Астрид Линдгрен

Знаменитый сыщик Калле Блюмквист рискует

ASTRID LINDGREN

Mästerdetektiven Blomkvist lever farligt

1951

First published by Rabén & Sjögren Bokförlag, Stockholm

Masterdetektiven Blomkvist lever farligt © Text:

Astrid Lindgren,1951/Saltkråkan AB

© Городинская-Валлениус Н., перевод на русский язык, 2014

© Гапей А., иллюстрации, 2014

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

Machaon®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

1

– Послушай, ты ненормальный, ты определённо ненормальный! – сказал Андерс. – Опять валяешься тут и мечтаешь?

«Ненормальный» поспешно вскочил и обиженно уставился на друзей, стоящих у забора.

– Миленький, хорошенький Калле, – подхватила Ева-Лотта, – у тебя ведь пролежни появятся, если ты каждый божий день будешь валяться, вытаращив глаза, под этим деревом.

– И вовсе я не каждый день валяюсь, вытаращив глаза! – сердито возразил Калле.

– Не преувеличивай, пожалуйста, Ева-Лотта, – вступился Андерс. – Ты разве не помнишь то воскресенье в начале июня? Тогда ведь Калле за весь день ни разу не прилёг под грушей. И за весь день ни разу не был сыщиком! Воры и убийцы бесчинствовали вовсю.

– Как же, припоминаю! – воскликнула Ева-Лотта. – Убийцы действительно блаженствовали в то воскресенье.

– Катитесь вы отсюда! – буркнул Калле.

– Именно это мы и собирались сделать, – согласился Андерс. – Только мы хотели и тебя прихватить. Если, понятно, ты допускаешь, что убийц можно оставить на часок без присмотра.

– Что ты! Конечно, нельзя! – весело подзадоривала бессердечная Ева-Лотта. – За ними нужен глаз да глаз, как за маленькими детьми.

Калле вздохнул. Безнадёжно, совершенно безнадёжно… Он – знаменитый сыщик Блюмквист и требует уважения к своей профессии. А где оно, это уважение? По крайней мере, со стороны Андерса и Евы-Лотты он его не чувствует. А между тем прошлым летом он совершенно самостоятельно накрыл целых трёх бандитов. Правда, Андерс и Ева-Лотта ему помогали, но ведь это он, Калле, благодаря своей проницательности и наблюдательности напал на след преступников.

В тот раз Андерс и Ева-Лотта признали, что он настоящий сыщик, знающий своё дело. А теперь дразнят его, словно этого никогда и не было! Словно вообще на свете нет преступников, за которыми чуть не доглядишь – таких дел натворят! Как будто он какой-то чудак мечтатель, вбивший себе в голову бог знает что!

– Когда мы прошлым летом поймали тех бандитов, вы не очень-то ехидничали! – Он негодующе плюнул. – Небось тогда сыщик Блюмквист был хорош!

– Да тебя и сейчас никто не упрекает, – возразил Андерс. – Но ты же понимаешь, что такие вещи случаются раз в жизни. Наш городишко существует с четырнадцатого века, и, насколько мне известно, здесь никогда не бывало никаких преступников, кроме той тройки. Да и то уже целый год прошёл. А ты всё лежишь под своей грушей и решаешь криминальные головоломки. Калле, голубчик, брось ты это, брось! Ей-богу, не скоро ещё у нас здесь опять появятся бандиты.

– И вообще всякому овощу своё время, – заметила Ева-Лотта. – Надо знать, когда охотиться за преступниками, а когда делать отбивные котлеты из Алых.

– Вот именно, отбивные из Алых! – радостно воскликнул Андерс. – Алая роза опять объявила нам войну. Только что заявился с посланием Бенка. На, читай! – Он вынул из кармана большой лист бумаги и протянул его Калле.

Калле прочёл:

Война! Война!

Слабоумному вождю преступной шайки, именующей себя Белой розой

Настоящим уведомляется, что во всей стране Швеции ни у одного крестьянина нет поросёнка хоть вполовину такого глупого, как вождь Белой розы. Доказательством этого служит следующий факт: когда вчера это отребье человечества встретило посреди площади нашего великодушного и всеми уважаемого вождя, то вышеупомянутое отребье не пожелало посторониться, а в своей невообразимой глупости осмелилось пихнуть нашего благородного, овеянного славой вождя и разразиться гнусными ругательствами. Это оскорбление можно смыть только кровью.

Начинается война Алой и Белой розы, и смерть поглотит тысячи тысяч душ и унесёт их в своё чёрное царство.

Благородный Сикстен,

вождь Алой розы

– Уж мы им зададим перцу! Пойдёшь с нами?

Лицо Калле озарилось счастливой улыбкой. Война роз была не такой штукой, от которой добровольно отказываются. Вот уже не первый год она скрашивала летние каникулы, которые иначе могли бы показаться несколько однообразными.

Кататься на велосипеде, купаться, поливать клубнику, выполнять разные поручения в лавке отца, удить рыбу, торчать в саду у Евы-Лотты, играть в футбол – разве одним этим заполнишь всё время! Ведь летние каникулы такие длинные…

Да, летние каникулы длятся долго – к счастью. Калле считал их величайшим изобретением на земле. Даже странно, что взрослые до этого додумались. Как это они разрешают детям два с половиной месяца болтаться на солнышке и ни капельки не думать про Тридцатилетнюю войну и тому подобное. То ли дело война Роз!

– Ещё бы не пойти, – отозвался Калле. – Спрашиваешь тоже!

При таком скудном урожае на преступников, как за последнее время, Калле был только рад взять кратковременный отпуск и целиком отдаться благородной войне Роз. И вообще интересно посмотреть, что там придумали Алые на этот раз.

– Я, пожалуй, пойду сейчас на разведку, – вызвался Андерс.

– Давай, – сказала Ева-Лотта. – А мы выйдем через полчасика. Я только сначала кинжалы поточу.

Это звучало внушительно и угрожающе. Андерс и Калле одобрительно кивнули. Ева-Лотта – настоящий воин, на неё можно положиться!

Под кинжалами, которые следовало наточить, подразумевались всего-навсего хлебные ножи булочника, но всё-таки!

Ева-Лотта обещала папе покрутить точильный камень, прежде чем она убежит. Стоять под палящим солнцем и крутить тяжёлый камень – дело нелёгкое, но, если представить, что ты точишь оружие против Алых, сразу становится гораздо легче.

– «…и смерть поглотит тысячи тысяч душ и унесёт их в своё чёрное царство», – бормотала Ева-Лотта себе под нос и крутила камень так усердно, что на лбу у неё выступили капельки пота, а светлые волосы на висках завились колечками.

– Что ты сказала? – спросил булочник, подняв глаза от ножей.

– Ничего.

– Ничего, говоришь? – Он попробовал пальцем лезвие. – Ну, беги тогда!

И Ева-Лотта побежала. Она легко проскользнула через щель в заборе, отделявшем её сад от сада Калле.

С незапамятных времён там не хватало одной доски, и можно не сомневаться, что, пока это зависит от Калле и Евы-Лотты, она не будет вставлена.

Случалось, бакалейщик Блюмквист, человек очень аккуратный, говорил булочнику, когда они сидели в беседке летним вечером:

– Послушай, друг, забор-то надо бы поправить, а то неаккуратно как-то.

– Ладно уж, подождём, пока ребята подрастут настолько, что станут застревать в этой дыре, – отвечал булочник.

Несмотря на любовь к булкам, Ева-Лотта всё равно оставалась худой как щепка и без труда пролезала сквозь узкую щель в заборе…

С улицы послышался свист. Это вернулся из разведки Андерс, вождь Белой розы.

– Они у себя в штабе! – крикнул он. – Вперёд, на бой, победа за нами!

Когда Ева-Лотта пошла точить кинжалы, а Андерс отправился в разведку, Калле опять занял прежнюю позицию под грушей. Короткое затишье перед тем, как разразиться войне Роз, он использовал для важного разговора.

Да-да, он вёл разговор, хотя ни одного живого существа поблизости не было. Знаменитый сыщик Блюмквист беседовал со своим воображаемым собеседником, верным спутником, который сопровождал его уже много лет. О, это был замечательный человек! Он относился к выдающемуся сыщику с глубоким уважением, которого тот так заслуживал и которое ему так редко оказывали другие, меньше всего Андерс и Ева-Лотта. Сейчас он сидел у ног своего наставника, благоговейно вслушиваясь в каждое его слово.

«Пренебрежение к преступности в нашем обществе, которое проявляют господин Бенгтсон и фрёкен Лисандер, достойно сожаления, – заверил господин Блюмквист своего собеседника, серьёзно глядя ему в глаза. – Стоит наступить малейшему затишью, как они тотчас теряют всякую бдительность. Они не понимают, как обманчиво такое спокойствие».

«Обманчиво?» – воскликнул воображаемый собеседник, потрясённый до глубины души.

«Вот именно, – подчеркнул знаменитый сыщик. – Очаровательный мирный городок, сияющее летнее солнце, этот идиллический покой – всё это может мгновенно перемениться. В любую минуту преступление может всё отравить своим ядовитым дыханием».

Воображаемый собеседник ахнул.

«Господин Блюмквист, вы меня пугаете!» – пролепетал он и боязливо оглянулся, словно за углом уже могло притаиться преступление.

«Положитесь на меня, – важно произнёс знаменитый сыщик. – Не бойтесь. Я начеку».

Собеседник едва мог говорить – настолько он был растроган и признателен. К тому же его невнятные выражения благодарности прервал воинственный крик Андерса:

– Вперёд, на бой, победа за нами!

Знаменитый сыщик Блюмквист взвился, словно его оса ужалила. Ещё раз быть обнаруженным под грушей ему вовсе не хотелось.

«Прощайте», – сказал он воображаемому собеседнику с таким чувством, будто расстаётся с ним надолго.

Война началась! Теперь Калле некогда будет лежать на травке и беседовать на криминалистические темы. Ну и ладно. По правде говоря, это же адский труд – найти преступника в этом городишке. Подумать только, с тех пор как поймали тех троих, прошёл целый год! Если бы не война Роз, то хоть с тоски помирай!

Воображаемый собеседник печально и с тревогой смотрел ему вслед.

«Прощайте, – ещё раз сказал знаменитый сыщик. – Меня призывают на военную службу. Но вы не беспокойтесь! Не думаю, чтобы именно сейчас могло случиться что-нибудь серьёзное».

Не думаю! Не думаю!.. Вон бежит знаменитый сыщик, призванный стоять на страже общественной безопасности. Он мчится по садовой тропинке к Андерсу и Еве-Лотте, мелькая загорелыми ногами и весело насвистывая.

Не думаю… На сей раз ваша проницательность вам изменила, господин знаменитый сыщик!

2

– У нас в городе всего две улицы, – объяснял обычно булочник проезжим.

И действительно, в городе только и было, что Большая улица и Малая улица, да ещё Большая площадь. А остальное – мощённые булыжником бугристые улочки и переулки, ведущие вниз к реке или внезапно упирающиеся в какой-нибудь полуразвалившийся дом, который по-стариковски упрямо сопротивлялся всякому благоустройству. Кое-где на окраинах можно было, конечно, встретить модные одноэтажные виллы, утопающие в роскошных садах, но они составляли исключение. Большинство садов – такие, как у булочника: порядком запущенные, со старыми, корявыми яблонями и грушами, с неухоженными, плешивыми газонами. Дома тоже были в большинстве своём такие, как у булочника, – громоздкие, деревянные. Когда-то, давным-давно, некий строитель, дав волю буйной фантазии, украсил их самыми невероятными выступами, зубцами и башенками.

Вообще-то говоря, городок этот вряд ли можно было назвать красивым, но он дышал старинным покоем и уютом. Была в нём какая-то своя прелесть, по крайней мере в солнечный июльский день, когда розы, левкои и пионы цвели во всех садах и липы на Малой улице тихо смотрелись в медленно и задумчиво текущую речку.

Направляясь вприпрыжку к штабу Алых роз, Калле, Андерс и Ева-Лотта меньше всего задумывались над тем, красив ли их городок. Они знали только, что он отлично подходит для войны Роз. Столько закоулков, где можно спрятаться, заборов, через которые можно перелезть, кривых переулочков, чтобы отделаться от преследователей, крыш, чтобы лазить, сараев и будок, где можно забаррикадироваться… Городу с такими неоценимыми достоинствами красота ни к чему. Достаточно того, что солнце светит и от тёплых камней мостовой через босые пятки по всему телу разливается приятное ощущение лета. Чуть затхлый запах с реки, иногда смешивающийся с шалым ароматом роз из какого-нибудь сада поблизости, тоже говорил о лете. А что до красоты, то киоск «Мороженое» на углу вполне даже украшал город, во всяком случае по мнению Калле, Андерса и Евы-Лотты. Какая ещё красота нужна?

Они купили себе по порции мороженого и продолжали свой путь. Возле моста им повстречался полицейский Бьёрк. Его форменные пуговицы блестели на солнце.

– Привет, дядя Бьёрк! – крикнула Ева-Лотта.

– Привет! – сказал полицейский. – Здравствуй, знаменитый сыщик, – добавил он дружелюбно и потрепал Калле по затылку. – Никаких новых происшествий на сегодняшний день?

Калле надулся. Дядя Бьёрк тоже пожинал плоды прошлым летом, когда Калле выследил преступников. Чего же он сейчас смеётся?

– Нет, никаких новых происшествий, – ответил Андерс за Калле. – Воры и убийцы получили приказ прекратить свою деятельность до завтра, потому что Калле сейчас не до них.

– Да, сегодня мы обкорнаем уши Алой розе, – сказала Ева-Лотта и мило улыбнулась Бьёрку. Он ей очень нравился.

– Ева-Лотта, иногда мне кажется, что тебе не мешало бы быть немножко поженственней, – заметил Бьёрк, озабоченно глядя на худенькую, загорелую амазонку.

Она стояла в канаве и пыталась большим пальцем ноги подцепить коробку из-под сигарет. Ей это удалось, и коробка полетела в реку.

– Женственной – пожалуйста, но только по понедельникам, – согласилась Ева-Лотта, всё так же мило улыбаясь. – Пока, дядя Бьёрк, нам некогда.

Бьёрк покачал головой и медленно пошёл дальше, продолжая обход.

Когда проходишь по мосту, каждый раз испытываешь сильное искушение. Можно, конечно, переходить мост самым обыкновенным способом. Но ведь есть ещё перила, притом довольно узкие. И если идти по ним, то можно испытать приятное щекотание под ложечкой. Того и гляди, оступишься и бултыхнёшься в воду. Правда, этого ещё ни разу не случалось, хотя они часто переходили мост таким манером. Но ручаться ни за что нельзя. И, несмотря на то что операция по обкорнанию ушей Алой розе была очень спешной, Калле, Андерс и Ева-Лотта считали, что могут уделить несколько минут упражнению в равновесии. Это, разумеется, строго запрещалось, но Бьёрк ушёл, и никого другого поблизости не было.

Нет, кто-то был! Как раз когда они решительно влезли на перила и в самом деле почувствовали сладкое замирание в животе, на противоположном конце моста появился, ковыляя, старик Грен. Но кто же обращал внимание на Грена!

Старик остановился перед ребятами, вздохнул и произнёс, обращаясь неизвестно к кому:

– Так-так, весёлые детские забавы! Весёлые невинные детские забавы!

Старик Грен всегда так говорил, и они его иногда передразнивали. Конечно, чтобы он не слышал. Когда Калле попадал футбольным мячом прямо в папину витрину или когда Андерс как-то слетел с велосипеда и угодил лицом прямо в крапиву, Ева-Лотта вздыхала и говорила: «Так-так, весёлые детские забавы, так-так!»

Они благополучно пересекли мост. И на этот раз никто не свалился. Андерс оглянулся на всякий случай, чтобы убедиться, что их никто не видел. Малая улица оставалась пустынной, только старик Грен шёл вдалеке. Его всегда можно было узнать по ковыляющей походке.

– Никто так чуднó не ходит, как этот Грен, – сказал Андерс.

– Грен вообще чудной, – заметил Калле. – Может быть, потому, что он такой одинокий?

– Бедняга! – вздохнула Ева-Лотта. – Подумать только, жить одному в таком мрачном доме, и никого нет рядом, кто бы мог убрать, или приготовить еду, или просто помочь.

– Вот ещё! – возразил Андерс поразмыслив. – Без уборки вполне можно обойтись. Да и одному пожить некоторое время тоже неплохо. Можно хоть спокойно заняться моделями.

Человек, который, подобно Андерсу, ютился в малюсенькой квартирке с кучей сестрёнок и братишек, не прочь был получить в своё распоряжение целый дом!

– Да ты через неделю свихнёшься, – сказал Калле. – То есть я хочу сказать, ты станешь ещё чуднее, чем сейчас. Такой же, как Грен.

– Папа не любит этого Грена, – сообщила Ева-Лотта. – Он говорит, что Грен ростовщик.

Ни Андерс, ни Калле не знали, что такое ростовщик, но Ева-Лотта объяснила:

– Папа говорит, что ростовщик – это такой человек, который одалживает людям деньги.

– Смотри, какой молодец! – заметил Андерс.

– Совсем даже не молодец, – возразила Ева-Лотта. – И вот почему. Представь, что тебе нужно занять двадцать пять эре, ну просто до зарезу понадобились двадцать пять эре.

– На мороженое, – предположил Калле.

– Вот именно, – подхватил Андерс. – Я уже чувствую, что они мне нужны!

– Так вот, – продолжала Ева-Лотта, – ты идёшь к Грену или ещё к какому-нибудь ростовщику, и он тебе даёт двадцать пять эре.

– Ну да? – спросил Андерс, приятно удивлённый такой возможностью.

– Да. Но ты должен обещать, что вернёшь их через месяц. И мало того – ты должен вернуть не двадцать пять, а пятьдесят эре.

– Дудки, – возмутился Андерс. – С какой это стати?

– Ребёнок! – сказала Ева-Лотта. – Ты что, не проходил проценты в школе? Грен хочет получать проценты за свои деньги, понимаешь?

– Уж брал бы тогда по-божески! – Калле встревожился за бюджет Андерса.

– Вот этого-то ростовщики никогда не делают, – объяснила Ева-Лотта. – Они не берут по-божески. Они берут слишком большие проценты. А по закону этого делать нельзя. Поэтому папа и не любит Грена.

– Но почему же люди такие чудаки и занимают деньги у ростовщиков? – удивился Калле. – Неужели больше не у кого на мороженое занять?

– Балда ты! – сказала Ева-Лотта. – Тут, может, речь идёт не о двадцати пяти эре на мороженое, а о тысячах крон. Представь, что кому-то сию минуту понадобилось пять тысяч крон и нет никого, кто бы мог их дать. Никого, кроме таких ростовщиков, как Грен.

– К черту Грена! – воскликнул Андерс, вождь Белой розы. – Вперёд, на бой, победа за нами!

Вон и дом почтмейстера, а за ним, в саду, – сарай, который служит одновременно гаражом и штабом Алой розы, потому что вождь этой таинственной ватаги – сын почтмейстера Сикстен.

Судя по всему, сейчас гараж пуст. Уже издали было видно, что к двери приколот лист бумаги. Проще простого пройти через садовую калитку к гаражу и прочесть, что там написано. Но кто же станет так поступать во время войны Роз? Вдруг там засада! Что, если Алые залегли в штабе, готовые броситься на простаков, которые осмелятся появиться тут?

Вождь Белых роз наставлял своё войско:

– Калле, пробирайся за кустами, пока не окажешься позади штаба, вне поля зрения врага. Влезь на крышу. Достань лист живой или мёртвый!

– Лист живой или мёртвый – что ты хочешь этим сказать? – спросил Калле.

– Да ну тебя! Это ты живой или мёртвый, неужели не понятно? Ева-Лотта, ты тихонько лежи здесь и высматривай их из-за кустов. Если заметишь, что Калле угрожает опасность, свистни, как условлено.

– А ты что будешь делать?

– Я пойду спрошу мамашу Сикстена, где он.

Все принялись выполнять задание. Калле быстро добрался до штаба. Вскарабкаться на крышу – дело нехитрое. Калле часто делал это и раньше. Надо было только пробраться сквозь кусты и влезть на мусорный ящик позади гаража, а уже с него – на сарай.

Как можно тише, чтобы враг его не услышал, Калле пополз по крыше. В глубине души он отлично знал, что гараж пуст, знала это и Ева-Лотта и, разумеется, Андерс, который пошёл в дом спрашивать, где Сикстен. Но война Роз велась по всем правилам, и поэтому Калле полз так, словно его жизни действительно угрожала опасность, а Ева-Лотта напряжённо следила за каждым его движением, готовая свистнуть по-разбойничьи, если это, против ожидания, будет необходимо.

Вернулся Андерс: мама Сикстена понятия не имела, где пропадает её любимое чадо.

Калле осторожно перегнулся через край крыши и, изловчившись, схватил бумагу. Затем вернулся тем же путём, тихо и осторожно. Ева-Лотта не сводила с него глаз до последней секунды.

– Чистая работа, молодец! – сказал Андерс одобрительно, когда Калле передал ему бумагу. – Ну-с, посмотрим!

Подписал знаменательное послание «Благородный Сикстен, вождь Алой розы». Правда, для благородного рыцаря послание было составлено в удивительно сильных выражениях. От столь знатного вельможи следовало ожидать более утончённых оборотов…

Вы – подлые псы, да, именно вы, Белые розы, отравляющие своим мерзким присутствием сей город! Сим извещаем вас, что мы, благородные рыцари Алой розы, отправились на поле битвы в Прерии. Приходите туда как можно скорее, чтобы мы могли уничтожить отвратительный сорняк, именующий себя Белой розой, и высыпать его прах во двор к Юхансону на навозную кучу, где он по праву должен находиться.

А ну, выходите, подлые псы!!!

Ни один человек, читая эти «тёплые» слова, не догадался бы, что Алые и Белые розы на самом деле закадычные друзья. Если не считать Калле и Евы-Лотты, Андерс не знал товарища лучше Сикстена; разве что Бенка и Йонте могли с ним сравниться – тоже отличные Алые розы. И если Сикстен, Бенка и Йонте кого и ценили в этом городе высоко, так это «подлых псов» Андерса, Калле и Еву-Лотту.

– Так, значит, в Прерии! – заключил Андерс, прочитав послание. – Вперёд, на бой, победа за нами!

3

Хорошо, что на свете существовали Прерии! Не одно поколение детей играло там с незапамятных времён в индейцев. Сердца суровых отцов семейств смягчались, когда они вспоминали своё детство и игры в Прериях.

Если Калле приходил вечером домой в разодранной рубашке после особенно жаркой баталии, то бакалейщик Блюмквист не слишком журил его, потому что вспоминал рубаху, разодранную весенним вечером в Прериях лет тридцать тому назад. И как бы фру Лисандер ни хотела, чтобы её юная дочь побольше времени проводила в обществе своих сверстниц, вместо того чтобы гонять с мальчишками по Прериям, настаивать на этом не имело смысла, потому что булочник лукаво смотрел на неё и говорил:

– Послушай, Миа дорогая, когда ты была маленькая, кто из здешних девчонок больше всех пропадал в Прериях?

Прериями называли большой, чуть всхолмлённый пустырь на окраине города. Он весь порос короткой травкой, по которой приятно было ходить босиком. Весной травка будто светилась сочным зелёным светом, и Прерии превращались в зелёное море с жёлтыми пятнами одуванчиков. Но тут принималось за работу летнее солнце, и Прерии становились бурыми и сухими.

Калле, Андерс и Ева-Лотта не замедлили откликнуться на вежливое приглашение Сикстена. Щурясь от яркого света, они осматривали поле битвы, пытаясь обнаружить своих врагов. Алых нигде не было видно. Но большие участки Прерий поросли орешником и можжевельником, и там вполне могли залечь рыцари Алой розы.

Белые розы издали свой самый ужасающий воинственный клич и ринулись в заросли. Они обыскали каждый кустик, но, сколько ни рыскали и ни вынюхивали, врагов найти не могли. Вот уже и край Прерий, у самой Усадьбы, а противника нет как нет.

– Что это ещё за дурацкие шутки? – возмутился Андерс. – Их же нигде нет!

И тут тишину Прерий рассёк громкий ехидный смех.

– Постойте… – сказала Ева-Лотта и беспокойно оглянулась. – Да они, кажется, в Усадьбе.

– Ну да, конечно, там! – крикнул Калле восхищённо.

На краю Прерий среди дрожащих осин стоял старинный дом, благородное сооружение XVIII века, знавшее некогда лучшие времена. Это и была Усадьба. А из окна дома, в задней его стене, высунулись три торжествующие рожицы.

– Горе тому, кто приблизится к новому штабу Алой розы! – воскликнул Сикстен.

– Да как же вы… – начал Андерс.

– Ишь чего захотели узнать! Дверь была открыта, вот и всё.

В Усадьбе уже много лет никто не жил, и дом разрушался. Муниципалитет давным-давно решил его отреставрировать и перенести в городской парк, чтобы устроить там краеведческий музей. Но денег на реставрацию не было, пожертвования поступали туго, и дело почти не продвигалось. А здание между тем всё ветшало и ветшало. До последнего времени замки защищали его от поползновения ребят. Но теперь полуистлевшие двери не могли больше охранять дом от захватчиков, и требовалось срочное вмешательство муниципалитета, пока уцелело хоть какое-то подобие краеведческого музея.

Судя по шуму в Усадьбе, Алые без всякого почтения к старине носились среди панелей XVIII века. Старые половицы жалобно стонали от диких, восторженных прыжков, которые совершали счастливые обладатели нового штаба.

– Мы захватим в плен этих подлых псов, запрём их здесь и оставим подыхать с голоду! – восторженно вопил Сикстен.

Намеченные им жертвы, предвкушая битву не на жизнь, а на смерть, бежали навстречу своей судьбе. Алые не делали ничего, чтобы им помешать: Сикстен решил до последней капли крови отстаивать верхний этаж, наиболее удобный для обороны. Туда вела роскошная лестница, на ней и стояли сейчас Алые, воинственными жестами давая понять, что верхом счастья для них будет жаркая схватка с врагом.

Белые розы храбро бросились в атаку. Шум и грохот поднялся такой, что, услышь его члены краеведческого общества, они стали бы рвать на себе волосы. Будущий музей трещал по швам, резные перила парадной лестницы жалобно скрипели. Дикие вопли неслись к лепному потолку, и вождь Белой розы скатился с лестницы с таким грохотом и гвалтом, что призраки прошлого, если они там водились, наверное, побледнели ещё больше и в страхе забились по углам.

Военное счастье изменчиво. Только что Белые розы оттеснили своих противников вверх почти до самого конца лестницы, а вот уже, не выдержав ужасающего натиска Алых, вынуждены беспорядочно отступать на нижний этаж. Добрых полчаса битва продолжалась с переменным успехом. Наконец обеим сторонам наскучило такое однообразие, и Белые розы отступили, чтобы подготовиться к последнему, сокрушающему удару. В тот же миг Сикстен тихо отдал какое-то приказание своим войскам. Внезапно Алые оставили свои позиции на лестнице и молниеносно ретировались на верхний этаж.

Здесь было множество комнат и чуланов. Сикстен и его команда ещё с утра тщательно облазили весь дом. И, когда Андерс, Калле и Ева-Лотта опрометью взлетели по лестнице, Алых словно ветром сдуло. Они успели прошмыгнуть в чулан и теперь сквозь удобную щель в двери наблюдали, как Белые розы под самым их носом спешно держат совет.

– Рассыпьтесь, – говорил вождь Белой розы. – Отыщите врага, в какой бы дыре он ни сидел, дрожа за свою жизнь. Не церемоньтесь с ним, когда найдёте!

Алые розы с восторгом выслушали этот приказ. Но Белые розы ничего не подозревали…

«Рассыпьтесь», – сказал их вождь. Ничего глупее он придумать не мог. Судьба его была предрешена… А пока он не замедлил «рассыпаться» сам, исчезнув за углом.

Как только Андерс скрылся, Калле и Ева-Лотта осторожно направились в противоположную сторону. Путь им преградила дверь. Они открыли её и увидели красивую солнечную комнату. И хотя Белые розы отлично видели, что в ней никого нет, они вошли и позволили себе небольшой перерыв в военных действиях, чтобы выглянуть в окно. Роковая оплошность! Когда Калле и Ева-Лотта вернулись к двери, её как раз запирали снаружи. Пленники услышали безжалостный смех и ужасный, торжествующий крик вождя Алой розы:

– Ага, подлые собаки, вот вам и крышка! Живыми отсюда не выйдете!

А потом звонкий голос Бенки:

– Будете здесь сидеть, пока мохом не обрастёте! А мы как-нибудь забежим вас проведать – в сочельник, например!

И Йонте:

– Да-да, не беспокойтесь, накануне Рождества обязательно зайдём! Что вам принести в подарок?

– Ваши головы на блюде! – крикнула Ева-Лотта.

– С гарниром, какой полагается к поросячьим головам! – добавил Калле.

– Наглость выше крыши, – грустно отметил вождь Алых, обращаясь к своим братьям по оружию. Потом он возвысил голос и крикнул пленникам: – Есть ли у вас какое-нибудь последнее желание, чтобы я мог передать его вашим близким?

– Да! Попроси папу позвонить в исправительный дом и сообщи им, куда за тобой приехать! – сказала Ева-Лотта.

– Прощайте, подлые псы! – ответил Сикстен. – Крикните, когда проголодаетесь, мы вам травы нарвём.

Он повернулся к Бенке и Йонте и, довольно потирая руки, произнёс:

– Итак, мои дорогие соратники, в этом доме укрывается сейчас маленькая жалкая крыса, которая называет себя вождём Белой розы. Он одинок и беззащитен! Ищите его! Ищите!

