Винсенто Бласко Ибаньес. Обнаженная Маха

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

І

Около одиннадцати часов утра Мариано Реновалес подошел к музею Прадо{1}, в котором не был уже несколько лет. Знаменитого художника не привлекали почившие мастера: конечно, они достойны самого высокого уважения и всегда интересно, приоткрывая величавый саван столетий, видеть их творения, но сейчас искусство развивается в новом направлении. Да и чему он может научиться здесь, под тусклым светом стеклянного потолка, где жизнь предстает перед нами не такой, какой она есть на самом деле, а какой когда-то видели ее другие люди? Вид моря, долина в горах, группа бродяг, чья-то выразительная головка — привлекали художника куда больше, чем весь этот дворец с его широкими ступенями и белыми колоннами, этот величественный пантеон искусства, заставленный статуями из бронзы и алебастра, наполненный сомнениями молодых неофитов, в бесполезной нерешительности пытающихся понять, какой путь им для себя выбрать.

У лестницы маэстро Реновалес на миг остановился. Несколько взволнованно — как после долгого отсутствия созерцают места, где прошло детство, — глянул на ведущий ко дворцу спуск, поросший свежим дерном и украшенный редкими, тощими деревцами. Над этим плюгавым сквериком поднималась в синее небо старинная церковь иеронимитов{2}. Ее белая громадина с двумя одинаковыми башнями и полуразрушенными каменными аркадами, выполненными в готическом стиле, четко выделялась на фоне по-зимнему голых деревьев бульвара Ретиро{3}. Реновалес вспомнил фрески Джордано{4}, украшавшие своды храма. Затем его взгляд художника задержался на доме с красными стенами и каменным порталом, претенциозно возвышающимся на переднем плане, заслоняющим вид и словно нависающим над зеленым откосом. Фэ! Академия! И художник презрительно махнул рукой, выражая презрение не только к Академии языка, но и ко всем прочим академиям, где живопись, литература и вообще любые проявления человеческой мысли, словно мумии, туго перебинтованные традициями, обычаями и слепым уважением к старине, сохранялись для вечности.

Ледяные порывы ветра разметали полы пальто, длинную, слегка посеребренную проседью бороду художника и чуть не сбили его широкополую шляпу, из-под которой выбивались пряди некогда, в юности, скандально буйной шевелюры, с годами, чем выше он поднимался к славе и богатству, подстригаемой более и более коротко.

Во влажной изложине Реновалесу стало холодно. День был ясный и морозный — обычный зимний день. С синего неба солнце проливало согревающую благодать, но с покрытых снегом вершин налетал ледяной ветер, и земля от него твердела и становилась стеклянно хрупкой. В затененных местах, куда не проникали солнечные лучи, еще оставалась утренняя изморозь, блестя так, словно землю посыпали сахаром. На коврах из мха по-детски озорно прыгали худые от зимнего недоедания воробьи. Они слабо встряхивали крылышками с вяло обвисшими перышками.

Вид лестницы, ведущей к музею, вызвал у маэстро воспоминания о своей ранней поре. В шестнадцать лет он много раз поднимался по ней с болью в желудке, возникающей от скверного пансионного питания. А сколько утр провел он в этом огромном здании, копируя картины Веласкеса!{5} В его памяти неожиданно ожили картины юных надежд — утраченных, отошедших — сонма иллюзий, теперь вызывающих лишь улыбку. Припомнились и голодание, и страдания от необходимости унижаться, когда он продавал копии картин для хоть бы копеечного заработка. Но вот жесткое лицо этого великана, с хмурым челом и озабоченно сдвинутыми бровями, зачастую пугающими его учеников и поклонников, осветилось веселой улыбкой. Он вспомнил, как робко заходил в музей, как боялся хотя бы на шаг отойти от мольберта, чтобы окружающие случайно не заметили, что подошвы его сапог отстали от верха и из дыр выглядывают пальцы.

Он пересек вестибюль и распахнул первые стеклянные двери. Вошел. И сразу стихли все шумы внешнего мира: тарахтенье экипажей по бульвару Прадо, звон трамваев, глухие скрипы телег, крики детей, стайками бегающих по зеленым склонам. Он растворил вторую дверь, и его зазябшего от холода лица ласково коснулся теплый воздух, наполненный причудливым звоном тишины. Здесь шаги посетителей отдавались многократным эхом, как бывает в больших пустых помещениях. Двери, закрывшиеся за Реновалесом, грохнули, как пушечный выстрел, и этот звук покатился по залам, проникая за грубые занавесы. От железных решеток центрального отопления исходили невидимые горячие струи. Люди, заходя в музей, подсознательно понижали голоса, словно оказывались в храме; на их лицах появлялось выражение благоговения, смешанного со страхом, казалось, посетителей пугали тысячи полотен, висевших на стенах, и огромные бюсты, стоящие в круглой ротонде и посреди главного зала.

Увидев вошедшего, два смотрителя в длинных сюртуках одновременно вскочили на ноги. Сначала они не узнали его, хотя и поняли, что это не простой посетитель. Его суровое лицо они множество раз видели то в газетах, то на этикетках спичечных коробков, и в их представлении оно ассоциировалось со славой и популярностью, с высокими почестями, достойными выдающихся людей. Но вот они узнали художника. Сколько лет прошло с тех пор, как его видели здесь в последний раз! И оба смотрителя, торопливо сняв форменные фуражки с золотыми галунами и заискивающе улыбаясь, бросились навстречу известному мастеру. «Добрый день, дон Мариано». Могут ли они быть сколько-нибудь полезными сеньору Реновалесу? Не желает ли он видеть сеньора директора? Своей надоедливой предупредительностью служители напоминали растревоженных придворных, вдруг понявших, что гость, представший перед ними инкогнито, является иностранным монархом.

Реновалес досадливо отмахнулся от них и беглым взглядом окинул большие декоративные полотна ротонды, изображавшие войны XVII века{6}. На них генералы с лихо закрученными усами и в шляпах с пышными плюмажами командовали сражением с помощью коротенькой палочки, словно дирижировали оркестром; с горы спускались полки мушкетеров, неся развевающиеся флаги с красными и синими крестами; из густых дымов торчали чащи копий; а вдали простирались бескрайние зеленые луга Фландрии. Те громкие и бесплодные сражения привели Испанию к агонии и потере мирового господства, она перестала быть самой мощной европейской державой. Реновалес приподнял тяжелые драпировки и вошел в просторный средний зал. В неярком матовом свете, шедшем с потолочных окошек, публика, находящаяся в конце зала, выглядела кукольными фигурками.

Художник прошествовал дальше, не останавливаясь и не сворачивая в сторону. Мельком он поглядывал на картины. Они были для него старыми знакомыми, которые не могли сказать чего-то нового. Взор его скользил по публике, но и тут не замечалось каких-либо существенных перемен. Казалось, эти люди живут в этом дворце, не выходя из него много лет: добродушные родители, как всегда, объясняли детям, стоящим стайками у их ног, сюжеты картин; воспитательница вела группу скромно молчащих учениц, повинующихся правилам хорошего тона и поспешно проходящим мимо святых, чьи тела были недостаточно прикрыты одеждой; громко крича, разговаривал с двумя священниками почтенный сеньор, стремящийся похвастаться интеллектом и показать, что он чувствует себя в этом музее, как дома; несколько чужеземок в соломенных шляпках с поднятыми вуалями и переброшенными через руку пальто прохаживались вдоль стен и между столиками, внимательно вчитываясь в каталоги. Все казались здесь своими и такими одинаковыми жестами выражали любопытство или восторг, что Реновалес даже засомневался — не те ли это люди, которых он видел несколько лет назад, когда был в музее в последний раз.

Идя по музею, художник мысленно приветствовал великих мастеров. Вон на той стене — святые Эль Греко{7}, окутанные зеленоватой или голубой дымкой одухотворения, стройные, в развевающихся одеждах. Дальше, на картинах Риберы{8}, — лица темные и морщинистые, ужасно перекошенные от страдания и боли. Оба художника были великими живописцами, и Реновалес глубоко их уважал, но ни в чем не стал бы наследовать ни тому, ни другому. Еще дальше, между балюстрадой, отгораживающей картины, и длинным рядом витрин, статуй и мраморных столиков, поддерживаемых золотыми львами, он увидел мольберты копировальщиков. Это были юноши из школы изобразительных искусств или бедно одетые девушки в туфлях со стертой подошвой и в помятых шляпках — они перерисованы картины Мурильо{9}. На белых полотнах проступали синие складки мантии Богородицы или упитанные розовые тела курчавых детей, играющих с божьим агнцем. Копировальщики выполняли заказы благочестивых лиц; производимый ими «товар» также охотно покупали монастыри и часовни. Закопченные дымом свечей, покрытые патиной лет, эти наложенные яркими красками фигуры со временем потускнеют, и однажды залитые слезами глаза молящихся увидят в мягкой темноте храма, как святые на темных образах таинственно зашевелятся, оживут. И тогда люди начнут горячо молить их о чуде.

Маэстро направился в зал Веласкеса. Там работал его друг Текли, и Реновалес пришел сегодня в музей с единственной целью — чтобы посмотреть на копию с картины «Фрейлина»{10}, которую он тут делал.

Когда вчера Реновалесу доложили о визите этого чужеземца, то он долго сидел в своей роскошной студии, изучая фамилию на визитной карточке и прикидывая, кто бы это мог быть. Текли?... Наконец вспомнил. Двадцать лет назад, когда Реновалес жил в Риме, среди его друзей был и этот добродушный венгр, искренне восхищавшийся его гением. Сам он не обладал сколько-нибудь заметным талантом и заменял его молчаливым упорством в труде, работая как вол.

Реновалес снова с радостью увидел эти голубые глазки в обрамлении редких пушистых ресниц, широкий выступающий наподобие лопаты подбородок, что делало Текли похожим на одного из австро-венгерских монархов, и высокую фигуру, склонившуюся в волнении и протягивающую к нему костлявые руки, длинные, словно щупальца осьминога.

— Oh maestro! Сaro maestro![1]  — приветствовал он Реновалеса по-итальянски.

Он стал профессором, как и все художники, не чувствующие в себе способностей к покорению вершин и предпочитающие оставаться в среде обыкновенных людей. Реновалес увидел перед собой признанного живописца в безупречном, без единой пылинки, темном костюме; тот держался с достоинством, то и дело поглядывая на свои блестящие сапоги, в которых, казалось, отражалась вся студия. На лацкане его пиджака блестела медаль какого-то таинственного происхождения. Только фетровая шляпа, которую Текли держал в руке, белая шляпа цвета пирожных безе, не гармонировала с его официальным степенным видом. Реновалес с искренней радостью пожал протянутые к нему руки гостя. Незабываемый Текли! Как рад он видеть его! О, какие были счастливые времена в Риме!.. Улыбаясь с добродушной снисходительностью, Реновалес выслушал рассказ венгра о его успехах. Теперь он — профессор в Будапеште. Из года в год он копил деньги, чтобы поехать на практику в один из крупнейших европейских музеев. И вот, наконец, прибыл в Испанию. Осуществилась его давняя мечта.

—  О Веласкес! Quel maestrone, caro Mariano[2]!  — воскликнул венгр, закидывая назад голову и закатывая глаза. Он с наслаждением шевелил своим выдающимся вперед, заросшим рыжей щетиной подбородком, словно пил из бокала токайское вино — этот замечательный напиток своей страны.

В Мадриде он уже месяц и каждое утро работает в музее. Почти заканчивает копию картины «Фрейлина». Он бы уже давно посетил своего caro Mariano, но решил появиться у него только тогда, когда закончил начатую работу, которую теперь сможет показать ему. Не посетит ли маэстро однажды утром его рабочее место в Прадо? Ради их давней дружбы?.. Реновалес хотел отказаться. Что ему за дело до какой-то копии?.. Но глазки венгра смотрели так умоляюще, и он так восхвалял гений Реновалеса, расписывая грандиозный успех его картины «Человек в море», демонстрируемой на последней выставке в Будапеште, что маэстро не смог противиться и пообещал прийти в музей.

Однажды утром, спустя несколько дней после той встречи, вельможа, с которого Реновалес писал портрет, сообщил, что сегодня прийти не сможет, и художник вспомнил о данном Текли обещании. Он пошел в Прадо и там, едва войдя в залы, почувствовал острую печаль и показался сам себе маленьким мальчиком — так всегда случается с человеком, возвращающемся в места своей юности.

Оказавшись в зале Веласкеса, Реновалес задрожал от благоговейного восторга. Перед ним были творения настоящего художника, Художника с большой буквы. Все теории Реновалеса о ненужности мертвого искусства остались позади, за дверью этого зала. Его снова очаровали картины Веласкеса, которых он не видел несколько лет. От них повеяло свежим, сильным, неотразимым обаянием, и это вызвало у него угрызения совести. Художник долго стоял в отрешенной неподвижности, глядя то на одно полотно, то на другое; ему хотелось одновременно охватить взглядом все картины бессмертного мастера, а тем временем вокруг уже послышались шепоты любопытных:

— Реновалес!.. Сюда пришел Реновалес!

Весть эта, прозвучавшая у входа, покатилась по всему музею, сопровождая художника до зала Веласкеса. Посетители отвлекались от созерцания картин и обращали заинтересованные взгляды на этого загадочного гиганта, который, казалось, не замечал всеобщего внимания к себе. Дамы, переходя от полотна к полотну, украдкой провожали его взглядом, прославленного художника, которого знали по портретам, виденным множество раз. Он показался им не таким привлекательным как на газетных фотографиях, более приземленным, обыкновенным. Неужели этот великан действительно наделен редкостным и непревзойденным талантом и так хорошо рисует женщин? Несколько юношей подошли к Реновалесу почти вплотную, делая вид, что заинтересовались картинами, перед которыми стоял и он. Они пристально рассматривали прославленного художника, подмечая мельчайшие детали. Их подталкивала страсть к подражанию, присущая всем неофитам и дебютантам. Один из них, в иллюзорной надежде разбудить в себе талант к живописи подражанием маэстро, решил скопировать его манеру повязывать галстук и отрастить такие же длинные волосы. Другие мысленно проклинали свою молодость, пока что не позволяющую отрастить такую бороду, как у знаменитого маэстро — лохматую и седую.

Маэстро, будучи необыкновенно восприимчивым к лести и похвале, не замедлил почувствовать, как вокруг него сгущается атмосфера любопытства. Юные копировальщики еще ниже склонились над мольбертами, от волнения и усердия они щурили глаза и раздували ноздри. И с неуверенной медлительностью водили кистью по холсту, зная, что он стоит сзади. Начинающие художники вздрагивали на каждое поскрипывание паркета, на каждый звук приближающихся шагов, боясь и одновременно мечтая, чтобы маэстро снисходительным взглядом скользнул по их работе, отмечая ее. Знаменитый художник не без гордости догадывался, какие слова сейчас возникают в умах присутствующих, о чем они, рассеянно уставившиеся в полотна и выжидающие момента, когда можно будет взглянуть на него, переговариваются глазами.

— Это Реновалес... Художник Реновалес...

Какое-то время маэстро смотрел на старшего из копировщиков — почти слепого старика в очках с толстыми вогнутыми линзами, делавшими его похожим на морское чудовище. Его руки дрожали от старческой немощи. Реновалес знал этого человека уже двадцать пять лет, с тех пор как сам практиковался в музее. Старик и тогда сидел на этом же месте, что и теперь, копируя картину Веласкеса Los Borrachos («Пьяницы»). Даже если бы старик совсем ослеп или сама картина куда-то исчезла, то и тогда он бы смог воспроизвести ее по памяти. В те времена они не раз беседовали, но теперь бедолага не догадывался, что Реновалес, о котором столько говорят, — это тот самый мальчуган, который не раз просил у него в долг кисть и воспоминание о котором едва теплилось в его притупленной извечным копированием памяти. Реновалес невольно подумал о несравненной доброте толстяка Бахуса и его пьяных придворных, которые вот уже полвека кормят семью копировщика. И перед глазами художника встало все семейство, получающее содержание из дрожащей руки старика: его старая жена, женатые сыновья и замужние дочери, малые внуки.

Кто-то прошептал на ухо копировщику новость, взволновавшую весь музей, но тот, на мгновение оторвав от мольберта угасший взгляд, только презрительно пожал плечами.

Итак, сюда пришел Реновалес, сам знаменитый Реновалес! Ну, посмотрим, что это за цаца!..

Маэстро увидел, что на него изучающе уставились уродливые, как у выброшенной на берег морской рыбы, глаза и отметил, что они насмешливо поблескивают за толстыми стеклами очков. «Придурок» — подумал старик. Он, безусловно, слышал разговоры о новой студии, похожей на роскошный дворец, которую Реновалес выстроил себе на бульваре Ретиро. Ишь как разжирел за счет других художников, таких как я, кто, не имея протекции, так и не смог выбиться в люди! Дерет за каждую картину тысячи дуро, а Веласкес в свое время зарабатывал по три песеты в день, да и Гойя писал портреты за несколько унций. А всему причиной наглость бесстыдных молодых и тупость болванов, которые верят газетам, крикливо восхваляющим «модернизм». Настоящее великое искусство только здесь. Огоньки иронии в глазах старика погасли, и, еще раз презрительно пожав плечами, он вернулся к своей тысячной копии «Пьяниц»{11}.

Когда оживление, вызванное появлением Реновалеса, начало стихать, художник зашел в небольшой зал, где висела картина «Фрейлины». Знаменитое полотно занимало всю противоположную от входа стену. Текли сидел за мольбертом в сдвинутой на затылок белой шляпе; от напряженных усилий точно воспроизвести мельчайшие детали картины на его открытом челе залегли морщины и пульсировали жилки.

Увидев Реновалеса, венгр вскочил на ноги и положил палитру на огрызок клеенки, защищавшей паркет от капель краски. Дорогой маэстро! Как он благодарен ему за этот визит! И принялся показывать свою копию, выполненную удивительно точно, но без волшебной перспективы, без чудесного правдоподобия оригинала. Реновалес одобрительно кивал головой, искренне восхищаясь терпением и упрямством этого труженика от искусства, который, как вол, всегда прокладывал на своем поле одинаковые борозды, следуя безупречной геометрической правильности, не позволяя себе ни малейшей инициативы, ни малейшего намека на творческую оригинальность.

— Ti piace? — тревожно спрашивал Текли, заглядывая Реновалесу в глаза и пытаясь прочесть в них мнение о своей работе. — Е vero? Е vero?[3] — допытывался он с неуверенностью ребенка, чувствующего, что его обманывают.

Но Реновалес, стремясь как-то скрыть полное равнодушие, хвалил венгра все красноречивее, и тот, наконец, успокоился, схватил обе руки собеседника и прижал к своей груди:

— Sono contento, maestro... Sono contento[4].

Текли не хотел отпускать Реновалеса. Если тот великодушно согласился прийти посмотреть на его копию, то они не могут просто так расстаться. Они позавтракают вместе в гостинице, где поселился венгр. Разопьют бутылочку кьянти и вспомнят годы, прожитые в Риме; поговорят о веселой богемной юности, о своих друзьях из разных стран, некогда собиравшихся в кафе «Эль Греко». Кое-кто уже умер, другие разбрелись по Европе и Америке. Лишь нескольким из них удалось прославиться, а остальное большинство осталось где-то у себя на родине, где прозябает, занимаясь преподавательской работой в школах. Каждый из этих художников мечтает когда-то написать картину, способную принесет долгожданный успех, однако смерть почему-то всегда опережает исполнение подобных замыслов.

Реновалес в конце концов сдался на настойчивые уговоры венгра, не отпускающего его руки с таким умоляющим выражением, словно собирался умереть, если ему откажут. Ну что же, кьянти — так кьянти! Они позавтракают вместе, а пока Текли будет класть последние мазки на свое полотно, он подождет его, прогуливаясь по музею и освежая в памяти давние впечатления.

Когда Реновалес вернулся в зал Веласкеса, публика уже разошлась, и там оставались только копировальщики, склонившиеся над своими мольбертами. Художник снова ощутил на себе мощные чары великого мастера. Реновалес преклонялся перед его замечательным искусством, но не мог не почувствовать, каким глубоким прискорбием дышат все его произведения. Несчастный дон Диего! Ему довелось родиться в мрачную пору нашей истории. Его гениальный реализм призван был обессмертить человека в совершенных формах обнаженного тела, между тем ему суждено было жить во времена, когда женщины, как черепахи, скрывали свои красоты под панцирем кринолинов, а мужчины, высоко неся головы с темными и плохо вымытыми волосами, держались чопорно и напоминали церемонных жрецов. Художник рисовал мир, каким его видел: страх и лицемерие отражались в глазах его персонажей. А наигранную веселость обреченной нации, требующей для своих развлечений чего-то уродливого и бессмысленного, бессмертная кисть дона Диего воспроизвела в образах шутов, сумасшедших и горбунов. От всех этих чудных произведений, внушавших одновременно восторг и грусть, веяло депрессией, неизбывно больной душой монархии, объятой страхом и ужасом перед муками ада. Как жаль, что великий художественный талант ушел на увековечение этого бесславного периода, который без Веласкеса погрузился бы в глубокое забвение!

Реновалес подумал также о самом художнике и почувствовал некое подобие угрызений совести, когда сравнил его скромную жизнь, жизнь великого живописца, с княжеской роскошью, в которой купались рядовые современные маэстро. О, пресловутые щедроты королей, якобы покровительствующих художникам, о чем любят сочинять мифы некоторые историки, заглядывающие в глубины прошлого!.. Но правда была иной. Взять хотя бы того же флегматичного дона Диего. Как придворный живописец короля он получал жалование размером в три песеты, и те ему выдавали не регулярно. В списках придворных его славное имя стояло в одном ряду с шутами и цирюльниками. В соответствии со званием королевского слуги он вынужден был заниматься экспертизой строительных материалов, чтобы хотя бы частично улучшить свое положение. А сколько унижений пришлось испытать ему в последние годы жизни, когда он добивался награды — креста святого Яго! Ради этого он доказывал перед трибуналом ордена, что не продавал своих картин за деньги. Ведь тогда это считалось преступлением. Вместо этого великий мастер с рабской гордостью хвастался, что является слугой короля, ибо этот сан значил больше, чем слава великого живописца... Как не похожи нынешние счастливые времена на то далекое прошлое! Да будет благословенна революция в современной жизни, облагородившая художника и поставившая его под покровительство публики — безличного властелина, который предоставляет создателю красоты полную свободу и в конце концов следует за ним новыми творческими путями!

Реновалес прошел в центральную галерею, чтобы полюбоваться картинами еще одного художника, которого глубоко почитал. На обеих стенах здесь длинными рядами висели полотна Гойи{12}. С одной стороны — портреты королей выродившейся бурбонской династии, а также головы монархов и принцев крови под тяжелыми белыми париками и портреты женщин с пронзительными взглядами, бескровными лицами и прическами в виде башен. Оба знаменитых художника, Гойя и Веласкес, жили во времена нравственного упадка двух династий. В зале великого дона Диего короли были похожи на элегантных монахов{13} — худые, хрупкие, белокурые, с мертвенно бледными лицами и выдающимися подбородками; их глаза светились страстным желанием спасти душу и одновременно сомнением, что им это удастся. А здесь, на стене этой галереи, монархи были тучные, заплывшие жиром{14}; их огромные, тяжелые и невероятно удлиненные носы, казалось, торчали из самого мозга, парализуя всякую его способность мыслить; отвисшие нижние губы были толстыми и похотливыми; невыразительные воловьи глаза светились вялым равнодушием и тупым гонором. Монархи австрийской династии — все нервные, беспокойные, возбужденные почти до безумия и какие-то неприкаянные — красовались верхом на конях, всегда на фоне мрачных пейзажей, замкнутых заснеженными гребнями Гвадаррамських гор, печальных, холодных и заледенелых, как их национальная душа. Бурбоны — все степенные и тучные, с тяжелыми животами и толстыми икрами — были озабочены только мыслями о завтрашней охоте или домашней интриге, вносящей беспорядок в их семью. Они были слепы и глухи к ураганам, безумствующим за Пиренеями. Первые находились в окружении идиотов с животными физиономиями, мрачных крючкотворов, инфант с детскими личиками в длинных, как одеяния весталок{15}, юбках. Вторые находились в веселом и славном обществе народа, одетого в яркие цвета — в красные суконные плащи и кружевные мантильи; волосы женщин сдерживались красивыми гребенками, головы мужчин были покрыты шапками. Они представляли собой людей, проводивших время в веселых прогулках по Каналу и всевозможных экзотических развлечениях, и были в душе героями, сами о том не догадываясь. Сотни лет они жили как дети, которые сразу стали взрослыми, когда в их страну вторглись захватчики{16}, как гром среди ясного неба. И великий художник, столько лет рисовавший щеголей и веселых мах во всей их наивной беспечности, представлявший этот пестрый и красочный народ неким опереточным хором, начал изображать на полотнах как тот самый щеголь с навахой в руке необычайно ловко атакует диких мамелюков{17}, и эти страшные египетские кентавры, прокопченные в сотнях сражений, падают под его ударами или как под ружейным огнем палачей-завоевателей{18} умирает он сам — при тусклом свете фонарей в мрачных пустынях Монклоа{19}.

Реновалес остановился перед последней картиной и залюбовался ее трагической выразительностью. Лица палачей, прижатые к прикладам ружей, не были видны; они застыли как слепые исполнители судьбы, безымянная сила. А перед ними высится и трепещет гора окровавленных тел — изрешеченных пулями, покрытых ужасными ранами; а живые стоят, сложив руки на груди, и проклинают убийц на непонятном для тех языке или заслоняют лицо ладонями, словно надеясь таким детским способом защититься от свинцового дождя. Это умирал, чтобы возродиться, весь испанский народ. А рядом с этой страшной и героической картиной висела другая — там гарцевал на коне Палафокс{20}, испанский Леонид из Сарагосы, в форме генерал-капитана, с элегантными бакенбардами и надменным выражением чисперо[5]. Он был похож не так на офицера, как на предводителя народного восстания: в одной руке, затянутой в замшевую перчатку, — кривая сабля, а во второй — поводья крутобокой лошадки.

«Искусство, как и свет, — подумал Реновалес, — оно впитывает в себя краски и блеск всего, к чему прикасается». Гойи повезло жить в бурную эпоху, он видел, как воскресает душа народа, и изображал жизнь героическую. На его картинах она бурлит и кипит, чего не увидишь на полотнах дона Диего, гения, прикованного к монотонному прозябанию при монаршем дворе, где не происходило никаких событий, и лишь иногда поступали сообщения о далеких войнах, о ненужных и запоздалых победах, которые всегда приносили холодок сомнения и никого не могли взволновать.

Художник повернулся спиной к дамам Гойи — в белых батистовых платьях, с губами, похожими на розовые бутоны, и с прическами в форме тюрбана. Все его внимание сосредоточилось на полотне с обнаженной женщиной, которая блеском прекрасного тела затмевала другие картины, казавшиеся рядом с ней тусклыми и незаметными. Опершись на балюстраду, Реновалес долго рассматривал это полотно вблизи, почти касаясь его полями шляпы. Затем медленно отступил назад и сел на скамью, не в силах отвести глаз от распрекрасной женщины.

— Маха Гойи!.. Обнаженная маха!..{21}

Он произнес это, не осознавая, что говорит вслух; казалось, это вылились в слова мысли, давно читавшиеся в его восхищенном взгляде. Нахлынули воспоминания, и, находясь в их власти, художник то шептал, то даже восклицал слова искреннего восторга.

Он умиленно смотрел на это обнаженное тело, такое прекрасное и хрупкое; оно все сияло, словно это огонек жизни просвечивал сквозь перламутровую плоть. На кончиках тугих продолговатых персов, этих магнолий любви, дерзко и заманчиво смотря в разные стороны, розовели светлые бутоны. Едва различимый пушистый кустик затенял тайну лона; блестящим пятном лежал свет на безупречно круглых коленях и постепенно тускнел, переходя в тень, окутывающую маленькие ступни с тонкими розовыми, как у младенца, пальчиками.

Это была женщина некрупная, грациозная и пикантная, — испанская Венера, несущая на себе не больше плоти, чем нужно, чтобы придать нежную округлость ее изящным и легким формам. Янтарные глаза с лукавыми огоньками в зрачках смущали своим неотрывным взглядом; уголки хорошенького рта казались развернутыми крыльями вечной улыбки. Щеки, локти и ступни были нежно розовые и переливались прозрачностью и влажным блеском, как ракушки, раскрывающиеся и сияющие всеми цветами в таинственных глубинах моря.

Маха Гойи!.. Обнаженная маха!..

Реновалес уже не говорил вслух, но эти слова отражались в неотрывном от картины взгляде, лучились в улыбке, играющей на губах.

Теперь он не был здесь один. То и дело между ним и картиной сновали группы громко разговаривающих людей. Деревянный паркет скрипел и подрагивал под их тяжелыми шагами. Стоял полдень, и каменщики с ближних строек пользовались временем отдыха, чтобы походить по залам музея — этого незнакомого для них мира. Оставляя за собой белые меловые следы, они с удовольствием вдыхали теплый нагретый воздух и громко делились впечатлениями о той или иной картине; сжигаемые нетерпением, они стремились посмотреть все за один раз, а особенно привлекали их полотна, на которых красовались воины в сверкающих доспехах или в роскошных мундирах древних времен. Наиболее сообразительные из них служили своим товарищам проводниками и все время торопили их идти дальше. Они здесь были вчера! Вперед, там есть на что посмотреть! И группки переходили из зала в зал со страстным интересом людей, попавших на неизвестную землю и ежесекундно надеющихся увидеть что-то особенное.

Среди этого суетливого, охваченного искренним восторгом люду время от времени появлялись стайки испанских дам. Они шли от картины к картине, рассуждая о моде древних времен и сетуя, что теперь не носят юбок клубничного цвета и пышных мантилий с высоким гребнем. Но перед творением Гойи все они вели себя одинаково, словно этому были научены заранее: вдруг омрачились, крепко смыкали губы и торопливо прошмыгивали вглубь галереи. Их предостерегал безошибочный инстинкт. Само то, что эта нагота присутствовала здесь, отражалось в уголках их встревоженных глаз острой болью: казалось, они нюхом чуют прекрасную маху еще издали, еще не увидев ее. И дамы спешили дальше, вытянутые, строгие, с тем же выражением осуждения, которое напускали на себя, когда на улице к ним приставал какой-нибудь наглец. Проходили перед картиной, отвернувшись, даже не желая взглянуть на соседние полотна, и не останавливались до следующей залы, где были выставлены произведения Мурильо.

Эти женщины олицетворяли ненависть к наготе, многовековое христианское отвращение к Природе и Истине, религиозное чувство, которое восставало и возмущалось, что в этом общественном месте, населенном святыми королями и мучениками, терпят такой ужас.

Реновалес относился к картине Гойи почти с благоговейным восторгом, отводя ей особое место в художественном творчестве. В испанской истории это было первое проявление искусства, свободного от предрассудков, очищенного от любых предубеждений. Целых три столетия живописи, столько славных имен в каждом поколении художников — и все же до Гойи испанская кисть ни разу не решилась нанести на полотно формы женского тела, изобразить божественную наготу, которая у всех народов была главным источником вдохновения для нарождающегося искусства! Реновалес вспомнил другую картину — другую обнаженную женщину — «Венеру»{22} Веласкеса, хранившуюся на чужбине. Но то произведение появилось не вследствие внезапного вдохновения художника, картину заказал монарх, который щедро платил иностранцам за полотна с обнаженной натурой и однажды потребовал чего-то подобного от своего придворного живописца.

Религия столетиями подавляла искусство. Великие художники, что называется писавшие с крестом на груди и четками за спиной, боялись человеческой красоты. Тела людей скрывались под тяжелым сукном с грубыми складками или под бессмысленными кринолинами, и художник не смел даже представить, что находится у них под одеждами. На свою натуру он смотрел, как смотрит верующий на пышную мантию Богородицы, не зная, что под ней находится — женское тело или, может, железная тренога с закрепленной на ней головой. Радость жизни считали грехом, наготу, творение божие, — проклятием. Напрасно над испанской землей сияло более прекрасное, чем над Венецией, солнце; бесполезно окутывал ее нежный туман, который был еще прозрачнее, чем во Фландрии: испанское искусство оставалось темным, сухим, сдержанным — даже и после того, как сюда пришли творения Тициана{23}. Возрождение, во всем мире преклоняющееся перед наготой как перед венцом творческой деятельности Природы, здесь, в Испании, прикрывалось монашеским капюшоном или нищенскими лохмотьями. Сверкающие пейзажи, перенесенные на холст, становились мрачными и темными; страна солнца под кистью превращалась в страну серого неба, низко нависающего над землей могильно зеленого цвета; а ее люди превращались в строгих монахов. Художник не рисовал того, что видел, он переносил на холст то, что чувствовал, частицу своей души, а душа его дрожала от страха перед опасностями земной жизни и перед потусторонними муками; она была печальна, грустна — даже темна, словно обугленная на кострищах Инквизиции.

Эта обнаженная женщина, положившая кудрявую головку на скрещенные руки, спокойно и непринужденно открывшая кустики волос в подмышках, стала символом пробужденного искусства, до некоторых пор презираемого и заброшенного. Казалось, это легкое тело едва касается зеленого дивана и кружевных подушек и вот-вот взлетит вверх, поднятое могучей силой воскресения.

Реновалес думал о двух мастерах, одинаково великих и вместе с тем столь непохожих. Один поражал монументальным величием — спокойный, безупречный и невозмутимый, он возвышался над горизонтом Истории, как грандиозный дворец, на мраморных стенах которого за целое столетие не появилось ни одной трещины. Со всех сторон одинаковый фасад — благородный, совершенный и строгий, без капли фантазии, без всякой капризной детали. Это была сама умеренность, здравомыслящая и уравновешенная, не способная ни горячо восхищаться, ни терять самообладание; ни стремиться вперед, ни воспламеняться. Второй был как высокая гора произвольно причудливых очертаний, посеченная извилистыми трещинами и шероховатостями, как все, что создано самой Природой. С одной стороны — нагромождение голых, бесплодных скал; с другой — долина, покрытая цветущими травами; внизу сад, в котором разливаются пьянящие ароматы и поют птички. А на самой вершине — черная корона из облаков, гремящих и мечущих молнии. Это было воображение, стремительно несшееся вперед, лишь иногда останавливающееся на минуту, чтобы отдохнуть и снова сорваться в безумный бег с устремленным в бесконечность взглядом и не отрывающимися от земли ногами.

Жизнь дона Диего можно описать словами: «Он был художником». Вот и вся его биография. Путешествуя по Испании или Италии, он осматривал новые картины — ничто другое не интересовало его. При дворе короля-поэта{24}, он жил среди любовных интриг и маскарадов как монах, давший обет живописи всегда стоять перед полотном и натурой: сегодня перед шутом, завтра перед маленькой инфантой. И не знал других желаний, кроме одного: достичь высшего придворного титула и нашить на свое черное одеяние крест из красной материи. Это была высокая душа, заключенная в хладнокровном теле, которое никогда не тревожило художника нервным расстройством, никогда не нарушало его творческого покоя вспышками безумных страстей. Через неделю после смерти дона Диего упокоилась и ласковая донья Хуана{25}, его жена, и они вновь соединились, будто после длительного совместного паломничества в этом мире, после спокойного путешествии без приключений не могли существовать порознь.

Гойя тоже много работал, но одновременно и жил. То была жизнь художника и блестящего гранда: интересная, как роман, наполненная таинственными любовными приключениями. Приоткрыв занавес в его мастерской, ученики часто видели шелковые юбки королевы на коленях маэстро. Красивые герцогини того времени любили, чтобы этот сильный арагонец, такой мужественный и грубовато галантный, в перерывах между работой покрывал их щеки румянцем, и смеялись, как сумасшедшие, от его нежных и интимных прикосновений. Любуясь божественной наготой женщины, лежавшей в разобранной постели, он переносил ее на холст, повинуясь непреодолимому порыву, властной необходимости обессмертить красоту. И отблеск легендарной славы великого испанского художника падал на всех красавиц, увековеченных его кистью.

Писать без страха и предубеждений, гореть в экстазе, воспроизводя на холсте светлую наготу, влажный янтарь женского тела с его бледнорозовыми оттенками морской раковины, было заветным стремлением Реновалеса. Он мечтал жить, как знаменитый дон Франсиско[6], эта вольная птица, гордо топорщившая свои пышные яркие перья среди серого однообразия человеческого курятника. Жаждал быть свободным от предрассудков, отличаться от обывателей не только глубоким пониманием жизни, но и страстями, предпочтениями, вкусами.

Но, увы! Его жизнь походила на жизнь дона Диего: невыразительная и однообразная, как движение часовой стрелки. Он писал, но — не жил; его картины хвалили за точность отображения, за игру светотени, за умение передать на полотне неуловимый цвет воздуха и внешние формы предметов, но чего-то ему не хватало, и это неуловимое «что-то» бурлило в его душе и рвалось на волю, тщетно пытаясь пробить скорлупу обыденности.

Вспомнив о романтической жизни Гойи, он задумался над своей собственной. Его называли выдающимся мастером; платили большие деньги за все его картины, особенно сделанные на чужой вкус, совсем не так, как требовала от него совесть художника. Он жил спокойно, ни в чем не знал нужды. Имел роскошную, как дворец, мастерскую — ее фотографии не раз появлялись в иллюстрированных журналах, имел жену, верящую в его гениальность, и почти взрослую дочь. Его окружала толпа учеников, и каждый из них заикался от волнения, когда ему приходилось высказывать свое мнение о произведениях учителя. От бывшей богемной жизни только и осталось в нем, что несколько продавленных фетровых шляп, длинная борода, густые взъерошенные космы и определенная небрежность в одежде. И когда его высокое положение «национального гения» этого требовало, он доставал из шкафа увешанный орденами фрак и торжественно появлялся на официальных приемах. В банке на его счету лежали тысячи дуро. Не раз прямо в студии, с палитрой в руке, художник говорил с поверенным о том, на какую ступень общественной иерархии он поднялся со своим годовым доходом. В светском обществе имя Реновалеса было хорошо известно, а у дам вошло в моду заказывать ему портреты.

Когда-то он получил скандальную славу за смелые эксперименты в технике колорита, его обвиняли также, что он слишком по-своему видит природу, но с его именем никогда не связывали попыток совершить покушение на нормы общественной морали. Его женщины были простыми испанками, живописными и некрасивыми; если он когда и рисовал обнаженное тело, то это была либо покрытая потом грудь крестьянина, или белые, как молоко, пухленькие младенцы. Он был достойным и честным маэстро, живущим со своего таланта, как другие живут из торговли или коммерции.

Чего же ему тогда не хватает?.. Увы!.. Реновалес иронически улыбнулся. Вся его прожитая жизнь вдруг прокатилось в памяти стремительной лавиной воспоминаний. Он снова прикипел взглядом к женщине на полотне, похожей на перламутровую амфору, с лучезарным белым телом, с заброшенными за голову руками, с гордо поднятыми персами и глазами, смотрящими на него, как на старого знакомого, и повторил мысленно с горьким сожалением:

— Маха Гойи!.. Обнаженная маха!..

ІІ

Вспоминая первые годы своей жизни, Мариано Реновалес, чрезвычайно восприимчивый к внешним впечатлениям, чувствовал, как в ушах начинают звенеть удары молотов. От восхода солнца и пока на землю не спускались серые сумерки, пело и стонало на наковальне железо, вздрагивали стены дома и дрожал пол верхней каморки, где играл Мариано, ползая у ног бледной болезненной женщины с глубоко запавшими серьезными глазами. То и дело она отрывалась от шитья и целовала малыша порывисто и горячо, будто боялась, что скоро их разлучат.

Под звон тех неутомимо стучащих молотов, сколько Мариано себя помнил, он ежедневно вставал по утрам, и сбегал вниз, в кузницу, погреться у разогретого горна. Его отец, кроткий гигант, заросший густой щетиной и измазанный сажей, ходил по кузнице — переворачивал железки в печи, что-то пилил напильником и, отдавая приказы подмастерьям, так кричал, что голос его перекрывал лязг металла. Двое дюжих молодцов в расхристанных на груди одежках ковали раскаленные болванки, размахивая над наковальней молотами, и железо, то добела раскаленное, а то слегка покрасневшее, брызгало снопами искр, расцветало трескучими букетами, пускало под черный потолок рои огненных мух, которые сразу же погибали, гасли и чернели, оседая копотью по углам.

