вздохнула она. – Адольф-Людвиг мечтал бы поехать в Югенхайм…

Великий герцог приподнял брови и несколько мгновений смотрел в глаза баронессе. Она первая не выдержала дуэли взглядов и опустила голову, вспомнив, что предшествовало этой ее встрече с герцогом.

Весть о том, что доживает свои последние дни русский принц, такой молодой, красивый, приветливый, перед которым открывались самые блестящие жизненные пути, заставила содрогнуться и преисполниться горем всех его германских родственников. Кроме одного. Адольф-Людвиг Баденский ловил сообщения о течении болезни Никсы с такой жадностью, будто умирал от жажды или голода, а эти известия являлись глотками воды или кусками хлеба, возвращавшими его к жизни. Наверное, с таким же нетерпением Адольф-Людвиг ловил бы вести о близком умирании своего дяди, великого герцога Баденского, и его старшего сына, потому что их кончины законным образом открывали бы ему путь к престолу. От смерти русского принца он, казалось, не получил бы никакой выгоды… но нет, выгода имелась, и состояла она в том, что, если русский цесаревич умрет, его невеста вновь обретет свободу. Почему-то он думал о датской принцессе именно так: она обретет свободу… а значит, сможет выбрать себе нового жениха. Адольф-Людвиг пребывал в убеждении, что при первой и единственной встрече произвел на Дагмар неизгладимое впечатление и она не может его, Адольфа-Людвига, забыть. Впрочем, он не ошибался: встреча с ним действительно осталась в памяти Дагмар, но она вспоминала баденского претендента с ужасом и отвращением. Однако Адольф-Людвиг обладал чудовищным самомнением и даже мысли такой не мог допустить. Он считал, что русский император навязал Дагмар и ее отцу эту помолвку и своего сына. Теперь русский принц в могиле – путь к датской принцессе свободен, причем соображения приличий Адольфа-Людвига не удерживали. Железо нужно ковать, пока оно горячо. Как только до него дошло известие, что, проводив корабль, увозивший тело жениха в Россию, датская принцесса уезжает из Ниццы, Адольф-Людвиг немедленно пожелал ринуться туда, надеясь перехватить ее по пути. Однако ему строго запретили покидать пределы герцогства. Нарушив запрет, он рисковал сменить хоть и скучную, но удобную жизнь в замке Флутч на заточение в крепости, где с ним всякое могло случиться… Дело даже не в том, что дядюшка послал бы ему пирог с крысиным ядом. Дядюшку своего Адольф-Людвиг считал ни на что не годным слабаком, тем паче – не годным на убийство, и откровенно презирал за это. Выпади ему самому случай расправиться с герцогом безнаказанно, Адольф-Людвиг не преминул бы им воспользоваться. Каменные холодные застенки и подвалы не слишком-то полезны для здоровья того, чья мать умерла от чахотки и, вероятно, оставила ему по наследству эту ужасную болезнь.

Адольф-Людвиг рвался, как бешеный пес с привязи, каждую минуту ожидая известия о том, что Дагмар морем отправилась в Данию. Там она будет для него окончательно потеряна. Однако вскоре пришла новость: Дагмар в компании родственников русского принца прибыла в Югенхайм. Адольф-Людвиг встрепенулся. Да это же Гессенское герцогство! Это же рядом!

Неужели этот чертов дядюшка не дозволит измученному заточением племяннику такой безделицы, как поездка в Югенхайм? Адольф-Людвиг немедленно отправил баронессу фон Флутч в Карлсруэ и велел довести до сведения герцога, что пленник-племянник начинает заболевать и уморит себя голодом, если не получит разрешения съездить в Югенхайм.

«Хорошо, что герцог ни о чем таком не подозревает», – с последним проблеском надежды подумала баронесса.

– Да, – задумчиво проговорил герцог. – Мальчишка еще глупее, чем мне казалось.

Баронесса фон Флутч почувствовала, что у нее похолодели руки. Итак, он обо всем догадался!

– И очень жаль, – холодно продолжил герцог, – что такие умные люди, как вы и ваш муж, поддерживают его в этих заблуждениях. Конечно, преданность семье, родственникам – прекрасно, но ведь для вас эти родственники мужа, по сути, чужие люди. И за то вполне можете поплатиться не только вы, но и ваша дочь.

Баронесса молчала. Да и что тут можно было сказать? Они слишком заигрались в эти игры. Пора прекращать! Надежда на выигрыш и всегда была призрачной, а сейчас стала смехотворной. Да, вернее сказать, ее уже не осталось.

– Ну что ж, – проговорил великий герцог. – Пусть он едет в Югенхайм. Надеюсь, у вас хватит ума не сопровождать его. – И он сделал пренебрежительный жест, означавший: можете идти.

Баронесса вышла, не чуя ног. Теперь нужно было сообщить Адольфу-Людвигу, что ему разрешено ехать в Югенхайм и ни баронесса, ни Анхен сопровождать его не будут, потому что… Ну, еще предстоит придумать, почему именно не будут. Причем можно не заботиться о правдоподобном объяснении. Адольфу-Людвигу придется проглотить любое, самое неудобоваримое. Собственно, неважно, проглотит или нет. Если баронесса все правильно поняла, вернуться претенденту из Югенхайма не суждено.

Терпение великого герцога иссякло.

«Господи, за что мне, за что… Господи, ты видишь, я никогда не хотел этого. Я этого боялся до смерти. Одного желал – чтобы Никса поскорее женился и у него родился сын. Тогда я был бы спокоен. А теперь? Свершилось самое страшное… Не знаю, как я все это переживу, как справлюсь. Да, горе родителей велико: они потеряли любимого сына, но мое горе больше: я потерял друга, брата, а еще я потерял свою свободу».

Александр стоял посреди парка и угрюмо смотрел на белок, которые покачивались на ветках невысокой сосны и, видимо, размышляли, безопасно ли будет спуститься к этому неподвижному человеку, а главное, удастся ли получить от него какую-нибудь еду. В парке замка Хайлигенберг было очень много белок. Только не рыжих, а серых. И много бурундуков с пятью полосками на спинках. Сам парк был до такой степени ухожен и расчищен, что чудилось, здесь всякая случайно залетевшая муха должна испугаться и умчаться прочь, а вот белки и бурундуки почему-то смело забегали сюда из соседнего леса. Видимо, год выдался неурожайным на орехи, а здесь вон сколько лещины, да и сосны и кедры усыпаны шишками, и люди подкармливают зверушек…

За спиной раздался хруст, и Александр резко обернулся. Невысокая женская фигурка замерла у сосны.

Это была Дагмар.

– Прошу меня извинить, – тихо сказала она. – Я увидела вас и хотела уйти, но шишка… понимаете, она хрустнула.

Она чуть приподняла подол своего траурного платья и мыском черной туфельки выкатила вперед сухую еловую шишку. Александр вдруг вспомнил, как они с Никсой рассматривали фотографическую карточку Дагмар, и он сказал брату: «Может, она нарочно велела собаке лечь на подол, чтобы ножку не было видно». Или не это сказал, но нечто подобное. Или не сказал, а только подумал. Теперь не вспомнить.

Никсы уже нет. Дагмар… глупо было так невзлюбить ее, как Саша не любил ее раньше. Теперь она похожа на маленькую испуганную белочку. На нее жалко смотреть. Хочется взять ее в ладони и подышать на склоненную теплую головку. Только она не пойдет в руки. Вот… сказала же, что увидела его и хотела уйти.

Почему? Смотреть на него противно? Чувствовала его былую неприязнь? Но теперь же от этой неприязни ничего не осталось. Рядом с умирающим Никсой они сидели рядом, а смерть дорогого человека уничтожает все мелкое и мелочное. А уж после того, как Никса вдруг соединил своими слабеющими руками их с Дагмар руки, у Александра в душе что-то перевернулось.

Что означал тот жест? В те мгновения, когда Саша не оплакивал брата и не думал с непреходящим ужасом о своем будущем – готовиться к роли престолонаследника, – он постоянно пытался разгадать смысл последней, не высказанной словами, но явно обозначенной воли Никсы. Одно из двух: или он хотел уничтожить даже тень неприязни Саши к Дагмар, желал видеть их друзьями, или намекал, что младшему придется не только занять место старшего на престоле, но и посадить рядом с собой женщину, которая была предназначена ему, а теперь осталась ничьей.

Да, что говорить… положение Дагмар печально. Она овдовела, не успев стать женой. О ней будут говорить с жалостью и презрением: ни девка, ни баба, ни вдова, ни мужняя жена. Александр понимал, что никакой вины Дагмар в этом положении нет, но не мог избавиться от странного, тревожного ощущения в ее присутствии. Невольно лезли на ум ненужные размышления. А если бы Никса не был помолвлен с Дагмар, вдруг бы он остался жив? Не оказала ли на него рокового влияния поездка в Данию, а главное, те студеные купания в Схевенингеме, которые должны были его оздоровить именно для встречи с датской принцессой?

«А о чем сейчас думает отец? – размышлял Александр. – Что означают его постоянные намеки, мол, дорогая Дагмар стала нам родной, мы должны оставить ее в своей семье? Кажется, он воспринял тот жест Никсы совершенно однозначно… Он не против, чтобы невеста старшего сына перешла по наследству к младшему, как перешли ко мне все тягостные обязанности Никсы – наследника престола. Но почему никто ни о чем не спрашивает меня?»

Саша нахмурился. Жалость к маленькой печальной девушке, смиренно стоявшей неподалеку, исчезла. Он понимал, что надо говорить с Дагмар, но ему не хотелось. Она начнет плакать, ему придется утешать ее. А кто утешит его? Кому он может рассказать о том, какой безнадежной теперь представляется жизнь? Не ей… что она поймет в чужом горе, если озабочена своим? Саше захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Но не мог же он просто так повернуться и уйти!

Эх, если бы он был простым человеком, каждый шаг которого не скован тысячами условностей! Если бы мог быть самим собой и следовать своим желаниям! Повернулся бы да отправился восвояси! И было бы ему совершенно безразлично, что подумает о нем Дагмар!

И желание этой свободы стало таким всепоглощающим, что Александр ему подчинился: повернулся к девушке спиной, не сказав ни слова, даже не простившись, и сделал несколько шагов, наслаждаясь прикосновением теплого ветерка к лицу.

Ему было безразлично, что думает о нем Дагмар, смотрит ли вслед с возмущением или даже плачет от обиды. И когда она жалобно вскрикнула, он даже не оглянулся. Однако мужской смех, вдруг раздавшийся за спиной, отрезвил его.

Саша обернулся и увидел какого-то худого, сутулого молодого человека с нечесаными космами, небрежно одетого и выглядевшего бы сущим разбойником и простолюдином, когда бы не заносчивая повадка, некая претензия на роскошь в обтрепанном костюме и дерзкий взгляд светло-голубых глаз. Он старался схватить Дагмар за руку, а та пыталась увернуться и убежать, но незнакомец оказывался проворней и с дурацким смешком преграждал ей путь, куда бы она ни повернулась.

– Что вам угодно? – холодно спросил Саша, не понимая, почему Дагмар молчит и не зовет его на помощь.

Ответа не было.

– Что здесь происходит? – проговорил Саша и снова не получил ответа ни от Дагмар, ни от незнакомца. Но на сей раз успел заметить, с каким отвращением смотрит Дагмар на этого человека, и мимолетная мысль, что ей могут нравиться странные заигрывания, показалась до нелепости пошлой и отвратительной.

Саша в три шага преодолел разделявшее их расстояние и оттолкнул незнакомца, успев придержать за руку Дагмар. Движение его было легким и небрежным, однако незнакомец вдруг взмахнул руками и завалился на спину. Саша оглянулся на него с брезгливым любопытством. И чертыхнулся, не сдержавшись. Рядом тихо вскрикнула Дагмар. И было с чего! Странный человек лежал неподвижно, а тщедушное тело его было пронзено большой арбалетной стрелой, вошедшей в спину и торчащей из груди.

Грудь чуть поднялась – да так и застыла.

– Что такое? – растерянно пробормотал Саша. – Как это?

В первую минуту ему почудилось, будто арбалетная стрела торчала из земли и незнакомец упал на нее. Но, само собой, никакой стрелы тут торчать не могло… она могла лишь вылететь из леса и попасть в незнакомца.

– Скорее, – прошептала Дагмар, и Саша ощутил, какие у нее сильные маленькие руки. Этими руками она тянула его за собой, на боковую тропинку, ведущую в ельник.

– Куда вы? – растерялся он. – Надо посмотреть, надо…

Но тут Дагмар так дернула его за руку, что он вынужден был сделать несколько торопливых шагов и вслед за ней повернуть-таки на тропу.

– Мы должны уйти, – пробормотала Дагмар, поворачивая к нему бледное лицо с мгновенно проступившими темными полукружьями под глазами. – Вы представляете, какой возникнет скандал, если мы окажется замешаны в это убийство?

– Убийство? – повторил Саша. – Но кто он? Кому нужно убивать его?

– Это Адольф-Людвиг Баденский, – с отвращением проговорила Дагмар. – Когда-то ваш отец избавил меня от него на балу.

Да, Саша слышал эту историю… Там отец и обратил внимание на Дагмар, там и решил, что она годится в жены его старшему сыну. Из-за этого мерзкого Адольфа-Людвига в жизнь их семьи вошла Дагмар, из-за него все изменилось…

Кто его убил? Наемник, подосланный баденским герцогом? Или человек, у которого были с Адольфом-Людвигом какие-то свои счеты? Неизвестно. Да и какое это имеет значение?

Саша оглянулся, но мертвого отсюда не было видно. «Удивительно, – подумал он, – что я не чувствую жалости и никакого страха, а ведь на моих глазах только что погиб человек…»

Вероятно, и страх, и жалость появятся позднее, но сейчас он осознавал только, что Дагмар совершенно права: они оба должны уйти отсюда как можно скорее. И никому не обмолвиться о том, что видели! Русский престолонаследник и бывшая невеста его покойного брата замешаны в убийство претендента на Баденское герцогство… Какой страшный скандал!

Мгновенный приступ ужаса заставил его стиснуть руку Дагмар, и она ответила таким же крепким и взволнованным пожатием.

– Почему вы не звали на помощь, когда этот негодяй схватил вас? – спросил Саша, глядя ей в лицо.

Дагмар не отвела взгляда, но на ее лице промелькнуло отчуждение:

– Мне показалось, вам неприятно меня видеть. И я подумала: ни за что не позову вас. Мне не хочется навязываться. Так вышло, что вы не питали ко мне особенной приязни, полагая, что я отняла у вас часть братской любви Никсы. Но вы ничего не потеряли бы, он восхищался вами, он обожал вас… Та часть его души, которая принадлежала вам, осталась нетронутой, я на нее не претендовала.

Саша почувствовал, что краснеет. Он мог бы сказать, что это он не хотел навязывать ей свое общество, но не умел лгать, а потому буркнул сварливо:

– Вы слишком уж горды и мнительны. Но меня сейчас интересует другое. Может, с тем человеком, – он кивком указал на поворот тропы за ельником, – произошел несчастный случай? Выстрелил какой-то лесник, егерь…

«Какие глупости я говорю», – сердито подумал он, но Дагмар еще больше побледнела:

– Да ведь и правда! А значит, он мог попасть в вас!

– Или в вас, – заметил Саша.

– Это было бы самое лучшее для меня. Я читала… в Индии, когда умирает муж, жена должна взойти на его погребальный костер. Раньше мне казалось, будто это страшно, чудовищно, что бедных женщин принуждают к подобному силой, а теперь я сама взошла бы на такой костер. По доброй воле.

Она смотрела мимо Саши, и ни в глазах, ни на лице ее не было никакого выражения. Даже слез не было! Саша поверил этому молчаливому страданию, и жалость к девушке-вдове, наказанной жестоко и незаслуженно, вернулась в его сердце. Захотелось как-то утешить ее, сказать, что она слишком молода для смерти, жизнь продолжается, но не хотелось опускаться до банальностей, а больше ничего не шло на ум, поскольку он никогда не был в ладу с красивыми словами. И вообще он был тугодумом. Никса – вот кто соображал быстро и был красноречив! Но Никсы нет… О господи!

– Ничего, – пробормотал Саша, – мой отец… он уж что-нибудь придумает. А пока… Вы слышите? Там голоса! Его нашли!

– Пойдемте прочь, – произнесла Дагмар, – да поскорее. Если нас о чем-нибудь спросят, мы должны вместе ответить, что гуляли там, а потом ушли. Что мы его не видели в глаза! Всю правду мы скажем только нашему… – она запнулась, а затем договорила: – Только вашему отцу, вы поняли, Саша?

Он кивнул, отводя глаза и делая вид, будто не заметил этой оговорки.

За обедом прошла весть, что, самовольно уехав из Карлсруэ, принц Адольф-Людвиг, племянник великого герцога Баденского Фридриха, незваным прибыл в Югенхайм, однако, пробираясь через лес, примыкающий к парку, наткнулся на самострел, зачем-то установленный там прежним лесничим и до сих пор не снятый, и был убит. Тело его нашел егерь.