Алые расшиблись в лепёшку. Они крались на цыпочках вдоль длинных коридоров, тянущихся по всему верхнему этажу. Они осторожно заглядывали в каждую комнату. Они устраивали засады у дверей чуланов. И они знали, что, где бы ни спрятался вождь Белой розы, он должен понимать, какая страшная опасность ему угрожает. Его союзники заперты. Он один против троих. А эти трое горят желанием его изловить. Поймать вождя противника считалось в войне Роз величайшим деянием, вроде как если бы союзники в войну ухитрились выкрасть Гитлера из Берлина.

Но вождь Белой розы спрятался хорошо. Сколько Алые ни шныряли вокруг, всё тщетно.

Вдруг Сикстен услышал слабый скрип над головой.

– Он на чердаке, – прошептал вождь Алых.

– Разве здесь есть чердак? – удивлённо спросил Йонте.

Алые розы утром так тщательно обследовали весь дом, а чердака не обнаружили. Впрочем, ничего удивительного: кто не знал о существовании чердачной лестницы, вполне мог не заметить маленькую дверцу в стене, оклеенную теми же обоями, что и всё помещение.

Зато, когда Алые наконец обнаружили ход, всё остальное свершилось быстро. Андерс, разумеется, стоял на чердаке в полной боевой готовности и громогласно советовал написать завещание всем и каждому, кто отважится приблизиться к нему. Увы, это ему не помогло.

Сикстен, необычайно рослый и сильный для своего возраста, шёл во главе, Бенка и Йонте ему помогали, когда требовалось, и в итоге отчаянно брыкающегося Андерса потащили вниз по лестнице навстречу неизвестной судьбе.

Калле и Ева-Лотта утешали его из-за запертой двери.

– Мом-ы сос-кок-о-рор-о поп-рор-и-дод-ё-мом и о-сос-вов-о-боб-о-дод-и-мом тот-е-боб-я! – кричали они, что означало на тайном языке Белой розы: «Мы скоро придём и освободим тебя!»

Лучшего способа раздразнить Алых не было. Они уже давно и безуспешно пытались научиться понимать это странное наречие, которым их враги владели в совершенстве. Белые розы трещали на своём тайном языке с такой невероятной скоростью, что для непосвящённого их разговор звучал совершенной тарабарщиной.

Ни Сикстен, ни Бенка, ни Йонте никогда не видели, как пишут на этом языке, иначе бы они без труда разгадали тайну: слова были самые обыкновенные, только каждая согласная удваивалась, а в середину вставлялась буква «о». Например, «Калле» писалось так: «Кок-а-лол-лол-е», а «Андерс» – «А-нон-дод-е-рор-сос».

Ева-Лотта узнала этот разбойничий язык от своего отца. Как-то вечером булочник случайно рассказал дочери, как он объяснялся в детстве со своими друзьями, когда не хотел, чтобы другие их поняли. Бурный энтузиазм Евы-Лотты по поводу «разбойничьего» языка несколько удивил её отца. Он ни разу не замечал в ней такого восторга, когда речь шла о неправильных немецких глаголах… Но булочник послушно просидел целый вечер, обучая её, а на следующий день Ева-Лотта передала свои знания Андерсу и Калле.

Одной из главных целей Алых в войне Роз было выпытать у противника ключ к тайному языку. Но ещё важнее было вернуть себе Великого Мумрика.

Внушительное имя «Великий Мумрик» носил совсем незначительный предмет – небольшой камешек странной формы, который где-то нашёл Бенка. Ничего не стоило вообразить себе, что камешек напоминает маленького задумчивого старичка, сидящего, словно будда, и созерцающего свой пуп.

Алые немедленно объявили камень священным талисманом и приписывали ему множество необычайно ценных свойств. Этого было, разумеется, достаточно, чтобы Белые розы сочли своим святым долгом попытаться им завладеть. Сколько жарких схваток происходило из-за Великого Мумрика! Может показаться странным, что маленькому камешку придавалось такое большое значение. Но почему бы Алым розам не почитать своего Мумрика так же глубоко, как, например, шотландцы почитали свой коронационный камень? Почему бы Алым не волноваться так же сильно, когда Белые розы коварно захватили драгоценный талисман, как волновались шотландцы, когда англичане поместили их коронационный камень в Вестминстерское аббатство?

И Алые страшно переживали потерю Мумрика. А Белые тщательно прятали свой трофей. Вообще говоря, спрятать Мумрика в каком-нибудь таком месте, где обнаружить его было бы практически невозможно, не составляло большого труда. Но война Роз велась по своим, особым правилам. Тот, у кого в данный момент находился Мумрик, обязан был так или иначе намекнуть врагу, где его искать. Тёмной ночью в почтовый ящик противника подбрасывали, скажем, хитроумный ребус или загадочную карту, составленную так, чтобы подольше поводить неприятеля за нос. Призвав на помощь всю свою смекалку, из чертежей можно было уяснить, что Мумрик спрятан в пустом вороньем гнезде на вязе, который растёт в северном углу кладбища, или под одной из черепиц на крыше сарая сапожника Бенгтсона.

Но сейчас Великого Мумрика не было ни в одном из указанных тайников. Он находился совсем в другом месте. И одной из основных причин, почему в этот жаркий июльский день вновь вспыхнула война Роз, было как раз то, что Алым не терпелось точно узнать, где находится тайник. А имея заложником вождя Белых роз, выведать это, пожалуй, не так уж трудно.

«Мы скоро придём и освободим тебя!» – обещали Ева-Лотта и Калле. Что ж, их вождь действительно нуждался в ободряющем слове, потому что сильные руки волокли его на мучительный допрос – о Великом Мумрике и тайном языке.

– Я нон-и-чоч-е-гог-о нон-е сос-кок-а-жож-у! – геройски крикнул он, проходя мимо двери, за которой томились его товарищи.

– Ну погоди, не долго тебе ещё гогокать! – пригрозил Сикстен и ещё крепче ухватил его за руку. – Мы из тебя выжмем, что всё это значит, будь спокоен!

– Крепись, не падай духом! – воскликнул Калле.

– Держись! Держись! Мы скоро придём! – кричала Ева-Лотта.

И сквозь запертую дверь услышали они гордые слова своего вождя:

– Да здравствует Белая роза!

И потом:

– Отпусти руку! Я сам пойду. К вашим услугам, господа!

Больше они ничего не слышали. Великая тишина воцарилась в их тюрьме. Враг покинул дом и увёл с собой их вождя.

4

Хотя Алые пригрозили, что Калле и Еве-Лотте предстоит томиться в заточении, пока они не порастут мохом, это, конечно, не следовало понимать буквально. Даже в войне Роз приходилось считаться с обременительным и хлопотным элементом, именуемым «родители». Разумеется, благородные рыцари искренне досадовали на то, что в самый разгар сражения приходится всё бросать и идти домой есть котлеты и компот. Но что поделаешь, если родители вбили себе в голову, что дети должны, как бы там ни было, кушать вовремя!

В войне Роз так и подразумевалось, что этим нелепым родительским требованиям надо уступать, а то ещё сорвутся все военные действия. Родители ведь ужасно плохо разбираются в таких вещах и способны не пустить вас из дому как раз в тот вечер, когда намечена решающая битва за Великого Мумрика. Да и вообще родители прискорбно мало понимают в Мумриках, даже если порой воспоминания об их собственных играх в Прериях, словно беглый луч света, озаряют их затуманенную память.

Когда Алые увели Андерса, оставив Калле и Еву-Лотту чахнуть от голода в пустой комнате необитаемого дома, это означало, что узникам придётся «умирать» в заточении часа два, то есть до семи вечера. В семь часов у бакалейщика, так же как у булочника и в других домах в городе, накрывали на стол. Ещё задолго до этого злополучного часа Сикстен должен был послать Бенку или Йонте отпереть незаметно дверь темницы. Поэтому Калле и Ева-Лотта с невозмутимым спокойствием смотрели в глаза голодной смерти.

Но какой позор – так глупо попасться! К тому же это давало Алым огромный, поистине катастрофический перевес, тем более теперь, когда они захватили в плен предводителя Белых роз. Даже то, что Великий Мумрик оставался в руках Белых, не могло уравновесить такое поражение.

Ева-Лотта с отчаянием смотрела в окно вслед уходящим… Вон идёт предводитель Белых роз, со всех сторон окружённый врагами… Победители военным шагом пересекают Прерии, направляясь к городу. Скоро они исчезнут.

– Интересно, куда они его повели? – спросила Ева-Лотта.

– Конечно, к Сикстену в гараж, – сказал Калле и добавил озабоченно: – Хорошо бы сейчас газету или что-нибудь такое…

– Газету! – воскликнула Ева-Лотта возмущённо. – Какая тут газета – надо думать, как отсюда выбраться!

– Вот именно! Мы должны отсюда выбраться. Поэтому-то мне и нужна газета.

– Уж не думаешь ли ты вычитать, как лазить по стене?

Ева-Лотта высунулась в окно посмотреть, далеко ли до земли.

– Если мы прыгнем, мы, конечно, разобьёмся, – продолжала она. – Но что поделаешь?

Калле радостно свистнул:

– Обои! Я и не подумал про них, а они сгодятся!

Он решительно оторвал клок отклеившихся обоев. Ева-Лотта удивлённо смотрела на него.

– В восемнадцатом веке это, наверное, были очень красивые обои, – заметил Калле.

Он присел на корточки и сунул обрывок обоев под дверь.

– Азбука сыскного дела, – сказал он и вынул из кармана перочинный ножик.

Открыв маленькое лезвие, Калле осторожно поковырял им в замочной скважине. За дверью что-то звякнуло: это упал ключ.

Калле втянул обратно кусок обоев. И точно – на нём лежал ключ. Он упал, куда следовало.

– Я же сказал – азбука сыскного дела, – повторил знаменитый сыщик Блюмквист, давая понять Еве-Лотте, что ему, как сыщику, повседневно приходится открывать двери тем или иным хитроумным способом.

– Ну, Калле, какой ты молодец! – восхищённо воскликнула Ева-Лотта.

Калле отпер дверь. Они были свободны.

– Постой! Не можем же мы уйти, не извинившись перед Алыми, – спохватился Калле.

Выудив из своего битком набитого кармана огрызок карандаша, он протянул его Еве-Лотте. И она написала на обратной стороне обоев:

Обормоты из Алой розы!

Ваш опыт по разведению мха позорно провалился. Ровно пять минут и тридцать секунд мы ждали, когда мох прорастёт, но теперь уходим. Жалкие сопляки, вы разве не знали, что Белые розы могут проходить сквозь стены?

Они плотно затворили окно и заложили крючки. Потом заперли дверь снаружи, а ключ оставили торчать в замке. На ручку двери повесили прощальное письмо.

– Вот поломают голову! Окно заперто изнутри, а дверь – снаружи, пусть-ка догадаются, как мы удрали! – Ева-Лотта чуть не замурлыкала от удовольствия.

– Очко в пользу Белой розы, – сказал Калле.

В гараже Андерса не оказалось. Калле и Ева-Лотта осторожно отправились туда на разведку, чтобы выяснить, как организовать операцию по освобождению. Но в гараже было всё так же тихо и пусто.

Мама Сикстена вешала бельё в саду.

– Вы не знаете, где Сикстен? – спросила Ева-Лотта.

– Нет, но он недавно был здесь, – ответила жена почтмейстера. – С Бенгтом, Андерсом и Йонте.

Видно, Алые повели своего пленника в более надёжное место. Но куда?

За ответом далеко идти не пришлось.

Из травы торчал финский нож. Калле и Ева-Лотта сразу узнали его – это был нож Андерса. А на клочке бумаги на острие ножа они прочли одно-единственное слово: «Йонте».

Предводитель Белой розы сумел улучить момент и оставить это лаконичное сообщение своим товарищам.

Калле глубокомысленно наморщил лоб.

– Йонте… – произнёс он. – Это может означать только одно: Андерс сидит в плену у Йонте, у него в доме.

– Да уж ясно, что не у Бенки, коли написано «Йонте», – сказала Ева-Лотта.

Калле промолчал.

Та часть города, где жил Йонте, называлась Плутовская горка. Нельзя сказать, чтобы в маленьких домишках Плутовской горки обитала городская знать. Но Йонте вовсе и не стремился принадлежать к сливкам общества. Его вполне устраивал ветхий домик его отца: одна комната и кухня, да ещё маленькая каморка на чердаке. Правда, наверху можно было жить только летом, зимой становилось слишком холодно. Но сейчас, в июле, на чердаке царила жара, как в камере для пыток, что и делало его самым подходящим местом для допросов.

Йонте был безраздельным хозяином на чердаке. Здесь он спал на раскладушке, здесь стояла его самодельная полка, сколоченная из ящиков из-под сахара, – на ней Йонте хранил приключенческие книжки, коллекцию марок и другие сокровища. Ни один король не радовался так своему дворцу, как Йонте своей маленькой каморке, где в застывшем горячем воздухе жужжали под потолком мухи.

Сюда-то и привели Андерса Алые розы. Так удачно сложилось, что папа и мама Йонте как раз сегодня отправились за город, где у них был маленький участок земли. Они взяли с собой еду и собирались пробыть там довольно долго. Йонте остался за хозяина и должен был поджарить себе колбасу с картошкой, если проголодается.

А так как мама Сикстена развешивала бельё прямо перед штабом Алых в гараже, то Сикстен решил, что каморка Йонте на Плутовской горке была просто находкой для учинения допроса с пыткой.

Калле и Ева-Лотта держали совет. Конечно, можно отправиться в спасательную экспедицию немедленно, но, хорошенько поразмыслив, они решили, что разумнее будет немного подождать. Показываться на глаза Алым сейчас просто глупо. Ведь скоро ужин, а значит, Сикстен пошлёт Бенку или Йонте в Усадьбу. Скоро Бенка или Йонте будут стоять там, разинув рты, поражённые бегством Калле и Евы-Лотты. Эта мысль доставляла им несказанное наслаждение. Жаль испортить такое дело!

Калле и Ева-Лотта решили отложить спасательную экспедицию на после ужина. Кроме того, они отлично знали, что Андерс получит краткосрочный отпуск под честное слово, чтобы пойти домой поесть. А что может быть унизительнее для спасательной экспедиции, чем прибыть к месту назначения как раз в тот момент, когда тот, кого ты должен спасти, беспрепятственно отправился ужинать!

– И вот ещё что, – заметил Калле. – Если собираешься выследить кого-нибудь, кто находится в доме, то лучше всего это делать, когда стемнеет и в комнатах зажгут свет, а шторы ещё не опустят. Это знает любой, кто хоть капельку разбирается в криминалистике.

– У Йонте нет штор, – возразила Ева-Лотта.

– Тем лучше, – сказал Калле.

– А как же мы заглянем в чердачное окно? – спросила Ева-Лотта. – Ноги у меня, конечно, длинные, но…

– Сразу видно, что по криминалистике ты ничего не читала, – наставительно произнёс Калле. – Что, например, делают сыщики в Стокгольме? Если им нужно наблюдать за квартирой на третьем этаже, где находятся преступники, они обеспечивают себе доступ в квартиру на противоположной стороне улицы, лучше всего на четвёртом этаже, чтобы быть чуть выше, чем преступники. А потом стоят с биноклями и наблюдают за ними, пока те не опустят шторы.

– Будь я жуликом, я бы сначала опустила шторы, а потом зажигала свет, – быстро смекнула Ева-Лотта. – Кстати, в какую, по-твоему, квартиру нам нужно обеспечить себе доступ, чтобы следить за Йонте?

Об этом Калле как-то не подумал. Что и говорить, сыщикам в Стокгольме легче проникать в квартиры: им достаточно показать полицейский жетон. Едва ли это окажется столь же просто для Калле и Евы-Лотты. Да к тому же прямо напротив Йонте нет никакого дома, потому что там протекает речка. Вот рядом с Йонте дом действительно есть – старая двухэтажная развалина чудака Грена. Внизу у него столярная мастерская, а сам он живёт на втором этаже.

«Но как обеспечить себе доступ в квартиру Грена? – подумал Калле. – Войти к нему и вежливо спросить, не разрешит ли он воспользоваться одним из его окон, чтобы немножечко понаблюдать?» Калле и сам понимал, что эта мысль нелепая. Кроме того, было ещё одно обстоятельство: хотя дома Йонте и старика Грена стоят бок о бок друг к другу, но, к сожалению, в верхнем этаже у Грена нет окна, обращённого к дому Йонте.

– Я знаю, – сказала Ева-Лотта. – Мы влезем к старику Грену на крышу – это единственный способ.

Калле посмотрел на неё с восхищением.

– Если учесть, что ты совсем ничего не читала по криминалистике, ты не так уж глупа.

Да, крыша Грена – вот правильное решение! Она как раз чуть выше чердака Йонте, и с неё будет удобно наблюдать. И у Йонте нет штор.

Великолепный наблюдательный пункт!

Калле и Ева-Лотта с лёгким сердцем пошли домой ужинать.

5

Было совсем темно и тихо, когда они спустя часа два, крадучись, шли по Плутовской горке. Маленькие деревянные домишки, тесно прижавшись друг к другу, спорили из-за пространства. Между домами ещё сохранилось тепло, оставленное жарким июльским солнцем. Всю Плутовскую горку окутал тёплый мохнатый мрак. Временами тьму прорезал луч света из маленького окошечка или двери, отворенной в летний вечер.

Темнота была пропитана запахами. Запах кошек, жареной салаки и кофе смешивался с дурманящим ароматом цветущего жасмина и столь же одуряющим благовонием какой-нибудь кучи мусора, которую давным-давно пора было вывезти.

Тишина… В переулках ни души. Обитатели Плутовской горки вечера обычно проводили дома. Сейчас после дневных трудов все они собрались у домашнего очага и наслаждались покоем и отдыхом в маленьких, тесных кухнях, где на плите ворчал кофейник, а на окне цвела герань.

Тому, кто вечерами бродил по Плутовской горке, ни с одним живым существом встреча не грозила.

– Тихо, как в могиле, – сказал Калле, и был прав.

Лишь изредка слышался гул голосов за освещённым окном. Собака, коротко пролаяв где-то вдали, тут же затихла. Откуда-то донеслись нестройные звуки гармоники, но быстро смолкли, и тишина стала ещё глубже.

Зато у Йонте царило оживление. В чердачной каморке горел свет, из открытого окна неслись звонкие мальчишеские голоса. Калле и Ева-Лотта с удовлетворением отметили, что допрос в разгаре. Там, наверное, разыгрывалась захватывающая драма, и Калле с Евой-Лоттой твёрдо решили насладиться зрелищем из первых рядов партера на крыше старика Грена.

– Нужно только влезть на крышу, – решительно сказала Ева-Лотта.

Да, дело оставалось за малым. Калле обошёл вокруг дома, чтобы выяснить имеющиеся возможности. Но, как назло, в комнате Грена тоже горел свет. И почему старикам не спится вечерами? И им на пользу, да и другим удобно без помех погулять по их крышам! Что ж, ничего не поделаешь – помехи не помехи, а на крышу лезть надо.

Кстати, это было нетрудно: старик Грен любезно приставил лестницу к стене дома. Правда, она стояла перед его окном, тем самым окном, где горел свет. И гардины спущены только наполовину. Вряд ли Грен будет в большом восторге, если, высунув голову в окно, вдруг обнаружит две Белые розы, полным ходом взбирающиеся по его лестнице. Люди, которые охотно предоставляли бы всем и каждому свои крыши для прогулок, – большая редкость. Но в войне Роз с такими пустяками считаться не приходится. Надо неотступно следовать по пути долга, даже если этот путь проходит по коньку крыши старика Грена.

– Иди первый, – бодро предложила Ева-Лотта.

Калле так и сделал. Он начал потихонечку взбираться по ступенькам, Ева-Лотта бесшумно следовала за ним. Единственное опасное место было на уровне второго этажа, против освещённого окна.

– У Грена гости, – осторожно прошептал Калле. – Я слышу голоса.

– Сунься туда и скажи, что мы тоже хотим вкусненького, – предложила Ева-Лотта и весело фыркнула.

Но Калле её предложение не показалось таким уж забавным. Он быстро лез дальше. Да и Ева-Лотта тоже стала серьёзной, когда достигла опасного места.

Да, у Грена был гость, это было слышно, но ничего вкусненького там не подавали. Кто-то стоял спиной к окну и говорил тихим, взволнованным голосом. Шторы мешали Еве-Лотте увидеть незнакомца целиком, но она разглядела тёмно-зелёные габардиновые брюки.

– Да, да, да, – повторял гость нетерпеливо, – я постараюсь. Я заплачу и покончу с этим адом!

Послышался скрипучий, стариковский голос Грена:

– Вы это уже не первый раз говорите. Я больше не хочу ждать. Я хочу получить свои деньги, понимаете?

– Я же сказал: вы их получите, – ответил незнакомец. – Мы встретимся в среду. Там, где обычно. Захватите с собой все мои векселя. Все до одного, эти треклятые векселя! Я погашу их все. И покончим с этим.

– Зачем же так горячиться? – кротко произнёс Грен. – Поймите и меня, я должен вернуть мои деньги.

– Кровопийца! – с чувством сказал незнакомец.

Ева-Лотта стала торопливо карабкаться дальше. Калле дожидался её, сидя на коньке.

– Они там всё про деньги болтали, – сообщила Ева-Лотта.

– Вот это самое ростовщичество и есть, – предположил Калле.

– А что это такое – вексель? – спросила Ева-Лотта задумчиво. Но тут же прервала сама себя: – Ах, да не всё ли равно! Пошли, Калле!

Им нужно было попасть на противоположную сторону дома, обращённую к окну Йонте. Жутковато балансировать по самому коньку в темноте, когда на небе ни единой звёздочки, которая могла бы дружески осветить опасный путь. Можно, конечно, ухватиться за трубу, но до неё ещё надо добраться…

Вот и труба, половина пути пройдена. Как не хотелось отрываться от надёжной опоры! Однако при взгляде на окно Йонте они воспрянули духом.

Предводитель Белых роз сидел на стуле, вокруг него стояли Алые розы и кричали, размахивая руками, но он с гордым видом отрицательно качал головой. Ева-Лотта и Калле растянулись на животе, предвкушая удовольствие. Им было слышно и видно всё – какой триумф! Если бы их вождь знал, что спасение так близко! Всего лишь в нескольких метрах лежат его преданные воины, готовые для него пожертвовать жизнью и кровью.

Оставалось уточнить лишь одну деталь: как его спасать? Готовность пожертвовать жизнью и кровью, конечно, великое дело, но как это сделать? Ведь их разделяет пропасть шириною в несколько метров.

– Что-нибудь придумаем! – заявил Калле убеждённо и улёгся поудобнее, насколько позволяли обстоятельства.

Допрос у Йонте продолжался.

– Пленник, тебе предоставляется последняя возможность спасти свою никчёмную жизнь, – говорил Сикстен, безжалостно дёргая Андерса за руку. – Куда вы спрятали Мумрика?

– Ты вопрошаешь тщетно, – отвечал Андерс. – Могучая Белая роза вечно и неизменно будет владеть Великим Мумриком. Вы его никогда не найдёте, хоть пополам разорвитесь, – добавил он чуть менее возвышенно.

Калле и Ева-Лотта, лёжа на крыше, молча кивнули в знак одобрения, но Сикстен, Бенка и Йонте не на шутку разозлились.

– Посадить его ко мне в гараж на всю ночь, небось сразу обмякнет! – сказал Сикстен.

– Ха-ха! – усмехнулся Андерс. – Как Калле и Еву-Лотту, что ли? Насколько я знаю, они бежали через пять минут, и я собираюсь сделать то же самое.

Алые розы призадумались: для них оставалось совершенно непостижимым, каким образом Калле и Ева-Лотта ухитрились бежать из плена. Прямо что-то сверхъестественное! Однако не годилось показывать Андерсу, насколько они поражены.

– Не воображай, пожалуйста, что ты король побегов! Мы тебя так запрём, будь спокоен! Но только сначала я хочу узнать поподробнее об этом вашем языке. Говори всё как есть, если надеешься на снисхождение.

– Как бы не так! – ответил Андерс.

– Не упрямься, – настаивал Сикстен. – Скажи хоть что-нибудь. Например, моё имя. Как меня зовут на вашем языке?

– Боб-а-лол-дод-а, – с готовностью сказал Андерс и язвительно засмеялся, чтобы Сикстен понял, что речь идёт о тяжком оскорблении.

Как ни соблазнительно было перевести это слово на обычный язык, Андерс удержался: ещё разгадают их тайну! Он ограничился тем, что ещё раз ехидно засмеялся, а на крыше напротив ему от души вторили соратники. Если бы только вождь Белых роз знал об этом! Но пока ни он, ни Алые и не подозревали, что выступают перед публикой.

Сикстен скрежетал зубами в бессильной злобе. Алые рисковали остаться в дураках, а это непонятное лолоканье и додоканье могло хоть кого довести до белого каления. Ну, взяли они в плен вождя Белых роз, а что с ним теперь делать? Андерс упорно не соглашался выдавать тайны Белых, а рыцарственные Розы ни при каких обстоятельствах не опускались до того, чтобы физическим насилием вынудить признание. Конечно, дрались они часто так, что пух и перья летели, однако это была честная борьба на поле битвы. Но втроём напасть на одного беззащитного пленника – об этом не могло быть и речи!

Впрочем, так ли уж беззащитен был их пленник? Кажется, сам он не очень-то в это верил. Внезапно Андерс сорвался с места и ринулся к двери в отчаянной попытке освободиться. Увы! В ту же секунду три пары цепких мальчишеских рук обвились вокруг него и бесцеремонно водворили обратно на стул.

– Ишь ты! – сказал Сикстен. – Этот номер тебе не пройдёт. Ты выйдешь на свободу, когда я того пожелаю, и ни минутой раньше. Хорошо, если через год, а то и через два! Кстати, куда вы девали Мумрика?

– Да, куда вы, например, девали Мумрика? – спросил Йонте и нетерпеливо ткнул Андерса в бок.

Андерс прыснул и изогнулся, словно червяк. Предводитель Белых роз страшно боялся щекотки! Сикстен даже просиял от такого открытия. Рыцари Алой розы не мучили своих пленников. Но кто сказал, что их нельзя щекотать?

На пробу он легонько тронул Андерса под ложечкой. Результат превзошёл все ожидания. Андерс фыркнул, как бегемот, и согнулся пополам.

Воспрянувшие духом Алые дружно бросились на свою жертву. Несчастный вождь Белых роз стонал, пищал и икал от смеха…

– Куда вы спрятали Мумрика? – допытывался Сикстен, ощупывая его рёбра.

– О… ой! О… – задыхался Андерс.

– Куда вы спрятали Мумрика? – вторил Бенка, добросовестно щекоча ему пятки.

Новый приступ смеха чуть не задушил пленника.

– Куда вы спрятали Мумрика? – осведомился Йонте, щекоча Андерса под коленкой.

– С-с-да-даюсь! – простонал предводитель Белых. – В Прериях, около Усадьбы, надо идти по той тропинке…

– А потом? – спросил Сикстен, угрожающе держа палец наготове.

Но никакого «потом» не последовало. Случилось нечто совсем непредвиденное. Послышался громкий треск, и комната Йонте погрузилась в непроницаемую тьму. Маленькая электрическая лампочка, единственная в комнате, разлетелась на тысячи осколков.

Пленённый вождь был поражён не менее, чем его мучители. Но он раньше всех пришёл в себя. Под покровом темноты Андерс угрём проскользнул в дверь и был таков. Предводитель Белых роз вырвался на свободу!

А на крыше напротив Калле озабоченно прятал в карман рогатку.

– Придётся достать деньги из копилки и купить Йонте новую лампочку, – произнёс он с раскаянием.

Благородному рыцарю Белой розы не пристало портить чужое имущество, и Калле твёрдо знал, что должен возместить убытки.

– Но ты ведь понимаешь, это было просто необходимо, – сказал он Еве-Лотте.

Ева-Лотта утвердительно кивнула.

– Совершенно необходимо, – согласилась она. – Нашему вождю грозила опасность. И Мумрику тоже. Это было действительно необходимо.

В комнате Йонте зажёгся карманный фонарик. Жёлтый луч обежал все углы, и Алые с горечью обнаружили, что пленник исчез.

– Удрал! – закричал Сикстен и метнулся к окну. – Какой ещё проклятый пёс разбил лампу?

Об этом можно было и не спрашивать. Два тонких силуэта виднелись на крыше напротив. Свист Андерса дал им понять, что их предводитель свободен, и они приготовились отступать.

С риском для жизни Калле и Ева-Лотта кинулись бежать по крыше. Нужно было спуститься вниз и скрыться, прежде чем подоспеют Алые. Они бежали уверенно, с лёгкостью и ловкостью, которую привила их крепким тринадцатилетним телам дикая и вольная жизнь.

Вот они достигли лестницы и начали стремительно спускаться, первая – Ева-Лотта, вплотную за ней – Калле. В комнате Грена было темно, гость, очевидно, ушёл. Но они сейчас и не думали о Грене, все мысли были заняты Алыми.

– Да скорей же, мне некогда, – нетерпеливо шептал Калле.

Внезапно шторы с треском взвились вверх, и в окно выглянул старик Грен. От неожиданности и испуга у Калле разжались руки, и он с грохотом свалился на землю, чуть не сбив с лестницы Еву-Лотту.

– Неужели тебе так уж некогда? – язвительно заметила Ева-Лотта.

Судорожно цепляясь за лестницу, чтобы не грохнуться вслед за Калле, она с умоляющим видом повернулась к Грену. Но Грен только взглянул своими грустными стариковскими глазами на Калле, который лежал чуть живой на земле, и произнёс грустным стариковским голосом:

– Так-так, весёлые детские забавы! Весёлые невинные детские забавы, так-так!