— Осторожно, малыш! — кричал отец, кладя на кудрявую головку сына свою огромную ладонь.

Мальчик любил смотреть на яркие краски раскаленного железа, они привлекали его, и он с детской непосредственностью не раз даже пробовал схватить огненные брызги, сверкающие на полу, словно звезды, упавшие с неба.

Отец выгонял мальчишку из кузницы. За Мариано закрывалась закопченная дверь и глазам открывался косогор, на склонах которого были разбиты красноземные поля, залитые потоками солнечного света, разделенные прямыми межами и каменными оградами; внизу зеленела долина, по берегам извилистой хрустальной реки стояли ряды тополей, а за низким дном распадка виднелись горы, до самых вершин покрытые густыми темными сосняками. Из села, на окраине которого стояла кузница, а также с хуторков, разбросанных по распадку, приходили крестьяне и заказывали в кузне серпы, новые оси к телегам, орала к плугам, сдавали в ремонт старые лопаты и вилы.

Беспрерывный звон молотов, казалось, волновал парня, пробуждал в нем лихорадочную потребность полезной деятельности, отрывал его от детских развлечений. В восемь лет он хватался за веревку кузнечных мехов и дергал ее, заворожено глядя на снопы искр, что вылетали из раскаленного угля под дуновением воздушных струй. Его отец, добрый циклоп,{26} радовался, что у него растет сын — здоровый и сильный, как все в их роду. Сельские ровесники опасалась кулаков Мариано. Мальчишка пошел в отца. От бедной матери, слабой и болезненной, он унаследовал только любовь к тишине и уединению. Когда в нем успокаивалось жажда деятельности и стремление к ней, он мог часами сидеть и молча смотреть на поля, на небо или на ручейки, вприпрыжку сбегающие с горы по камням и гальке и на самом дне ущелья сливающиеся с рекой.

Мальчик не любил учебу в школе, написание букв вызывало в нем непреодолимое отвращение. Его сильные руки дрожали от напряжения, когда он пытался что-то изобразить с их помощью, написать. Зато отец и люди, бывавшие в кузнице, удивлялись чуду, видя, как легко Мариано может нарисовать любую вещь. Рисунки его были простыми, почти наивными, но очень точными, и каждый легко узнавал, что именно на них изображено. Карманы одаренного сорванца всегда были набиты древесным углем, и он не проходил ни мимо стены, ни мимо любого достаточно гладкого и светлого камня, чтобы не нарисовать углем какой-то предмет, привлекший его внимание чем-то особенным, заметным только ему. Вся кузница снаружи была испещрена черными рисунками маленького Мариано: с хвостиками закорючкой и задранными кверху носиками длинной вереницей тянулись на них свиньи Святого Антония, которые содержались в маленьком городке на общественные деньги и в день этого святого разыгрывались в лотерею между жителями. Среди этой толстой компании виднелись мордочки, похожие на кузнеца и его подручных, а под ними стояли подписи, чтобы никому не приходилось гадать, кто же это изображен.

— Посмотри-ка, женщина! — кричал кузнец своей больной жене каждый раз, когда видел новый рисунок. — Иди сюда и посмотри, что вытворяет наш сын. Чертенок, а не парень!..

Кузнец очень гордился талантом сына и даже смирился, что он забросил школу и убегает от мехов, больше не желая помогать ему в работе. С утра до вечера Мариано носился по долине и улицам села с углем в руках и испещрял черными линиями скалы и белые стены домов, доводя до отчаяния соседей. В кабаке, стоящем на сельской площади, Мариано изобразил заводилу самых заядлых пьяниц, и трактирщик с гордостью всем демонстрировал дорогой экспонат, не позволяя никому прикасаться к стене из страха, что рисунки сотрутся. Это произведение наполняло кузнеца особой гордостью, особенно сильно испытываемой по воскресеньям, когда после богослужения он заходил сюда выпить чарочку с друзьями. Не обошел Мариано и стены церкви, нарисовал на них Богородицу, и старые набожные крестьянки останавливались перед этим рисунком, благочестиво вздыхая.

Слушая, как все восхваляют рисунки сына, отец очень радовался и краснел, словно хвалили его самого. Откуда могло взяться такое чудо? Ведь все в их роду были людьми простыми. И кузнец сговорчиво кивал головой, когда представители сельской власти говорили ему, что парня надо вывести в люди. Он, конечно, не знает, что здесь можно сделать, но это святая правда — его малыш Мариано не создан клепать железо, как он и его предки. Он может стать великим человеком, скажем, как дон Рафаэль — тот сеньор, что рисует святых в главном городе их провинции и там же, в просторном доме, полном всяких картин, учит детей рисовать, а летом с женой и детьми отдыхает в их ущелье, где имеет собственное имение.

Тот дон Рафаэль был мужчиной видным и очень почтенным; словно некий многодетный святой, на котором даже сюртук казался рясой. Говорил он складно и слащаво, как монах, цедя слова сквозь кустообразную седую бороду, что закрывала почти все его худое розовое лицо. В сельской церкви висела одна из его необыкновенно красивых картин: Пречистая Дева изображена на ней такими нежными, такими сияющими красками, что у молящихся аж ноги подгибались от волнения. К тому же глаза этого образа имели чудесное свойство смотреть на каждого, кто смотрел него, где бы он ни стоял. Настоящее чудо! Просто невероятно, что такую божественную красоту создал тот самый скромный сеньор, который летом ежедневно ходит в их церковь к заутрене! Один англичанин хотел купить картину и пообещал за нее столько золота, сколько потянет ее вес. Никто этого англичанина никогда не видел, но все лишь саркастически улыбались, вспоминая его предложение. Так они и отдадут картину! Пусть все эти еретики хоть побесятся со всеми своими миллионами! Пречистая Дева и дальше останется в их церкви, на зависть всему миру, особенно жителям соседних сел.

Когда местный священник нанес визит дону Рафаэлю, чтобы поговорить о сыне кузнеца, великий человек сказал ему, что уже знает о способностях Мариано. Он видел в селе его рисунки; парень действительно одаренный, и жаль, что некому наставить его на путь истинный. После священника пришел сам кузнец со своим сыном. Оба дрожали от волнения, когда оказались в большом амбаре поместья, где великий художник оборудовал себе мастерскую, и увидели вблизи тюбики с красками, палитру, кисти и те нежно голубые картины, на которых уже проступали розовые щечки херувимов и озаренное экстазом лицо Божьей Матери.

Наступил конец лета, и кузнец решил сделать так, как посоветовал ему дон Рафаэль, ведь хороший сеньор сам захотел помочь мальчишке, чтобы тот не выпустил из рук своего счастья. Кузница дает средства к существованию. Только и того, что теперь придется махать молотом несколько лишних лет, самому содержать себя до смерти, ибо некому будет заменить его у наковальни. Мариано суждено стать великим человеком, и грех становиться ему поперек дороги, отказываться от помощи доброго покровителя.

Мать, совсем слабая и больная, горько заплакала, словно поездка в главный город провинции была путешествием на край света.

— Прощай, сынок. Больше я тебя не увижу.

И действительно, Мариано больше никогда не увидел то бескровное лица с большими лишенными любого выражения глазами, оно теперь почти полностью стерлось из его памяти, превратилось в белое пятно, на котором тщетно пытаться разглядеть хоть бы одну дорогую черту.

В городе началось для него новая жизнь. Здесь он понял, к чему стремились его руки, водящие углем по белым стенам. Тихими вечерами, пока дон Рафаэль в учительской спорил с другими сеньорами или подписывал в канцелярии бумаги, мальчишка бродил под сводами древнего монастыря, где располагался провинциальный музей, и там впервые открыл для себя настоящее искусство, понял, что это такое.

Мариано жил в доме своего покровителя, будучи ему одновременно слугой и учеником. Он выполнял его мелкие поручения: носил письма сеньору декану и нескольким друзьям учителя из числа каноников, с которыми тот часто прогуливался или приглашал их в свою мастерскую для содержательных бесед об искусстве. Не раз приходилось Мариано бывать в приемных монастырей, где через густые решетки он передавал письма дона Рафаэля в руки каких-то белых или черных призраков; и те монахини, прельщенные его цветущим видом сельского парнишки и зная, что он собирается стать художником, надоедали ему расспросами — постоянная жизнь в изоляции келий только разжигала их любопытство. Со временем эти монахи начали передавать ему через турникет пухлые кренделя, засахаренные дольки лимона или другие изделия монастырской кондитерской и на прощанье тоненькими нежными голосочками, просеянными через железную решетку, напутствовали его:

— Будь хорошим мальчиком, Марианито! Учись, молись Богу. Живи по-христиански, и Господь поможет тебе научиться рисовать, как дон Рафаэль. А таких художников, как он, на свете немного.

Реновалес не мог без улыбки вспоминать ту детскую наивность, с которой восхищался своим учителем, считая его самым гениальным художником в мире!.. На уроках в школе изобразительных искусств он каждое утро возмущался поведением товарищей, тех головорезов, что выросли на улицах. Как только учитель отворачивался, эти дети ремесленников бросали друг в друга хлебные мякиши, используемые для стирания рисунков, смеялись над доном Рафаэлем, обзывали его «святошей» и «иезуитом».

Вечера Мариано просиживал в студии, рядом с учителем. Как он волновался, когда дон Рафаэль впервые дал ему в руки палитру и позволил на старом полотне написать копию с образа младенца Святого Иоанна, только что законченного им по заказу одной религиозной общины!.. Пока мальчик с перекошенным от напряжения лицом трудился, учитель, не отрываясь от полотна, по которому легко скользила его божественная кисть, наставлял ученика, подсказывал, учил уму-разуму.

Живопись должна быть религиозной. Первые в мире картины вдохновлялись верой в бога; жизнь без религии непременно заводит человека в болото отвратительного материализма и греховных искушений. Живопись должна быть идеальной, воспроизводить прекрасное. Изображать вещи следует такими, какими они должны быть, а не такими, какие они есть на самом деле. Надо смотреть вверх, на небо, потому что только там настоящая жизнь, а не здесь, на земле, юдоли слез и печалей. Мариано должен научиться обузданию своих инстинктов, это ему советует он, его учитель. Должен преодолевать в себе желание рисовать неприкрашенную, обнаженную действительность, и не изображать людей, животных и пейзажи такими, какими они предстают перед его глазами, во всей их грубой материальности.

Он должен научиться видеть все в идеальном свете. Многие художники были почти святыми: потому и только потому им повезло придать своим мадоннам лица небесной красоты. И бедный Мариано изо всех сил старался стать идеальным человеком и приобрести хоть каплю того блаженного и кроткого смирения, которое исходило от его учителя.

С течением времени Мариано все подробнее знакомился с методами, которыми пользовался дон Рафаэль, создавая свои шедевры, которые вызывали возгласы восторга у его друзей-каноников и во многих сеньорах-заказчицах. В день, когда великий живописец готовился к написанию одной из своих «Пречистых», которые постепенно заполняли церкви и монастыри их провинции, он вставал очень рано, исповедовался, причащался и только потом приходил в мастерскую. Благодаря этому он чувствовал прилив духовной силы и смиренного вдохновения, и если в процессе работы его охватывало уныние, он снова прибегал к этим надежным лекарствам.

А еще художник должен сохранять невинность. В пятьдесят лет дон Рафаэль дал обет целомудрия. Немного поздно, конечно, и нельзя сказать, что раньше он не знал об этом, таком действенном средстве достижения высокого идеализма в божественном живописании. Просто его жена преждевременно состарилась от многочисленных родов. Истощенная надоедливой верностью и добродетелью маэстро, она теперь могла быть ему только подругой, с которой удобно вместе молиться по вечерам, перебирая четки и распевая гимны святой троице, что они часто и делали. Было у дона Рафаэля несколько дочерей, угнетавших его совесть напоминанием о позорных уступках низменному материализму; но некоторые из них уже постриглись в монахини, другие тоже собирались пойти той же дорогой, и душа Художника очищалась, становилась все более идеальной, по мере того как эти живые доказательства его аморальности исчезали из дома и жили по монастырям, где поддерживали славу отца как гениального живописца.

Иногда, рисуя Пречистую Деву, — а все они получались у него на одно лицо, словно штампованные под трафарет — великий художник бывал недоволен и начинал сомневаться. В таких случаях он откладывал кисть и заговорщицки говорил ученику:

— Марианито, завтра сообщишь «сеньорам», чтобы не приходили. Я буду писать с натурщиков.

И для священнослужителей и других важных друзей художника мастерскую закрывали. Затем, ступая чеканным солдатским шагом, приходил Родригес, муниципальный жандарм. Из-под его жестких, как пучки проволоки, усов торчал окурок сигары, рука лежала на эфесе шпаги. Этого трудягу выгнали из жандармерии за жестокость и пьянство, и, оказавшись без работы, он, неизвестно каким чудом, стал натурщиком дона Рафаэля. Благочестивый живописец, немного опасающийся этого мужика, под давлением его надоедливых просьб выхлопотал для него должность муниципального жандарма. С тех пор Родригес пользовался каждой возможностью, чтобы выразить собачью преданность и благодарность маэстро; он дружески похлопывал его по плечу своей огромной ручищей и дышал в лицо табачным дымом и водочным перегаром:

— Дон Рафаэль! Вы для меня как отец родной! Пусть только кто-то попробует задеть вас — я отхвачу ему и это, и то, что ниже.

Но добродетельный маэстро, в глубине души довольный таким покровительством, краснел и махал руками, чтобы угомонить этого грубоватого человека.

Войдя в мастерскую, жандарм бросал на пол фуражку, отдавал Мариано тяжелую шпагу, потом, как человек, хорошо знающий свои обязанности, доставал из сундука белую шерстяную тунику и синий лоскут материи в виде плаща и ловким заученным движением набросал на себя обе одежки.

Мариано смотрел на переодетого жандарма зачарованным взглядом, но не видел в этом ничего смешного. Это были чудеса искусства; тайны, открытые лишь доверенным, как он, лицам, кто имеет счастье жить рядом с великим маэстро.

— Готово, Родригес? — нетерпеливо спрашивал дон Рафаэль.

Посасывая окурок, обгоревший так, что он почти припаливал ему усы, Родригес вздрагивал под синими лохмотьями, свисающими с него пышными складками, расправлял плечи, молитвенно складывал руки и впирал свирепый взгляд в потолок. Маэстро нужна была натура только для того, чтобы нарисовать мантию святой девы, в совершенстве изобразить складки небесных одежд, из-под которых не должны были проступать малейшие намеки на округлости человеческого тела. Ему и в голову не приходило взять натурщицей женщину. Это означало бы скатиться к грубому материализму, прославить плоть, поддаться греховному искушению. Родригеса ему хватало: художник должен быть идеалистом.

Натурщик стоял перед живописцем в благочестиво застывшей позе. Его тело скрывалось многочисленными складками ясно-голубой хламиды, а из-под нее торчали тупые носки солдатских сапог. Гордо держа некрасивую сплющенную голову с густой копной спутанных волос, жандарм кашлял и пыхтел сигаретой, выпуская клубы дыма, но не отрывал взгляд от потолка и не размыкал огромные ручищи, сложенные на груди, словно для горячей молитвы.

Маэстро и его ученик с головой погружались в работу, в мастерской наступала мертвая тишина, и скучающий Родригес иногда не выдерживал молчания. Сначала он рычал что-то неразборчивое, потом из того рычания прорывались отдельные слова — наконец натурщик в восторге начинал рассказывать о своих подвигах тех героических времен, когда он служил в жандармерии и мог «отбить печенки кому угодно, легко за это отделавшись», а затем составить протокол, что дело было наоборот — это он подвергся нападению. Такие воспоминания возбуждали «пречистую». Огромные ручищи размыкались, дрожали от жажды драки и неправедного действия. Элегантные складки мантии разлетались в стороны, налитые кровью глаза больше не смотрели вверх. И хриплый голос восторженно продолжал повествование о грандиозных побоищах, о том, как мужчин хватали за чувствительные места, и они падали на землю, корчась от сильной боли, как расстреливали арестованных, ссылаясь потом на попытку к бегству, а чтобы придать своим словам возможно больше блеска, Родригес гордо бил себя в грудь и расцвечивал речь словечками и междометиями, касающимися не только интимных человеческих органов, но и выставления в стыдном виде первых лиц сонма небесного.

— Родригес! Родригес! — в ужасе одергивал его маэстро.

— Слушаюсь, дон Рафаэль!

«Пречистая Дева» перебрасывала сигару из одного угла рта в другой, снова молитвенно складывала руки на груди, выравнивала спину так старательно, что даже туника подергивалась вверх, открывая панталоны с красной бахромой, и снова обращала взор ввысь. В глазах натурщика полыхал экстаз, а на губах застывала счастливая улыбка, словно на потолке он видел все те подвиги, которыми только что хвалился.

Мариано мучился перед своим мольбертом. Он мог рисовать только то, что видел перед собой, и его кисть, воссоздав на холсте ясно-голубую мантию, не знала, как взяться за голову. Напрасно мальчишка призывал на помощь все свое воображение. Сколько бы он ни старался, на полотне неизбежно проступала похожая на ужасную маску рожа Родригеса.

И ученик искренне восхищался ловкостью дона Рафаэля, что из-под его кисти вместо лютой жандармской морды появлялась голова в сверкающем нимбе и бледное лицо — по-детски беззаботное, красивое и нежное.

Этот фокус казался мальчишке удивительной тайной искусства. Удастся ли ему когда-нибудь достичь такого волшебного мастерства, которым владеет учитель?

С течением времени разница между творческой манерой дона Рафаэля и его ученика проступала все заметнее. В школе вокруг Мариано всегда толпились другие ученики, восхваляя его рисунки. Для них он был признанным авторитетом. Некоторые учителя, враги маэстро, сетовали, что такой неоспоримый талант прозябает у этого «святоши богомаза». Дон Рафаэль удивлялся, видя, что вытворяет Мариано вне его мастерской: он рисовал людей и пейзажи, то есть то, что видел глазами, вещи, дышащие пошлостью мирской суеты.

Уважаемые сеньоры, друзья художника, начали признавать за учеником определенные способности.

— Вашего уровня, дон Рафаэль, он, конечно, не достигнет никогда, — говорили они. — Ему не хватает благочестия, ощущения идеального. Нарисовать настоящий образ ему не под силу, но как светский живописец — он пойдет далеко.

Маэстро, любящий его за послушание и нравственную неиспорченность, тщетно пытался вернуть его на путь истины. Ведь достаточно Мариано подражать во всем учителю — и его будущее будет обеспечено. Сына дон Рафаэль не имеет, и свою мастерскую и славу оставит в наследство ученику. Чего тебе еще надо, Мариано? Ты же воочию убедился, что смиренный слуга Господа может сколотить себе кистью настоящее благосостояние! Благодаря своему идеальному мировоззрению, он, дон Рафаэль, приобрел себе имение, и еще много земельных угодий (арендаторы божественного живописца приходили к нему в мастерскую, и прямо перед святыми образами вели бесконечные споры об арендной плате). Правда, времена нынче беззаконные, церковь обеднела и не может платить так щедро, как в прошлые века, но заказы поступают часто, а Святая Дева во всей своей небесной чистоте является делом трех дней... Но юный Реновалес только болезненно морщился, словно его посылали на муку:

— Не могу, маэстро. Видимо, я совсем тупой — не умею придумывать. Рисую только то, что вижу.

И когда на уроках живой натуры он увидел обнаженные тела, то принялся рисовать их с таким неистовством, словно дорвался до пьянящего напитка. Дон Рафаэль ужасался, находя в закоулках своего дома эскизы, воспроизводящие бесстыдную наготу со всей откровенностью. Беспокоило его и другое: на рисунках ученика он видел глубину, которой сам не достигал никогда. Заметил даже, что поклонники уже не так горячо восхищаются его искусством. Добряки-каноники, как и всегда, были в восторге от его святых дев. Но уже не один заказал свой портрет Мариано, восхваляя ловкость его руки.

Как-то дон Рафаэль решительно подошел к ученику.

— Ты знаешь, я люблю тебя, как сына, Марианито, но со мной ты только тратишь время. Я ничему не могу тебя научить. Твое место не здесь. Думаю, тебе пора ехать в Мадрид. Там много таких как ты.

К тому времени мать Мариано уже умерла. Отец все еще работал в кузнице. Несколько дуро, которые сын заработал за портреты и привез домой, показались кузнецу настоящим богатством. Он просто не мог поверить, что находятся люди, которые платят деньги за рисование. Но письмо от дона Рафаэля развеяло его сомнения. Если этот умный и ученый сеньор советует, чтобы сын ехал в Мадрид, значит, так надо.

— Что ж, сынок, езжай в Мадрид, но поторопись зарабатывать деньги, потому что отец уже старый и не сможет долго помогать тебе.

И шестнадцатилетний Мариано оказался в Мадриде. Сам как перст, не имея ни учителя, ни советчика, кроме своей любви к живописи, он неистово отдался работе. Неделями просиживал в музее Прадо, копируя головы с картин Веласкеса. И казалось ему, что до сих пор он жил, как слепой. Работал он и на чердаке, который вместе с несколькими товарищами снимал под мастерскую, а по ночам писал акварели. Эти рисунки, а также копии картин он продавал и кое-как сводил концы с концами, потому что того, что посылал отец, на жизнь не хватало.

И вот теперь Реновалес с грустью вспоминал о тех годах бедности, тяжелой нищеты; о зимних ночах, когда он дрожал от холода на своей скудной постели, об ужасно невкусной еде, которую подавали в таверне неподалеку от Королевского театра, это была еда, неизвестно из чего приготовленная; о жарких спорах в углу какой-нибудь забегаловки под враждебными взглядами официантов, взбешенных тем, что группа косматых молодцев захватила несколько столиков, заказав на всех только три чашечки кофе и несколько бутылок воды...

Веселая молодежь легко переносила все эти лишения, а зато — какое упоение иллюзиями, какой роскошный пир надежд! Что ни день — новое открытие. Реновалес мчался необозримыми степями искусства, как дикий жеребенок, видя, как впереди открываются новые и новые горизонты, мчался среди громогласного шума, похожего на преждевременную славу. Старые художники говорили, что он — единственный из «подающих надежды» молодых, а товарищи объявили Мариано «чудо-художником». Охваченные яростью иконоборчества, они противопоставляли его неумелые картины творениям древних признанных мастеров, этих «жалких буржуа от искусства». Молодежь считала своим долгом выливать на их лысины как можно больше желчи и таким образом утверждать преимущества своей эстетики, которую выбирали они, новое поколение живописцев.

Когда Реновалеса выдвинули на римскую стипендию и некоторые начали противодействовать этому, в художественном мире Мадрида поднялась настоящая буря. Молодежь, слепо верящая в него, считающая его своим славным предводителем, угрожающе заволновалась, опасаясь, что «деды» провалят ее кумира.

Учитывая очевидные преимущества, стипендию Реновалесу все же присудили, и в честь новой знаменитости было устроено несколько банкетов. О нем писали газеты, иллюстрированные журналы печатали его портрет, и даже старый кузнец приехал в Мадрид, чтобы, умильно плача, тоже нюхнуть фимиама, которым окуривали сына.

В Риме Реновалес претерпел ужасное разочарование. Соотечественники встретили его довольно холодно: молодые увидели в нем соперника и ждали, когда он выставит первые картины, надеясь на его провал; старики же, давно жившие на чужбине, смотрели на него с недоброжелательным интересом. «Видимо, там, на родине, этот мальчишка наделал столько шума среди невежд только потому, что он — сын простого кузнеца!.. Но Рим — не Мадрид. Посмотрим, на что способен этот "гений"».

Но Реновалес в первые месяцы пребывания в Риме ничего подобного не сделал. Когда кто-нибудь из охваченных скрытым злорадством спрашивал о его картинах, Мариано в ответ лишь пожимал плечами. Он приехал сюда не рисовать, а учиться: именно за это государство платит ему стипендию. И более полугода он делал эскизы да с углем в руке изучал в известных музеях творения знаменитых мастеров. Ящики с красками так и стояли не распакованными в углу его мастерской.

Вскоре он возненавидел это большой город за ту жизнь, которой жили в нем художники. Зачем тогда стипендии? Об обучении здесь никто и не думал. Рим был не школой, а торжищем. Привлеченные обильным наплывом художников, сюда стекались толпы торговцев живописью. А художники — и старые, и начинающие, и знаменитые, и никому не известные — все стремились жить легко и приятно, поэтому не могли устоять перед деньгами и изготавливали картины на продажу, рисуя так, как подсказывали им немецкие евреи. Эти проходимцы шныряли по мастерским, отбирали полотна модных сюжетов и модных размеров и затем развозили их по Европе и Америке.

Бывая в разных мастерских, Реновалес видел там только "модные сюжеты": или господа в камзолах, или обшарпанные мавры, или калабрийские крестьяне. Картины были приглаженные и вырисованные до последней черточки. Видно было, что их писали или с манекенов, или использовали в качестве натурщиков чочар[7], каждое утро их можно было нанять на площади Испании, на паперти церкви святой Троицы: неизменную крестьянку — смуглую, черноглазую с большими серьгами в ушах, в зеленой юбке, черном корсаже и белой токе[8], заколотой шпильками; типичного, всегда одинакового старика в овечьем тулупе, кожаных лаптях и островерхой, украшенной лентами шляпе, венчающей его белоснежную и величавую, как у отца небесного, голову... В Риме художники оценивали друг друга в тысячах лир, мерялись, кто сколько зарабатывал за год торговлей своими картинами. Особым почетом пользовались несколько известных маэстро, наживших целые состояния продажей парижским и чикагским миллионерам картин-миниатюр, которых никто никогда не видел. Реновалес был искренне возмущен. Это почти то же, что "искусство" его невежды-учителя, хотя и "светское", как сказал бы дон Рафаэль! И для этого их посылают в Рим!..

Не найдя общего языка с соотечественниками, которые невзлюбили новичка за резкий характер, простецкую речь и честность, побудившую его отказываться от писания картин под заказ торговцев живописью, Реновалес принялся искать друзей среди художников из других стран. Так вскоре он приобрел большую популярность в кругах молодых живописцев-космополитов, живших в Риме.

Всегда живой и жизнерадостный, веселый и общительный, он был желанным гостем в мастерских на Виа Баббуино, в шоколадных магазинчиках и кафе бульвара Корсо, где любили собираться художники-космополиты, выходцы из многих стран.

В свои двадцать лет Мариано был настоящим атлетом, достойным потомком того богатыря, что от рассвета до заката клепал молотом по железу в далеком уголке Испании. Как-то молодой англичанин, друг Реновалеса, прочитал в его честь отрывок из Раскина{27}, начинавшийся словами: "Пластические искусства атлетические по своей сути". Калека, полупаралитик может быть великим поэтом или музыкантом; но чтобы стать Микеланджело или Тицианом, надо иметь не только возвышенную душу, но и могучее тело. Леонардо да Винчи гнул в руке подкову; скульпторы эпохи Возрождения, как титаны, своими руками обтесывали гранитные глыбы и строгали резцом твердую бронзу; великие художники часто были также архитекторами и, глотая пыль, перемещали тяжеленые камни... Реновалес задумчиво выслушал слова великого английского эстета, думая о том, что и у него мощная душа в атлетическом теле.

Мариано в расцвете своей юности преклонялся только перед мужской силой и сноровкой и не стремился к другим развлечениям. Радуясь, что в Риме было проще простого найти натурщицу, он приводил к себе в мастерскую какую-нибудь чочару, раздевал ее и с наслаждением писал женское тело. Смеялся веселым и громким смехом доброго великана, разговаривал с женщиной непринужденно, так же, как с теми девушками, которые встречались ему, когда он вечером возвращался в одиночку в Испанскую академию; но едва заканчивал писать, приказывал натурщице одеваться и ... убираться на улицу! Он был чистым и непорочным человеком, отличался той невинностью, которая свойственна только здоровым и сильным мужчинам. Мариано обожал человеческое тело, но стремился лишь к тому, чтобы переносить на полотно его формы. Он испытывал отвращение к животному спариванию — без любви, без взаимного влечения, — к случайным встречам, когда мужчина и женщина смотрят друг на друга с опаской и внутренней настороженностью. Единственное, чего он хотел — это учиться, а женщины — только препятствие на пути к великим замыслам. Избыток энергии он тратил на атлетические развлечения. Любил поразить товарищей физической силой, способностью совершать подвиги, и после каждого из таких подвигов чувствовал себя свежим, бодрым, спокойным, словно только что искупался в чистой воде. Фехтовал на Вилле Медичи с художниками-французами; брал уроки бокса у англичан и американцев; с немецкими художниками выбирался на дальние прогулки в леса близ Рима, и эти мероприятия потом не один день они обсуждали в кофейнях Корсо. Он также опрокидывал с товарищами не одну рюмочку за кайзера, которого не знал и к чьему здоровью был безразличен; мощным своим зыком кричал вместе с ними традиционное "Gaudeamus igitur"[9] и, обхватив за талии двух девушек-натурщиц, участвующих в прогулке, носил их, как перышки, по лесу, после чего легко опускал на траву. И счастливо улыбался, когда добродушные немцы — в большинстве слабые или близорукие — искренне восхищались его силой, сравнивали его с Зигфридом{28} и другими богатырями своей воинственной мифологии.

Как-то на карнавале испанцы устроили кавалькаду с "Дон Кихота", и Мариано выступил в роли кабальеро Пентаполина{29}, "рыцаря с засученными рукавами". Под громкие аплодисменты и крики толпы, присутствующей на Корсо, ехал он, выпрямившись в седле, красавец-паладин, показывая огромный тугой бицепс.

Как-то ночью, в канун весны, художники торжественно двинулись через весь Рим к еврейскому пригороду, чтобы отведать первых артишоков, популярного римского блюда, в приготовлении которого шумно прославилась одна старая еврейка. Реновалес с флагом в руках возглавлял "артишоковою процессию", запевая гимны, перемежаемые криками всяких зверей, а его товарищи весело маршировали следом, чувствуя себя смелыми и дерзкими под руководством такого мощного вожака. С Мариано можно было не бояться никого. Рассказывали, как в одном из переулков квартала Трастевере он встретил двух бандитов, отобрал у них ножи и обоих избил до смерти.

Но вот неожиданно бравый атлет заперся в академии и перестал появляться в городе. Несколько дней об этом только и было пересудов в местах, где собирались художники. Реновалес рисует; скоро должна открыться мадридская выставка, и он хочет послать туда свою картину, которая оправдала бы его стипендию. Закрыл перед всеми двери своей мастерской; не хочет слушать ни замечаний, ни советов; картина должна быть такой, какой он ее задумал.

Вскоре товарищи забыли о Реновалесе, и он спокойно закончил работу и послал свое творение на родину.

Выставка стала для него триумфом; он сделал первый уверенный шаг к будущей славе. Теперь ему стыдно и совестно было вспоминать о шумихе, некогда поднявшейся вокруг его "Победы под Павией"{30}. Люди толпились перед огромной картиной, игнорируя другие выставленные полотна. А так как в те дни правительственных скандалов не было, кортесы не заседали, никто из тореадоров не попал быку на рога, то за неимением ажиотажных новостей газеты дружно принялись публиковать репродукции картины Реновалеса и рассуждать о ней; печатали портреты автора — и в фас, и в профиль, и большие, и малые. Во всех подробностях они описывали его жизнь в Риме и его причуды, сентиментально вспоминали бедного старого кузнеца, который где-то в глухом селе клепает себе железо и даже не догадывается, какую славу обрел его сын.

Одним махом Реновалес перенесся из мрака неизвестности к ослепительной славе. "Старики", которые должны были вынести ему приговор, проявили доброжелательность с оттенком снисходительного сочувствия. Дикий зверек приручался. Реновалес увидел мир и теперь возвращается к добрым старым традициям, становится таким же художником, как и другие. На его картине были мазки, положенные, казалось, кистью Веласкеса, фрагменты, достойные самого Гойи, детали, напоминающие манеру Эль Греко. От самого же Реновалеса там не было почти ничего, и эта смесь разнородных стилей как раз и стала главной отличительной чертой полотна. Именно поэтому все так восхищались картиной, а ее автор получил первую премию.

Замечательный дебют! Некая вдовствующая герцогиня, большая покровительница искусств, за всю жизнь не приобретшая ни одной картины или статуи, но собирающая в своем салоне известных скульпторов и художников, находя в этом дешевое удовольствие и считая, что такое окружение добавляет ей светского блеска, выразила желание, чтобы ей представили Реновалеса. Молодой художник еще избегал светского общества, но приглашение столь знатной дамы повлияло на его упрямство. Почему бы ему и не познакомиться с высшим светом? Он пойдет, пусть даже там ему придется изображать другого человека. Поэтому Реновалес сшил себе первый фрак и несколько раз побывал на пиршествах у герцогини, где всех насмешил своей манерой спорить с академиками. Посетил он и другие салоны и на несколько недель оказался в центре внимания высшего света, немного шокированного его скандальными "бестактными выходками", но довольного, что бывший наглец дал себя приручить. Молодые сеньоры зауважали его за то, что он владел шпагой, как святой Георгий мечом. Хотя этот художник и является сыном кузнеца, но личность он довольно пристойная. Дамы соблазняли его очаровательными улыбками: каждая надеялась, что модный живописец захочет доставить ей удовольствие и бесплатно нарисует ее портрет, как уже нарисовал портрет герцогини.

Именно в ту пору своей светской жизни, когда каждый вечер после семи Реновалес красовался во фраке и ничего не рисовал — только женщин, которые хотели казаться красивыми и долго совещались с ним, в каком наряде позировать, — в ту пору и познакомился Реновалес со своей будущей женой Хосефиной.

Когда Мариано впервые увидел ее среди сонмища блестящих и надменных дам, болтающих без умолку, он почувствовал к ней интерес исключительно как к явлению, контрастирующему со средой. Его поразило, как робко, скромно и неприметно держалась эта девушка. Небольшого росточку, грациозная, с удивительно хрупкой фигурой, она была хороша, но только красотой, которую дает молодость. Это создание, как и молодой художник, находилось в этом обществе только благодаря снисходительности окружающих; девушка слишком уж смущалась, боялась привлечь к себе внимание, словно занимала одолженное место. Реновалес всегда видел ее в одном и том же вечернем платье, которое всем своим видом указывало, что его не раз перешивали, дабы угнаться за модой. Перчатки, цветы, ленты казались новыми и элегантными, но они словно несли некую печать, свидетельствующую, с каким трудом наскребались деньги на их покупку. Девушка разговаривала на "ты" с сеньоритами, которые появлялись в салонах в роскошных нарядах, вызывая всеобщий восторг и зависть. Ее мать, величественная носатая сеньора в очках с золотой оправой, была на короткой ноге со знатнейшими дамами. Но несмотря на такое панибратство, вокруг матери и дочери ощущалась какая-то пустота. К ним относились дружелюбно, но с заметным оттенком пренебрежения, с примесью сострадания и жалости. Они были бедны. Отец девушки, дипломат довольно высокого ранга, умер, не оставив жене других средств к существованию кроме вдовьей пенсии. Два его сына служили где-то за границей в качестве атташе посольства и прилагали невероятные усилия, чтобы на свою небольшую зарплату жить так, как требовало их высокое положение. Мать и дочь оставались в Мадриде, отчаянно цепляясь за общество, в котором родились — покинуть его для них означало бы полный крах. Днем они прятались на третьем этаже меблированного дома, среди остатков былой роскоши, и отказывали себе абсолютно во всем, дабы иметь возможность достойно появляться вечером среди тех, кто когда-то был им ровней.

Кое-кто из родственников доньи Эмилии — так звали мать — помогал ей удерживаться на плаву, не деньгами, конечно, — об этом и речи быть не могло, — а предметами роскоши, отдавая их насовсем или только на время, чтобы она с дочерью сохраняла хоть какое-то подобие благополучия.

Одни родственники в нужное время предоставляли им свою карету, чтобы они могли проехаться по бульварам Кастельяна и Ретиро, приветствуя подруг во встречных экипажах; другие уступали ложу в Королевском театре — если в тот вечер не ждали наплыва подходящей публики. Сострадательная родня вспоминала о матери с дочерью и на случай именин, вечернего чая. "Как бы не забыть о Торреальта. Бедные!" И назавтра, перечисляя гостей на пиру, репортеры упоминали также о «прелестной сеньорите де Торреальта и ее благородной матери, вдове известного, незабвенной памяти дипломата». И донья Эмилия, одетая в неизменное черное платье, появлялась почти везде. Забывая о своей бедности и не теряя надежды на лучшие времена, она надоедала «тыканьем» и доверительными разговорами светским дамам, чьи горничные были богаче и питались лучше, чем ее дочь, а когда видела рядом какого-то почтенного пожилого сеньора, то пыталась ошеломить его величием своих воспоминаний: «Когда мы были послами в Стокгольме ...» «Когда моя подруга Евгения была императрицей...»{31}

Дочь доньи Эмилии, девушка робкая и застенчивая, казалось, лучше матери понимала их истинное положение. Она почти все время сидела около старших дам и лишь иногда решалась подходить к молодым сеньоритам, своим бывшим школьным подругам, которые теперь смотрели на нее свысока, видя в бедной Хосефине что-то вроде компаньонки, которая была им ровней лишь благодаря совместным воспоминаниям. Мать сердилась, что дочь такая робкая. Она должна много танцевать, быть веселой и разговорчивой, как все остальные; шутить и говорить остроты, пусть даже грубоватые, чтобы мужчины потом пересказывали их друг другу и создавали ей славу разумной девушки. Дело ли это — с ее образованием прятаться по углам? Она — дочь известного дипломата, который в блестящих салонах Европы всегда был в центре внимания! Девушка, которая училась в колледже Святого Сердца в Париже, говорит по-английски и даже немного по-немецки, целыми днями сидит и читает, если не чистит перчатки или не перешивает платье!.. Или она не хочет замуж? Или ей нравится жить в этой жалкой норе, на третьем этаже — ей, которая носит такое славное имя!

Хосефина только грустно улыбалась. Выйти замуж! В том обществе, где они находились, это несбыточная мечта. Все ведь знают об их бедности. Молодые люди, вьющиеся вокруг женщин в салонах, гоняются только за богатством. Если кто-то и подходил к Хосефине, привлеченный ее бледной красотой, то лишь для того, чтобы прошептать ей на ухо бесстыдные слова, предложить во время танца отнюдь не помолвку, а уговорить ее на интимные отношения, поддерживаемые с осторожностью, заимствованной у англичан, на любовные развлечения, которые проходят без следа, на разврат, заманчивый разве что для девушек, которые умеют притворяться целомудренными и после того, как пресытятся низкими радостями плотского соития.

Реновалес и сам не заметил, как началась его дружба с Хосефиной. Может, этому способствовало то, что они были такие разные: он — великан, а она — девчонка, которая едва доставала ему до плеча и казалась пятнадцатилетней, хотя ей было уже полных двадцать. Его радовал ее нежный, чуть шепелявый голос. Он смеялся, представляя, как хватает в объятия это ловкое хрупкое тело: не сломается ли она в его могучих руках, как восковая кукла? Мариано умышленно посещал те салоны, куда ходили мать с дочерью, и часто весь вечер сидел рядом с Хосефиной. Охваченный чувством братского доверия, он рассказывал ей все: о своем детстве, о том, что сейчас рисует, о своих планах и надеждах, словно она была его товарищем по избранному делу. Девушка слушала Реновалеса, глядя на него темными глазами, казалось, улыбающимися ему, и утвердительно кивала, хотя и не всегда понимала, что он говорит; ей нравился этот юноша, нравилась его пылкий и неистовая характер. Он был совсем не похож на тех, кого она знала раньше.