Лесничий, поставивший самострел, был бы отставлен от должности, кабы не умер несколько месяцев назад. Новому лесничему попеняли на небрежение. Тем дело и закончилось.

– Ерунда какая, – сморщился Александр Николаевич, услышав новость. – Можно было и половчее что-то придумать.

Впрочем, его не слишком-то волновало, насколько правдоподобно обставят это политическое убийство заказавший его баденский герцог и его фактический помощник герцог Гессенский, привлекший своих верных и молчаливых слуг для этого. Гораздо более важным он считал то, чтобы даже мимолетного слуха о присутствии на месте убийства русского великого князя и датской принцессы не пролетело! Император внимательно ловил все разговоры о происшествии и постепенно успокаивался: то, о чем ему так встревоженно рассказывали Саша и Дагмар, никому не известно.

Обошлось.

Он вспоминал их взволнованные лица, как они хватали друг друга за руки, перебивая и дополняя рассказы друг друга. Вспоминал темные, лихорадочно блестящие глаза Дагмар, лицо Саши, поглядывающего на нее исподлобья со странным, незнакомым выражением…

Потом он попросил Сашу уйти и остался наедине с Дагмар.

– Дочь моя, – сказал он и сделал вид, будто спохватился: – Ох, простите, дорогая… надеюсь, вы не возражаете, что я вас так называю?

– В разговоре с Сашей сегодня я назвала вас «наш отец», – слегка улыбнулась Дагмар, опуская голову. – Трудно отвыкнуть… а привыкнуть было так легко!

– Так, может, не стоит отвыкать? – строго глядя на нее, спросил император.

Дагмар молча смотрела в пол. Она все сразу поняла. Дагмар видела, как внимательно наблюдал император за ними обоими: за ней и Сашей. Это ужасное происшествие, в которое они оба оказались замешанными, связало их. Неужели? Неизвестно. Никса… его светлые глаза, чудилось, вдруг поглядели на нее из того небытия, в которое он теперь стал навеки погружен, и Дагмар словно бы вновь ощутила прикосновение его слабых, похолодевших пальцев, притянувших ее руку к руке Саши. Но это мог быть неосознанный жест. А обсуждать ее новое замужество почти у гроба жениха…

Слезы подступили к глазам Дагмар, и она пролепетала:

– Простите. – И выбежала из комнаты.

Издалека донеслись до Александра Николаевича ее рыдания, которые она не могла заглушить, и он понуро покачал головой. Все было невыносимо сложно… невыносимо сложнее, чем показалось ему на мгновение. «Пусть будет как будет, пройдет время, оно все рассудит, как должно случиться», – сказал он себе, сознавая, что время-то пройдет, но рассудит, как должно случиться, он сам – по долгу отца и по воле императора.

«Неужели она когда-то была молодой? Неужели мои бабки были молодыми? Неужели все эти старые мегеры, которые отравляют нам жизнь, были когда-то молодыми? Почему они все не покончили с собой, увидев в зеркалах свои морщинистые шеи, истончившиеся губы, погасшие глаза и обвисшие веки? Неужели я тоже стану такой? Нет, нет, я хочу умереть раньше, чем жизнь исхлещет меня своей безжалостной плеткой!»

– Да вы не слушаете меня, княжна!

Екатерина Федоровна Тизенгаузен презрительно смотрела на Мари Мещерскую, а той приходилось стоять понурясь, чтобы гофмейстерина императрицы не заметила, что глаза провинившейся фрейлины тоже полны презрения.

– Я слушаю, Екатерина Федоровна, – прошептала Мари. – Я… я просто не понимаю, в чем вы меня упрекаете.

– Я вас не упрекаю, княжна, – усмехнулась Тизенгаузен. – Я просто передаю вам недоумение ее величества. Или вы полагаете, что у государыни нет повода для недоумения?

– Разумеется, нет! – горячо воскликнула Мари. – Я стараюсь выполнять свои обязанности как можно лучше, со всем рвением!

– Было бы просто замечательно, если бы иные из них вы исполняли с гораздо меньшим рвением, – процедила гофмейстерина. – Особенно те, которые касаются великого князя Александра Александровича. Цесаревича, – подчеркнула она, и Мари почувствовала, что краснеет.

Но отнюдь не от смущения, как могла бы подумать старуха Тизенгаузен, а от злости. Впрочем, Мари постаралась овладеть собой и благоразумно держала опущенными глаза, сверкающие ненавистью.

Ах, как докучлива жизнь при дворе! Только люди абсолютно несведущие убеждены, что на всех придворных каждую минуту сыплется манна небесная в виде монарших милостей. Мужчинам, конечно, легче. Например, кузен Вово Мещерский умело пользуется дружеским расположением наследника, находит нужные слова, чтобы утешить его, когда тому взбредает в голову предаться печали по брату – а безутешный Александр Александрович проделывает это довольно часто, – болтает с ним обо всяких новостях, рассказывает о случаях из своей полицейской практики и даже подарил великому князю особую толстую тетрадь, в которую посоветовал записывать все происходящие с ним события и обуревающие его чувства – для истории, для потомства и даже для себя самого. На первой странице Вово написал дарственную: «Его Императорскому Высочеству Государю Наследнику Цесаревичу Александру Александровичу. Первая книга, предназначенная для Ваших дум, чувств, впечатлений».

Узнав об этом подарке, Мари ужасно позавидовала, что не ей пришла в голову такая замечательная мысль. Как было бы прекрасно, если бы цесаревич каждый день брал в руки подаренную ею тетрадь и раскрывал, воображая, будто видит на каждой странице лицо Мари и беседует с ней тихо-тихо, говоря те слова, которые не мог решиться произнести вслух, но о которых она, наверное, догадывалась и, может, жаждала услышать.

Никаких «наверное» и «может»! Она жаждала услышать то, что видела и угадывала в глазах цесаревича…

Ах, как изменился Александр, вернувшись во дворец! Осунувшийся, насторожившийся, ни с кем не желавший говорить о своем горе, постоянно погруженный в тяжелую задумчивость. Мари не оставляло отчетливое ощущение, что на душе у него лежит еще какой-то груз, кроме боли утраты. Он был неузнаваем. Легкая юношеская веселость и привлекательная застенчивость исчезли. Он был печален и угрюм. Его не тянуло на люди: казалось, если бы он мог целыми днями сидеть в своих комнатах и играть на корнете, он был бы вполне доволен. Мари это казалось смешным: высоченный, довольно плотный мужчина сидит и, держа перед собой странную, перекрученную трубу, дует в нее. Добро бы еще выдувал хорошую музыку, а то все какие-то беспорядочные звуки! Это были военные марши или народные песни в переложении для корнета. Да есть ли смысл тратить на это силы? Мари лишь плечами пренебрежительно пожимала. Впрочем, даже если бы она узнала, что наследник играет, к примеру, «Фантастическую симфонию» Гектора Берлиоза с ее многообразными партиями корнета, она точно так же пренебрежительно пожала бы плечами. Она была довольно умна и держала свое мнение при себе, а главное, не подавала виду, что подглядывала за цесаревичем.

Он-то считал, что Мария Элимовна на подобную неделикатность не способна. Александр Александрович видел в ней те черты, которых отродясь она в себе не знала, но был совершенно слеп к ее истинной натуре. Та Мария Элимовна, к которой его тянуло, как магнитом, разумеется, предпочитала говорить по-русски, знала наизусть всего Лермонтова, а также умела при случае ввернуть эффектную латинскую цитату. Она ночами зубрила их, выбирая покороче и позвучнее, следуя принципу pauca sed bona – немного, но хорошо. Конечно, механически заучить можно было и много цитат, но важно было не ляпнуть какую-нибудь некстати. К примеру, следовало тщательно избегать всяких memento mori или qualis vita, et mors ita, хотя эта последняя весьма подходила к случаю с покойным великим князем Николаем: какова жизнь, такова и смерть, а жизнь, с точки зрения Мари, была бессмысленна. Очень удачно можно было ввернуть qualis rex, talis grex (каков царь, таково и его окружение), если наследник кого-то хвалил, о tempora, о mores (о времена, о нравы) – если он был кем-то недоволен, veni, vidi, vici (пришел, увидел, победил) – если ему что-то быстро удавалось. Но больше всего ей хотелось сказать когда-нибудь natura abhorret vacuum (природа не терпит пустоты), намекнув, что игра на дудке – не лучшее занятие для мужчины, пора эту пустоту заполнить чем-то иным. А именно – женщиной. Княжной Мещерской. Марией Элимовной.

Мари знала, что нравится великому князю Александру, нравилась и прежде, но тогда ей это скромное и скрытное внимание было всего лишь слегка приятно. Весь пламень своего кокетства она направляла на старшего брата, мечтая втихомолку о браке с каким-нибудь богатым, по-настоящему богатым человеком вроде Павла Демидова. Но сейчас, когда бедняжка Николай Александрович умер, а Павел Демидов прочно застрял в Париже, она поглядывала на нового наследника русского престола с другим ощущением.

Раньше это было безнадежно. Теперь – Мари чувствовала это всем своим существом – ее старания могут быть вознаграждены, причем щедро.

Иногда она отпускала на волю мечты… Конечно, нужно было оказаться слишком большой мечтательницей, чтобы допустить возможность брака с наследником русского престола. Тем более что где-то там маячит заплаканная невеста его брата Никсы, которую нужно за кого-то пристроить. Смешно, если ее попытаются пристроить за Александра! Вряд ли получится, но нужно попытаться оказывать на него влияние… например, такое, какое имели Ментенон и Помпадур. В конце концов, Ментенон все же вышла замуж за короля. Наверное, нет фаворитки, которая бы не мечтала стать королевой. Но все же сначала надо стать фавориткой, а не просто объектом нежных взглядов. Мари все чаще примеряла к себе слово «фаворитка» – как новый чепец или сорочку – и постепенно начинала с ним осваиваться. Порой настолько далеко уводили ее мечты, что, проснувшись утром, она не сразу осознавала себя в своей постели, в своей комнате, с Сашенькой Жуковской по соседству…

И настроение резко падало. Сашенька Жуковская производила на Мари отрезвляющее действие. Вот уже полгода, как она уступила домогательствам великого князя Алексея, и, хоть они были отчаянно влюблены друг в друга, никаких разговоров о будущем между ними не возникало, и планов они не строили. Правда, Алексей Александрович был еще совсем юнец, мальчишка, потерявший голову от очаровательной и гораздо более взрослой Сашеньки Жуковской. Мари очень смешило, что пятнадцатилетнего великого князя она должна называть по имени-отчеству, а подругу, бывшую на восемь лет старше своего любовника, просто Сашенькой.

Конечно, всем известно, что Жуковская отдалась великому князю, который не мог справиться со своим темпераментом, по приказу императора и лишь потом влюбилась в Алексея. Однако наследника берегут от интрижек с фрейлинами, как от чумы. А ведь он обыкновенный мужчина, наверное, мечтает о женской любви и женских объятиях. И та, которая сможет заключить его в эти объятия, многого добьется!

Но для этого нельзя оставаться унылой скромницей, понимала Мари. А именно этого требовала от нее Екатерина Федоровна Тизенгаузен, чьими устами сейчас как бы говорила с молодой фрейлиной сама императрица. И Мари старательно прятала глаза, чтобы в них нельзя было прочесть мятежное нежелание повиноваться.

Подумаешь, во время карточных игр она сидит рядом с наследником, а на балах они постоянно танцуют вместе! Но ведь не Мари, а наследник выбирает партнершу по игре и танцам! Сам подходит к ней, предлагает. Она ничего не делает. Просто ведет себя так, что он не может не подойти…

Екатерина Федоровна сохраняла ледяное выражение, однако была очень взволнована. Разумеется, великие князья всегда увлекались и будут увлекаться фрейлинами. И матери будут порицать их выбор. В этом смысле императрице следовало бы гораздо больше волноваться за великого князя Алексея, который так настойчиво осаждал мадемуазель Жуковскую, что она уже дала ему все мыслимые и немыслимые подтверждения своей ответной страсти. Однако Мария Александровна относится к преждевременному повзрослению младшего сына как к неизбежному злу, а из-за наследника престола переживает безмерно и возводит в превосходную степень самый незначительный знак его внимания к княжне Мещерской. Впрочем, теперь, лишившись любимого старшего сына, она особенно внимательно следит за Александром, опасаясь, чтобы тот не наделал ошибок. Кто бы мог подумать, что флегматичный Александр начнет откровенно бегать за какой-то девчонкой – даже не слишком хорошенькой. Беда в том, что его, кажется, привлекает именно очарование порока… Два года назад откровенно, хотя и платонически засматривался на очаровательную вдову Кушелеву-Безбородко, известную своими похождениями, а теперь вот прикипел, как говорят в народе, к этой не очень нравственной особе… подлинной дочери своего отца Элима Мещерского, стихоплета, бретера и бонвивана! Нужно было гнать ее от двора, но время упустили.

А как же бедняжка принцесса Дагмар, которая ждет в Дании решения своей участи, обласканная императором, лелеющая надежды и не ведающая о том, что здесь происходит?!

Письмо из России пришло довольно скоро. Но при первом взгляде на него Минни испытала мгновенное и горячее разочарование. Разумеется, она ничем не выдала своих чувств и изобразила радость – такую, которую испытала и матушка, принесшая ей это письмо. Еще бы! Ведь оно было от самого императора! Обрадовался посланию и отец, и только брат Фредерик обменялся с Минни понимающими взглядами. Он, как и она, ожидал, что напишет не отец, а сын. Александр…

Фредди недавно вернулся из России, куда ездил на погребение Никсы как представитель датского королевского дома и брат бывшей невесты покойного цесаревича. Несмотря на печальные церемонии, он очень быстро подружился с наследником Александром Александровичем. К великому удивлению последнего, Фредди вручил ему орден Слона – самую высокую награду Дании.

Это был весьма необычный орден. Не плоский, прилегающий к груди, как общепринято для удобства, он представлял собой золотую миниатюрную фигурку слона, покрытого белой эмалью и украшенного бриллиантами. Слон нес на спине боевую башенку, которая являлась основанием кольца для орденской ленты. Перед башенкой сидел черный погонщик. К ордену прилагались восьмиконечная серебряная звезда, голубая лента и цепь для ношения знака в особо торжественных случаях. Цепь состояла из чередующихся звеньев с изображением слона и башни. Девиз ордена: «Награда за великодушие».

Фредерик был убежден, что это хорошая мысль – наградить русского наследника таким орденом. Это должно было показать, что семья датского короля испытывает к цесаревичу самые дружеские и высокие чувства. Однако в глазах Александра он увидел такое изумление и потрясение, что усомнился в правильности решения отца. Фредди внезапно ощутил бестактность этого поступка. Начиная с 1850 года орден стал весьма исключительной наградой и вручался только лицам королевской крови и главам государств. Конечно, наследник русского престола был лицом королевской крови. Но гораздо более естественно выглядело бы, если бы эту награду получил его отец. Вручение же ордена Слона Александру гораздо больше напоминало… взятку. Это Фредерик вдруг почувствовал так же отчетливо, как если бы кто-то шепнул ему в ухо. Взятку… как возможному жениху Дагмар.

И Фредерик сообразил, что он как бы выдал всему миру тайные надежды своей семьи и собственные на то, что семейный союз Дании с Россией, нарушенный смертью царевича Николая, может быть восстановлен, в Дании надеются на это, ждут этого.

И Александр тоже увидел в награде именно такой весьма прозрачный и неприятный намек…

Фредерик внутренне содрогнулся и, пытаясь исправить ситуацию и отвлечь внимание, немедленно поведал русскому царевичу и всем собравшимся о том, что в незапамятные времена датские рыцари присоединялись к Крестовым походам во прославление Божьего имени и однажды одержали победу над сарацинами, сражавшимися на боевых слонах. В память об этом в 1190 году в Дании и был учрежден орден Слона – ведь слон символизирует мудрость, справедливость, великодушие и другие благородные качества, но в то же время и неодолимую силу.

Александр слушал Фредерика с непроницаемым видом. Совсем растерявшись, датский принц рассказал, что некоторые русские уже были награждены этим орденом. Его первым кавалером в 1710 году стал светлейший князь Александр Данилович Меншиков, однако вскоре датский посланник в России установил, что князь нарушает орденский статут. Согласно ему, со знаками ордена Слона на одежде не может соседствовать никакой другой. А князь Меншиков одновременно с орденом Слона прикреплял к своему мундиру и знак ордена Андрея Первозванного. И орден отозвали.

Заканчивая эту историю, Фредди уже был готов откусить себе язык. Если орден отозвали, значит, от него можно отказаться. Вот сейчас Александр скажет, что считает себя недостойным его или что-то в этом роде!..

– Ну, поскольку это моя первая международная награда, я обещаю носить ее исключительно по правилам – в одиночестве, – проговорил Александр, и вид у него стал менее холодный, а у Фредди отлегло от сердца.