6

У Евы-Лотты и Калле не было времени объяснять Грену, почему они очутились на его лестнице. Впрочем, сам Грен как будто не видел в этом ничего особенного или необычного. Видно, понимал, что весёлые невинные детские забавы иногда требуют лазания по соседским лестницам.

Калле и Ева-Лотта торопливо попрощались и бросились наутёк, но старик словно и не заметил этого. Он только тихо вздохнул и опустил шторы.

В тёмном закоулке позади дома Грена трое рыцарей Белой розы вновь соединились. Они крепко пожали друг другу руки, и вождь сказал:

– Хвалю за доблесть, орлы!

Но теперь надо было бежать, потому что в дальнем конце переулка послышался нарастающий шум. То Алые наконец пришли в себя и жаждали мести.

Уснувшие было в своих домишках обитатели Плутовской горки сразу пробудились. Насмерть перепуганные, они спросонок ничего не могли понять. Что это? Шабаш ведьм? Да что же это? Что случилось? Не волнуйтесь: это всего только трое благородных рыцарей Белой розы буйными скачками несутся по булыжной мостовой. А в пятидесяти метрах от них – столь же благородные рыцари Алой розы. Разумеется, их скачки не менее буйны, а пронзительные, возбуждённые голоса по силе вряд ли уступают хорошей пожарной сирене.

Расстояние между противниками не сокращалось. Белые розы, петляя между домами, мчались так, что в ушах свистело. Радостной улыбкой встречали они доносившиеся издали громогласные декларации Сикстена о том, что произойдёт, когда он их поймает.

Дикое упоение овладело Калле. Вот это жизнь! Это не хуже, чем ловить бандитов! Тем более что выслеживать бандитов можно было только в воображении, а в действительности их, судя по всему, не существовало. Зато топот преследователей, прерывистое дыхание Андерса и Евы-Лотты, неровные булыжники под ногами, тёмные улочки и погружённые во мрак заманчивые закоулки и дворы, где можно спрятаться, – всё это было на самом деле. И до чего же здорово! Как послушно тело, быстры ноги и как легко дышится! Калле мог бежать так хоть всю ночь. Он чувствовал в себе небывалые силы. Что там Алые, – целая свора гончих собак не догнала бы его сейчас!

А что, если подстроить так, чтобы преследователи гнались за ним одним? Легче будет запутать их совсем и отделаться от погони!

– Спрячьтесь! – крикнул Калле Андерсу и Еве-Лотте. – Я их обману!

Андерс нашёл его предложение дельным. Когда надо обмануть Алых, все выдумки хороши! За следующим же поворотом Андерс и Ева-Лотта мгновенно влетели в тёмную подворотню и притаились там, безмолвные и запыхавшиеся.

В следующий миг из-за угла выскочили Алые. Они промчались мимо так близко, что Ева-Лотта едва удержалась, чтобы не дёрнуть Сикстена за рыжий чуб. Но Алые, ничего не заметив, без оглядки понеслись дальше.

– Надули, как малых деток, – сказал Андерс. – Словно они никогда в кино не ходили, не видели, как это делается.

– А Калле нелегко придётся. – Ева-Лотта озабоченно прислушалась к затихающему в темноте топоту. – Три противные рыжие лисицы гонятся за одним белым зайчиком, – добавила она, вдруг преисполнившись состраданием.

Когда Алые наконец сообразили, что часть добычи от них ускользнула, поворачивать было поздно. Оставалось только продолжать погоню за Калле. И уж они не жалели сил!

Сикстен летел как угорелый и на бегу клялся страшной клятвой, что если Калле и на этот раз уйдёт от своей судьбы, то он, Сикстен, отпустит окладистую рыжую бороду в знак вечной печали и унижения. Вождь Алых слишком спешил, чтобы задуматься над тем, как он заставит бороду расти на своём гладком мальчишеском лице…

Калле тоже спешил. Он носился по переулкам Плутовской горки, выписывая самые замысловатые кривые. Но расстояние между ним и преследователями ни разу не увеличилось настолько, чтобы он мог совсем от них отделаться. Да Калле, наверное, и не хотел этого. Ему нравилось, что Алые розы бегут за ним по пятам, нравилось ощущать близкую опасность.

Погоня продолжалась в полном безмолвии. Вдруг тишину нарушил шум: кто-то заводил поблизости автомобиль.

Калле удивился. Откуда автомобиль на Плутовской горке? Не будь знаменитый сыщик так поглощён войной Роз и не наступай сейчас свора Алых ему на пятки, он, наверное, заинтересовался бы этим. Сколько раз твердил он своему воображаемому собеседнику, как полезно быть повнимательнее, когда дело касается необычных явлений! Но сейчас Калле на военной службе. Ему не до автомобиля, тем более что тот, очевидно, уже уехал. Во весь опор он летел дальше.

Ловкость Калле выводила Сикстена из себя. Наконец он предложил Йонте, лучшему бегуну школы, улучить момент, побежать наперерез Калле и погнать его обратно прямо в объятия к Сикстену. И вот подходящий момент настал. На пути лежал проходной двор. Йонте свернул в него, надеясь перехватить неприятеля. Так и получилось. Мчавшийся очертя голову Калле на всём ходу вдруг застыл как вкопанный: Йонте стоял перед ним, словно вырос из-под земли. Очутившись между двух огней, Калле лихорадочно искал выхода. Пробиваться вперёд? Нет, не годится. Пока он будет сражаться с Йонте, к тому подоспеют на помощь Сикстен и Бенка. И Калле решил брать хитростью.

– Ага! – торжествующе закричал Сикстен; всего десять шагов отделяли его от Калле. – Вот когда ты нам попался!

– Как бы не так! – отозвался Калле, и не успели Алые опомниться, как он перемахнул через ближайший забор.

Калле очутился в тёмном дворе и тут же ринулся дальше. Но Алые не отставали. Он слышал, как они приземлились, перепрыгнув через забор. Однако прислушиваться было некогда. Нужно было немедленно придумать способ, как вырваться на улицу, не перелезая через следующий забор. Ибо его владелец, кто бы он ни был, явно не одобрял такие затеи, как война Роз, – об этом красноречиво говорила ужасная колючая проволока, тянувшаяся поверху вдоль забора.

– Что делать? – растерянно шептал Калле.

Времени на размышление не оставалось. Надо действовать не мешкая! Калле быстро присел на корточки за мусорным баком. Сердце отчаянно колотилось. Авось пронесёт и Алые его не заметят…

А преследователи были уже совсем рядом. Они переговаривались вполголоса и всё искали, искали в темноте.

– Через забор он не мог перелезть, – сказал Йонте, – застрял бы на колючей проволоке. Уж я-то знаю, сам один раз пробовал.

– Попасть на улицу можно только через сени, – заключил Сикстен.

– А дом этот – старухи Карлсон, учти, – добавил Йонте, который знал Плутовскую горку как свои пять пальцев. – А старуха Карлсон – злющая ведьма, ей лучше не попадаться!

«Хотел бы я знать, – думал Калле, – что хуже: попасть в лапы к Алым или к этой старухе».

Алые продолжали поиски.

– По-моему, он где-то здесь, во дворе, – уверенно заявил Бенка. Он обшарил все углы, и вот ликующий, хотя и приглушённый вопль возвестил, что Калле, притаившийся, словно тень, позади помойки, обнаружен.

Крик Бенки придал новые силы Сикстену и Йонте. Но, кроме того, он придал силы старухе Карлсон. Почтенная дама уже давно прислушивалась к загадочному шуму на заднем дворе. А она была не из тех, кто терпит у себя на дворе всякие загадочные шумы, когда можно попытаться их прекратить.

К тому времени Калле окончательно решил, что на всё готов, только бы не попасться в плен к Алым, даже на небольшое вторжение в дом самой грозной личности на Плутовской горке. Увернувшись в последний миг от Сикстеновых кулаков, он спикировал прямо в сени к старухе Карлсон. Ещё мгновение – и Калле бы прорвался на улицу! Но кто-то вдруг преградил ему путь. Старуха Карлсон!..

Фру Карлсон спешила. Ей не терпелось покончить с этим загадочным шумом, кто бы его ни производил – крысы, воры или даже его величество король. Никто, кроме самой фру Карлсон, не имел права шуметь на её заднем дворе!

Когда Калле, словно загнанный заяц, внезапно влетел в сени, хозяйка была настолько поражена, что опешила и пропустила его мимо себя. Но зато Сикстен, Бенка и Йонте, появившиеся вслед за ним, все трое прямиком попали в её распростёртые объятия. Фру Карлсон крепко стиснула их и заорала ефрейторским басом:

– Так это вы здесь хулиганите, паршивцы! На моём дворе! Ну, это уж слишком! Это, ей-богу, слишком!

– Простите, – заговорил Сикстен, – мы только хотели…

– Что вы только хотели? – бушевала фру Карлсон. – Что вы забыли на моём дворе, а?

Не без труда удалось им вырваться из её крепких объятий.

– Мы только хотели… – заикался Сикстен, – мы хотели… мы заблудились в темноте.

И друзья опрометью кинулись бежать.

– Вот как! Ну, попробуйте-ка ещё раз заблудиться на моём дворе, – кричала им вслед фру Карлсон, – я на вас живо натравлю полицию, узнаете тогда!

Но Алые розы не слышали. Они уже были далеко.

Где же теперь Калле? Оказавшись на улице, преследователи остановились и прислушались. Услыхав вдали лёгкое «топ-топ-топ», они ринулись в ту сторону.

Калле слишком поздно понял, что попал опять в тупик. Эта улочка кончалась у реки, ему бы следовало помнить это. Конечно, можно прыгнуть в воду и переплыть на другой берег, но ведь потом всю голову продолбят дома из-за мокрой одежды. Во всяком случае, сначала надо попытаться найти другой выход.

«Хромой Фредрик! – осенило Калле. – Он живёт вон в том домишке! Если его попросить, он наверняка спрячет!»

Хромой Фредрик был не только весёлым городским забулдыгой, но и большим поклонником Белой розы. Похоже было, что он ещё не спит: в окнах домика горел свет. А возле дома стоял автомобиль.

«Что за нашествие автомобилей сегодня на Плутовскую горку! А может быть, это тот самый, который я слышал недавно?» – недоумевал Калле.

Но гадать было некогда – его враги галопом неслись по улице.

Калле решительно рванул дверь и влетел в комнату.

– Здравствуй, Фредрик… – начал он, но тут же осёкся.

Фредрик был не один. Он лежал в постели, а рядом сидел доктор Форсберг и щупал ему пульс. А доктор Форсберг, городской врач, был не кто иной, как Бенкин папа.

– Привет, Калле, – отозвался Фредрик слабым голосом. – Вот видишь, лежу тут, болею. Плохо мне. Скоро, наверное, на тот свет отправлюсь. Если бы ты слышал, как у меня бурчит в животе!

При других обстоятельствах для Калле было бы удовольствием послушать, как бурчит в животе у Фредрика, но только не сейчас. Он видел, что доктор Форсберг недоволен тем, что ему помешали, да Калле и сам понимал, что не годится входить в комнату больного, когда его осматривает врач. Оставалось одно: кинуться на улицу навстречу опасности.

Но Калле недооценил умственные способности Алых. Они быстро смекнули, что он мог заскочить только к Фредрику, и теперь мчались сюда. Бенка первым ворвался в дверь.

– Ага, подлый пёс, попался на месте преступления! – закричал он.

Доктор Форсберг обернулся и взглянул прямо в разгорячённое лицо своего сына.

– Это ты мне? – спросил он.

Бенка разинул рот от изумления и ничего не ответил.

– У вас что, эстафета какая-нибудь проходит через комнату Фредрика? И вообще, почему ты так поздно носишься по улицам?

– Я… я хотел только посмотреть, может быть, ты у больного… – замялся Бенка.

– Да, я у больного, – подтвердил папа. – Ты действительно, как сам выразился, застал подлого пса на месте преступления. Но я уже кончил, и мы сейчас же идём домой.

– Но, папа! – воскликнул Бенка в полном отчаянии.

Доктор Форсберг решительно захлопнул свой чемоданчик и мягко, но неумолимо взялся за светлые Бенкины кудри.

– Пойдём-ка, сыночек, – сказал он. – Покойной ночи, Фредрик! Вы ещё поживёте, обещаю вам.

Пока происходил этот разговор, Калле стоял в сторонке. На лице его всё шире расплывалась улыбка. Какой удар для Бенки, какой ужасный удар! Влететь прямо в объятия к собственному папаше! Теперь отец отведёт его домой, словно какую-то мелюзгу. И как раз когда он собирался схватить Калле! Ну, Бенка, держись! Пока длится война Роз, тебе ещё не раз придётся проглотить горькую пилюлю. Достаточно будет только сказать: «Пойдём-ка, сыночек!»

И, пока сильные руки отца неумолимо влекли Бенку к двери, Бенка осознал весь ужас происходящего. Он обязательно напишет статью в местную газету: «Нужны ли родители?» Он, конечно, глубоко ценит и отца и мать, но их непостижимая способность неизменно появляться в самые неподходящие моменты может довести до отчаяния самого терпеливого ребёнка.

Когда подбежали запыхавшиеся Сикстен и Йонте, Бенка успел им шепнуть:

– Он в доме.

Потом Бенку повели к докторской машине – почему, ах, почему он не заметил её раньше! – а Сикстен и Йонте провожали его взглядом, полным безграничного сострадания.

– Бедолага, – сказал Йонте, глубоко вздохнув.

Но на вздохи и сожаления времени не оставалось. Трижды горе Белой розе, которая всё ещё водит их за нос! Калле должен быть схвачен, и притом сию же минуту!

Сикстен и Йонте ворвались к Фредрику. Но где же Калле?

– Здравствуй, Сикстен, и ты, Йонтик, – произнёс Фредрик слабым голосом. – Если бы вы только слышали, как у меня в животе бурчит! Так мне плохо…

– Фредрик, ты не видал Калле Блюмквиста? – прервал его Сикстен.

– Калле? Как же, он был здесь только что. Он выпрыгнул в окно, – сообщил Фредрик и коварно улыбнулся.

Ага, этот негодяй выпрыгнул в окно! Ну да, оба окна были открыты, потому что доктор Форсберг считал, что в комнате душно. Замызганные, когда-то белые занавески колыхались от вечернего ветра.

– Йонте, давай за ним! – закричал Сикстен. – Каждая секунда дорога!

И они недолго думая кинулись в окна – каждый в своё. Сказано же: каждая секунда дорога!

В следующее мгновение послышался громкий плеск и вопли. Подумать только, даже Йонте, который родился на Плутовской горке, забыл, что окна Фредрикова домика выходят прямо на речку!

– Эй, Калле! – позвал Фредрик слабым голосом. – Выходи, послушай, как у меня в животе бурчит.

И Калле вылез из шкафа. Приплясывая от удовольствия, он подбежал к окну и высунулся наружу.

– Вы как, плавать умеете? – крикнул он. – Или сбегать за спасательным кругом?

– Лучше брось сюда свою дубовую башку – с ней хоть кто на воде удержится!

Разозлённый Сикстен изо всей силы брызнул водой в лицо улыбающемуся врагу. Калле беззаботно вытерся и сказал:

– А вода-то какая тёплая! Хорошо! Вы там организуйте себе длительный заплыв для укрепления здоровья!

– Нет, вы лучше ко мне зайдите, – позвал Фредрик слабым голосом. – Валяйте сюда, послушайте, как у меня в животе бурчит.

– Ну пока, я пошёл, – попрощался Калле.

– Скатертью дорожка, – пробурчал Йонте и взял курс на мостки поблизости, где обычно полоскали бельё.

Погоня была окончена, Сикстен и Йонте это понимали. Калле пожелал Фредрику спокойной ночи и весело побежал к Еве-Лотте. Как говорилось раньше, в её саду находилась пекарня, где булочник Лисандер ежедневно выпекал хлеб, булки и крендели на радость горожанам. А на чердаке булочной размещался прославленный штаб Белой розы. Чтобы попасть туда, надо было вскарабкаться по верёвке, свисавшей из чердачного люка. Разумеется, на чердак вела также и лестница. Но какой же порядочный рыцарь Белой розы станет пользоваться таким пошлым приспособлением? Верный своему долгу, Калле тоже полез по верёвке. Из окошка тотчас высунулись две головы.

– Значит, всё в порядке! – радостно приветствовал его Андерс.

– Ага, сейчас услышите, – отозвался Калле.

Карманный фонарик слабо освещал штаб, где у стен был свален всякий хлам. На этом фоне и сидели, скрестив ноги, Белые розы и наслаждались рассказом об удивительном спасении Калле.

– Молодец, хвалю за храбрость! – воскликнул Андерс, когда Калле закончил.

– Что ж, по-моему, в первый день войны Белая роза не осрамилась, – подвела итог Ева-Лотта.

Внезапно тишину сада нарушил женский голос:

– Ева-Лотта, если ты сию же минуту не пойдёшь спать, я пошлю за тобой папу!

– Иду, иду, мама! – крикнула Ева-Лотта.

Её верные спутники поднялись, чтобы уйти.

– Пока! Завтра увидимся! – сказала она весело и рассмеялась собственным мыслям. – Алые-то думали вернуть себе Мумрика!

– Да только не тут-то было, – усмехнулся Калле.

– Эта ночь не принесла им удачи, – заключил Андерс и с достоинством съехал вниз по верёвке.

7

«Наверное, нет на свете другого места, где жизнь была бы столь сонная, однообразная и скучная, как в нашем городишке, – думала фру Лисандер. – Да и как может в такую жару что-нибудь произойти?»

Она медленно шла между прилавками, на которых был разложен товар, и рассеянно выбирала, что бы купить. День был базарный, на улицах и площадях толпился народ, и, казалось, весь городок должен бы кипеть, но нет, – он пребывал в своей обычной дремоте…

Тихо и сонно журчал напротив ратуши фонтанчик с бронзовыми львами, и сами львы тоже казались сонными. Музыка в открытом кафе у реки играла тихо и сонно что-то вроде «Спи, моя радость, усни…» – это среди бела-то дня! Воробьи, подбиравшие крошки между столиками, время от времени тяжело подпрыгивали и тоже выглядели сонными и вялыми…

«Сонное царство», – подумала фру Лисандер.

Людям было лень двигаться. Они стояли на базаре кучками и лениво переговаривались друг с другом, и если нужно было сделать пару шагов, то делали их медленно, через силу. Вот что натворила эта жара.

Что и говорить, в последнюю среду июля жара стояла небывалая! Фру Лисандер всегда будет помнить этот день, как один из самых жарких дней в своей жизни. Вообще-то весь месяц держалась жара и засуха. Но сегодня июль, очевидно, решил превзойти самого себя, пока не истекло его время.

– Похоже, будет гроза, – говорили люди друг другу.

Многие сельские жители уже запрягали лошадей. Они торопились домой раньше обычного, чтобы не попасть в грозу.

Фру Лисандер купила остаток черешен у крестьянина, который спешил распродать свой товар. Довольная дешёвой покупкой, она сунула кулёк в сетку и уже собиралась идти дальше, когда к ней вприпрыжку подбежала Ева-Лотта и загородила дорогу.

«Хоть кто-то не сонный», – подумала фру Лисандер.

Она нежно оглядела своё дитя, не упуская ни одной подробности: весёлое лицо, живые голубые глаза, белокурые растрёпанные волосы, длинные загорелые ноги и свежевыглаженное летнее платье.

– Я видела, как фру Лисандер покупала черешни. Нельзя ли её дочери взять горсточку? – спросила Ева-Лотта.

– Конечно, можно, – сказала мама.

Она открыла кулёк, и Ева-Лотта набрала полные пригоршни жёлто-красных ягод.

– Ты, кстати, куда? – спросила фру Лисандер.

– Этого я тебе не могу сказать. – Ева-Лотта выплюнула косточку. – Секретное задание. Страшно секретное!

– Вот как! Ладно, только не опоздай к обеду!

– За кого ты меня принимаешь? – возмутилась Ева-Лотта. – Я же всегда прихожу есть вовремя с тех самых пор, как прозевала манную кашу в день своих крестин.

Фру Лисандер улыбнулась.

– Я тебя люблю, – сказала она.

Ева-Лотта утвердительно кивнула – а как же иначе! – и направилась дальше через площадь. Её путь отмечали черешневые косточки.

Мама постояла немного, глядя ей вслед. Вдруг какая-то тревога сжала её сердце. Господи, до чего девочка худа, до чего маленькой и беззащитной она выглядит! Ведь не так давно она ела манную кашу, а теперь носится как угорелая с какими-то «секретными заданиями». Да хорошо ли это? Не мешало бы получше присмотреть за ней…

Фру Лисандер вздохнула и медленно пошла домой. Она чувствовала, что скоро сойдёт с ума от этой жары, а в таком случае лучше уж сидеть дома.

Зато Еве-Лотте жара была нипочём. Она радовалась жаре, как радовалась людям на улицах и вкусной черешне. День был базарный, а ей нравились базарные дни. Строго говоря, Еве-Лотте нравились все дни, кроме тех, когда в школе были уроки труда. Но ведь сейчас каникулы!

Она медленно пересекла площадь, свернула на Малую улицу, прошла мимо летнего кафе и дальше к мосту. Вообще-то ей вовсе не хотелось удаляться от центра событий, но Ева-Лотта получила секретное задание и его надо было выполнить.

Вождь Белой розы приказал ей забрать Мумрика и перенести в более безопасное место. Ведь во время допроса Андерс чуть-чуть не проговорился. И можно голову дать на отсечение, что Алые с тех пор не переставали искать и перекопали каждый квадратный миллиметр вокруг тропинки позади Усадьбы. Но, поскольку никаких победных кличей слышно не было, можно почти с уверенностью сказать, что Мумрик всё ещё там, куда его поместили Белые розы, – на большом камне у самой тропинки.

Мумрик лежал совсем на виду, в маленьком углублении на камне. Андерс утверждал, что найти его до смешного просто. И когда Алые вонзят свои когти в драгоценный талисман, было теперь лишь вопросом времени. Но сегодня базарный день, и Сикстен, Бенка и Йонте наверняка как пришитые торчат у карусели или в тире парка Тиволи, за вокзалом. И потому Ева-Лотта без помех может забрать Мумрика из его не очень надёжного убежища.

Андерс выбрал новый тайник для талисмана: в развалинах замка возле колодца во внутреннем дворе. Это означало, что Ева-Лотта в гнетущую жару и духоту должна сначала пройти длинный путь через Прерии, затем через весь город обратно, а потом ещё вскарабкаться по крутой тропинке к развалинам на пригорке за городом, в стороне, прямо противоположной Усадьбе. Поистине надо быть очень преданным рыцарем Белой розы, чтобы безропотно согласиться на что-либо подобное. Таким преданным, например, как Ева-Лотта.

Некоторые могут сказать, что вполне достаточно, если Ева-Лотта заберёт Мумрика и просто-напросто сунет его себе в карман. А к новому тайнику можно сходить и позже, когда станет прохладнее. Но тот, кто так думает, ни бум-бум не понимает в Мумриках и войнах Алой и Белой розы.

Но почему перепрятать Мумрика поручили именно Еве-Лотте? Разве вождь Белой розы не мог послать Калле? В том-то и дело, что не мог: недогадливый папаша Блюмквист заставил Калле быть мальчиком на посылках и запасным продавцом в бакалейной лавке. День был горячий, деревенские жители приехали в город, чтобы пополнить свои запасы сахара, кофе и селёдки.

Почему тогда не пошёл сам вождь? Он должен был сидеть в сапожной мастерской своего отца. Сапожник Бенгтсон не любил работать в базарные дни. В такое время он бросал все дела и «гулял». Но нельзя же было из-за этого закрывать мастерскую! Ведь кто-нибудь может принести ботинки или прийти за готовыми, в базарный-то день! Поэтому сапожник торжественно поклялся хорошенько вздуть сына, если тот отлучится из мастерской хотя бы на пару минут.

Вот почему тайное, священное задание – перенести высокочтимого Мумрика из одного тайника в другой – поручили Еве-Лотте, преданному рыцарю Белой розы. И это было не просто поручение, а настоящая секретная миссия. Пусть солнце нещадно палит и на горизонте собираются чёрно-синие тучи! Пусть нельзя принять участие в базарной сутолоке, пусть приходится покинуть «центр событий»!

И Ева-Лотта, свернув на мост, направилась к Прериям. Да, но только не всегда центр событий находится там, где царит базарная суматоха… В этот день центр событий переместился совсем в другое место.

И загорелые ноги Евы-Лотты шагали как раз туда.

Всё ниже и ниже нависают тучи. Иссиня-чёрные, грозные… Даже чуть-чуть страшновато. Ева-Лотта идёт медленно – в Прериях до того жарко, что в воздухе дрожит марево.

Уф, до чего велики и широки Прерии! Пока их пересечёшь, пройдёт целая вечность. Но Ева-Лотта не одна идёт под палящим солнцем. Она почти обрадовалась, когда далеко впереди заметила старика Грена.

Грена ни с кем не спутать. Ни у кого в городе нет такой ковыляющей походки. Похоже, что он тоже направляется к Усадьбе. Ага, вон он входит по тропинке в орешник и скрывается из виду. Силы небесные, уж не за Мумриком ли он тоже охотится?

Ева-Лотта ухмыльнулась при мысли об этом. Но тут же оборвала себя, пристально всматриваясь в солнечную мглу.

Вон показался ещё кто-то, с другой стороны, – наверное, не из городских, потому что он шагает по дороге, идущей мимо Усадьбы в деревню. Постой-ка, да это ж тот самый тип в габардиновых брюках! Ну конечно, сегодня ведь среда! Сегодня он должен погасить свои вензеля или как он там сказал – векселя. Интересно, как это «гасят векселя»?.. Должно быть, сложная штука. А впрочем, ну его, это ростовщичество! Какой же всё-таки чепухой занимаются взрослые!

«Встретимся, где обычно», – сказал тогда габардиновый тип. Выходит, это здесь. Но почему обязательно в том самом месте, где спрятан Мумрик! Неужели нет других кустов, чтобы заниматься ростовщичеством? Очевидно, нет: вот уже и габардиновые брюки свернули по тропинке в орешник.

Ева-Лотта чуть замедлила шаг. Спешить ей особенно некуда, пусть этот парень спокойно погасит свои векселя, потом она заберёт Мумрика. А пока можно зайти в Усадьбу и попробовать разобраться немного во всех этих комнатах и закоулках. Ведь Усадьба скоро может опять стать театром военных действий, и тогда это здорово пригодится.

Она выглядывает в окно. Ого, всё небо почернело! Солнце спряталось, издалека слышится угрожающий гул. Прерии выглядят мрачными и пустынными. Надо поторопиться! Забрать Мумрика и бежать отсюда! Она выскакивает из дверей, несётся изо всех сил по тропинке через орешник и всё время слышит угрожающие раскаты грома, она бежит дальше, бежит… и вдруг растерянно останавливается.

Ева-Лотта с размаху налетела на кого-то, кто шёл по тропинке с противоположной стороны и так же торопился, как и она. Сначала она различает только тёмно-зелёные габардиновые брюки и белую рубашку, но потом поднимает голову и видит лицо. О, какое лицо – бледное, исполненное отчаяния и страха! Неужели взрослый мужчина может так бояться грозы? Еве-Лотте почти жаль его.

Но ему, очевидно, не до неё. Он бросает на неё мимолётный взгляд, одновременно испуганный и злой, потом торопится дальше по узкой тропинке.

Ева-Лотта не любит, когда на неё смотрят так неприязненно. Она привыкла, что люди радуются, глядя на неё. И ей хочется, пока он ещё не скрылся из виду, показать, что она настроена благожелательно и с ней нужно обращаться подобающим образом.

– Скажите, пожалуйста, который час? – спрашивает Ева-Лотта вежливо. Спрашивает просто так, чтобы что-нибудь сказать.

Незнакомец вздрагивает и неохотно останавливается. Сначала кажется, что он и не собирается отвечать, но вот он смотрит на часы и бормочет невнятно:

– Без четверти два, – и бросается прочь.

Ева-Лотта смотрит ему вслед. Она видит: из кармана его зелёных габардиновых брюк торчит пачка бумаг.

И вот он ушёл. Но на тропинке осталась лежать скомканная белая бумажка. Он уронил её в спешке.

Ева-Лотта поднимает её и с любопытством рассматривает. Наверху написано: «Вексель». Так вот они какие, эти векселя! Стоит ли из-за них так беспокоиться?

Оглушительный раскат грома заставляет Еву-Лотту вздрогнуть. Вообще-то она не боится грозы. Но сейчас, именно сейчас, когда она одна в Прериях… Ой, как неприятно здесь стало вдруг! В кустарнике темно, и в самом воздухе чувствуется что-то страшное и зловещее. Почему она не дома?.. Надо спешить, спешить изо всех сил.

Но сперва надо забрать Мумрика. Рыцарь Белой розы остаётся верен своему долгу, даже если сердце у него ушло в пятки. До камня рукой подать, всего несколько шагов мимо вон тех кустов… Ева-Лотта бежит…

Сначала она только тихонечко всхлипывает. Стоит совсем неподвижно, смотрит и всхлипывает. Может быть, о, может быть, это ей только снится?.. Может быть, там вовсе и не лежит… не лежит кто-то, скорчившись, возле камня?..

Потом Ева-Лотта закрывает лицо руками, поворачивается и бежит. Странные, ужасные звуки рвутся из её груди. Она бежит, хотя ноги её подкашиваются. Она не слышит раскатов грома и не чувствует дождя. Не чувствует, как ветви орешника бьют её по лицу. Она бежит, как бегут во сне от неведомой опасности.