Видя их в такой дружбе, неизвестно кто — наверное, кто-то из подруг Хосефины — для смеха пустил слух: художник Реновалес, дескать, и сеньорита Торреальта помолвлены. Тогда-то они оба и поняли, что любят друг друга, хотя до сих пор не обмолвились об этом ни словом. Видимо, нечто большее, чем просто дружба, не раз приводило Реновалеса утром на улицу, где жила Хосефина; он смотрел вверх на окна, надеясь увидеть за стеклами ее миниатюрный силуэт. Как-то вечером, находясь в доме герцогини, они оказались вдвоем на галерее. Реновалес вдруг осмелел, взял ее руку, робко поднес к своим губам, и едва коснулся ими лайковой перчатки. Он стеснялся своей силы, боялся показаться грубым, боялся сделать больно этой девушке — такой изящной, такой хрупкой. Она могла легко выдернуть свою ладошку с его дерзкой руки, но вместо этого склонила голову и заплакала:

— Какой вы добрый, Мариано!..

Девушка чувствовала глубокую благодарность за то, что впервые в жизни ее полюбили, полюбил человек, добившийся уже определенной славы, который теперь мог найти себе более подходящую пару, но выбрал ее, всеми униженную и забытую. Всю полноту нежности, накопившуюся в ее замкнутом обиженном сердце, она неожиданно выплеснула наружу. О, как полюбит она мужа, который одарит ее любовью, избавит от этого нищенского прозябания, своими сильными и нежными руками вознесет до уровня тех, кто презирает ее!..

Благородная вдова де Торреальта, узнав, что художник сватается к ее дочери, сначала возмутилась. «Сын кузнеца», «Славный, незабвенной памяти дипломат!..» Но эта вспышка гордости будто открыл матери глаза, и она подумала, что уже столько лет ее дочь ходит из салона в салон, и еще никто не проявил к ней ни малейшего интереса. Вот такие они, эти мужчины! Наконец, знаменитый художник — не такая уж это и мелочь: вдова вспомнила, сколько писали в газетах о его последней картине; но еще больше она взволновалась, когда услышала, какие деньги зарабатывают художники за рубежом. Говорят, за небольшую картину, которую можно унести подмышкой, там платят не одну сотню тысяч франков. А что если Реновалес станет одним из таких счастливчиков?

Она начала надоедать своим бесчисленным родственникам, спрашивая у каждого из них совета. Девушка не имеет отца, и им нельзя пренебрегать возможностью. Одни равнодушно отвечали: «Художник!.. Ха!.. Не так уж плохо», — уклоняясь от прямого ответа и тем самым давая понять, что, по их мнению, одинаково — выйти замуж за художника или налогового инспектора. Другие невольно оскорбляли ее своим одобрением. «Реновалес? Ведь это художник с большим будущим. Можете ли вы надеяться на лучшее? Ты должна благодарить судьбу, что он обратил внимание на твою дочь». Но больше всего повлияло на вдову и заставило ее принять окончательное решение в пользу согласия мнение ее знаменитого кузена маркиза де Тарфе, мужчины, которого она почитала не меньше самого монарха, так как маркиз с незапамятных времен возглавлял дипломатическую службу страны, два года получая портфель министра иностранных дел.

— По моему мнению, это просто замечательно, — бросил вельможа поспешно, ибо его ждали в сенате. — Такая теперь мода, а отставать от своего времени никогда не следует. Я хоть и консерватор, но в душе либерал, вольнодумец и человек современных взглядов. Буду рад покровительствовать твоим молодоженам. Мне нравится этот брак: в нем престиж искусства совмещен с престижем древнего рода. Простолюдин, который высокими заслугами добился чести соединить свою кровь с кровью аристократии!..

Своим парламентским красноречием, особенно обещанием покровительствовать молодым, маркиз де Тарфе, чей титул не имел еще и пятидесятилетней давности, развеял последние сомнения надменной вдовы. Она даже заговорила с Реновалесом первая, понимая, что художник чувствует себя в этом чужом для него мире очень неуверенно и ему нелегко решиться на такой разговор.

— Я все знаю, Марианито, и даю свое согласие.

Но ей бы не хотелось откладывать свадьбу. А что думает об этом он? Реновалесу не терпелось еще сильнее, чем матери Хосефины. Ее дочь была для него девушкой необыкновенной, совсем не такой, как другие, которые почти не возбуждали в нем желание. Его целомудрие самобытного труженика обернулась лихорадкой, горячим желанием как можно скорее сделать эту очаровательную куколку своей. К тому же этот брак очень тешил его самолюбие. Его невеста была бедная, имела в приданое только немного одежды, зато происходила из знатного рода. Среди ее родных были генералы, министры, и все они принадлежали к высшей аристократии. Если собрать гербы и короны бесчисленных родственников Хосефины и сеньоры де Торреальта, они затянули бы не одну тонну. Конечно, эти блестящие господа не очень-то замечают бедную мать и дочь, но как ни крути, а вскоре он породнится с ними! Вот будет новость для его отца Антона, который в глухом селе кует себе железо! Как позавидуют ему товарищи в Риме, жившие с натурщицами из чочар, а потом из страха перед кинжалом достойного калабрийца, который не остановится ни перед чем, чтобы дать своему внуку законного отца, вынужденные были жениться на них!

Газеты много писали об этом браке, с незначительными вариациями повторяя слова маркиза де Тарфе: «Искусство сочетается с престижем древнего рода». Сразу после свадьбы Реновалес собирался ехать с Хосефиной в Рим. Он уже все там подготовил для новой жизни, потратив несколько тысяч песет — приз за свою картину и гонорар за портреты, выполненные для сената на заказ маркиза, который вскоре должен был стать его высоким родственником.

Один римский друг Реновалеса — всем известный Котонер — нанял для него помещение на Виа Маргутта и обставил комнаты согласно распоряжениям и художественным предпочтениям Мариано. Донья Эмилия хотела остаться в Мадриде, у одного из своих сыновей, который намеревался устроиться на службу в Министерство иностранных дел. Молодоженам мешают все посторонние люди, даже мать. И донья Эмилия взмахнула перчаткой невидимую слезу. К тому же ей не хочется возвращаться в страну, где когда-то она была высокой персоной. Здесь, в Мадриде, где все ее по крайней мере знают, она будет чувствовать себя лучше.

Свадьба художника Реновалеса и сеньориты де Торреальта стала незаурядным событием. Присутствовали все до единого родственника, потому что каждый боялся придирчивости знатной вдовы, знавшей наизусть свою родню до шестого колена.

За два дня до свадьбы приехал в Мадрид кузнец Антон — в новом костюме, коротких панталонах и широкополой фетровой шляпе. Он смущенно поглядывал на всех этих людей, которые смотрели на него с улыбкой, как на какую-то диковинку. Знакомясь с Хосефиной и ее матерью, он низко поклонился и с крестьянской почтительностью назвал свою невестку «сеньорита».

— Не надо, папа. Называйте меня дочерью и говорите мне «ты».

Хосефина показалась старому кузнецу девушкой простой и приятной. И он почувствовал к ней нежную благодарность, увидев, как влюбленно смотрит она на его сына, но «тыкать» так и не решился и прилагал отчаянные усилия, чтобы говорить только в третьем лице и таким образом избежать затруднений.

Донья Эмилия, величественная и гордая, в очках с золотой оправой, произвела на него куда большее впечатление. Обращаясь к ней, он называл ее «сеньора маркиза», потому что в своей простоте не мог даже предположить, чтобы эта почтенная дама могла быть чем-то меньшим, чем маркизой. Вдова, обезоруженная такой глубокой почтительностью, признала, что этот мужик не лишен определенного врожденного благородства, и это помогло ей отнестись снисходительно к его бессмысленным коротким брюкам.

Увидев, сколько высокородного дворянства собралось на венчание его сына в домашнюю часовню маркиза де Тарфе, старик разволновался и не мог сдержать слез.

— Теперь я могу умереть! Теперь могу и умереть!

Снова и снова повторял он эти грустные слова, будто и не замечая хихиканья слуг; пожалуй, неожиданное счастье, которое пришло к нему после тяжелой трудовой жизни, показалось кузнецу предвестником близкой смерти.

Молодожены отправились в путешествие в тот же день. Сеньор Антон впервые поцеловал невестку в лоб, оросив ее личико слезами, и вернулся в свою деревню, утверждая, что желает умереть, ибо ему уже не для чего было жить на свете.

По дороге в Рим Реновалес и его жена останавливались в нескольких городах Лазурного побережья, в Пизе и Флоренции. Те дни, связанные с воспоминаниями о первой близости, были для них приятными, но показались несказанно серыми, когда они приехали в Рим и поселились в своем домике. Только в Риме начался для них настоящий медовый месяц, у собственного очага, где их одиночество не нарушали гостиничные слуги и куда не мог проникнуть ни один нескромный взгляд.

Хосефина, привыкшая к нищете, к тайном ограничении во всем, к убогости жилища на третьем этаже, где они с матерью будто прятались от всех, приберегая остатки былой роскоши для выхода в свет, была в восторге от изысканно обставленной, уютной квартирки на Виа Маргутта. Друг, которого Мариано попросил подготовить здесь гнездышко к их приезду, уже упомянутый Пепе Котонер, художник, который брал в руки кисть лишь изредка и весь свой художественный пыл вкладывал в расточаемые восторги талантом Реновалеса, очень хорошо выполнил поручение.

Зайдя в спальню, Хосефина радостно захлопала в ладошки. Она с детским восхищением смотрела на венецианскую мебель с великолепными инкрустациями на перламутре и черном дереве; эту по-княжески роскошную обстановку Мариано приобрел в рассрочку.

О, первая их ночь в Риме! Как запомнилась она Мариано!.. Растянувшись на монументальной венецианской кровати, Хосефина наслаждалась отдыхом после утомительного пути, потягиваясь всем телом, прежде чем закрыться тонкой простыней, с непринужденностью женщины, которой нечего больше скрывать. Розовые пальцы ее маленьких, пухлых ножек тихонько шевелились, словно призывая Реновалеса. Мариано стоял у кровати и, наморщив лоб, серьезным взглядом смотрел на жену. В нем бурлило желание, которого он не мог до конца понять. Ему хотелось смотреть на Хосефину, любоваться ею; после нескольких ночей в отелях, где за тонкой перегородкой звучали чужие голоса, он до сих пор ее не знал.

Это была не прихоть влюбленного, а страстное желание художника, потребность художника. Его глаза стремились любоваться ее красотой.

Она сопротивлялась, заливаясь краской стыда, и возмущалась этим стремлением, ранящим ее сокровенные чувства.

— Не дури, Марианито. Ложись уже и не неси чепухи.

Но он настаивал, все сильнее распаляясь. Она должна отбросить свои мещанские предрассудки. Искусство не терпит такой чрезмерной стыдливости. Человеческая красота существует для того, чтобы показывать ее во всем лучезарном величии, а не прятать, словно униженную и оклеветанную.

Он не собирается рисовать свою жену, не смеет просить от нее такой великой милости. Но должен видеть ее, хочет любоваться ею — без вульгарных желаний, в благоговейном восторге.

Нежно и осторожно, чтобы ничем не ранить, он взял ее хрупкие длани в свои ручищи и потянул к себе, а она со смехом упиралась, вырывалась и закрывала ладошками грудь. «Сумасшедший, глупый, не щекочи меня... Ой, больно». Но постепенно, побежденная его упрямством, чувствуя в душе тайную женскую гордость, что ее красоте так поклоняются, Хосефина поддалась и позволила раздеть себя, как малого ребенка; она тихонько вскрикивала, будто он делал ей ужасно больно, но уже не сопротивлялась.

Освобожденное от кружев тело засияло перламутровой белизной. Хосефина стыдливо зажмурилась, а пьяные от восторга глаза художника впились в ее ладные округлости, розовеющие на белом покрывале.

Черты лица Хосефины были не бог весть какой красоты. Но тело! Он непременно преодолеет суеверную застенчивость жены и однажды нарисует ее!..

Словно устав от этого невольного позирования, хрупкая женщина согнула руки в локтях, подложила их под голову и, не открывая глаз, грациозно изогнулась, выпятив волшебные белые бугорки.

В порыве восторга Реновалес упал перед кроватью на колени и стал горячо целовать это тело, однако не почувствовал никакого чувственного возбуждения.

— Я обожаю тебя, Хосефина. Ты прекрасна, как Венера. Нет, не как Венера. Красота той богини холодная и сдержанная, а ты — женщина. Ты похожа ... Знаешь, на кого ты похожа?.. На маху Гойи — с ее нежной грацией, с ее чистой обольстительностью... Ты — моя обнаженная маха!

III

Жизнь Реновалеса напрочь изменилась. Искренне любя жену и опасаясь, чтобы достойная вдова де Торреальта не вздумала жаловаться, дескать, дочь «славного, незабвенной памяти дипломата» несчастлива в унизительном для себя браке с художником, он начал энергично зарабатывать деньги кистью, стремясь, чтобы Хосефина ни в чем не знала недостатка.

Он, который прежде презирал «практическое» искусство, то есть рисование картин на продажу, и осуждал за это товарищей, теперь стал им подражать, причем с тем азартом, с каким принимался за любое дело. Не в одной мастерской возникли голоса протеста против этого неутомимого конкурента, из-за которого сразу упали цены. Он заключил соглашение сроком на один год с неким евреем — из тех торговцев, что вывозили произведения живописи за границу, — обязавшись писать картины только для него, за определенную поштучную плату. Реновалес работал с утра до вечера, менял сюжеты, если этого требовал его заказчик. «Хватит рисовать чочару, теперь беритесь за мавров». Потом и мавры на рынке падали в цене, и на полотнах Реновалеса появлялись лихие мушкетеры, весело скрещивающие шпаги в дуэлях, розовые пастушки в стиле Ватто{32} или дамы с напудренным волосами, которые под музыку цитр{33} садились в позолоченную гондолу. Чтобы освежить ассортимент, он время от времени рисовал какую-то сцену в храме, — пышную процессию людей в расшитых ризах с золотыми кадилами, — или вакханалию, воспроизводя по памяти, без натуры, пышные округлости янтарных тел Тициана. Когда привычный ряд исчерпывался, снова входили в моду чочаре, и Реновалес принимался за них. Художник обладал удивительно легкой к работе рукой, создавал по две картины в неделю. Чтобы поощрить своего живописца к труду, поверенный часто приходил к нему вечером и с энтузиазмом человека, меряющего искусство на часы и квадратные пяди, любовался, как легко бегает по холсту кисть художника. Затем делился с ним радостными новостями.

Последняя из «вакханалий» Реновалеса висит в одном шикарном нью-йоркском баре. Его «Процессия в Абруццо» украшает дворец богатого русского вельможи. А картину, на которой переодетые в пастушков маркизы танцуют на покрытом фиалками лугу, приобрел один франкфуртский еврей, барон и крупный банкир... Торговец радостно потирал руки и разговаривал с художником с оттенком снисходительности. Благодаря ему имя Реновалеса становится известным, и он не успокоится, пока не добьется для своего художника всемирной славы. Его коллеги за рубежом уже просят в письмах, чтобы он присылал им только полотна «сеньора Реновалеса», поскольку именно на них возник наибольший спрос на рынке. Но Мариано, тяжело страдая от унижения своего таланта такими коммерческими соображениями, грубо перебивал еврея. Все то, что он теперь изображает, — гадость. Если бы суть искусства именно в этом и заключалась, то он бы лучше долбил камни где-нибудь на строительстве дороги.

Но его возмущение против живописи, призванной удовлетворять торгашеские аппетиты посредников и пошлые амбиции богачей, рассеивалось, когда он видел, как наслаждается Хосефина в их домике, который становился все красивее и уютнее, превращался в гнездо, достойное его любви. В этом доме она чувствовала себя счастливой, всегда имея к своим услугам собственную карету, а также полную свободу покупать любые наряды и украшения. Ни в чем не знала нужды жена Реновалеса. Даже добряк Котонер, уважаемый человек, подвязался у нее на побегушках, всегда был готов дать совет или выполнить любую ее прихоть. Ночевал он в бедняцком пригороде, в каморке, служившей ему мастерской, а днем неотступно находился при молодых супругах. Хосефина стала хозяйкой больших денег; никогда раньше не видела она столько банкнот вместе. Когда Реновалес подавал ей очередную пачку лир, полученных от поверенного, она весело восклицала: «Деньги, денежки» — и бежала прятать их с милой гримаской экономной хозяйки... чтобы уже завтра вынуть из тайника и потратить с детской беззаботностью. Эта живопись просто чудо. Ее знаменитый отец — что бы там ни говорила мать — никогда не имел столько денег, путешествуя по миру от одного двора к другому и представляя своих королей.

Пока Реновалес работал в мастерской, Хосефина прогуливалась по бульвару Пинчо, здороваясь со своего ландо с женами бесчисленных послов, представленных ей в каком-то салоне путешествующими аристократками, бывающими в Риме проездом, и с целым сонмом дипломатов, аккредитованных при двух дворах: Ватикане и Квиринале{34}.

Благодаря жене, ее имени и титулу, художник попал в свет, оказался в изысканном кругу знатных и влиятельных людей. Племянницу маркиза де Тарфе, неизменного министра иностранных дел Испании, принимали как ровню в высшем римском обществе, наиболее тонком и привередливом в Европе. Ни в одном из двух испанских посольств не случалось банкета, где бы ни присутствовали «знаменитый художник Реновалес со своей элегантной женой», а вскоре лучи их славы достигли и других посольств, и их начали приглашать везде. Редкая ночь обходилась без выезда на бал или прием. А так как дипломатических центров было два — при короле Италии и при Ватикане, то банкеты и вечеринки происходили еще чаще. Это странное раздвоенное общество почти каждую ночь собиралось вместе и находило достаточно развлечений и радости в своем мирке.

Когда Реновалес, в конце дня уставший от работы, приходил домой, Хосефина уже ждала его при полном параде, а Котонер помогал ему переодеться в вечерний костюм.

— А орден! — восклицала Хосефина, увидев, что муж уже во фраке. — Как ты можешь, дорогой, забывать об ордене? Там все что-то цепляют на себя, ты же знаешь.

Котонер впопыхах искал орден — большой крест, которым испанское правительство наградило Реновалеса за его картину, — и художник с широкой лентой через белую манишку и с блестящим крестом на фраке выходил с женой, чтобы убить вечер среди дипломатов, путешествующих аристократов и кардинальских племянников.

Другие художники теряли рассудок от зависти, слыша, как часто приходят в мастерскую к Реновалесу испанские послы, консул и дипломаты, аккредитованные при Ватикане. Коллеги не признавали его таланта, уверяли, что всеми этими почестями он обязан высокому происхождению Хосефины. Обзывали его светским карьеристом и льстецом, утверждали, что он женился только ради карьеры.

Одним из тех, кто часто наведывался в студию Реновалеса, был падре Рековери, прокуратор очень мощного в Испании монашеского ордена, нечто наподобие посла в капюшоне, который имел большое влияние при папском дворе. А если святого отца не было в мастерской, художник был уверен, что тот находится у него дома, сидит возле Хосефины и выслушивает какую-то очередную ее просьбу — она очень гордилась дружбой с этим влиятельным монахом, веселым и изысканно элегантным под своей грубой рясой, но и извлекала пользу из нее. Жена Реновалеса всегда находила для него поручения; мадридские подруги не давали ей передышки со своими бесконечными просьбами.

Вдова де Торреальта как могла способствовала славе дочери и зятя, рассказывая всем знакомым и просто распуская светские слухи, что ее Хосефина занимает в Риме очень высокое положение. Марианито, говорила она, зарабатывает миллионы; ее дочь в дружбе с самим папой; в их доме всегда полно кардиналов, а святейший отец только потому не нанес им визит, что никуда, бедняга, не выезжает из Ватикана. И жена художника почти каждый день посылала в Мадрид или четки, полежавшие на гробнице святого Петра, или реликвии из римских катакомб. То и дело она просила падре Рековери получить разрешение на чье-то бракосочетание, затрудненное теми или иными формальностями, не пренебрегала и другими просьбами мадридских дам, близких подруг своей матери. Пышные церемонии римской церкви нравились ей своей яркой театральностью, и она испытывала большую благодарность к доброму монаху за то, что он никогда не забывал о ней и всегда приберегал для нее удобное место. Без Хосефины не обходилось ни одного приема паломников в соборе Святого Петра, когда среди пышных вееров торжественно появлялся на носилках сам папа. В другой раз добрый отец по секрету сообщал ей, что завтра будет петь Паллестри, знаменитый кастрат папской капеллы, и испанка ни свет ни заря вскакивала с постели, оставляла мужа одного и мчалась, чтобы послушать несказанно нежный голос монаха-евнуха, чье безбородое лицо красовалось на витринах магазинов среди портретов балерин и модных теноров.

Реновалес добродушно посмеивался над бесчисленными заботами и пустыми развлечениями своей жены. Бедная! Пусть радуется, пусть радуется жизни: ради этого он и работает. Правда, Мариано мог сопровождать ее только на вечерние рауты. Днем он поручал Хосефину верному Котонеру, который неотлучно находился при ней, как родригон[10], носил за ней пакеты — когда она посещала магазины, исполнял обязанности управляющего дома, а иногда и повара.

Реновалес познакомился с ним во время своего первого пребывания в Риме. С тех пор это был его лучший друг. Будучи старше на десять лет, Котонер относился к молодому художнику как восторженный, преданный ученик, и любил его как младшего брата. Весь Рим знал Котонера, подшучивал над его картинами — правда, за кисть тот брался изредка — и любил этого художника за доброту и услужливость, за неунывающее достоинство, с которым он вел свою паразитическую жизнь. Когда наступало лето, сеньор Котонер — невысокий, плотный, лысый, чуточку лопоухий, чем-то похожий на беззаботного и добродушного фавна — всегда находил пристанище в окрестностях Рима, в замке какого-нибудь кардинала. Зимой его ежедневно видели на Корсо. Закутанный в свою зеленоватую крылатку, рукава которой болтались, как крылья летучей мыши, он был здесь очень знакомой фигурой. Начинал Котонер у себя на родине как пейзажист, но ему захотелось рисовать людей, сравниться с великими мастерами, и он в сопровождении епископа своей провинции, который считал его титаном от живописи, приехал в Рим. С тех пор так и остался в этом большом городе, достигнув значительных успехов. Он знал имена и биографии всех художников; никто не мог сравниться с ним умением жить в Риме экономно, никто не знал так хорошо, как он, где можно подешевле купить ту или иную вещь. Не было испанца, которому Котонер не нанес бы визит, когда тот приезжал в Рим. Дети известных художников относились к нему почти как к няне, потому что каждого из них он не раз убаюкивал на руках. Ежегодно он выступал в роли Санчо Пансы в кавалькаде Дон Кихота — и каждый раз это было большое и триумфальное событие в его жизни. Сюжет картин Котонера был всегда одинаков: портрет папы. Он изготавливал картину в трех различных форматах и хранил в каморке, служащей ему и мастерской, и спальней. Его друзья-кардиналы, которым он часто наносил визиты, жалели povero signore Cotoner[11] и за несколько лир покупали у него портреты святейшего папы, всегда ужасающе уродливые. А потом дарили их какой-нибудь сельской церкви, где картина вызвала искреннее восхищение, так как была нарисована в самом Риме и не кем-нибудь, а художником, что был приятелем самого его высокопреосвященства.

Каждая такая покупка была большой радостью для Котонера; он заходил в студию Реновалеса с высоко поднятой головой и притворно скромной улыбкой.

— Только что продал картину, парень. Папу... Того, большого... Что два метра высотой.

И с внезапной вспышкой веры в свой талант заводил разговор о будущем. Другие жаждут призов, триумфов на выставках; его же стремление куда скромнее. Он будет вполне удовлетворен, если ему удастся угадать, кто станет следующим папой, когда уйдет в мир иной папа нынешний, и нарисовать заранее десятки его портретов. Вот был бы триумф — выбросить этот товар на рынок уже на второй день после конклава! И Котонер, который прекрасно знал каждого из кардиналов, перебирал мысленно весь священный коллегиум, с упрямством азартного игрока ломал голову, кому же из пяти или шести претендентов на святой престол повезет добиться тиары.

Он жил на подачки высоких священнослужителей, но к религии был равнодушен — ибо общение с церковной верхушкой уничтожило в нем всякую веру. Старик в белых ризах и высокое господа в красных мантиях внушали уважение только потому, что были богаты и давали ему возможность вести свой жалкий портретный промысел. Котонер боготворил только Реновалеса. Посещая мастерские других художников, он выслушивал нелицеприятные шутки в свой адрес с невозмутимой улыбкой человека, который привык все терпеть; но пусть никто не смеет говорить плохо о Мариано или критиковать его талант. По мнению Котонера, один только Реновалес мог писать истинные шедевры, и слепое обожание побуждало его наивно восхищаться маленькими картинками, которые Реновалес писал для своего еврея-заказчика.

Иногда Хосефина, как всегда неожиданно, посещала мужа в студии; Реновалес работал у мольберта, она говорила с ним, хвалила полотна, понравившиеся хорошим сюжетом. Во время таких визитов она любила, чтобы муж был один и рисовал по памяти, имея перед собой лишь какую-нибудь одежонку, натянутую на манекен. Хосефина испытывала отвращение к живой натуре. Хотя Реновалес и убеждал ее, что без этого не обойтись, но все было тщетно. Ее муж обладает достаточным талантом, чтобы рисовать годные для коммерции картины без каких-то грубых мужланов, без особенно ненавистных женщин, этих растрепанных самок с горящими, как угли, глазами и с зубами, как у волчиц — в тишине и уединенности студии они казались ей страшными. Реновалес смеялся. Какая же она глупая! Ревнивица! Да разве он способен думать о чем-то другом кроме искусства, когда рисует!..

Однажды, неожиданно войдя в мастерскую, Хосефина увидела на помосте, предназначенном для натуры, обнаженную женщину, лежащую на каких-то шкурах, выставившую желтовато-перламутровые на цвет задние округлости своего тела. Жена художника сжала губы и сделала вид, что не видит ее; рассеянно слушала она Реновалеса, который объяснял, зачем понадобилась нагая натурщица. Он как раз рисует вакханалию и никак не может обойтись без живой натуры. Это необходимость: человеческое тело не нарисуешь по памяти. Натурщица, остававшаяся спокойной наедине с художником, перед этой элегантной дамой смутилась наготы. Она сразу же прикрылась шкурой и шмыгнула за ширму, где торопливо оделась.

Вернувшись домой, Реновалес окончательно успокоился, потому что жена встретила его, как всегда, весело, казалось, она уже и забыла, какую досаду почувствовала при виде обнаженной натурщицы. Она смеялась, слушая славного Котонера; после ужина они пошли в театр, и когда настало время ложиться спать, художник уже не помнил о том, что произошло днем в мастерской. Он почти заснул, когда вдруг был разбужен глубоким подавленным вздохом, словно рядом кто-то задыхался.

Засветив свет, он увидел, что Хосефина, сжимая кулачки, размазывает по лицу слезы. Ее грудь судорожно вздымалась, она дрыгала ногами, как распоясавшийся ребенок, сбивая в клок простыни, скомканное пуховое одеяло давно было сброшено на пол.

— Не хочу! Не хочу! — стонала она, дрожа от гнева.

Художник вскочил с постели, встревоженный и напуганный. Он беспомощно ходил по спальне, пробовал оторвать ее ладони от глаз, но не смог, несмотря на свою силу, ибо обезумевшая Хосефина рьяно отбивалась.

— Что случилось? Чего ты не хочешь?.. Что с тобой?

А она все стонала и всхлипывала, катаясь по кровати и болтая ногами в нервном припадке ярости.

— Не трогай меня. Я тебя не люблю... Не прикасайся... Не хочу с тобой жить, не хочу. Я уйду отсюда... Пойду к матери.

Испуганный этим взрывом неистовства, проявившегося в его всегда такой мягкой жене, Реновалес совсем растерялся и не знал, как ее успокоить. Бегал полураздетый по спальне и по смежной туалетной комнате, играя атлетическими мышцами; подавал ей воду, даже хватался за бутылочки с духами, словно это были успокоительные капли; затем опустился у постели на колени и начал целовать сведенные судорогой руки, которые отталкивали его, путаясь в бороде и буйной шевелюре.

— Не трогай меня!.. Говорю, не трогай! Я вижу, ты не любишь меня. Я уйду от тебя...

Художник был напуган и потрясен этим нервным припадком своей любимой куколки: он не решался прикоснуться к ней, боялся сделать ей больно... Вот только наступит рассвет, и она навсегда покинет этот дом. Муж не любит ее; никто не любит ее, кроме матери. Художник выставляет свою жену на посмешище... И снова и снова сыпались жалобы и упреки без всякого объяснения, пока художник наконец начал догадываться, в чем дело. Она так рассердилась из-за натурщицы? Из-за той голой женщины? Конечно, из-за нее; она не потерпит, чтобы в мастерской, которая для них как второй дом, перед ее мужем выставляли свои телеса бесстыжие девицы. И Хосефина тряслась от негодования и ужаса, пальчики ее рвали рубаху на груди, открывая прелести, которые так нравились Реновалесу.

Утомленный этой сценой, нервными криками и слезами жены, художник не мог удержаться от смеха, узнав о причине ее недовольства.

— Вот как! Это все из-за натурщицы?.. Успокойся, милая. Больше в мою мастерскую не зайдет ни одна женщина.

И пообещал исполнить все, чего требовала от него жена, чтобы поскорее покончить с этой досадной сценой. В наступившей темноте Хосефина все еще вздыхала и всхлипывала; но теперь ее прижимали сильные руки мужа, она положила голову ему на грудь и говорила капризным тоном, как обиженный ребенок, желающий объяснить свою капризность. Мариано ничего не стоит сделать для нее такую уступку. Она любит его — очень, очень! И будет любить еще жарче, если он станет считаться с ее взглядами на мораль. Он может называть ее мещанкой, примитивной женщиной, но она хочет остаться такой, какой была до сих пор. И собственно, что ему за нужда рисовать голых девушек? Или же он не способен изображать на холсте что-то другое? Пусть рисует детей в мундирах и абарках[12], играющих на дудочке, кудрявых и румяных, как маленький Иисус; старых крестьянок с темными морщинистыми лицами; лысых стариков с длинными бородами. Пусть рисует каких угодно «стилизованных» типов, но не надо молодых женщин, ладно? Не надо обнаженных красавиц. Реновалес на все просьбы отвечал «да» и крепко прижимал любимую жену, которая еще дрожала от недавнего гнева. Оба с какой-то тревогой потянулись друг к другу, стремясь забыть о том, что произошло, и ночь закончилась для Реновалеса счастливо, во взаимных горячих проявлениях примирения.

На лето они сняли в Кастельгандольфо villino[13]. Котонер отправился в Тиволи со свитой какого-то кардинала, и супруги жили на природе в обществе лишь двух служанок и еще слуги, который помогал художнику в его работе.

Хосефина была счастлива в этом уединении, вдали от Рима; здесь она могла разговаривать с мужем когда хотела, и ее не мучила постоянная тревога, как в городе, где он уединялся в своей мастерской и подолгу работал, не желая, чтобы его покой нарушали. Целый месяц Реновалес бездельничал. Казалось, он забыл о живописи: ящики с красками, мольберты, всякая художническая утварь, доставленная сюда из Рима, — все стояло забытое и не распакованное в садовом сарае. Вечерами они с Хосефиной отправлялись на дальние прогулки и неторопливо возвращались домой уже в сумерках; обнявшись, смотрели на тускло-золотистую полосу вечерней зари, угасающей на горизонте, и напевали нежные и страстные неаполитанские песни, звонко разносящиеся над погруженными в глубокую тишину полями. Уединившись вдвоем от мира, освободившись от любых забот и светских обязанностей, они снова почувствовали пьянящий восторг любви, как в первые дни супружеской жизни. Но «демон живописи» дремал недолго. Вскоре он взмахнул над Реновалесом своими невидимыми крыльями, и художника словно овеяло неотразимым волшебством. Он стал томиться в часы зноя, зевал в своем плетеном кресле-качалке, выкуривал трубку за трубкой, не зная, о чем говорить. Хосефина тоже начала чувствовать смертельную скуку и боролась с ней, читая какой-нибудь английский роман из жизни аристократов, наполненный туманной моралью — к таким книгам она пристрастилась еще в школьные годы.

Реновалес снова начал рисовать. Слуга распаковал художническую утварь, и отдохнувший Мариано схватил кисть и палитру с энтузиазмом юного начинающего. Творил для себя, в каком-то благоговейном восторге, словно стремился очиститься после целого года унизительной зависимости от заказчика-торговца.

Изучал природу вблизи, рисовал волшебные уголки пейзажа, неприукрашенные смуглые лица людей из народа, которые дышали трудом, простотой и сдержанностью. Но такое творчество, казалось, не удовлетворяло его. Нежная, глубоко интимная жизнь с Хосефиной будила в нем сокровенные, смутные желания, в которых он боялся признаться даже себе. Каждое утро, когда жена появлялась перед ним почти голая, свежая и розовая после купания, он смотрел на нее жадными глазами.

— Эх, если бы ты только захотела!.. Если бы забыла о своих предрассудках!..

В ответ на эти возгласы Хосефина улыбалась, ибо ее женское самолюбие тешилось таким поклонением. Реновалес сетовал, что его творческий гений вынужден мучиться в поисках прекрасного, в то время как самые совершенные творения — рядом. Он рассказывал ей о Рубенсе{35}, этом художнике и вельможе, о том, как он окружил Елену Фурман{36} княжеской роскошью, и эта красавица без всяких предубеждений освобождала от одежд свою цветущую сказочную плоть и служила мужу натурщицей. Реновалес восхвалял прекрасную фламандку. Художники живут в своем особенном мире; мещанская мораль и пошлые предрассудки, касающиеся видимой сферы бытия, им претят. Они подчиняются только законам гармонии и считают главным источником правды — суть вещей. Для них вполне естественно то, на что обычные люди, склонные к соблазнам, смотрят как на грех...

Хосефина возражала мужу, смеясь, ругала его за такие желания, но позволяла любоваться собой. Ежедневно поведение ее становилась непринужденнее, раскованнее. Вставая утром с постели, она теперь охотнее ходила нагой, дольше растягивала купания и обтирания, а художник тем временем крутился рядом и восхвалял прелести ее тела. «Это — Рубенс в чистом виде; а вот краски Тициана... дай посмотреть, душа моя, подними руки... так... Ой, увы!.. Ты вылитая обнаженная маха с картины Гойя!..» А она послушно делала все, что он просил, заманчиво и мило улыбалась, будто ей приятно было видеть, как на лице мужа, осчастливленного тем, что он владеет ею как женщиной и несчастного, что не может использовать ее как натурщицу, выражение восторга сменялось выражением сожаления и грусти.

Как-то вечером, когда дул горячий ветер и во все уголки проникала духота римских окраин, Хосефина сдалась. Спасаясь от ужасного сирокко, она и Реновалес спрятались в доме, закрыли ставни и сняли с себя одежды. И тут Хосефина сказала, что не хочет видеть своего мужа таким расстроенным, не хочет слышать его нарекания. Если он такой сумасшедший, если ему так хочется удовлетворить свою прихоть, она не станет ему противоречить. Он может нарисовать ее, но только эскиз, картину — ни в коем случае. Когда ему надоест изображать обнаженное тело, он порвет полотно. Будто ничего и не было.

Художник со всеми условиями соглашался, стремясь как можно скорее стать у мольберта с кистью и палитрой в руке, имея натурой желанную обнаженность жены. Три дня он работал в безумном бреду, не отрывая восхищенного взгляда от гармоничных округлостей женского тела. Хосефина скоро привыкла к своей наготе и спокойно лежала, забывая, в каком она виде, ведь женщине свойственно сомневаться и стесняться только до того, как она сделает первый шаг. Разморенная жарой, она засыпала, а муж тем временем рисовал и рисовал.

Когда картина была закончена, Хосефина не смогла скрыть восхищения. «Какой у тебя талант! Неужели... я такая... красивая?» Мариано был счастлив! Это его лучшее творение, его шедевр. Возможно, никогда больше не испытает он этого незабвенного взлета духовных сил, этого состояния, которое обычно называют вдохновением. Хосефина любовалась и любовалась полотном — так же иногда она по утрам рассматривала себя в большом зеркале, стоящем в спальне. Со спокойным бесстыдством радовалась своей красоте, восторженно изучала каждый уголок тела, дольше смотрела на плавный изгиб живота, на бугорки тугих персов, — о, она могла гордиться этими геральдическими знаками цветущей молодости! Ослепленная красотой тела, изображенного на полотне, Хосефина почти не замечала лица, едва набросанного мягкими прозрачными красками. Когда же наконец взгляд ее остановился на нем, она разочарованно воскликнула:

— Да не мое лицо!.. Оно так мало на меня похоже!

Художник улыбнулся. Действительно, это не ее лицо. Он умышленно изменил его черты, только лицо — больше ничего. Это уступка общественным предрассудкам. Под этой маской ее никто не узнает, и его великое творение, его картина может быть выставлена на всеобщее обозрение и вызывать восторги зрителей, стать известной во всем мире.

— Поэтому мы не уничтожим эту картину, — продолжал художник, и голос его дрогнул. — Это было бы преступлением. За всю свою жизнь я уже не смогу создать такого чуда. Мы не уничтожим ее, правда, девочка дорогая?

«Девочка» долго молчала, не отрывая взгляда от картины. Реновалес уставился на жену тревожным взглядом, наблюдая, как на ее лицо набегает тучка, словно тень на освещенную солнцем стену. Художнику показалось, что земля уходит у него из-под ног в предчувствии знакомой уже бури, что надвигалась. Хосефина побледнела: из ее глаз скатились две слезинки, затем от сдерживаемых рыданий задрожали ноздри; вслед за первыми слезинками скатились еще две, потом еще и еще.

— Не хочу!.. Не хочу!.. — заорала она.

Художник услышал тот же хриплый, сердитый и деспотический голос, который напугал и встревожил его той памятной ночью в Риме, когда Хосефина впервые потеряла человеческий облик и дала волю своей тайной распущенности, выраженной в гневе. Теперь она с больной ненавистью смотрела на голое тело, светившееся из глубины полотна нежным перламутровым сиянием. Казалось, ее охватил страх — так бывает с лунатиком, когда он неожиданно проснется посреди людной площади и почувствует на себе тысячи взглядов, жадно ощупывающих его голое тело, — и от ужаса она не знает, что делать, куда бежать. Как может она согласиться на такой позор?

— Не хочу!.. — яростно вопила ее животная утроба. — Порви ее, порви, Мариано!

Казалось, Мариано сам вот-вот заплачет. Порвать это чудо! Можно ли требовать от него такой глупости? Здесь ведь изображено не ее лицо, и никто не узнает, что она позировала художнику. Зачем же лишать его заслуженного успеха, долгожданного шумного триумфа?.. Но жена ничего не слушала. Она каталась по полу, извивалась, корчилась в судорогах и по-звериному рычала — как в ту ужасную ночь, — ломала руки и выкручивала их неестественным образом, дрыгала ногами, безобразно скалилась и  кривила рот и кричала:

— Не хочу!.. Не хочу!.. Порви ее!

Вне себя от ярости, это подобие женщины богохульствовало, изрыгало проклятия на свою судьбу и поносило Реновалеса. Она, дескать, сеньорита, и не должна терпеть этот позор! Как последняя шлюха! Могла ли она подумать, что муж предложит ей такое бесчестие!..

На художника сыпались отборные и язвительные оскорбления, визгливый голос истерички бил его, как кнутом. Возмущенный до глубины души этим пренебрежением к своему таланту, Реновалес отвернулся от жены и оставил ей кататься по полу; стиснув кулаки и глядя в потолок, он мерял спальню шагами, бродя из угла в угол, и бормотал все анафемы — испанские и итальянские, — какие только были в обиходе среди его коллег-художников.

Неожиданно он остановился как вкопанный, словно от ужаса и потрясения прикипел к полу. Хосефина, до сих пор остающаяся голой, вдруг изловчилась и бешеной кошкой прыгнула на картину. Ее ногти вонзились в нее, царапнули сверху вниз, размазывая свежие краски, соскребая уже высохшие. Затем она выхватила из ящика для красок нож и — р-р-раз!.. — полоснула холст. Послышался треск разрываемых нитей, полотно протяжно застонало и под натиском белой ручки, которая, казалось, даже посинела от ярости, распалось надвое.