И через несколько минут, попав под ненавязчивое, сдержанное, но при этом исключительно доброжелательное обаяние русского наследника, он уже не мог понять, с чего так перепугался. Но все-таки он выждал день-другой, прежде чем решился передать Александру письмо сестры – с тем, что к нему прилагалось. А прилагалась фотография покойного Никсы со следующей припиской:

Посылаю Вам портрет нашего любимого усопшего, прошу Вас сохранить ко мне дружеские чувства. Пусть воспоминания о нем хотя бы иногда станут нас объединять. Ваша любящая сестра и подруга Дагмар.

Как человек довольно искушенный в разнообразных отношениях, Фредерик понимал всю тонкость и деликатность письма. Уверяя, что Никса остается незабываемым, Дагмар в то же время намекала, что он всецело принадлежит прошлому. В то время как она живет уже настоящим и будущим. Но слово «сестра» давало Александру понять, что никаких иных отношений с ним Дагмар пока не приемлет.

Пока… А что будет потом, неизвестно.

И Фредерик, и его отец и мать, конечно, знали о странной и пугающей сцене, которая разыгралась в Югенхайме, вот только они расходились во мнениях, поможет ли она улучшению отношений между русским наследником и датской принцессой или нет.

Отец часто говорил Фредди, стараясь, конечно, чтобы их не слышала Минни, что в былые времена овдовевшая жена или невеста одного брата совершенно естественно становилась женой другого, если он был свободен. И, как далеко ни ушла вперед цивилизация, суть человеческих отношений оставалась прежней. Живой брат принимал на себя ответственность за семью мертвого. Судя по рассказам Минни, так же полагал и русский император, тем более что среди иностранных принцесс не было сейчас ни одной, которая могла бы понравиться русскому наследнику и которую следовало бы всерьез рассматривать как будущую русскую императрицу. У Дагмар не имелось соперниц… весь вопрос упирался лишь в деликатность ситуации и чувства обоих молодых людей. Или же в отсутствие их…

Все время, которое Фредди пробыл в России, он наблюдал за Александром и пришел к выводу, что русский цесаревич не влюблен в Дагмар, но испытывает к ней глубокое уважение. Это было уже что-то, если не очень многое, поэтому Фредди по возвращении и ждал от него письма с не меньшим нетерпением, чем сестра, и был разочарован, обнаружив, что это письмо от императора.

Впрочем, содержание послания его утешило. Император вновь писал о том, что его семья полюбила Дагмар как родную и не в силах расстаться с ней, а потом спрашивал Дагмар, сможет ли она поразмыслить о том, чтобы стать женой младшего брата после того, как была невестой старшего.

У Фредди невольно навернулись слезы на глаза, когда он прочитал письмо. В нем было что-то антично-трагическое, в этом невероятном великодушии. Письмо было построено так деликатно, что казалось, будто государь великой империи просит милости у датской принцессы, от которой – и только от нее! – зависит счастье его сына.

Строго говоря, Фредди, познакомившись с Александром, с этим добродушным молодым великаном, которого явно страшил его царственный жребий, пришел к тому же мнению. Но беда в том, что сам Александр пока не пришел к этой мысли.

– Ты должна написать, что согласна и… – безапелляционно начал король Кристиан, однако жена положила ладонь на его руку и глазами указала на дочь.

Лицо у Минни было несчастное. Гордость и горе мешались в нем, и Фредди вспомнил, что Минни даже не поинтересовалась, как происходило его общение с Александром. Она не спрашивала, а он не рассказывал. То есть рассказывал, но отделывался общими словами, тщательно обходя самое главное: отчужденность великого князя и его равнодушие к судьбе Дагмар.

Положа руку на сердце, Фредди не сомневался, что, если император захочет, он легко принудит Александра сделать предложение Дагмар. Все-таки датский принц во время пребывания в России очень пристально наблюдал за ее властителями. Более того, он был уверен, что и сестра достаточно хорошо знает императора и его младшего сына, чтобы понять: воле отца Александр никогда не сможет и не захочет противиться. Но нужен ли Дагмар принудительный брак после того, как она едва не вышла замуж по любви?

Это отлично понимала и королева Луиза, она остановила мужа, которому сейчас недоставало душевной чуткости.

– Мне надо подумать, – наконец произнесла Минни. – Я сама напишу его величеству.

– Не стоит тянуть с ответом, – все же не удержался от совета король, и Минни кивнула:

– Хорошо. Я напишу быстро.

Утром к завтраку она вышла бледная, утомленная, с покрасневшими то ли от слез, то ли от бессонницы глазами, и протянула отцу листок.

Вот что писала Дагмар русскому императору:

Мне очень приятно слышать, что Вы повторяете о своем желании оставить меня подле Вас. Я даже не могу найти слов, чтобы объяснить Вам, как была тронута, поняв, что Вы все еще видите во мне одну из Ваших дочерей. Вы знаете, дорогой папа, какое значение я этому придаю, и ничто не может меня сделать более счастливой. Вот мы уже шесть месяцев без нашего любимого Никсы. И только год, как я увидела его отъезжающим в полном здравии! Все это время было мучительно для меня со всеми этими дорогими воспоминаниями о моей недолгой мечте о счастье, за которое я никогда не перестану благодарить небо. Но что я могу ответить Вам? Моя потеря такая недавняя, что сейчас я просто боюсь проявить перед ней свою непреданность.

Я хотела бы услышать от самого Саши, действительно ли он желает быть вместе со мной, потому что ни за что в жизни я не хочу стать причиной его несчастья. Да и меня бы это скорее всего тоже не сделало бы счастливой. Я надеюсь, дорогой папá, Вы понимаете, что´ я этим хочу сказать. Но я смотрю на вещи так и считаю, что должна об этом честно сказать Вам.

Король прочитал и молча кивнул, отводя подозрительно блеснувшие глаза. Королева Луиза молча поцеловала дочь. Фредерик обнял сестру. В общем-то, сказать тут и в самом деле было нечего!

Фредди не обмолвился сестре о том, что видел, как она среди ночи прошла по дворцу в ту комнату, где они к Никсой после объяснения в любви написали алмазом на оконном стекле свои инициалы: N и D. Минни долго плакала, потом поцеловала чуть видные на стекле буквы и ушла, не оглядываясь.

Итак, она все для себя решила, но предоставляла цесаревичу Александру право сделать первый и окончательный шаг к ней… Теперь оставалось только ждать, когда он его сделает и сделает ли вообще.

– Как вы легко прыгаете!

– Да что же делать, ваше императорское высочество!

– Я просил вас так не называть меня, хотя бы когда мы танцуем!

– А как мне вас называть, августейшее дитя?

– Какое я вам дитя?!

– Вы младше меня на год, значит, сущее дитя.

– Вот погодите, Мария Элимовна, я как рассержусь, да как наступлю вам на ногу!

– Ах, но почему же, как вы думаете, я так высоко подпрыгиваю? Да чтобы уберечь свои бедные ножки от ваших…

– Ножищ? Лапищ? Ну-ну, высказывайтесь, какое определение вы придумали для моих неуклюжих и громадных нижних конечностей?

– Да вы меня дурочкой считаете, что ли? Разве я враг себе? Я вам выскажусь, а вы меня… в крепость! В кандалы! В ссылку!

– Да бог с вами, Мария Элимовна, неужели вы меня в каких-то опереточных злодеях числите? Не стану я опускаться до подобных банальностей! Я придумаю что-нибудь пострашнее. Поужаснее. Специально для вас.

– Ах, батюшки мои, да у меня ноги подкашиваются. Я уже и танцевать не могу… Ах, что вы делаете? Ваше императорское… Александр Александрович! Отпустите меня немедленно!

– Ну вы говорите, что танцевать больше не можете. Я сам буду танцевать, а вас – нести. И ножки ваши уж, наверное, не отдавлю в таком случае!

– Отпустите меня! Иначе опять бабуля Тизенгаузен устроит мне ужасную выволочку!

– А я не дам вас в обиду. Никому не дам!

– Ах, но что же вы сделаете? Побьете гофмейстерину вашей матушки?

– Никого я бить не стану, а вот так возьму вас на руки… и подниму высоко-высоко! И никто вас никогда не достанет! Никогда!

Печальное лето 1865 года императорская семья и двор, как обычно, провели частью в Петербурге, частью в Царском Селе. Потом вернулись в Петербург, но Александр особой разницы не заметил. Он постоянно был очень занят – отец постепенно вводил его в курс обязанностей наследника, от чего он прежде был далек, а теперь приучался к государственной деятельности. Император приглашал сына на доклады министров, отправлял ему некоторые деловые бумаги для ознакомления, причем Александр должен был не просто читать их, но и высказывать свое мнение.

Ему было очень трудно. Собственное тугодумие и незнание практических вещей поражали и уязвляли его. Хотелось судить об этих важных вещах более основательно и серьезно. Приходилось учиться, много читать, переделывать себя… Александр понимал: то, что раньше сходило за безобидную простоту, теперь может оказаться, совершенно по пословице, хуже воровства. Он сознавал, что обычай и этикет – истинный царь в придворном обществе, даже император вынужден ему подчиняться, а потому помалкивал, если что-то казалось ему неприятным, нарочитым, неискренним и вымученным. Впрочем, и раньше он мог об этом сказать лишь Никсе. Теперь Никсы не стало – приходилось поверять свои тайны и мучения дневнику.

Это был верный и молчаливый друг. Только ему можно было доверить, что Саша чувствовал в себе странное преображение, совершенно не связанное с грузом государственных дел, которые начали на него наваливаться. Ну вот, например, изменилось его отношение к балам и танцам.

Ему всегда казалась глупостью устраивать балы накануне Великого поста, как если бы у всех возникало неодолимая потребность вдоволь набесноваться перед сорока днями воздержания от удовольствий. Каждый день балы, причем не только во дворцах, но и по всему Петербургу! Года два назад даже стишок какого-то Курочкина ходил, такой же смешной, как фамилия автора:

Весь Петербург затанцевал, Как девочка, как мальчик, Здесь что ни улица, то бал, Здесь что ни бал – скандальчик. Все веселятся от души, Все ладно в нашем быте. Пляши, о град Петра, пляши! Друзья мои, пляшите! Пляшите все, хотя б в тоске Скребли на сердце кошки, Вся мудрость наших дней – в мыске Поднятой кверху ножки. Вина и пляски резвый бог Да будет вечно с нами – И наш прогресс, как сбитый с ног, Запляшет вверх ногами.

Ну, на дворцовых балах «вверх ногами» не очень-то получалось. На Большой бал в Николаевском зале Зимнего дворца, или, как его называли, «Большой бал Николаевской залы», приглашалась только родовая, военная и чиновничья аристократия Петербурга – исключительно согласно своему официальному статусу и «Табели о рангах».

Приглашенных на Средний бал в Концертном зале Зимнего дворца отбирали еще более жестко: его посещала «трехклассная аристократия», то есть лица, занимавшие в «Табели о рангах» первые три классные должности. Однако на этот бал можно было позвать и лиц, которые так или иначе близки и симпатичны императорской фамилии.

Бальные залы блистали и поражали своим великолепием. Яркая военная форма выглядела весьма мужественной, романтичные кавказские одеяния волновали воображение дам, а их открытые платья, сверкающие драгоценностями, волновали воображение мужчин.

Малые балы в Эрмитаже стали устраивать, когда начал выходить в свет Никса. Даже зала, где проходили Малые балы, располагалась на его половине. Народу здесь танцевало немного, именно поэтому приглашения так высоко ценились. То же происходило и на балах в Аничковом дворце. На них приглашались люди, лично приятные императорской семье или входящие в ближний круг семьи.

Ну и, конечно, устраивались балы в домах вельмож и царедворцев, петербургской аристократии, в Дворянском собрании, в женских институтах. Разумеется, члены царской фамилии могли почтить своим присутствием далеко не все балы, однако и тех, что оставалось, хватало, чтобы потом рассказывать друг другу:

– Котильон был бешеный! С ума сходили… Кружились, бесились без конца. Под конец бегали и в изнеможении падали на стулья, чтобы через несколько времени снова скакать по зале. Я раз двадцать пропотел; платки были как мокрые тряпки. Закончили после четырех часов утра…

Еще недавно Саша слушал подобные рассказы брезгливо. Он относился к балам как к обязанности, не слишком-то верил в семейную легенду о том, что сестра отца, великая княгиня Ольга Николаевна, настолько любила танцевать, что однажды отправилась на бал еще в жару и горячке после кори, а на обритую наголо голову надела сетку, украшенную жемчужинами. Но Саша с удовольствием слушал, когда говорили, мол, и дед его, Николай Павлович, был таков же. Саша обещал себе, что станет брать пример с отца: во время больших традиционных балов в Зимнем дворце император Александр Николаевич танцевал редко, а время проводил, оказывая внимание приглашенным, общаясь с ними. Его камер-пажу, князю Кропоткину, приходилось нелегко, поскольку император не танцевал и не сидел, а постоянно ходил между гостями, а камер-паж должен был находиться поблизости от царя, но так, чтобы не торчать слишком близко и вместе с тем находиться под рукой, чтобы явиться немедленно на зов.

И все же император танцевать любил, а Саша считал себя слишком тяжеловесным для этого. Он очень уж отличался от прочих кавалеров – стройных и изящных. Поэтому стеснялся и был уверен, что дамам с ним танцевать неловко и неудобно, будь то котильон, мазурка или вальс. И скакать во всеми любимой польке ему и вовсе казалось нелепо. Еще наступит на крошечную ножку и отдавит ее!

Однако в последнее время Саша осознал, что балы ему стали нравиться. И танцевать он полюбил. Разумеется, когда в паре с ним оказывалась княжна Мещерская. Мария Элимовна…

А каток!!!

Петербуржцы страстно любили кататься на коньках. И на льду Невы, и на Семеновском плацу, где устроили американский каток, окруженный ложами, теплыми комнатами, буфетом, освещенный разноцветными люстрами, и в Юсуповском саду на Садовой улице. Для государевой семьи заливали катки в Царском и Петергофе, но иногда удавалось выпроситься в Юсуповский сад, где виртуозы катания выделывали воистину акробатические номера на льду.

Саша и тут был тяжеловесен и неустойчив, но, когда его за руку брала Мария Элимовна и они начинали кататься плавным голландским шагом, он чувствовал себя уверенно и спокойно. А еще ощущал себя совершенно счастливым. И думал: век бы так кататься, не ведая никаких забот и горестей!

И все благодаря ей! Она одна могла утешить его в этой новой, невыносимо тяжелой участи, которая настала для него после смерти Никсы. Александр так и писал в дневнике: «Каждый день то же самое, было бы невыносимо, если бы не М.Э.». Она украшала его жизнь, как луч солнца украшает ненастный день.

И вдруг…

– Саша, мне нужно поговорить с тобой, – сказала мамá.

Он смотрел с нежной жалостью на ее лицо, поблекшее, померкшее после смерти Никсы, и привычно осознавал, что любовь, которую питала мамá к покойному брату, умерла вместе с ним и никогда уже не будет обращена ни на кого другого. Впрочем, он и не считал себя вправе рассчитывать на ее любовь. Он привык к положению вечно второго. Однако сейчас вдруг подумал: как хорошо, наверное, быть для кого-то первым… единственным! Видимо, так происходит между мужчиной и женщиной, которые любят друг друга. Потом они становятся мужем и женой, потому что она для него лучше всех, а он – лучше всех для нее, и он для нее первый, а вовсе не второй… после умершего брата. Это были опасные мысли, и Александру стало стыдно.

– Саша, что за отношения у тебя завязались с этой Мещерской? – спросила Мария Александровна, и сын вздрогнул, будто его ткнули острием в бок.

Вот надо же! Только о Марии Элимовне подумал, а мамá о ней говорит!

Очень захотелось сказать, что у них превосходные отношения, у него прежде не было такого друга, как Мария Элимовна, после Никсы он с ней первой начал говорить откровенно… Но Саша вовремя вспомнил, что Мария Элимовна рассказывала о суровой беседе, которую проводила с ней Тизенгаузен. Она-де слишком с цесаревичем вольничает. Уж, наверное, не сама Екатерина Федоровна на эту беседу отважилась, а лишь она исполняла просьбу мамá.

– Мне с ней весело, – набычась, буркнул Александр. – Танцевать с ней легко, вы же знаете, как я неуклюж.

Мария Александровна чуть приподняла брови. Саша был очень правдивым, однако сейчас она наблюдала явную попытку вывернуться. А может, действительно нет ничего особенного? Ей очень хотелось в это верить. Очень хотелось покоя… О Никсе невозможно думать, сердце надрывалось от этих мыслей, Алексей погряз в грязных отношениях с Жуковской, но все доктора говорят, что юношу нельзя лишать возможности удовлетворять свою почти болезненную чувственность, поэтому приходится делать вид, будто ничего не происходит… Может, и Саше эта Мещерская нужна лишь ради того, чего так жаждут все мужчины и что так отравляет жизнь их женам?

Размышлять о мужской чувственности для Марии Александровне было омерзительно. Иной раз подумаешь, что Господь был милосерден и прибрал старшего сына юным именно для того, чтобы в памяти матери сохранился его светлый, безгрешный образ, не оскверненный похотливостью, которую он унаследовал бы от своего отца…

Воспоминание о том, как Никса лежал на последнем ложе среди белых роз, вдруг пронеслось перед глазами, и, почти теряя сознание от душевной боли, Мария Александровна страдальчески зажмурилась и пробормотала:

– Эти отношения неприличны для наследника престола, я ничего не желаю более об этом слышать.