Через Прерии… Через мост, по хорошо знакомым улицам, вдруг опустевшим под проливным дождём…

Дом! Дом! Наконец-то! Ева-Лотта толкает садовую калитку. Там, в пекарне, – папа. В белой пекарской одежде он стоит среди своих противней. Большой, спокойный, как всегда. Стóит только подойти к нему поближе, как ты весь окажешься в муке.

Да, папа – такой же, как всегда, хотя мир вокруг переменился – стал зловещим и в нём больше невозможно жить… Ева-Лотта опрометью кидается в объятия отца, прижимается к нему, крепко-крепко обвивает руками его шею, прячет залитое слезами лицо у него на груди и жалобно всхлипывает:

– Папочка, помоги! Старик Грен…

– Что случилось, доченька, что с ним такое?

А она отвечает совсем тихо, дрожа всем телом:

– Он лежит мёртвый в Прериях.

8

Неужели это тот самый городок, который совсем недавно был сонным, спокойным, тихим?

Сейчас его не узнать. За какой-нибудь час всё переменилось. Городок жужжал, словно пчелиный улей. Полицейские машины приезжали и уезжали, телефоны звонили, жители обсуждали, строили догадки и предположения, волновались, спрашивали полицейского Бьёрка, правда ли, что убийца уже схвачен. И озабоченно качали головами: «Вот ведь как нехорошо вышло с беднягой Греном… да-а-а… А впрочем, он и сам-то был не такой уж чистенький, так что, может, оно и не удивительно… хотя всё же… Вот ужас-то какой!»

Огромные толпы любопытных устремились в Прерии. Но вся территория вокруг Усадьбы была оцеплена и никого не пропускали. Полиция удивительно быстро перебросила туда своих людей.

Расследование было в полном разгаре. Всё фотографировалось, каждый метр земли исследовался, всё заносилось в протокол. Оставил ли преступник хоть какие-нибудь следы? Нет, ничего! Если что-нибудь и было, всё смыл проливной дождь. Даже окурка не нашлось. Судебный врач, обследовавший тело, мог только установить, что Грен был убит выстрелом в спину. Бумажник и часы его остались целы. Очевидно, убийство было совершено не с целью ограбления.

Комиссар уголовной полиции хотел поговорить с девочкой, которая обнаружила тело, но доктор Форсберг ему не разрешил.

– Девочке надо успокоиться и прийти в себя, – сказал он.

Как ни тревожила комиссара такая задержка, пришлось повиноваться. Во всяком случае, доктор Форсберг смог ему рассказать, что девочка плакала и часто повторяла: «Он в зелёных габардиновых брюках!» Очевидно, она имела в виду убийцу.

Но нельзя же рассылать по всей стране описание примет, где будет значиться лишь пара зелёных габардиновых брюк! Даже если девочка видела именно убийцу, в чём комиссар не был убеждён, тот к этому времени наверняка успел переодеться. И всё же на всякий случай комиссар разослал во все полицейские участки телеграммы с указанием следить за всеми подозрительными габардиновыми брюками. Оставалось только продолжать расследование и ждать, пока девочка настолько поправится, что с ней можно будет обстоятельно поговорить.

* * *

Ева-Лотта лежала в маминой постели. Более безопасного места она не могла себе представить. Пришёл доктор Форсберг и дал ей лекарство, чтобы она хорошо спала и не видела страшных снов. К тому же мама и папа обещали сидеть около неё всю ночь.

И всё равно… Назойливые мысли путались в голове у Евы-Лотты. Зачем только она пошла в эту Усадьбу! Теперь всё разбито. Никогда в жизни ей уже не будет весело. Да и как веселиться, когда люди поступают так плохо друг с другом! Конечно, она и раньше знала, что случаются такие вещи, но знала не так, как сейчас. Подумать только: ещё вчера они с Андерсом дразнили Калле и говорили об убийцах, как о чём-то смешном, даже подшучивали! Сейчас ей становилось не по себе при одной мысли об этом. Больше она никогда так не будет делать! О таком нельзя даже в шутку говорить, потому что можно накликать беду и всё произойдёт на самом деле. А вдруг это она виновата, что Грена… что Грена… нет, она не хочет об этом думать. Но она теперь станет совсем другой, да, да, обязательно! Она станет немножко женственнее, как тогда сказал дядя Бьёрк, и никогда больше не будет участвовать в войне Роз – ведь именно из-за этой войны Ева-Лотта оказалась замешанной в ужасном… Нет, лучше не думать, а то голова лопнет…

Всё, с войной Роз покончено. Она никогда не будет больше играть. Никогда! Ой, до чего же будет скучно!

Глаза Евы-Лотты опять наполнились слезами, и она схватила мамину руку.

– Мама, я чувствую себя такой старой, – сказала она плача. – Как будто мне пятнадцать лет!

Потом Ева-Лотта уснула. Но, прежде чем погрузиться в целительный сон, она вспомнила про Калле. Что он думает обо всём этом? Калле столько лет выслеживал преступников – что он делает сейчас, когда на самом деле появился убийца?

* * *

Весть об ужасном событии застала знаменитого сыщика Блюмквиста за прилавком отцовского магазина. Он как раз заворачивал покупателю две селёдки в газетную бумагу; в этот момент в лавку на всех парусах влетела фру Карлсон с Плутовской горки, нафаршированная новостями.

В две минуты лавка превратилась в кипящий котёл – вопросы, восклицания, крики ужаса…

Торговля прекратилась, все окружили фру Карлсон. А она тарахтела без умолку, рассказывая всё, что знала, и даже больше.

Знаменитый сыщик Блюмквист, человек, призванный охранять безопасность общества, стоял за прилавком и слушал. Он ничего не говорил. Он не задавал вопросов. Он стоял будто парализованный. Выслушав основное, он незаметно выскользнул в кладовку и уселся на пустой ящик.

Калле сидел там долго. Вы полагаете, он разговаривал со своим воображаемым собеседником? Действительно, момент как будто подходящий! Но нет, он ни с кем не разговаривал. Он думал.

«Калле Блюмквист, – думал он, – ты тюфяк. Обыкновенный драный тюфяк, вот ты кто! Знаменитый сыщик? Да из тебя такой же сыщик, как из старой рогатки – ружьё! В городе могут происходить самые ужасные преступления, а ты стоишь себе за прилавком и заворачиваешь селёдку. Что ж, продолжай в том же духе, хоть какая-то польза будет от тебя!»

Так он сидел, положив голову на руки, погружённый в мрачные раздумья. Ну почему именно сегодня он должен был помогать в лавке? Ведь иначе Андерс послал бы его, а не Еву-Лотту. И тогда убитого обнаружил бы Калле. А может, он пришёл бы как раз вовремя, чтобы предотвратить преступление и с многочисленными увещеваниями препроводить преступника за решётку? В общем, так, как он это обычно делал…

Но тут же Калле со вздохом вспомнил, что он это делал лишь в воображении. Вдруг Калле полностью осознал всё, что произошло, и случившееся потрясло его настолько, что он сразу потерял всякое желание быть знаменитым сыщиком. Это не убийство понарошку, которое можно с блеском разоблачить, а потом сидеть и хвастаться перед воображаемым собеседником. Нет, это действительность, настолько страшная и отвратительная, что Калле почти стало дурно. Он презирал себя за это, но он радовался, искренне радовался, что не был сегодня на месте Евы-Лотты. Бедняжка Ева-Лотта!

Калле решил уйти из лавки не спросясь. Ему было совершенно необходимо поговорить с Андерсом. О том, чтобы прорваться к Еве-Лотте, он и не мечтал, фру Карлсон, причитая, сообщила, что «булочникова девочка еле жива, и у неё врач», и теперь об этом знал уже весь город.

Один только Андерс ничего не знал. Он сидел в мастерской и читал «Остров сокровищ»[1]. С самого утра к нему никто не заходил, и слава богу, ибо Андерс пребывал сейчас на тропическом острове, окружённый злобными пиратами, – до подмёток ли тут? Когда Калле без стука толкнул дверь, Андерс уставился на него так, словно ожидал увидеть самого одноногого Джона Сильвера, и был приятно удивлён, обнаружив, что это всего лишь Калле. Он вскочил со своей трёхногой табуретки и с увлечением загорланил:

– Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Калле передёрнуло.

– Замолчи, – сказал он. – Да замолчи ты!

– Во-во, учитель пения то же самое говорит, как только я запою, – охотно согласился Андерс.

Калле хотел что-то сказать, но Андерс предупредил его:

– Не знаешь, Ева-Лотта забрала Мумрика?

Калле взглянул на него с упрёком. Сколько ещё глупостей Андерс успеет нагородить, прежде чем Калле расскажет ему обо всём? Он ещё раз попытался заговорить, но Андерс опять перебил. Предводитель Белой розы слишком долго сидел молча, и теперь его прорвало. Он сунул под нос Калле «Остров сокровищ».

– Вот это книга! Мировая! – горячился он. – До того интересно, ну просто невозможно. Вот когда надо было жить! Тогда были приключения! А сейчас и не случается ничего.

– Ничего? – воскликнул Калле. – Да ты понимаешь, что говоришь?

И он рассказал Андерсу, что случается в наше время. Тёмные глаза Андерса потемнели ещё больше, когда он услышал, к чему привёл его приказ о перемещении Мумрика. Он хотел сию же минуту бежать к Еве-Лотте и если не утешить её, то хотя бы как-то показать, что считает себя последней свиньёй за то, что послал её с этим поручением.

– Но ведь я же не мог знать, что там будут лежать мертвецы! – пробурчал он уныло.

Калле сидел напротив и бездумно вколачивал в стол деревянные гвоздики.

– Откуда же ты мог знать, – отозвался он. – Это ведь не часто бывает.

– Что?

– Да мертвецы возле Усадьбы.

– Вот именно, – сказал Андерс. – А с Евой-Лоттой ничего страшного не будет, вот увидишь. Другая бы девчонка сразу – брык в обморок, а Ева-Лотта нет. Она ещё расскажет полиции кучу важных сведений. – Калле кивнул. – Она, может, видала кого-нибудь… ну, того, кто мог это сделать.

Андерс был не так подавлен, как Калле. Необычайные события, пусть даже страшные, только пробудили в нём жажду деятельности. Ему хотелось что-то сделать сейчас же, немедленно. Кинуться выслеживать преступника и изловить его – хорошо бы в течение одного часа. Он не был мечтателем, как Калле.

Конечно, было бы несправедливо утверждать, будто мечтательность мешает Калле быть деятельным, – некоторые на собственной шкуре убедились в обратном, – но деятельности Калле всегда предшествовали длительные размышления. Он любил посидеть и подумать, и, надо признать, иногда его посещали хитроумнейшие идеи, но чаще это всё же были беспочвенные фантазии.

Андерс не фантазировал. Он не тратил время на размышления. Энергия так и била из него ключом, сидеть спокойно для него было поистине мучительно. Не случайно он стал вождём Белой розы. Жизнерадостный, говорливый, находчивый, всегда готовый стать во главе, что бы ни затевалось, он больше всех подходил для этого.

Более слабая натура на его месте страдала бы от домашней тирании отца. Но не таков был Андерс. Он только старался поменьше бывать дома, а стычки с отцом переносил с неизменным душевным спокойствием. Всякая ругань отскакивала от него, как от стенки горох, и через пять минут после самой основательной выволочки Андерс вылетал на улицу такой же весёлый, как всегда. Для него было просто немыслимо сидеть в мастерской сложа руки, когда более важные вещи требовали его немедленного вмешательства.

– Пошли, Калле, – решительно сказал он. – А мастерскую я запру, и пускай папаша делает что хочет.

– Ты думаешь, ничего? – спросил Калле. Он хорошо знал нрав сапожника.

Но Андерс только свистнул в ответ.

Однако надо же как-то объяснить клиентам, если они придут, почему мастерская закрыта, да ещё в среду. Андерс взял карандаш и написал печатными буквами на клочке бумаги:

Затем прикрепил бумажку к двери и повернул ключ.

– Да ты что, с ума сошёл? – встрепенулся Калле, увидев написанное. – Так нельзя.

– Разве нельзя? – произнёс Андерс в замешательстве.

Он склонил голову набок и подумал. А может, Калле прав, – ещё истолкуют не так! Он сорвал бумажку, влетел в мастерскую и написал новое объявление. В следующее мгновение Андерс уже быстро шагал прочь, сопровождаемый Калле.

А некоторое время спустя из дома напротив пришла фру Магнуссон забрать туфли из починки. Она остановилась перед дверью и, вытаращив глаза от изумления, прочла:

ПО СЛУЧАЮ ПОДХОДЯЩЕЙ ПОГОДЫ

СИЯ МАСТЕРСКАЯ

ЗАКРЫТА

Фру Магнуссон покачала головой. У этого сапожника и раньше были не все дома, но теперь, видно, дело приняло серьёзный оборот. «Подходящая погода», – слышали вы что-либо подобное?!

Андерс торопился в Прерии. Калле шёл за ним очень неохотно, его туда ничуть не тянуло. Но Андерс был твёрдо убеждён, что полиция с нетерпением ждёт помощи Калле. Конечно, Андерс не раз подтрунивал над причудами знаменитого сыщика. Однако теперь, когда было совершено настоящее преступление, он забыл об этом. Теперь он помнил только о прошлогодних замечательных успехах Калле. Ведь это благодаря ему поймали тогда бандитов! Что и говорить, Калле – выдающийся сыщик. Андерс охотно признавал его превосходство и не сомневался, что полиция не забыла заслуг Калле Блюмквиста.

– Ну как ты не понимаешь, – они же будут рады, если ты предложишь им свои услуги. Да для тебя разобраться в этом – плёвое дело! А я буду у тебя помощником.

Калле оказался в трудном положении. Не мог же он признаться Андерсу, что настоящие убийцы вызывают в нём страх и отвращение. Он плёлся так медленно, что у Андерса лопнуло терпение.

– Да пошевеливайся ты! – воскликнул он наконец. – Ведь в таких случаях каждая секунда дорога! Как будто не знаешь.

– По-моему, пускай полиция сама этим занимается, – сказал Калле, чтобы как-то выйти из ситуации.

– И это говоришь ты! – пришёл в ярость Андерс. – Ты же знаешь, как они могут запутать дело, сколько раз сам говорил. Не валяй дурака, пошли!

Он схватил упирающегося сыщика за руку и потащил за собой.

Так они дошли до оцепленного места.

– Послушай, – спохватился Андерс, – мы же совсем забыли!

– Что забыли?

– Мумрика-то оцепили! Если Алые захотят его взять, им надо прорываться через полицейский кордон.

Калле задумчиво кивнул. Многое пришлось пережить Мумрику, но под охраной полиции он находился впервые.

В оцеплении патрулировал полицейский Бьёрк, и Андерс подскочил прямо к нему. Он приволок за собой Калле и поставил его перед Бьёрком – ни дать ни взять пёс, который притащил хозяину вещь и ждёт за это похвалы.

– Дядя Бьёрк, вот Калле пришёл, – произнёс он с надеждой.

– Вижу, – отозвался Бьёрк. – А что ему нужно?

– Как – что? Пустите его туда, чтоб он мог поразведать. Обследовать место преступления…

Но Бьёрк покачал головой, и вид у него был ужасно серьёзный.

– Идите-ка отсюда, ребятки. Идите домой! И скажите спасибо, что вы ещё так малы и ничего не понимаете.

Калле покраснел. Он прекрасно понимал. Отлично понимал, что здесь не место знаменитому сыщику Блюмквисту с его волевым лицом и громкими словами. Но как растолковать это Андерсу?

– Вот всегда так! – язвительно заметил Андерс, когда они брели обратно в город. – Даже если бы ты разоблачил все убийства со времён Каина и Авеля[2], всё равно полиция лопнет, а не признает, что частный сыщик на что-нибудь годится.

Калле было не по себе. Что-то в этом роде он сам говорил десятки раз. Он искренне хотел, чтобы Андерс сменил тему. Но Андерс продолжал:

– Рано или поздно они таки сядут в лужу. Но ты обещай мне, что не возьмёшься за дело, пока они не станут умолять тебя на коленях.

Калле охотно обещал.

На каждом шагу им попадались молчаливые кучки людей. Они неотступно смотрели в сторону кустарников, где следователи пытались сейчас найти разгадку драмы, стоившей человеку жизни. Сегодня в Прериях было удивительно тихо. Калле ощущал небывалую тяжесть на душе. Даже на Андерса подействовала наконец гнетущая атмосфера. Может быть, дядя Бьёрк прав? Пожалуй, эта задача и в самом деле не по плечу Калле, каким бы искусным сыщиком он ни был.

Друзья уныло поплелись домой…

Сикстен, Бенка и Йонте тоже направлялись домой из Прерий. Сегодня они, как и предполагал Андерс, взяли себе выходной от войны Роз и провели немало счастливых часов, катаясь на карусели и стреляя в цель в тире. Но полчаса назад ужасная новость долетела до парка, и он тут же опустел. Сикстен, Бенка и Йонте вместе со всеми кинулись в Прерии – лишь для того, чтобы убедиться, что с таким же успехом могли идти прямо домой. В тот самый момент, когда они пришли к этому выводу, им встретились Андерс и Калле.

Сегодня Алые и Белые розы не обменивались взаимными оскорблениями. Неустрашимые воины притихли, и физиономии у них были бледные. Дружной стайкой все пятеро направились в город, по дороге думая о смерти больше чем когда-либо за всю свою мальчишечью жизнь. Ребята глубоко сочувствовали Еве-Лотте.

– Ведь правда жалко её, – сказал Сикстен, – говорят, она совсем скисла. Всё лежит и плачет.

Во всей этой ужасной истории именно это обстоятельство, пожалуй, больше всего потрясло Андерса. Несколько раз он судорожно глотнул. Ведь это из-за него плачет Ева-Лотта…

– Её бы навестить надо, – вымолвил он наконец, – цветочков передать или что-нибудь такое…

Остальные четверо вытаращили на него глаза. Разве с Евой-Лоттой настолько плохо? Посылать цветы девчонке – да он, должно быть, убеждён, что Еве-Лотте совсем конец приходит!

Однако чем больше они размышляли, тем благороднее казалась им мысль Андерса. Ева-Лотта должна получить цветок, она его честно заслужила. Глубоко взволнованный Сикстен пошёл домой, стянул одну из маминых красных гераней, и все пятеро торжественно отправились с цветком к Еве-Лотте.

Ева-Лотта спала, и её нельзя было беспокоить. Но фру Лисандер взяла цветок и поставила у изголовья дочери, чтобы та увидала его, когда проснётся. Это был не последний подарок Еве-Лотте за её участие в драме…

9

На веранде сидели в ожидании комиссар полиции, полицейский Бьёрк и один из приехавших сыщиков.

Важно, чтобы девочка не волновалась на допросе, считал комиссар. Она и без того напугана. Очень хорошо, что с ними Бьёрк: он работает здесь и знает девочку. А чтобы придать всему характер дружеской беседы, допрос будет происходить здесь, у девочки дома, на солнечной веранде, а не в полицейском участке. Незнакомое окружение всегда нервирует детей, считал комиссар. Чтобы девочку не беспокоить лишний раз, её показания запишут на магнитофон. Ей же легче будет забыть, когда она расскажет всё, что знает. Забыть, что на свете есть такие страшные вещи.

Так считал комиссар. И вот теперь они сидели и ждали, когда выйдет Ева-Лотта. Было раннее утро, и она ещё только встала. Пока они ждали, фру Лисандер подавала кофе со свежими булочками. Это было очень кстати, потому что бедняги полицейские работали почти всю ночь и не успели ни поесть, ни поспать.

А утро выдалось чудесное. Воздух чист и свеж после вчерашней грозы, розы и пионы в саду чисто умыты, на старой яблоне возле дома весело щебечут синицы и зяблики. На веранде приятно пахнет кофе. Полный уют! Трудно было поверить, что трое мужчин за столом – полицейские при исполнении служебных обязанностей и что они заняты расследованием убийства. В такое безмятежное летнее утро не хотелось верить, что существует что-либо подобное.

Комиссар взял третью булку и сказал:

– Откровенно говоря, сомневаюсь, что девочка – её, кажется, зовут Ева-Лотта? – сможет нам рассказать что-нибудь существенное. Вряд ли её показания продвинут нас сколько-нибудь значительно вперёд. Дети не способны к дельным наблюдениям. У них слишком развито воображение.

– Ева-Лотта довольно дельный ребёнок, – заметил Бьёрк.

На веранду вышел булочник. Лоб его пересекала морщинка, которой обычно не было. Он глубоко переживал за своё единственное и любимое дитя, а тут ещё пришлось разрешить полицейским мучить её вопросами.

– Она сейчас придёт, – сдержанно сообщил он. – Разрешите мне присутствовать?

Подумав, комиссар согласился. При условии, что булочник не произнесёт ни слова и никак не будет вмешиваться в допрос.

– Ну что ж, оставайтесь. Ева-Лотта будет чувствовать себя спокойнее. А то ещё испугается меня.

– Почему это я должна вас бояться? – послышался из дверей спокойный голос, и Ева-Лотта вышла на веранду.

Она серьёзно глядела на комиссара. Да, почему она должна его бояться? Ева-Лотта не привыкла бояться людей. Чаще всего ей встречались симпатичные, приветливые и доброжелательные люди. Только вчера она впервые по-настоящему поняла, что среди людей могут быть и злые. Но у неё не было никаких оснований причислять к ним комиссара полиции. Она знала, что он пришёл сюда выполнять свой долг. Знала, что должна рассказать ему всё об этой ужасной истории в Прериях, и приготовилась это сделать. Чего же тут бояться?

Голова у неё была тяжёлая после всех слёз и глубокого сна. Куда подевалась её весёлость… Но Ева-Лотта была теперь спокойной, совершенно спокойной.

– Доброе утро, Лиза-Лотточка, – бодро сказал комиссар.

– Ева-Лотта, – поправила его девочка. – Доброе утро!

– Да-да, конечно, Ева-Лотта! Иди сюда и садись, Ева-Лотточка, мы немножко поболтаем. Совсем немного, а потом ты сможешь опять заняться своими куклами.

И это он говорил Еве-Лотте, которая чувствовала себя такой старой, почти пятнадцатилетней!

– В куклы я перестала играть лет десять назад, – сообщила Ева-Лотта комиссару.

«А Бьёрк, похоже, прав – ребёнок и вправду дельный!»

Комиссар понял, что ему надо переменить тон и говорить с Евой-Лоттой как со взрослой.

– Ну, рассказывай всё, – предложил он. – Ты ведь была на месте преступл… ты ведь была в Прериях вчера днём? Как это получилось, что ты пошла туда совсем одна?

Ева-Лотта поджала губы.

– Это… этого я не могу сказать. Это секрет. Я выполняла секретное задание.

– Дорогое моё дитя, – возразил комиссар, – мы расследуем убийство и не признаём никаких секретов. Так зачем ты отправилась вчера к Усадьбе?

– Забрать Мумрика, – ответила Ева-Лотта надувшись.

Потребовалось довольно обстоятельное объяснение, чтобы комиссар полностью уяснил себе, что за штука такая Мумрик. А в протоколе, составленном после допроса, значилось очень кратко: «О себе Лисандер рассказала, что 28 июля после полудня она отправилась на пустырь, расположенный к западу от города, чтобы забрать так называемого Мумрика».

– Ты кого-нибудь там видела? – спросил комиссар, когда прояснилась тайна Мумрика.

– Да, – Ева-Лотта кивнула, – Грена… и ещё одного…

Комиссар оживился:

– Расскажи поподробнее, как и где ты их видела.

И Ева-Лотта рассказала. Она увидела Грена со спины на расстоянии около ста метров.

– Стоп! – возразил комиссар. – Как ты могла узнать Грена на таком большом расстоянии?

– Сразу видно, что вы не здешний, – сказала Ева-Лотта. – Да здесь каждый узнал бы Грена по походке. Разве не так, дядя Бьёрк?

Бьёрк подтвердил, что это так.

Ева-Лотта продолжила свой рассказ о том, как Грен свернул на тропинку и исчез в кустах, как потом с другой стороны появился тот тип в тёмно-зелёных брюках и исчез в том же направлении…

– Ты не помнишь, в котором часу это было? – спросил комиссар, хотя отлично знал, что дети редко указывают точное время.

– В половине второго, – ответила Ева-Лотта.

– Откуда ты знаешь, ты смотрела на часы?

– Нет, – сказала Ева-Лотта и побледнела. – Я спросила уб… убийцу минут через пятнадцать.

Комиссар взглянул на своих коллег. Слыхали вы что-нибудь подобное? Пожалуй, допрос даст больше, чем он ожидал!

Он наклонился и внимательно посмотрел Еве-Лотте прямо в глаза.

– Ты говоришь, что спросила убийцу. И ты берёшь на себя смелость решить, кто убил Грена? Может, ты видела, как это произошло?

– Нет. Но если я вижу, как человек скрывается в кустах, а за ним туда кидается другой человек, и потом через несколько минут я нахожу первого человека мёртвым, то, естественно, подозреваю второго, кого же ещё? Конечно, Грен мог споткнуться, упасть и разбиться, но пускай мне это ещё докажут.

«Да, Бьёрк действительно прав, очень дельный ребёнок!»

А Ева-Лотта уже рассказывала, как зашла в Усадьбу переждать, когда те двое направились по тропинке, где лежал Мумрик. И что она там оставалась самое большее пятнадцать минут.

– А потом? – спросил комиссар.

Глаза Евы-Лотты потемнели, ей было тяжело. О том, что произошло потом, рассказывать было труднее всего.

– Я наскочила прямо на него на тропинке, – произнесла она тихо. – Я спросила, который час, он ответил: «Без четверти два».

Комиссар был доволен. Судебный врач смог установить, что убийство произошло где-то между двенадцатью и тремя, а показания этой девчушки давали возможность определить время гораздо точнее – между половиной второго и без четверти два. Очень важно знать, когда именно было совершено преступление. Ева-Лотта оказалась поистине бесценным свидетелем!

Он продолжал спрашивать:

– Как этот мужчина выглядел? Расскажи всё, что ты помнишь, любую подробность.

Ева-Лотта опять назвала тёмно-зелёные габардиновые брюки. Потом стала вспоминать ещё. Белая рубашка… Тёмно-красный галстук… Ручные часы… Да, и много-много чёрных волос на руках.

– Какое у него лицо? – Комиссар даже привстал от волнения.

– У него усы и длинные тёмные волосы, они ему падали на лоб. Он не такой уж старый. Лицо довольно приятное. Только он был очень испуганный и злой. И бросился от меня бежать. Он так торопился, что уронил один вексель и не заметил.

У следователя дух захватило.

– Что, что ты говоришь? Что он уронил?

– Вексель, – важно повторила Ева-Лотта. – Вы разве не знаете, что это такое? Просто такая маленькая бумажка, и на ней написано «Вексель». Уверяю вас, самая обыкновенная бумажка. А из-за этих векселей, знаете, такой шум бывает!

Комиссар опять взглянул на своих коллег. Вчерашний допрос соседей Грена на Плутовской горке показал, что старик неплохо прирабатывал, ссужая деньги под проценты. Многие заметили, что по вечерам к нему приходили какие-то таинственные личности, хотя и не так часто. Очевидно, Грен предпочитал встречаться со своими клиентами за городом. При обыске у него дома обнаружили множество векселей на разные фамилии. Полиция записала все фамилии, чтобы отыскать его таинственных клиентов. Ведь один из них мог оказаться убийцей! Комиссар с самого начала догадывался о причине убийства: кто-то, запутавшись в своих денежных делах, решил разом покончить со всеми осложнениями. Да, скорее всего, так и было. И конечно, идя на такое дело, преступник был уверен, что сумеет уничтожить все опасные для него бумаги.

И вот сейчас девочка говорит, что убийца потерял один вексель. Вексель, на котором стоит его фамилия, фамилия убийцы! Комиссар так волновался, что голос его невольно дрожал, когда он задавал следующий вопрос:

– Ты подняла вексель?

– Конечно.

– Что же ты с ним сделала? – спросил комиссар затаив дыхание.

Ева-Лотта задумалась. Стало совсем тихо. Только зяблик на яблоне продолжал чирикать.

– Не помню, – сказала наконец Ева-Лотта.

Комиссар издал тихий стон.

– Честное слово, это была просто маленькая бумажечка, – повторила ещё раз Ева-Лотта, чтобы его утешить.

Тогда комиссар взял её за руку и с чувством, с толком, с расстановкой объяснил: вексель – это довольно важная бумага, в ней человек подтверждает, что одолжил у кого-то деньги и обязуется их вернуть. Обязательство он скрепляет своей подписью. Тот, кто убил Грена, очевидно, поступил так потому, что не имел денег расплатиться. Он хладнокровно застрелил человека, чтобы отобрать у него те самые векселя, которые Ева-Лотта считала такими пустяками. И на бумажке, которую он уронил, написана его фамилия. Теперь-то Ева-Лотта понимает, что она непременно должна попытаться вспомнить, куда дела вексель.

Ева-Лотта поняла и старалась изо всех сил. Она помнила, как стояла там с векселем в руке. Помнила, что именно в тот момент раздался страшный удар грома. Но дальше она ничего не помнила… Кроме, конечно, самого ужасного, что произошло после. Нет, она не помнит, куда дела вексель. Упавшим голосом Ева-Лотта призналась в этом комиссару.

– Ты случайно не прочитала фамилию на векселе?

– Нет.

Комиссар вздохнул, но потом подумал, что нельзя же ждать, чтобы всё само шло в руки. Допрос девочки и без того дал очень много. Нельзя же требовать, чтобы имя убийцы принесли ему на тарелочке. Всё же, прежде чем продолжить разговор с Евой-Лоттой, он позвонил в участок и распорядился тщательно обыскать все Прерии. Место преступления, разумеется, уже обследовали самым тщательным образом, но бумажку могло унести ветром. А её надо найти, во что бы то ни стало найти!