Реновалес не шелохнулся. На мгновение его охватил гнев, и он хотел с кулаками броситься на распоясавшуюся от пресыщения жену, но гнев тотчас перешел в безотрадное отчаяние, и ему захотелось спрятаться от этого кошмара, забиться в дальний угол, спрятать раскалывающуюся от боли голову, закрыть ладонями мокрое от слез лицо. Хосефина, ослепленная яростью, бесилась и дальше, продолжала прыгать и скакать вокруг картины: крушила ногами деревянный подрамник, топтала клочья полотна, бегала вокруг своей жертвы, как разъяренная дикарка. Художник оперся лбом о стену, и его могучая грудь содрогнулись от рыданий — он сокрушался о своей картине, он плакал от беспомощности. К тоске по уничтоженному творению своих рук прибавилось горькое разочарование. Впервые Реновалес понял, какая жизнь ждет его с этой женщиной. Как он ошибся, женившись на знатной сеньорите, для которой искусство — только средство продвинуться к славе и богатству, которая никогда не сможет переступить через предрассудки высшего света! Конечно, он любит ее, и она любит его не меньше. Но что из этого! Не лучше ли было бы, если бы он остался один, не зависел ни от кого и жил только искусством, а если бы ему понадобилась подруга, нашел бы себе красивую и простую, небогатую девушку, наделенную всеми женскими прелестями, которая любила бы своего мужа и во всем ему доверяла.

В течение следующих трех дней художник и его жена не разговаривали, лишь исподлобья поглядывали друг на друга, подавленные тяжелой сценой, устроенной Хосефиной, и последующей семейной ссорой. Но уединение, в котором они оставались, вынужденное пребывание вместе — все это побудило их искать примирения. Хосефине страшно было смотреть, в каком горе и отчаянии бродит из угла в угол этот великан, тяжело задумчивый и словно больной; и она заговорила с ним первая. Обняла его, поцеловала в лоб и ластилась, пока не добилась от него слабой улыбки. Кто любит своего мужа?.. Его Хосефина. Его «обнаженная маха...». Но о том чтобы рисовать ее обнаженной, надо забыть навсегда. Никогда не должен он даже думать о такой гадости. Что скажут их многочисленные друзья? Приличный художник об этом не думает, ведь на свете столько хороших вещей, чтобы их рисовать. Они будут жить, горячо любя друг друга, и он больше не будет огорчать ее своими нелепыми прихотями. Пристрастие к телу — это позорное извращение ума, которым он заразился в богемной среде.

И Реновалес поддался ласковым уговорам жены, пошел на примирение, заставил себя не вспоминать об уничтоженном творении. Он улыбнулся с покорностью раба, который терпит свои цепи, потому что они обеспечивают ему спокойную жизнь.

С наступлением осени они вернулись в Рим. Реновалес возобновил работу на своего поверенного, но спустя несколько месяцев тот выразил недовольство его результатами. Не то чтобы signore Мариано стал рисовать плохо, конечно же нет; но торговые агенты жалуются на определенное однообразие сюжетов в картинах живописца. Старый еврей посоветовал художнику переменить образ жизни; скажем, на какое-то время уехать в Умбрию и рисовать крестьян на фоне суровых пейзажей и старых церквей. Или — и это еще лучше — переселиться в Венецию. Какие шедевры мог бы создать signore Мариано на тех каналах! Вот так и возникло у художника намерение покинуть Рим.

Хосефина не стала возражать, ибо жизнь с ежедневными приемами в бесчисленных посольствах стала надоедать ей. Когда развеялись чары первых впечатлений, Хосефина заметила, что светские дамы относятся к ней с оскорбительной снисходительностью, как будто она, соединив свою жизнь с художником, опустилась на ступеньку ниже. Кроме того, «аккредитованные» при посольствах молодые люди всех рас и оттенков кожи — и белокурые, и темноволосые, которые искали утешения в своей холостой жизни, не выходя за пределы дипломатического мира, — позволяли себе слишком дерзкие выходки, когда кружили с ней в вальсе или выписывали фигуры котильона. Очевидно, ее считали легкой добычей, ведь брак с художником не мог быть хорошей рекомендацией в аристократических салонах. Они обращались к ней с циничными предложениями по-английски или по-немецки, и ей приходилось терпеть и сдерживаться, кусая губы, потому что рядом стоял Реновалес, который не понимал ни слова и, казалось, радовался, что элегантные юноши, чьим манерам он пытался подражать, обнаруживают к его жене такое внимание.

Поэтому путешествие стало делом решенным... В Венецию! Друг Котонер попрощался с Реновалесами: ему жаль расставаться с ними, но его место в Риме. Именно в те дни заболел папа, и художник, надеясь, что святейший отец отойдет в мир иной, заготавливал полотна всех размеров, пытаясь угадать, кто же будет его преемником.

Возвращаясь мыслями в прошлое, Реновалес вспоминал жизнь в Венеции с неизменной нежной грустью. Это были его самые счастливые годы. Сказочный город посреди лагуны, окутанный золотым сиянием, словно парил над поверхностью покрытой рябью воды, он показался ему таким прекрасным, что на какое-то время художник забыл, как влекло его человеческое тело, его божественная нагота. Реновалеса очаровали старые дворцы, безлюдные каналы, лагуна с ее зеленоватыми тихими водами. Казалось, в этом старинном городе, безжизненном и вечно улыбающемся, обитает дух величавого прошлого.

Супруги поселились во дворце Фоскарини, массивном здании с красными стенами. Высокие, отделанные белым камнем окна выходили в водный переулок, ответвляющийся от Большого Канала. В древности здесь жили купцы и мореплаватели, завоевавшие не один остров на востоке Средиземного моря и не раз в истории носившие на голове блестящий золотой рог венецианских дожей.{37} Натиск современности, утилитарный и непочтительный к заслугам старины, не пощадил и дворец Фоскарини, превратив его в многоквартирный жилой дом. Как жаль, что украшенные позолотой салоны оказались изуродованными грубыми перегородками; в аркадах патио, покрытых филигранными узорами, оборудовали кухни; в галереях, обложенных мрамором, в течение столетий приобретшем янтарную прозрачность, висело мокрое белье; а там, где обсыпалась роскошная мозаика, налепили керамические плитки!

Реновалес и его жена сняли квартиру, выходящую прямо на Большой Канал. Сквозь окна застекленного балкона Хосефина наблюдала по утрам, как стремительно и неслышно отплывает от дворца гондола ее мужа. Прибыв на место, гондольер, привычный возить художников, громко звал клиента, своего signore pittore[14]. Тогда Реновалес хватал шкатулку с акварелями, быстро спускался вниз, и лодка, петляя извилистыми узкими каналами, то и дело поворачивая из стороны в сторону посеребренным гребнем носа, будто вынюхивая дорогу, отправлялась в путешествие. Какие это были замечательные утра! Глубокая умиротворенная тишина залегала меж высокими дворцами, крыши которых почти закрывали небо над узенькими улочками и отбрасывали на сонные воды густую тень. Лодочник дремал, лежа на корме или на носу гондолы, а Реновалес сидел около черных носилок и рисовал свои венецианские акварели — его римский поверенный был в восторге от этого нового жанра. Набив руку, Реновалес делал эти рисунки так же быстро, как копии с других полотен. В водном лабиринте Венеции был один глухой канал, который Мариано называл своим имением — такой большой доход он с него имел. Множество раз художник рисовал этот переулок и его застоявшиеся тихие воды, за целый день потревоженные только волнами, разбегавшимися от его продвижения; его два старых дворца с поломанными жалюзи; с дверьми, покрытыми патиной столетий; с лестницами, потрескавшимися под натиском сорняков и трав, буйно росших у воды; а в глубине этих видов изображал маленькую светлую арку под мраморным мостиком, за которой бурлила жизнь залитого солнцем широкого и шумного канала с множеством проплывающих мимо гондол. Забытый всеми переулок еженедельно воскресал под кистью Реновалеса; художник мог рисовать его с закрытыми глазами, и благодаря купеческому таланту римского еврея этот живописный уголок Венеции расходился в акварелях по всему миру.

Вечера Мариано проводил с женой. Несколько раз они прогуливались в гондоле к островам Лидо, садились там на песчаный берег и смотрели на волнующееся море Адриатики, до самого горизонта укрытое пеной; казалось, это мчится охваченная паникой отара снежно-белых тонкорунных овец.

В иные вечера они гуляли по набережной площади Святого Марка, под аркадами дворцов, выстроенных в три ряда, наблюдая в ее глубине последние лучи заходящего солнца и то, как искрит в них светлое золото собора, на стенах и куполах которого, казалось, кристаллизовались все сокровища Венецианской республики.

Реновалес, поддерживая жену под руку, шел медленно, словно окружающий мир передавал ему свое торжественное величие. Здесь стояла священная тишина, не нарушаемая ни грохотом, ни шумом, оглушающим человека в столицах и больших городах. Не слышалось ни тарахтения карет, ни цокота копыт, ни криков уличных торговцев. Выстланная белым мрамором площадь напоминала огромный салон, в котором, как званые гости, прогуливались прохожие. В центре ее собирались венецианские музыканты в треугольных шляпах с пышными черными плюмажами. От вагнеровского медного грома{38}, грохочущего в ритме безумного бега валькирий{39}, ходуном ходили мраморные колонны, и, казалось, оживала четверка золотых коней{40} с раскрытыми в немом ржании пастями, вздыбленных на карнизе собора святого Марка.

В небе порхали стаи венецианских голубей с черным оперением. Сторонясь музыки, они то разлетались в разные стороны, то падали дождем на столики какого-нибудь кафе. А оттуда круто взмывали вверх, покрывали черным покрывалом флигели дворцов и, как широченный плащ с металлическим блеском, приземлялись около групп англичанок в зеленых вуалях и круглых шляпках. Дамы радовались голубям и сыпали им пшеницу.

Хосефина, радуясь как ребенок, отходила от мужа и покупала пакетик зерна. Затем высыпала его на свои затянутые в перчатки ладошки, и к ней сразу слетались пернатые питомцы Святого Марка. Хлопая крыльями, они как причудливые химеры опускались на ее разукрашенную цветами шляпку, прыгали на плечи, садились двумя рядами на вытянутые руки, отчаянно хватались лапками за неширокие бедра, стремясь обежать вокруг фигуры. А наиболее отчаянные из них с почти человеческим лукавством царапали грудь, вытягивали клювики и словно пытались сквозь вуаль поцеловать ее в полуоткрытые губы. Окутанная живым облаком, она смеялась, вздрагивая от щекотки. Муж смотрел на нее и тоже смеялся. Будучи уверенным, что поймет лишь она, он кричал по-испански:

— Какая же ты красивая!.. Так и нарисовал бы тебя... И поцеловал бы, если бы не люди!..

В Венеции прошел самый счастливый период их жизни. Хосефина была спокойна, ведь здесь муж использовал в качестве натуры только уголки города. Когда он выходил из дома, она не чувствовала никакой тревоги, и ни одно гнетущее подозрение не закрадывалось в ее умиротворенную душу. Вот это настоящая живопись, не то что в Риме, где человек закрывается в четырех стенах с бесстыдными девицами, которые извиваются перед ним голышом. Она любила его теперь с новой страстью, горячо и нежно. Именно тогда у них родилась дочь, единственный плод этого брака.

Величественная донья Эмилия, узнав, что скоро станет бабушкой, не могла спокойно усидеть в Мадриде. Бедная Хосефина — одна в чужой стране. Некому присмотреть за ней кроме мужа, человека, что ни говори, доброго и, как говорят, талантливого, но все же такого простого!.. За счет зятя она приехала в Венецию и прожила там несколько месяцев, ежедневно проклиная этот город, в котором ей ни разу не довелось побывать раньше, в пору дипломатических вояжей с мужем. Эта дама чрезвычайно важничала и считала достойными внимания только столицы государств. Ей очень нравился Рим — ведь кроме королевского там был еще и папский двор. А Венеция... Ха! Жалкий хутор, который нравится только писакам, клепающим романы, и иллюстраторам вееров. Это провинциальный закуток, где присутствует только несколько консулов и — ни единого посла! К тому же в гондоле на донью Эмилию нападала морская болезнь, и она постоянно жаловалась на ревматизм, греша на влажный лагунный климат.

Реновалес, переживающий за жизнь Хосефины, опасающийся, что со своим слабым здоровьем она может не выдержать родов, проявил бурную радость, когда ему дали на руки девочку. Потом посмотрел на мать, откинувшую голову на подушки, словно она была неживая. В тот момент Реновалес был бледным не менее роженицы. Ласковым и сочувственным взглядом он окинул ее побелевшее, искаженное недавними муками личико, к которому постепенно возвращались краски прежнего вида. Теперь Хосефина может отдохнуть! Бедная! Как она настрадалась! Художник на цыпочках покинул спальню, чтобы не потревожить глубокого сна, в который погрузилась больная после двух дней жестоких страданий, и невольно залюбовался крошечным созданием — завернутое в тонкие пеленки, оно лежало на пышных руках бабушки. Дорогая картинка! Он нежно смотрел на синеватое личико, на крупную головку с редкими волосиками, ища чего-то своего в этом маленьком кусочке человеческой плоти, еще таком рыхлом и бесформенном. Мариано не разбирался в младенцах, ибо сейчас впервые в своей жизни видел новорожденного.

— На кого она похожа, мама?

Донья Эмилия искренне удивилась. Он что, слепой? Как это — на кого похожа? Конечно же, на него! Ребенок очень крупный, такие нечасто появляются на свет. Просто невероятно, что ее бедная дочь осталась жива, родив это создание. За здоровье малышки можно не волноваться; ишь какая румяная — настоящая деревенская девочка.

— Этот ребенок пошел в род Реновалесов; он твой, Мариано, и больше ничей. Мы — люди другой породы.

Реновалес не стал вникать в слова тещи, он только присмотрелся и увидел, что дочь действительно похожа на него; художник любовался румяным тельцем и радовался здоровью, о котором бабушка говорила с осуждением и разочарованием.

Напрасно Реновалес и донья Эмилия убеждали Хосефину, чтобы она не давала ребенку грудь. Женщина, хоть была совсем слабой и не вставала с постели, от их слов заплакала и закричала, как во время нервных приступов, невероятно пугавших Реновалеса.

— Не хочу, — заявила она с присущим ей упрямством. — Не хочу, чтобы моя дочь росла на чужом молоке. Я сама выкормлю свое дитя... Я ее мать.

И пришлось им обоим уступить, позволить, чтобы ребенок, как вампир, присосался к налитой материнским молоком груди, той самой, что так нравилась художнику, когда она была по-девичьи маленькой и упругой.

Как только Хосефина стала поправляться, ее мать, считая свою миссию завершенной, вернулась в Мадрид. Она скучала в этом тихом городе с водяными улицам; не слыша ночью никакого шума, представляла себе, будто умерла и лежит в могиле. Ее пугала эта кладбищенская тишина, изредка нарушаемая только криками гондольеров. Здесь у нее не было подруг, она не могла «с блеском» появиться в изысканном обществе, никто в этом болоте ее не знал. Ежечасно она вспоминала высший свет Мадрида, где считала себя лицом незаменимым. Ее глубоко поразило, с какой скромностью окрестили внучку, и мало утешило даже то, что девочке дали имя бабушки. Скромный кортеж поместился в две гондолы: в одну сели крестные, которыми были сама донья Эмилия и старый венецианский художник, приятель Мариано; во вторую — Реновалес и два художника: один — француз, второй — испанец. Не было на крестинах патриарха Венеции и даже ни одного епископа. (А в Испании у нее столько знакомых епископов!) Был лишь простой священник, с досадной поспешностью, объясняемой поздним вечерним часом, окрестивший в маленькой церквушке внучку знаменитого дипломата. Донья Эмилия поехала, повторив на прощание, что Хосефина убивает себя, что это безумие — с ее слабым здоровьем кормить девочку грудью; мать даже обиделась, что дочь не захотела последовать ее примеру, ведь сама она отдавала всех своих детей кормилицам.

Хосефина очень плакала, расставаясь с матерью  зато Реновалес почти не скрывал радости, что донья Эмилия наконец уезжает. Счастливого пути! Он уже еле выносил эту напыщенную сеньору, которая считала унижением для себя смотреть, как работает зять ради благосостояния ее дочери. Он достиг согласия с тещей только в одном: ласково пожурил Хосефину за ее упрямое желание кормить ребенка собственной грудью. Бедная обнаженная маха! Изящество ее тела, похожего на нераспустившийся бутон, бесследно исчезло под пышными формами материнства. Отекшие во время беременности ноги утратили былую форму; грудь выросла, налилась и уже не была похожа на магнолии с поджатыми лепестками.

Хосефина казалась теперь крепче, упитаннее, но полнота ее была нездоровой, все тело будто расплылось. Видя, что жена теряет привлекательность, муж стал любить ее еще нежнее. Бедная! Какая она хорошая! Жертвует собой ради дочери!..

Когда девочке исполнился год, в жизни Реновалеса произошла большая перемена. Желая «освежиться в купели искусства», посмотреть, что происходит за стенами тюрьмы, в которую он добровольно себя замкнул, рисуя «за поштучную плату», Мариано оставил Хосефину в Венеции, а сам ненадолго отправился в Париж, чтобы посмотреть знаменитую Выставку{41}. Вернулся оттуда другим человеком — заново рожденным, охваченным страстным желанием творить. Жена удивилась и испугалась, когда он заявил, что не хочет дальше жить такой жизнью. Прежде всего, он немедленно прекратит отношения со своим поверенным; больше он не замарает рук недостойной мазней, даже если придется побираться. В мире вершатся великие дела, и он чувствует в себе достаточно сил, чтобы прокладывать новые пути в искусстве, не отставая от тех современных художников, которые произвели на него такое глубокое впечатление.

Он возненавидел старую Италию, куда съезжались на обучение художники, посланные невежественными правительствами своих стран. Потому что вместо науки они находят в этой стране только рынок соблазнительных заказов, приучаются думать только о легком заработке, расслабляются и теряют стремление к серьезной работе. Он намерен переехать в Париж. Но Хосефина, до сих пор слушавшая Реновалеса молча — его планы были для нее малопонятны, — теперь вмешалась и своими советами изменила решения мужа. Она тоже хочет уехать из Венеции. Зимой город представляется ей слишком мрачным — тут льют и льют бесконечные дожди, после которых мостики становятся скользкими, а мраморные переулки — непроходимыми. Если уж переезжать, то почему бы им не вернуться в Мадрид? Мама болеет и в каждом письме жалуется, что живет далеко от дочери. Хосефина хотела бы повидаться с матерью, предчувствуя, что та скоро умрет. Реновалес задумался; он тоже был не прочь вернуться в Испанию, ибо тосковал по родине. Представил, какая шумиха там поднимется, если на фоне общего упадка и рутины он станет осуществлять свои новые замыслы. Желание привести в замешательство академиков, признавших за ним талант только за отказ от юношеских идеалов, сильно искушало его.

И семья с маленькой Милито, которую называли так в семейном кругу, нежно переиначивая имя «Эмилия», вернулось в Мадрид. Реновалес прибыл в столицу лишь с несколькими тысячами лир — незначительными сбережениями Хосефины и выручкой от продажи части мебели, стоявшей в разделенных перегородками залах дворца Фоскарини.

Сначала было нелегко. Через несколько месяцев после их приезда умерла донья Эмилия. Ее похороны отнюдь не соответствовали иллюзиям, которые всегда лелеяла знаменитая вдова. На них присутствовали не более двух дюжин представителей ее обильной и знатной родни. Бедная сеньора! Думала ли она, что сразу после кончины о ней мало кто вспомнит? Даже Реновалес почти обрадовался ее смерти, ибо с нею порвалась последняя цепочка, соединяющая его с высшим светом. Они с Хосефиной поселились на улице Алькала, вблизи арены для боя быков, заняв верхний этаж с широкой террасой, которую художник превратил в мастерскую. Жили они скромно и уединенно: не заводили друзей, не бывали в светском обществе. Днем Хосефина ухаживала за дочерью и занималась домом — помогала ей только бестолковая служанка, которую они нанимали за мизерную плату. Не раз случалось, что Хосефина вдруг прерывала работу и погружалась в глубокую печаль, жаловалась на все новые непонятные болезни.

Мариано почти не работал дома. Он рисовал на чистом воздухе. Его раздражало искусственное освещение мастерской, замкнутость пространства. Он путешествовал по окрестностям Мадрида, ездил по ближним провинциям, искал людей простых и грубых, на чьих лицах, казалось, еще играет отблеск нетронутой испанской души. Зимой он поднимался в Гвадаррамськи горы и ходил тамошними заснеженными лесами один, перенося на полотно вековые сосны — черные искореженные стволы, увенчанные мохнатыми белыми шапками.

Когда открылась Выставка, имя Реновалеса прогремело на ней, как пушечный выстрел, эхом прокатилось и по вершинам восторга, и по темным ущельям осуждения. Он не выставил полотна большого и «сюжетного», как во время первого триумфа.  Его экспозицию составили небольшие картины: рисунки, обязанные своим появлением какой-то случайной встрече, или перенесенные на полотно уголки живой природы — люди и пейзажи, воспроизведены были на них с удивительным и откровенным реализмом, что вызывало возмущение приличной публики.

Уважаемые патриархи живописи морщились, как от зубной боли, перед этими маленькими полотнами, которые, казалось, яркими пятнами расцветали среди других картин, каких-то тусклых и невнятно серых. «Конечно, Реновалес — художник, — признавали они, — но у него нет ни воображения, ни изобретательности; он способен только копировать то, что видит глазами». Молодежь, наоборот, сплотилась вокруг нового для них маэстро... Вспыхивали бесчисленные диспуты, жаркие споры, раздавались возгласы осуждения и ненависти, а над всей этой битвой гремело и ежедневно мелькало на страницах газет имя Реновалеса. Он стал чуть ли не столько же знаменитым, как тореадор или оратор из конгресса.

Целых шесть лет длилась эта битва, и каждый раз, когда Реновалес выставлял на всеобщее обозрение новое полотно, поднималась буря осуждения и аплодисментов. Между тем маэстро, чье имя трепетало у всех на устах, все это время жил очень скромно. Ему даже приходилось украдкой писать акварели в прежнем коммерческом стиле и втайне пересылать их в Рим своему бывшему поверенному. Но каждая битва имеет конец. Публика наконец признала имя, которое каждый день попадало ей на глаза. Враги, поверженные малозаметным, но мощным натиском общественного мнения, отступили, а маэстро, как и все новаторы, едва улеглось первое возбуждение от скандала, стал не таким дерзким, начал приглаживать и смягчать свой стиль. Художник-бунтарь, которого боялись, превратился в модного живописца. К нему вернулся тот легкий и стремительный успех, которого он достиг еще в начале карьеры, но теперь его триумф стал окончательным, ведь до этой вершины он добрался крутыми извилистыми тропами, после каждого шага выдерживая нелегкий бой.

Богатство, этот капризный паж, пришло снова — поддерживать мантию его славы. Он продавал картины по баснословным в Испании ценам, а в устах поклонников его доходы становились просто сказочными. Не один американский миллионер, пораженный тем, что испанский художник приобрел такую славу за рубежом и репродукции его картин печатают известные европейские журналы, покупал полотна Реновалеса как предметы особой роскоши.

Маэстро, которому за последние годы нищета просто въелась в печенки, вдруг почувствовал вкус к деньгам, настоящую жадность, хотя раньше за ним ничего подобного не замечалось. Его жена с каждым годом становилась все более болезненной; дочь подрастала, и он желал дать своей Милито блестящее воспитание, хотел, чтобы ей жилось как принцессе. С приезда они обустроились в довольно невзрачном доме, но теперь Реновалес решил, что его жена и дочь заслуживают более приличных апартаментов. Поэтому он направил свой практический ум, — который за ним замечали все тогда, когда его не ослеплял творческий пыл, — на то, чтобы превратить кисть в орудие высоких заработков.

Большая сюжетная картина обречена на гибель, — любил повторять маэстро. В современных жилищах, тесных и скромно обставленных, нет места для тех полотен, что некогда в древности украшали салоны, голые стены которых необходимо было чем-то оживлять. В современных комнатах, похожих на обители кукол, можно выставлять лишь небольшие картины, полные манерной красоты. Сцены, выхваченные из жизни, не подходят к такой обстановке. Итак, из всех приличных жанров для заработка остается только портретный. И Реновалес, забыв о своей славе новатора, всеми средствами начал добиваться в высшем свете репутации портретиста. Он рисовал особ королевской крови во всех возможных позах и за всеми их важными делами. Изображал их стоя и верхом на конях; в генеральских мундирах с пышными плюмажами и в темных охотничьих плащах; на голубиной охоте и за рулем автомобиля. Он переносил на полотно знатнейших красавиц, с лукавым мастерством смягчая отметки возраста: под его умелой кистью рыхлое тело становилось более плотным; поднимались отяжелевшие веки и обвисшие щеки, искаженные усталостью, испорченные отравляющим действием косметики. Благодаря этим услужливым фокусам богачи стали считать портрет работы Реновалеса необходимым украшением своего салона. Они должны были иметь такой портрет, поэтому полотна с подписью Реновалеса стоили тысячи дуро; обладать картиной этого художника было не менее убедительным свидетельством богатства, чем автомобиль лучшей марки.

Реновалес стал богатым, как только может быть богатым художник. Тогда он и построил себе около Ретиро роскошный дом, названный завистниками его «пантеоном».

Он почувствовал непреодолимое желание создать жилище на свой вкус, как делают моллюски, изготавливающие из соков своего тела твердый панцирь, служащий им и жильем, и крепостью. В нем пробудилась скрытая тяга к роскоши, к показной оригинальности, хвастливой и комической, тяга, дремлющая в душе каждого художника. Сначала он видел в мечтах дворец Рубенса в Антверпене: открытые лоджии, в которых оборудованы мастерские; густолиственные сады, в любое время года усыпанные цветением; а на аллеях — газелей, жираф, красочных птиц; стайки летучих рыбок над зеркальной поверхностью бассейнов, и других экзотических животных, которые служили великому художнику натурой, потому что он всегда стремился изображать природу во всем ее великолепии.

Но увидев свой участок — несколько тысяч квадратных футов серой бесплодной земли, обнесенной жалким забором, — и вспомнив о засушливом климате Кастилии, Реновалес отказался от этой мечты. Поскольку рубенсовское великолепие оказалась для него недосягаемым, он решил прибегнуть к классицизму, поэтому в глубине небольшого сада выросло здание, подобное греческому храму, предназначенное служить ему и мастерской, и жилищем. Над треугольным фронтоном поднимались три похожие на канделябры треноги, сообщая сооружению вид монументальной гробницы. Но маэстро, дабы предостеречь от ошибки тех, кто будет любоваться зданием, останавливаясь по ту сторону решетки, велел вырезать на каменном фасаде лавровые венки, палитры в венцах из корон, а среди этих скромных символов — лаконичную надпись золотыми буквами среднего размера: РЕНОВАЛЕС. Точь-в-точь как на торговом заведении. Внутри дома было целых три мастерских. Работал художник только в одной из них, а в двух других на обтянутых старинными тканями мольбертах были выставлены уже закончены картины. Здесь гости художника могли любоваться настоящей выставкой театрального реквизита: рыцарскими доспехами и пестрыми коврами; древними хоругвями, свисающими с потолка; витринами с множеством ценных безделушек; глубокими диванами под натянутыми на копьях красочными восточными балдахинами; столетними сундуками с множеством ящиков и отделений, сияющих бледной позолотой отделки.

Эти мастерские, где никто ничему не учился, служили той же цели, что и анфилада роскошных залов для ожидания в доме врача, который берет по сто песет за консультацию, или на оббитые темной кожей и увешанные строгими картинами гостиные юрисконсульта, который рот не раскроет, не оторвав хорошего куска от состояния клиента. Тот, кто ждал в какой-то из этих двух мастерских, похожих на церковные нефы, среди вещей, покрытых патиной столетий, проходил надлежащую психологическую подготовку, чтобы согласиться на огромные цены, запрашиваемые маэстро за свою работу.

Реновалес "достиг гавани" и может спокойно отдыхать, — говорили поклонники. Но маэстро почему-то грустил: казалось, его совесть подтачивает невидимая болезнь, и он не раз взрывался бешеными вспышками гнева.

Незначительный выпад даже мелкого врага доводил его до исступления. Ученики считали, что его угнетает приближающаяся старость. Годы трудностей очень на нем сказались: борода поседела, спина немного сгорбилась, и он казался старше лет на десять.

В этом белом храме, на фронтоне которого золотом полыхало его славное имя, Реновалесу жилось невесело; он чувствовал себя куда счастливее в своих скромных жилищах в Италии и даже здесь, в Мадриде, когда они жили на верхнем этаже дома, стоящего вблизи арены для боя быков. От той Хосефины, какой была его жена в первые месяцы их супружеской жизни, осталась бледная тень. Обнаженная маха сладких римских и венецианских ночей давно превратилась в туманное воспоминание. Когда они приехали в Испанию, ее обманчиво цветущая полнота женщины-матери куда-то пропала.

Хосефина стремительно худела, словно сгорала на невидимом огне. Ее формы теряли грациозную округлость, тело высыхало и покрывалось морщинами. Из бледной, дряблой кожи выпирали кости, а между ними появились темные провалы. Бедная обнаженная маха! Муж искренне жалел жену, полагая, что на ней отразились бедность и заботы, которые им пришлось испытать по возвращению в Мадрид.

Ради нее он стремился победить и стать богатым, добиться желанного благосостояния. Ее болезнь, безусловно, носила психический характер, была вызвана частыми огорчениями: нервным расстройством, унынием. Видимо, она, бедная, очень страдала, оказавшись в том же Мадриде, где когда-то жила в относительной роскоши, а теперь вынуждена была жить в убогом углу, ежедневно бороться с нехваткой денег и браться за тяжелую работу. Она жаловалась на странные боли, на слабость в ногах; тяжело падала в кресло, часами сидела неподвижно и плакала неизвестно по какой причине. Почти совсем потеряла аппетит, неделями не брала крошки в рот. Ночью ворочалась в постели с боку на бок, мучилась бессонницей, а едва рассветало, вскакивала на ноги, резво бегала по дому, вездесущая, как домовой, опрокидывала все вверх дном, маялась, искала ссоры со служанкой, с мужем, очень возбуждалась, а потом впадала в уныние, и на глазах у нее появлялись слезы.

Эти домашние невзгоды портили настроение художнику, но он воспринимал их с терпением. К любви, испытываемой к жене, прибавилось нежное сочувствие. Какой же слабой она стала! Только глубоко запавшие глаза в темных кругах, сверкающие нездоровым огнем — вот и все, что осталось от былой красоты. Бедная!.. Это нищета довела ее до такого состояния. Муж чувствовал угрызения совести, думая о здоровье спутницы своей жизни. Ее судьба — это судьба солдата, отдавшего жизнь во славу своего генерала. Реновалес победил, но на поле боя осталась его жена: она полегла, будучи слабее его.

Кроме того, Мариано восхищался материнским самопожертвованием Хосефины. У нее не было сил, зато Милито дышала здоровьем и цветущим румянцем. Этот сильный и жадный организм безжалостно высосал из матери всю силу.

Когда художник разбогател и поселил свою семью в новом доме, он надеялся, что теперь Хосефина воспрянет. Да и врачи верили в ее скорейшее выздоровление. В тот день, когда они вдвоем впервые обошли мастерские и залы своего нового жилища, удовлетворенно осматривая мебель и драгоценные украшения — старинные и современные, Реновалес обнял исхудавшую жену за талию, наклонился и нежно пощекотал ей лоб лохматой бородой.

Все это теперь принадлежит ей — и дом, и роскошная мебель. Ей принадлежат и деньги, которые у него остались и которые он еще заработает. Она тут — госпожа, полновластная хозяйка. Может тратить сколько захочет — у нее есть муж, который обо всем позаботится. Теперь она имеет возможность жить как светская дама, приобрести несколько карет на зависть своим давним подругам, гордиться тем, что она жена знаменитого художника и до нее далеко тем, которые вышли замуж ради графского титула... Счастлива ли она?

Хосефина вяло кивала головой и отвечала, что, да, она счастлива; даже встала на цыпочки и благодарно поцеловала мужа в губы, которые говорили ей нежности сквозь заросли бороды. Но лицо ее было, как и всегда, хмурым, движения слабыми, и вся она была похожа на увядший цветок; казалось, не существует такой радости, которая могла бы оживить ее, развеять печаль.

Прошло несколько дней жизни в новом доме, впечатление новизны развеялось, и с Хосефиной стало происходить то же, что и раньше.

Не раз, заходя в столовую, Реновалес видел: она сидит и плачет, закрыв лицо руками. На его обеспокоенные расспросы Хосефина не отвечала, упорно молчала, а когда он пытался обнять ее и приласкать, как маленькую, женщина впадала в неистовство, словно ей нанесли смертельную обиду.

— Оставь меня в покое! — кричала она, глядя на мужа свирепыми глазами. — Не прикасайся ко мне... Уходи.

Иной раз он долго искал ее по всему дому, тщетно расспрашивая о ней у Милито. Но девочка, привыкшая к материнским припадкам, с эгоизмом здорового ребенка не замечала отцовой тревоги, продолжая спокойно играть бесчисленными куклами.

— Не знаю, где она, папа. Может, плачет где-то наверху, — в лучшем случае отвечала дочь.

Мариано поднимался на верхний этаж и действительно находил жену или в спальне, или в гардеробной среди разбросанной одежды, или еще в каком-нибудь уголке. Она сидела на полу, опершись подбородком на руки и уставившись в стену, будто наблюдала что-то таинственное, доступное только ее взору... В такие минуты она не плакала; сидела с выражением ужаса в сухих глазах, и напрасно муж пытался отвлечь ее разговорами. Она не шевелилась, холодная и бесчувственная к его ласкам, словно он был ей чужим, словно их разделяла пропасть равнодушия.

— Я хочу умереть, — говорила она серьезно и сосредоточенно. — Я лишняя на этом свете, хочу отдохнуть.

Это могильное смирение вскоре переходило во вспышки безумной ярости. Реновалес никогда не мог понять, почему между ними взрывались ссоры. Какое-нибудь его случайное слово, выражение лица или даже молчание могли вызвать бурю. В голосе Хосефины вдруг пробивались злобные нотки, слова ее вонзались в мужа, как острые ножи. Она укоряла его и за то, что он делает, и за то, чего не делает, мол, и привычки у него плохие, и рисует он совсем не то, что надо... Обругав мужа, она начинала проклинать других людей, весь мир, особенно тех высокопоставленных лиц, кто составлял клиентуру художника и платил ему за портреты бешеные деньги. Он может гордиться, что рисует людей: те отвратительные сеньоры — почти все мерзавцы и воры. Ее мать всю жизнь вращалась в этом обществе и рассказала ей немало всяких историй. А женщин он и сам хорошо знает: одни учились вместе с ней в школе, другие когда-то были ее подругами. Они и замуж вышли лишь для того, чтобы выставлять на посмешище своих мужей; каждая имеет за спиной какое-то приключение; каждая из них — более шлюха, чем те, которые вечерам ловят клиентов вдоль тротуаров. А этот дом с его пышным фасадом, разрисованный лаврами и золотыми буквами, — обычный бордель! Однажды она придет в мастерскую и повыгоняет всех этих шлюх на улицу, пусть он рисуют их портреты в другом месте.

— Побойся бога, Хосефина! — бормотал потрясенный Реновалес. — Не говори такого; выбрось из головы свои ужасные химеры. Даже не верится, что ты можешь такое молоть. Не хватало еще дочери это слышать.

Хосефина, согнав злость на муже, принималась рыдать, и Реновалес должен был бросать все, вставать из-за стола и вести ее к кровати. Она падала на постель и раз за разом выкрикивала, что хочет умереть.

Такая жизнь была для художника еще невыносимее из-за его супружеской верности, потому что до сих пор он — может, по привычке — любил жену и не собирался ей изменять.

Вечерами к нему в мастерскую приходило несколько друзей, среди них и знаменитый Котонер, который давно уже перенес свою резиденцию в Мадрид. Сидя в сумерках, вливающихся снаружи сквозь огромное витражное окно, они нередко чувствовали потребность в дружеской откровенности, и в таких случаях Реновалес всегда произносил одно и то же:

— Неженатым я погуливал, как и все; но после женитьбы не знал другой женщины, кроме Хосефины. Говорю это без ханжества.

Он распрямлялся во весь исполинский рост и трепал, затем приглаживал бороду, гордясь своей супружеской верностью, как другие гордятся успехами в любви.

Когда при нем говорили о красивых женщин или любовались портретами каких-то чужеземных красавиц, маэстро в восторге восклицал:

— Очень!.. Вот бы нарисовать ее!

Его восхищение женской красотой не выходило за рамки искусства. Для него существовала только одна женщина: его жена. Все остальные — лишь натурщицы.

Он, в чьем воображении разыгрывались пышные оргии плоти, он, который поклонялся наготе с чувством почти благоговейного восторга, берег свою мужскую любовь для законной жены, с каждым днем все более больной и печальной, и с нетерпением влюбленного ожидал, когда настанет хоть короткое затишье между ее непрерывными грозами, когда сквозь черные тучи блеснет луч солнца.

Врачи признавали, что не в состоянии излечить нервное расстройство, разрушающее организм Хосефины, но надеялись на ремиссию и советовали мужу быть с нею как можно более внимательным. После этих советов Реновалес относился к жене с особенной добротой и кротостью. Врачи связывали заболевание Хосефины с родами и кормлением ребенка, которые, дескать, пошатнули ее слабое здоровье. Кроме того, они подозревали существование еще какой-то неизвестной причины, поддерживающей в больной состояние постоянного возбуждения.

Настойчиво стремясь восстановить семейное взаимопонимание, Реновалес пристально наблюдал за женой и вскоре догадался о настоящей причине ее болезни.

Милито подрастала. Ей уже исполнилось четырнадцать лет — это почти женщина. Она носила длинные платья и привлекала взгляды мужчин своей здоровой цветущей красотой.

— Скоро ее от нас уведут, — как-то сказал маэстро, добродушно посмеиваясь.

И он принялся высказывать догадки, прикидывать, кто может стать их зятем. А Хосефина зажмурилась и сказала с горьким сожалением и глубокой убежденностью:

— Пусть выходит замуж за кого хочет... только не за художника. Лучше я своими руками похороню ее, чем отдам за художника ...

Реновалес был потрясен, и тогда он понял, от какой болезни страдала его жена. Это была патологическая ревность, причем ревность безумная, истошная, неизлечимая; а еще — грусть от осознания, что она теперь больная и некрасивая.

Хосефина была уверенна в муже, знала, что он верен ей и даже этим хвасталась. Но художник в разговорах при ней никогда не скрывал, как горячо он восхищается внешней красотой женщины, с которым благоговейным восторгом поклоняется ее природной форме. Но даже если бы он молчал, Хосефина легко прочитала бы его мысли; она всегда замечала этот пыл, бурлящий в его душе еще с юности и с годами только усиливающийся. Когда Хосефина смотрела на прекрасные статуи обнаженных женщин, украшающие их мастерские, когда листала альбомы или переводила эскизы, где между темными гравюрами божественным сиянием светилась нагота, она мысленно сравнивала эти творения со своим изможденным болезнью телом.

Каким восторгом сияли глаза Реновалеса, когда видели безукоризненно изящные руки; грудь — гладкую и упругую, как две алебастровые чаши; сладострастно выпуклые бедра; лебединые шеи; величаво стройные ноги! И эти же его глаза ночью смотрели на ее худые бока с проступающими сквозь кожу ребрами; на ее геральдические знаки женственности, когда-то упругие и соблазнительные, а теперь обвисшие, как тряпки; на ее руки, покрытые нездоровыми желтыми пятнами; на ее тонкие и высохшие, похожие на конечности скелета ноги с опухшими коленными чашечками посередине. Какая же она жалкая!.. Этот человек не может ее любить. Он сохраняет ей верность только из жалости, а может, просто по привычке, из бессознательной добропорядочности. Никогда она не поверит, что муж любит ее. С другим такая иллюзия еще была бы возможна. Но Реновалес — художник: днем он поклоняется красоте, а ночью ему приходится видеть уродливое и состарившееся тело жены.