Выражение ее лица потрясло Александра. Он ощутил себя мучителем и палачом.

– Мамá, клянусь, я впредь никогда… – И замолчал.

Вечером он сидел перед дневником и писал:

Как ни грустно было решиться на это, но я решился. Вообще, в обществе будем редко говорить с ней, а если придется, то о погоде или каких-нибудь предметах более или менее интересных. Но наши дружеские отношения не прервутся, и если мы увидимся просто, без свидетелей, то будем всегда откровенны. Дорогая М.Э. все прекрасно поняла, ей не нужно долго объяснять…

И он прикрыл глаза, вспоминая, как через Сашеньку Жуковскую вызвал Марию Элимовну запиской на живописную, прелестную дорогу, ведущую из Царского Села в Павловск. Эта дорога называлась Английской, и Александру показалось странно значительным, что Мария Элимовна приехала в английской коляске с гувернанткой-англичанкой. Конечно, она ни в коем случае не могла встречаться с ним наедине, он прекрасно понимал, какой мог по этому поводу разразиться скандал, но как же это было горько!

Впрочем, когда Александр слез с коня и пересел в экипаж, они заговорили по-русски. Гувернантка не понимала ни слова, поэтому хотя бы в словах они могли дать себе волю… В словах и взглядах.

– Мы не можем находиться в таких отношениях, в каких были до сих пор, – сказал Александр.

– Конечно, – отозвалась Мария Элимовна.

– Наша дружба дает повод к разным нелепым толкам.

– О, я с вами совершенно согласна, – сокрушенно вздохнула она.

– Мы больше не сможем сидеть вместе… за картами… и танцевать…

Она кивнула и улыбнулась так равнодушно, словно он ей сообщил о том, что собирается дождь.

Втайне даже от себя Александр ждал, что Мария Элимовна загрустит, обидится… Ничего подобного: она была ровна и спокойна. И взгляды ее ничего не выражали, кроме дружеского понимания.

Начался дождь. Они выбрались из экипажа и стали под деревом. Гувернантка поглядывала с беспокойством и мокла под большим клетчатым зонтом.

– Мне это не по нраву! – вдруг воскликнул Александр. – Но я не хочу, чтобы вас донимали упреками!

Мария Элимовна поглядела на него из-под ресниц.

– У вас… глаза такие синие… – пробормотал он, чувствуя себя глупым, толстым, неуклюжим, никому не нужным.

– Мне пора возвращаться, – холодно отозвалась она. – И если вы действительно намерены прекратить толки, то уезжайте первым… августейшее дитя.

Не веря своим ушам, Александр уставился на нее. Ее глаза смеялись. Она не сердилась! Она все понимала!

– Вы же не хотите, чтобы все закончилось? – вдруг шепнула Мария Элимовна.

Он покачал головой.

– Ну так оно и не закончится, только впредь будем осторожнее. Ждите от меня вестей. А теперь идите!

И она, схватив Александра за руку, развернула его к коляске. И тут же разжала пальцы.

Он поднял свою руку, посмотрел на рукав мундира, которого только что касалась ее ладонь, и вдруг безотчетным движением прижал рукав к щеке. А потом быстро, неуклюже устремился к коню, вскочил в седло и умчался не оглядываясь.

– The prince is afflicted[16], – сказала гувернантка, когда Мари вернулась к экипажу.

– I hope[17], – пробормотала княжна.

Утром Сашенька Жуковская улучила момент и передала Александру небольшой бумажный пакет. Прелестные глазки ее были полны таинственности, и она вдобавок приложила палец к губам. Даже такой тугодум, как Александр, сообразил, что развернуть пакет следует в одиночестве.

Внутри оказалась фотографическая карточка: Мария Элимовна и Сашенька сидят в том самом экипаже, в котором она была вчера. На обороте была надпись: «Воспоминание о последнем дне в милом Царском. МЭ».

Он приложил фотографию к щеке. Прижаться к ней губами казалось святотатственным.

Минни стояла у пруда и смотрела, как розовое закатное солнце блещет на его замерзшей поверхности. Потом она перевела взгляд на небо. Облака быстро меняли белый цвет на бледно-зеленовато-золотистый, тронутый розовой каймой. Это было волшебное зрелище. Январское небо редко позволяло солнцу выглянуть, но уж если оно пробивалось сквозь облака, то сияло воистину ослепительно. Жаль пропустить хотя бы минуту этой радости!

Но все это было раньше.

Прежде Минни очень любила встречать зимний рассвет. Она была засоней и даже зимой умудрялась проспать его, но теперь спала мало, плохо, просыпалась рано, ложилась поздно, а вместо светлой радости занимающегося дня ее гораздо больше привлекала тихая печаль заката. Этот бледный розовый отблеск на льду и померкшее золото небес чудились ей музыкой, печальной и тревожной, созвучной тому, что происходило в ее душе.

– Минни! – раздался голос сестры.

Она оглянулась. Тира быстро спускалась по узкой, лишь утром протоптанной тропинке, минуя лестницу. Она очень спешила. Минни сразу заметила, что Тира встревожена.

Собственно, Минни уже не раз ощущала, что на нее никто не смотрит спокойно, у всех в глазах таится немой вопрос: «Ну как ты? Улеглись ли хоть немного твои страдания? Начинаешь ли ты возвращаться к жизни?» Все знали, что существует лишь одно средство для того, чтобы Минни стала прежним солнечным лучиком, воплощением веселья и озорства. Для этого должно было прийти новое письмо из России. Причем не от императора, а от его сына.

Но письма не было, хотя Минни ждала его каждый день.

Нет, она все прекрасно понимала: должно пройти время. Нужно выждать хотя бы год после смерти Никсы, чтобы Александру было прилично просить ее руки. Но почему нет ни одного письма? В ноябре она послала Александру свою фотографию с дружеской подписью. Этикет требовал немедленного ответа. Однако сдержанное, скупое письмо Саши было отправлено только через три недели после получения фотографии. И с тех пор – ничего.

Император и императрица писали довольно часто. По их письмам Дагмар могла понять, что они уже считают ее невестой сына и относятся как к дочери. Ей сообщили, что коллекция драгоценностей, которые готовили для нее перед свадьбой с Никсой, теперь завершена и только и ждет, чтобы новая хозяйка надела их.

Дагмар отвечала благодарностью, письма ее были нежны и в то же время сдержанны. Ни одним словом она не показывала, как уязвлена, озабочена, обижена молчанием человека, которого то любила, то ненавидела.

Молчание Александра Дагмар воспринимала как унижение. Если она ему не по сердцу, мог бы дать ей понять, что она теперь свободна! Конечно, год траура должен миновать, прежде чем средняя дочь датского короля станет доступна для претендентов на ее руку, но она могла за это время хотя бы оглядеться по сторонам, хотя бы примерно представить, за кого ей выходить замуж! В конце концов, свет не клином же сошелся на Александре!

Самое ужасное состояло в том, что она могла твердить себе это сколько угодно, но свет именно что сошелся на нем клином! Минни не лукавила перед собой: она хотела выйти замуж за Сашу не потому, что ему предстояло стать наследником русского престола! Она влюбилась в него… и эта неизвестность, это затянувшееся ожидание ответа от русского принца не только оскорбляли Минни, но и распаляли ее. Недостижимый принц казался еще более желанным именно потому, что мог оказаться несбыточной мечтой.

Ах, как хотелось иногда поговорить с кем-то умным, понимающим, посоветоваться. Друг прежних дней Андерсен тяжело болел… да и, положа руку на сердце, она боялась беседы с ним. Эта его странная фраза о русалке, которая победит принцессу, вопрос Никсы о том, где живут русалки, не шли из головы. Минни настолько мучилась этими мыслями, что даже разлюбила купаться. И если кто-нибудь упоминал о русалках, спешила переменить тему.

Конечно, перемену в ее настроении заметили все. Но она настолько переменилась и в гораздо более важных вещах, чем вера в детские сказки, что это было сущей мелочью.

– Минни! – воскликнула Тира, подбегая и хватая ее за руку. – Пойдем скорее, нам нужно поговорить.

Минни невольно залюбовалась сестрой. Тира выглядела старше своих пятнадцати лет: яркая, румяная, с точеными чертами лица, она была очаровательна в своей голубой шубке, отделанной редкостным белым соболем. И любовь к лейтенанту Марчеру, от которой Тира так и не избавилась, оживляла ее и украшала. И эта любовь была взаимной! Пусть обреченной, но взаимной!

А она, Минни, сохнет из-за того, что ее любовь всеми одобряема, но – не взаимна!

И снова мысли вернулись на нахоженную, утоптанную тропу: почему молчит Саша? Выжидает, пока минет срок траура? Но ведь Минни знает, что императорская семья даже посещает балы и проводит их во дворце. Не танцует лишь императрица, а братья Никсы посещают все балы. Если траур не мешает танцевать, то почему он не позволяет написать письмо девушке, которую весь свет уже считает невестой цесаревича?

– Минни! – крикнула Тира. – Ты не представляешь!

– Что случилось? – встрепенулась сестра. И надежда вспыхнула в ее сердце. А вдруг письмо?

Нет, у Тиры печальные глаза… А если действительно пришло письмо, но в нем Саша отказывается от нее?

И неизвестность, несколько минут назад терзавшая ее и доводившая до исступления, показалась более желанной по сравнению с убийственной определенностью.

– К отцу прибыл посланник короля Нидерландов! – выпалила Тира, и у Минни сразу отлегло от сердца. Да с чего она вообще взяла, что испуг Тиры имеет к ней отношение?

– И что же?

– Я случайно услышала их разговор. Посланник говорил, что король Уиллем III Нидерландский хотел бы породниться с нашей семьей и посвататься к… – Она задохнулась от волнения.

– О боже!

Теперь Минни поняла, почему так испугана Тира.

– Не волнуйся, моя девочка, отец не отдаст тебя ему, ведь он старше тебя чуть ли не на сорок лет, – произнесла она.

– Нет! – воскликнула Тира. – Посланник говорил о намерении Уиллема просить тебя стать его женой!

– Неужели? – удивилась Минни. – Ты, верно, что-то не так поняла. Ведь всем известно, что мы с Александром…

– Да, – внезапно всхлипнула Тира. – Отец так и сказал ему. А посланник ответил, что его король никогда не осмелился бы тревожить принцессу Дагмар своим предложением, если бы не узнал доподлинно, что наследник русского престола не намерен просить ее руки.

– Не намерен?

Тира кивнула и пробормотала:

– Оказывается, в какой-то парижской газете написали, будто русский принц настолько сильно увлечен некоей фрейлиной императрицы, что не желает иметь дела с датской претенденткой. Претенденткой! – повторила она с отвращением.

Иногда по вечерам, когда Сашенька Жуковская уже засыпала, Мари гасила все свечи и садилась у окна, глядя на голубоватые лунные полосы, ложившиеся на снег. В зеркале, висевшем сбоку, она могла краем глаза видеть свое отражение: волосы распущены, плечи покрыты белой шалью, глаза тонут в глубокой тени… вид, словом, романтический до невозможности. Наверное, она похожа на влюбленную, которая грезит о встрече с возлюбленным и считает минуты, оставшиеся до встречи, и воскрешает в памяти его нежные слова, и мучается ревностью к сопернице.

Мари помнила, что такой она была лишь однажды, когда ненадолго – всего на несколько часов! – поверила, будто в нее влюблен Жюль де Ламар. Потом она получила страшный урок… Но отчасти Мари была благодарна ему, поскольку этот урок излечил ее от глупости. С тех пор она ни на миг не предавалась романтическим бредням, не тратила времени на бессмысленные мечтания и всегда знала, чего хочет. И сейчас она гораздо больше напоминала себе игрока, который прикидывает, с какой масти пойдет, когда начнется партия. Или, может, она походила на полководца накануне очередного сражения.

В общем, сердце Мари было пусто, душа холодна, мысли же – трезвы и отчетливы.

Ей не на кого было рассчитывать в жизни – надеяться она могла лишь на себя и свою удачу. И удача сейчас смотрела ей прямо в глаза и поощрительно улыбалась.

Еще бы! Такого бобра убить!

Мари даже не ожидала, что великий князь Александр окажется легкой добычей. Он был поразительно простодушен и просто создан для того, чтобы его терзали, мучили, низвергали в бездны страданий или возносили на вершины блаженства одной случайно брошенной фразой. Мари умела брать у жизни уроки, она была наблюдательна, а кроме того, оборачивала в свою пользу даже самые неблагоприятные обстоятельства. Тогда, летом, ей с трудом удалось сдержать слезы разочарования: Александр покорно подчинился приказу матери прервать их дружбу. Разумеется, у нее хватило ума сделать хорошую мину при плохой игре… Хотя нет, игра была не так уж плоха! Ее покорность воле императрицы раззадорила Александра, и вскоре Мари сообразила, что это сыграло ей на руку.

Они беспрестанно писали друг другу маленькие, как бы ничего не значащие записочки, и Сашенька Жуковская устала служить почтальоном. Впрочем, иногда Мари чувствовала, что идиллическое спокойствие губительно для их с наследником отношений. Надо было напомнить ему, что он мужчина, который жаждет наслаждения, а дать ему это наслаждение в силах только она, его Мария Элимовна. Она раньше Александра поняла, что нежной дружбы ему теперь мало – он мечтает о поцелуях и всем прочем, что должно за ними следовать. Однако лишен безумного темперамента своего младшего брата, а потому не станет настойчиво осаждать крепость невинности княжны Мещерской. Подождет, пока она, как созревший плод, сама упадет ему в руки. Но это мгновение Мари должна оттянуть. Ведь для мужчин, подобных Александру, невинность имеет важное значение. И если уж отдаться ему, то сначала надо довести его до такого состояния, когда ему уже будет все равно, девственница оказалась в его постели или нет. Мари еще не решила, кто именно окажется похитителем ее девственности: коварный обольститель, пообещавший жениться и бросивший ее, или гнусный насильник, пробравшийся в дом (по сути, Жюль вполне соответствовал этим двум воображаемым образам). Но она не сомневалась, что в нужный миг что-нибудь придумает для того, чтобы соврать Александру.

Минувшим вечером она не сказала великому князю ни единого слова. Болтала с Илларионом Воронцовым-Дашковым, хотя он отвечал весьма прохладно и явно тяготился ее вниманием, потом долго и надоедливо выспрашивала кузена Вово Мещерского о здоровье его матушки, хотя и на здоровье, и на матушку Вово ей было наплевать. Затем подсела с видом смиренной мученицы к кружку самых злоязыких фрейлин императрицы, возглавляемых Анной Федоровной Тютчевой, и принялась за вышивание. Она прекрасно знала, что весь вечер Александр мучился от желания поговорить с ней, но не мог преодолеть ревности к Иллариону и Вово и страха перед старыми сплетницами. Ах, как была бы счастлива Мари, если бы он хоть раз явно и открыто показал, что она дорога ему, он готов заступиться за нее перед теми, кто ее вечно упрекает. Но нет, он был слабоват и трусоват, а потому заслуживал мучений, которым она его подвергала.

Мари уже оценила натуру этого сильного, но нерешительного человека. Он не в состоянии противиться женскому влиянию. И достанется той женщине, которая поставит его в безвыходную ситуацию. В переносном смысле слова, запрет все двери и окна, чтобы ему некуда было бежать, только к предложению руки и сердца.

А может, и в буквальном…

Завтра надо будет сказаться больной и вовсе не приходить на службу. Тем более что на завтра назначен спиритический сеанс… Они были в моде при дворе, особенно увлекалась ими императрица, и Мари знала, что лишь из страха вызвать недовольство супруга государыня до сих пор не попыталась вызвать дух покойного цесаревича Николая Александровича.

Вот чего отчаянно боялась Мари… А если в этих спиритических бреднях кроется некая истина? И дух Никсы явится? И во всеуслышание потребует, чтобы она оставила в покое его брата, которому расчетливо морочит голову, пользуясь его простодушием и добродушием, а ведь если эти слухи дойдут до его невесты в Дании…

Мари вдруг улыбнулась. Великолепная мысль пришла ей в голову. Но нужно хорошенько все обдумать. Опасно попасться в таком деле, очень опасно. Если написать напрямую, попадешься точно. И тогда – даже страшно представить, какие могут быть последствия. Лучше воспользоваться помощью Клары. Со своей бывшей камеристкой Мари иногда переписывалась, разумеется, тайно от всех. Никаких подруг в Париже она не успела завести, а так хотелось знать о том, что происходит в столице мира!

Ноги озябли. Она перебежала по лунным квадратам, лежащим на полу, прыгнула в постель и свернулась клубком, поджав колени к подбородку, с головой укрывшись одеялом.

Решено. Никаких глупых спиритических сеансов завтра. Нужно достоверно сказаться больной, чтобы даже Сашенька Жуковская ничего не заподозрила. А то еще по доброте душевной проболтается Александру, что Мари совершенно здорова, просто хочет поморочить голову не слишком-то решительному поклоннику.