Потом Еве-Лотте пришлось рассказать, как она обнаружила Грена. Она говорила теперь очень тихо и время от времени сглатывала комок в горле. А её папа опустил голову, чтобы не видеть горестных глаз дочери. Впрочем, теперь, наверное, уже недолго осталось. У комиссара было ещё лишь несколько вопросов.

Ева-Лотта уверяла, что преступник не мог быть жителем их городка, иначе она бы его узнала. И теперь комиссар спросил её:

– А ты узнаешь его, если увидишь опять?

– Да, – тихо сказала Ева-Лотта. – Я бы его узнала из тысячи других.

– А раньше ты его никогда не видала?

– Нет. – И, поколебавшись, добавила: – То есть да… отчасти.

Комиссар выпучил глаза. Ещё один сюрприз!

– Как это «отчасти»?

– Я только брюки его видала, – пояснила Ева-Лотта неохотно.

– Объясни, пожалуйста, понятнее.

Ева-Лотта поёжилась в замешательстве.

– Это обязательно? – спросила она.

– Ты же прекрасно знаешь, что обязательно. Так где же висели его брюки?

– Они не висели. Они торчали из-под штор. А в них был убийца.

Комиссар быстро схватил оставшуюся булочку. Он почувствовал, что настал момент подкрепиться. А ещё он подумал, что Ева-Лотта, пожалуй, не такая уж дельная, как ему показалось. Не фантазирует ли она?

– Итак, – сказал он, – брюки убийцы торчали из-под штор. Чьих штор?

– Грена, чьих же ещё?

– А ты-то где была?

– На лестнице снаружи. Мы с Калле лезли по ней. В десять часов вечера в понедельник.

У комиссара не было детей, и сейчас он благодарил за это бога.

– Да что же вы делали на лестнице Грена в понедельник вечером?!

Тут он вспомнил тайну, в которую его только что посвятили, и добавил:

– А, понимаю! Вы гонялись за каким-нибудь другим Мумриком, да?

Ева-Лотта взглянула на него почти презрительно.

– Что ж, по-вашему, Великие Мумрики на деревьях, что ли, растут? На свете есть только один Мумрик, во веки веков, аминь!

И Ева-Лотта рассказала о ночном переходе через крышу Грена. Бедный булочник озабоченно покачал головой. А ещё говорят, что девочек иметь спокойнее!

– Откуда же ты знала, что это брюки убийцы?

– А я не знала. Если б я знала, я б его арестовала.

– Но ты же сказала… – возразил раздражённо комиссар.

– Да нет, я уже потом сообразила. Ведь это были такие же тёмно-зелёные габардиновые брюки, как те, которые я встретила на тропинке.

– Это могло быть случайностью. Не надо делать поспешных выводов.

– А я и не делаю. Я же слышала, как они там в комнате шумели из-за векселей, и тот, в брюках, сказал: «Мы встретимся в среду на обычном месте! Захвати все мои векселя!» Так сколько же зелёных брюк Грен может встретить за одну несчастную среду?

Комиссар был убеждён, что Ева-Лотта права. Теперь всё ясно: мотивы, место, время. Дело стало лишь за одним – поймать преступника.

Комиссар поднялся и потрепал Еву-Лотту по щеке.

– Большое спасибо, – сказал он. – Ты умница. Ты даже не понимаешь, как ты нам помогла. А теперь забудь обо всём!

– Постараюсь! – обещала Ева-Лотта.

Комиссар повернулся к Бьёрку:

– Теперь нужно только отыскать этого Калле, чтобы он подтвердил показания Евы-Лотты. Где его можно найти?

– Здесь, – раздался спокойный голос с балкона над верандой, и удивлённый комиссар, подняв глаза, увидел над перилами две головы – одну светлую, другую тёмную.

Рыцари Белой розы не оставляют товарища в трудную минуту полицейских допросов и других испытаний. Как и булочник, Калле и Андерс хотели присутствовать на допросе. Но предпочли, на всякий случай, разрешения не спрашивать.

10

Все газеты страны поместили на первых страницах сообщение об убийстве и много писали о показаниях Евы-Лотты. Правда, они не упоминали её имени, зато очень много говорили о «наблюдательном тринадцатилетнем ребёнке», который «держался молодцом» и сообщил полиции «необычайно ценные сведения».

Местная газетка оказалась менее сдержанной в отношении имён. Ведь в городке абсолютно все знали, что «наблюдательный тринадцатилетний ребёнок» – не кто иной, как Ева-Лотта Лисандер, и редактор не видел причины, почему не написать об этом в газете. Такой великолепной темы у него давно уже не было, и он выжал из неё всё, что мог. В длинной и слащавой статье он писал, что «прелестная маленькая Ева-Лотта играет сегодня среди цветов в саду своих родителей так беззаботно, словно совсем забыла то, что ей пришлось пережить в среду в обдуваемых ветрами Прериях».

И редактор в упоении продолжал: «Да где же ещё могла она забыть, где ещё могла почувствовать себя в безопасности, как не здесь, у папы и мамы, в хорошо знакомой с детства среде, где даже запах свежеиспечённого хлеба из папиной пекарни служит залогом того, что есть ещё мир покоя и уюта, которого не могут поколебать никакие вторжения из мира преступлений».

Редактору очень нравилось такое начало. Дальше он распространялся о том, какая Ева-Лотта умница и какое исчерпывающее описание убийцы она дала. Правда, он не писал прямо «убийца», а «человек, который, как предполагают, владеет разгадкой тайны». Он привёл также слова Евы-Лотты, что она узнает этого человека, если встретится с ним ещё раз, и особо подчеркнул, что маленькая Ева-Лотта Лисандер, возможно, в конце концов окажется тем орудием, которое приведёт бесчеловечного преступника к заслуженному наказанию.

И таким образом, он написал как раз всё то, что не следовало писать.

Полицейский Бьёрк был очень встревожен, когда подал ещё пахнущую краской газету комиссару. Тот прочёл статью и взревел:

– Написать такое – да это же возмутительно! Безобразие, да и только!

Ещё более крепкие выражения употребил булочник, немедля примчавшись в редакцию. От ярости у него на висках вздулись жилы, и он хлопнул кулаком по столу перед носом у редактора.

– Ты что, не понимаешь, что это преступление? – воскликнул он. – Неужели не соображаешь, что это может быть опасно для моей дочки?

Нет, редактор об этом не подумал.

– А почему опасно?

– Не строй ты из себя бóльшего дурака, чем ты есть. Дальше уж некуда! – сказал булочник, и он был несомненно прав. – Как ты не понимаешь, что человек, убивший один раз, запросто может убить ещё раз, если сочтёт это необходимым. А ты любезно сообщил ему фамилию и адрес Евы-Лотты. Надо уж было заодно и телефон дать, чтобы он заранее позвонил и назначил время.

Ева-Лотта тоже считала, что статья возмутительная, по крайней мере некоторые места в ней.

Вместе с Андерсом и Калле она сидела на чердаке и читала газету.

– «Прелестная маленькая Ева-Лотта играет сегодня среди цветов в саду своих родителей», – и как только разрешают такие глупости писать в газетах!

Калле взял у неё газету, прочёл всё от начала до конца и озабоченно покачал головой. Уж настолько-то он разбирался в этих делах, чтобы понять, каким безумием было написать такую статью. Но вслух он ничего не сказал.

Впрочем, редактор был прав, когда писал, что Ева-Лотта словно забыла о своих ужасных переживаниях. Конечно, она продолжала чувствовать себя старой, почти пятнадцатилетней, но, к счастью, Ева-Лотта обладала даром юности забывать неприятное чуть ли не на следующий день. Только по вечерам, в постели, ей иногда невольно вспоминалось то, о чём вспоминать не хотелось. Первые ночи она спала довольно беспокойно, иногда вскрикивала во сне, и маме приходилось будить её. Но днём, когда светило солнце, Ева-Лотта была спокойной и весёлой, как прежде. Её обет стать немножко более женственной и бросить войну Роз был забыт ровно через два дня. Больше она не выдержала. Она сама чувствовала, что чем неистовее будут их игры, тем скорее то, другое, померкнет в её сознании.

Полицейскую охрану с Усадьбы уже сняли. Но ещё перед этим из оцепления был вынесен Мумрик. Высокой чести забрать Мумрика удостоился дядя Бьёрк. После допроса на веранде, когда тайну существования Мумрика пришлось раскрыть, Андерс отвёл Бьёрка в сторону и спросил, не может ли он помочь им вызволить Мумрика из плена. Дядя Бьёрк охотно это сделал. Откровенно говоря, ему очень хотелось взглянуть, что это за штука такая – Мумрик.

Таким образом, Великого Мумрика под охраной полиции препроводили из неприятного убежища и вручили вождю Белых роз. Сейчас он лежал в ящике комода на чердаке, где Белые розы обычно хранили свои сокровища. Но он лежал там временно. Скоро ему предстояло переменить своё местопребывание.

Основательно поразмыслив, Андерс решил, что укрыть Мумрика возле колодца в развалинах замка вовсе не так уж здорово.

– Его бы надо спрятать в более необыкновенное место, – предложил он.

– Бедный Мумрик! – заметила Ева-Лотта. – По-моему, с него хватит необыкновенных мест.

– Да нет, в другом смысле необыкновенное, – объяснил Андерс.

Он выдвинул ящик комода и с нежностью взглянул на Мумрика, лежащего в коробке из-под сигар на ложе из розовой ваты.

– О, сколь много повидали твои мудрые очи, Великий Мумрик!.. – произнёс он. Сейчас Андерс более чем когда-либо верил в магическую силу талисмана.

– Придумал! – воскликнул Калле. – Мы его спрячем у кого-нибудь из Алых!

– Ты что? – удивилась Ева-Лотта. – Чтобы мы добровольно отдали его Алым?

– Да нет, они не будут об этом знать. А раз они не знают, значит, у них его всё равно что нету. Представляете, как они потом взбесятся, когда мы им скажем!

Андерс и Ева-Лотта нашли идею Калле гениальной. После горячего обсуждения различных возможностей условились спрятать Мумрика в комнате Сикстена, а для этого незамедлительно направиться туда и высмотреть подходящее место.

Сказано – сделано. Трое друзей мигом соскользнули вниз по верёвке, помчались к реке и переправились по досочке, которую Ева-Лотта перебросила специально для войны Роз. Здесь проходил кратчайший путь к гаражу Сикстена.

Изрядно запыхавшись, они примчались в сад почтмейстера, где Сикстен, Бенка и Йонте как раз сидели и пили морс. Андерс провозгласил радостную новость, что Ева-Лотта больше не отказывается носить оружие и война Роз, следовательно, может вспыхнуть вновь. Алые выслушали сообщение с глубочайшим удовлетворением. Решение Евы-Лотты стать более женственной сильно опечалило их всех, и им никогда ещё не было так скучно, как последние дни.

Сикстен гостеприимно пригласил врагов присесть и выпить морсу. Враги не заставили себя упрашивать, но Андерс, коварный, как змея, сказал:

– Почему бы нам не выпить морсу у тебя в комнате, Сикстен?

– Что с тобой? Или ты на солнце перегрелся? – вежливо осведомился хозяин. – Сидеть в душной комнате, когда здесь такой чистый воздух!

Пришлось пить морс на чистом воздухе.

– Можно посмотреть твоё духовое ружьё? – спросил Калле немного погодя.

Духовое ружьё было самым драгоценным сокровищем Сикстена. Оно висело на стене в его комнате, и счастливый обладатель так любил его показывать, что давно уже всем надоел. А Калле это несчастное Сикстеново ружьё прямо осточертело. Но сейчас ведь речь шла о тайном замысле Белых роз!

Сикстен просиял:

– Хочешь посмотреть ружьё? Одну минуту!

Он сбегал в гараж и принёс ружьё.

– Что это? – протянул Калле разочарованно. – Ты его теперь в гараже держишь?

– Ага! Понимаешь, там оно всегда под рукой, – объяснил Сикстен и принялся демонстрировать своё сокровище.

Андерс с Евой-Лоттой так хохотали, что захлебнулись, и морс попал им не в то горло.

Ева-Лотта поняла, что, если они вообще собираются сегодня проникнуть в комнату к Сикстену, без женской хитрости не обойтись. Она подняла глаза к окну Сикстена и с невинным видом произнесла:

– У тебя в комнате, должно быть, хороший вид из окна, а?

– Да, уж будь спокойна, видок что надо.

– Ну конечно. Если бы вон те деревья были пониже, ты бы, наверное, даже водонапорную башню видел.

– А её и так видно! – сказал Сикстен.

– Факт, видно, – вставил Бенка, как всегда верный своему предводителю.

– Так уж и видно! Ни за что не поверю! – с вызовом возразила Ева-Лотта.

– Враньё! – решительно подхватили Андерс и Калле. – Никакой башни оттуда не видно.

– Чем зря трепаться, пошли ко мне, я вам покажу такую башню, что вы ахнете!

И вся компания во главе с Сикстеном направилась в дом.

На полу в прохладных сенях лежала шотландская овчарка. Увидев ребят, пёс вскочил и залаял.

– Тише, Беппо, – успокоил его Сикстен. – Это просто трое слабоумных, которые хотят посмотреть из моего окна на водонапорную башню.

Они поднялись в комнату, и хозяин, торжествуя, подвёл их к окну.

– Вот! – воскликнул он гордо. – По-моему, это называется водонапорной башней, хотя, конечно, на вашем языке это может быть колокольня или что-нибудь другое.

– Что, съели? – торжествовал Йонте.

– Вот как! – заметила Ева-Лотта, насмешливо улыбаясь. – Значит, видно, говоришь? А ты и рад, да?

– Ты чего это? – разозлился Сикстен.

– Да ничего. Шутка ли, всю башню видно! – сказала Ева-Лотта и ехидно засмеялась.

Андерса и Калле меньше всего интересовал вид из окна Сикстена. Они стреляли глазами по всей комнате, усердно высматривая подходящее местечко для Мумрика.

– Ничего у тебя комнатка, – говорили они Сикстену, словно не бывали здесь сотни раз раньше.

Они шныряли вдоль стен, ощупывали постель Сикстена и, словно невзначай, выдвигали ящики его письменного стола.

Ева-Лотта всячески старалась задержать Алых у окна. Она перечисляла и показывала всё, что только можно было увидеть оттуда, а увидеть можно было немало.

На комоде стоял глобус. Андерса и Калле осенило одновременно. Ну конечно же – глобус! Они переглянулись и утвердительно кивнули друг другу.

Друзья знали, что глобус развинчивается на две половинки. Сикстен иногда разбирал его от нечего делать, и поэтому глобус был немножко потёрт вокруг экватора, судя по нему, большая часть Экваториальной Африки оставалась ещё неисследованной, столько белых пятен было на карте.

Конечно, они рисковали. Ведь Сикстен мог вдруг развинтить глобус и наткнуться на Мумрика! Андерс и Калле отлично это понимали, но что за война без риска?

– По-моему, мы уже всё посмотрели, – многозначительно сказал Андерс Еве-Лотте, и она с облегчением покинула свой пост у окна.

– Да, спасибо, всё, что нам нужно, мы уже посмотрели, – подтвердил Калле, удовлетворённо ухмыляясь. – Пошли!

– Гог-дод-е? – нетерпеливо спросила Ева-Лотта.

– Гог-лол-о-боб-у-сос, – ответил Калле.

– Зоз-дод-о-рор-о-вов-о, – просияла Ева-Лотта.

Сикстен свирепо уставился на них, когда они принялись «гогокать», но ограничился тем, что вежливо заметил:

– Заходите, если захочется ещё башню посмотреть.

– Да, милости просим, – поддержал Йонте, и его карие глаза взглянули на них насмешливо и надменно.

– Подлые псы! – заключил Бенка.

Белые розы зашагали к двери. Она открылась с жалобным скрипом.

– «А дверь у тебя скрипит, и это не так уже плохо…» – пропел Андерс. – Почему бы тебе её не смазать, а?

– А почему бы тебе не заткнуться, а? – ответил Сикстен.

Белые розы вернулись к себе в штаб. Место было выбрано, оставалось только решить, когда и как туда попадёт Мумрик.

– В полночь, при свете полной луны, – произнёс Андерс самым что ни на есть мрачным и глухим голосом. – Великий Мумрик будет препровождён в свои новые покои. И совершить это суждено мне!

Ева-Лотта и Калле одобрительно кивнули. Пробраться к Сикстену в комнату, когда он сам там спит, – это же лишнее очко в их пользу!

– Недурно придумано, – сказала Ева-Лотта и пустила по кругу большую коробку шоколадных конфет, которую вынула из ящика комода.

Последнее время она буквально купалась в лакомствах – так много ей их присылали. Как совершенно правильно писал редактор в своей статье: «В эти дни маленькая Ева-Лотта стала очень популярной. Со всех концов от знакомых и незнакомых получает она подарки – свидетельство искреннего расположения. Наш любезный почтальон Петерсон приносит ей леденцы и шоколад, игрушки и книжки. Многочисленные друзья стремятся выразить своё участие девочке, которая нежданно-негаданно оказалась замешанной в столь мрачную трагедию».

– А что ты будешь делать, если Сикстен вдруг проснётся? – спросил Калле.

Андерс ответил невозмутимо:

– Скажу, что пришёл спеть ему колыбельную и посмотреть, не сбросил ли он во сне одеяло.

Калле рассмеялся.

– Послушай, популярная Ева-Лотточка, дай-ка мне ещё шоколадку, ты станешь тогда популярнее по крайней мере вдвое.

До самого вечера сидели они на захламлённом, но уютном чердаке, поглощая конфеты и строя планы. Друзья предвкушали торжество над Алыми. Что за чудесная вещь всё-таки война Роз! Наконец они покинули штаб. Надо было «проверить обстановку», как выражался Андерс. Вдруг подвернётся что-нибудь подходящее. На худой конец, всегда можно спровоцировать небольшую стычку с Алыми. Они спустились вниз по верёвке, и Ева-Лотта рассеянно произнесла:

– Так-так, весёлые детские забавы, невинные детск… – Внезапно она умолкла и побледнела. Потом всхлипнула и стремительно побежала прочь. В тот день Ева-Лотта больше не играла.

11

– Я сделаю это сегодня ночью, – сказал Андерс два дня спустя.

Переселение Великого Мумрика в глобус к Сикстену по разным причинам сразу осуществить не удалось. Во-первых, они дожидались полнолуния. Полнолуние было необходимо: при свете полной луны всё кажется волшебным и увлекательным, а кроме того, даже в комнате можно обойтись без фонарика или лампы. Во-вторых, последнее время у почтмейстера гостили две молодые тётки Сикстена.

– А в дом, где полным-полно тётушек, нечего и соваться, – заявил Андерс, когда Калле спросил его, будет он наконец что-нибудь делать или нет. – Понимаешь, чем больше людей в доме, тем больше риска, что кто-нибудь проснётся и испортит всё дело.

– Да, тётки иногда ужасно чутко спят, – согласился Калле.

И поэтому Сикстена, к его удивлению, то и дело спрашивали, как поживают его тётушки и долго ли ещё они будут гостить. В конце концов ему это надоело.

– Да что вы привязались ко мне с этими тётками? – воскликнул он, когда Андерс в сотый раз заговорил об этом. – Мешают они тебе, что ли?

– Что ты, конечно нет! – кротко ответил Андерс.

– То-то же… Они, наверное, в понедельник уедут. А вообще-то жалко, они мне нравятся, особенно тётя Ада. И пока они сидят у нас дома и не бегают как чумовые по всему городу, они, по-моему, никому не мешают.

После такой отповеди Андерс больше не решался спрашивать: это могло показаться подозрительным.

Но вот наступил понедельник. Андерс сам видел, как жена почтмейстера провожала своих сестёр к утреннему поезду, и этой ночью должно быть полнолуние.

– Сегодня ночью! – сказал Андерс решительно.

Ребята сидели в беседке в саду булочника и ели свежие булки, которые Ева-Лотта выпросила у своего слабохарактерного папы.

Только что мимо прошли Алые. Они направлялись к своему новому штабу в Усадьбе. Полицейские ушли, и в Прериях царила такая тишина, словно их безмятежный покой никогда не нарушался ничем, кроме войны Алой и Белой розы. Усадьба была слишком удобным убежищем, чтобы отказаться от неё, и Алые розы постарались забыть о том, что случилось тогда поблизости.

– Хотите, чтобы вас поколотили, приходите к Усадьбе! – крикнул Сикстен, проходя мимо сада булочника.

Ева-Лотта вздрогнула. В Усадьбу она не пойдёт ни за что на свете!

– Ой, до чего же я сыт! – вздохнул Калле, когда Алые розы скрылись, а он поглотил шестую булку.

– Ты-то что! Вот я сыт – это да! – возразил Андерс, хлопнув себя по животу. – Но это здорово, а то у нас дома опять варёная треска на обед.

– От рыбы шибко умнеют, – напомнила Ева-Лотта. – Тебе бы нужно есть побольше варёной трески, Андерс.

– Ну вот ещё! Сначала я хочу узнать, насколько я поумнею и сколько рыбы должен съесть.

– Так ведь это зависит и от того ещё, сколько ума было у человека раньше, – вмешался Калле. – Тебе, например, вполне достаточно съедать в неделю одного кита средней упитанности.

После того как Калле, спасаясь от Андерса, три раза обежал вокруг беседки и мир между ними был восстановлен, Ева-Лотта сказала:

– Интересно, какие подарки сегодня в почтовом ящике? За последнее время я получила всего три кило шоколаду! Не понимаю, и о чём только люди думают! Придётся позвонить на почту и пожаловаться.

– Больше ни слова про шоколад, – сказал Андерс с отвращением.

И Калле его поддержал.

До сих пор они храбро справлялись с лавиной сластей, которая обрушилась на Еву-Лотту, но теперь не могли больше съесть ни кусочка.

А Ева-Лотта уже возвращалась от калитки, где висел почтовый ящик, с плотным конвертом в руках. Она разорвала конверт – ну, конечно, опять шоколадная плитка! Огромная чудесная плитка молочного шоколада. Калле и Андерс смотрели на него, как на касторку.

– Тьфу! – в один голос отреагировали они.

– Как не стыдно! – возмутилась Ева-Лотта. – Ведь могут настать дни, когда вы будете рады даже паршивым леденцам!

Она разломила плитку пополам и заставила каждого взять свою долю. Друзья уступили – без всякого восторга, просто чтобы не обижать Еву-Лотту, – и равнодушно сунули шоколад в свои и без того переполненные карманы.

– Вот это правильно – приберегите на чёрный день, – сказала Ева-Лотта.

Она сделала из конверта мячик и бросила его через забор на улицу.

– Вот что, будем кататься на велосипеде и купаться. Сегодня, пожалуй, больше ничего не придумаешь, – предложил Калле.

– Ты прав, как всегда, – согласился Андерс. – Давайте заключим перемирие до вечера, но уж тогда…

Когда через минуту пришёл Бенка, чтобы подобающими случаю оскорблениями разжечь воинственный дух Белых роз, беседка была уже пуста. Только маленькая трясогузка сидела на качелях и клевала крошки.

…Наступила полночь, взошла луна. Калле и Ева-Лотта спокойно спали. А вот Андерс не спал. Вернее, он лёг в обычное время и старался храпеть самым замысловатым образом, чтобы родители думали, что он спит. Но это привело лишь к тому, что мать встала и с беспокойством спросила:

– Что с тобой, сынок, ты нездоров?

– Да нет, – сказал Андерс и уже не храпел так устрашающе.

Наконец по тихому посапыванию сестрёнок и братишек и ровному дыханию родителей он понял, что все уснули. Андерс осторожно выскользнул в кухню, где на стуле лежала его одежда, и быстро сбросил ночную рубашку, оголив своё худенькое, костлявое тело. Он настороженно прислушался. Всё спокойно… Тогда он быстро надел штаны и рубашку и неслышно спустился по лестнице. Сбегать на чердак булочной и взять Мумрика было делом нескольких минут.

– О Великий Мумрик, – прошептал Андерс, – охрани нас своею могучею дланью! А то нам обоим крышка.

В одной рубашке Андерс слегка дрожал от ночной прохлады. Кроме того, он немного побаивался: не так уж часто приходилось ему ходить посреди ночи по улицам, когда кругом всё спит.

Крепко зажав в руке Мумрика, Андерс побежал через мостик Евы-Лотты. Деревья на берегу казались совсем чёрными, а вода в речке в лунном свете ярко блестела.

– Скоро мы будем у цели, – шепнул он Мумрику, будто тот мог волноваться.

Да, вскоре они действительно достигли цели. Вот уже показался дом почтмейстера – тёмный и притихший. Всё кругом было спокойно, только трещали сверчки.

Андерс предполагал, что хоть одно окно в доме останется открытым. Он не ошибся. Кухонное окно было распахнуто настежь. Для такого ловкого физкультурника, как Андерс, забраться на подоконник и проскользнуть в кухню было пустячным делом. А чтобы высвободить руки, он сунул Мумрика в карман. Конечно, Великому Мумрику не подобало находиться в таком месте, но что поделаешь!

– Прости, о Великий Мумрик! – сказал Андерс.

Он пошевелил пальцами в кармане и нащупал что-то липкое. Так это же шоколад! Андерс обрадовался. Сейчас он не был так привередлив, как утром. Эх и вкусно будет съесть это клейкое месиво! Но прежде всего он должен сделать то, для чего сюда пришёл. Андерс переложил Мумрика в другой карман, начисто облизал пальцы и решительно полез на подоконник.

Приглушённое рычание напугало его чуть ли не до потери сознания. Беппо! Он совсем забыл про Беппо! Забыл, что это окно оставляют открытым специально для пса, чтобы он мог выйти ночью, если ему понадобится.

– Беппо, – умоляюще прошептал Андерс, – это же я!

Беппо сразу узнал одного из тех весёлых мальчишек, которых хозяин часто приводил с собой, и рычание его перешло в восторженный лай.

– Миленький, хорошенький Беппо, пожалуйста, помолчи, – молил его Андерс.

Но Беппо считал, что если уж ты радуешься, то должен это продемонстрировать, то есть лаять и вилять хвостом, и он усердно делал и то и другое.

В отчаянии Андерс вытащил шоколад и сунул его Беппо.

– На, только молчи! – шепнул он.

Беппо принюхался. Он счёл, что приветственные излияния длились ровно столько, сколько требовали честь и достоинство дома, и потому перестал лаять и улёгся с довольным видом, чтобы насладиться чудесным клейким лакомством, которое преподнёс ему гость, – очевидно, в благодарность за радушный приём.

Андерс облегчённо вздохнул и тихонечко приоткрыл дверь в переднюю. Там начиналась лестница на второй этаж. Теперь оставалось только…

В этот момент наверху раздались шаги. Кто-то спускался, тяжело ступая по лестнице. Это был сам почтмейстер, в широкой ночной рубахе до пят! Его разбудил лай Беппо, и он пошёл проверить, в чём дело.

Андерс окаменел. Однако он тут же опомнился и нырнул за пальто, которые висели в углу передней.

«Если я не рехнусь после всего этого, значит, я настоящий герой!» – сказал он сам себе.

Только сейчас до него дошло, что семье почтмейстера, может быть, вовсе не нравится, когда к ним по ночам лазят в окна. Для Сикстена это будет в порядке вещей, он ко всему привык в войне Роз, а вот почтмейстер – другое дело.

Андерс даже задрожал при мысли о том, что с ним сделают, если обнаружат.

– Только бы не заметил, только бы не заметил! – шептал он, зажмурившись, когда почтмейстер, сердито ворча, прошёл совсем рядом.

Почтмейстер открыл дверь в кухню. Беппо, освещённый луной, лежал и смотрел на него.

– Мальчик, – сказал почтмейстер, – ты что это разлаялся?

Беппо не ответил. Он осторожно прикрыл лапой вкусное липкое угощение. Дело в том, что отец его хозяина вёл себя довольно странно. Не далее как вчера он забрал чу́дную мозговую кость, которой Беппо как раз собирался полакомиться, уютно расположившись на ковре в гостиной. Кто его знает, как он отнесётся к этой вкусной штуке. На всякий случай Беппо зевнул и огляделся с самым независимым видом. Почтмейстер успокоился, но всё же выглянул в окно для порядка.

– Есть здесь кто-нибудь? – негромко крикнул он.

Ему ответил лишь ночной ветерок. Конечно же он не мог слышать, как Андерс бормотал в своём углу:

– Нет, нет, никого там нет. Уверяю вас – ни души!

Андерс долго оставался в своём убежище. Лучше не шевелиться, решил он, пока не убедится, что почтмейстер опять уснул! Ждать было невыносимо скучно. Ему уже стало казаться, что лучшие годы своей юности он провёл, завернувшись в эти шерстяные пальто, от которых так щекотало в носу. Ждать – что могло быть хуже для такого деятельного человека, как Андерс! Наконец он не выдержал – вышел из своего угла и начал осторожно подниматься по лестнице. Каждую минуту он останавливался, прислушиваясь, но кругом царила полная тишина…

– Порядок! – с присущим ему оптимизмом заключил Андерс.

Но как ещё поведёт себя скрипучая дверь в комнате Сикстена? Он взялся за ручку, осторожно потянул… Вот здорово – дверь ничуточки не скрипела! Она открылась совсем беззвучно и легко. Видно, её только что смазали.

Андерс усмехнулся. Сикстен смазал дверь себе же на погибель. До чего милосердные враги! Только им намекнёшь на какое-нибудь неудобство, как они сломя голову кидаются тебе помочь, чтобы их же самих было легче оставить в дураках.