Хосефину мучила постоянная ревность — она отравляла ее мысли, лишала покоя; ревность неутешительная и безнадежная, ибо подразумевала не какую-то конкретную соперницу, а всех красивых женщин.

Зная о своей уродливости, она ощущала невыразимую печаль, ненасытную зависть ко всем; желала бы умереть, но прежде хотела бы уничтожить весь мир, потянуть его за собой в могилу.

Искренние проявления нежности со стороны мужа раздражали Хосефину, даже оскорбляли — она не верила им. Может, он действительно думает, что любит ее, может, и хочет объясниться с нею, но она читает его мысли и видит там соперницу, с которой не в состоянии конкурировать, ибо та превосходит ее красотой. И из этой коллизии нет выхода. Ей суждено быть женой человека, который, пока живет, будет исповедовать поклонение красоте и никогда от него не отречется. О, с какой тоской она вспоминала теперь те дни, когда скрывала от мужа свое по-весеннему молодое тело, когда сопротивлялась его желанию нарисовать ее обнаженной! Если бы вернулись к ней юность и красота, она бы без стыда сорвала с себя одежды, стала бы посреди мастерской, дерзкая, как вакханка, и закричала бы:

— Рисуй меня, радуйся моей наготе и всегда, когда думаешь о своей извечной любовнице, о той, которую называешь Красотой, представляй ее с моим лицом, наделяй ее моим телом!

Какой это ужас, какое несчастье — жить с художником! Никогда она не отдаст свою дочь за живописца: лучше похоронит ее собственными руками. Тот, кто носит в себе демона совершенных форм, может жить спокойно и счастливо только с подругой, остающейся вечно юной, вечно прекрасной.

Мужнина верность доводила Хосефину до отчаяния. Этот добродетельный художник постоянно думает о голых красавицах, носит в воображении картины, которые не переносит на холст только потому, что боится ее. С проницательностью больной она, казалось, читала эти желания на его челе. Легче было бы знать наверняка, что он ей изменяет: лучше видеть его влюбленным в другую женщину, ошалевшим от чувственной страсти. С такого путешествия за пределы брака муж еще мог бы вернуться — уставшим и присмиревшим, умоляющим ее о прощении, но из своих вечных странствий в прекрасное он не вернется никогда.

Догадавшись о причине, доводящей жену до болезненной грусти, Реновалес стал относиться к ней еще мягче, прилагал все усилия, чтобы вылечить ее от эстетических страданий. Избегал обсуждать при ней свои художественные вкусы; находил ужасные недостатки в красавицах, которые заказывали ему портреты; противопоставлял им и восхвалял духовную красоту Хосефины; рисовал жену, умело и незаметно добавляя красоты ее чертам.

Она улыбалась с той снисходительностью, с какой женщина всегда принимает невероятную и дерзкую ложь, когда эта ложь ей льстит.

— Это ты, — говорил жене Реновалес. — Твое лицо, твоя грация, твое благородство. Кажется, даже я нарисовал тебя не такой красивой, какой ты есть на самом деле.

Хосефина улыбалась, но неожиданно взгляд ее словно застывал, губы сжимались, а на лицо набегала мрачная тень.

Она пристально смотрела художнику в глаза, словно прочитывала там его мысли.

Все ложь. Муж ей льстит, думает, что любит ее, но верным жене остается только его тело. А все помыслы — с извечной любимой, с ее непобедимой соперницей.

Измученная этой духовной изменой мужа, яростью от своего бессилия, Хосефина неоднократно возбуждалась до последней степени, и снова, и снова в доме маэстро разражалась гроза — проливались потоки слез, раздавался гром обид и упреков.

Достигнув славы и богатства, о которых мечтал столько лет, маэстро Реновалес не нашел ожидаемого счастья в семье. Его жизнь была настоящим адом.

IV

Когда знаменитый художник вернулся домой после завтрака с венгром, было уже три часа дня.

Прежде чем пойти в мастерскую, он заглянул в столовую и увидел двух женщин в шляпках с опущенными вуалями, которые приготовились к выходу из дома. Одна из них, ростом не ниже художника, бросилась ему на шею:

— Папа, папа, мы ждали тебя почти до двух! Ну как ты позавтракал?..

И несколько раз звонко чмокнула отца, потершись румяными щечками о его седую бороду.

Реновалес добродушно улыбался, принимая эти бурные ласки. Ах, его Милито! Только она вносит веселье в их дом, роскошный и печальный, как царская гробница. Только она смягчает атмосферу враждебности, которую, казалось, распространяет вокруг себя больная. Реновалес осмотрел дочь со всех сторон и напустил на себя шутливое выражение галантного кавалера.

— Вы сегодня очень хороши, сеньорита, поверьте. Ну просто рубенсовская черноволосая красавица. Так куда же мы пойдем покрасоваться?..

С гордостью творца он окинул удовлетворенным взглядом юное тело, что так и лучилось здоровьем: девушка еще не вышла из переходного возраста, быстро росла и оставалась достаточно хрупкой. Ее глаза в темных полукружьях смотрели влажным и таинственным взглядом женщины, начинающей осознавать свою значимость в жизни. Одета Милито была элегантно и экзотично, почти по-мужски. Галстук и широкий воротничок очень гармонировали с ее живыми и резкими движениям, с английскими ботинками на широком каблуке, с энергичной небрежной походкой — когда она шла, ее ноги натягивали юбку, как разведенный циркуль. Казалось, девушка не очень стремилась выглядеть грациозной, главное для нее — скорость и громкий перестук каблучков. Маэстро залюбовался здоровой красотой своего создания. Какой замечательный ребенок!.. Она не даст угаснуть их роду. Пошла в отца, вся в него! Если бы он родился девушкой, то был бы точно таким, как его Милито.

А дочь болтала и болтала, глядя на отца и положив руки ему на плечи. Ее глаза переливались жидким золотом.

Она, видите ли, собралась на дневную прогулку с «мисс»; часика на два. Они погуляют по бульварам Кастельяна и Ретиро, где, не садясь, не останавливаясь, буквально на ходу проведут урок английского языка, почти перипатетический урок{42}. Только теперь Реновалес обернулся, чтобы поздороваться с «мисс» — тучной женщиной с красным морщинистым лицом, которая спокойно открывала в улыбке блестящие и желтые, как костяшки домино, зубы. Когда в мастерской Реновалеса собирались друзья, они часто посмеивались над нелепой внешностью «мисс» и ее причудами; над ее рыжим париком, небрежно надвинутым на голову, словно шляпа; над ее искусственной челюстью; над коротким плащом, который она сама изготовила из лоскутов старой материи. К тому же «мисс» страдала хроническим отсутствием аппетита, поэтому пила много пива и все время пребывала в крайнем возбуждении, что проявлялось в ее чрезмерной почтительности.

Ее тело, тучное и рыхлое от постоянного питья, казалось, дрожало от страха перед этой прогулкой, которая воспринималась ею как ежедневная мука, ибо вынуждала поспешать за быстроногой сеньоритой и этим лишала беднягу сил. Заметив на себе взгляд художника, «мисс» еще больше покраснела и трижды присела в глубоком реверансе.

— О, мистер Реновалес! О, сэр!..

Она, пожалуй, назвала бы его даже лордом, но маэстро, поприветствовав гувернантку вежливым кивком, тут же забыл о ней. И снова повернулся к дочери.

Милито расспрашивала отца о его завтраке с Текли. Так они пили кьянти? Вот эгоист! Ведь это ее любимое вино!.. Почему он не сказал об этом раньше! К счастью, сегодня пришел Котонер, и мама попросила его остаться, чтобы составить им компанию за завтраком. Старый друг пошел на кухню и приготовил какое-то блюдо, из тех, которым научился, когда был пейзажистом. Милито заметила, что все пейзажисты имеют склонность к кулинарии. Жизнь на свежем воздухе, постоянные путешествия, ночевки под заездами и в шалашах, нужда — все это незаметно приучает к этому.

Позавтракали они весело. Мама смеялась от острот Котонера, ибо, как всегда, он сыпал шутками; но впоследствии, когда пришел Сольдевилья, любимый ученик Реновалеса, она почувствовала себя плохо, встала из-за стола и куда-то ушла, едва не плача — с глазами, полными слез.

— Полагаю, она наверху, — сказала девушка довольно равнодушно, давно привыкнув к материной депрессии. — Пока, папа... дай я тебя поцелую. В мастерской тебя ждут Котонер и Сольдевилья... Еще разочек чмокну... А сейчас укушу...

Девушка слегка куснула маэстро в щеку и вышла в сопровождении «мисс», которая при мысли об утомительной прогулке тут же тяжело запыхтела.

Реновалес остался стоять на месте, словно боялся развеять наваждение нежности, которым окутала его дочь. Милито — это кровь. Девочка любит мать, но так... словно по обязанности, а к нему она, как и всякая дочь, чувствовала глубокое неосознанное влечение, которое впоследствии станет источником любви к любимому мужчине.

Художник подумал, что надо бы найти Хосефину и успокоить ее, но сразу и оставил свое намерение. А, ничего, пустое. Дочь спокойная — значит, это обычный нервный приступ. Да и не хочется ему пережить еще одну досадную сцену, которая испортит вечер, отобьет у него всякую охоту работать, развеет юношескую веселость, охватившую его после завтрака с Текли.

Художник направился в крайнюю мастерскую — она единственная заслуживала названия «мастерская», потому что работал художник только в ней, — и увидел Котонера. Друг сидел в монастырском кресле, чуть прогнувшемся под тяжестью тучного тела. Руки лежали на дубовых перилах, круглый живот выпирал из-под расстегнутой жилетки, голова была втянута в плечи, красное лицо орошали капли пота, глаза оставались полуприкрытыми — этот истинный представитель богемы совсем разомлел от сытой еды и тепла, идущего от огромного камина...

Котонер был старый, седоусый и лысый, но его розовое блестящее лицо лучилось детской свежестью. От него так и веяло духом добродетельного старого холостяка, который любит только хорошие продукты и для которого высшая радость — вкусно поесть, а потом вздремнуть, свернувшись калачиком.

Жить в Риме ему надоело. Заказов становилось все меньше. Папы жили дольше, чем библейские патриархи, а хромолитографичные портреты святейшего отца составляли Котонеру сокрушительную конкуренцию. К тому же он постарел, и молодые художники, которые приезжали учиться в Рим, его не знали; то были мрачные юноши. Они смотрели на старика из мира богемы как на шута и забывали о своей важности только ради удовольствия посмеяться над ним. Эхо триумфов Мариано, достигших там, на «земле предков», донеслось и до Котонера, внушив ему мысль переселиться в Мадрид. Жизнь везде одинакова. В Мадриде у него тоже нашлись друзья. И он стал жить здесь так же, как и в Риме. Беззаботно проводил время и, несмотря на свое скромное положение ремесленника от живописи, иногда вдруг чувствовал влечение к славе, словно стремился сравняться в искусстве со своим знаменитым другом.

Котонер снова начал рисовать пейзажи, но не снискал значительного признания и был доволен простодушным восхищением прачек и каменщиков. Те собирались перед его мольбертом, когда он писал в мадридских окрестностях, и перешептывались между собой, что этот сеньор с приколотой на лацкане цветной планочкой — свидетельством различных папских отличий — пожалуй, большая цаца, один из тех художников, о которых пишут в газетах. Благодаря своему авторитету Реновалес добился для друга двух поощрительных премий на Выставке; после этой победы, разделенной с начинающими юношами, Котонер оставил честолюбивые мечты и решил, что теперь может уйти на покой, считая свою жизненную миссию завершенной.

В Мадриде ему жилось не хуже чем в Риме. Ночевал он в доме одного священнослужителя, с которым сблизился в Италии, когда помогал ему и они вместе обивали пороги ватиканских учреждений. Этот капеллан, служивший в одной из контор Руоти — верховного суда католической церкви, считал большой честью приютить художника, помня о его дружбе со многими кардиналами и полагая, что он находится в близких отношениях с самим папой. Они договорились, что Котонер будет платить ему за предоставленную комнату, но священник никогда с этим не торопил своего жильца, говоря, что он возьмет с него плату натурой — на эту сумму закажет картину для одного женского монастыря, где состоял исповедником.

Касаемо питания, то эту проблему Котонер решал очень просто — все дни недели он расписал за несколькими глубоко набожными семьями, куда наносил визиты. С этими людьми он познакомился в Риме, когда те прибывали на богомолье к святому престолу. В круг, за счет которого питался Котонер, входили богатые владельцы рудников в Бильбао, земельные магнаты из Андалусии, старые вдовствующие маркизы, обратившиеся помыслами к Богу, которые не отказывались от роскоши и изобилия, хотя и прятали свои барские привычки под патиной благочестия.

В этом маленьком мире религиозных и уважаемых людей, которые любили вкусно поесть, старый художник чувствовал себя своим человеком. Он был для всех «добряком Котонером». Дамам он частенько дарил четки или любую другую мелкую реликвию, привезенную из Рима, и те одаривали его благодарными улыбками. А когда той или иной из них требовалось какое-то разрешение из Ватикана, Котонер обещал написать «своему другу кардиналу». Мужчины радовались, что имеют в доме столь выгодного по цене художника и советовались с ним по вопросам строительства домашней часовни, просили начертить план алтаря, а на свои именины снисходительно принимали от Котонера подарок: «рисунок», как обычно он говорил, — в основном это был пейзаж на доске, хотя понять, что там изображено, можно было только после детальных объяснений. За столом он развлекал этих благочестивых малоразговорчивых людей, рассказывая о странностях «монсеньор» и «высокопреосвященств», которых знал в Риме. Эти шуточные истории Котонера сотрапезники неизменно выслушивали с благоговейным вниманием, ведь речь шла о необыкновенно достойных лицах.

Если, по чьей-то болезни или по причине отбытия в путешествие, порядок приглашений нарушался и Котонеру не у кого было пообедать, он без предварительного приглашения приходил к Реновалесу. Маэстро предлагал другу поселиться в его доме, но тот не согласился, хотя очень любил всю семью. Милито играла с ним, как со старой домашней собачкой. Хосефина относилась к нему с симпатией, ибо своим присутствием он напоминал ей о счастливой поре жизни в Риме. Но несмотря на все это Котонер чувствовал определенный страх, догадываясь, какие невзгоды омрачают жизнь Мариано. Он слишком ценил свою свободу и беззаботную ленивую жизнь. После званого завтрака или обеда он слушал, одобрительно кивая, застольные разговоры уважаемых ученых священнослужителей и благочестивых сеньор, а спустя час уже сыпал кощунственными шутками в каком-нибудь кафе, в обществе художников, актеров и газетчиков. Котонер был знаком со всем белым светом: пару раз поговорив с кем-то из художников, он уже говорил ему «ты» и клялся, что давно увлекается его творениями.

Когда Реновалес зашел в мастерскую, Котонер очнулся от своей дремоты, вытянул короткие ножки и встал с кресла.

— Они говорили тебе, Мариано, что я им приготовил на обед? Пастушью окрошку... Пальчики оближешь!

И с таким восторгом начал восхвалять свое творение, словно его кулинарное мастерство свидетельствовала и о других талантах.

Слушая его, Реновалес отдал шляпу и пальто слуге, что зашел в мастерскую. Котонер тем временем, на правах близкого друга и поклонника, желающего знать все подробности из жизни своего кумира, начал расспрашивать о завтраке с Текли.

Опустившись в кресло, Реновалес откинулся назад — словно провалился в нишу между двумя книжными шкафами. Друзья заговорили о Текли, вспомнили своих римских знакомых, художников из разных стран, которые двадцать лет назад шли как завороженные за звездой надежды, высоко подняв головы. С гордостью победителя, которому чужда лицемерная скромность, Реновалес заявил, что он единственный, кто достиг цели. Бедный Текли стал профессором; его копия с Веласкеса — это только искусное изделие ремесленника от искусства.

— Ты так считаешь? — недоверчиво спросил Котонер. — Неужели у него так неудачно получилось?..

Он старался ни о ком не говорить плохо — из чисто эгоистических соображений; с его уст никогда не срывались слова осуждения, он слепо верил во всемогущество похвалы, поддерживая таким образом свою репутацию «добряка Котонера», которая открывала перед ним все двери и значительно облегчала жизнь. Думая о венгре, он представлял себе целый ряд завтраков, на которые тот пригласит его, прежде чем покинет Мадрид.

— Добрый вечер, маэстро, — сказал, выходя из-за ширмы, Сольдевилья.

Он держался за обшлага длинного пиджака, да еще и выпячивал грудь, будто хвастался ярко-красным бархатным жилетом; элегантный воротник, высокий и твердый, заставлял парня задирать подбородок, до боли вытягивая шею. Хрупкий и низенький, Сольдевилья имел рыжие усы, длинные и закрученные. Они торчали выше розового носика, чуть ли не касаясь гладких белесых волос, свисающих на лоб. Этот юноша был любимым учеником Реновалеса, его «слабостью», как говорил Котонер. В свое время маэстро выдержал большую баталию, чтобы добиться для него римской стипендии; впоследствии Сольдевилья получил несколько призов на различных выставках.

Реновалес относился к своему ученику как к родному сыну; возможно, причиной такой симпатии был контраст между грубой простоватостью маэстро и деликатной натурой этого dandy[15] от живописи — всегда благонравного, всегда любезного. Сольдевилья имел обыкновение во всем советоваться с учителем, хотя зачастую игнорировал его советы, почти всегда поступая по-своему. Когда он хотел унизить кого-то из товарищей и художников, то высказывался с изящным сарказмом, с чисто женской язвительностью. Реновалес насмехался над его внешностью и привычками, смеялся и Котонер. Это была фарфоровая статуэтка — всегда блестящая, без малейшей на ней пылинки; казалось, его только что вынули из шкафа. Что за художники теперь пошли! И старые живописцы дружно начинали вспоминать о своей бурной и беспорядочной молодости; о беззаботной богемной жизни, о длинных бородах и широких шляпах. Вспоминали, сколь экстравагантными тогда бывали, чтобы выделиться среди простых смертных, чтобы создать собственный, отдельный мир. Реновалес и Котонер сердились, словно видели перед собой вероотступников, когда наблюдали художников «последней выпечки» — учтивых, сдержанных, неспособных на безумства юношей, усвоивших изысканные манеры знатных бездельников и похожих на государственных чиновников, на служащих, пишущих кистью.

Едва поздоровавшись, Сольдевилья принялся восторженно восхвалять учителя. Он был в восторге от портрета графини де Альберка.

— Это просто чудо, маэстро. Лучшее из всего, что вы до сих пор создали... а ведь портрет еще далеко не завершен.

Похвала любимого ученика тронула Реновалеса. Он поднялся с кресла, отодвинул ширму и вытащил на середину мастерской мольберт с большим полотном, поставив его так, чтобы на картину падал прямой свет, проникающий снаружи через большое витражное окно.

На сером фоне картины с гордым видом красавицы, привыкшей к восхищениям, стояла статная женщина — вся в белом. Украшенная бриллиантами шляпка с перьями казалась трепещущей на ее золотых и пышных, как львиная грива, кудрях. Под кружевным шелковым декольте вызывающе выпирали чашечки тугих персов. Ее руки были затянуты в длинные, выше локтя, перчатки — одна держала роскошный веер, а другая придерживала темный плащ, отороченный атласом цвета горячей алости, соскальзывающий с обнаженных плеч и, казалось, готовый вот-вот упасть вниз. Нижняя часть фигуры, едва намеченная черными линиями угля, четко выделялась на белом полотне. Лицо было почти готово, с него на трех мужчин смотрели надменные и холодные глаза, но их холодность была мнимой, потому что в глубине зрачков таились мощные страсти, залегал угасший вулкан, способный в любой момент проснуться.

Эта высокая и стройная дама с очаровательными женскими округлостями была в самом расцвете второй молодости и очевидно наслаждалась всеми преимуществами своего высокого положения, в уголках ее глаз залегли морщинки усталости.

Откинувшись в кресле, Котонер смотрел на графиню с невозмутимостью добропорядочного старого холостяка и говорил о ее красоте спокойно, чувствуя себя в безопасности от искушения.

— Да, это она. Ты разгадал ее, Мариано. Она как вылитая... О, это была знаменитая женщина!

Реновалес словно бы обиделся.

— Не только была, но и есть, — сказал он почти сердито.

Котонер не умел спорить со своим кумиром и поспешно добавил:

— Графиня действительно женщина замечательная, удивительно красивая и изящная. Говорят, у нее добрая душа и она не может спокойно видеть страдания мужчин, влюбленных в нее. Ох и поразвлеклась эта дама в своей жизни!..

Реновалес вновь рассердился, будто слова друга задели его за живое.

— Ну-ну! Все это ложь и клевета, — мрачно возразил он. — Выдумки светских хлыщей, не смирившихся с ее равнодушием к ним и распространяющих о ней всякие сплетни.

Котонер не стал настаивать. Собственно, он ничего не знает, только пересказывает то, что слышал. Знатные дамы, в обществе которых он обедает, все время перемывают косточки графини де Альберка... но, может, это только женские пересуды... Наступило молчание, и Реновалес, видимо, чтобы переменить тему разговора, повернулся к Сольдевильи.

— Интересно, когда ты занимаешься делом? Всегда вижу тебя здесь в рабочие часы.

Говоря это, он лукаво улыбнулся, а юноша покраснел и начал оправдываться. Он работает много, но каждый день, идя в свою мастерскую, испытывает потребность заглянуть по дороге к учителю.

Эта привычка выработалась у него с тех пор, как он был начинающим художником, в то счастливое время, когда он учился и работал рядом с великим мастером в другой мастерской, не такой роскошной как эта.

— Ну, а Милито ты сегодня видел? — продолжал Реновалес с добродушной, однако не лишенной лукавства улыбкой. — Не досталось тебе от нее за этот новый галстук, что так и притягивает глаза?

Сольдевилья тоже улыбнулся. Он немного посидел в столовой с доньей Хосефиной и Милито, и девушка подсмеивалась над ним, как всегда. Но беззлобно; маэстро ведь знает, они с Милито относятся друг к другу как брат и сестра.

Не раз, когда Милито была еще ребенком, а Сольдевилья мальчишкой, она каталась на нем верхом, и он, изображая лошадь, носился по старой мастерской с большим чертенком на спине, хлопающим его ручонками по щекам.

— Ох, и кривляка эта Милито! — сказал Котонер. — Я никогда не видел такой веселой и такой доброй девушки как она.

— А где же несравненный Лопес де Coca? — спросил маэстро не без ехидства. — Появлялся ли сегодня этот спортсмен-шофер, все уши прожужжавший нам своими автомобилями?

Улыбка на устах Сольдевильи увяла. Он побледнел, а в глазах его вспыхнули зеленые огоньки. Нет, он не видел этого кабальеро. Дамы сказали, что он очень занят ремонтом автомобиля, который поломался у него по дороге в Эль Пардо{43}. Казалось, само упоминание об этом друге семьи неприятно поразило молодого художника, и, не желая дальше о нем слушать, Сольдевилья попрощался с учителем. Пойдет немного поработает: до заката еще целых два часа. Еще раз выразив свое восхищение портретом графини, юноша удалился.

Двое друзей остались одни. Наступило долгое молчание. Реновалес сидел в своей полутемной нише, то есть на диване между двумя горками подушек в наволочках из персидской ткани, и рассматривал портрет.

— Она придет сегодня? — спросил Котонер, кивнув в сторону полотна.

Реновалес сердито махнул рукой. Может, придет, а может, и нет. С этой женщиной невозможно работать серьезно. Сегодня вечером он ждет ее, но его ничуть не удивит, если она пропустит сеанс. Вот уже месяц он не имеет возможности рисовать ее хотя бы два дня подряд. Ведь у нее множество всяких дел: она возглавляет несколько обществ по вопросам женского образования и эмансипации; устраивает балы и благотворительные лотереи. Это скучающая барыня, которая ищет развлечений в бурной деятельности и как беспокойная птица хочет одновременно везде поспеть; женщина, с вызовом бросившаяся в поток женского злословия и не собирающаяся сворачивать с выбранного пути.

Художник не отрывал пристального взгляда от портрета и вдруг восторженно воскликнул:

— Какая это женщина, Пепе! Прямо-таки создана, чтобы ее рисовали!

Его глаза словно раздевали красивую даму, красовавшуюся на холсте во всем своем аристократическом величии, стремились проникнуть в тайну, спрятанную под шелками и кружевами, увидеть цвет и очертания тела, округлости которого едва намечались под одеждой. Разбушевавшемуся воображению художника помогали обнаженные плечи и волшебные груди, разделенные полоской тени, которые, казалось, упруго дрожали, вырываясь из-за кромки декольте.

— То же самое я говорил и твоей жене, — опрометчиво ляпнул простодушный старый увалень. — Когда ты рисуешь красивых женщин, таких как графиня, то думаешь только о живописи и не видишь в них ничего кроме натуры.

— Вот как! Значит, моя жена говорила с тобой об этом!..

Котонер поспешил успокаивать друга — вкусно позавтракав, он был в хорошем настроении и не хотел себе его портить. Ничего серьезного; просто бедная Хосефина немного нервничает из-за болезни и все видит в черном свете.

За завтраком она заговорила о графине де Альберка и о ее портрете. Наверное, не любит Кончи, хоть и была ее школьной подругой. С ней случилось то же, что и с другими женщинами: все они считают графиню врагом, все боятся ее. Но он успокоил Хосефину, и она даже слабо улыбнулась. Не стоит больше и вспоминать об этом.

Но Реновалес не разделял такого оптимизма. Он догадывался, в каком состоянии теперь пребывает жена; понял, почему она убежала из-за стола и побежала наверх лить слезы. Она возненавидела Кончи, как и всех женщин, которые ходили к нему в мастерскую... Но художник недолго предавался грустным мыслям; он уже привык к болезненной мнительности Хосефины. Наконец зачем ему волноваться, ведь он верен жене, совесть у него чиста, и пусть думает что хочет. Одной несправедливостью будет больше, только и всего, а он уже давно смирился с тем, что должен безропотно нести свой крест.

Стремясь развеяться, Реновалес заговорил о живописи. Он до сих пор был возбужден после разговора с Текли, который недавно объехал всю Европу и хорошо знал, что думают и рисуют прославленные художники.

— Я становлюсь старым, Котонер. Полагаешь, я не понимаю этого? Нет, нет, не отрицай! Конечно, сорок три года — это еще не старость, но речь идет о другом: я словно качусь по рельсам и не способен никуда свернуть. Вот уже сколько времени я не создаю ничего нового; играю на одной ноте. Ты ведь знаешь, как упрекают меня в этом ничтожные людишки, завидующие моей славе.

И художник в порыве эгоизма, свойственного всем великим художникам, которые всегда считают, что мир их недооценивает, стал жаловаться на зависимость, в которой оказался из-за своей несчастной судьбы. Он должен зарабатывать деньги! Какой вред это наносит искусству! Если бы люди руководствовались здравым смыслом, то талантливых художников содержало бы государство, щедро удовлетворяя все их потребности и прихоти. Мол, не беспокойтесь о заработке и «рисуйте все, что хотите и как вам заблагорассудится». Тогда бы вершились грандиозные дела, и искусство пошло вперед семимильными шагами, свободное от необходимости угождать пошлым вкусам широкой публики и невежеству богачей. Но сейчас, чтобы оставаться знаменитым художником, надо иметь кучу денег, а заработать их можно только на портретах, изображая на холсте каждого, кто к тебе приходит, без права выбора — как ярмарочный мазила. Проклятая живопись! Бедность писателя считают добродетелью; она свидетельствует о его порядочности и независимости. Но художник должен быть богатым: его талант и слава оцениваются в деньгах. Когда речь заходит о творчестве живописца, всегда говорят: «Он зарабатывал столько-то тысяч дуро...» — и чтобы поддерживать свое богатство, без которого не мыслится слава, художник должен рисовать за деньги, льстя вульгарным вкусам того, кто платит.

Реновалес разволновался и встревоженно ходил вокруг портрета. Иногда такая работа знаменитого поденщика еще терпима, если приходится рисовать красивых женщин или мужчин, с лучащимися от внутренних мыслей глазами. Но намного чаще ты должен увековечивать на полотне тупых политиканов, вельмож, похожих на манекен, напыщенных дам с мертвым лицом. Когда ради любви к истине ты изображаешь натуру такой, какой ее видишь, то наживаешь себе еще одного врага, который, ворча, платит, а потом ходит повсюду и рассказывает, что Реновалес совсем не такой большой художник, как о нем думают. Чтобы избежать этого, он, пользуясь приемами из арсенала живописцев-ремесленников, рисует фальшивки, и его совесть страдает от такого унижения. Ему кажется, что он беззастенчиво грабит коллег, которые заслуживают большего уважения, чем он, хотя бы потому, что не одарены мерой его таланта.

— Кроме того, портреты — это еще не живопись, далеко не вся живопись. Мы считаемся художниками, хотя умеем воспроизводить на полотне только лицо, то есть небольшую часть человеческого тела. Мы боимся наготы, мы совсем о ней забыли. Она внушает нам страх и почтение, как божество, которому мы поклоняемся, но вблизи его не видим. Наш так называемый талант — это, собственно, талант портного. Потому что, как и он, мы имеем дело с тканью, с разными одеждами. Боясь, как огня, человеческого тела, мы укутываем его в тряпки  с головы до ног...

Говоря это, Реновалес возбужденно ходил по студии. Затем остановился перед портретом и впился в него глазами.

— Представь себе, Пепе, — сказал он негромко, невольно оглянувшись на дверь с вечным страхом, что жена подслушает его рассуждения о своих художественных предпочтениях. — Представь себе... что эта женщина разделась, и я рисую ее такой, какая она есть...

Котонер засмеялся. Его лицо в этот момент сделалось похожим на лицо лукавого монаха.

— Прекрасная мысль, Мариано; ты создал бы настоящий шедевр. Но ничего у тебя не выйдет. Эта женщина не захочет раздеться — я уверен, — хотя, конечно, раздевалась она не перед одним мужчиной.

Реновалес даже руками замахал от возмущения.

— Но почему, почему они этого не хотят? Какое невежество! Какое пошлое предубеждение! — воскликнул он, укоризненно взглянув на портрет.

В своем творческом эгоизме он представлял, что мир создан для художников, а остальное человечество должно служить им натурой, и потому искренне возмущался этой бессмысленной застенчивостью. Увы! Где теперь найдешь красавиц-эллинок, которые так беззаботно позировали знаменитым скульпторам? Венецианок с янтарно-белым телом, которых рисовал Тициан? Грациозных фламандок Рубенса и хрупких и пикантных красавиц Гойи? Красота навеки скрылась под покровами ханжества и лицемерной стыдливости. Сегодняшние женщины разрешают смотреть на них то одному любовнику, то другому; своим бесчисленным кавалерам они позволяют куда больше, чем просто полюбоваться их наготой. И несмотря на это краснеют, вспоминая о женщинах древних времен, куда более добродетельных, чем они, но не боящихся демонстрировать всем совершенное творение Бога, целомудренные формы обнаженного тела.

Реновалес сел на диван, откинулся на спинку и из полумрака доверительно заговорил с Котонером, снижая звук голоса и то и дело кося глазами на дверь, ибо боялся, что его подслушают.

Уже давно он мечтает о большом полотне. Обдумал его и во всех подробностях создал в своем воображении. Закрывает глаза и видит картину так ясно, словно уже написал ее. Там будет изображена Фрина{44}, известная афинская красавица, возникающая обнаженной перед паломниками, столпившимися на дельфийском побережье. Вся болеющая часть населения Греции стеклась сюда, на берег моря, к знаменитому храму, ища божественного покровительства и облегчения своих страданий: расслабленные с покрученными руками и ногами; прокаженные, покрытые безобразными опухолями; больные водянкой с раздутыми телами; измученные женскими болезнями бледные паломницы; дрожащие старики; юноши, искалеченные еще в утробе матери. Огромные головы, сведенные судорогой лица, костлявые, как у скелетов, руки, искаженные слоновой болезнью ноги; здесь собрались все отбросы Природы, все муки и страдания отражались на их залитых слезами, перекошенных от отчаяния лицах. Увидев на берегу, у самой воды, славу Греции — Фрину, чья красота была национальной гордостью, паломники останавливаются и смотрят на нее, встав спинами к храму, белеющему своими мраморными колоннами на фоне темно-коричневых гор. А прекрасная гетера, растроганная процессией этих обездоленных, стремится облегчить их страдания, сыпнуть на эти жалкие нивы горсть красоты и здоровья, и срывает с себя одежду, чтобы подать им царскую милостыню — полюбоваться своей наготой. Белое сияющее тело с плавно изогнутым животом и полушариями тугих персов четко выделяется на фоне темно-синего моря. Разметанные ветром волосы золотыми змеями извиваются по плечам, словно вырезанным из слоновой кости; волны припадают к ногам красавицы и обдают ее брызгами белой пены — от янтарной шеи до нежно-розовых пяток. На влажном песке, гладком и блестящем, как в зеркале, отражается божественная нагота; перевернутая и размытая, она расплывается волнистыми линиями, теряются вдали, переливаясь цветами радуги. Охваченные благоговейным экстазом, паломники падают на колени и протягивают к смертной богине руки, веря, что им явилась сама Красота, сама Телесная Гармония, чтобы какой-то частью своею вселиться в них.

Описывая свою будущую картину, Реновалес от волнения даже приподнялся. Он схватил Котонера за руку, и его друг, удивленный услышанным, серьезно сказал:

— Очень хорошо... Это прекрасно, Марианито!

Но маэстро уже остыл от возбуждения и снова мрачно упал на диван.

Этот замысел очень трудно осуществить. Надо ехать к Средиземному морю; где-то на валенсийском или каталанском побережье найти безлюдный уголок, где волны, рассыпаясь на блестящие брызги, накатываются на песок, ставить палатку и приводить туда женщин, — сотню, если понадобится. Затем раздевать каждую и смотреть, как ее белизна отражается на фоне синего моря, пока не удастся найти одну — с телом Фрины, созданной в мечте.

— Ах, как трудно, — вздохнул Реновалес. — Поверь мне — это очень и очень непросто. Сколько трудностей пришлось бы преодолевать!..

Котонер кивнул с пониманием.

— А ко всему прочему еще и жена маэстро, — сказал он, понизив голос и робко оглянувшись на дверь. — Вряд ли Хосефина будет в восторге, когда узнает об этой картине и о толпе натурщиц, которые для нее нужны.

Маэстро опустил голову.

— Если бы ты только знал, Пепе! Если бы ты видел, что мне приходится терпеть!..

— Я знаю, — прервал его Котонер. — Вернее, догадываюсь. Не надо мне ничего рассказывать.

В той поспешности, с которой он прервал печальную исповедь друга, была большая доля эгоизма, нежелание забивать голову чужими горестями, очень мало его интересующими.

Реновалес долго сидел молча, потом заговорил. Он часто спрашивает себя, должен ли художник жениться, не лучше ли ему жить одному. Пожалуй, только люди слабого и нерешительного характера не могут обойтись без подруги жизни, без семьи. Ему всегда радостно вспоминать первые месяцы своей супружеской жизни; но потом она стала угнетать его, как тяжелые цепи. Нет, он не отрицает любовь: конечно, хорошо иметь при себе нежное и покладистое женское существо, но не постоянно, потому что такая совместная жизнь — это тюрьма, из которой нет выхода. Он убежден, что художникам, таким как он, надо жить в одиночестве.

— Эх, Пепе! Если бы я был на твоем месте, полным хозяином своего времени и своих дел, не думал, что скажет моя жена, увидев, как я рисую то или другое — какие шедевры я бы мог создать!

Старый неудачник уже открыл было рот для ответа, но в ту же минуту дверь в студию распахнулась и вошел слуга Реновалеса, краснощекий мордастый мужчина с тоненьким голосом, который, по мнению Котонера, был похож на прислужника в женском монастыре.

— Сеньора графиня, — сообщил он.

Котонер одним прыжком вскочил с кресла. Такие натурщицы недолюбливают, когда в студии находятся посторонние. Куда бы убежать?.. Реновалес помог другу найти шляпу, пальто и трость, которые тот с привычной рассеянностью разбросал по разным углам мастерской, и показал на дверь, выходящую в сад. Оставшись один, он подбежал к старому венецианского зеркалу и мгновение всматривался в его синеватое бездонное пространство, приглаживая рукой жесткое, посеребренные сединой волосы.

V

Графиня вошла в студию, зашелестев шелками и кружевом. С каждым мелким шагом вся ее одежда шуршала и от нее расплывались волны душистых благовоний, будто исходивших от цветов экзотического сада.

— Добрый вечер, mon cher maítre[16]!

Дама смотрела на художника сквозь черепаховый лорнет, висевший у нее на золотой цепочке, и ее янтарно-серые глаза вызывающе поблескивали за стеклами. Они светились каким-то странным выражением — одновременно мягким и насмешливым.

О, пусть он простит ее за опоздание. Она искренне сожалеет, что так часто заставляет его ждать, но она — самая захлопотанная женщина в Мадриде! Вот и сегодня, чего только не успела сделать после второго завтрака!.. Просмотрела и подписала кучу бумаг с секретаршей женской лиги, дала соответствующие распоряжения плотнику и мастеру (те мужики так и пасли ее глазами), которые наняты поставить трибуны для большого концерта в пользу брошенных мужьями работниц; нанесла визит главе кабинета министров, несмотря на всю его важность, еще молодому сеньору, который принял ее с видом кавалера эпохи рококо и поцеловал ей руку, как в менуэте.

— Сегодняшний день мы потеряли, правда, maitre? Работать уже некогда, солнце вот-вот сядет. К тому же я не взяла с собой донсельи[17] и не могу переодеться...

Графиня показала лорнетом на двери комнаты, служащей для позирующих и натурщиц туалетной и раздевалкой — там хранились платья de soirée[18] и плащ огненного цвета, в которых она позировала.

Реновалес, втайне бросив быстрый взгляд на дверь студии, гордо выпятил грудь и посмотрел на нее с галантным и хвастливым выражением, как смотрел на женщин в Италии во времена своей безмятежной и отчаянной юности.

— Пусть это вас не беспокоит, Конча. Если позволите, я заменю вам донселью.

Графиня звонко и весело засмеялась, закинув назад голову. Грудь ее подпрыгнула вверх, а белоснежная шея задрожала от бурного веселья.

— Ах, какая любезность! Какой же наш маэстро смелый!.. Но вы ничего в этом не смыслите, Реновалес, не имеете практики... Вы умеете только рисовать...

В голосе ее прозвучала ирония и почти сочувствие к художнику, живущему отшельником, сторонящемуся простых радостей, ведь о его супружеской верности было известно всем. Реновалес, видимо, обиделся. Он взял палитру и, готовя краски, почти грубо бросил графине, что ей можно и не переодеваться; то недолгое время, пока еще будет свет, он будет рисовать только голову.

Конча сбросила шляпку, встала перед тем же венецианским зеркалом, в которое перед ее приходом осматривался художник, и принялась поправлять прическу. Ее руки изогнулись дугой вокруг копны янтарного цвета волос, а Реновалес тем временем любовался ее привлекательными округлостями, видя в зеркале лицо и грудь одновременно. Графиня причесывалась и что-то напевала, изучая свое отображение, и ничто не могло отвлечь ее внимание от этого важного дела.

Художник видел, что ее золотистые волосы, мерцающие лучезарным блеском, немного подкрашены. Но от этого она не казалась менее очаровательной. Ведь и красавицы, изображенные на картинах древних венецианских художников, тоже красились в золотой цвет.

Графиня села в кресло, стоящее почти у мольберта. Она чувствует себя уставшей,  и если он собирается сегодня рисовать только лицо, то пусть не будет таким жестоким и не заставляет ее стоять на ногах, как в дни больших сеансов. Реновалес в ответ буркнул что-то неразборчивое и пожал плечами. Ладно, пусть будет так: все равно сегодня много уже не сделаешь. Пропало целых полдня! Он немного поработает, рисуя только лоб и прическу. Она может расслабиться и смотреть куда хочет.