Первый день рождения Никсы без него… Плакал, как ребенок, так сделалось грустно снова, так пусто без моего друга, которого я любил более всех на земле и которого никто на свете мне заменить не может, не только теперь, но и в будущем. С ним я разделял и радость, и веселье, от него ничего не скрывал и уверен, что и он от меня ничего не скрывал. Такого брата и друга никто из братьев мне заменить не может, а если и заменит его кто отчасти, то это мать или будущая моя жена, если это будет милая Дагмар.

Александр сидел за письменным столом и печально перелистывал дневник.

Эта запись относилась к сентябрю, но с тех пор он, как змея во время линьки, сменил кожу, да не одну, а несколько. И эти слова были теперь ложью. Он не хотел, не хотел даже думать о женитьбе на Дагмар!

Другая была у него в мыслях.

Как это произошло, Саша не понимал. Невольно вспоминалось пушкинское: «Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке видеть и слышать вас ежедневно». Да, неосторожно. Нюхал-нюхал нежный цветок, да и отравился его ароматом. В очаровании Марии Элимовны он увяз, как муха в меду. Вот, чудилось, она была только другом, человеком, более близким ему по духу, чем все остальные, но внезапно заслонила весь мир – и тем более далекую датскую невесту. А ведь отец договорился с королем Кристианом, что летом Александр приедет просить ее руки… Неужели поедет? Он не знал.

Жизнь без Дагмар была для Александра легкой и простой, а воспоминания о ней давили, точно тяжкий гнет. Не возникало потребности писать ей или получать от нее письма. Но если день проходил без записочки от Марии Элимовны, доставленной верной Сашенькой Жуковской, то Александру начинало казаться, что тоска камнем висит у него на шее и мешает жить. В эти дни он был не просто печален – он находился в оцепенении мыслей и чувств, с трудом и напряжением воспринимал наставления отца, а порою бывал откровенно туп на лекциях, которые для него читали лучшие профессора российских университетов. В один из таких дней император оказался поблизости, когда Александр с особенным трудом отвечал на вопросы своего преподавателя права Победоносцева, и, не сдержавшись, воскликнул:

– Ты заставляешь меня пожалеть, что по праву наследования императором должен стать ты, а не Владимир!

Победоносцев даже вздрогнул: как цесаревич сможет снести подобное оскорбление?! – однако Александр только буркнул угрюмо:

– А я давно об этом жалею. Во всяком случае, я мог быть совершенно свободен и сам распоряжался бы своей жизнью.

– Могу вообразить, как бы ты ею распорядился, – презрительно сказал отец. – Натворил бы глупостей во всем, начиная от женитьбы!

Увидев, как покраснел великий князь, Победоносцев понял, что намек угодил не в бровь, а в глаз.

Александр продолжал листать дневник.

Опять пошли неприятности. М.Э. мне сказала, что к ней пристают: зачем она садится возле меня так часто? Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть бог знает где и скучать на собраниях. О глупый, глупый свет со своими причудами!

Проговорили с МЭ часа два, сидя рядом. Я про все забыл, слушая ее рассказы о Париже. Какой затворницей она там жила, в какой тоске! Мне стало так жаль ее. Но опять снова начались сплетни. Проклятый свет не может никого оставить в покое. Даже из таких пустяков поднимают истории. Черт бы всех этих дураков побрал!!! Даже самые невинные удовольствия непозволительны; где же после этого жизнь, когда другим повеселиться нельзя? Сами делают черт знает что, а другим не позволяют даже веселиться, двух слов сказать, сидеть рядом. Где же после этого справедливость?

А вот запись от 16 февраля:

М.Э. исполнилось 22 года, я послал ей свою фотографическую карточку и передал поздравление. На карточке ничего не написал, только дату. Не знал, какие слова найти… Правильно говорит папá, я ни на что не годен…

Через десять дней настал день рождения самого Александра:

Вот минул мне 21 год, что-то будет в этот год? Вспомнил я письмо милого брата, которое он написал мне ровно год назад, где он поздравляет меня с днем рождения. Но его не стало, и он оставил мне свое место, которое для меня было всегда ужасно… Иной раз крамольные мысли посещают: я позавидовал Никсе… сразу прогнал это чувство. Но юность проходит, а света радости я не вижу и никому не нужен. Для всех я не человек, а только актер, который должен играть роли. Роль императора, роль послушного сына или жениха. Только М.Э. видит во мне меня, только ей я нужен сам по себе. Я ее не на шутку люблю, и если бы я был свободный человек, то я непременно женился бы, и я уверен, что она была бы согласна. Но это невозможно, на это я не имею права.

Несколько раз мамá заводила разговор о поездке в Данию. И Александр не мог не понимать, что это неминуемо, что с другими привязанностями надо расстаться. И на время благоразумие овладевало им, и он пространно описывал это свое отрезвленное состояние:

Теперь настает иное время, серьезное: я должен думать о женитьбе, и дай бог найти мне в жене друга и помощника в моей незавидной доле. Прощаюсь с М.Э., которую любил, как никого еще не любил, и благодарен ей за все, что она мне сделала хорошего и дурного. Не знаю, любила ли она меня, но все-таки со мной она была милее, чем с кем-либо. Сколько разговоров было между нами, которые так и останутся между нами. Были и неприятности и ей, и мне за нашу любовь. Сколько раз я хотел отстать от этой любви, и несколько раз удавалось на время, но потом опять сойдемся, и снова мы в тех же отношениях.

Теперь я уверен, что удалось пересилить себя, я устремлен целиком в будущее, а милая М.Э. – это прошлое. Радостное и счастливое, но прошлое.

В толпе друг друга мы узнали; Сошлись и разойдемся вновь. Была без радости любовь, Разлука будет без печали.

Все как у Лермонтова, которого мы с ней так любили.

Одно время он был вполне спокоен и даже думал, что как порядочный человек должен позаботиться о приличной партии для Марии Элимовны. Вообще было бы чудесно, если бы она вышла за какого-то его друга, они могли бы видеться в любое время и продолжать прежние дружеские отношения. Конечно, без всяких нежностей, но видеть ее, когда захочется, знать, что она счастлива…

Мысленно окинув взором круг своих самых близких приятелей, Александр остановился на Илларионе Воронцове-Дашкове. Он богат, знатен, ему двадцать восемь лет, самое время жениться.

– Илларион, слушай, а почему ты не женат? – спросил он в тот же вечер.

– Не встретил пока ту, которая станет мне дороже моей свободы, – усмехнулся красавец Воронцов-Дашков.

Александр неприязненно посмотрел на него. Как он красив! Мария Элимовна запросто может в него влюбиться. И забудет своего друга… Ничего! Главное – ее счастье.

– Я нашел тебе невесту, – решительно произнес Александр. – Меня заботит судьба Марии Элимовны.

Несколько мгновений Воронцов-Дашков смотрел на своего друга, не понимая, видит ли перед собой образец беспримерной наивности или беспримерной наглости. Затем осторожно сказал:

– Избави бог, ваше высочество. Лавры Амфитриона никогда меня не прельщали, да и по натуре моей в этой роли выступить не могу. А если хотите правду услышать, врагу не пожелаю быть женатым на фаворитке своего государя.

Александру показалось, будто он ослышался. А потом он счел за благо сделать вид, что ничего не слышал.

Александр очень хорошо помнил, что произошло позднее. Приехала взволнованная тетя Маруся, герцогиня Лейхтербергская, и сообщила, что в какой-то парижской пошлой газете появилась статья скандального характера. В ней, ссылаясь на «достойную доверия русскую корреспондентку», утверждалось, что наследник русского престола ведет легкомысленный образ жизни и отказывается от брака с датской принцессой, потому что волочится за фрейлиной императрицы, какой-то княжной М.

Тетя Маруся уверяла, что эту статью напечатали в других европейских странах, и, вероятно, о ней уже известно в Дании. Александр растерялся. С одной стороны, это было ужасно. Такая обида для Дагмар! Если об этом узнают король и королева, они запретят своей дочери даже думать о легкомысленном русском наследнике. С другой стороны… ему ведь совершенно не хочется жениться на Дагмар. И если разразится скандал, то отец махнет на него рукой и позволит ему… Позволит? Или нет? Но как этот скандал отразится на Марии Элимовне?

«За себя мне все равно, – торопливым почерком записал он в тот день, – но бедная, бедная М.Э.! Вот до чего я ее довел, что о ней печатают в газетах! Вот он, мир-то! Вот люди!»

– В чем дело? – резко спросил тогда отец. – Что у тебя за отношения с княжной Мещерской?

– Никаких отношений у нас нет! – с вызовом ответил Александр. – Все эти разговоры – досужие домыслы!

Отец смотрел испытующе, недоверчиво. Александр чувствовал себя как на горячей сковородке. Ведь он лгал едва ли не впервые в жизни. Конечно, отношений нет, но разве не относится он к М.Э. иначе, чем ко всем другим женщинам, в том числе и к Дагмар?

А отец поверил, потому что знал кристальную честность Саши, так любимую Никсой, и был убежден, что сын еще не научился лгать и вообще не посмеет обмануть отца в столь важном деле.

– Хотел бы я знать, – пробормотал император, – что за дрянь эта «достойная доверия русская корреспондентка»? Тварь похуже гнусного Герцена!

Александр тоже хотел бы знать, кто мог так отвратительно повредить репутации Марии Элимовны. Он чувствовал себя очень виноватым перед княжной: ведь из-за него она была скомпрометирована! Если бы он не являлся наследником престола, то должен был бы жениться на ней, чтобы спасти ее честь.

Он должен сделать это! А главное, он хочет этого больше всего на свете. Но разве это возможно?

Государи отличаются от обыкновенных людей прежде всего тем, что имеют возможности исполнять если не все, то очень многие свои желания, причем очень быстро. Именно поэтому через пять дней после описанного выше разговора отца и сына некий молодой человек в жемчужно-сером элегантном пальто и такого же цвета цилиндре вошел светлым, солнечным, прозрачным днем – только в Париже бывают такие дни в январе! – в редакцию газеты «Очевидец», что притулилась в старом двухэтажном особнячке на углу boulevard du Crime, говоря по-русски, Преступного бульвара, и спросил, как пройти к редактору.

Сидевший у двери шестнадцатилетний Мишель, редакционный портье, мальчик на побегушках и начинающий репортер, сразу посмотрел на его ноги. На ногах были черные сапоги, на которых не виднелось ни пятнышка грязи.

Все улицы вокруг редакции были разрыты и перекопаны – грандиозная перестройка Парижа, затеянная бароном Османом и совершенно изменившая привычный облик центра французской столицы, добралась и до boulevard du Crime. Он доживал последние недели, ему предстояло исчезнуть из памяти парижан. Пешеходам приходилось перебираться через ямы по грязным мосткам, поэтому все репортеры и посетители натаскивали в редакции кучи той самой знаменитой грязи, из-за которой этот город получил свое первое название – Лютеция, от латинского lutum – грязь. На сапогах же визитера в сером пальто не было ни пятнышка, из чего следовало, что он явился не пешком, не приехал в экипаже, поскольку движение по бульвару было закрыто… оставалось сделать вывод, что он прибыл верхом. Сие умозаключение подтверждали и его сапоги для верховой езды.

Мишель украдкой похвалил себя за проницательность. Он зачитывался рассказами Эдгара По и обожал сыщика Дюпена. Также ему очень нравился роман мсье Габорио «Дело вдовы Леруж», который начал выходить отдельными выпусками. Сыщика Лекока из этого романа он обожал. Так вот, даже Дюпен и Лекок не смогли бы сделать более точного и быстрого вывода.

К сожалению, разгадывать планы визитера Мишелю не пришлось, потому что господин ледяным начальственным тоном сообщил, что должен видеть мсье Леру, редактора. Мишель понял, что господин иностранец: в его голосе звучал акцент.

Господин передал через Мишеля свою карточку, на ней значились только имя и фамилия – Венсан Виго, однако интуиция подсказала проницательному Мишелю, что сей господин такой же Венсан Виго, как он сам – Александр Дюма. Кроме того, на карточке была сделана приписка: «Дело приватное и не терпящее отлагательств».

– Приватное? И не терпит? – повторил мсье Леру, поднимая на Мишеля усталые глаза. – Ну проси… Хотя я с большим удовольствием послал бы его к дьяволу.

Мсье Леру, редактор и владелец газеты, был очень озабочен. Попасть под «османское иго», как называлась городская ломка, затянувшаяся на десятилетия, надлежало и особнячку, где размещалась редакция, а новое помещение еще не нашли, предложенные комнаты близ Трините оказались слишком дороги, именно поэтому мсье Леру было не до посетителей. Однако газету выпускать надо, а вдруг у посетителя сенсация?

Посетитель вошел. И мсье Леру мгновенно стало не по себе, такие у этого господина были ледяные глаза.

Впрочем, голос его – Леру тоже отметил иностранный акцент, но не смог его распознать – звучал вполне располагающе.

– Я осведомлен о ваших затруднениях, – сказал Венсан Виго. – И могу оказать посильную помощь редакции в поисках места. Вот здесь, – он похлопал себя по нагрудному карману, – купчая на то самое помещение, которое вы пытались снять позавчера. Заметьте, купчая! Имя нового владельца дома сюда не вписано.

Леру давно жил на этом свете, и дело, которым он занимался с пятнадцатилетнего возраста, когда написал свой первый репортаж, исключало наивность. Венсан Виго сразу взял быка за рога – мсье Леру нравился такой подход.

– Что вам нужно? – спросил он.

Виго чуть улыбнулся, но взгляд остался ледяным:

– Мне нужно знать имя русской корреспондентки, которая сообщила вам об интриге наследника и фрейлины.

«Так это русский акцент! – подумал Леру. – Интересно, его фамилия Волкофф или Медведефф?»

Русские Волков и Медведев были двумя знаменитыми бретерами, которые в прошлом месяце подстрелили друг друга на дуэли и скончались от ран прежде, чем им оказали медицинскую помощь. Леру сам делал об этом репортаж, недоумевая, зачем надо было ехать из России в Париж, чтобы там умереть. Разве не могли пристрелить друг друга дома?

– Мсье, наше правило – держать в секрете имена своих осведомителей, – важно изрек он.

– Это свидетельствует о вашей порядочности, – ответил русский Венсан Виго, который, вероятно, носил фамилию Медведефф или Волкофф. – Однако эта купчая свидетельствует о моих возможностях.

«Похоже, он еврей, уж очень напирает на эту купчую, – подумал Леру. – Наверное, в России тоже есть евреи. Хотя он слишком элегантен и голубоглаз».

– Однако вы не должны принимать меня за этакого Père Noél, – продолжил Виго. – Поверьте, я вполне могу оказаться таким же, как Chalande[18].

Леру вздохнул. Еще когда Клара Риветт, его старинная знакомая (они оба были родом из городка Мюро близ Парижа и знали друг друга с детства) принесла ему это загадочное письмо об интрижке русского принца с фрейлиной, он знал, что скандал неминуем. И вот теперь дело шло к нему.

Леру дал Кларе слово, что ее имя останется в тайне. Конечно, тираж того выпуска был небывалый, и даже самые известные газеты, такие, как «Journal des Dèbats», «Assemblée Nationale» и «Gazette de France», ее перепечатали, но это была совсем не та сенсация, которая возносит газету на недосягаемые высоты и делает самой покупаемой.

– Могу я посмотреть купчую? – спросил Леру.

Виго достал бумагу. Все было оформлено честь по чести. Осталось поставить свою подпись. Въезжать в новое помещение можно было хоть завтра. И все же он не мог вот так сразу сдаться.

– Мне очень жаль, но вряд ли сведения, которые я вам могу предоставить, вас устроят, – произнес Леру. – Мой осведомитель не знает имени человека, приславшего ему письмо. Оно было анонимным.

Эти слова были правдой примерно наполовину. Клара действительно не открыла своему приятелю имени персоны, приславшей ей столь интересное письмо, однако Леру не сомневался, что персону сию она отлично знала и вполне ей доверяла, иначе не пошла бы в газету.

– Позвольте мне самому договориться с вашим осведомителем, – сказал Виго. – Мне нужен только адрес.

– Это… не столь уж далеко отсюда. На Petites Champes. Дом возле старой колокольни. Но я не уверен, что мой осведомитель окажется сейчас дома.

– Ничего, – хладнокровно отозвался Виго. – Как зовут этого господина?

– Э-э… – пробормотал Леру, бросая выразительный взгляд на купчую.

– Я должен сначала встретиться с вашим осведомителем, – заявил Виго. – Потом, когда получу нужные сведения, я вернусь к вам, и мы подпишем бумаги.

Леру прикусил губу. Наверное, этот человек все же еврей, а значит, его не проведешь. Но придется назвать ему имя, которое он хочет узнать.

– Дайте мне слово, – проговорил Леру, – что вы не причините вреда этой женщине.

– О, так это женщина? Вы, видимо, вполне доверяете ей, если решились сразу, без всякой проверки, опубликовать столь скользкую информацию, – покачал головой Виго.