«Спасибо, милый Сикстен», – подумал Андерс и взглянул на постель, где спал этот несчастный. Он и не подозревал, что Великий Мумрик сегодня ночью поселится в его доме.

Глобус стоял на комоде, ярко освещённый луной. Ловкие руки Андерса быстро развинтили его. Великолепное убежище для Мумрика! Он вынул талисман из кармана штанов и поместил его в новое обиталище.

– О Великий Мумрик! – сказал Андерс, когда всё было готово. – Совсем недолго придётся тебе побыть среди язычников, не знающих закона! Белая роза скоро вновь вернёт тебя в лоно христиан и порядочных людей.

На комоде около глобуса лежали ножницы. Андерс заметил их, и его вдруг осенило: в старину, когда лазутчик пробирался в стан спящего врага, он обычно отрезал кусочек вражеского плаща, – по крайней мере, так было написано в книжках. Этот трофей служил неопровержимым доказательством того, что враг был у тебя в руках, но твоё благородное сердце не позволило тебе причинить ему зло. А на следующий день ты мог прийти, помахать лоскутом перед носом у врага и воскликнуть: «Падай ниц и благодари меня за то, что я даровал тебе жизнь, слизняк!»

Именно это и собирался сделать Андерс. Правда, у Сикстена не было плаща, зато был отличный рыжий чуб. Прядку из этого чуба Андерс намеревался захватить как трофей. Наступит день, когда Мумрик будет надёжно спрятан в другом месте. Вот тогда Алым придётся испить чашу позора до дна! Они услышат горькую правду о Мумрике в глобусе! И увидят клок волос, который вождь Белых роз срезал с черепа вождя Алых роз в полночь при свете полной луны.

Правда, луна вовсе не освещала Сикстена – кровать стояла в тени, у самой стены, – но это не смутило Андерса. Держа ножницы в одной руке, другой он пытался нащупать чуб Сикстена.

Вождь Алых был беззащитен. Вот его голова покоится на подушке! Андерс осторожно, но крепко ухватил прядь волос и чикнул ножницами.

И вдруг тишину ночи прорезал громкий крик. Но что это? Вместо грубоватого ломающегося мальчишеского голоса Андерс услышал пронзительный женский визг! Кровь застыла в его жилах, и он ощутил леденящий ужас. Андерс опрометью бросился к двери.

Верхом на перилах он соскользнул вниз, затем толкнул кухонную дверь, в два прыжка достиг окна и выпрыгнул с такой быстротой, словно за ним гналась целая стая злых собак. Он нёсся так до самого моста, наконец остановился, чтобы немного перевести дух. Локон он всё ещё держал в кулаке – не решился выбросить по дороге.

Андерс стоял, тяжело дыша, и с отвращением глядел на злополучный клок волос. Белокурый локон, несомненно, принадлежал какой-нибудь из тётушек, одному Богу известно какой. Очевидно, утренним поездом уехала только одна из них, но кто же мог это знать! Ну разве он был не прав, когда говорил, что соваться в дом, где полным-полно тётушек, опасно для жизни? Какой позор, какой ужасный позор! Охотиться за скальпом предводителя Алых роз и возвратиться с локоном белобрысой тётки! Такого унижения Андерс в своей жизни ещё ни разу не испытывал. Нет, он не расскажет об этом ни одному человеку на земле! Это будет страшной тайной всей его жизни, и он унесёт её с собой в могилу.

А теперь – избавиться от локона, и как можно скорее! Андерс протянул руку через перила моста и разжал пальцы. Чёрная вода тихо приняла странный дар, спокойно журча под мостом, словно ничего особенного не произошло.

А в доме почтмейстера поднялся страшный переполох. Почтмейстер и его жена, перепуганные, прибежали к тёте Аде. Даже Сикстен примчался из своего чулана на чердаке, куда его выселили на время пребывания родственников.

Почтмейстер допытывался, почему, ради всего святого, тётя Ада вдруг так дико закричала среди ночи. «Потому что здесь был вор», – утверждала тётя Ада. Почтмейстер зажёг свет во всём доме, обследовал все углы, но никаких воров не обнаружил. Столовое серебро было на месте. Не было только Беппо, но он, наверное, вышел, по обыкновению, в сад. Как тётя Ада не понимает: будь это действительно вор, Беппо залаял бы и поднял всех на ноги. Ей просто приснился дурной сон, вот и всё. Они постарались успокоить её и посоветовали попытаться уснуть.

Но, оставшись одна, тётя Ада уснуть не могла. Она была слишком взволнованна. Что бы там ни говорили, а она-то твёрдо знала, что в комнате кто-то побывал. Тётя Ада закурила сигарету, немного успокоилась, потом достала зеркальце, чтобы посмотреть, не оставило ли пережитое потрясение следов на её красивом лице.

И тут она увидела – следы остались, и какие! Теперь у неё была новая причёска! Большая прядь волос была отрезана, и, откуда ни возьмись, появилась маленькая пикантная чёлочка.

Поражённая, смотрела тётя Ада на своё отражение, и постепенно лицо её озарилось улыбкой. Какой-то безумец вломился в дом ночью только для того, чтобы срезать локон её волос!

Мужчины и раньше совершали безумства ради тёти Ады, она к этому привыкла, но этот, кажется, превзошёл все ожидания. Она немножко поломала голову над тем, кто же был её незадачливый поклонник. Увы, это так и осталось для неё загадкой. Однако кто бы он ни был, тётя Ада решила его простить. Нет, она его не выдаст! Пусть думают, что ей всё приснилось.

Тётя Ада вздохнула и легла. А утром надо будет пойти к парикмахеру и подровнять чёлку… Чуть-чуть.

12

Калле и Ева-Лотта с самого утра с нетерпением ждали Андерса в саду булочника, чтобы выслушать его отчёт о ночных событиях. Но время шло, а Андерс всё не показывался.

– Странно, – сказал Калле. – Неужели его опять взяли в плен?

Они совсем было собрались идти разыскивать Андерса, когда он наконец появился. Он не бежал, как обычно, а медленно шёл, и физиономия у него была необычайно бледная.

– Как ты ужасно выглядишь! – забеспокоилась Ева-Лотта. – Может, ты «жертва жары», как пишут в газетах?

– Я жертва варёной трески, – ответил Андерс. – Не переношу рыбы, сколько раз маме говорил. И вот вам доказательство.

– Какое? – спросил Калле.

– Да тошнило всю ночь. Я то и дело вскакивал и ложился, вскакивал и опять ложился.

– А Мумрик? Так и остался в комоде?

– Ты что! С этим я, конечно, раньше справился. Уж что я должен сделать, я сделаю, хоть на меня чума напади. Великий Мумрик в глобусе!

У Калле и Евы-Лотты заблестели глаза.

– Здóрово! – воскликнул Калле. – Расскажи! Сикстен не проснулся?

Они уселись втроём на мостик Евы-Лотты. Здесь, на речке, было прохладно – ольха давала приятную тень. Ребята болтали ногами в тёплой воде. Андерс сообщил, что это действует успокаивающе на треску у него в животе.

– Я вот думаю, – заметил он, – может, это не только из-за трески, может, это нервы тоже. Ведь я сегодня был в доме ужасов.

– Выкладывай всё по порядку, – сказала Ева-Лотта.

И Андерс начал сначала. Он обрисовал очень драматично свою встречу с Беппо и то, как он заставил пса замолчать. Калле и Ева-Лотта то ужасались, то восторгались. Они были идеальными слушателями, и Андерс просто наслаждался, рассказывая.

– Понимаете, если бы я не дал Беппо шоколаду, я бы пропал, – говорил он.

Затем Андерс описал ещё более страшную встречу с почтмейстером.

– А ты бы и ему шоколаду сунул, – вставил Калле.

– Да я ж его весь Беппо отдал.

– Ну а потом? – спросила Ева-Лотта.

Андерс рассказал, что было потом. Он рассказал всё: и про дверь Сикстена, которая даже не скрипнула, про тётку Сикстена, которая, наоборот, очень даже скрипела, и про то, как кровь застыла у него в жилах, когда она завопила, и как ему пришлось поспешно бежать. Единственное, о чём Андерс не упомянул, это о тёткином локоне, который он утопил в реке.

Похождения Андерса захватили Калле и Еву-Лотту сильнее любой приключенческой повести, и они снова и снова заставляли его повторять все подробности.

– Вот это ночь! – с завистью воскликнула Ева-Лотта, когда Андерс наконец закончил.

– Так немудрено и состариться раньше времени, – отозвался Андерс. – Ладно, главное, что Мумрик на месте.

Калле усиленно забил ногами по воде.

– Мумрик в глобусе! Попробуйте-ка придумать что-нибудь подобное!

Но ни Андерс, ни Ева-Лотта ничего подобного придумать не могли. Они пришли в ещё больший восторг, увидев идущих вдоль берега Сикстена, Бенку и Йонте.

– Глядите, какие красивые Белые розы растут вон на той ветке! – сказал Сикстен, когда его отряд подошёл к мостику.

Бенка хотел воспользоваться случаем и столкнуть все три Белые розы в речку, но Сикстен остановил его. Алые пришли сюда не драться, они пришли жаловаться.

По законам войны Алой и Белой розы, тот, кто в данный момент владел Мумриком, был обязан хотя бы отдалённо намекнуть, где его искать. Подсказать лишь чуть-чуть, самую капельку. А разве Белые розы это сделали? Нет! Правда, их вождь, когда его как следует пощекотали, брякнул что-то насчёт тропинки позади Усадьбы. Алые для пущей верности вчера ещё раз облазили всё вокруг и окончательно уверились, что Белые розы перенесли Мумрика в другое место. И вот сейчас они вежливо, но настойчиво требовали необходимых сведений.

Андерс спрыгнул в воду. Она доходила ему только до колен. Он стоял, расставив ноги, упершись руками в бока и весело сверкая тёмными глазами.

– Пожалуй, мы вам подскажем, – сказал он. – Ищите в недрах земли!

– Благодарю вас, вы очень любезны, – ответил Сикстен. – Где прикажете начать, здесь или на Северном полюсе?

– Отличный намёк! – подхватил Йонте. – Вот увидите, наши внуки найдут Мумрика прежде, чем сойдут в могилу.

– С такими вот мозолями на руках! – добавил Бенка.

– А вы лучше пораскиньте мозгами, если они у вас есть, Аленькие розочки! – возразил Андерс и провозгласил с театральным жестом: – Если вождь Алых пойдёт к себе домой и исследует недра земли, он найдёт то, что ищет!

Калле и Ева-Лотта, прыснув, изо всех сил заколотили ногами по воде.

– Вот именно, ищите в недрах земли, – подтвердили они с загадочным видом.

– Подлые псы! – сказал Сикстен.

После чего Алые пошли домой и развернули обширные земляные работы в саду почтмейстера. Весь день они рыли и копали во всех местах, которые казались им хоть немного подозрительными. Наконец пришёл почтмейстер и спросил, так уж ли это необходимо – портить именно его газоны или ребята могут доставить ему удовольствие и разорят чей-нибудь другой сад.

– Кстати, Сикстен, ты бы поискал Беппо, – добавил он.

– Разве он ещё не пришёл? – Сикстен даже перестал копать. – Где же он может быть?

– Вот я и говорю, что тебе надо пойти поискать его.

Сикстен вскочил.

– Пойдёте со мной? – спросил он Бенку и Йонте.

Конечно, Бенка и Йонте пошли с ним. Но не только они хотели помочь ему в розысках Беппо. Андерс, Калле и Ева-Лотта, которые уже целый час лежали в кустах, любуясь усердием Алых, вылезли и предложили им свою помощь. Сикстен с благодарностью принял их предложение. В трудную минуту Розы забывали о вражде.

В самом сердечном согласии вся компания двинулась на поиски пса.

– Он никогда не уходил надолго, – заметил Сикстен озабоченно. – Ну, может быть, часа на два, не больше. А вчера ушёл часов в одиннадцать, и с тех пор его нет.

– Нет, в двенадцать. Ведь… – Андерс осёкся и залился краской.

– Ну да, с двенадцати, – ответил Сикстен рассеянно.

Но вдруг он подозрительно взглянул на Андерса.

– Постой, а ты откуда знаешь?

– А я, понимаешь, вроде ясновидца, – вывернулся Андерс.

Он надеялся, что Сикстен не будет вдаваться в подробности. Не мог же он сказать, что когда пришёл с Мумриком около полуночи, то видел Беппо в кухне, а когда через час удирал через окно, Беппо на месте уже не было.

– Вот как! Выходит, нам повезло – нам как раз нужен ясновидец, – сказал Сикстен. – Не можешь ли ты посмотреть, где сейчас Беппо?

Но Андерс ответил, что может предсказать только время, а не место.

– Когда же мы найдём Беппо? – пожелал узнать Сикстен.

– Примерно через час, – совершенно уверенно заявил Андерс.

Но на этот раз ясновидец ошибся. Найти Беппо оказалось не так-то просто.

Они искали везде. Они прочесали весь город. Они обошли всех собак, к которым обычно ходил в гости Беппо. Они спрашивали всех встречных. Но никто не видел Беппо. Он исчез.

Сикстен совсем приуныл. Он шёл и чуть не плакал от волнения, но ни за что на свете не показал бы этого. Он только ужасно часто сморкался.

– С ним что-то случилось, – повторял Сикстен время от времени. – Он раньше никогда не пропадал.

Ребята старались его успокоить.

– Да что ты, ничего с ним не случилось, – говорили они.

Но они не так твёрдо были в этом уверены, как хотели показать.

Они долго шли молча.

– Он был такой славный пёс! – сказал наконец Сикстен дрожащим голосом. – Всё-всё понимал, что ему говорили!

Пришлось опять высморкаться.

– Да перестань ты так говорить! – попросила Ева-Лотта. – Можно подумать, что он умер.

Сикстен ничего не ответил, только шмыгнул носом.

– Он всегда так преданно смотрел! – произнёс Калле и поспешил добавить: – То есть я хочу сказать, он всегда так преданно смотрит.

Опять все долго молчали. Когда молчать стало невмоготу, Йонте сказал:

– Да, собаки очень славные животные.

Они уже возвращались домой. Продолжать поиски не имело смысла. Сикстен шёл на полметра впереди всех и толкал ногой камешек. Ребята прекрасно понимали, как ему тяжело.

– Слушай, Сикстен, а вдруг Беппо вернулся домой, пока мы тут ходили и искали его! – воскликнула с надеждой Ева-Лотта.

Сикстен остановился посреди дороги.

– Если Беппо вернулся, – торжественно произнёс он, – я исправлюсь. О, до чего же хорошим я стану! Буду мыть уши каждый день и…

И он побежал, подгоняемый вновь пробудившейся надеждой. Ребята бежали за ним. Как они все хотели, чтобы Беппо с весёлым лаем встретил их у калитки!

Но Беппо не было. Щедрое обещание Сикстена ежедневно мыть уши не произвело никакого впечатления на силы, управляющие собачьими жизнями и поступками. И уже без всякой надежды Сикстен спросил у мамы, стоящей на веранде:

– Беппо не вернулся?

Мама покачала головой.

Сикстен молча отошёл в сторону и сел на траву. Друзья нерешительно окружили его, силясь найти слова для утешения, но слова почему-то не находились.

– Я взял его совсем маленьким щеночком, – сказал Сикстен дрожащим голосом.

Они же должны понимать, что если у тебя была собака, которую ты взял ещё маленьким щенком, то имеешь право ходить с красными глазами, когда эта собака вдруг пропала.

– Знаете, что он однажды сделал? – продолжал Сикстен, словно для того, чтобы помучить себя. – Когда я возвращался домой из больницы – мне там аппендицит вырезали, – Беппо встречал меня у калитки. Он был так рад, что повалил меня на землю, у меня даже все швы разошлись.

Все очень растрогались. Действительно, разве мог пёс лучше доказать свою преданность хозяину, чем опрокинув его на землю, да так, что у него швы разошлись!

– Да, собаки славные животные, – подтвердил Йонте ещё раз.

– Особенно Беппо, – сказал Сикстен и высморкался.

Калле впоследствии так и не мог понять, что же заставило его заглянуть в дровяной сарай почтмейстера. «Собственно говоря, это было бессмысленно», – думал он. Ведь если бы Беппо заперли там случайно, пёс лаял бы до тех пор, пока кто-нибудь не пришёл и не открыл дверь.

И хотя заглядывать в сарай было абсолютно бессмысленно, Калле всё же сделал это. Он открыл дверь настежь, чтобы дать доступ свету, и в самом дальнем углу увидел Беппо. Пёс лежал совсем тихо, и в первый миг Калле подумал с отчаянием, что тот мёртв. Но, подойдя поближе, Калле заметил, как Беппо с трудом приподнял голову и тихо заскулил. Тогда Калле выскочил из сарая и что было мочи закричал:

– Сикстен! Сикстен! Он здесь, в сарае!

– Беппо! Мой бедный, маленький Беппо! – говорил Сикстен дрожащим голосом.

Он стоял на коленях возле собаки, и Беппо смотрел на своего хозяина, словно спрашивая, почему тот так долго не приходил. Он ведь лежит здесь ужасно давно, ему было так плохо, что он не мог даже лаять! Пёс словно пытался обо всём поведать своему хозяину, и голос его звучал необычайно жалобно.

– Послушайте, он же плачет! – сказала Ева-Лотта и сама заплакала.

Да, несомненно, Беппо тяжело заболел. Он настолько ослаб, что совсем не мог двигаться. Он только тихонько лизал руку Сикстена, благодаря за то, что его больше не оставляют одного такого больного.

– Я сейчас же бегу за ветеринаром, – сказал Сикстен.

Но едва он поднялся, как Беппо отчаянно заскулил.

– Он боится, что ты оставишь его, – понял Калле. – Я сам сбегаю.

– Скажи, чтоб он поторопился. И объясни, что пёс съел крысиный яд.

– Откуда ты знаешь? – удивился Бенка.

– Знаю, – сказал Сикстен. – Это видно. Все эти проклятые бойни! Раскидывают везде отраву, чтобы уморить своих крыс. Беппо туда ходит иногда за костями.

– А может Беппо… может собака умереть от этого? – спросил Андерс, широко открыв глаза от ужаса.

– Замолчи! – рассердился Сикстен. – Только не Беппо! Беппо не умрёт! Ведь я взял его совсем маленьким щеночком. Эх, Беппо, и зачем ты съел этот крысиный яд?

Беппо преданно лизнул его руку и ничего не ответил.

13

Калле спал беспокойно. Ему снилось, что он опять пошёл искать Беппо. Он бродил один по бесконечно длинным пустынным дорогам, которые терялись в пугающем мраке. Калле надеялся встретить кого-нибудь и спросить про Беппо, но никто не показывался. Во всём мире было безлюдно и темно. И вдруг всё переменилось. Он искал уже не Беппо, а что-то другое. Что-то гораздо более важное, только он никак не мог вспомнить, что именно. Калле чувствовал, что непременно должен вспомнить, словно от этого зависела его жизнь. Где-то там, в темноте, таился ответ, но он не мог его найти. И Калле до того измучился, что даже проснулся.

Слава богу, это был только сон! Калле взглянул на часы. Всего лишь пять! Надо попытаться опять заснуть. Он зарылся носом в подушку, но странный сон не давал ему покоя. Даже проснувшись, Калле чувствовал, что должен что-то вспомнить. Это «что-то» сидело где-то глубоко в мозгу и ждало, когда его выпустят. Какая-то маленькая клеточка там, в глубине, знала, в чём дело. Калле озабоченно скрёб себе затылок и сердито бормотал:

– Ну, давай же!

Но ничего не получалось, и Калле устал. Теперь он хотел спать и почувствовал, как им овладевает приятная дремота, означавшая, что сон близок.

И вдруг, когда он уже наполовину спал, маленькая клеточка в мозгу выпустила то, что держала. Это была всего одна фраза, произнесённая голосом Андерса:

«Если бы я не дал Беппо шоколаду, я бы пропал».

Калле подскочил и сел в постели. Куда только сон девался!

– Если бы я не дал Беппо шоколаду, я бы пропал, – повторил он медленно.

Что ж тут особенного? Почему ему так нужно было вспомнить именно эту фразу?

Да потому что… потому что… есть такая страшная возможность, что и…

Зайдя настолько далеко в своих размышлениях, Калле улёгся и с головой укрылся одеялом.

«Калле Блюмквист, – предостерегающе сказал он себе, – не принимайся опять за старое! Не фантазируй, пожалуйста. Ведь мы, кажется, договорились: с этими глупостями покончено. Ты должен уснуть. Должен!»

«Я жертва варёной трески».

Опять голос Андерса. Как назло, не даёт спать, да и только. И чего это он притащился и трещит без умолку? Лежал бы дома и болтал сам с собой, если уж его так распирает.

Увы, ничего не помогало. Страшные мысли рвались наружу. Отогнать их было невозможно.

Что, если Андерса тошнило вовсе не от трески? Варёная треска гадость, что правда, то правда, но не будет же от неё тошнить всю ночь напролёт. Что, если Беппо наелся вовсе не крысиного яду? Что, если это был… это был… отравленный шоколад?

Калле ещё раз попытался осадить себя.

«Я вижу, знаменитый сыщик читал газеты, – издевался он над собой, – и следил, очевидно, за всеми преступлениями последних лет. Но, если даже кого-нибудь и отправили на тот свет отравленным шоколадом, это ещё не значит, что каждая шоколадка насквозь пропитана мышьяком».

Он продолжал размышлять. Мысли его были тревожными.

«Ведь газеты читаю не я один, – думал он, – уголовной хроникой интересуюсь тоже не я один. Например, этим может заниматься некто в зелёных габардиновых брюках. Он очень боится. И он тоже мог прочесть статью, где говорится, как много сластей Ева-Лотта получила по почте. Ту самую статью, где написано, что Ева-Лотта может послужить оружием, которое разоблачит убийцу или как там ещё… Ой, а вдруг это всё и вправду так?»

Калле пулей выскочил из постели. Другая половина плитки ведь у него! Он и забыл совсем! Куда же он её дел?

Вспомнил: в кармане синих штанов. С тех пор он их и не надевал. И повезло же ему, если всё так, как он и предполагал.

И что только в голову не взбредёт, когда проснёшься в такую рань! Самое невероятное может показаться возможным. И когда Калле при свете утреннего солнца отправился в одной пижаме в чулан разыскивать синие штаны, ему опять подумалось, что он просто вбил себе всё это в голову, как всегда!

«Но всё-таки небольшое исследование для порядка никогда не повредит! – заключил он. – Азбука сыскного дела!»

Его воображаемый собеседник, долго не подпускаемый близко, очевидно, только и ждал этой заветной фразы.

Он не замедлил явиться, чтобы выяснить, что задумал знаменитый сыщик на этот раз.

«Что собирается делать господин Блюмквист?» – спросил он благоговейно.

«Я же сказал – небольшое исследование».

Калле вдруг опять почувствовал себя знаменитым сыщиком. Почувствовал, и всё тут! Он уже давно не был им, да ему и не хотелось. Ведь когда дошло до дела, ему сразу разонравилось быть сыщиком. Но сейчас он сам настолько сомневался в справедливости своих подозрений, что невольно поддался искушению поиграть в старую игру.

Калле вытащил из кармана синих штанов кусок шоколада и показал своему воображаемому собеседнику.

«У меня есть все основания предполагать, что этот шоколад отравлен мышьяком».

Воображаемый собеседник от страха поёжился.

«Ведь такие вещи случались и раньше, – безжалостно продолжал знаменитый сыщик. – А преступники часто подражают друг другу».

«Но как же узнать, есть там мышьяк или нет?» – спросил воображаемый собеседник, растерянно глядя на шоколад.

«Надо сделать небольшой опыт, – спокойно ответил знаменитый сыщик. – Способ Марша. Я как раз этим и собираюсь заняться».

Воображаемый собеседник восторженно оглядел чулан.

«Да у вас здесь прелестная лаборатория! – воскликнул он. – Насколько я понимаю, вы сведущий химик».

«Как вам сказать… сведущий… Конечно, бóльшую часть своей долгой жизни я посвятил изучению химии, – согласился знаменитый сыщик. – Химия и криминалистика неразделимы, мой юный друг. Понимаете?»

Если бы здесь присутствовали бедные родители Калле, они подтвердили бы, что бóльшая часть долгой жизни знаменитого сыщика была действительно посвящена изучению химии, и как раз в этом чулане. Правда, они, скорее, выразились бы несколько иначе. Они, пожалуй, предпочли бы сказать, что он неоднократно пытался взорвать себя и весь дом, чтобы удовлетворить своё исследовательское любопытство, которое не всегда подкреплялось точными знаниями.

Но воображаемому собеседнику был чужд скепсис, свойственный родителям. Он с интересом наблюдал, как знаменитый сыщик доставал с полки какие-то приборы, спиртовку, разные стеклянные пробирки и склянки.

«А как его ставят, этот опыт?» – спросил он нетерпеливо.

Знаменитый сыщик только и ждал случая просветить своего собеседника.

«Прежде всего нам нужен аппарат для получения водорода, – важно сказал Калле. – Вот он. Это обыкновенная колба, в которую я наливаю серную кислоту и кладу несколько кусочков цинка. Тут выделяется водород, так? Если теперь сюда ввести мышьяк в каком угодно виде, то получится газ AsH_3 – мышьяковистый водород. Отсюда газ поступает для просушивания в пробирку с сухим хлористым кальцием, а затем вот в эту стеклянную узенькую пробирочку. Здесь мы подогреваем газ на спиртовке, и он распадается на водород и чистый мышьяк, причём мышьяк оседает на стенках пробирки в виде блестящего серо-чёрного налёта. Так называемое мышьяковое зеркало – надеюсь, вы о нём слышали, мой молодой друг?»

Его молодой друг никогда ни о чём подобном не слышал, но он с неослабевающим интересом следил за всеми приготовлениями.

«Но не забудьте, я вовсе не утверждаю, что в шоколаде действительно есть мышьяк, – заметил Калле, когда наконец зажёг спиртовку. – Просто для порядка я провожу небольшой опыт и искренне надеюсь, что мои подозрения не подтвердятся».

В чулане воцарилась тишина. Знаменитый сыщик настолько погрузился в исследования, что совсем позабыл о своём юном друге.

Стеклянная пробирка подогрета. Калле измельчил кусочек шоколада, всыпал его через воронку в колбу и принялся ждать затаив дыхание.

Что такое? Да это же оно! Мышьяковое зеркало!

Страшное доказательство его правоты. Не веря своим глазам, Калле уставился на пробирку. В глубине души он всё время сомневался. Теперь все сомнения рассеялись. Но ведь это означает… означает что-то ужасное!

Дрожащими руками он погасил спиртовку. Воображаемого собеседника уже не было. Он исчез в тот самый момент, когда знаменитый опытный сыщик опять превратился в маленького испуганного мальчика.

Некоторое время спустя Андерса разбудил свист под окном – условный сигнал Белой розы. Среди гераней и фикусов, стоявших на подоконнике, показалась его сонная физиономия. Возле мастерской стоял Калле и махал ему.

– Пожар, что ли? Чего ты будишь людей в такую рань?

– Не болтай и выходи! – отрезал Калле.

Когда Андерс наконец спустился, Калле посмотрел на него серьёзно и спросил:

– Пробовал ты тот шоколад, прежде чем дать Беппо?

Андерс изумлённо вытаращил глаза.

– И ты примчался сюда в семь утра, только чтоб меня об этом спросить?

– Да, потому что в нём был мышьяк, – сообщил Калле спокойно и тихо.

Лицо Андерса вытянулось и побледнело.

– Не помню, – прошептал он. – То есть я облизал пальцы… Я же Мумрика вымазал в этой каше, которая получилась у меня в кармане… А ты уверен, что…

– Да, – сказал Калле сурово. – Теперь пошли в полицию.

На ходу он рассказал Андерсу о проведённом опыте и страшной истине, которую обнаружил. Друзья сразу же подумали про Еву-Лотту, и на душе у них стало мрачно, как никогда. Они решили пока ничего ей не говорить.

Потом Андерс подумал про Беппо.

– Ведь это я его отравил! – Он чуть не плакал. – Если Беппо умрёт, я никогда больше не смогу смотреть в глаза Сикстену!

– Беппо не умрёт. Ты же знаешь, что сказал ветеринар, – утешал его Калле. – Ему дали целую кучу лекарств, и промывание желудка сделали, и всё такое. Хорошо ещё, что шоколад съел Беппо, а не ты или Ева-Лотта.

– И не ты, – добавил Андерс.

Они оба содрогнулись.

– Так или иначе, одно мне совершенно ясно, – сказал Андерс, когда они свернули к полицейскому участку.

– Что?

– Этим делом должен заняться ты, Калле, иначе никакого толку не будет. Я же с самого начала говорил.

14

– Мы должны найти убийцу, должны! – сказал комиссар полиции, ударяя тяжёлым кулаком по столу.

Вот уже четырнадцать дней он бьётся над этим необычайно запутанным делом. А сейчас ему нужно уехать. Поле деятельности государственной полиции обширно, и его ждут дела в другом месте. Но он оставляет здесь троих сотрудников. С утра пораньше он собрал их на совещание с участием местной полиции.

– Насколько я понимаю, – продолжал он, – за эти четырнадцать дней мы добились лишь одного: ни один человек не осмеливается теперь надеть зелёные брюки.

Он уныло покачал головой. Они работали не покладая рук. Они исследовали всевозможные варианты. Но положение не прояснилось ни на йоту. Убийца возник из ничего и канул в ничто. И никто его не видал, кроме одного-единственного человека – Евы-Лотты Лисандер.