Маэстро тоже не чувствовал особого рвения к работе. В нем кипело глухое недовольство — он был раздражен насмешливым тоном графини. Видите ли, она считает его чудаком, исключительным созданием, неспособным на то, на что способны эти светские олухи, которые вьются вокруг нее и многие из которых, по слухам, были ее любовниками. Странная женщина — дерзкая и одновременно холодная! Художника так и подмывало наброситься на нее со всей яростью оскорбленного самца и побить, как бьют проституток, чтобы она почувствовала его мужскую силу.

Еще ни одна светская дама, чьи портреты он рисовал, не волновала Реновалеса так, как эта. Когда она приходила, он терял покой. Ему многое нравилось в графине: ее безумные и грациозные выходки, почти детская непосредственность — но вместе с тем он ненавидел ее за сочувственный тон, которым она с ним разговаривала. Для нее он был увальнем, простачком, которого капризная Природа наделила талантом живописца.

Реновалес платил графине той же монетой — пренебрежением, мысленно ругая ее самыми последними словами. Ох и штучка же, эта де Альберка! Недаром о ней рассказывают столько всякого. Прибегает в мастерскую всегда поздно, всегда запыхавшаяся, словно только что вырвалась из объятий какого-нибудь светского хлыща, одного из тех, что роятся вокруг нее в надежде поживиться ее цветущей и щедрой зрелостью.

Но стоило Конче заговорить с ним ласково и дружелюбно, пожаловаться на сердечную грусть, доверить ему одну из своих тайн, как маэстро сразу менял свое отношение, забывал о раздражении, и их снова объединяла давняя дружба. Нет, это разумная и благородная, идеальная душа, что вынуждена жить в ничтожном аристократическом мире. Все, что о ней нашептывают, — это сплетни, ложь и клевета завистников, ей бы стать подругой человека высоких помыслов, такого, как он, — художника.

Реновалес кое-что знал о ее жизни; он гордился, что графиня де Альберка не раз дружески поверяла ему свои мысли и чувства. Конча была единственной дочерью знатного сеньора, почтенного юрисконсульта и умеренного консерватора, министра в реакционных кабинетах правления Исабеллы Второй{45}. Училась она в той же школе, что и Хосефина, которая, хоть была и старше на четыре года, но не раз вспоминала веселую подругу. «Ох и затейницей была Кончита Саласар. Чертенок, а не девушка» — говорила она. Именно от Хосефины Реновалес впервые и услышал о Конче. Впоследствии, переселившись из Венеции в Мадрид, художник и его жена узнали, что Конча сменила фамилию и теперь называется графиня де Альберка — она вышла замуж за сеньора, годящегося ей в отцы.

Это был старый придворный, очень ревностно относящийся к обязанностям испанского гранда и к службе при королевском дворе. Он лелеял заветную мечту быть награжденным всеми европейскими наградами, и каждый раз, когда получал какую-то из них, заказывал художнику свой портрет и позировал в форме одного из традиционных военных орденов, увешанной лентами и крестами. Его жена посмеивалась, видя, как он стоит — низенький, лысый и торжественный — в высоких ботфортах, с саблей до самой земли, выпятив покрытую блестящими побрякушками грудь и держа у своей коротенькой ноги шлем, увенчанный белыми перьями.

В период уединенной и нищей жизни, которой некогда жили Реновалес и его жена, газеты доносили до их убогого дома эхо триумфов «волшебной графини де Альберка». Не было ни одного отчета о светском рауте, в котором бы в первых рядах не вспоминали ее имя. Кроме того, графиню де Альберка называли «просвещенной», утверждали, что она обладает литературным талантом, говорили о классическом воспитании, которым она обязана покойному «образованнейшему отцу». Наряду с этими официальными сведениями на прытких крыльях мадридских пересудов до художника долетали и другие слухи: якобы графиня де Альберка весело утешается, искупая ошибку, которую допустила, выйдя замуж за старика.

В силу этой славы присутствие графини де Альберка в королевском дворце считалось нежелательным, хотя муж ее не пропускал ни одного придворного бала или приема, ибо далеко не каждый день ему представлялся случай появиться на люди, нацепив все свои почетные погремушки. Но жена всегда оставалась дома, проклиная эти церемонии. Реновалес не раз слышал, как она — роскошно одетая, сияющая драгоценными серьгами и бриллиантовыми подвесками — уверяла, будто посмеивается над светским обществом, в котором ей приходится обращаться. У нее, мол, есть свои тайны... она анархистка! Слушая такие признания, он потешался над ними, как и другие мужчины, по их выражению, слыша «странности» от графини де Альберка.

Когда же Реновалес достиг триумфа и как знаменитый маэстро снова появился в тех салонах, где уже бывал в молодости, он сразу попал в сферу притяжения графини, которая играла там роль «интеллектуальной» дамы и имела обыкновение окружать себя знаменитыми мужчинами. Хосефина не захотела сопровождать мужа в этом его возвращении к высшему свету. Она чувствовала себя больной, и ей утомительно было ежедневно видеть прежних знакомых и бывать в прежних местах. Она даже не находила в себе сил поехать в какое-то путешествие, хотя врачи давно ей советовали это.

Графиня де Альберка привлекла Реновалеса в свою свиту и обижалась, если он не появлялся в ее доме в те вечера, когда она принимала друзей. Какая неблагодарность — ведь она пылкая поклонница его таланта! И ей так приятно показывать его подругам, как новое украшение! «Это художник Реновалес — знаменитый маэстро».

В один из таких вечеров к художнику подошел граф с выражением человека, утомленного от бесчисленных почестей, какими его отмечали на этом свете.

— Конча хочет иметь свой портрет вашей работы, а я ни в чем не хочу ей отказывать. Назначьте день, когда вы сможете начать. Сама она робеет обращаться к вам с такой просьбой и поручила мне выполнить эту миссию. Я уже знаю, сколько вы берете за работу. Сделайте хороший портрет... Чтобы она осталась довольна...

Заметив, что Реновалес раздражен его бесцеремонностью, граф, этот великий господин, сделал протестующий жест рукой и добавил, словно проявлял особую благосклонность к художнику:

— Если сумеете угодить Конче, то и я, пожалуй, решусь заказать вам свой портрет. В ближайшее время я жду вручения мне Большой хризантемы Японии. В правительстве обещают, что орден вот-вот поступит.

Так Реновалес начал писать портрет графини. А теперь работа затягивалась по вине этой взбалмошной, всегда опаздывающей, ссылающейся на свою занятость, фифочки. Нередко случалось, что за целый день художник не делал ни одного мазка: время проходило в пустой болтовне. Иногда маэстро просто молча слушал, зато Конча трещала без умолку, высмеивала своих подруг, судачила про их скрытые недостатки и интимные привычки, про тайные любовные приключения — причем делала это с таким удовольствием, словно все женщины были ее врагами. Не раз посреди какого-то рассказа она вдруг умолкала и замечала с притворно-застенчивым выражением и едкой иронией в голосе:

— Да я, пожалуй, очень смущаю вас, Мариано!.. Вы ведь такой образцовый семьянин, добродетельный человек, отец семейства!

В такие минуты Реновалесу хотелось задушить ее. Она насмехалась над ним, считала его человеком неполноценным, неким монахом от живописи. Желая досадить ей, ответить колкостью на колкость, он однажды бесцеремонно прервал поток ее ехидного щебетания и бросил:

— Но ведь и о вас кое-что рассказывают, Конча. Рассказывают истории... не очень приятные для графа.

Он ждал взрыва возмущения, гневного протеста, но вместо них в тишине мастерской раздался смех — веселый, даже бесстыдный. Этот смех продолжался долго: звенел и звенел, на мгновение прерывался и снова разливался. Насмеявшись, графиня вдруг погрустнела, на ее лице появилось мягкое и печальное выражение, присущее женщинам, которых «никто не понимает». Она очень и очень несчастна. Ему можно откровенно в этом признаться, ведь он ее истинный друг. Замуж вышла еще девочкой: это была ужасная ошибка. Обаяние богатства, блеск роскоши и графская корона слишком впечатлили юную школьницу, но увы — это совсем не главное в жизни.

— Человек имеет право на толику любви; а если не любви, то хотя бы радости. Вы со мной согласны, Мариано?

Еще бы не согласен!.. И он посмотрел на Кончу таким встревоженным взглядом, что она не выдержала и засмеялась, пораженная его наивностью, затем погрозила ему пальцем.

— Берегитесь, маэстро. Хосефина — моя подруга, и если вы начнете совершать ошибки, я ей все расскажу.

Реновалеса раздражала легкомысленность этой птички, всегда оживленной, прыгающей и капризной, которая то садилась рядом, согревая его теплом близости, то порхала вдали, волнуя его и насмешливо поддразнивая.

Иногда Конча приходила в агрессивно-возбужденном состоянии и с первых слов пыталась досадить художнику, как случилось и в этот вечер.

Какое-то время они хранили безмолвие: он с рассеянным выражением рисовал, а она провалилась в кресло и не шевелилась, глядя на скользящую по холсту кисть.

Но графиня де Альберка не способна была долго молчать. Слово по слову, опять разговорилась и по привычке начала свои бесконечные рассказы, не обращая внимания на то, что художник не отзывается; главное для нее было то ли высказаться самой, то ли оживить смехом и беседой монашескую тишину мастерской.

Реновалес выслушал рассказ о ее деятельности на должности председателя женской лиги, о ее больших планах в святом деле эмансипации слабого пола. Но и здесь она не отступила от дурной привычки подтрунивать над женщинами и остроумно высмеивать своих помощниц в благородном деле: неизвестных писательниц, учительниц с комплексом некрасивости, художниц, рисующих цветочки и голубей. Это была целая толпа бедных женщин в экстравагантных шляпках и юбках, что сидели на них как на колу; толпа мятежной и разгневанной на свою судьбу женской богемы, гордящейся, что ее возглавляет знатная дама. Все эти эмансипэ имеют привычку за каждым словом величать ее «графиней», чтобы лишний раз польстить себе такой дружбой. Кончу несказанно радовала эта свита пылких поклонниц. Она весело развлекалась их воинственностью и грандиозными замыслами.

— Да, я знаю, чего вы добиваетесь, — сказал Реновалес, впервые нарушая длительное молчание. — Вы хотите стереть нас в порошок. Подчинить себе ненавистных мужчин.

Графиня, смеясь, снова вспоминала вслух о лютой непримиримости некоторых своих помощниц. Поскольку в основном они очень некрасивые, то ненавидят женскую красоту и считают ее признаком слабости. Хотят, чтобы женщина будущего была без округлых бедер и груди, крепкая, костлявая и мускулистая, способная к любой физической работе, а главное — освобождена из-под гнета любви и необходимости рожать детей. Они объявляют войну женственности.

— Какой ужас! Вы со мной согласны, Мариано? — продолжала графиня. — Женщина и сзади, и спереди плоская, как доска, с подстриженными волосами и грубоватыми руками, женщина, соревнующаяся с мужчиной во всех сферах его деятельности! И это называют эмансипацией! Полагаю, вы не стали бы этого терпеть! Сразу начали бы вразумлять нас шлепками.

Нет, она не из таких. По ее мнению, женщина достигнет полного триумфа, лишь когда станет еще более привлекательной и соблазнительной. Если лишить ее красоты, то что же ей тогда останется? Пусть женщина сравняется с мужчиной умом, но она должна покорять его чарами своей привлекательности.

— Я не испытываю ненависти к мужчинам, Мариано. Я очень женственная и нахожу в любви великое удовольствие... Какой смысл это скрывать?

— Я знаю, Конча, знаю, — лукаво сказал художник.

— Что вы можете знать!.. Ложь и выдумки сплетниц, обиженных на меня, так как я не лицемерка и не хожу ежедневно с угрюмым видом как они.

И она снова заговорила, как ей тяжело жить на свете, потому что, как и все женщины сомнительной славы, нуждается в сочувствии. Ведь Реновалес знаком с графом и знает, что это за человек: добрый сеньор и немного чудак, помешанный на своих почетных погремушках. Он заботится о ней, заботится о ее благосостоянии, но как мужчина ничего для нее не значит. Он не может дать ей ни любви, ни нежности — а для женщины это главное.

Она смотрела куда-то вверх и говорила таким мечтательным тоном, что всякий другой на месте Реновалеса давно рассмеялся бы.

— Поэтому ничего удивительного, — протяжно сказала графиня, и глаза ее затянулись глубокой скорбью, — что женщина в таком положении ищет счастья везде, где оно ей мерещится. Но я очень несчастная, Мариано; я не знаю, что такое любовь, я никогда по-настоящему не любила.

А как она всегда мечтала соединить свою судьбу с мужчиной высоких помыслов, стать подругой великого художника или ученого! Мужчины, которые вьются вокруг нее в салонах, моложе и красивее, чем бедный граф, но умом не могут сравниться даже с ним. Конечно, она не такая уж целомудренная, что правда — то правда. Реновалес ей друг, и ему она врать не станет. Случались и у нее маленькие приключения, невинные прихоти, не более чем у женщин, имеющих репутацию целомудренных и непогрешимых; но каждый раз ее восторг оказывался горькой ошибкой, всегда она после этого чувствовала разочарование и отвращение. Многие женщины радуются любви, она это знает, но сама уже и не надеется познать когда-нибудь такое счастье.

Реновалес перестал рисовать. Дневной свет уже не проникал через окно. Стекла утратили прозрачность, потемнели, приобрели сиреневый оттенок. Мастерскую залили сумерки, и в их полутьме, как искры потухшего костра, тускло поблескивали разные вещи: там — рожок рамы, там — старое золото вышитой хоругви, в одном углу — эфес шпаги, в другом — перламутровые стенки витрины.

Художник сел рядом с графиней и весь погрузился в атмосферу духов, окружающих Кончу как нимб, смешанный с пьянящим ароматом женской обольстительности.

Он тоже несчастлив. Мариано откровенно в этом признался, наивно поверив в искренность меланхоличных разглагольствований великосветской дамы. В его жизни чего-то не хватает: он совсем одинок в этом мире. И, заметив на лице графини удивление, с чувством ударил себя кулаком в грудь.

Да, он очень одинок. Он догадывается, что она хочет ему сказать. Мол, у него есть жена, дочь... О Милито речи нет: он горячо любит ее, эту единственную свою радость. Достаточно обнять дочь, когда он устал от работы, и его наполняет ощущение блаженного покоя. Но он еще не столь старый и не может удовлетвориться только радостями родительской любви. Хочется чего-то большего, а подруга жизни не способна дать ему ничего — всегда больная, всегда до предела взвинченная. К тому же жена не понимает его, не понимала и никогда не поймет: всю жизнь она висит на нем тяжелым грузом, она погубила его талант.

Их союз держится только на дружбе, на взаимных воспоминаниях о пережитых вместе лишениях. Он также ошибся в своих чувствах; ему показалось, что он влюбился, а это была просто юношеская симпатия. А он стремится к глубокой страсти. Ему нужна рядом душа, которая была бы отражением его собственной души; он хочет любить женщину высоких порывов, которая понимала бы его и поддерживала в смелых поисках, умела бы жертвовать своими мещанскими пережитками ради искусства.

Он говорил горячо и страстно, неотрывно глядя в глаза графини, которые блестели в тусклом свете, льющемся из окна.

Но исповедь Реновалеса прервал смех — иронический, жестокий. Графиня резко откинулась в кресле, будто отодвигаясь от художника, наклоняющегося ближе и ближе к ней.

— Ой, Мариано, да вы встаете на скользкую дорожку! Что я вижу, что слышу! Еще немного — и вы признаетесь мне в любви... Господи, ну и хлопот с этими мужчинами! Просто невозможно говорить с ними по-дружески, довериться в чем-то — сразу же все превращают в шалость. Если вас не остановить, то через минуту вы скажете, что я ваш идеал... что вы обожаете меня.

Реновалес отшатнулся от нее и снова замкнулся в себе. Его расстроил этот издевательский смех, и он тихо сказал:

— А если бы и так?.. Если бы действительно я полюбил вас?..

Графиня снова залилась смехом, но каким-то натянутым, фальшивым, с резким призвуком, царапающим художнику грудь.

— Так я и знала! Долгожданное признание! За сегодняшний день это уже третье. Неужели с мужчиной нельзя разговаривать ни о чем другом?..

Она вскочила на ноги и начала искать глазами свою шляпку, потому что забыла, куда положила ее.

— Я ухожу, cher maílre. Оставаться здесь опасно. Постараюсь приходить раньше и раньше уходить, чтобы не оставаться с вами в сумерках. Это время неопределенное: человек в это время способен на большие глупости.

Художник начал просить Кончу побыть еще. Пусть подождет хоть несколько минут, пока прибудет ее карета. Он обещал вести себя спокойно; не разговаривать, если ей это неприятно.

Графиня осталась, но садиться в кресло не захотела. Прошлась по комнате и наконец открыла крышку пианино, стоящего у окна.

— Давайте побалуем себя музыкой — это успокаивает... Вы, Мариано, сидите смирненько в кресле и не подходите. Ну-ка, будьте хорошим парнем!

Ее пальцы легли на клавиши, ноги нажали на педали, и мастерскую залила волшебная мелодия — Largo religioso Генделя{46} — печальная, мистическая, мечтательная. Музыка растеклась по всему нефу, уже погруженному в сумерки. Просачивалась сквозь ковры, шуршала невидимыми крыльями в других двух мастерских; казалось, это звучит орган в безлюдном соборе, к которому в таинственный час заката прикасаются невидимые пальцы.

Конча разволновалась, охваченная порывом чисто женской сентиментальности, той неглубокой и капризной чувственности, из-за которой друзья считали ее великой артисткой. Музыка трогала графиню де Альберка, и она прилагала огромные усилия, чтобы не заплакать; на ее глаза навернулись слезы, она сама не знала почему.

Вдруг графиня перестала играть и встревоженно обернулась. Художник стоял у нее за спиной; она почувствовала, как его дыхание щекочет ей шею. Конча хотела разгневаться, безжалостно засмеяться, как она умела, и этим заставить его вернуться на свое место, но не смогла.

— Мариано, — прошептала она, — идите на место. Ну, будьте же добрым и послушным мальчиком. А то я действительно рассержусь!

Но своей позы не изменила: сидела на стульчике вполоборота, облокотившись на клавиатуру, и смотрела в темное окно.

Наступило долгое молчание. Конча не шевелилась, а Реновалес стоял и смотрел на ее лицо, которое в сгущающихся сумерках казалось размытым белым пятном.

На черном фоне тускло светилось матово-синее окно. Ветви деревьев в саду покрывали стекла извилистыми подвижными тенями, будто проведенными чернильными линиями. Было слышно, как поскрипывает мебель: в темноте и тишине дерево, пыль и всякие вещи, как известно, оживают и дышат.

Художник и графиня были очарованы таинственностью вечера, казалось, с кончиной дня угасают и их мысли. Оба чувствовали, что погружаются в какой-то невероятно сладкий сон.

По телу графини пробежала сладострастная дрожь.

— Мариано, отойдите от меня, — сказала она вялым голосом, словно ей стоило больших усилий говорить. — Мне как-то очень приятно... Такое впечатление, что я купаюсь... купаюсь не только телом, но и душой. Но это некрасиво, маэстро. Свет, включите свет! Нехорошо так...

Мариано ничего не слышал. Он наклонился и взял Кончу за руку, холодную и безжизненную, а та словно совсем не почувствовала прикосновения его пальцев. Под наплывом внезапного чувства художник поцеловал эту руку и едва сдержался, чтобы не вонзиться в нее зубами.

Графиня, словно проснувшись, вскочила на ноги, гордая, оскорбленная.

— Это ребячество, Мариано. Вы злоупотребляете моим доверием. — Но, увидев, как смутился Реновалес, снова засмеялась своим безжалостным смехом, в котором, однако, звучало что-то похожее на сочувствие, и сказала: — Считайте, маэстро, что ваш грех отпущен. Поцелуй в руку ничего не значит. Это обычное проявление любезности... Я позволяю такое многим.

Равнодушие графини неприятно поразило маэстро, потому что он считал свой поцелуй залогом того, что эта женщина будет ему принадлежать.

А она все щупала рукой в темноте и повторяла раздраженным голосом:

— Свет, включите же свет. Где здесь выключатель?

Свет вспыхнул, хотя ни Мариано не шелохнулся, ни Конча не нашла желанной кнопки. Под потолком мастерской загорелись три электрические лампы, и ослепительные венчики раскаленных добела проволок выхватили из тьмы позолоченные рамы, красочные ковры, мерцающее оружие, роскошную мебель, яркие краски на картинах.

Оба прищурились, ослепленные этой внезапной вспышкой.

— Добрый вечер, — послышался от двери медоточивый голос.

— Хосефина!..

Графиня бросилась к подруге и горячо ее обняла, чмокнув в обе загоревшиеся краской щеки.

— Вам, наверное, было темно? — продолжала Хосефина с улыбкой, которую Реновалес слишком хорошо знал.

Конча оглушила ее ливнем слов. Знаменитый маэстро не захотел включать свет. Ему нравятся сумерки — причуда художника! Ее кареты до сих пор нет, и они как раз говорили про милую Хосефину. Ни на мгновение не умолкая, Конча многократно целовала вялую женщину, чуть отклоняясь, чтобы лучше рассмотреть ее, и восторженно повторяла:

— Какая же ты сегодня красивая! Ты так похорошела с тех пор, как я видела тебя в последний раз, три дня назад.

Хосефина все улыбалась. Спасибо, спасибо... Карета уже у дверей. Ей это сказал слуга, когда она, услышав музыку, спустилась вниз.

Графиня заторопилась уходить. Неожиданно вспомнила о тысяче неотложных дел; перечислила людей, которые ее ждут. Хосефина помогла ей надеть шляпку, и даже сквозь вуаль Конча еще несколько раз чмокнула подругу на прощание.

— До свидания, ma chére[19]. До свидания, mignonne[20]. Ты помнишь школу? Ах, как мы были там счастливы!.. До свидания, maítre.

Уже в дверях она обернулась, еще раз чмокнула Хосефину и грустно пожаловалась, словно просила, чтобы ее пожалели:

— Я так тебе завидую, chére. Ты по крайней мере счастлива: ты встретила мужчину, который горячо тебя любит... Заботьтесь о ней, маэстро... Лелейте ее, чтобы она всегда была такой хорошенькой. Берегите ее, а то мы с вами поссоримся.

VI

Реновалес по своему обыкновению просмотрел в постели вечерние газеты и, прежде чем погасить свет, взглянул на жену.

Она не спала. Лежала, натянув простыню до подбородка, и враждебно смотрела на него широко открытыми глазами. Из-под кружевного ночного чепчика выбивались жалкие пряди редких волос.

— Ты не спишь? — заботливо спросил художник. В его голосе звучали нотки тревоги.

— Не сплю.

И повернулась к нему спиной.

Реновалес погасил свет и лежал в темноте с открытыми глазами, немного обеспокоенно, потому что его пугало это тело, с которым они были накрыты одним одеялом; он лежал совсем рядом, но он ежился от отвращения, не желая к нему прикасаться.

Бедная!.. Добряк Реновалес почувствовал жгучие угрызения совести. Его совесть неожиданно проснулась и, разгневанная и неумолимая, вцепилась в него, как лютый зверь. Но то, что произошло в этот вечер, было пустяком: минутным забвением — и больше ничем. Нет сомнения, что графиня уже обо всем забыла, а он, со своей стороны, не собирается продолжать в том же духе.

Ничего себе положеньице для отца семейства, для мужчины, чья юность давно прошла, — позориться любовными похождениями, впадать в сумерки в меланхолическое настроение и целовать белую женскую ручку, как влюбленный светский хлыщ! Святый Боже! Как бы смеялись друзья, увидев его в такой позе!.. Надо гнать от себя этот «романтический» настрой, иногда овладевающий им. Каждый человек должен покоряться своей судьбе, принимать жизнь такой, какая она есть. Он родился, чтобы быть добродетельным; поэтому должен беречь относительное спокойствие своей семейной жизни, наслаждаться его редкими радостями и считать их вознаграждением за нравственные муки, которые наносит ему болезненная подруга. Отныне он будет довольствоваться лишь игрой своего воображения, будет жадно упиваться красотой только на тех иллюзорных пирах, которые иногда устраивает себе мысленно. Держать свою плоть в узде супружеской верности, а это то же, что добровольно отречься всех утех. Бедная Хосефина! Раскаяние за минутную слабость, теперь казавшуюся ему преступлением, побудило Реновалеса подвинуться к жене, будто, коснувшись ее теплого тела, он надеялся получить немое прощение.

Горячее тело, сжигаемое медленным огнем лихорадки, отодвинулось от него и съежилось, словно какой-то пугливый моллюск, прячущийся в раковину от легкого прикосновения... Она не спала. Лежала в кромешной темноте, почти не дыша, словно умерла. Но муж отчетливо видел в воображении ее широко раскрытые глаза, ее наморщенный лоб и ощущал страх, который охватывает человека в черной тьме перед неизвестной опасностью.

Реновалес тоже не шевелился, опасаясь прикасаться к жене, молча его оттолкнувшей. Утешался раскаянием и клятвой, что больше никогда не позволит себе забыть о жене, дочери, о чести хорошего семьянина.

Он попрощается навсегда со своими юношескими желаниями, с веселой беззаботностью, подавит в себе острый голод, жажду к жизненным радостям. Его судьба определена: он будет жить, как жил и прежде. Рисовать портреты и все то, что ему заказывают, будет угождать публике, зарабатывать еще больше денег. Попытается приспособить свое искусство к ревнивым требованиям жены — пусть она живет спокойно. Он будет смеяться над призрачной мечтой человеческого тщеславия, называемого славой. Ха, слава! Лотерея, выиграть в которой возможно только зная вкусы людей, еще и не родившихся! А кто способен предугадать, какие будут в будущем художественные вкусы? Может, люди когда-то будут восхвалять и сочтут замечательным то, что сегодня он делает с отвращением, и пренебрежительно смеяться над тем, что ему так хочется рисовать. Единственное, к чему стоит стремиться, — это прожить как можно больше лет в мире и покое. Его дочь выйдет замуж. Может, ее мужем станет его любимый ученик Сольдевилья, воспитанный и учтивый юноша, ведь он безумно влюблен в озорную Милито. А если не он, то, скажем, Лопес де Coca, молодой безумец, влюбленный в автомобили. Он нравится Хосефине больше, чем его ученик, так как не отмечен талантами и не горит желанием посвятить жизнь искусству. Итак, Милито родит ему внуков, он поседеет и станет величавым, как бог-отец, а с ним доживет до глубокой старости и Хосефина. Неумолимые годы приглушат ее женскую уязвимость и, окруженная его вниманием, ободренная атмосферой ласки, она понемногу успокоится, забудет о своих страхах.

Эта картина тихого семейного счастья радовала самолюбие художника. Он покинет мир, не отведав сладких плодов жизни, зато убережет душу от опустошительного огня суетных страстей.

Убаюканный этими мечтами, художник не заметил, как задремал. Во сне увидел самого себя в расцвете умиротворенной старости. Он был таким себе стариком с румяным морщинистым лицом и серебристой шевелюрой. Рядом находилась старушка, веселая, быстрая и хорошенькая, с гладко зачесанными белоснежным волосами. А вокруг них —  толпа детей: одни еще пускали пузыри, другие, как игривые котята, катались по полу, а старшие, с карандашами в руках, рисовали карикатуры на постаревшую пару и тонкими, нежными голосочками выкрикивали: «Старенькие дед и бабушка! Какие же вы нарядные!».

Наконец эта картина растаяла и стерлась в его сонном воображении. Он уже не видел ни стариков, ни младенцев, а звонкий детский крик все звучал и звучал в его ушах, медленно удаляясь.

Потом снова начал приближаться, становился громче и громче, но одновременно делался каким-то жалобным, похожим на прерывистый плач, на отчаянный вопль животного, чувствующего на горле нож мясника.

Напуганному художнику показалось, что рядом с ним зашевелилась неизвестная страшная зверюга, что какое-то ночное чудовище щекотало его своими усиками и царапало твердыми острыми суставами.

Он проснулся, но мозг его еще оставался в сонном тумане, и от страха и удивления у него мороз прошел по коже. Невидимое чудовище лежало около него и дергалось в агонии, дрыгало лапами, царапало его когтями и било своим костлявым телом. Жуткий, прерываемый предсмертным храпом крик рвал темноту.

От страха сон мгновенно рассеялся, и Реновалес проснулся окончательно. Кричала Хосефина. Его жена каталась на кровати, кричала и хрипела.

Щелкнул выключатель. Ослепительно белый свет упал на женщину, бившуюся в нервных судорогах. Ее худые конечности свела судорога, глаза — устрашающе выпученные, мутные и закатившиеся под верхние веки — напоминали глаза умирающей; из уголков перекошенного плачем рта скапывала бешеная пена.

Ошеломленный от такого пробуждения, мужчина попытался обнять жену, нежно прижать ее к себе, согреть теплом своего тела и успокоить.

— Оставь меня!.. — захлебываясь рыданиями, закричала она. — Пусти... Я тебя ненавижу...

Кричала, чтобы он отпустил ее, а сама вцепилась в него, впилась пальцами ему в горло, словно хотела задушить. Реновалес почти не почувствовал боли, потому что ее слабые руки не могли причинить никакого вреда его могучей шее, он прошептал ласково и грустно:

— Дави, дави!.. Не бойся, мне не больно. Может, от этого тебе станет легче...

Устав бесполезно сжимать мускулистую шею мужа, она в конце концов с обидным разочарованием оторвала от него руки. Нервный приступ еще продолжался, но на смену ему уже пришел плач; она лежала и не шевелилась, словно раздавленная отчаянием, без других признаков жизни, кроме хриплого дыхания и слез, струями лившихся из ее глаз.

Реновалес вскочил с постели и заходил по комнате в своем странном ночном наряде; он заглядывал во все уголки, будто что-то искал и беспорядочно бормотал ласковые успокаивающие слова.

Хосефина уже не кричала, только хрипела, и сквозь этот хрип начали прорываться отдельные разборчивые звуки. Она что-то говорила, обхватив голову руками. Художник остановился, прислушиваясь, и был поражен, услышав, какая грязная брань срывается с уст его Хосефины; пожалуй, страдания помутили ее душу до самого дна — и на поверхность всплыли все непристойности и грубые слова, услышанные на улице и отложенные в глубине памяти.

— Чтоб ее... — и с такой естественностью выкрикивала классическую брань, словно повторяла ее всю жизнь. — Бесстыжая потаскуха! Шлюха!

Она выкрикивала непристойность за непристойностью, и художник ушам своим не верил, ошеломленный, что слышит такое от своей жены.

— Но на кого ты кричишь? Кто она?

Хосефина будто только и ждала этого вопроса: она поджала ноги и встала на постели на колени, поводя головой на тонкой шее и уставившись в него взглядом. Кости выпирали у нее сквозь кожу, гладкие пасма коротких волос торчали во все стороны.

— О ком же, как не о ней! О де Альберке!.. О той разрисованной паве! А ты удивлен! Ты ничего не знаешь. Бедный!

Реновалес был готов к этому. Взбодрившись благими намерениями, он гордо выпрямился, театрально прижал руку к сердцу и откинул назад гриву, не замечая, насколько смешно он выглядит, отраженный во всех зеркалах спальни.

— Хосефина, — торжественно произнес он, убежден, что говорит правду, — клянусь тебе всем дорогим для меня, что твои подозрения беспочвенны. С Кончей у  меня ничего нет. Клянусь нашей дочерью!

Женщина разозлилась до предела.

— Не клянись! Не ври!.. И не вспоминай имя моей дочери! Лжец! Лицемер! Все вы одинаковы.

Она что, дура? Ей хорошо известно, что творится вокруг нее. Он развратник и неверный муж; она его раскусила уже через несколько месяцев после бракосочетания. Шаромыжник без всякого воспитания, бродяга, который водится с таким же распущенным отродьем, как сам. И его подруга тоже та еще штучка. Самая доступная проститутка в Мадриде — недаром же все насмехаются над графом... Мариано и Конча быстро поладили... Друг друга стоят... издеваются над ней в ее собственном доме, тискаются в темной мастерской.

— Она твоя любовница, — повторяла Хосефина с холодной яростью. — Ну-ка, муж, признавайся. Повтори еще раз свои непристойности о праве на любовь и праве на радость. Ты об этом ежедневно разглагольствуешь с приятелями в мастерской, оправдывая этой мерзкой и лицемерной болтовней свое пренебрежение к семье, к браку... ко всему. Твои слова гадки, а твои поступки еще гаже!

Ругательства хлестали Реновалеса, как плети, а он стоял совершенно потрясенный и, приложив руку к сердцу, терпеливо повторял с выражением человека, которого несправедливо обидели:

— Я невиновен. Клянусь тебе. Между нами ничего не было.

Потом зашел с другой стороны кровати и снова попытался обнять Хосефину, надеясь, что теперь сможет ее успокоить, ибо ярость в ней немного улеглась и потоки гневных упреков неоднократно обрывались плачем.

Но эти попытки ни к чему не привели. Хрупкое тело ускользало от его рук, жена отталкивала мужа с выражением ужаса и отвращения:

— Пусти меня. Не трогай. Ты мне противен.

Он ошибается, полагая, что она ненавидит Кончу. Ха! Она хорошо знает женщин и даже готова поверить — так как он все время об этом твердит, — что между ними действительно ничего нет. Но только потому, что графиня устала от поклонников и не хочет отравлять жизнь Хосефине, помня об их давней дружбе. Это Конча не захотела, а он бы еще как захотел!

— Я знаю тебя как облупленного. И для тебя не секрет, что я знаю твои мысли, по глазам читаю. Ты хранишь верность только из-за трусости, и случай еще тебе не представился. Но голова твоя всегда напичкана развратными мыслями; в душе у тебя одна только гадость.

Он даже не успел возразить, потому что жена набросилась на него снова и разом прокомментировала свои наблюдения за его поведением, отяготив каждое сказанное им слово, каждый шаг хитроумными домыслами больного воображения.

Она замечала все: и с каким восторгом он смотрел на красивых женщин, садящихся перед его мольбертом позировать для портрета, и как восхвалял в одной шею, в другой плечи. А в каком почти благоговейном экстазе он любуется голыми красавицами на фотографиях и гравюрах, сделанных с картин других художников, которым он мечтает подражать в их развратном рисовании!

— Если бы я тебя бросила, если бы вдруг куда-то исчезла, твоя студия превратилась бы в публичный дом! Туда не смог бы зайти ни один приличный человек. Там всегда выворачивалась бы перед тобой какая-нибудь голая шлюха, чтобы ты рисовал ее срамные прелести.

И голос Хосефины дрожал от гнева и горького разочарования, потому что легко ли было ей видеть, как он все время поклоняется красоте, возведенной в культ, как постоянно восхваляет женскую внешность, не замечая, что его жена преждевременно постарела, стала некрасивой, больной и худой. Все это видят и слышат, понимая, что каждое его восторженное слово ранит ее, как упрек и как напоминание о той пропасти, что разверзлась между ее увядшей женственностью и идеалом, захватившим мысли мужа.

— Полагаешь, я не знаю, о чем ты думаешь?.. Твоя верность смешна... Ложь! Лицемерие! Чем старше ты становишься, тем больше тебя мучает безумная похоть. Если бы ты мог, если бы имел достаточно мужества, то бегал бы, как сумасшедший, за теми бестиями с красивыми телами, которых так восхваляешь... Ты просто грубая, неотесанная деревенщина, и не имеешь в себе ничего духовного. Только и думаешь что о форме, о человеческом теле. И такого человека считают художником?.. Лучше бы я вышла замуж за какого-нибудь сапожника, за одного из тех простых и добрых мужчин, которые в воскресенье водят свою бедную жену в таверну и любят ее, не зная никакой другой.

Реновалес начал раздражаться. Его ругали уже не за поступки, а за мысли. Это было хуже, чем трибунал святой инквизиции. Итак, она шпионит за ним каждую минуту, не выпускает его из-под надзора ни на мгновение; замечает его случайные слова или жесты; проникает в его мозг, находит основания для ревности в его помыслах и предпочтениях.

— Замолчи, Хосефина... Это стыдно. Я так не смогу думать, не смогу творить... Ты шпионишь за мной и преследуешь меня даже в моем искусстве.

Она презрительно пожала плечами. Ха, искусство! Чего оно стоит — это искусство?

И принялась поносить живопись и горько каяться, что соединила свою судьбу с художником. Такие как он не должны вступать в брак с порядочными женщинами, с теми, кого называют женщинами домашнего очага. Судьба таких как он — оставаться холостяками или жить с девками, лишенными стыда и совести, влюбленными в свое тело и готовыми голышом разгуливать по улицам, хвастаясь своей наготой.

— Я любила тебя, ты знаешь? — продолжала она холодно. — Когда-то любила, а теперь нет. Спросишь почему? Потому что знаю, что ты не будешь мне верен, даже если бы клялся в этом стоя на коленях. Может, ты и не оставишь меня, но мыслями будешь далеко, очень далеко, и будешь ласкать тех бесстыдниц, которых так обожаешь. В твоей голове целый гарем. Я вроде живу с тобой одна, но при одном взгляде на тебя наш дом наполняется женщинами, они кишмя кишат вокруг, набиваются в каждый закуток, подтрунивают надо мной; и все пригожие, как прислужницы сатаны, и все голые, как дьявольские искушения... Оставь меня, Мариано. Не подходи, я не хочу видеть тебя! Погаси свет.

А поскольку художник не шелохнулся, то она сама нажала выключатель и, загремев в темноте костями, натянула на себя простыни и одеяла.

Реновалес остался в густой темноте. Он ощупью подошел к кровати и тоже лег. Больше не уговаривал жену; молчал, едва сдерживая глухое раздражение. Нежное сочувствие, которое помогало ему выдерживать нервные припадки Хосефины, развеялось. Чего ей еще от него надо?.. Придет ли этому конец?.. Он живет как аскет, подавляя в себе потребности здорового мужчины, из уважения и по привычке сохраняя целомудренную верность жене и ища облегчения в пламенных видениях воображения... И даже это она считает преступлением! Своей болезненной проницательностью пронизывает мужа насквозь, угадывает его помыслы, неотступно следит за ним и срывает завесу, за которой в часы одиночества он утешается пирами иллюзий. Даже в его мозг проникает ее всевидящее око. Невозможно вытерпеть ревность этой женщины, подавленной потерей своей привлекательности!

Хосефина снова разразилась плачем. Всхлипывала в темноте, захлебывалась слезами, грудь ее хрипела и тяжело вздымалась, шевеля простыни.

Рассерженный муж сделался бесчувственным и черствым.

«Стони, голубушка! — почти злорадно думал он. — Хоть ты тресни от слез, больше не услышишь от меня ни слова сочувствия».

Хосефина, не выдержав его молчания, снова начала между рыданиями выкрикивать обвинения. Она стала посмешищем в глазах людей! Это не жизнь, а мука!.. Как, наверное, смеются друзья знаменитого маэстро и дамы, приходящие к нему в мастерскую, слыша, с каким восторгом он разглагольствует о красоте в присутствии своей больной и замученной жены! Кто она такая в этом доме, в этом жутком склепе, доме печали? Несчастная ключница, охраняющая имущество художника! А господин еще считает, что выполняет свой долг, потому что, видите ли, не имеет содержанки и мало выходит из дому! Словно это не он ежедневно оскорбляет ее своей болтовней и выставляет на посмешище перед всем миром! О, если бы была жива ее мать!.. Если бы ее братья не были эгоистами, кочующими по миру из посольства в посольство и вовсе не отвечающими на ее полные нареканий письма! Они, видите ли, вполне довольны своей жизнью и считают ее сумасшедшей — зачем, мол, страдать, имея знаменитого мужа и будучи такой богатой!..

Реновалес, невидимый в темноте, закрыл лицо ладонями — так его разозлило это бормотание, в котором не было и капли правды.

«Твоя мать!.. — подумал он. — Пусть будет земля пухом этой невыносимой женщине. Твои братья! Бесстыжие побирушки, которые просят у меня денег, каждый раз как меня видят... О господи!.. Дай мне силы вынести эту женщину; дай смирение и покой, чтобы я остался холодным, чтобы вел себя, как подобает мужчине».

Он обзывал ее мысленно самыми пренебрежительными словами, чтобы как-то дать выход своей ярости и сохранить внешнюю невозмутимость. Ха! Она считает себя женщиной... эта калека! Каждый человек должен нести свой крест, и его крест — Хосефина.