– Разумеется, я ей доверяю, – обиженно буркнул Леру. – Эта дама вполне может считаться знатоком русских. – Он хотел сказать: «Ваших соотечественников», но решил великодушно пощадить инкогнито своего визитера. – Она, знаете ли, долгие годы служила камеристкой у одной дамы, герцогини, кажется, – небрежно добавил он, поглядывая, какое впечатление его слова произвели на Виго. – И сохранила связь со своей госпожой и с ее племянницей.

На лице посетителя появилось почтительное выражение.

– Мы обычно называем этот титул княжеским, – уточнил он и спросил гораздо почтительнее, чем говорил раньше: – А вы не припомните фамилию княгини, в доме которой служила ваша знакомая?

– Ох уж эти русские фамилии! – вскричал Леру. – Медведефф? Волкофф? Ах, нет! Мешурски… Мешорски…

– Может, Мещерская? – вкрадчиво спросил Виго, и Леру изумленно хлопнул глазами:

– Именно так. Вы знаете эту герцогиню?

– Слышал где-то это имя, – небрежно отозвался Виго. – Мсье Леру, я поразмыслил и решил, что, пожалуй, к вашей осведомительнице не поеду. Всю эту историю лучше поскорее забыть, а излишняя суета привлечет к ней ненужное внимание.

– Так-то оно так, – ошеломленно пробормотал Леру. – Но купчая…

– Бумаги ваши, – кивнул Виго. – Я не беру назад своих обещаний. Однако и вы должны мне пообещать, что сохраните в тайне наш разговор, а если вас станут спрашивать, откуда появились деньги на покупку помещения для редакции, вы придумаете что-нибудь… Например, деньги взяли в долг.

– Да, – пролепетал Леру, – но я не понимаю…

– Есть вещи, о которых лучше не думать, – небрежно промолвил Виго. – И тем более – не понимать. Во многой мудрости многая печаль – это, поверьте, весьма ценное утверждение. Прощайте.

Он ушел, а Леру остался сидеть в кабинете с купчей в руках и пытался хоть что-то понять в этой совершенно невероятной истории. Ну ладно, ему хотели оплатить сведения… Но как можно заплатить ни за что? Ведь этот элегантный господин не получил от него никаких сведений! Да он оказался сущий простак. И, значит, не еврей.

И вдруг Леру словно кольнуло. Он бросился к полкам, на которых хранились подшивки газет, и переворошил последние выпуски. Вот он, нужный номер. А вот скандальная заметка. Он пробежал ее глазами да так и ахнул. Как же он сразу не сообразил? Ведь фамилия фрейлины, с которой крутит амуры русский принц, начинается на букву М. Мещерская? Да! И именно у племянницы княгини Мещерской служила Клара Риветт.

Но тогда получается… что эта молодая особа сама написала на себя донос в газету?

– Ясно как день! – воскликнул Леру. – Как же я сразу не догадался? А Виго… Виго это сразу смекнул! Поэтому и решил не искать Клару!

Он убрал газету и принялся разглядывать купчую, чтобы избавиться от презрения к собственной глупости и недогадливости.

– Я должна вам кое-что сказать.

Вальс, вальс… все любят вальс за то, что, танцуя, удобно разговаривать. Ни у кого нет времени бросать взгляды по сторонам, наблюдать за парами, у всех кружатся головы, все мелькает в глазах, никто ничего не слышит и не видит, кроме того, с кем танцует. Вальс позволяет тем, кто хочет украдкой шепнуть что-то друг другу, остаться вдвоем, побыть наедине, даже если это бал в Зимнем дворце.

– Я должна вам кое-что сказать.

– Да? Что же? Ну говорите, говорите скорее!

– Мы ведь друзья, верно?

– Мы? Да… конечно, моя…

– Что?

– Э-э… я хотел сказать, мой друг, вы – мой друг!

Он хотел сказать – моя ненаглядная, дорогая, – так он не единожды писал о ней в дневнике. Он хотел сказать – моя любимая… но не смог.

Княжна опустила голову, пытаясь скрыть торжество, смешанное с презрением.

– Что же вы хотели мне сказать?

– Я должна посоветоваться с вами по очень важному поводу. Князь Витгенштейн сделал мне предложение. Как вы думаете, выходить ли мне за него?

В первое мгновение Александр почувствовал, что у него подкосились ноги. Он споткнулся… мелькнула мысль, что, будь он женщиной, непременно упал бы в обморок, но он мужчина… Да, он мужчина, а у него в объятиях – любимая и желанная женщина, которая будет принадлежать другому!

– Что с вами, ваше высочество?

Она и не ждала, что эта новость так на него подействует! Кажется, его сейчас удар хватит. Как покраснел!

– Ваше высочество…

Музыка затихла. Пары медленно расходились с паркета, кавалеры сопровождали дам.

Наследник и его визави, княжна Мещерская, стояли посреди зала, и все видели, что цесаревич вдруг схватил за руку фрейлину, однако она, воровато посмотрев по сторонам, отдернула руку и быстро сказала что-то ему, после чего он опомнился и, деревянно ступая, проводил ее к ее месту.

Император исподтишка наблюдал за сыном. Мальчишка сошел с ума! Что же делать? Он вдруг встретился взглядом с князем Мещерским. Чуть повел головой в сторону сына. Вово на мгновение прикрыл глаза: он все понял.

Снова заиграла музыка, закружились первые пары, но великий князь оставался на месте. Мари Мещерская стояла в другом конце бальной залы, и он пытался рассмотреть, не подходит ли к ней князь Витгенштейн. Впервые Александр испытывал неодолимое желание убить человека. Он сознавал, что желание это страшно и греховно, но ни в чем не собирался каяться.

– Ваше высочество, не желаете ли пройти в курильную? – Голос Вово Мещерского вывел его из полузабытья.

– Да, – глухо отозвался Александр. – Нет, лучше на воздух.

Они прошли на балкон. Александр достал портсигар и предложил Вово. Тот знал эту привычку цесаревича: он любил угощать турецкими папиросами, но никогда не угощал сигарами, которые курил только в кабинете и обычно не докуривал до конца.

– Прошу меня извинить, ваше высочество, мне нужно вам кое-что сказать, – начал Вово, и по тому, что Вово обращался к нему так церемонно, даже оставшись с ним наедине, Александр сообразил, что дело предстоит серьезное.

– Нужно – так говорите, – буркнул он, вспоминая, что Мария Элимовна начала свой разговор почти так же. И какой страшный удар нанесла ему!

– Вернее, спросить… – продолжил Вово. – Не сочтите за дерзость, но я бы хотел узнать, что именно сказала вам моя кузина. Все заметили, что ее слова вас потрясли.

Александр мог бы рассердиться за подобную дерзость, но сейчас ему так нужен был участливый совет, а Вово был верным другом.

– Мария Элимовна сообщила мне, что Витгенштейн сделал ей предложение.

Вово кивнул. Чего-то в этом роде он и ожидал.

– Насколько мне известно, князь Николай просил руки Машеньки Вяземской, а вовсе не моей кузины.

– Глупости, – зло произнес Александр. – С чего бы Марии Элимовне сочинять? Она на такое не способна.

Мария Элимовна, по глубокому убеждению Вово, была способна и не на такое, но как довести это до сведения наследника и остаться в живых? Он был искренне привязан к Александру и, даже если бы не получил прямой приказ императора несколько образумить его, рано или поздно решился бы на это, но сейчас ему было страшновато. И все же он решился:

– Друг мой, Александр Александрович, я давно заметил, вернее, все давно заметили вашу склонность к моей взбалмошной кузине, но никто не подозревал, что это так далеко зашло.

– Никуда ничего еще не зашло, – буркнул Александр. – Но зайдет, если мне станут мешать. Вы не понимаете, в каком я состоянии. Я готов на все, я готов даже отказаться от престола, только бы соединиться со своей любимой.

Вово схватился за парапет. Услышать такое от наследника престола… Это не укладывалось в голове! Отбросить все государственное, возвышенное, Богом данное, пойти на всеобщее осуждение и презрение ради какой-то девицы сомнительного поведения, лишенной нравственности? Даже ему, хоть он и знал многое о своей кузине, показалось невероятным то, что он буквально вчера услышал от императора, получившего сведения из Парижа, однако пускать эти сведения в ход в разговоре с наследником ему строго запретили. Да он и сам не решился бы. Император был убежден, что княжна Мещерская случайно проболталась в письме к бывшей камеристке о том, что цесаревич к ней неравнодушен. Вово же не исключал, что вся эта интрига затеяна самой Мари, чтобы скомпрометировать Александра в глазах его датской невесты.

– Это говорите вы? – воскликнул он. – Вы престолонаследник, вы должны думать о своем предназначении, о своем жребии!

Александр смотрел на него, но Вово чувствовал, что он его не видит и не слышит. Расхожее выражение «как об стенку горох» припомнилось ему. Да перед ним – наглядный пример!

– На такой безрассудный поступок можно отважиться только ради великой любви, – проговорил Вово. – Но любовь эта должна быть взаимной. Моя же кузина не способна никого любить. Она думает лишь о себе. Мелочная, эгоистичная, порочная, она играет вами. До чего же, должно быть, это льстит ее самолюбию – возможность как угодно терзать наследника престола!

– Мария Элимовна на это не способна! – возразил Александр.

– Она вас не любит! Она всего лишь женщина, которая сама устраивает свою жизнь. Но вы – мужчина, вы должны отвечать за последствия своих поступков. Вообразите, что вас ждет в случае морганатического брака. Позор не только для вас, но и для ваших родителей, для всей страны… Страшный, публичный позор. И вскоре вы осознаете, что несчастны, любви нет, вы попусту сломали свою жизнь, а главное, что назад уже ничего не вернуть…

– Я понимаю, – процедил Александр. – Вы клоните к тому, чтобы я женился на Дагмар. Но разве не может случиться так, что я пойму, что несчастен, попусту сломал свою жизнь, назад уже ничего не вернуть?

– Даже если подобное произойдет, вас будет утешать мысль, что вы принесли себя в жертву ради своей страны, ради народа, который верит, что царь – помазанник Божий и не может променять свой жребий на бабью юбку, – грубо сказал Вово.

Лицо Александра стало страшным:

– Да вы что, князь?!

– Можете меня хоть в шпицрутены, хоть в кандалы, а я уверен: только с принцессой Дагмар вы обретете счастье. И не забудьте, что она завещана вам вашим братом!

Александр хотел что-то сказать, но не смог. Метнул на Вово убийственный взгляд и вышел с балкона, сжав в кулаке недокуренную, непотушенную папиросу.

«Хотел бы я прочитать, какими словами он будет меня костерить нынче на страницах мною же подаренного дневника», – усмехнувшись, подумал Вово.

Но ничего особенного он не узнал бы, Александр его не бранил. Слова Мещерского отскочили от него, как от стенки горох, задев лишь на мгновение. И в мыслях его была одна любовь, любовь к Марии Элимовне!

Император сразу понял по выражению лица Мещерского, что князь не добился успеха. Александр был все такой же, словно не в себе, о Дагмар не упоминал, а если разговор начинали отец или мать, отмалчивался или бормотал какую-то дичь вроде – пусть все будет, как Бог даст. А между тем от короля Кристиана пришло письмо, он недвусмысленно спрашивал, что означает парижская статья, перепечатанная датскими газетами, правда ли это и не должна ли Дагмар считать себя свободной и перестать отказывать претендентам на ее руку?

В таком замешательстве император Александр Николаевич не пребывал уже давно. Несуразные сердечные дела сына отвлекали его не только от государственных забот. Они мешали ему предаваться мыслям, которые с недавних пор оставляли его первую отраду. В Вербное воскресенье, заменяя приболевшую императрицу, он посетил Смольный институт, где начальница Леонтьева представила ему среди других семнадцатилетнюю Екатерину Долгорукую. Император вспомнил, как десять лет назад был в имении ее отца и видел маленькую девочку. Теперь она стала взрослой… Он влюбился с первого взгляда и начал искать встреч.

Необходимость постоянного притворства перед больной, измученной страданиями женой давно стала его второй натурой, но никогда ему не было так трудно. И глупые бредни, обуревавшие сына, порой доводили его до исступления. А главное, он ничего не мог сделать с этой княжной, потому что сын не простил бы его. Сейчас с бедным Макой, который вдруг спятил, надлежало обращаться бережно, будто со стеклянным. Потом он сам поймет, сколько глупостей готов был нагородить – Александр Николаевич в этом не сомневался, но сейчас сын – с его-то безумным упрямством! – на многое способен! Прозрение рано или поздно произойдет, вопрос в том, поздно или рано. Как ускорить его приход?

Александр Николаевич дорого дал бы за то, чтобы заглянуть в дневник сына. Но это было невозможно – вот так прийти и потребовать. Нелепость какая! Это унизило бы Сашу. Это поссорило бы их! А самому унизиться до того, чтобы попросить кого-то из воспитателей или слуг, он тоже не мог.

В общем, это было даже хорошо, потому что наследник престола страницу за страницей заполнял страстными воспоминаниями:

Я бы умер за один поцелуй от нее! Но нельзя, потому что другие находились там, хотя и не видели, но слышали, что мы делали. Когда мы христосовались, то эта минута была для меня каким-то сном, когда я прикасался губами к ее губам, почти к самым губам.

Наступил май. Брат Алексей, который больше всего любил женщин и море (морскую карьеру начал с десяти лет, проходил практику на разных кораблях под руководством своего воспитателя, адмирала Посьета, а с пятнадцати начал карьеру соблазнителя), завершил строительство небольшой яхты. Строительством он сам руководил и дотошно вникал во все детали. Яхту назвал «Dagmar» и пригласил Александра прибыть на церемонию освящения. Алексей не знал, что его любовница, Сашенька Жуковская, помогала своей подруге Мари Мещерской интриговать против Дагмар, и, выбирая это название, надеялся подтолкнуть старшего брата к окончательному решению. Но вместо этого лишь испортил дело.

Александр уже доехал до Адмиралтейской верфи, но повернул назад, потому что и намек брата понял, и других намеков на свой счет боялся. Это был тяжелый день в его жизни. Он не поехал к этой «Dagmar», не поедет и к настоящей!

Необходимо поговорить с отцом. Однако отец был в отъезде, и Александр решил подготовиться к разговору с ним.

В дневнике он написал слова, которые скажет императору при встрече.

Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М.Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Дагмар, которую я не могу любить и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но, может, и удастся. Может, будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным находиться на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится к моему положению. Я не хочу другой жены, кроме М.Э. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то я буду счастлив с ней и буду иметь детей. Вот мысли, которые теперь меня все больше занимают, и все, что я желаю. Несносно, что поездка в Данию на носу и преследует меня, как кошмар!

Он вскочил из-за стола и принялся быстро ходить из угла в угол. Комнаты никогда не казались так малы и тесны. Но где же папá? В глубине души Александр боялся, что решимость его иссякнет, и подогревал ее снова и снова. Твердил, что надо набраться терпения.

Если бы он только знал, где в это время находился его отец! У него было тайное свидание…

С княгиней Карамзиной-Демидовой.

Авроре Карловне Демидовой-Карамзиной, урожденной Шернваль, фрейлине императорского двора в Финляндии, было уже за пятьдесят, но она продолжала затмевать других женщин своей редкостной красотой. Когда ее спрашивали, в чем тайна ее невянущей внешности, Аврора объясняла, что все дело в долгих пеших прогулках, которые она совершает каждое утро, независимо от погоды в любом месте, где встречает это утро. Ведь ее имя означает «утренняя заря», и именно богиня Аврора во время этих прогулок благословляет ее красоту. Однако красота эта странным и непонятным образом свела в могилу немало мужчин[19].

Ее иногда называли роковой Авророй. Первый жених, швед Карл Маннергейм, трагически погиб за несколько дней до свадьбы. Второй, полковник Алексей Муханов, заболел и скончался накануне венчания. Через два года после этого печальная красавица приняла предложение одного из самых богатых заводчиков России, почетного члена Петербургской академии наук Павла Демидова. На сей раз свадьба состоялась, но вскоре Павел Николаевич умер. Через шесть лет Аврора Карловна вышла замуж за человека, которого любила без памяти, полковника конной артиллерии Андрея Николаевича Карамзина, сына известного историка. Однако во время турецкой кампании полковник Карамзин был убит. Покорившись судьбе, Аврора Карловна была теперь вдовой, оставаясь неизменно фрейлиной императорских дворов, хотя жила то в Париже, рядом с сыном, то в Финляндии, в Тресканде, где у нее находился дом. В ней не было ничего от роковой женщины, она была доброй и умной, и, сколько себя помнил император Александр Николаевич, госпожа Демидова-Карамзина являлась другом его семьи.

Когда умер Никса, Аврора немедленно приехала из Парижа в Ниццу, чтобы в скорби быть рядом с его родителями и семьей, которую считала родной, перед которой преклонялась и которую с юных лет боготворила.

Теперь она вернулась в Петербург по делам своего опекунства над демидовскими заводами на Урале. При всей ее красоте и доброте Аврора Карловна была никудышной предпринимательницей, да и сына избаловала. Павел оставался в Париже, проматывая огромное состояние, оставшееся ему от отца, и ведя жизнь светского повесы.