Общественность помогала по мере сил. Поступило множество сообщений о людях, носящих тёмно-зелёные габардиновые брюки. Некоторые на всякий случай доносили обо всех им известных синих, серых и даже коричневых габардиновых брюках. А вчера комиссар получил анонимное письмо следующего содержания: «У портного Андерссона парень жулик, у него чёрные штаны, чистая правда, так что не сумлевайтись, посадите ево».

– Если от нас хотят, чтобы мы арестовывали людей за то, что они носят чёрные брюки, то неудивительно, что все зелёные габардиновые брюки исчезли как по волшебству, – сказал, смеясь, комиссар.

Еву-Лотту несколько раз вызывали для очной ставки с разными типами, которые казались комиссару особенно подозрительными. Их ставили в ряд со множеством других людей, одетых почти так же; затем Еву-Лотту спрашивали, нет ли среди них того, кого она видела тогда в Прериях.

– Нет, – каждый раз отвечала Ева-Лотта.

Ей пришлось также просмотреть огромное количество фотографий, но и на них она никого не узнала.

– Они на вид такие все добрые, – говорила она, с любопытством рассматривая лица убийц и воров.

Всех без исключения обитателей Плутовской горки допросили, что́ они знают о личной жизни Грена. Полицию особенно интересовало, не заметил ли кто чего-нибудь необычного вечером того дня, когда, как было установлено, к Грену приходил человек в габардиновых брюках. Как же, как же – именно в тот вечер почти все заметили нечто совершенно из ряда вон выходящее. На Плутовской горке стоял такой шум и гам, словно по меньшей мере с десяток убийц истребляли друг друга! Это было небезынтересно. Но комиссар быстро выяснил, что речь шла всего-навсего о войне Роз. Правда, некоторые лица, в том числе Калле Блюмквист, показали, что как раз в то время они слышали шум отъезжающего автомобиля. Было установлено, что это не мог быть автомобиль, в котором доктор Форсберг приезжал навестить Хромого Фредрика.

Дядя Бьёрк поддел Калле:

– Эх ты, а ещё знаменитый сыщик! Не мог сбегать номер записать! Так-то ты выполняешь свой долг?

– Да за мной же трое Алых гнались как угорелые! – защищался пристыженный Калле.

Чтобы связаться с клиентами Грена, пришлось как следует поработать. Большинство людей, фамилии которых стояли на векселях, удалось разыскать. Они жили в самых различных уголках страны.

– Некто, у кого есть машина… Что ж, возможно, – произнёс комиссар, встряхнувшись словно злющий пёс. – Он вполне может жить за тысячу километров отсюда. Он мог оставить машину около Усадьбы, затем быстро вернуться к ней и укатить к чёрту на кулички, прежде чем мы вообще что-либо узнали.

– Тем более что возле Усадьбы никто не живёт, – сказал Бьёрк, – и дороги вокруг пустынные. Да, трудно придумать лучшее место для такой встречи.

– А это свидетельствует о некотором знании местности, не так ли? – заметил комиссар.

– Возможно, – ответил Бьёрк. – Но это могло быть и чистой случайностью.

Сразу после того как нашли Грена, полиция тщательно изучила все окрестные дороги – искали следы машины. Тщетно. Проливной дождь оказал преступнику неоценимую услугу.

А как они искали потерянный вексель! Осмотрели каждый куст, каждый камень, каждую кочку. Но роковая бумага как сквозь землю провалилась.

– Исчезла так же бесследно, как убийца. – Комиссар вздохнул. – Удивительно, чтоб человек не подавал ни малейших признаков жизни!

В передней послышались возбуждённые мальчишечьи голоса. Ребята, судя по всему, хотели видеть комиссара полиции, было слышно, как молодой полицейский уверял их, что у комиссара совещание и его нельзя беспокоить.

Голоса стали настойчивее:

– А мы должны его видеть во что бы то ни стало!

Бьёрк узнал голос Андерса и вышел.

– Дядя Бьёрк, – заторопился Андерс, как только увидел его, – мы насчёт того убийства… Теперь Калле взялся…

– Ничего я не взялся, – возмущённо перебил Калле, – только…

Дядя Бьёрк смотрел на них с упрёком.

– Я ведь говорил, кажется, что это дело не для мальчиков и знаменитых сыщиков, – сказал он. – Можете спокойно доверить расследование государственной полиции. Марш домой!

Но тут Андерс разозлился на самого дядю Бьёрка, которого всегда ценил и глубоко уважал.

– Марш домой?! – закричал он. – Марш домой, и пускай убийца отравит мышьяком весь город, так, да?

Калле пришёл на помощь. Он вытащил остатки шоколадной плитки и объяснил серьёзно:

– Дядя Бьёрк, кто-то прислал Еве-Лотте отравленный шоколад.

Глаза Калле выражали мольбу. Но Бьёрк больше не упрямился.

– Идите сюда, – сказал он и пропустил мальчиков вперёд.

Когда Калле и Андерс окончили свой рассказ, стало совсем тихо, никто не проронил ни слова.

Наконец после долгой паузы комиссар сказал:

– Кажется, я жаловался, что убийца не подаёт никаких признаков жизни?

Он взвесил шоколад в руке. Да, не такие признаки жизни он имел в виду. Потом он испытующе посмотрел на Андерса и Калле. Конечно, не исключена возможность, что они ошибаются. Он же не знал, в какой мере можно положиться на познания Калле в химии и насколько верить его показаниям о мышьяковом зеркале. Может быть, у мальчишки просто фантазия разыгралась. Ладно, химическая экспертиза покажет.

А эта история с собакой несомненно подозрительна! Неплохо было бы произвести анализ и другой половины плитки, той, которую съела собака. Ведь Беппо сильно рвало. Но мальчики уверили, что вчера вечером они тщательно убрали за ним. Иными словами, сделали всё, чтобы уничтожить следы… И в довершение всего, как утверждали друзья, Ева-Лотта выбросила конверт, в котором был прислан шоколад. «Да этот ребёнок просто бросается ценными бумагами!» – подумал комиссар. Но откуда она могла знать, что конверт будет иметь какое-то значение? Как бы там ни было, его надо попробовать найти, хотя шансов на успех очень мало. Он повернулся к Андерсу.

– У тебя не осталось хоть малюсенького кусочка той шоколадки? – спросил он.

Андерс покачал головой.

– Нет, я всё Беппо отдал. А сам только пальцы облизал.

– Ну а в кармане? Карман, наверное, испачкался?

– Мама вчера штаны постирала.

– Жаль, – сказал комиссар.

Он помолчал немного, потом пристально взглянул в глаза Андерсу.

– Во всём этом меня занимает одна вещь. Ты сказал, что вчера ночью тебе что-то нужно было в кухне у почтмейстера. Ты влез в окно, когда все спали. Сам понимаешь, как старый полицейский я нахожу всё это довольно странным. Нельзя ли точнее узнать, что именно тебе там было нужно?

– Ну… это… – пробормотал Андерс, вконец смутившись.

– Так что же? – повторил комиссар.

– Мы Мумрика…

– Ради бога, только не говори, пожалуйста, что опять он тут замешан! – взмолился комиссар. – Этот ваш Мумрик становится уже подозрительным. Всякий раз, когда что-нибудь случается, он тут как тут.

– Мне только надо было положить его в глобус к Сикстену, – стал объяснять Андерс извиняющимся тоном.

Но его прервал дикий вопль Калле:

– Мумрик! На нём ещё должен быть шоколад – Андерс его вымазал, когда сунул в карман!

Лицо комиссара озарила широкая улыбка.

– Пожалуй, настало время господину Великому Мумрику предоставить себя в распоряжение полиции, – объявил он.

Таким образом, Мумрику предстояло ещё одно путешествие в сопровождении полицейского эскорта! Бьёрк срочно направился в дом почтмейстера. За ним по пятам следовали Калле и Андерс.

– Избалуем мы Мумрика, – сказал Калле. – Кончится тем, что он при каждом переезде будет требовать, чтобы его сопровождала конная полиция!

Несмотря на мрачность обстоятельств, которые вынуждали забрать Мумрика, и на подавленное настроение, друзья невольно смотрели на происходящее глазами рыцарей Белой розы. Ведь теперь, когда выяснилось, что Андерс, сам того не ведая, отравил Беппо, тайну убежища Мумрика всё равно уже нельзя было скрыть… Предстояло всё рассказать Сикстену, а это означало, что он тут же захватит талисман. И вдруг вмешивается полиция и берёт Мумрика под свою охрану! Как ни переживали Калле и Андерс за Еву-Лотту и Беппо, они не могли не отметить, что это даже к лучшему.

– И вообще, если хочешь знать, Мумрик спас нам жизнь, – заключил Калле, – потому что если бы ты не пошёл прятать его в глобус, Беппо не съел бы тот шоколад. А если бы Беппо не съел шоколад, всё могло обернуться куда хуже. Ведь не все же так хорошо переносят мышьяк, как Беппо!

Дядя Бьёрк и Андерс согласились с ним.

– Великий Мумрик – особа, достойная всяческого уважения, – сказал Бьёрк, открывая калитку почтмейстерского сада.

Беппо лежал в корзинке на веранде, всё ещё слабый, но бесспорно живой. Сикстен сидел рядом и смотрел на пса взглядом, полным преданности и обожания. Ведь он взял эту собаку совсем маленьким щеночком и не собирался с ней расставаться!

Услышав стук калитки, он повернулся, и глаза его округлились от изумления.

– Привет, Сикстен, – поздоровался Бьёрк. – Я пришёл за Мумриком.

15

По правде говоря, люди помнят о совершившемся преступлении не так уж долго. Некоторое время они говорят о нём, обсуждают, строят догадки, ужасаются, переживают, возмущаются нерасторопностью полиции, но в конце концов теряют интерес к случившемуся, находят новые темы для разговоров, новый повод ужасаться и негодовать.

Быстрее всех забыли об этом, конечно, самые юные – участники войны Роз, завоеватели Великого Мумрика. У них столько дел и всяческих забот! И кто это сказал, что летние каникулы длинные? Какая чепуха! Они ужасно, немилосердно коротки, хоть плачь! Золотые деньки так и бегут. Жалко упустить хоть минутку. Нельзя же позволить, чтобы последняя солнечная неделя каникул была омрачена мыслями о страшном преступлении.

А вот матери забывают не так скоро. Они ещё долго держат дома своих маленьких светловолосых дочек, боятся упустить их из виду. Если мамы не слышат, как их сыновья галдят неподалёку, они с беспокойством выглядывают из окон. Время от времени они опрометью выбегают на улицу, чтобы убедиться, что с их любимцами ничего не приключилось. И долго ещё с волнением обследуют содержимое почтовых ящиков, боясь обнаружить там что-нибудь опасное.

Но в конце концов и матери устают волноваться. Их мысли переключаются на другие заботы. А сыновья и дочери, которым приходилось мириться со многими неприятностями из-за всех этих треволнений, облегчённо вздыхают и снова приходят на свои излюбленные места войн и игр.

И только один человек не забывает – сам преступник. Он помнит, что сделал. Помнит, когда ложится спать, помнит, когда встаёт, помнит каждую минуту, днём и ночью, помнит даже во сне.

Он знает, что есть человек, который видел его лицо в самый неподходящий момент, и он боится этого человека. Насколько возможно, он пытается изменить свою внешность. Он бреет усы и стрижётся ёжиком. Он никогда больше не надевает зелёные габардиновые брюки, они спрятаны у него в гардеробе, и он не решается их продать, чтобы не вызвать подозрений. И всё-таки боится.

Ещё он боится, что кто-нибудь найдёт в конце концов вексель, который он потерял. Вексель с его именем.

Каждый день он боится раскрыть газету, чтобы не прочесть там, что бумага наконец найдена и преступник вот-вот будет схвачен. Он в таком страхе, что не может удержаться и время от времени идёт на место преступления, чтобы поискать в зарослях потерянный вексель, хотя знает, что это бесполезно.

Он должен ещё и ещё раз убедиться, что страшная бумажка не лежит где-нибудь в прошлогодней траве или под камнем. Поэтому он иногда садится в машину и мчится за шестьдесят километров, к хорошо знакомому месту на окраине Прерий. Ведь он пошёл на всё, не остановившись даже перед убийством, чтобы только избавиться от своих бесконечных долгов, которые не давали ему спокойно жить. Так неужели он теперь пропадёт из-за какой-то ничтожной бумажки?

Он ни разу не подумал, что оборвал человеку жизнь, что по его вине старик никогда не увидит, как это лето сменится осенью. Он думает только о себе. Он должен спастись любой ценой. Но он боится. А когда человек боится, он очень опасен.

Мумрик ещё не вернулся из Стокгольма, с химической экспертизы, но полицию уже известили, что в мельчайших частицах шоколада, прилипших к Мумрику, действительно обнаружены следы мышьяка. А в той части плитки, что оставалась у Калле, мышьяка оказалось достаточно, чтобы убить человека. Какое счастье, что ребятам опротивел шоколад и они даже не притронулись к этой плитке!

Покушение не удалось сохранить в тайне от Евы-Лотты. Все газеты только и писали о нём. Кроме того, комиссар счёл своим долгом предупредить её. Конечно, после настойчивых обращений во всех газетах поток подарков и лакомств прекратился, но Еве-Лотте всё же лучше быть настороже. Человек, дошедший до крайности, мог найти и другой способ причинить ей зло. И хотя комиссар опасался, что бедная девочка может опять заболеть от потрясения, когда узнает страшную правду, он всё же решился прийти в дом булочника и серьёзно поговорить с ней.

Но он ошибся в своих предположениях. Ева-Лотта нисколько не заболела. Она рассердилась, и притом не на шутку.

– Беппо же мог умереть! – кричала она. – Ни за что ни про что чуть не погубить несчастную собаку, от которой никому не было зла!

В глазах Евы-Лотты это было ни с чем не сравнимое злодеяние.

Впрочем, природная беззаботность помогала ей пережить всё плохое. Через несколько дней она опять была весела. Она забыла, что на свете есть страшные люди, и знала только, что сейчас летние каникулы и жизнь чудесна.

Да, но до начала занятий оставалась одна-единственная неделя! Все рыцари Белой и Алой розы считали, что эту короткую неделю надо использовать для чего-нибудь поинтереснее, чем печальные размышления о случившемся. Всё равно ничего не изменишь!

Беппо совсем оправился, и Сикстен, сидевший около него как пришпиленный, снова был охвачен жаждой деятельности.

Он опять созвал войска под свои знамёна. Они собрались в гараже и принялись строить козни. Ибо час мщения пробил, и Алые собирались рассчитаться с Белыми розами за Мумрика в глобусе и за другие безобразия.

То, что Андерс нечаянно отравил Беппо, сюда не причислялось. Сикстен великодушно простил его, и к тому же Андерс самым трогательным образом ухаживал за Беппо во время его болезни.

Белая и Алая розы начали свои войны ещё задолго до появления Мумрика. И, хотя Мумрик со всеми приписываемыми ему магическими свойствами был идеальным поводом для войны, существовали ещё и другие сокровища, которые можно было отвоёвывать у противника. Например, Белая роза владела жестяной коробкой, битком набитой тайными бумагами. Андерс считал, что коробку эту можно без особого риска хранить в комоде на чердаке. В обычное время, возможно, так оно и было, но сейчас, когда Мумрик находился в «служебной командировке», Сикстен пришёл к выводу, что коробка Белой розы – отличная драгоценность и её стоит похитить, даже если придётся бороться до последнего воина. Бенка и Йонте, конечно, тут же согласились. Трудно себе представить двух других ребят, которые так были бы преисполнены решимости бороться до победного конца.

После того как героическое решение было подкреплено страшными клятвами в гараже, Сикстен как-то вечером тихо и спокойно пошёл в штаб Белых роз, чтобы взять коробку.

Однако ожидаемого вопля со стороны Белых роз не последовало – по той простой причине, что они ничего не заметили. Наконец терпение Сикстена истощилось, и он послал Бенку с высочайшим письмом к Белым розам, чтобы они очнулись и поняли наконец, что произошло. Письмо было следующего толка:

Где же тайная коробка Белой розы,

Где же её тайные бумаги?

Там, где кончаются Прерии, стоит дом,

В том доме есть комната,

В той комнате есть угол,

В том углу есть бумага,

На бумаге – карта,

На карте… вот именно!

О белые мокрицы, бегите,

В том доме поищите!

– Не пойду туда ни за что на свете, – сказала сначала Ева-Лотта.

Но, поразмыслив, решила, что не может же она навсегда отказаться от Прерий: ведь другого такого места для игр не сыскать! Весной и осенью, летом и зимой Прерии оставались одинаково заманчивыми, таящими множество всяких возможностей. Если отказаться от них, так уж лучше уйти в монастырь.

– Я с вами, – объявила она после недолгой внутренней борьбы. – Лучше с этим раз и навсегда покончить, иначе я всю жизнь буду трусить.

На следующее утро Белые розы поднялись ни свет ни заря, чтобы враги не застали их врасплох во время поисков. На всякий случай Ева-Лотта никому дома не сказала, куда она отправляется. Она на цыпочках пробралась через садовую калитку и примкнула к ожидавшим её Андерсу и Калле.

Прерии оказались не такими уж страшными, как рисовала их Ева-Лотта. Здесь было мирно и тихо, как всегда. В воздухе с весёлым свистом носились ласточки – чего ж тут бояться? Усадьба выглядела почти приветливо. Она уже не производила впечатления заброшенной и необитаемой – просто люди ещё не совсем проснулись. Скоро они распахнут окна, шторы заколышутся от утреннего ветерка, комнаты наполнятся оживлёнными голосами, а из кухни послышится уютный перезвон посуды, предвещающий скорый завтрак. Действительно, бояться было абсолютно нечего.

Но когда друзья вошли внутрь, они всё-таки почувствовали, что это мёртвый дом. В углах паутина, обои порваны, окна разбиты… И никаких голосов, кроме их собственных, разумеется, не слышно.

«Белые мокрицы, бегите, в том доме поищите!» – так обратился к ним Алый вождь, и они буквально разбились в лепёшку в поисках карты. Искать пришлось долго – дом был большой, со множеством комнат и углов, – но в конце концов поиски увенчались успехом. Впрочем, Алые так и рассчитывали, ибо Сикстен на этот раз задумал хитрость, которая сулила Белым розам сокрушительное поражение.

Совершенно верно – на бумаге была нарисована карта, и не так уж трудно было сообразить, что она изображает сад почтмейстера. Вот дом, вот гараж, сарай, уборная – в общем, всё, а в одном месте – кружок и надпись: «Копайте здесь!»

– Что там ни говори, а изобретательности у Алых маловато, – заметил Андерс, проштудировав карту.

– Да, не очень-то умно́, – подтвердил Калле. – Это даже ребёнок поймёт. Так пошли копать, что ли?

Да, надо было идти. Но сначала они хотели сделать кое-что ещё. Ребята не были в Прериях с той роковой среды. Тогда им не разрешил дядя Бьёрк, но сейчас их охватило какое-то нездоровое любопытство: почему бы не пойти на то место, раз уж они здесь!

– Только без меня, – заявила Ева-Лотта категорически. Уж лучше умереть, чем ещё раз пойти по той тропинке в орешнике. Но, если Андерсу и Калле охота, пусть идут, она не против. А сама останется здесь, в доме. Только чтоб они потом пришли за ней.

– Жди нас минут через десять, – сказал Калле.

И они ушли.

Оставшись одна, Ева-Лотта занялась меблировкой. В воображении она убрала и обставила мебелью весь дом и населила его большой семьёй с уймой детишек. Ведь у самой Евы-Лотты не было ни братьев, ни сестёр, а она обожала маленьких детей.

«Здесь будет столовая, – фантазировала Ева-Лотта. – Вот стол. Семья большая, всем даже тесно за столом. Кристер и Кристина подрались, и их отправляют в детскую. А Бертиль ещё маленький, сидит на высоком детском стуле. Мама его кормит. Ой, он же весь вымазался! А вот старшая сестра Лилиан. Она красавица, черноволосая и черноглазая, и вечером она устраивает бал. Здесь, в гостиной, зажгут хрустальную люстру, и Лилиан будет стоять в своём белом шёлковом платье, и глаза у неё будут сверкать».

И глаза у Евы-Лотты засверкали – это она Лилиан.

Сегодня приезжает из Упсалы[3] старший брат Клас. Он учится там в университете. Глава семьи очень этому рад и стоит у окна, ожидая возвращения сына.

Ева-Лотта важно выпятила живот: теперь она – глава семьи и стоит у окна в ожидании сына.

Постой-ка, да вон и сын показался вдали! У него очень приятная внешность, хотя он мог быть и немного помоложе.

Прошло несколько секунд, прежде чем Ева-Лотта из мира фантазий опустилась на землю и поняла, что это вовсе не братец Клас, а реальный человек из плоти и крови. Большими шагами он торопливо приближался к Усадьбе. Ева-Лотта смущённо посмеялась над собой. Она же чуть не крикнула ему: «Привет, Клас!»

Вот он поднял глаза и увидел её в окне. Братец Клас вздрогнул. Ему как будто не понравилось, что у окна стоит отец и смотрит на него. Он сразу прибавил шаг и пошёл быстрее. Гораздо быстрее.

Вдруг он остановился и повернул назад. Да-да, повернул назад!

Но Ева-Лотта не хотела больше его смущать. Она вернулась в столовую посмотреть, съел ли Бертиль свою кашу. Оказалось, что нет, и сестрице Лилиан пришлось ему помогать. Она была так поглощена этим, что не услышала, как отворилась дверь. Ева-Лотта даже вскрикнула от удивления, когда в комнату вошёл братец Клас.

– Добрый день, – сказал он.

– Добрый день, – ответила ему Ева-Лотта.

– Мне показалось, что я увидел в окне одну свою старую знакомую.

– Нет, это вы меня видели.

Братец Клас испытующе посмотрел на неё:

– А разве мы раньше не встречались?

Ева-Лотта покачала головой:

– По-моему, нет. Что-то не припомню.

«Я его узнаю из тысячи», – сказала Ева-Лотта однажды. Но тогда она не знала, что человеку достаточно сбрить усы и постричься ёжиком, чтобы совершенно изменить свою внешность. Кроме того, человек, которого она встретила на тропинке и образ которого навсегда запечатлелся в её памяти, был в зелёных габардиновых брюках, и она просто не могла представить его одетым иначе. А братец Клас был в сером, в мелкую клеточку костюме. Он с волнением посмотрел на неё и спросил:

– Как же тебя зовут?

– Ева-Лотта Лисандер.

Братец Клас кивнул.

– Ева-Лотта Лисандер, – повторил он.

Ева-Лотта и не подозревала, как ей повезло, что она не узнала братца Класа. Даже преступник избегает напрасно причинять зло ребёнку. Но этот человек хотел спастись любой ценой. Он знал, что некто по имени Ева-Лотта Лисандер может его погубить, и он был готов на всё, чтобы помешать ей. И вот она перед ним, эта Ева-Лотта Лисандер!

Он мог бы смело поклясться, что узнал её в окне, как только увидел эти светлые волосы. А она стоит и совершенно спокойно заявляет, что никогда раньше его не видела! У него гора свалилась с плеч, он чуть не закричал от радости. Ему не надо больше постоянно бояться неожиданной встречи с Евой-Лоттой Лисандер! Она ведь могла приехать в соседний город, где он живёт. Она могла показать на него и сказать: «Вот убийца!»

Но она его не узнала – значит, она не свидетель и никогда не сможет на него указать!

Он чувствовал такое огромное облегчение, что был даже рад неудаче покушения с шоколадом, о котором так много писали в газетах.

Братец Клас собрался было уходить. Уйти, чтобы больше никогда не возвращаться к этому проклятому месту! Он уже взялся было за дверную ручку, но тут внезапно в нём проснулось подозрение. А вдруг эта девчонка искусная актриса? Вдруг она только притворяется, что никогда его не видела? Он испытующе взглянул на неё. Но Ева-Лотта стояла, дружелюбно улыбаясь, и открыто глядела на него доверчивыми детскими глазами. В них не было и тени притворства, он это понял, хотя вообще не очень-то хорошо понимал, что такое честность. Но на всякий случай он всё-таки спросил:

– Что ты здесь делаешь одна?

– А я не одна, – весело ответила Ева-Лотта. – Андерс и Калле тоже здесь. Это мои друзья, – пояснила она.

– Значит, вы здесь играете, да?

– Нет, мы тут одну бумажку искали.

– Бумажку? – Братец Клас посуровел. – Вы искали бумажку?

– Ага, ужасно долго искали. – Ева-Лотта считала, что потратить на поиски дурацкой карты Алых битый час – это непростительно много. – Вы себе представить не можете, сколько мы искали! Но мы её всё-таки нашли.

У брата Класа перехватило дыхание, и он с такой силой ухватился за дверную ручку, что у него аж суставы побелели.

Он погиб! Ребята нашли – нашли тот самый вексель, который он сам столько времени искал. Он и сегодня пришёл сюда, чтобы в последний раз поискать его. Попался, и как! Когда думал, что уже спасён! О! Его охватило дикое желание истребить и уничтожить всё, что стояло у него на пути. Кажется, он радовался, что девчонка осталась жива, что она не отравилась шоколадом. Сейчас он чувствовал только холодную ярость, как тогда, в ту последнюю среду июля!

Но он взял себя в руки. Ещё не всё потеряно. Ему необходима эта бумага, он должен её заполучить!

– А где же Андерс и Калле? – спросил он насколько мог невозмутимо.

– Они сейчас придут.

Ева-Лотта выглянула в окно:

– Да вон они!

Братец Клас стал позади неё, чтобы посмотреть. Он стоял очень близко, Ева-Лотта повернула голову, случайно опустила глаза, увидела его руку… и узнала её!

Да-да, она узнала эту руку, густо покрытую чёрными волосами тонкую руку. Так вот кто такой братец Клас! Теперь Ева-Лотта знала это наверняка. Ужас пригвоздил её к месту. Кровь отхлынула у неё от лица, чтобы через секунду снова прилить с такой силой, что в ушах зазвенело. Хорошо, что она стояла к нему спиной и он не мог видеть ужаса в её глазах и дрожащего подбородка. И в то же время ей было так страшно оттого, что он стоит позади неё и она не знает, что он там замышляет…

Но вот идут Андерс и Калле! Какое облегчение, что Ева-Лотта теперь не одна с этим страшным человеком! Две фигурки в выцветших синих штанах и рубашках отнюдь не первой свежести, растрёпанные и чумазые, явились, словно посланники Божии. Да здравствуют рыцари Белой розы! Да благословит вас Господь!

Но ведь она тоже рыцарь Белой розы и, следовательно, не имеет права терять самообладание. Мозг Евы-Лотты работал так лихорадочно, что ей казалось, будто человек позади неё должен всё слышать. Одно ясно: он не должен заподозрить, что она его узнала. Что бы ни произошло, главное – не подавать виду!

Ева-Лотта открыла окно и высунулась. Глаза её выражали предельное отчаяние, но мальчишки внизу этого не заметили.

– Они идут сюда, слышишь? – крикнул Андерс.

Братец Клас вздрогнул. Неужели полиция уже идёт за векселем? У кого же из этих щенков он сейчас? Надо торопиться, время не ждёт, – то, что он задумал, не терпит отлагательства!

Преступник шагнул к окну. Ему очень не хотелось показываться так открыто, но у него не было выбора. Братец Клас дружелюбно улыбнулся ребятам.

– Привет, – сказал он.

Они вопросительно взглянули на него.

– Что же вы оставили свою даму совсем одну, – продолжал он, тщетно пытаясь придать голосу шутливый тон. – Мне пришлось зайти сюда и поболтать немножко с Евой-Лоттой, пока вы бегаете и собираете бумагу – или что вы там ещё делаете.

На это было трудно что-либо ответить. Андерс и Калле выжидающе молчали.

– Заходите, ребята! – позвал братец Клас. – У меня к вам предложение. Хорошее предложение, вы сможете денег подзаработать.

Андерс и Калле сразу оживились. Подзаработать денег они всегда готовы!

Но почему Ева-Лотта смотрит на них так странно? И делает рукой тайные знаки Белой розы, означающие опасность! Андерс и Калле остановились в растерянности.

Тут Ева-Лотта запела:

– «Сияет солнце с высоты…»

Голос у неё чуть-чуть дрожал, но она продолжала тот же весёлый мотив, только изменила слова.

– У-боб-и-йой-цоц-а, – пела Ева-Лотта.

Как будто обычная бессмысленная чепуха, которую любят сочинять дети, когда поют, но Андерс и Калле почему-то оцепенели от страха, словно песня пригвоздила их к месту. Впрочем, оба тут же овладели собой и как бы невзначай ущипнули себя за ухо. Это был тайный знак Белой розы, означавший, что они поняли.

– Ну, чего же вы там? – нетерпеливо сказал человек в окне.

Друзья стояли в нерешительности. Вдруг Калле повернулся и побежал в кустарник неподалёку.

– Куда же ты? – рассердился незнакомец. – Ты что, не хочешь денег заработать?

– Очень даже хочу, но неужели нельзя сходить по нужде?

Незнакомец кусал губы.

– Поторопись! – крикнул он вдогонку.

– Я скоро! – отозвался Калле.

Спустя некоторое время он вернулся. Андерс стоял на прежнем месте. О том, чтобы оставить Еву-Лотту в беде одну, не могло быть и речи; он должен пойти туда, в дом, где находится убийца, но лучше сделать это вместе с Калле.

И вот они входят в гостиную, где сестрица Лилиан собиралась вечером давать бал.

Андерс подошёл к Еве-Лотте и почти положил ей руку на плечо. Потом взглянул на её ручные часы и сказал:

– Батюшки, как уже поздно, нам нужно сейчас же домой!

Он взял Еву-Лотту за руку и почти побежал к двери.

– Да, мы как-нибудь в другой раз подзаработаем, а сейчас нам пора идти, – добавил Калле.