Но жена, словно угадав мысли мужа, с которым делила ложе, перестала плакать и заговорила тягучим голосом, дрожащим от злорадства и иронии.

— От графини де Альберка не жди ничего, — сказала она неожиданно с чисто женской непоследовательностью. — За ней ухаживают десятки мужчин, чтобы ты знал. А молодость и элегантность для женщины значат куда больше, чем талант.

— А мне-то что? — взревел в темноте Реновалес срывающимся от ярости голосом.

— Я тебе говорю, чтобы ты не питал напрасных иллюзий... Маэстро, здесь вы обречены на неудачу... Ты уже старый, муж, не забывай — годы идут... Такой старый и некрасивый, что если бы я познакомилась с тобой теперь, то не вышла бы за тебя замуж, несмотря на всю твою славу.

Нанеся этот удар, она сразу утешилась и успокоилась; перестала плакать и, казалось, уснула.

Маэстро не шевелился. Вытянувшись и подложив руки под голову, он лежал с широко раскрытыми глазами и смотрел в темноту, в которой вдруг закружились красные пятнышки, потом начали расплываться, образовывать огненные кружочки. От гнева нервы его напряглись до предела; последние чувствительные слова Хосефины мешали ему заснуть. Самолюбию художника была нанесена глубокая травма, которая ныла, гнала от него сон. Ему казалось, что рядом лежит его заклятый враг. Он люто ненавидел это тщедушное высушенное болезнью тело, которого мог коснуться, протянув руку; ему казалось, что оно заключало в себе желчь всех врагов, с которыми ему приходилось когда-либо сталкиваться в своей жизни.

Старый! Ничтожный! Неужели он хуже тех мальчишек, волочащихся за графиней де Альберка, он — известный всей Европе человек, тот, на кого, бледнея от волнения, смотрят восторженными глазами все сеньориты, расписывающие веера и рисующие акварелями птиц и цветы!

«Мы с тобой поговорим об этом позже, бедная женщина, — думал он, и губы его морщились в невидимой в темноте злобной улыбке. — Ты еще убедишься, что слава чего-то стоит, и действительно ли меня считают таким старым, как ты думаешь».

С мальчишеской радостью он восстановил в памяти все, что случилось в сумерках  его мастерской: вспомнил, как поцеловал графине руку и как она сидела в сладком забытьи, вспомнил ее слабое сопротивление и благосклонность, которые давали ему надежду на большее. Он смаковал эти воспоминания, наслаждаясь мнимой местью.

Затем, переворачиваясь в постели, вскользь коснулся тела Хосефины, которая, казалось, спала, и почувствовал почти отвращение, будто зацепил какую-то тварь.

Она ему враг: она искалечила его талант, отравила личную жизнь, сбила его с пути как художника. Он уверен, что создал бы невиданные шедевры, если бы не встретился с этой женщиной, которая камнем повисла на его шее. Ее немое осуждение, ее неусыпная слежка, ее узколобая и ничтожная мораль хорошо воспитанной барышни опутали его, как путами, сбили с избранного пути. Ее гнев и нервные выходки поражали его, унижали, отбивали у него всякую охоту к труду. Неужели он будет мучиться так всю жизнь? Реновалес с ужасом подумал о долгих годах, которые ему предстоит еще прожить, представил свой жизненный путь — однообразный, пылящийся, неровный и каменистый; представил, что по нему придется идти и идти, напрягая все силы, не имея возможности ни постоять, ни посидеть в прохладном тени, не имея права ни на восторг, ни на страсть, идти, таща за собой тяжелый воз обязанностей. А рядом всегда будет оставаться сварливый, несправедливый враг. Враг, с болезненной эгоистичной жестокостью не спускающий с него инквизиторского ока, старающийся каждый миг, когда ослабнет активность его ума, когда придет сон, когда он допустит малейшую оплошность, похитить его сокровенные мысли и потом кинуть их ему в лицо с наглостью и самодовольством вора, гордящегося своим черным делом. Вот такой должна быть его жизнь!.. Господи!.. Нет, лучше умереть.

И тогда в темных закоулках его мозга голубой искрой сверкнула жуткая мысль. Реновалеса заполонило страстное желание — такое неожиданное, что от растерянности и удивления только мороз пошел по коже. «Вот если бы она умерла!..»

А почему бы и нет?.. Всегда больная, всегда грустная, она, казалось, закрывала ему солнце крыльями своей души, черными крыльями ворона, зловеще кружащегося над ним и кружащегося. Он имеет право вырваться на волю, разбить на себе оковы — ведь он в конце концов сильнее. Всю свою жизнь он стремился к славе, а слава — это обман, если она не является чем-то большим, чем холодное уважение публики, если она не несет художнику настоящей творческой радости. У него впереди еще много лет деятельной жизни; он еще не потерял возможность роскошествовать на грандиозном пиру удовольствий; он еще сможет пожить, как некоторые художники, которыми он так восхищался, те, кто ежедневно пьянеет от наслаждения, кто работает в атмосфере буйной свободы.

«О, если бы она умерла!..»

Ему вспомнились какие-то прочитанные книги, где другие, вымышленные люди также хотели чужой смерти, чтобы иметь возможность свободно удовлетворять свои предпочтения и пристрастия.

Неожиданно он очнулся от страшного сна, вырвался из объятий кошмара и почувствовал глубокое волнение. Бедная Хосефина!.. Он ужаснулся от своих мыслей; его охватило мрачное желание распалить свою совесть, чтобы она раскалилась, как железо в горниле, шипящем и сыплющем искрами от легкого прикосновения. Не нежность побудила его вновь пожалеть жену, вовсе нет, он и теперь злился на нее. Но вдруг подумал о годах лишений, которые они пережили вместе; о том, как она без всякой жалобы, без единого слова протеста согласилась на большие жертвы, чтобы поддержать мужа в его борьбе; подумал о ее тяжелых родах, нелегком материнстве; о том, что она вскормила грудью их дочь, их Милито, которая, казалось, высосала всю силу материнского тела, отчего, видимо, оно стало таким ничтожным. Какой это ужас — желать ей смерти!.. Пусть живет! Он все вытерпит, до конца выполнит свой долг. Не надо, чтобы она умирала, пусть лучше умрет он сам.

Но тщетно пытался Реновалес истребить в себе эту мысль. Жестокое и страшное желание, проснувшееся на дне его сознания, теперь сопротивлялось, не хотело отступать, прятаться и растворяться в кривых извилинах мозга, откуда выползло. Напрасно художник ругал себя за низость, укорял за жестокую мысль, стремился раздавить ее, стереть навсегда. Казалось, в нем зародился другой человек, лишенный всякой совести, нечувствительный и чуждый жалости и раскаянию, и это его второе «я» не хотело ничего слушать; властное и независимое, оно напевало и напевало ему в уши так весело, будто обещало неописуемую радость.

«Если бы она умерла... Слышишь, маэстро?.. Вот если бы она умерла».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Когда наступила весна, Лопес де Coca — «бесстрашный спортсмен», как называл его Котонер, — стал ежедневно приходить пополудни в дом Реновалеса.

На улице, за решетчатой оградой, оставался стоять его автомобиль с мотором на сорок лошадиных сил. Этот огромный лимузин, покрытый зеленым лаком, Лопес де Coca приобрел недавно и очень гордился им. Пока он шел садом в дом художника, шофер еще долго выбирал место, где поставить машину: то проезжал немного вперед, то сдавал назад.

В синем дорожном костюме, в фуражке с блестящим козырьком Лопес де Coca заходил в мастерскую, где работал Реновалес; с решительным взглядом капитана, отправляющегося в кругосветное путешествие, произносил:

— Добрый вечер, дон Мариано... Я пришел за дамами.

И спускалась по лестнице Милито в белой шляпке с длинной синей вуалью, в длинном, до пят, сером пальто. За ней появлялась мать в таком же наряде, маленькая и незаметная рядом с этой стройной высокой девушкой, пышущей здоровьем.

Реновалес относился к этим прогулкам очень одобрительно. Недавно Хосефина жаловалась на боль в ногах; иногда чувствовала себя такой слабой, что днями не вставала с кресла. Поскольку всякое другое движение причиняло ей боль, она с радостью каталась в автомобиле, в котором можно было сидеть и не шевелиться и одновременно преодолевать большие расстояния; заезжать далеко от Мадрида и при этом не прилагать никаких усилий, будто и не выходя из дома.

— Веселой вам прогулки, — говорил художник, радуясь в душе, что остается один и некоторое время не будет ощущать на себе враждебные взгляды жены. — Поручаю их вам, Рафаелито. Но без лихачества, хорошо?

На лице Рафаелито появлялось выражение возмущения — зачем ему об этом говорить? На него вполне можно положиться.

— А вы с нами не поедете, дон Мариано? Оставьте свои кисти хоть на часок. Мы прокатимся только к Прадо.

Художник извинялся: у него много работы. И он прекрасно знает, что такое езда в автомобиле, гонять так быстро ему совсем не нравится. Он не любит поглощать пространство с почти закрытыми глазами, ничего вокруг не видя, потому что все расплывается от стремительного движения, скрывается за облаками пыли и песка. Ему куда приятнее смотреть на пейзаж спокойно, без спешки, молча и задумчиво, как человеку, который хочет понять окружающий мир. И не может он привыкнуть к вещам, которые относятся не к его эпохе; он уже старый, и все эти необычные новинки ему не по душе.

— До свидания, папа.

Милито поднимала вуаль и чмокали отца своими чувственными устами, показывая в улыбке ровные красивые зубы. После этого поцелуя следовал второй — церемонный, холодный; супруги обменивались им совершенно равнодушно, по давней привычке, только теперь Хосефина кривила рот и пыталась избежать легкого прикосновения к губам мужа.

Все трое выходили. Мать опиралась на руку Рафаелито и вяло передвигала ноги, будто ей было очень трудно тащить свое хилое тело. На ее бледном как смерть лице не было заметно и следа хотя бы слабого румянца.

Оставшись один в мастерской, Реновалес радовался как мальчишка, вырвавшийся на волю. Работал весело и легко, громко пел, с удовольствием слушая, как отзывается голос в нефах его мастерских. Когда в такое время приходил Котонер, Мариано часто удивлял его, с бесстыдным легкомыслием заводя какую-то неприличную песенку, из тех, которым научился в Риме, и портретист святых пап весело подпевал другу, улыбаясь как старый фавн{47}, а в конце приветствовал эти срамные шалости аплодисментами.

Венгр Текли, не раз составлявший им компанию, вернулся на родину с копией «Фрейлин». Прощаясь, он несколько раз растроганно прижимал к сердцу руку Реновалеса, восторженно называл его maestrone[21]. Портрета графини де Альберка в студии уже не было. Оправленный в роскошную раму, он висел теперь в салоне волшебной дамы, лаская взор ее многочисленных поклонников.

Не раз после полудня, когда дамы выходили из мастерской и глухое шуршание автомобильных колес и пронзительные гудки веселого клаксона удалялись, маэстро и его старый друг разговаривали о Лопесе де Соса. Неплохой парень; правда, немного сумасшедший, но порядочный и искренний — вот какого мнения были Реновалес и его друг. Юноша гордился своими усами, что делали его немного похожим на немецкого кайзера, а садясь, всегда следил, чтобы его руки были на виду. Клал их себе на колени — пусть все видят, какие они у него большие и сильные. С простодушной гордостью землекопа парень выставлял на всеобщее обозрение свои набухшие вены и крепкие пальцы. Он только и говорил что об атлетических развлечениях, и так хвастался перед двумя художниками, словно относился к совсем другой породе людей: хвастался своими подвигами в фехтовании, победами на дуэлях, рассказывал, что легко поднимает тяжеленные гири и может вскочить на коня, даже не задев седло. Не раз, когда двое художников восторженно говорили о каком-то великом мастере, Лопес де Coca неожиданно вмешивался в разговор и сообщал, что некий автомобилист победил в гонке и выиграл какой-то кубок. Он знал наизусть имена всех европейских чемпионов, покрывших себя лаврами бессмертия, бегая, прыгая, охотясь на голубей, колотя друг друга кулаками или подбрасывая пудовые гири.

Как-то после полудня юноша зашел в мастерскую к Реновалесу очень взволнованным. Усевшись, он показал художнику телеграмму.

— Дон Мариано, теперь у меня будет "мерседес". Вот сообщение, что мне его прислали.

Художник посмотрел на парня, ничего не понимая. О ком это он говорит, и почему у этого мужика женское имя? Элегантный Рафаелито снисходительно улыбнулся.

— «Мерседес» — лучшая марка автомобиля. Даже лучше «папьярд», это же всему миру известно! Машина немецкого производства, стоит шестьдесят тысяч франков. Другой такой ни у кого в Мадриде не будет.

— Ну что ж, поздравляю.

И художник, равнодушно пожав плечами, вернулся к своей картине.

Лопес де Coca был богат. Его отец, известный производитель консервов, оставил сыну значительное состояние и нельзя сказать, чтобы парень бездумно его растранжиривал, ведь он не играл в азартные игры — этого никогда себе не позволял, не заводил любовниц — ему не хватало времени для таких пустых игрушек, и единственным его развлечением оставался спорт, укрепляющий тело. Парень имел собственный гараж, где держал роскошные экипажи и автомобили, с гордостью показывая их друзьям. Это был его музей. Кроме того, Лопес де Coca владел конюшнями с несколькими упряжками лошадей, ибо современные увлечения не заставили его полностью отказаться от прежних предпочтений, и он гордился не только своим высоким талантом автомобилиста, но и славой первоклассного наездника и возницы. Когда в дни коррид или по какому-то другому торжественному случаю на ипподроме проходили большие скачки, он не раз получал первый приз на соревнованиях колесниц, управляя шестериком низких лошадей, увешанных кисточками и бубенчиками, которые во время бега, казалось, звонили о славе и богатстве своего хозяина.

Он гордился, что живет добродетельно, не позволяя себе ни легкомысленных проделок, ни любовных приключений, что жизнь его целиком посвящена спорту и хвастовству. Его доходы были ниже затрат. Содержание гаража, конюшни, лошадей с многочисленной обслугой, а также бензин и костюмы поглощали добрую долю его прибылей. Но Лопес де Coca смотрел на все это сквозь пальцы, хотя, конечно, понимал, что так и разориться можно, ведь он был парень рассудительный и экономный, невзирая на позволяющие себе траты. Все это безумия молодости; когда он женится, то сразу ограничит расходы. Целыми ночами он читал, не мог спокойно уснуть, пока не пересмотрит свою «классику» — спортивные журналы, каталоги автомобилей. Ежемесячно он покупал за рубежом новую машину, выбрасывая тысячи и тысячи франков и как человек серьезный постоянно сетуя на рост вексельного курса валюты, на чрезмерные таможенные сборы, на тупость плохих правительств, тормозящих прогресс своих стран. Каждый автомобиль при перевозке через границу значительно возрастал в цене. И после всего этого политики еще смеют кричать о возрождении и прогрессе!..

Он получил образование у отцов-иезуитов в Деустськом университете{48} и имел звание адвоката. Но несмотря на такое воспитание религиозным не был. Считал себя вольнодумцем и любил модерн. Ему не нравились лицемерие и фанатизм. Он навсегда попрощался с добрыми отцами, едва умер его отец, который очень перед ними преклонялся. Однако Лопес де Coca сохранял к ним определенное уважение за то, что они были его учителями, к тому же он считал их всех великими учеными. Но современная жизни — это совсем другое. Он много читал, читал все, что попадалось под руку, даже имел собственную библиотеку — около сотни французских романов. Покупал каждую книгу, поступающую из Парижа, на обложке которой красовалась привлекательная женщина. А внутри их, в качестве иллюстраций к рассказам о греческих, римских или египетских обычаях, было нарисовано множество красивых голых девушек и эфебов без другого наряда, кроме повязок на волосах или шапочек на головах.

Он был горячим сторонником свободы, полной свободы, и разделял всех людей на две касты: лица достойные и те, что таковыми не являются. К первым причислял своих друзей из избранного общества, старых завсегдатаев казино, а также некоторых персон, чьи имена появлялись в газетах и журналах, неопровержимо свидетельствуя об их высоких добродетелях. Все остальные для него были просто сбродом, кишащим повсюду. Улицы городов были забиты ничтожными людишками с претензией на элегантность. На дорогах преобладали гадкие невежи и грубияны, ругающиеся самими неприличными словами и угрожающие тебе смертью, едва какой-нибудь мальчишка бросится под колеса автомобиля с явным намерением, чтобы приличный человек его переехал и попал из-за него в беду. А то какая-нибудь женщина в белой блузке не хочет сойти с дороги, делая вид, что глухая и не слышит автомобильных гудков — а, получив за это хороший пинок, тоже клянет тебя на чем свет стоит... Человек, зарабатывающий всего две песеты, видите ли, считает себя ценнее машины, которая стоит много тысяч франков! Какой же наш народ темный и неотесанный! А всякие идиоты еще и болтают о равенстве и революции!..

Котонер, которому стоило невероятных усилий поддерживать свой костюмчик в пригодном для визитов и званых обедов состоянии, был потрясен многообразием костюмов Лопеса де Соса.

— Сколько у вас галстуков, Рафаэль?

Около семисот; он как раз недавно посчитал. И посрамлен, что до сих пор нет вожделенной тысячи, сказал, что собирается пополнить свой гардероб в Лондоне, куда скоро поедет на соревнования лучших британских автогонщиков, которые будут разыгрывать известный кубок. Сапоги себе Лопес де Coca заказывал в Париже, но шведскому мастеру, тому самому, который обслуживает английского короля Эдуарда{49}; брюк у него были десятки, и он никогда не надевал одни и те же больше восьми-десяти раз; белье носил один день, после чего дарил его своему камердинеру. Все шляпы шили ему в Лондоне. Ежегодно он заказывал себе восемь сюртуков — некоторые выходили из моды прежде, чем он их надевал. Они были у него все разного цвета, в зависимости от того, при каких обстоятельствах и в какое время дня он их носил. Один был особенно торжественный — темный, с длинными фалдами, серьезный и строгий. Он заказал его по иностранным иллюстрациям, изображавшим дуэли, как униформу для торжественных случаев, то есть надевал его только тогда, когда кто-то из друзей по клубу обращался к нему как к человеку чрезвычайно авторитетному в вопросах чести с просьбой быть его секундантом.

Портной Лопеса де Соса был в восторге от таланта своего заказчика, его умения с первого взгляда выбрать подходящую ткань и среди множества моделей сразу указать нужную. В общем, юноша тратил на одежду около пяти тысяч дуро в год и вполне серьезно говорил двум художникам:

— Может ли тратить меньше человек, который хочет иметь приличный вид?..

Лопес де Соса стал бывать в доме Реновалеса после того, как художник написал его портрет. Несмотря на свои автомобили и элегантные костюмы, на то, что он пытался вращаться только среди благородной титулованной публики, он так и не сумел закрепиться в обществе, называющем себя высшим светом. Знал, что за глаза его называют «красавчиком в маринаде», намекая на ремесло отца, и сеньориты, считающие его своим другом, и в мыслях не допускают, чтобы выйти замуж за «консервированного мальчика» (еще одно его прозвище).

Своей дружбой с Реновалесом Лопес де Coca очень гордился. Он добился, чтобы знаменитый художник нарисовал его, заплатил, не торгуясь, потому что хотел увидеть свой портрет на выставке. Это был способ, ничем не хуже других, чтобы завоевать популярность, способ протолкнуть свою никчемную личность между больших или меньших знаменитостей, которых рисовал художник. После этого Лопес де Coca подружился с маэстро и стал повсюду говорить «мой друг Реновалес» таким тоном, словно они друг без друга жить не могут. Эта дружба изрядно поднимала его в глазах знакомых. К тому же он увлекался художником совершенно искренне — так однажды вечером, когда юноша долго и нудно говорил про свою ловкость в фехтовании, Реновалес отложил кисти, снял со стены две старые шпаги и показал ему, что и он кое-что умеет. Вот вам и дон Мариано! Как владел он несколькими приемчиками, которым научился когда-то в Риме!..

Часто бывая в доме художника, Лопес де Coca наконец почувствовал интерес к Милито, увидев в ней девушку, на которой можно было бы жениться. При отсутствии громких титулов, быть зятем Реновалеса — это уже не шутка. Поговаривали, что художник очень богат; говорили и о его огромных гонорарах, а он будет работать еще много лет, увеличивая свое богатство, которое когда-то перейдет к дочери.

Лопес де Соса начал ухаживать за Милито, прибегая к своим наиболее действенным средствам: ежедневно появлялся в новом костюме и каждый раз подъезжал к воротам или в роскошном экипаже, запряженном резвыми лошадьми, или в одном из своих автомобилей. Элегантный юноша сумел снискать расположение матери, а это было уже что-то! Такой человек годится для ее дочери. Только бы не отдать ее за художника! И бедный Сольдевилья зря цеплял на шею яркие галстуки, зря красовался в жилетах скандального покроя; соперник его затмевал. А еще хуже то, что жена маэстро, ранее относившаяся к нему почти с материнской нежностью и говорящая ему «ты», так как знала его с детства, теперь была с ним холодна и сдержанна, давая таким образом понять, чтобы он не питал надежд на Милито.

А девушка, всегда веселая и насмешливая, была одинакова с обоими поклонниками. Казалось, она не отдает предпочтения ни одному. Она доводила до отчаяния молодого художника, товарища своего детства, то насмехаясь над ним, то одаривая его искренней любовью и доверием, как во времена, когда они вместе играли, и одновременно восхваляла изящество Лопеса де Соса, смеялась в его обществе, и Сольдевилья даже подозревал, что они переписываются между собой, словно уже помолвлены.

Реновалес радовался, видя, как дочь морочит голову обоим молодым людям, вьющимся возле нее, впадая то в отчаяние, то в надежду. Не девчонка — огонь! Пацан в юбке, больше похожа на мужчину, чем любой из ее кавалеров.

— Я знаю ее, Пепе, — говорил он Котонеру. — Ей надо дать волю — все равно она поступит по-своему. Как только выберет того или другого, следует немедленно ее выдать замуж. Милито не та, что будет ждать. Если не выдать ее замуж сразу и за кого ей захочется, она может убежать со своим избранником.

Отец оправдывал эту нетерпение Милито. Бедная! Чего только не повидала она дома!.. Всегда больная мать, постоянно пугающая ее слезами, криками и нервными срывами, отец, вечно работающий в мастерской, и единственное общество — неприглядная «мисс». Надо благодарить Лопеса де Coca, что он возит их на прогулки, и Хосефина после сногсшибательной езды возвращается немного успокоенной.

Реновалес предпочел бы иметь зятем своего ученика. Этого парня он любил, как родного сына, в свое время он выдержал немало баталий, добиваясь для него стипендий и призов. Правда, в последнее время Сольдевилья немного разочаровал его, будто предал в чем-то, ибо с тех пор как завоевал для себя определенное имя, стал щеголять своей независимостью, восхваляя за плечами маэстро все то, что тот откровенно порицал. Но все равно приятно было думать, что Сольдевилья мог бы жениться на его дочери. Зять — художник; внуки — художники; кровь Реновалеса передалась бы целой династии живописцев, которые озарили бы историю ослепительным светом славы.

— Но вряд ли так будет, Пепе! Боюсь, девушка выберет второго. Наконец, она женщина! А женщины ценят только то, что бросается в глаза: элегантность, удаль, юность.

И в словах маэстро прозвучала грусть, как будто он говорил об одном, а думал совсем о другом.

Затем Реновалес заговорил о достоинствах Лопеса де Соса, словно тот уже принадлежал к его семье.

— Хороший мальчик, правда, Пепе?.. Как на мой взгляд, правда, немного странный. Невозможно слушать его дольше десяти минут, не зевая... Замечательный парень... но не нашей закваски.

Почти с пренебрежением Реновалес заговорил о современной молодежи — сильных молодых людях, наделенных мощным здоровьем и нетронутым каким-либо обучением мозгом, видимо, по причине отсутствия извилин; в настоящее время они врываются в жизнь с большим шумом, их повсюду полно. Что за люди! Увлекаются гимнастикой, фехтованием, гоняют огромный мяч, носятся на лошадях, устраивают бешеные автомобильные гонки; от короля к потомку ничтожного мещанского рода — все стремглав бросаются в этот водоворот детских развлечений, словно призвание человека лишь в том и заключается, чтобы накачивать себе мышцы, обливаться потом или пристально следить за той или иной игрой. Их мозг делается вялым, а деятельность сосредотачивается в конечностях тела. Эти новые люди сильные, но ум у них нисколько не развит, окутанный туманом детской наивности. Такое впечатление, что всю жизнь они будут четырнадцатилетними; им не нужно идти дальше, им достаточно той радости, которую дает движение и игра мышц. Многие из этих мальчишек остаются девственниками или почти девственниками до того возраста, в котором в давние времена человек уже пресыщался любовью и охладевал к плотским радостям. Все их внимание направлено на то, чтобы бежать неизвестно куда и неизвестно зачем, им некогда остановиться и подумать о женщине. Любовь отступила перед мощным натиском спорта. Юноши живут отдельно, сугубо в мужском обществе, атлетические развлечения предоставляют им достаточно удовольствий, и они ничуть не интересуются другими радостями жизни. Это большие дети с сильными руками; такой не побоится выйти против быка, но испугается, увидев, что к нему подходит женщина. Вся их жизненная сила расходуется на силовые упражнения. Как будто разум полностью перешел в руки, а череп остался пустопорожним. Куда катится современная молодежь?.. Возможно, мы являемся свидетелями того, как образуется новое человечество — более здоровое и сильное, человечество, не знающее ни любви, ни кипения страстей, не знающее другой близости, кроме той, что вызвана слепым инстинктом размножения. А может даже, это преклонение перед силой, этот образ жизни, при котором мужчины постоянно находятся в обществе мужчин, раздеваясь то для тех, то для других атлетических развлечений, любуясь очертаниями мышц и другими украшениями здорового мужского тела, разовьется в отвратительное извращение? И все то, что мы сейчас видим, будет способствовать возрождению античных обычаев, когда атлеты презирали женщину и одновременно унижали себя, подражая ее пассивности.

— Мы были совсем другой породы, правда, Пепе? — говорил Реновалес, лукаво подмигивая. — Мы меньше лелеяли свое тело, но давали ему возможность наслаждаться. Хотя мы были и не такими целомудренными, зато хотели чего-то более высокого, чем автомобиль или спортивный кубок: у нас были свои идеалы.

Затем художник снова заводил речь о парне, который хотел стать их родственником, смеялся над его умственными способностями.

— Если Милито выберет его, я перечить не стану. Чтобы они только нашли общий язык между собой. Он добрый малый; видимо, пойдет под венец невинным. Но боюсь, что когда пройдет ощущение новизны, он вновь вернется к своим увлечениям, и бедная Милито станет ревновать мужа ко всей той машинерии, что поглощает добрую долю его состояния.

Часто случалось, вечерами Реновалес еще засветло отпускал натурщиков, если работал с ними, откладывал кисти и выходил из мастерской. Возвращался в пальто и шляпе.

— Пойдем прогуляемся, Пепе.

Котонер хорошо знал, где закончится эта прогулка.

Они шли вдоль ограды Ретиро, неторопливо спускались по улице Алькала. Там всегда прогуливались группы людей — некоторые из них, пройдя мимо маэстро, оборачивался и показывал на него пальцем: «Тот, который повыше ростом — художник Реновалес». Через несколько минут Мариано начинал проявлять признаки нервного нетерпения; он замолкал и ускорял шаг; Котонер мрачно брел за ним, что-то мурлыча себе под нос. Когда доходили до моста Кибелы, старый художник уже знал, что цель их прогулки близка.

— До завтра, Пепе. Мне сюда. Я должен зайти к графине.

В один из таких вечеров он не ограничился этим лаконичным прощанием. Отойдя на несколько шагов, вдруг обернулся и, немного заикаясь, сказал:

— Послушай... Если Хосефина спросит, куда я хожу, ты ничего ей не говори... Я знаю, ты умеешь держать язык за зубами. С моей женой надо быть настороже, мне хотелось бы избежать лишних недоразумений с нею. Эти две бывшие подруги не очень между собой ладят... Женщины есть женщины!

II

В начале весны, когда мадридцы уже поверили, что наступила теплая погода и самые нетерпеливые из них начали искать летние шляпы и шляпки, внезапно вернулась зима. Она подкралась весьма коварным образом, затянула небо тучами, покрыла снежным саваном высохшую и потрескавшуюся от яркого солнца землю, сады, в которых уже из почек появлялись листочки и распускались первые цветы.

В салоне де Альберка вновь запылал камин, перед которым грелась толпа сеньоров, составляющих общество «прекрасной графини» в те дни, когда она «оставалась дома», то есть не председательствовала ни на каких собраниях и не наносила визитов.

Однажды, придя вечером в салон графини, Реновалес восторженно начал рассказывать, как замечательно выглядит Монклоа под снежным покрывалом. Он как раз пришел оттуда — ох и великолепное же зрелище! Лес, который уже начал бурлить первыми весенними соками, теперь стоит погруженный в глубокую зимнюю тишину, неожиданно укрывшись белым саваном. Как жаль, что в этом лесу бродит столько чудаков, охваченных фотографической манией: снуют со своими аппаратами по всем закоулкам и затаптывают чистый снег!

Графиня проявила горячую детскую заинтересованность. Она хочет увидеть это зрелище: завтра непременно там побывает. Напрасно друзья пытались отговорить ее, уверяя, что погода вот-вот изменится. Завтра выглянет солнце, и снег растает; эти неожиданные метели целиком зависят от непостоянства капризного мадридского климата.

— Ну и пусть, — упрямо сказала Конча. — Все равно я решила побывать в Монклоа. Сколько лет я туда уже не наведывалась. Вот жизнь — некогда в гору глянуть!..

Итак, завтра утром она поедет в Монклоа посмотреть, как тает снег... Нет, утром, наверное, не сможет. Встает она поздно, и надо же принять всех этих дам-активисток, приходящих к ней за советом по вопросам женского движения. Итак, после полудня: она отправится туда сразу после второго завтрака. Жаль, что маэстро Реновалес в это время работает и не сможет сопровождать ее! Он так прекрасно умел видеть природу своими глазами художника и столько раз рассказывал ей, столь красиво заходящее солнце, если смотреть на него, стоя у дворца Монклоа; мол, это почти то же, что любоваться предвечерним Римом с вершины Монте Пинчио!.. Художник ответил галантной улыбкой. Он найдет возможность выбраться завтра в Монклоа; там они и встретятся.

Графиня была явно обеспокоена этим обещанием и встревоженно посмотрела на доктора Монтеверди, пытаясь убедиться, что ее порицают за легкомыслие и непостоянство. Но прекрасной даме пришлось испытать разочарование: он остался равнодушным.

Счастливчик доктор! Как ненавидел его маэстро Реновалес! Это был очень красивый молодой человек, хрупкий, как фарфоровая статуэтка; все в нем было очень уж хорошим, и поэтому его лицо казалось каким-то ненастоящим, будто нарисованным. Черные, как воронье крыло, блестяще волосы с синим отливом были расчесаны на пробор над бледным лбом. Глаза, нежные и бархатистые, немного суженные, с гладкими белками цвета слоновой кости, чуть розовели в уголках — настоящие глаза одалиски; губы — две ало-красные полоски под кустиками торчащих усов; лицо матовое, как лепестки камелии, а зубы, мерцающие и блестящие, как нитки перламутра. Конча смотрела на доктора Монтеверди с благоговейным восторгом; разговаривая, не отводила от него глаз, будто во всем советовалась с ним взглядом, сетовала в душе, что он недостаточно деспотичный, ибо желала быть его рабыней, стремилась, чтобы он всегда ее одергивал, журил за каждую прихоть, за непостоянство и легкомыслие.

Реновалес презирал этого молодого человека, высказывал сомнения в его мужской силе, отпускал в его адрес самые колкие словечки из своего грубого лексикона.

Монтеверди был доктор наук и ждал, когда в Мадриде освободится какая-то кафедра, чтобы принять участие в конкурсе на замещение вакансии. Графиня де Альберка оказывала ему свою высокую протекцию, восторженно рассказывая о Монтеверди всем важным сеньорам, которые имели влияние в университетском мире. Горячо восхваляла она доктора и перед Реновалесом. Это, мол, великий ученый, и она ужасно рада, что его ученость не мешает ему одеваться с утонченной элегантностью и быть красивым, как ангел.

— Я не видела красивее зубов, чем у доктора Монтеверди, — говорила графиня при всем обществе, рассматривая красавца в лорнет.

Порой она до того углублялась в свои мысли, что могла перебить разговор самым неуместным замечанием:

— А заметили ли вы, какие у доктора руки? Более тонкие, чем мои! Совсем как женские.

Художник возмущался такими выходками Кончи, часто случавшимися в присутствии ее мужа.

Его поражала невозмутимость этого увешанного лентами и орденами сеньора. Неужели он совсем слепой? А граф с отеческой теплотой в голосе говорил одно и то же:

— Ох и Конча! Что на уме, то и на языке. Не обращайте на нее внимания, друг Монтеверди. Моя жена порой бывает озорной, как маленькая девочка.

Доктор лишь улыбался — ему явно льстила атмосфера поклонения, которой окружала его графиня.

Он написал книгу об эволюции живых — очаровательная дама была в восторге от этого гениального произведения. Художник с удивлением и завистью наблюдал, как меняются ее вкусы. Она совсем забыла и о музыке, и о поэзии, и о пластических искусствах, некогда столь влияющих на ее птичий ум, интересующийся всем, что блестит или звенит. Теперь она смотрела на любое искусство как на приятную, но ненужную игрушку, которая могла развлекать человечество только в пору его детства. Времена меняются, и надо быть серьезнее. Наука, наука и еще раз наука — поэтому она и стала покровительницей, хорошей подругой и советчицей ученого. И Реновалес не раз видел на столах и креслах различные научные трактаты со многими неразрезанными страницами; лихорадочно их полистав и ничего не поняв, графиня быстро впадала в скуку и теряла к ним интерес.

Завсегдатаи ее салона, в основном пожилые уже сеньоры, привлекаемые сюда красотой графини и безнадежно в нее влюбленные, только улыбались, слушая, как важно распространяется она о науке. Те, кто имел имя в политике, простодушно восхищались и удивлялись. Сколько всего знает эта женщина! Знает много такого, о чем они даже не слышали. Другие ее поклонники — известные врачи, профессора университета, ученые, давно забросившие науку — также относились к разглагольствованиям графини с определенной снисходительностью. Для женщины, в конце концов, не так уж и плохо. А она, то и дело поднимая к глазам лорнет, чтобы полюбоваться красотой своего доктора, с педантичной медлительностью говорила о протоплазме, о размножении клеток, о каннибализме фагоцитов, о человекообразных и собакообразных обезьянах, о дископлацентарных млекопитающих и питекантропах, с милейшей самоуверенностью кричала о тайне жизни, произнося причудливые научные словечки не менее уверенно, чем имена лиц из светского общества, с которыми вчера обедала.

Красивый Монтеверди, по ее мнению, был первым среди прославленных ученых. Книги светил, которыми так восхищался доктор, навевали на нее смертельную скуку, и тщетно пыталась она проникнуть в тайну их строк. Зато много раз перечитала книгу Монтеверди, чудесное произведение, которое она советовала приобрести всем своим подругам, хотя они никогда не читали чего-то серьезнее романов, печатающихся в журналах мод.

— Это великий ученый, — заявила графиня однажды вечером, когда они разговаривали с Реновалесом наедине. — Он только начинает, но я его подтолкну, и он станет гением. Какой блестящий ум! Жаль, что вы не прочитали его книги!.. О Дарвине слышали? Неужели нет? Так вот Монтеверди гениальнее Дарвина, намного гениальнее!

— Охотно верю, — сказал художник. — Этот Монтеверди хорошенький, как младенец, а Дарвин, пожалуй, был уродливым стариком.

Графиня засомневалась — рассердиться или засмеяться — и в конце концов только погрозила Реновалесу лорнетом.

— Лучше молчите, злой человек... Вы просто невыносимы, маэстро! Вам следует понять, что такое нежная дружба, чистые отношения и братская любовь, основанная на совместном увлечении наукой.

С какой горечью смеялся маэстро над этими чистыми отношениями и нежностью! Он все видел, и Конча не слишком остерегалась и не скрывала своих чувств. Монтеверди был ее любовником, как раньше какой-то музыкант, — и в те времена графиня только и говорила что о Вагнере и Бетховене, причем так, будто они ежедневно приходили в ее дом, — а еще раньше юный и красивый герцог, который устраивал для своих гостей корриды, убивая невинных молодых бычков и приветствуя влюбленным взглядом графиню де Альберка, сидевшую в ложе в белой мантилье и с гвоздиками на груди. Ее любовные отношения с доктором ни для кого не были тайной. Поэтому солидные сеньоры, которые составляли свиту графини, каждый вечер упорно перемывали ему косточки, говорили, что он невежда, а его книга — это костюм Арлекино, набор лоскутов из чужих произведений, грубо сшитых дерзостью невежды. Всех их мучила сильная зависть. Страдая от молчаливой старческой любви, завсегдатаи салона графини де Альберка дрожали, видя триумф этого мальчишки, похитившего у них божество, которому они поклонялись, веселя свою одинокую старость.

Реновалес гневно укорял себя. Но тщетно старался преодолеть привычку, которая каждый вечер приводила его в дом графини.

«Больше я туда не пойду, — яростно повторял он про себя, вновь возвращаясь в свою мастерскую. — Неплохую роль выбрал ты себе, Мариано! Подпеваешь любовному дуэту в хоре всех этих старых болванов... Ох и штучка же эта графиня!»

Но назавтра опять шел к ней. Вспоминал, как высокомерно и надменно держится Монтеверди, с каким пренебрежительным выражением принимает проявления восторга от своей любовницы, и в сердце его оживала надежда. Вскоре Конче надоест эта кукла с усиками, и она обратит свой взор на него, на настоящего мужчину.

Художник чувствовал, как изменился его характер. Теперь он был совсем другим и прилагал немало усилий, чтобы дома не заметили этой его перемены. Понимал, что влюбился, и в душе радовался, как всегда радуется в таких случаях человек зрелого возраста, усматривая в этом возвращение молодости, начало второй жизни. Его влекло к Конче, потому что он страстно стремился нарушить скучное однообразие своего существования, стать таким, как другие, отведать терпкого напитка неверности, вырваться на мгновение за строгие высокие ограды, замыкающие пустыню его брака, все больше зарастающую сорняками и бурьяном. Сопротивление, оказываемое графиней, раздражало его, распаляло в нем желание. Он толком не мог понять, что именно чувствует: может, простое физическое влечение, а может, ущемленное самолюбие, горькое разочарование от того, что им пренебрегли, когда он спустился с вершин добродетели, где так долго восседал, с дикой гордостью веря, что лучи его славы озаряют весь мир и стоит только протянуть руку, как все земные наслаждения станут ему доступны.

Он чувствовал горькое унижение от своей неудачи; просто кипел от глухого гнева, когда сравнивал себя, уже немолодого седовласого мужа, с тем красивым мальчиком от науки, который, казалось, свел графиню с ума. Ох, женщины, женщины! Еще хвастаются своими интеллектуальными увлечениями, манерничают в восторге перед знаменитостями!.. Все ложь! Если они и любят талант, то только в надлежащей оправе, в молодом и красивом теле...

Однако Реновалес был упрям и твердо решил преодолеть сопротивление графини. Он без раскаяния вспоминал о сцене, которая состоялась между ним и женой ночью в спальне, когда жена пренебрежительно заявила, что с графиней у него ничего не получится. Презрительное предсказание Хосефины только добавляло ему сил и поощряло не сворачивать с выбранного пути.

Конча манила его и отталкивала одновременно. Несомненно, влюбленность маэстро льстила ее тщеславию. Она смеялась над его страстными признаниями, превращая их в шутку, отвечала всегда в одном тоне: «Будьте же серьезны, маэстро! Это вам никак не подходит. Вы великий человек, вы — гений. А роль влюбленного студента оставьте для мальчиков». Но когда он, разъяренный этими изощренными насмешками, клялся себе, что больше никогда сюда не вернется, она, казалось, угадывала его мысли и становилась ласковой, проявляла к нему живой интерес, и снова пробуждала надежду на близкий триумф.