Встретиться с Авророй Карловной император решил для того, чтобы просить у нее помощи. Постоянно обсуждая с Вово Мещерским, как освободить сына из-под власти, которую над ним приобрела его кузина, Александр Николаевич понял, что лучшим средством станет выгодное замужество. Причем такое, чтобы оно затмило в глазах Мари Мещерской все выгоды морганатического брака, который ей может предложить совершенно обезумевший от любви Александр.

У Мещерского была отличная память. Он сразу вспомнил, что кузина, однажды услышав о его дружбе с Павлом Демидовым, всегда жадно ловила слухи об этом добродушном прожигателе жизни и частенько сама наводила разговор на него. Вово посмеивался, уверяя, что ни у одной женщины, если она не будет одобрена его матерью, нет ни единого шанса уловить Павла в свои сети, а Аврора Карловна боготворит сына и считает, что на свете нет женщины, достойной его. Однако с тех пор, как молоденькая госпожа Демидова безудержно баловала сына, прошло много лет, и она всерьез стала задумываться о том, чтобы его женить.

Император был с ней откровенен. Не пытался подкупить ее, обещая богатства – она была баснословно богата – или покровительство царской семьи: в этом Аврора Карловна не нуждалась. Он просто просил у нее о помощи, просил как друга, упирая также и на то, что Павлу необходима сильная и умная жена, а Мари Мещерская – сильная и умная женщина.

Аврора Карловна любила сына, но она являлась фрейлиной императорского двора, причем не молоденькой девушкой, рассматривавшей службу при дворе как некий шаг в своей светской карьере и возможность сделать блестящую партию. Аврора Карловна была фрейлиной прежних времен. О, это были дамы совершенно особого склада характера и нравственных качеств! Фрейлины прежних времен считали себя чем-то вроде собственности императорского дома, были преданы ему рабски и считали высшим счастьем служить ему всем, чем могли. Если бы Авроре Карловне предстояло отдать жизнь за императора или кого-то из его детей, она сделала бы это не задумываясь. Подобная преданность и самопожертвование были для нее вполне естественны. Именно поэтому она согласилась немедленно вступить с княгиней Мещерской в переговоры и просить у нее руки ее внучки для своего сына. В согласии и княгини, и Мари можно было не сомневаться, однако непреложным условием стала тайна переговоров.

– Тира, боже мой! Что ты наделала? Ты сошла с ума!

– Да, ну и что? Я люблю его, он любит меня. Теперь ничто не разлучит нас. Теперь мы муж и жена.

– О боже…

Дагмар ничего не могла больше сказать, только беспрестанно взывала к Господу, в ужасе глядя на младшую сестру. Эта пятнадцатилетняя девочка… Нет, не девочка. Она уже женщина!

Первым чувством Дагмар была резкая зависть к Тире. Сестра любима и влюблена, потеряла голову от страсти и заставила мужчину потерять рассудок. А она сама, принцесса Дагмар, невеста двух женихов?! По-прежнему сидит и ждет того, кому совершенно не нужна. Она вспомнила Уильяма, свою первую любовь. Если бы это чувство пришло к ней сейчас, она бы поступила иначе! Она бы…

Дагмар опустила голову. Нет, она не поступила бы иначе! Не бросилась бы в объятия первого же мужчины, который объяснился бы ей в любви. Что он может ей дать, кроме нескольких мгновений забвения? Наверное, это сладостное забвение, если судить по безумным глазам Тиры. А может, и не очень, если почитать скучные письма Аликс, которая уже третий год замужем, но ни разу не описала неземные супружеские восторги.

Ну что же, если у Аликс нет этих восторгов, у нее есть великая Британская империя. А у Дагмар может быть великая Российская империя, она может сделаться царицей могущественной страны. Она готова на все ради этого. Великая Россия станет как щит перед маленькой Данией, Дагмар отдаст дочерний долг своей родине. А любовь…

Она вдруг повернулась и пошла по парку, а Тира, которая ждала, что сестра начнет бранить ее, растерянно смотрела ей вслед.

Надо написать Андерсену. Пусть приедет. Прошло время, исчез страх, и Дагмар опять нуждается в беседах с ним. Его нехитрая сказочная философия всегда помогала ей. Вот и теперь она должна спросить, неужели Снежная Королева – лишь символ смерти, как Дагмар казалось раньше, пока она не знала любви, разлуки, измены, предательства, неизвестности, потери? А может, это символ женщины, другой женщины, яркой, очаровательной, обольстительной, уводящей мужчину от скромной, застенчивой, добродетельной и скучной невесты или жены?

Чего нет в ней и что такое есть в княжне М., о которой она прочитала в перепечатанной из французской газеты статье и имя которой уже узнал отец через посланника в Санкт-Петербурге Петерсена? Дагмар слишком горда, чтобы спросить, как ее зовут, узнать у Фредди, видел ли он ее и какова она. Да и не хочется знать. Она старательно гонит от себя мысли об этой неизвестной девушке. Кто она для Саши? Просто возлюбленная или уже любовница? В газете написано – «русский принц занят флиртом», но от флирта до более близких отношений не столь долгий путь. Тира еще недавно была девочкой, барышней, а теперь она уже любовница отчаянно красивого, но, к сожалению, не слишком умного и сильного лейтенанта Марчера. Тира всегда добивалась, чего хотела. Родителям было словно бы стыдно, что больше любви и заботы получали старшие Аликс и Фредди, а также их любимица Минни, поэтому они баловали Тиру безудержно. Вот и выросла своевольница. А Марчер красив, храбр, но бесхарактерен. Дагмар ни минуты не сомневалась, что не он соблазнил Тиру, а она его. Вскружила ему голову своим восхищением, обожанием…

Вероятно, именно так случилось и с Сашей. Княжна М. просто была рядом. Смотрела с восторгом, томно вздыхала, делала вид, будто жизни без него не мыслит… Она просто находилась рядом! А Саша – мягкий, добрый, несмотря на свою суровую богатырскую внешность. И если рядом окажется сильная женщина, то сделает с ним что угодно.

Дагмар усмехнулась. А она – сильная? Сможет ли делать что угодно со своим мужем? Это выяснится, если она все же выйдет за Сашу. А если нет?

Дагмар прижала руки к груди, такой острой была боль при этой мысли. Да неужели ей придется перенести еще одну потерю? Гибель еще одной надежды? Сердце едва не разорвалось при вечном прощании с Никсой… До сих пор она иногда просыпается в слезах и ненавидит белые розы, которыми весь он был покрыт на своем смертном одре. И все же, хотя Дагмар и сама была полумертвой от горя, ей удалось воспрянуть к жизни, потому что рядом находился Саша, а потом надежда на то, что они с ним соединятся.

Но если этого не произойдет… Если неведомая княжна М. одолела его, как Снежная Королева одолела Кая… что же делать маленькой Герде? Плакать, чтобы слезы растопили его сердце и выгнали из глаз осколок кривого зеркала? Но Дагмар слишком горда, чтобы плакать из-за мужчины, пусть даже она любит его. Да. Весь ужас в том, что она любит Сашу и не мыслит себе жизни без него!

На май назначен его визит в Данию. Отец и русский император давно договорились об этом в письмах. Он или приедет и сделает Дагмар предложение, или…

На другой день Александр проснулся ни свет ни заря, но долго лежал с закрытыми глазами, готовя себя к разговору с отцом и молясь: «Боже, помоги мне отказаться от престола и устроить счастье мое с Марией Элимовной! Ты знаешь, Господи, меня мучит одно: очень боюсь, что, когда наступит решительная минута, она испугается и откажется от меня, и тогда все пропало. Хотя я уверен, что она готова выйти за меня замуж, но кто знает, что у нее на сердце… Боже, укрепи нас и помоги нам!»

Пора было вставать и пить кофе, уже пробило восемь. Затем был урок русской истории с Сергеем Михайловичем Соловьевым, занятия по праву с Победоносцевым, обед, потом английский язык, прогулка верхом, еще суета какая-то… весь день как бы мимо летел, но вот настал вечер, и пришло время отправляться с визитом к родителям.

Мамá дурно чувствовала себя, и Александр сошелся один на один с отцом. У императора было невозмутимое выражение лица, однако сыну казалось, будто отец пристально, придирчиво разглядывает его.

В общем-то, он был недалек от истины. Отец смотрел на него и размышлял, как мог в нем до такой степени ошибиться. Он-то думал, что «милый Мака» – чистый лист, на котором можно написать что угодно, мягкая глина, из которой можно что угодно вылепить. Считал, что в Никсе гораздо больше своеволия, но вот что вышло на поверку!

– Я получил письмо из Дании, – заявил он. – Его величество интересуется, что означают эти инсинуации французских газет и каковы наши намерения в связи со всем этим.

– И что вы ответили, папá? – спросил Александр, не поднимая головы.

– Мне бы хотелось знать, что ответил бы ты, если бы оказался на моем месте.

– Я могу только со своего места сказать, – пробормотал Александр.

– Что ж, скажи.

«Ну, надо решиться! Если сейчас не отважусь, то уж никогда не отважусь!» – подумал Александр и с ощущением, словно сунул руку в огонь, выпалил:

– Я не хочу ехать в Данию! Чувствую, что Дагмар любить не могу, я другую люблю. Марию Элимовну Мещерскую. И хочу на ней жениться.

Отец молчал. Александр думал, что, высказавшись, почувствует облегчение, но нет – еще тяжелее на душе стало. Понятно почему! Самого главного-то он еще не сказал. Но как решиться? Сейчас такой ужас будет…

– И что же ты предлагаешь, – спокойно спросил отец, – написать в Копенгаген, что наши переговоры ничего не стоят, а все, что в пошлых газетах опубликовано, правда?

– Папá, я думаю, Дагмар я не буду нужен, если от престола отрекусь, – произнес Александр.

– Что?

– Отрекусь, – угрюмо повторил сын. – Я считаю себя неспособным. Владимир лучше меня справится. Помнишь, Никса еще маленький был, а сказал, что царем станет Владимир? Так пусть и будет.

Говоря это, он не смотрел на императора, а только Бога молил, чтобы все поскорее разрешилось. Конечно, отец будет кричать, гневаться, но тут главное – твердо стоять на своем.

Но отец молчал. Александр решился поглядеть – и был ошеломлен, увидев выражение его лица. Не гнев, не злоба – бесконечное, неописуемое изумление читалось в нем. И отец все молчал, словно лишился дара речи. Наконец губы его шевельнулись.

– Ты что же думаешь, – тихо проговорил отец, – что я на своем месте по доброй воле? Что любого иного государя кто-нибудь спрашивает, прежде чем ставить его между Богом и людьми?! Неужели ты в самом деле так глуп, бедный Мака? Веришь, будто судьба государя – скипетр и держава, которые можно кому-то другому в руки сунуть и уйти восвояси? Уму непостижимо!

Он закрыл лицо руками, и Александр решил, что папá плачет. «Уж лучше бы кричал на меня», – подумал он и тотчас захотел взять это желание назад, но, верно, какой-то бес нечистый его подслушал, потому что оно немедленно сбылось.

Отец опустил руки – и Александр испуганно отшатнулся, поскольку никогда не видел такой ярости на его лице.

– Да это уму непостижимо! – крикнул император. – Да разве возможно было подумать, что дело зайдет так далеко? Из-за какой-то девчонки бросаться целым отечеством своим? Бросаться святой миссией, которая выше всех земных страстей, из-за мимолетного увлечения? Наследник престола от престола отказывается? Ты даже не безумный – ты просто дурак и преступник! Знай, сначала я пытался говорить с тобой, как с другом, но сейчас говорю как император с нерадивым подданным, ибо ты подданный мой, такой же, как последний преступник, над которым я властен. Так вот слушай: приказ мой тебе – ехать в Данию, а княжну Мещерскую я отошлю.

Александру почудилось, что перед ним рухнуло все и разбилось, у него мир дрожал в глазах от чрезмерно ясного понимания, что его надежды и намерения были напрасны. Не то чтобы страх им владел, хотя, конечно, было очень страшно. Но он вдруг почувствовал, что совершает преступление… такое же, как если бы убил невинного ребенка или ограбил нищего… Нет, вероятно, даже страшнее, потому что он своим отречением грабил многих нищих и убивал многих детей. Как будто бы вся его держава смотрела ему в глаза, а он взял да плюнул в ее огромное, тысячеокое, исполненное доверия лицо. Какой-то стон звучал в его ушах, стон или плач… уж не отец ли это рыдал, оплакивая преступную глупость сына, который тоже словно бы умирал на его глазах, как умер год назад старший сын, подлинный наследник?

Александр вдруг осознал, что отец словно бы живым его в могилу опускает, именно поэтому такая страшная, пугающая боль в его лице…

Больше всего хотелось убежать в свою комнату, забиться в какой-нибудь угол, да хоть под кровать, и сидеть там, не высовывая носа, молясь, чтобы все волшебным образом изменилось, чтобы не было ни смерти Никсы, ни тяжкого жребия, ни даже любви к Марии Элимовне. Только бы не видеть больше такого лица отцовского, не переносить больше его гнева. И все же он не мог убежать, не мог промолчать.

– Папá, умоляю об одном: не отсылайте княжну, она ни в чем не виновата, – пролепетал Александр, но отшатнулся от громового крика императора:

– Пошел вон! Знать тебя не желаю!

Александр на подгибающихся ногах вывалился за дверь, не осознавая, жив он или нет, и не представляя, как этот день закончится. Пока шел к себе, ничего и никого вокруг не видел, только вдруг из серой мглы выступило лицо Вово Мещерского с жалостливым, участливым выражением, и Александру стало чуть легче.

Зашли в его комнаты, сели поближе к печке. Его знобило, он понять не мог, почему не может согреться. Потрогал изразцовый расписной бок – да печка же холодная! Вово послал за истопником. Тот пришел, растопил, но глядел удивленно: дни стояли такие теплые, все открывали окна и не знали, куда деться от духоты, а цесаревич мерзнет…

Вово что-то говорил, успокаивал, но в голове Александра стучало: «Я стал причиной несчастья милой Марии Элимовны! О боже, что за жизнь, стоит ли жить после этого, зачем я не умер вместо Никсы?!»

– Самое ужасное, – выговорил он наконец, – что из-за меня Марию Элимовну накажут. Если ее сошлют в Сибирь, если силком замуж выдадут, я не перенесу, я…

У него перехватило дыхание. Вово лишь головой покачал, брезгливо думая, что любовь к женщине – страшная напасть, от нее люди глупеют безнадежно, и какое счастье, что он от этого избавлен складом своей натуры! Его подмывало сказать цесаревичу, что если его Марию Элимовну и сошлют куда-нибудь, то лишь в Богом забытый Париж и замуж силком выдадут за человека, чьей женой она хочет стать больше всего на свете. Уж в любом случае брак с Демидовым сулит ей больше, чем морганатический брак с бывшим наследником, отказавшимся от престола!

Но Вово дал императору слово молчать об этой интриге, поэтому только сказал участливо: все, мол, образуется, новый день настанет, император успокоится.

– Так-то оно так, – уныло кивнул Александр, обнимая печку и по-прежнему дрожа, – да и я понял теперь, что не смогу жить, как хочу, надо повиноваться судьбе. Только прошу тебя, Вово, сделай милость, передай княжне, чтобы сожгла все мои письма и никому ничего не говорила.

Роль почтового голубя Вово ненавидел, однако просьбу царевича исполнил, причем не преминул застращать свою легкомысленную кузину, зная, что она еще не извещена о переговорах по поводу ее замужества, и испытывая от ее паники истинное наслаждение. По его мнению, Павел Демидов, человек добрый, но совершенно не способный думать ни о чем, кроме своего собственного удовольствия, очень скоро сделает ее несчастной, и это будет славная месть – тем паче что она явится под видом исполнения самого заветного желания княжны Мещерской. О судьбе же самого Павла Вово не тревожился: сначала Демидов развлечется подготовкой к свадьбе, а потом вообще забудет о существовании жены и начнет по-прежнему жечь свечку своей жизни с обоих концов. Правда, Вово намекнул Марии Элимовне, что о ее письме в Париж императору известно. Оставил он кузину на грани обморока и отправился домой, размышляя, скоро ли пройдет безумие Александра, и не сомневаясь, впрочем, что оно пройдет-таки.

Мари легла в постель, едва живая от страха, не спала ночь, рыдала, а утром не могла появиться к выходу императрицы из-за своего состояния.

Александр тоже не помнил ни минуты спокойной этой ночью, но в определенности есть свое благо, даже в определенности смертного приговора: не надо мучиться неизвестностью. Теперь он знал, что ему надлежит ехать в Данию, сделать предложение Дагмар и постараться найти счастье с ней. Что толку страдать по недостижимому и этим портить то, что дает тебе Бог в неизмеримой милости своей.

«Да что ж так безумствую, глупец? – вдруг сказал он себе, когда за окнами уже забрезжил рассвет. – Все, что происходит, угодно Богу, а мы все во власти его, и неведомо еще, как он наградит меня за это!»

Вообще, от сознания того, что и разговор с отцом позади, и заботиться больше не о чем, что ему осталось лишь подчиниться покорно и плыть по течению, Александру сделалось легче, он ненадолго заснул, а проснулся хоть и грустным, но покорным. В душе его что-то умерло, но вместе с горем потери он ощущал облегчение.