Но если они думали, что братец Клас так легко их отпустит, то они ошибались. Одним прыжком он оказался в дверях и преградил им путь.

– Минуточку, – сказал он. – Не так быстро! К чему такая спешка?

Преступник сунул руку в задний карман. Вот он – здесь. С той последней среды июля он всегда носит пистолет с собой. Мало ли что!

Братец Клас лихорадочно думал. Он обезумел от страха и ярости. Конечно, его страшило то, что предстояло сделать, и он колебался. Но он вёл опасную игру и решил довести её до конца, даже если для этого придётся совершить ещё не одно преступление.

Он смотрел на ребят и ненавидел их за то, что они вынуждают его пойти на это. Но он должен это сделать, иначе три свидетеля расскажут, как выглядит человек, отобравший у них вексель. Нет, этого он не допустит, будьте уверены, хотя его и душит страх.

Но сначала он должен узнать, у кого из них вексель, чтобы не пришлось зря тратить время и рыться в карманах у этих щенков.

– Эй, вы, – заговорил он хриплым, срывающимся голосом. – Давайте сюда бумагу, которую вы нашли. Она мне нужна. Ну, живо!

Ребята разинули рты от удивления. Они были бы менее поражены, если бы он заставил их спеть хором «Серенького козлика». Неужели им послышалось? Правда, они знали, что среди убийц попадаются просто сумасшедшие, но даже ненормальному вряд ли могла понадобиться карта Алых с надписью «Копайте здесь!».

«Что ж, пожалуйста! Почему не отдать карту, если она ему позарез нужна?» – подумал Андерс, у которого в кармане лежала карта.

Но быстрее всех в самых непредвиденных ситуациях соображал всё-таки знаменитый сыщик Блюмквист. Внезапно до него дошло, какую именно бумагу требовал у них этот человек. И в ту же минуту Калле стало ясно многое другое. Он словно читал мысли преступника.

Этот злодей хладнокровно убил человека. Скорей всего, он вооружён и сейчас. От одного свидетеля он уже пытался избавиться с помощью отравленного шоколада. Калле понимал, как малы их шансы на спасение. Если даже Андерс вытащит карту и они сумеют убедить убийцу, что представления не имеют о его векселе, всё равно они пропали. Убийца неизбежно сообразит, что уже разоблачил себя своим вопросом. Если раньше он пытался устранить единственного свидетеля, то тем более не допустит, чтобы оставалось трое живых свидетелей, которые могут его опознать.

Конечно, Калле не рассуждал так обстоятельно, однако он понимал, что им грозит, и весь похолодел от страха. Но он сердито сказал себе: «Потом будешь бояться… если наступит это «потом»…»

А теперь нужно оттянуть время, ох как нужно! Андерс уже собирался вытащить карту, но Калле вдруг сильно толкнул его.

– Нон-е нон-а-дод-о! – прошипел он.

– Вы что, не слышите? – сказал братец Клас. – У кого из вас бумага?

– Здесь у нас её нет, – ответил Калле.

Андерс, конечно, предпочёл бы отдать этому типу бумагу: может, он их тогда отпустит. Но он понимал, что Калле лучше знает, как обращаться с подобными преступными элементами. И Андерс промолчал.

Ответ Калле взбесил убийцу.

– Где она? – крикнул он. – Доставайте её, живо, живо!

Калле лихорадочно соображал. Если он скажет, что бумага в полицейском участке, или дома у Евы-Лотты, или далеко в Прериях, всё будет кончено. Они могут чувствовать себя в безопасности лишь до тех пор, пока этот человек не потерял надежду вскоре заполучить её.

– Мы её спрятали наверху, – сказал он, помедлив.

Братец Клас дрожал всем телом. Он вытащил из кармана пистолет. Ева-Лотта зажмурилась.

– Живей, живей! – кричал преступник. – Может, эта штука вас образумит.

И он погнал их прочь из гостиной, где сестрица Лилиан собиралась вечером давать бал.

– И-дод-и-тот-е мом-е-дод-лол-е-нон-нон-ей, – тихо пробормотал Калле. – Сос-кок-о-рор-о поп-рор-и-дод-е-тот поп-о-лол-и-цоц-ия.

Андерс и Ева-Лотта, поражённые, взглянули на него. Каким это образом полиция может скоро прийти? Уж не хочет ли Калле сказать, что умеет передавать мысли на расстоянии? Так или иначе, они старались идти как можно медленнее. Они тащились еле-еле и спотыкались на всех порогах; Андерс даже поскользнулся и слетел с лестницы, как когда-то, тысячу лет назад, когда они воевали с Алыми.

Братец Клас был вне себя от бешенства. Его так и подмывало разделаться с этими паршивцами. Но сначала надо было получить вексель. О, как он ненавидел этих детей! Можно подумать, что они и сами не знают, в каком углу спрятали бумагу.

А Белые розы медленно переходили из комнаты в комнату и озабоченно повторяли:

– Нет, не здесь!

Легче было бы гнать впереди себя одичавшее стадо коров. Проклятые щенки то и дело останавливались, кто высморкаться, кто почесаться, кто поплакать – то есть в основном плакала, конечно, девчонка.

Наконец они пришли в маленькую комнатку с ободранными обоями восемнадцатого века. Ева-Лотта опять всхлипнула, вспомнив, как однажды их здесь заперли с Калле – давным-давно, когда они были ещё молоды и счастливы…

Калле с недоумевающим видом осматривал стены.

– Нет, как будто и не здесь! – сказал он.

– По-моему, тоже не здесь, – подтвердил Андерс.

Но это была последняя комната на верхнем этаже! Братец Клас издал дикий вопль:

– Провести меня вздумали! Думаете, я не понимаю! Вот что – сию же минуту давайте сюда бумагу. А если забыли, где она, пеняйте на себя. Не отдадите бумагу – через пять секунд застрелю всех троих.

Он стал спиной к окну и прицелился. Калле понял, что преступник не шутит и тактика оттяжек больше не сработает. Он кивнул Андерсу.

Андерс отошёл к стене, где обои свисали клочьями, вынул руку из кармана и сунул её за обои. Когда он вытащил руку, в ней была бумага.

– Вот она, – сказал он.

– Прекрасно! – произнёс братец Клас. – Стойте там, где стоите, а ты протянешь руку и отдашь мне бумагу.

– Поп-а-дод-а-йой-тот-е нон-а поп-о-лол, кок-о-гог-дод-а я чоч-и-хох-нон-у, – тихо сказал Калле.

Андерс и Ева-Лотта потрогали себя за мочку уха в знак того, что поняли.

Братец Клас слышал, что один из ребят несёт какую-то ужасную тарабарщину, но ему было всё равно. Теперь осталось уже немного: как только он получит бумагу, всё будет кончено!

Убийца протянул руку и взял листок. Пистолет он держал всё время наготове. Пальцы дрожали, когда он пытался одной рукой развернуть скомканный вексель.

Вексель? Разве это вексель? «Копайте здесь!» – такие надписи на векселях обычно не делают. Мгновение он стоял, ничего не понимая, и в этот момент Калле громко чихнул.

Друзья разом бросились на пол. Калле и Андерс нырнули вперёд и схватили братца Класа за ноги. Он закричал и беспомощно рухнул на пол. Падая, преступник уронил пистолет, и Калле успел схватить его, опередив братца Класа на какую-то ничтожную долю секунды. Да-да, знаменитый сыщик Блюмквист обезоружил убийцу! Он ведь часто это делал, и всегда удивительно легко и изящно. Потом обращал оружие против преступника и говорил: «Поосторожнее на поворотах, приятель!»

Наверное, он и сейчас так сделал? Ничуть не бывало. В панике Калле схватил эту ужасную чёрную штуку и выбросил её в окно, так что стекло разлетелось вдребезги. Вот что он сделал! А для знаменитого сыщика это не очень-то обдуманный поступок. Как раз сейчас было бы совсем неплохо иметь пистолет. Но, по правде говоря, знаменитый сыщик Блюмквист до смерти боялся всего, что стреляло, кроме разве что собственной рогатки. И вообще-то он поступил правильно. Пистолет в руках дрожащего мальчишки вряд ли был бы серьёзным оружием против озверевшего бандита. Они бы очень скоро опять поменялись ролями. И поэтому самым правильным было выбросить пистолет, чтобы никто из них не мог его достать.

Взбешённый братец Клас вскочил и в замешательстве кинулся к окну, чтобы посмотреть, куда упал его пистолет. Это был роковой промах с его стороны, и трое рыцарей Белой розы не преминули им воспользоваться. Они кинулись опрометью к двери, единственной двери во всём доме, которая по-настоящему запиралась, – это они знали по собственному горькому опыту!

Братец Клас метнулся за ними, но друзья уже успели захлопнуть дверь и прижать её ногами, чтобы Калле мог повернуть ключ. Из комнаты доносился рёв, дверь сотрясалась от ударов. Заперев преступника в комнате, Калле вынул ключ – на случай, если братец Клас тоже знает, как открывать двери, запертые снаружи.

Друзья стремглав бросились вниз по красивой лестнице восемнадцатого века, всё ещё задыхаясь от страха и дрожа всем телом. Все трое одновременно протиснулись через входную дверь и помчались дальше без оглядки. Вдруг Калле спохватился и, чуть не плача, сказал:

– Надо вернуться за пистолетом.

Орудие убийства нужно было сохранить. Это он понимал. Но в тот момент, когда они заворачивали за угол, что-то грохнулось на землю перед самым их носом. Это выпрыгнул из раскрытого окна братец Клас, прыгнул с высоты пяти метров, – но разве будешь считаться с такими пустяками, когда речь идёт о жизни и смерти! Преступник приземлился удачно и поспешно схватил пистолет. На этот раз он церемониться не будет!

Правда, пока он поднимал пистолет, ребята успели отпрянуть за угол. Ну ничего! Теперь им несдобровать! Сейчас он…

И вдруг братец Клас услышал голос, в котором смешались слёзы и торжество. Кричала девочка:

– Полиция! Вон они! Ой, скорее! Дядя Бьёрк, скорее!

Убийца оглянулся. Да, вон они, проклятые, целая свора…

Теперь уже поздно расправляться с детьми. Но, может быть, ещё не поздно удрать? Убийца всхлипнул от страха. Бежать! К машине! Броситься в машину и мчаться сломя голову далеко-далеко, в другую страну!

Преступник кинулся туда, где оставил автомобиль. Он бежал изо всех сил, ведь за ним гналась полиция, в точности как в его ужасных снах.

Нет, они не догонят. Они ещё далеко. Ему бы только успеть добежать, а там ищи-свищи! Вот она, его маленькая славная машина, его спасение! Торжествуя, убийца одолел последние метры. Он же говорил, что вывернется!

Преступник вставил ключ и дал газ. Прощайте все, кто хотел ему помешать, прощайте навсегда!

Но что это?.. Машина, его славная маленькая машина, еле сдвинулась с места и ковыляет, как инвалид! Он выругался сквозь зубы и от ярости заплакал. Потом высунулся из окна и увидел: все четыре шины проколоты.

А преследователи всё приближались. Неумолимо, но верно. Они, очевидно, догадывались, что он вооружён, и поэтому передвигались зигзагами, прячась за кустами и камнями. И подбирались всё ближе, ближе…

Преступник выскочил из машины. Он мог выпустить в них всю обойму, но не сделал этого. Убийца понимал, что его всё равно схватят.

Немного поодаль, за густыми кустарниками, укрылся пруд, полный илистой воды, несмотря на летнюю сушь. Братец Клас знал этот пруд: он ведь часто бывал в здешних местах. Он бросился туда и утопил в вязкой тине свой пистолет. Орудие убийства не должно попасть в руки полиции, не должно стать уликой против него.

Затем кружным путём преступник кинулся обратно к дороге. Там он остановился и стал ждать. Он готов. Теперь они могут брать его.

16

Комиссар полиции наклонился вперёд, пристально разглядывая бледного молодого человека, ради которого ему так спешно пришлось вернуться.

– А не лучше ли сознаться? – сказал он мягко. – Мы же знаем, что это вы убили Грена. Знаем, что это вы послали тот шоколад Еве-Лотте Лисандер. Было бы хорошо, если бы вы мне сами всё рассказали и покончили бы с этими бесконечными допросами.

Но молодой человек очень высокомерно продолжал утверждать, что не имеет ни малейшего отношения к убийству Грена, с которым он даже не был знаком, а уж тем более к шоколаду, посланному какой-то Еве-Лотте Лисандер.

Тогда почему же он, если совесть у него чиста, бросился бежать, когда в Прериях появилась полиция, в который раз спрашивал у него комиссар.

Молодой человек был очень раздражён тем, что ему снова и снова приходится всё объяснять. Он побежал, потому что дети так кричали и орали, словно он их чем-то обидел. Они, очевидно, его неправильно поняли, когда он с ними играл. Конечно, бежать было глупо, но комиссар ведь знает, чем грозит человеку обвинение в том, что он нехорошо обошёлся с детьми. И, кроме того, он же сам остановился, дожидаясь полицию. Возможно, он затеял глупую игру – этого он не отрицает. Девочка рассказала ему о бумаге, о какой-то карте, которую они разыскивали, и он смеха ради немного попугал их. Притворился, будто он их противник, который тоже хочет завладеть картой и разыскать зарытые клады, да ведь комиссар сам видел карту и мог убедиться, что он не лжёт. Дети сказали правду, он целился в них из пистолета, но ведь пистолет-то был не заряжен, дорогой комиссар!

Комиссар хотел знать, где пистолет сейчас.

Да, молодой человек тоже хотел бы это знать, потому что это был хороший пистолет, он получил его в наследство от отца. Но один из ребят выбросил его в окно – просто смешно, до чего же они всё приняли за чистую монету, – а после он его так и не видел. Наверное, другой какой-нибудь паршивец его схватил. Скорее всего, тот самый, который проколол шины.

Комиссар покачал головой.

– Молодой человек, – заметил он, – врать вы умеете. Но вы не должны забывать вот о чём: Ева-Лотта Лисандер категорически утверждает, что вы и есть тот человек, которого она встретила в Прериях через пять минут после того, как был убит Грен.

Молодой человек презрительно рассмеялся.

– В таком случае, – ответил он, – чрезвычайно странно, что она болтала со мной, как с закадычным другом, рассказала и про карту, и про своих приятелей, и про всё на свете. Или ей нравится болтать с убийцами?

Комиссар помолчал немного и сказал:

– Ваша прислуга рассказала нам, что вы совсем недавно сбрили усы. Точнее, на следующий день после убийства. Как вы это объясните?

Молодой человек взглянул на гладко выбритое лицо комиссара:

– А разве вы сами для разнообразия никогда не отращивали себе небольшие усы, а потом не сбривали их, когда они вам надоедали? И я сбрил свои, когда они мне надоели. Я же не виноват, что несчастный старик умудрился умереть как раз накануне.

– Так, – отметил комиссар. – Могу ещё сказать, что вчера в вашем доме произвели обыск. И у вас в шкафу, в самом дальнем углу, были найдены зелёные габардиновые брюки. А вы, наверное, слыхали, что полиция уже две недели ищет человека в зелёных габардиновых брюках?

Молодой человек стал бледнее бледного, но ответил всё так же надменно:

– Я берусь отыскать по крайней мере человек пять только среди моих знакомых, у которых есть зелёные габардиновые брюки. И я никогда не слышал, что это преследуется законом.

Комиссар опять покачал головой:

– Молодой человек, как вам только не надоело!

Нет, ему не надоело. У комиссара от этой лжи чуть не лопнуло терпение, которым он так славился среди сослуживцев. Братец Клас оказался крепким орешком. Да-да, по странному стечению обстоятельств его действительно звали Клас! Ева-Лотта, окрестив его, как в воду глядела.

Драматические события в Усадьбе прервали войну Роз. Мамаши опять были охвачены страхом, детям опять было строго-настрого приказано сидеть дома. Да они и не сопротивлялись, настолько их потрясло случившееся.

Все рыцари Алой и Белой розы собрались в саду у булочника и перемалывали те ужасные минуты в Прериях. Все опять хвалили Калле за находчивость. Ну разве не здорово он тогда придумал? Калле и Андерс знали, что Алые близко, – видели, как они залегли в кустах; Калле стрелой побежал прямо к ним и отдал чёткое и ясное приказание:

– Убийца в Усадьбе. Бегите за полицией! А один пусть пойдёт и проколет шины, его машина стоит на дороге у поворота.

Прошли ещё сутки с первого допроса братца Класа, и терпение комиссара всё истощалось.

День выдался дождливый. Бенка был парень тихий и не очень воинственный, зато совсем другими качествами обладал его кумир – боевой и энергичный Сикстен. За него Бенка был готов в огонь и в воду. Пример Сикстена помогал Бенке быть вполне приличным рыцарем Алой розы. Но в такой дождливый день можно было со спокойной совестью посидеть дома, заняться чем-нибудь полезным, и Бенка решил привести в порядок свои марки, с любовью разглядывая их чуть близорукими глазами.

У него была уже довольно полная коллекция шведских марок, и он как раз собирался вклеить в альбом несколько новых, когда взгляд его упал на скомканный конверт. Бенка нашёл его недавно в канаве возле дома Лисандеров. Конверт украшала совсем новая марка, в его коллекции такой ещё не было.

И вот Бенка достаёт конверт из коробки для ненаклеенных марок и разворачивает его. Адрес напечатан на машинке: «Фрёкен Еве-Лотте Лисандер». Ну да, ведь Ева-Лотта последнее время получала столько писем. Бенка заглянул внутрь. Пусто, конечно! Он ещё раз полюбовался маркой: красивая… А вот откуда отправлено письмо, не узнаешь, так как его опустили в почтовый ящик поезда и на конверте стоит только штемпель почтового вагона. Зато число видно хорошо.

Вдруг Бенку осенило. А что, если это тот самый конверт, из-за которого было столько шума и который полиция уже много времени разыскивает? Надо вспомнить – в тот день, когда Белые розы сидели в беседке и Сикстен послал его оскорбить их, кажется, тогда Ева-Лотта и получила шоколад. Ну да, точно, в тот самый день! Тогда он и конверт нашёл. Какой же он идиот, что раньше не рассмотрел его!

Две минуты спустя Бенка уже был у Сикстена, который сидел дома и играл в шахматы с Йонте. Ещё ровно через две минуты они находились на чердаке у Евы-Лотты, которая вместе с Калле и Андерсом читала «Весёлые картинки» и слушала, как дождь стучит по крыше. А ещё через две минуты они все вместе ввалились в полицию. Однако потребовалось десять минут, прежде чем промокшая до нитки компания сумела объяснить дяде Бьёрку и комиссару, что же произошло.

Комиссар рассмотрел конверт через лупу. Очевидно, буква «т» на пишущей машинке была с дефектом: на каждой он видел какую-то нашлёпку.

– Ребятишки – как собачонки, – заметил комиссар, когда те ушли. – Всюду свой нос суют и роются во всяком мусоре, а нет-нет да и принесут что-нибудь полезное.

Да, конверт оказался весьма кстати! У братца Класа и в самом деле нашли машинку, и, когда на букве «т» обнаружили тот же дефект, который был виден на конверте, комиссар решил, что припёр преступника к стенке.

Но братец Клас продолжал глупо и упорно отпираться.

Сикстен сделал новую карту с надписью «Копайте здесь!» и передал её однажды вечером рыцарям Белой розы, собравшимся в саду булочника.

– Ага, «Копайте здесь!», – сказал Андерс, когда Сикстен сунул карту ему в руку. – А что скажет твой папаша, когда и мы начнём уродовать его газоны?

– Постой, с чего ты взял, что это газон? – спросил Сикстен. – Вы только точно следуйте карте, и я вам ручаюсь, что папка ничего не скажет. А мы с Бенкой и Йонте пока сбегаем искупаемся.

Белые розы отправились в сад почтмейстера. Здесь они отмерили ровно столько шагов, сколько полагалось по карте, и очутились на старом, заброшенном огороде.

Друзья с жаром принялись за работу и радостно вопили всякий раз, когда лопата стукалась о камень. Но каждый раз их ждало разочарование, и приходилось копать снова и снова. Наконец, когда почти весь участок был перекопан, Калле вдруг воскликнул:

– Есть, вот она!

И он вытащил облепленную землёй коробку, которую Алые коварно зарыли в самом дальнем углу.

Андерс и Ева-Лотта побросали свои лопаты и кинулись к Калле. Ева-Лотта заботливо вытерла коробку носовым платком, а Андерс достал ключ, висящий у него на груди. Коробка показалась им на удивление лёгкой. А вдруг Алые подобрали ключ и спёрли часть их сокровищ? Надо проверить это. Они открыли коробку.

Но никаких тайных бумаг и сокровищ там не оказалось. В коробке лежала только бумажка, на которой мерзким почерком Сикстена было написано:

Копайте, копайте! Продолжайте в том же духе! Вам осталось прорыть всего лишь несколько тысяч километров, и вы попадёте в Новую Зеландию.

Можете там и оставаться!

Белые розы задыхались от ярости. А из-за кустов послышался восторженный хохот, и вслед за ним появились Сикстен, Бенка и Йонте.

– Негодяи, куда вы подевали наши бумаги? – крикнул им Андерс.

Сикстен хлопнул себя по коленкам и долго ещё хохотал, прежде чем ответить.

– Слепые курицы! – сказал он. – Сдались нам ваши паршивые бумажонки. Да они лежат у вас в комоде вместе с прочим хламом. Эх вы, ничего не слышите и не видите!

– Куда им, они ведь копают, – заметил Йонте с довольным видом.

– Ну и здорово же у вас это получается! – восхищался Сикстен. – Вот папка-то обрадуется, что ему не придётся больше ворчать на меня за эти клубничные грядки! А то мне что-то неохота копаться там в такую жару.

– Где уж, ты ведь так усердно Мумрика откапывал, что у тебя, наверное, до сих пор на руках волдыри, – поддел Сикстена Калле.

– Это вам даром не пройдёт, господа, – посулил им Андерс.

– Да уж будьте уверены! – подхватила Ева-Лотта.

Она встряхнула испачканный носовой платок и сунула его в карман.

Но что это?.. На самом дне кармана лежала какая-то бумажка… Ева-Лотта вынула её и посмотрела. Вверху стояла надпись: «Вексель». Ева-Лотта рассмеялась.

– Нет, вы видали что-нибудь подобное! – воскликнула она. – Вот он, тот самый вексель! Выходит, он лежал у меня в шкафу всё время, пока они там в Прериях ползали за ним по кустам! Ну, что я говорила – есть в этих векселях что-то ужасно глупое.

Она рассмотрела бумагу поближе.

– «Клас», – прочла она. – Совершенно верно. А он, кстати, очень красиво расписывается. – И Ева-Лотта скомкала вексель и бросила в траву, где его подхватил лёгкий летний ветерок. – Теперь уж его арестовали, так что всё равно, какая у него подпись.

Калле ахнул и бросился во всю прыть за драгоценной бумажкой. Он с упрёком посмотрел на Еву-Лотту.

– Вот что я тебе скажу, Ева-Лотта, ты плохо кончишь, если будешь вот так вот швыряться уликами!

– Дод-а зоз-дод-рор-а-вов-сос-тот-вов-у-е-тот А-лол-а-я рор-о-зоз-а, – неуверенно произнёс Сикстен. – Ведь до чего простой язык, если разобраться!

– Да, это ты теперь говоришь, когда знаешь, в чём дело, – возразил Андерс.

– И вам ещё надо научиться говорить в сто раз быстрее, – добавил Калле.

– А не то чтобы сегодня один слог, а завтра другой, – сказала Ева-Лотта. – Надо строчить, как из пулемёта.

Все рыцари Белой и Алой розы собрались на чердаке, где Алые только что прослушали первый урок разбойничьего языка. Дело в том, что, поразмыслив хорошенько, Белые розы поняли, что посвятить Алых в тайну этого языка – их гражданский долг. Учителя в школе всегда проповедовали, как важно знать языки. Как же они были правы! Что бы делали Андерс, Калле и Ева-Лотта тогда, в Усадьбе, если бы они не знали разбойничьего языка? Калле думал над этим несколько дней и наконец сказал Андерсу и Еве-Лотте:

– Мы не можем допустить, чтобы Алые прозябали в таком ужасающем невежестве. Они же пропадут ни за грош, если когда-нибудь столкнутся с убийцей!

И Белые розы открыли у себя на чердаке курсы по изучению разбойничьего языка.

Сикстен имел твёрдую двойку по английскому, ему бы день и ночь зубрить грамматику, ведь до переэкзаменовки оставались считаные дни, но он понимал, что разбойничий язык для него куда важнее.

– Английский язык почти все убийцы знают, – заявил он, – какой от него прок, а вот без разбойничьего языка никуда.

Вот почему трое Алых часами сидели среди горы мусора на чердаке и упражнялись с завидным упорством.

Урок был прерван появлением на чердаке булочника Лисандера. Он держал в руке тарелку со свежеиспечёнными булками. Отдав их Еве-Лотте, он сообщил ребятам:

– Звонил дядя Бьёрк и сказал, что Мумрик вернулся.

– Кок-рор-а-сос-о-тот-а! – восторженно произнесла Ева-Лотта и впилась зубами в булку. – Пошли в полицейский участок!

– Кок-рор-а-сос-о-тот-а! Так-то так, – сказал булочник. – Только вы теперь поосторожнее с этим Мумриком, слышите?

Все рыцари Алой и Белой розы заверили, что будут просто ужас до чего осторожны. И булочник медленно направился вниз.

– Кстати, могу вам сообщить, что этот самый Клас сознался, – добавил он, прежде чем уйти.

Рыцари Белой и Алой розы опрометчиво бросились в полицейский участок за Мумриком.

– Мумрик… – Бьёрк медлил с ответом. – А Мумрика здесь нет.

Друзья вытаращили глаза от удивления. Как же так? Он ведь сам позвонил и сказал, что Мумрик вернулся.

Дядя Бьёрк серьёзно посмотрел на них.

– Ищите высоко над землёй, – провозгласил он торжественно. – Пусть птицы небесные укажут вам дорогу! Спросите галок, не видали ли они достопочтенного Мумрика.

Юные лица Роз так и расплылись в улыбке. Йонте воскликнул, захлёбываясь от восторга:

– Кок-рор-а-сос-о-тот-а! Борьба продолжается!

– Борьба продолжается! – решительно заявил Бенка.

Ева-Лотта одобрительно посмотрела на Бьёрка: о, форма ужасно шла ему! Полицейский Бьёрк напустил важность на своё мальчишески задорное лицо.

– Дядя Бьёрк, – сказала Ева-Лотта, – не будь вы такой ужасно старый, вы могли бы тоже участвовать в войне Роз.

– Ага. И вы бы тогда стали Алой розой! – подхватил Сикстен.

– Ну уж нет – Белой! – возразил Андерс.

– Избави бог! – отозвался Бьёрк. – Где уж мне такими опасными делами заниматься? Тихая, спокойная работа в полиции больше всего подходит такому старикану, как я.

– Что вы, иногда надо и рисковать! – сказал Калле и выпятил грудь.

Через пару часов Калле развалился в своей любимой позе под грушей и принялся размышлять над тем, что значит рисковать. Он так усердно размышлял и разглядывал летние облака, что почти не заметил, как воображаемый собеседник тихонечко подошёл к нему и сел рядом.

«Я слышал, господин Блюмквист опять поймал преступника», – льстиво произнёс он.

Калле Блюмквиста вдруг взорвало.

«Неужели? – сказал он и сердито уставился на назойливого собеседника, от которого никак не мог избавиться. – Не болтайте ерунды! Никого я не поймал. Всё это сделала полиция, потому что это их дело. Никаких убийц я не ловил и ловить не собираюсь. И вообще я бросаю криминалистику, одни только неприятности от неё!»

«Но я думал, что господину Блюмквисту нравится рисковать», – сказал воображаемый собеседник, и, если говорить правду, в голосе его звучала обида.

«А я и без того сколько угодно рискую, – возразил знаменитый сыщик. – Если бы вы только знали, молодой человек, что такое война Роз!»

Внезапно размышления его были прерваны – твёрдое недозревшее яблоко стукнуло его по голове. Со свойственной знаменитому сыщику сметливостью Калле мигом сообразил, что это яблоко вряд ли могло упасть с грушевого дерева, и огляделся в поисках виновника.

Возле забора стояли Андерс и Ева-Лотта.

– Проснись, о спящий! – крикнул Андерс. – Мы идём искать Мумрика!

– Знаешь, что мы думаем? – сказала Ева-Лотта. – Наверное, дядя Бьёрк спрятал его на вышке в городском саду. Там же всегда полно галок!

– Кок-рор-а-сос-о-тот-и-щощ-а! – восхищённо воскликнул Калле.

– Алые нас убьют, если мы их опередим, – предупредил Андерс.

– Ничего! – ответил Калле. – Иногда стоит рискнуть!

Он многозначительно взглянул на своего воображаемого собеседника. Понял ли тот, что совсем не обязательно быть знаменитым сыщиком, чтобы рисковать? И Калле украдкой помахал на прощание рукой симпатичному молодому человеку, который теперь смотрел на него с таким восхищением, как никогда прежде.

Калле помчался к Андерсу и Еве-Лотте, бодро ступая крепкими загорелыми ногами по тропинке в саду. А воображаемый собеседник исчез. Исчез тихо и незаметно, словно унесённый лёгким летним ветерком.

Сноски

1

Книга известного английского писателя Р. Л. Стивенсона.

2

По Ветхому Завету, Каин, первенец Адама и Евы, убил из зависти своего брата Авеля. Считается первым убийцей на земле.

3

Старинный университетский город в Швеции.

Content

Астрид Линдгрен
Знаменитый сыщик Калле Блюмквист рискует

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Сноски