Видимо, отец это сразу понял, потому что не было и намека на вчерашний гнев, говорил он с сыном ласково. А мамá прибавила, чтобы за княжну Мещерскую Александр не тревожился – никакого зла ей не причинят, судьбу ее устроят наилучшим образом.

И Александр со странной смесью печали и облегчения начал готовиться к поездке в Данию, куда его должен был сопровождать брат Владимир.

Рано утром 2 июня русская императорская яхта «Штандарт» вошла в залив Зунд, приблизилась к местечку Гумлебек – пригороду датской столицы – и стала на якорь. К борту поспешил катер с бароном Николаи, русским послом в Дании, и с адмиралом Ермингером, который был назначен королем сопровождать долгожданного гостя до берега.

На пристани Александра ожидал король со свитой, и в королевской карете русский цесаревич и его брат – Владимир с трудом сохранял в дороге серьезность, понимая, что его, фактически мальчишку, назначили дуэньей к старшему брату-проказнику, однако сейчас выглядел вполне достойно – отправились во Фреденсборг.

Во Фреденсборгском парке их ждал экипаж, где находились королева Луиза и принцесса Дагмар. Александр был смущен, хоть и пытался не показать этого. Милое лицо Дагмар, ее нежная улыбка вдруг напомнили о Никсе, который соединил их руки. Впервые он подумал, сколь роковым и трагическим, исполненным великой заботы о нем, Александре, было последнее движение брата, соединившего также их судьбы. И как только могло в голову прийти не исполнить последнего желания мертвого?

С дороги он писал отцу, что настроение его переменилось, он спокоен и с надеждой смотрит в будущее, оно для него может быть связано только с Дагмар. Это было чистой правдой… точно такой же, как его недавнее неистовое желание жениться на Мари и бросить престол, как обузу. Но сейчас Александр понимал, что поступает правильно, это принесет счастье всем, да и ему тоже, и сознание правильности своих поступков наполняло его душу счастьем. Он не создан для бунта. Свои мятежные наклонности, если они имелись, он исчерпал во время романа с Марией Элимовной. И легко простился с ними.

Король и Александр пересели в экипаж к дамам, и кортеж тронулся. Ехали недолго, несколько минут, Александр с великим трудом находил слова, чтобы ответить королеве. На счастье, Дагмар молчала, иначе ему стало бы совсем худо.

Сквозь густые деревья стал виден королевский дворец. Крыльцо было окружено придворными, а на ступеньках стояли младшие сестра и брат Дагмар. Их Александр увидел впервые. Вольдемар показался ему похожим на Фредерика в детстве, а взгляд Тиры был придирчивым. Александру вновь стало неловко, когда он подумал, что она, конечно, была конфиденткой сестры, а значит, знала все о его проказах. Наверное, недолюбливает его… А впрочем, что ему любовь и нелюбовь Тиры? Главное – любовь Дагмар.

«А разве она может меня любить? После Никсы – меня?!» Александр помрачнел, а когда король Кристиан самолично проводил его до отведенных ему апартаментов и он почти сразу увидел на стекле одного из окон нацарапанные имена Nix и Dagmar, грусть овладела им.

– Никса, ты этого хотел. Вот я поступил, как ты хотел, – пробормотал Александр. – Ну так помоги устроить мое счастье с Дагмар!

День был полон церемоний, которые казались лишними. Очень хотелось поговорить с Дагмар, но то завтрак, то обед, то ужин – и все официальное, отнимающее свободу, стесняющее, не позволяющее перемолвиться словом и даже толком переглянуться с Дагмар.

Она отчего-то держала голову опущенной, словно не желала даже видеть нового жениха. Александр извелся, пытаясь поймать ее взгляд. Ему очень хотелось бы знать, чтó она чувствует. Презирает его за историю с Марией Элимовной? Рада, что Александр все же решил подчиниться требованию отца? Или за это время она полюбила другого человека и теперь ненавидит Александра за то, что из-за него вынуждена отказаться от того, кого любит?

Александр вспомнил, что подобные мысли уже приходили ему в голову во время романа с Мари Мещерской, но тогда он только рад был отступничеству Дагмар, а сейчас с ненавистью думал об эфемерном «ком-то», кто мог овладеть ее сердцем.

Вообще в присутствии Дагмар с ним творилось что-то странное. Он как будто выходил из тумана на вольный свет и воздух. Только мешало, что кругом были люди, приходилось беседовать на общие темы, чего он не выносил. Александр впервые в жизни оказался далеко от дома, ему было невыносимо трудно, он чувствовал себя несветским увальнем. Хорошо хоть Владимир отвлекал огонь на себя. Болтал о путешествии, а Александр мучился мыслью, что он приехал делать предложение, а сидит тут, теряет время за пустым разговором. Хорошо бы со всем поскорее покончить! И опять опасения: а вдруг Дагмар не согласится? Вон, даже не смотрит на него…

И в это самое мгновение она подняла голову и взглянула прямо в глаза Александра. Как отрадно стало на душе! С этим настроением удалось легче дождаться конца дня.

Вечером он писал родителям:

Я чувствую, что могу полюбить милую Минни, тем более что она так нам дорога. Даст Бог, чтобы все устроилось, как я желаю. Не знаю, что скажет на все это милая Минни; я не знаю ее чувства ко мне, и это меня очень мучает. Уверен, что мы можем быть счастливы вместе. Я усердно молюсь Богу, чтобы Он благословил меня и устроил мое счастье.

А ночью приснилась ему Мария Элимовна, их последняя встреча. Произошла она утром того дня, когда предстояло отплывать в Данию. Александру нужно было проститься с графиней Тизенгаузен, и он вошел в лицейский корпус, примыкавший к Большому Царскосельскому дворцу. В корпусе жили придворные служащие и фрейлины. Коридор был пуст. И тут он лицом к лицу столкнулся с Мари Мещерской.

– Вы? – пробормотал он.

– Вы? – прошептала она.

Мгновение они смотрели друг на друга, а потом Мари вдруг бросилась ему на шею и поцеловала. Александр обнял ее, тоже стал целовать. Через мгновение оторвались друг от друга…

– Прощайте.

– Прощайте и вы.

Он пошел дальше как во сне.

Мари побежала в свою комнату, кинулась на постель, вся дрожа. Любовь с наследником престола! Последний поцелуй! Да прочитай она об этом в каком-нибудь романе – ни за что не поверила бы! А теперь у нее впереди – княгиня Мещерская не выдержала и проговорилась о своей встрече с госпожой Демидовой-Карамзиной – замужество с богатейшим женихом России!

Мари взвизгнула от восторга и покрепче прижала к груди подушку, словно свою счастливую судьбу…

Конечно, Александр ничего этого не знал. Он просто видел прощальный поцелуй во сне, а затем Мария Элимовна разжала руки и уплыла от него… Облик ее изменился, она была вся в черном и почему-то держала на руках ребенка. Ребенок исчез, а Мария Элимовна вошла в какую-то комнату, полную людей, и среди них почему-то оказался Никса.

Александр проснулся, вскочил, подошел к окну. Нашел ощупью имя брата на стекле… Сел к столу и быстро написал:

Милый па, пожалуйста, не думай, что это только пустые слова, я боюсь, что ты не будешь мне верить после всего того, что произошло в последнее время в Царском. Но я совершенно переменился и сам себя не узнаю.

После этого он успокоился и пошел досыпать. Завтра должно было все решиться.

Он думал, что отважится сделать Дагмар предложение, но времени для этого как-то не нашлось. Продолжалось веселье, завтракали в парке, за столом царила непринужденная атмосфера, а Дагмар смотрела так ласково, что он почувствовал себя увереннее. Кажется, ему здесь действительно были рады, а «пошлую газету», как говорил папá, забыли. Когда после завтрака пили вино и болтали обо всем на свете, Александр вдруг осмелел и рискнул дуэтом с братом спеть несколько куплетов из новой оперетты Жака Оффенбаха «Прекрасная Елена», которая еще не дошла до Дании. Его поразило, что Дагмар мигом подхватила мелодию и, хотя не знала слов, напевала вместе с ними. Владимир замолчал, и Александр удивился, как слаженно звучат их с Дагмар голоса. В этом он уловил особенный смысл. Как он мог даже на минуточку помыслить, что от нее можно отказаться?! Вот болван! Истинный болван! Как Мария Элимовна улетела от него во сне, так и наяву она начисто покинула его сердце и мысли под влиянием всепобеждающего очарования Дагмар.

Дни мелькали в поездках по стране и развлечениях. Во дворец вернулся Фредерик, приехал брат Алексей… В этой суматохе сделать предложение было некогда, к тому же Александр чувствовал, что его решимость ослабевает. А вдруг Дагмар только изображает, будто он ей по душе? А если ее привлекает лишь возможность стать императрицей?

Он все глубже погружался в меланхолию, словно не понимая, чего от него ждут.

– Почему он молчит? – возмущался король Кристиан вечером в своем кабинете. – Неужели не понимает, в какое нелепое положение ставит Дагмар?!

– Иногда мне хочется дать ему хорошего пинка, – мрачно отвечал Фредди. – Или вызвать его на дуэль!

– Почему он молчит? – в это же самое время терзалась Дагмар в своей спальне. – Он меня не любит. Я ему не понравилась при встрече!

– Иногда мне хочется дать ему хорошего пинка! – возмущалась Тира, обнимая сестру и не подозревая, что повторяет слова брата. – Он не понимает, что счастье само идет ему в руки! Надо только протянуть их и взять.

– Но он не хочет протягивать… – вздохнула Дагмар.

– Значит, надо его заставить! – Тира стукнула кулаком по спинке кровати, и Дагмар подумала с печальной улыбкой, что у лейтенанта Марчера не было никаких шансов противиться ее натиску.

Но русский цесаревич не лейтенант Марчер. И все же он мужчина, а они не всегда знают, чего хотят. Женщины существуют для того, чтобы указывать им путь. В конце концов, Кай тоже не знал, чего он хочет! Его пришлось силком возвращать домой.

На другой день, в субботу, 11 июня, Дагмар пригласила гостей посмотреть ее комнаты наверху. Пошли вчетвером: Дагмар, король, Александр и Алексей. Впрочем, король Кристиан и Алексей вдруг куда-то подевались.

Александр и Дагмар остались одни в ее комнате.

– Э-э… а где остальные? – спросил Александр, который вдруг испугался, оказавшись наедине с девушкой, и ринулся к дверям.

Однако они оказались заперты. Тира с торжеством показала Фредди ключ и заявила, что не откроет дверь до тех пор, пока этот русский медведь не сделает ее сестру своей возлюбленной.

– Откуда ты набралась подобных слов, Тира?! – ужаснулся Фредди, который даже не подозревал о том, что его сестра знакома не только с такими словами, но и с делами.

Тем временем Александр понял, что путь к отступлению отрезан. Пытаясь скрыть свое замешательство, он с преувеличенным вниманием осматривал комнату, а потом Дагмар показала подарки Никсы, его письма и карточки. Осмотрев все, начали перебирать альбомы с фотографиями. Александр листал альбомы и думал, как бы решиться начать с Дагмар самый главный разговор. Его руки задрожали от страха и волнения.

Дагмар сидела на подлокотнике диванчика, в котором Александр устроился, словно в окопе. И она никак не помогала ему. На нее тоже словно нашло затмение. Она будто не понимала, какое впечатление производят на Александра эти постоянные возвраты в прошлое, в те времена, когда она мечтала стать женой его умершего брата. Ревность к Никсе терзала его все сильнее.

«С чего я взял, что он нас соединил? – мрачно размышлял Александр. – Он просто так, без всякой цели, держал нас за руки. Он уже не понимал, что делает. Он разделял нас! И разделил. Она думает только о нем. Нарочно говорит о нем, чтобы дать мне понять: я ей не нужен!»

– Вы, наверное, не сможете никого любить, кроме моего брата! – вдруг выпалил он.

Дагмар вспыхнула и посмотрела ему в лицо.

– Никого, – кивнула она, и сердце Александра, кажется, перестало биться. – Кроме… его милого брата.

Смысл ее слов не сразу дошел до Александра.

– Если я… буду просить вашей руки, вы согласитесь? – испуганно спросил он.

– Да! – воскликнула Дагмар, бросаясь в его объятия и садясь к нему на колени.

У нее блестели глаза, да и Александр чувствовал, что его глаза полны слез. Теперь можно было целоваться. Они припали друг к другу и не слышали, как открылась дверь.

Тира с торжеством покосилась на Фредди. Тот усмехнулся, но тотчас принял торжественный вид. Король с королевой, очень вовремя оказавшиеся здесь, заливались слезами. Набежали родственники с шумными и радостными поздравлениями. А Александр думал лишь о том, что ему хочется взять Дагмар за руку, как это было у постели Никсы. Значит, он действительно соединял их! Он знал, что они предназначены друг для друга!

– Спасибо, брат, – прошептал Александр. В это время его как раз поздравлял Фредди, принявший эти слова на свой счет.

Впрочем, тот, кому они были предназначены, все же их услышал.

Из своих дальних далей и вышних высей Никса озирал собравшихся в этой комнате, простирая свой взор еще дальше, еще шире, и то улыбался радостно, то печалился. Там, где он находился, умеют провидеть будущее, а потому Никса знал, что веселая синеглазая принцесса Тира, которая так своевременно заперла дверь, вскоре обнаружит, что беременна от своего лейтенанта. Она уедет для тайных родов в Грецию, к брату, королю Георгу I, и там родит дочь. Отдаст на воспитание чужим людям, и девочка никогда не узнает, кто ее родная мать. Фредерик, возненавидевший лейтенанта за то, что он сделал с сестрой, бросит ему в лицо страшные оскорбления, и тот покончит с собой. Тира, любовь которой к нему уже пройдет, примет предложение кронпринца Эрнста Августа Ганноверского.

С особой нежностью Никса смотрел на Алексея. Его судьба сложится удачно, она будет посвящена русскому флоту, но и его сын вырастет у другого отца… Сашенька Жуковская так и не дождется разрешения от императора на морганатический брак Алексея. Она родит сына, Алексея Алексеевича, которому пожалуют титул графа Белевского, по имени родового имения Жуковских. Вскоре в Париже Александра Васильевна вышла замуж за барона Кристиана-Генриха фон Вёрмана, а великий князь Алексей Александрович так и не женился и вел жизнь бонвивана, полную амурных похождений. Он был не очень удачливым флотоводцем, и о нем сплетничали, что его жизнь состояла из «вертких дам и неповоротливых кораблей».

Подруга Сашеньки Жуковской, Мари Мещерская, вышла-таки замуж за Павла Демидова, однако Вово оказался прав: брак этот сложился на редкость неудачно. Через год Мари умерла в родах, оставив мужу сына Элима. Своей подруге Сашеньке она поручила после своей смерти сообщить Александру, что лишь его одного любила Мари. Никсе с его новой чудесной проницательностью будет известно, что это чистой воды лукавство, но Мари была убеждена: ей удастся задеть цесаревича, а главное, вызвать ревность его жены. Однако Александр воспримет известие равнодушно, а Минни ни о чем не узнает. Поэтому ничто не нарушит спокойствия их почти идиллического брака, о котором вполне можно сказать: да будут двое дух един!

Всевидящим взором окинул Никса их многолетний совместный путь… и увидел темную головку Дагмар, лежащую на подушке рядом с головой ее умершего мужа так неподвижно, что врач решит, будто императрица тоже умерла. И Никса вспомнит, как она ложилась на его подушку, когда умирал он…

Ох, воистину, она была у них одна такая – Дагмар. Одна для них двоих, и только для них!

Примечания

1

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Последний дар любви»; издательство «ЭКСМО».

2

Дядька – слуга-воспитатель в дворянской семье, которому передают мальчика от мамок-нянек. Иногда – денщик.

3

В описываемое время так называли резидентов иностранной разведки.

4

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Последний дар любви»; издательство «ЭКСМО».

5

Я хочу эту куклу! (нем.)

6

Сошка, или подсошник, – упор для огнестрельного оружия.

7

Он слишком изнежен! (фр.)

8

Какого черта?! Что за увалень! (нем.)

9

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Звезда моя единственная»; издательство «ЭКСМО».

10

Путь страданий, терновый венец, крест (лат.).

11

Таскать каштаны из огня (фр.).

12

Дамы прибыли, дамы ждут мужчин! (нидерл.)

13

Унылая русская девственница (фр.).

14

Перевод М. Лозинского.

15

Корсо (от ит. сorso) – улица, по которой проходит карнавальное шествие.

16

Принц огорчен (англ.).

17

Я надеюсь (англ.).

18

Во Франции два Деда Мороза. Одного зовут Le Père Noél, что означает Отец Рождество; раздает подарки. Второго – Chalande; приносит розги для непослушных и ленивых детей.

19

Подробнее о судьбе Авроры Демидовой-Карамзиной можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Поцеловавший эти губы»; издательство «ЭКСМО».

Content

Елена Арсеньева
Любовь и долг Александра III

Примечания