Когда он обиженно замолкал, графиня сама заводила разговор о любви, о вечной страсти, которая соединяет высокоинтеллектуальные натуры, о страсти, основанной на гармонии мыслей; и продолжала эту опасную болтовню, пока маэстро не ободрялся и вновь не переходил в наступление, предлагая свою любовь и получая в ответ ту же доброжелательную и одновременно ироническую улыбку — словно графиня видела в нем большого неразумного ребенка.

Так и жил маэстро между надеждой и отчаянием, то воодушевляясь, то падая духом, но никак не мог освободиться от этой женщины, завораживающей его. С изобретательностью школяра он искал встреч с глазу на глаз, придумывал поводы, чтобы появиться у графини в необычное время, когда рядом не было завсегдатаев ее свиты. И бледнел от гнева, если заставал там красивого доктора, ощущая вокруг себя ту пустоту, которая окутывает незваного гостя в момент его нежданного появления.

Неопределенная надежда встретиться с графиней в Монклоа, провести с нею целых полдня, не имея перед глазами той группы невыносимых сеньоров, что крутились вокруг нее со своей слюнявой влюбленностью, не давала ему уснуть всю ночь и все следующее утро, словно действительно его ждало любовное свидание. Придет ли она? Не было ли ее обещание мгновенной прихотью, о которую она тут же забыла?.. Он послал записку бывшему министру, с которого писал портрет, чтобы тот не приходил сегодня на сеанс. Сразу после второго завтрака он взял извозчика и велел ему гнать во весь опор, чтобы летел, а не ехал...

Он словно боялся опоздать, хотя знал, что графиню придется ждать не один час, если она вообще появится; но художника обуяло безумное и бессмысленное нетерпение. Странно, почему он вдруг поверил, что чем раньше он будет в назначенном месте, тем скорее приедет туда графиня.

Художник сошел на площади в Монклоа, перед небольшим дворцом. Извозчик уехал в Мадрид по широкой аллее, которая сбегала на холм и терялась за аркой безлистых ветвей.

Реновалес в одиночку прогуливался по площади. На клочке синего неба, куда то и дело накатывали волны облаков, ярко сияло солнце. Там, куда не доставали его лучи, стоял холод. С веток падали капли, по стволам стекали темные прозрачные струйки, а внизу, под деревьями, журчали ручейки — стояла оттепель, и все вокруг сочилось водой. Казалось, под ласковыми лучами солнца, срывающего с деревьев последние клочья белого покрывала, лес плачет и тает от приятной ласки.

В величественной тишине, посреди которой оказался Реновалес, молча бурлили мощные силы предоставленной самой себя Природы. Под порывами ветра сосны, казалось, звучали, как струны гигантской арфы. Площадь была перекрыта ледяной тенью деревьев. Вверху, над фронтоном маленького дворца, летало несколько голубей — они кружили спиралью вокруг старой мачты для флага и почерневших от непогоды классических бюстов, стремясь подняться над верхушками сосен и погреться в лучах солнца. Притомившись, птицы хлопали крыльями и садились на ржавые перила железных балконов, украшая старое здание дрожащим белым узором, гирляндой из перьев, издающих тихие шорохи. Посреди площади пускал вверх струи воды мраморный лебедь с круто изогнутой к небу шеей — от журчащего фонтана по затененным местам веяло ледяным холодом.

Реновалес прогуливался туда-сюда. Там, куда не проникали солнечные лучи, под его ногами хрустела ледяная корка. Он оперся на чугунную балюстраду, что полукругом охватывала площадь. Сквозь плетение черных крон, на которых уже появились первые почки, художник увидел горную гряду, окаймляющую горизонт. Это были Гвадаррамские горы, снежные призраки, сливающиеся с сугробами облаков. Чуть ближе четко выделялись горы Пардо с темными, покрытыми сосняками вершинами, а слева простирались гребни Каса де Кампо, на склонах которых уже зеленела, отливая желтоватым блеском, первая весенняя травка.

Под ногами художника расстилались поля Монклоа, сады, разбитые на старинный лад, деревца питомника, который тянулся вдоль берега реки. По дорогам, змеящимся внизу, катили роскошные кареты — отражающееся на их лакированных стенках солнце казалось огненным клубком. Луга, кроны деревьев — все было омыто и блестело от талого снега. Извечная зеленая нота играла множеством вариаций — от черного цвета до желтого — и улыбалась, почувствовав ласкающие касания солнца после холодной снежной купели. Вдали, рассыпая по предвечерней тишине звонкие раскаты эха, то и дело гремели выстрелы из ружей. Охотились в Каса де Кампо. Между колоннадами стволов и на зеленых коврах лугов мерцала позолоченная солнцем вода; светлые пятна прудов, каналы, кое-где проглядывающие сквозь разрывы зеленой скатерти, появившиеся после оттепели лужицы — казалось, это лежат в траве длинные блестящие шпаги.

Реновалес вряд ли смотрел на пейзаж; сегодня он ничего вокруг себя не замечал. Голова его была занята совсем другим. Увидел приближающуюся по аллее изящную карету и отступил от балюстрады, чтобы выйти навстречу. Это она! Но карета проехала мимо и величественно и неторопливо покатила дальше. В ее окне он успел разглядеть закутанную в меха старую сеньору с запавшими глазами и провалившимся ртом — голова ее почти тряслась от старости в такт покачиваниям кареты. Экипаж проехал к небольшой церкви, стоящей около дворца, и художник снова остался один.

Ох, наверное, она не приедет! Сердце начало подсказывать, что ожидание его напрасно.

Вдруг на площади появились какие-то бегающие девочки в развалившихся туфельках; гладкие волосики падали им на шеи и блестели маслянистым блеском. Реновалес не заметил, откуда они взялись. Наверное, это были дети сторожа дворца.

Аллеей шел смотритель парка с ружьем за плечами и охотничьим рогом на поясе. Потом появился человек, весь в черном, похожий на лакея; с двух сторон от него шли два огромных пса, датские доги, серые с синим отливом; они шагали с достоинством, сдержанные и серьезные, гордые своим грозным видом. Кареты нигде не было видно. О господи!..

Маэстро сел на каменную скамью и наконец достал небольшой альбом, который всегда носил с собой. Он принялся рисовать девочек, носившихся вокруг фонтана. Это был способ скоротать время, чтобы ожидание не казалось таким долгим. Одну за другой нарисовал он всех девочек; потом начал наблюдать, как они собираются группками, но вскоре дети скрылись за дворцом и побежали вниз к Глубокому каналу. Реновалес, за неимением развлечения, поднялся со скамейки и несколько раз прошелся туда-сюда, притопывая ногами. Они у него очень замерзли; холод и бесполезное ожидание совсем испортили ему настроение. Походив, он сел на другую скамью, неподалеку от лакея в черном. Собаки неподвижно сидели у его ног. Величественно отдыхали, словно какие-то важные лица; их серые глаза, щурящиеся и поглядывающие на сеньора, пристально на них смотревшего и водившего карандашом в раскрытой тетради, положенной на колено, блестели и светились умом. Художник нарисовал собак в нескольких разных позах и так увлекся этой работой, что в конечном итоге забыл, зачем, собственно, сюда пришел. Ох и красивые же зверюги! Реновалес любил животных, в которых красота сочеталась с силой. Если бы жил сам и мог делать все, что заблагорассудится, то превратил бы свой дом в зверинец.

Наконец человек с собаками ушел, и художник снова остался один. Неспешной походкой прошли несколько парочек — они поворачивали за дворец и исчезали в садах на склоне горы. Потом — группа семинаристов в развевающихся рясах, оставлявших за собой тот специфический запах здоровой, целомудренной и грязной плоти, который чувствуется по казармам и монастырям... А графини нет и нет!..

Художник снова облокотился на балюстраду. Решил подождать еще полчаса, не больше. День клонился к вечеру; солнце еще стояло высоко, но пейзаж неоднократно словно окутывался тенью. Облака, скопившиеся в загонах на горизонте, наконец вырвались на свободу и теперь, похожие на каких-то сказочных зверей, мчались небесными лугами, толкаясь и обгоняя друг друга в безумной гонке, словно хотели проглотить огненный шар, медленно скользящий вниз по чистому участку синего неба.

Неожиданно Реновалес почувствовал укол в спину, в том месте, где сердце. Никто его коснуться не мог; так его предупреждали нервы, которые как-то по-особенному напряглись и почти дрожали от безумного нетерпения. Он чувствовал, что она уже близко, вот-вот появится. И действительно, обернувшись, увидел ее. Она шла по аллее, вся в черном, в подбитом мехом кожаном жакете. Руки спрятаны в небольшой муфте, лицо прикрыто вуалью. Ее высокая и стройная фигура четко выделялась на желтоватой земле, будто скользила от ствола к стволу. Карета возвращалась назад, видимо, чтобы ждать ее наверху, у агрономического училища.

Они встретились посреди площади. Графиня протянула ему ладошку в перчатке, согретую в муфте, и оба направились к балюстраде.

— Я сейчас такая злая... Меня даже трясет от злости. Не думала, что появлюсь здесь; совсем о вас забыла, маэстро, честное слово. Вспомнила только когда вышла из дома главы кабинета министров и, зная, что встречу вас здесь, приехала, чтобы вы развеяли мое плохое настроение.

Сквозь вуаль Реновалес увидел ее сердито блестевшие глаза и залегшие злые складки в уголках красивых губ.

Графиня быстро заговорила, стремясь вылить кипевший в ней гнев; она ничего вокруг себя не замечала — словно находилась в своем салоне, где ей все знакомо.

Только что нанесла визит главе кабинета министров, чтобы переговорить с ним о «своем деле»: бедный Пако — ее муж — мечтает о Золотом Руне, и его счастье будет зависеть от осуществления этого желания. Только этого ему не хватает, чтобы завершить пирамиду крестов, почетных знаков и орденских лент, которую он нагромоздил вокруг своей персоны, от живота до шеи, покрыв этой славной мантией все туловище и не оставив свободным ни одного квадратного миллиметра. Получить Золотое Руно — и можно умирать!.. Почему бы не сделать такое удовольствие Пако, хорошему человеку, неспособному даже мухи обидеть? Что им стоит наградить его этой игрушкой, чтобы он стал счастливым?..

— Больше нет на свете друзей, — горько пожаловалась графиня. — Этот первый министр — тупой дурак, забывший о давней дружбе, как только увидел себя во главе правительства. А как он когда-то вздыхал возле меня, как тенор в сарсуэле{50}, как ухаживал за мной (поверьте, я не выдумываю) и хотел покончить с собой, видя, что я его не выношу, считаю обыкновенным хлыстом и идиотом!.. Сегодня та же история: то и дело пожимает мне руку и закатывает глаза, «ах, дорогая Конча», «ах, волшебная Конча» и другие льстивые слова — так же он щебечет и в парламенте, этот старый кенар. Короче говоря, с Руном ничего не получится: ему, дескать, очень жаль, но правительство не дает согласия.

И графиня, словно впервые заметив, где находится, направила свой разгневанный взгляд на темные холмы Каса де Кампо; там продолжали греметь выстрелы.

— И после этого они еще смеют ставить человеку в вину мятежные мысли. Я анархистка — вы меня слышите, Мариано? Чем дальше, тем больше чувствую себя революционеркой. Не смейтесь, я не шучу. Бедный Пако, это агнец божий, дрожит от страха, когда я выражаю перед ним свои взгляды. «Женщина, подумай, кто мы с тобой такие. Нам нужно быть в согласии с правительством». Но я бунтую, потому что слишком хорошо знаю эту компанию: ватагу циников. Почему бы не дать моему Пако Золотого Руна, если бедняге так хочется его иметь? Поверите, маэстро, меня злит эта страна, такая трусливая и покорная. Надо, чтобы здесь наступил девяносто третий год, как во Франции{51}. Если бы я была свободна, а не обременена всякими глупостями: высоким происхождением, положением в свете, — то сегодня непременно совершила бы что-то отчаянное. Бомбу бросила... Нет, бомбу не бросала бы; лучше бы взяла револьвер и...

— Бах-бах-бах! — крикнул художник, весело засмеявшись.

Конча отступила от него на шаг.

— Не шутите, маэстро, — сказала она сердито. — Вы хотите, чтобы я ушла?.. Или дала вам пощечину?.. Мои слова куда более серьезны, чем кажется. Сегодня мне не до шуток!

Но характер у графини был переменчив, и после этих сердитых слов она вдруг улыбнулась, словно вспомнила что-то очень приятное.

— Однако неудачи сегодня не во всем преследовали меня, — сказала она после долгого молчания. — Я ушла оттуда не с пустыми руками. Первый министр не хочет иметь в моем лице врага и, поскольку с Руном ничего не получится, предложил компенсацию. Одно депутатское место на первых же частичных выборах.

Реновалес широко раскрыл глаза от удивления.

— Зачем оно вам, это депутатское место? Кого вы собираетесь на него посадить?

— Кого! — передразнила Конча с наигранным удивлением. — Кого!.. Кого я могу посадить на него, глупый вы человек?.. Не вас же, ничего в этом не понимающего, а умеющего только махать кистью... Это место для доктора Монтеверди, и он там совершит великие дела.

В тишине над площадью раздался громкий хохот художника.

— Дарвин — депутат большинства! Дарвин будет говорить «да» или «нет»!..

И еще долго смеялся, напустив на себя выражение комического ужаса.

— Смейтесь, смейтесь, злой человек, открывайте шире рот, трясите своей апостольской бородой... Какой же вы шутник! Ну что в этом такого удивительного?.. Но довольно, больше не смейтесь. Или вы хотите, чтобы я сейчас ушла? А я уйду, если не замолчите!..

Некоторое время оба молчали. Графиня сразу же забыла о своих хлопотах, в ее птичьем мозгу никакие впечатления не задерживалось надолго. Она осмотрелась вокруг себя презрительным взглядом, желая досадить художнику. Так вот чем он так восхищался? Только и всего?

Прогуливаясь, они неспешно направились к старым садам, раскинувшимся на террасах косогора, за дворцом. Спускались по пологой тропинке, которая вилась меж черными скалами, минуя покрытые мхом обрывы.

Стояла глубокая-глубокая тишина. Только слышался плеск воды из растаявшего снега, стекающей по стволам деревьев и образующей внизу ручейки, что петляли по косогору, оставаясь почти невидимыми под травой. В некоторых затененных местах сохранились сугробы, похожие на клубки белой шерсти, которых еще не коснулась оттепель. Пронзительно щебетали птицы, будто где-то царапали алмазным резцом по стеклу. Сбоку от лестницы виднелись постаменты из крошащегося почерневшего камня, напоминающие о статуях и цветочных вазах, которые когда-то на них стояли. Небольшие сады, ограниченные геометрически правильными линиями, расстилали над каждой террасой темные греческие орнаменты своих ветвей. На открытых местах журчала вода, стекающая в пруды, огороженные ржавыми балюстрадами, или падающая в тройные чаши высоких фонтанов, что оживляли пустоту своим непрерывным плеском. Журчащая, ледяная вода была и в воздухе, и на земле, она еще больше охлаждала этот и без того холодный пейзаж, над которым висело неяркое солнце, похожее на красный мазок, не содержащий в себе ни крошки тепла.

Они шли под зелеными арками меж огромных и словно неживых деревьев, опутанных до самых верхушек покрученными побегами плюща, шли, касаясь столетних стволов с позеленевшей и пожелтевшей от влаги корой. С одной стороны тропы круто поднимался вверх склон холма, с вершины которого доносился звон невидимого бубенчика и где время от времени на синем фоне неба появлялся силуэт коровы. С другой стороны тянулся старый парапет из колонок, окрашенных в белый цвет, а за парапетом, далеко внизу, виднелись темные цветники, где в унылом одиночестве, посреди пустоши и заброшенности, день и ночь плакали струйками слез старые фонтаны. На косогорах, между деревьями, тянулись ежевичные чащи. Стройные кипарисы, прямые, элегантные сосны с гонкими стволами образовывали колоннаду, своеобразные решетки, сквозь которые сочились солнечные лучи, укрывающие землю чередующимися золотыми полосами и длинными тенями — торжественное сияние апофеоза.

Художник восторженно восхвалял окружающий пейзаж. Это единственный уголок в Мадриде, достойный внимания художника. Здесь когда-то работал великий дон Франсиско. Так и кажется, что за поворотом тропы можно увидеть его: Гойя сидит перед мольбертом и хмурит чело, недовольно поглядывая на красивую герцогиню, свою натурщицу.

Современные костюмы, по мнению Реновалеса, к этому фону не годились. Он считал, что к этому пейзажу требуется строгий наряд; блестящий камзол, напудренный парик, шелковые чулки, и чтобы рядом шла женщина в узком платье с высокой, под самую грудь, талией.

Слушая художника, графиня улыбалась. Рассматривалась вокруг с большим интересом: нет, прогулка не столь уж и плоха. Ей кажется, она видит все это впервые. Очень хорошо! Но, к сожалению, она не создана жить на природе.

Для нее лучший вид — это кресла какого-нибудь салона, а что касается деревьев, то ей больше нравятся декорации леса в Королевском театре, появляющиеся под аккомпанемент музыки.

— За городом мне становится скучно и грустно, маэстро. Природа сама по себе неинтересна и примитивна.

Они вышли на полянку, где был пруд с низкими пилястрами, оставшимися от прежней балюстрады. Вода, что и так была вровень с берегами, от растаявшего снега еще выше поднялась и теперь переливалась через каменные закрайки, растекалась вокруг тоненькой пленкой и журчала, сбегая вниз по косогору. Графиня остановилась, боясь замочить ноги. Стараясь ступать там, где суше, художник вышел вперед и взял графиню за руку, чтобы провести ее. Она послушно пошла за ним, смеясь и подбирая шлейф платья.

Когда вышли на сухую тропинку, Реновалес не выпустил этой хрупкой ладони, чувствуя сквозь перчатку ее нежное тепло. Конча не отнимала руки, будто не замечала, что художник ее держит, но на ее устах мелькнула чуть заметная улыбка, а в глазах — выражение лукавства. Маэстро казался смущенным. Он колебался, словно не знал, с чего начать.

— Никакой надежды? — спросил он тихим голосом. — Вы по-прежнему нисколько меня не любите?

Графиня засмеялась — громко и весело.

— Ну вот, начинается. Так я и знала. Недаром сомневалась, приходить ли. В карете несколько раз повторяла себе: «Ты делаешь глупость, девушка, что едешь в Монклоа. Ты погибнешь там от скуки. Тебя ждет тысяча первое признание».

Затем сменила тон и притворно строго стала отчитывать его:

— Маэстро, неужели с вами нельзя разговаривать о чем-то другом? Почему мы, женщины, такие несчастные, почему каждый мужчина, с которым хочешь просто поговорить, считает своим долгом признаться тебе в любви?

Реновалес запротестовал. Пусть она говорит так о ком-то другом, но не о нем, потому что он действительно в нее влюблен. Может поклясться, может повторить ей это на коленях, чтобы поверила, — влюблен безумно! Но графиня насмешливо передразнила его, прижав руку к сердцу и безжалостно засмеявшись.

— Да, да... Я эту песенку знаю — лучше не тратьте силы, повторяя ее. Знаю наизусть. «В груди словно вулкан... Не могу без тебя жить... Если не полюбишь, покончу с собой...» Все вы говорите одно и то же. Ни намека на оригинальность... Маэстро, заклинаю вас богом! Не выставляйте себя банальным ухажером. Вы же великий человек, а говорите такие глупости!..

Реновалес даже растерялся — такого решительного и насмешливого отпора он не ожидал. Но Конча, словно ей стало жалко художника, поспешно добавила с нежностью в голосе:

— Какая вам надобность влюбляться в меня? Полагаете, я буду меньше вас почитать, если вы не сделаете того, что считают своим долгом все мужчины из моего окружения?.. Я вас люблю, маэстро, и видеть вас — для меня радость. Мне будет весьма досадно, если мы поссоримся. Я люблю вас как друга, искреннего и ближайшего своего друга. Люблю за то, что вы такой хороший; огромнейший ребенок, бородатый мальчишка, не знающий ровным счетом ничего о жизни, но имеющий большой-большой талант!.. Я хотела встретиться с вами наедине, чтобы иметь время спокойно поговорить и сказать то, что сейчас говорю. Я люблю вас, как никого другого. Ни с кем не чувствую себя так хорошо, как с вами. Будем же друзьями; или братом и сестрой — как хотите... Но не цепляйте вы на себя эту трагическую маску! Развеселитесь хоть немножко, славный маэстро! Засмейтесь своим громким смехом, что всегда так радует мою душу!

Но маэстро оставался мрачным, глядя в землю и яростно теребя густую бороду.

— Все это ложь, Конча, — грубо ответил он. — Правда в том, что вы влюблены, что вы без ума от шута Монтеверди.

Графиня улыбнулась, словно грубая речь художника ей польстила.

— Ну что же, Мариано, это правда. Мы любим друг друга. Мне кажется, я еще так не любила ни одного мужчину. Никому доселе я не говорила этого. Вы первый человек, которому я доверилась, ибо вы мой друг, потому что когда я с вами, то просто не знаю, что со мной происходит, поэтому я и рассказываю вам все о себе. Мы любим друг друга; собственно, это я люблю его, люблю куда горячее, чем он меня. Моя любовь — это одновременно и благодарность. Я не питаю иллюзий, Мариано. Тридцать шесть лет! Только вам решаюсь сказать о своем возрасте. Пока я выгляжу довольно прилично — сумела себя сохранить. Но он намного моложе: еще несколько лет, и я могла бы быть ему матерью.

Она на мгновение замолчала, словно испугалась такой разницей в возрасте между своим любовником и собой; но сразу же добавила с неожиданной самоуверенностью:

— Он тоже любит меня, я знаю. Я для него советчик, я вдохновляю его; он говорит, что находясь со мной, чувствует, как в нем рождаются новые силы для научных поисков; что благодаря мне он станет великим человеком. Но я люблю его сильнее, гораздо сильнее. В чувствах разница между нами, наверное, не меньше, чем в возрасте.

— Но почему, почему вы не полюбите меня? — спросил художник со слезами в голосе. — Я вас обожаю — вот роли и поменяются. Я вас буду окружать пожизненным поклонением, а вы только позволяйте любить вас, позволяйте смотреть на вас как на богиню, всегда быть у ваших ног.

Конча снова засмеялась, комично передразнивая глухой голос, жаркие движения и страстный взгляд художника.

— «Но почему, почему вы не полюбите меня?..» Маэстро, ну не будьте же ребенком! О таком не спрашивают: в любви мы над собой не властны. Я не люблю вас так, как вам хочется, потому что этого просто не может быть. Будьте довольны тем, что вы мой ближайший друг. Знайте, что с вами я, пожалуй, откровеннее, чем с самим Монтеверди. Да, вам я рассказываю о таких вещах, о которых ему никогда не рассказала бы...

— Что мне с того! — яростно воскликнул художник. — Я мечтаю, жажду упиваться красотой вашего тела, вожделею любви...

— Успокойтесь, маэстро, — сказала она с наигранной стыдливостью. — Ох какой же вы! Зачем говорите мне все те непристойности, что приходит вам на ум, когда вы раздевает взглядом женщину!.. Не хочу, не хочу вас слушать!..

Затем добавила с материнскими нотками в голосе, словно отчитывала маэстро за безрассудство:

— Не такая уж я сумасшедшая, какой меня считают, и всегда думаю о последствиях, к которым могут привести мои поступки... Мариано, посмотрите на себя как следует, оглянитесь на свое окружение. Вы имеете жену, у вас есть дочь, которая не сегодня-завтра выйдет замуж и сделает вас дедушкой. А вы еще думаете о всяких безумствах! Я не поддалась бы на ваши уговоры, даже если бы любила вас... Какой ужас! Обманывать Хосефину, свою школьную подругу! Бедная женщина — такая ласковая, такая добрая... и всегда больна. Нет, Мариано, — никогда этого не будет. На такое может решиться только человек свободный. Я не смогла бы найти в себе мужество любить вас. Я предлагаю вам только дружбу — не более...

— Не надо мне вашей дружбы! — сердито воскликнул Реновалес. — Больше я не буду появляться в вашем доме, сделаю невозможное и забуду вас. Эта мука невыносима. Мне станет жить спокойнее, когда я перестану вас видеть.

— Вы меня не оставите, — сказала Конча ласково, и в ее голосе прозвучала уверенность в силе своего очарования. — Вы останетесь рядом со мной, если вы меня любите, и станете моим лучшим другом... Не будьте ребенком, маэстро, вы еще увидите, какое удовольствие можно иметь от нашей дружбы, хотя сейчас вы этого и не понимаете. Для вас я буду беречь то, чего не знают другие: интимность, доверие.

И она положила на локоть художника свою хрупкую ручку, оперлась на него как-то особенно непринужденно и посмотрела ему прямо в глаза; в ее зрачках светилось нечто загадочное и таинственное.

До них долетел протяжный гудок; послышалось глухое шуршание колес, подминающих под себя дорогу, и внизу под ними стремительно промчался автомобиль. Реновалес попытался разглядеть людей, сидевших в машине, издалека похожей на игрушечную. Возможно, за рулем сидел Лопес де Coca, а те две женщины в вуалях — его жена и дочь.

Художник почувствовал острый приступ раскаяния, подумав, что именно в этот момент, когда он, обо всем забыв, просил о любви чужую женщину, мимо них, возможно, проехала Хосефина и ничего не увидела, ничего не заметила.

Они долго стояли неподвижно, опершись о балюстраду, и молча смотрели сквозь колоннаду деревьев на блестящее солнце, густо-красное, как спелая черешня, что заходило, озаряя горизонт вспышками пожара. Багровые тучи, видя, что оно умирает, коварно подкрадывались к нему и жадно впитывали его свет.

Конча в восторге любовалась закатом, как любуется человек зрелищем, видящим его только в кои-то веки.

— Взгляните, маэстро, на это огромное облако — какое же оно черное! Похоже на дракона... Нет, пожалуй, на бегемота; посмотрите, какие у него толстые ноги — как башни. Оно бежит к солнцу и сейчас его проглотит! Уже открыло пасть! Проглотило, проглотило!

Окружающий мир сразу потемнел. Солнце исчезло в чреве чудовища, которое заслонило весь горизонт. Его горбатая спина ежилась серебряными шипами, а брюхо, будто не в силах удерживать в себе раскаленный шар, брызгало дождем бледного света. Так и не сумев переварить огненный клубок, оно в конце концов сгорело и развеялось дымом, разлетелось черными клочьями, и снова выкатился красный диск и встал над горизонтом, омыв золотом небо и землю, сыпанув в тихие воды прудов стайки огненных рыбок.

Реновалес, опершись о балюстраду, касался локтем графини и вдыхал ее аромат, чувствовал тепло ее упругие тела.

— Нам пора возвращаться, маэстро, — сказала она с какой-то тревогой в голосе. — Мне холодно... Да и с таким спутником как вы никогда не чувствуешь себя спокойно.

И торопливо двинулась обратно к площади, ибо, хорошо зная мужчин, чувствовала, как опасно оставаться с Реновалесом наедине. На его бледном и взволнованном лице она заметила приближение взрыва, отчаянного и грубого.

На террасе у Глубокого Канала мимо художника и графини прошли двое влюбленных. Неторопливо спускаясь вниз, они прижимались друг к другу; они еще не решались обняться, видимо, ждали, когда повернут на первую дорожку и их не будут видеть. Юноша нес свернутый и перекинутый через руку плащ, радуясь, как кавалер из античной комедии; хрупкая и бледная девушка, не одаренная прочими прелестями кроме юности, куталась в ветхую мантилью и шла, не отрывая от своего спутника наивного и влюбленного взгляда.

— Какой-то студент со своей модисточкой, — сказал Реновалес, когда юноша с девушкой прошли мимо. — Они более счастливы, чем мы с вами, Конча. Их прогулка даст им куда больше удовольствия.

— Мы с вами уже старые, маэстро, — сказала она с фальшивой грустью в голосе, явно не имея в виду себя, а только своего спутника.

Реновалес возмутился — это была последняя вспышка его страсти.

— Но почему, почему я не могу быть таким счастливым, как тот мальчик? Разве у меня нет на это права?.. Конча, вы не знаете, кто я такой. Вы привыкли относиться ко мне как к мальчишке и забываете, что я художник Реновалес, знаменитый маэстро. Меня знают во всем мире.

И с грубой нескромностью начал распространяться о своей славе, и чем больше говорил, тем сильнее раздражала его холодность этой дамы; он хвастался своим громким именем, как лучезарным плащом, который должен ослеплять женщин. И такой человек как он должен терпеть, когда его оттесняет какой-то ничтожный докторишко?

Графиня улыбалась с выражением жалости. В ее глазах вспыхивали искорки сочувствия. Глупенький! Маленький ребенок! До чего же наивными бывают эти гении!

— Да. Вы великий художник, маэстро. Поэтому я горжусь вашей дружбой. Даже признаю, что она возвышает меня в глазах мира и в моих собственных... Я люблю вас и восхищаюсь вами.

— Не надо мне восхищения, Конча! Я жажду любви!.. Чтобы мы принадлежали друг другу! Любовь без границ...

Она все смеялась.

— Вот человек! Ему надо любви!..

Ее глаза блестели иронией и, казалось, выдавали себя ему. Ведь он нисколько не знает женщин. Любви безразличен талант, она этого не понимает и даже гордится своим невежеством! Ее влечет лишь аромат молодости, благоухание цветущей жизни.

— Останемся друзьями, Мариано, только друзьями. Вы привыкнете, и наши взаимоотношения принесут вам глубокую радость... Не будьте таким материалистом — даже не верится, что вы художник. Вам не хватает идеализма, маэстро, не хватает.

В таком тоне — снисходительном и сочувственном — графиня говорила все время, пока они не расстались у кареты, уже ждущей ее.

— Мы друзья, Мариано. Только друзья... зато настоящие.

Когда начало темнеть, Конча уехала, а Реновалес решил пройтись пешком; он размахивал руками и гневно стискивал кулаки. Оставшись в одиночестве, почувствовал новый приступ ярости и мысленно ругал графиню самыми непотребными словами, ведь теперь его не сковывало ее присутствие. Как она потешается над ним! Как смеялись бы враги, увидев его таким послушным и безвольным в руках женщины, чуть ли не ежедневно меняющей любовников! Но он должен завоевать ее, пусть даже ценой дальнейших унижений. Для него это дело чести — завладеть ею хоть раз, а потом отомстить, оттолкнув ее. Она будет ползать у его ног, а он гордо скажет: «Так я поступаю со всеми, кто мне сопротивляется».

Но сразу же осознал свое бессилие. Он всегда будет покоряться этой женщине, которая так холодно к нему относится, никогда не теряет самообладания и считает его простаком. Охваченный глубоким разочарованием, он стал искать успокоения в мыслях о своем доме, о больной жене, о супружеском долге, который приковывает его к ней, и почувствовал горькую радость человека, жертвующего собой, безропотно несущего свой крест.

Итак, решено. Он уйдет от этой женщины. И никогда больше не увидит ее.

III

И он перестал видеться с графиней — два дня не ходил к ней. А на третий ему принесли небольшое голубое письмо в узком конверте. От тонкого аромата духов, которыми оно было приправлено, художник задрожал.

Графиня была недовольна, что он не приходит, и ласково ему пеняла. Ей очень нужно его видеть, так много есть что ему сказать. Настоящее любовное письмо, которое художник поспешил спрятать, боясь, что, перечитывая его, поверит в то, в чем еще не было никакой уверенности.

Реновалес притворно возмутился.

«Я пойду к ней, — думал он, ходя по мастерской, — но только для того, чтобы сказать ей правду в глаза, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Если она думает, что меня можно морочить, то ошибается. Она не знает, что если я хочу, то становлюсь твердый, как гранит».

Бедный маэстро! В то время как в одном уголке его мозга формировались гордые фразы «гранитного мужчины», в другом — сладкий лицемерный голос напевал: «Иди немедленно — пользуйся случаем. Видимо, она уже раскаивается, что оттолкнула тебя. Она ждет тебя и будет твоей».

И художник, охваченный нетерпением, помчался к графине. Но ничего не изменилось. Она принялась ласково его упрекать. Почему он так долго не приходил? Разве не знает, как она любит его? После того разговора в Монклоа она никак не могла успокоиться, думая, что он обиделся. И так за разговорами они просидели часа два в комнате, которая была ее кабинетом, пока пополудни не начали сходиться ее уважаемые друзья, постоянное общество немых обожателей, а последним появился Монтеверди с безмятежным спокойствием любовника, которому ничто не угрожает.

Художник ушел от графини, не добившись почти ничего. Единственное, что она ему позволила — это дважды поцеловать ей руку. Обычное проявление светской учтивости. Каждый раз, когда он пробовал продвинуться дальше, коснуться губами выше локтя, очаровательная дама властно останавливала его.

— Право, я рассержусь, маэстро, и больше не буду принимать вас наедине!.. Вы нарушаете наш уговор!

Реновалес отрицал. Они ни о чем с ней не договаривались. Но Конча осаждала его, то расспрашивая о Милито и восхваляя ее красоту, то интересуясь, как чувствует себя бедная Хосефина, такая ласковая, такая милая женщина; она, Конча, мол, очень заботится о ее здоровье и на днях посетит ее. Маэстро смущался, мучился угрызениями совести и не решался наступать дальше — ждал, пока рассеется досадное чувство.

После этого визита Реновалес снова пришел к графине, потом еще и еще. Он чувствовал потребность видеть ее, привык ежедневно слушать, как эти волшебные уста горячо восхваляют его талант.

Не раз неистовый нрав художника бунтовал, и он чувствовал желание сбросить с себя эти позорные кандалы. Эта женщина словно околдовала его. Звала к себе по любому мелочного поводу, казалось, радовалась его страданиям; играла с ним, как игрушкой. Со спокойным цинизмом разглагольствовала о Монтеверди и их любви, говорила об этом так, будто доктор был ее мужем. Ей хотелось рассказывать кому-то о своей тайной жизни, она чувствовала то непреодолимое влечение к откровенности, которое порой охватывает преступника и заставляет его во всем признаваться. Постепенно стала поверять маэстро все свои любовные тайны, рассказывала, не краснея, об интимных подробностях свиданий с Монтеверди, что часто происходили в ее же доме. Они беззастенчиво злоупотребляли слепотой графа, который словно свихнулся после неудачи с Руном. Страх быть пойманными на горячем наполнял любовников ощущением какого-то болезненного удовольствия.

— Вам я рассказываю обо всем, Мариано. Не знаю, что со мной происходит, когда я с вами. Люблю вас, как брата. Нет, не брата... Скорее, как подругу, на которую во всем можно положиться.

Оставаясь наедине с собой, Реновалес чувствовал отвращение, когда вспоминал об откровенности Кончи. Она действительно такая, какой ее считают, — очень привлекательная, очень красивая, но совершенно безнравственная женщина. Ну, а себя самого он ругал самими непотребными словами, которым научился во времена богемной жизни в Риме, и сравнивал себя со всеми рогатыми животными, которых мог вспомнить.

«Больше не пойду к ней. Это же позор... неплохую роль ты выбрал себе, маэстро».

Но стоило ему не прийти к графине два дня, как появлялась француженка Мари, горничная сеньоры де Альберка, с надушенным письмом, а иногда письмо прибывало по почте, кричаще выделяясь среди прочей корреспонденции художника.

«Ну что за женщина! — восклицал Реновалес, торопливо пряча яркий конверт, так и бросающийся в глаза. — Какая неосторожность! Рано или поздно Хосефина обратит внимание на эти письма».

В своем преклонении перед гениальным другом Котонер считал, что перед ним не может устоять ни одна женщина — поэтому и сеньора де Альберка, конечно, безумно влюблена в маэстро. Старый волокита печально качал головой.

— Это плохо кончится, Мариано. Ты должен порвать с этой сеньорой. Подумай о покое своего домашнего очага! Вижу, не миновать тебе беды.

Письма всегда были одинаковы. Бесконечные жалобы на короткие перерывы в его визитах. «Cher maitre, сегодня ночью я не могла уснуть, думая о вас...», а в конце непременная подпись: «Ваша поклонница и хорошая подруга Coquillerosse[22]» такое воинственное прозвище она выбрала для переписки с художником.

Писала она беспорядочно, в самые неожиданные часы дня, повинуясь прихотям своего воображения и постоянно возбужденных нервов. Несколько раз вскакивала с постели даже в полночь или рано утром: никак не могла заснуть и, чтобы как-то развлечься в бессоннице, заполняла четыре страницы мелким почерком, обращаясь к доброму другу. Во всех подробностях она рассказывала ему о графе, о том, что слышала от подруг, сообщала последние сплетни о людях с «большого дворца», сетовала на равнодушие своего доктора. А иногда это были только четыре строки — лаконичные, отчаянные. «Приходите немедленно, милый Мариано. Очень срочное дело» — тревожно кричали буквы.

И маэстро бросал свою работу и немедленно бежал к графине, а та принимала его, лежа в постели, в своей пропахшей духами спальне, куда уже много лет не заходил сеньор, помешанный на орденах.

Художник появлялся встревоженным — наверное, произошло что-то ужасное, — а Конча, беспокойно вертясь под вышитыми одеялами и убирая со лба золотые пряди, выбивающиеся из-под кружевного чепчика, говорила и говорила; слова слетали с ее уст беспорядочно, как птичье чириканье, словно от ночной тишины она заболела косноязычием. Ей пришли на ум гениальные идеи; приснилась очень оригинальная научная теория — Монтеверди будет в восторге. И она с важным видом выкладывала свое открытие маэстро, кивающему головой, не понимающему ни слова и раздражающемуся, что такой хорошенький ротик плетет всякую ерунду.

В другой раз графиня начинала рассказывать, какую речь готовит она на торжественное собрание женской лиги — это, мол, будет настоящий шедевр красноречия. Высовывала из-под простыней руки цвета слоновой кости и, будто не замечая, как возбуждается Реновалес, спокойно брала с ночного столика несколько испещренных карандашом листков. Добрый друг должен сказать ей, кто является величайшим художником в мире, потому что она оставила в своей речи чистое место для этого имени.

Проболтав час, а то и больше, под страстным взглядом художника, она наконец переходила к срочному делу, из-за которого маэстро покинул свою работу и примчался к ней, на ее отчаянный вопль. Это всегда были вопросы жизни или смерти: речь шла ни больше, ни меньше, как о ее чести. То он должен нарисовать что-то на веере той или иной сеньоры-чужестранки, которая мечтала вывезти из Испании хоть какую-то картинку великого маэстро. Та дама, дескать, попросила Кончу об этом вчера вечером на дипломатическом рауте, зная о ее дружбе с Реновалесом. А то графиня звала его, чтобы попросить какую-нибудь «картинку», эскизик, любую мелочь из тех, что валяются по всем углам его мастерской, для благотворительной лотереи, организованной женской лигой в пользу бедных девушек, потерявших девственность, которых графиня и ее подруги взялись наставить на путь добродетели.

— Не надо кривиться, маэстро; не будьте таким скрягой. Это только маленькие жертвы, требуемые дружбой. Все считают, что я имею большое влияние на знаменитого маэстро и надоедают мне просьбами, заставляя давать сотни обещаний... Никто ведь вас хорошо не знает; никто не представляет, какой вы развращенный, непослушный и злой человек!

И ласково позволяла поцеловать свою руку, улыбаясь почти сочувственно. Но едва ее кожи касалась его щекочущая борода, едва она ощущала прикосновение горячих губ художника к своей белой пухленькой ручке выше локтя, как сразу отталкивала его, смеясь и ерзая под одеялом.

— Пустите меня, Мариано! А то закричу! Я позову Мари! И больше не буду принимать вас в спальне. Вы не заслуживаете такого доверия... Спокойно, маэстро, спокойно, а то расскажу обо всем Хосефине!

Не раз, встревоженно прибежав на зов графини, Реновалес находил ее бледной, с синяками под глазами, так как она всю ночь плакала. Увидев маэстро, Конча заливалась слезами. Она так несчастна в любви, равнодушие Монтеверди приносит ей невыносимые страдания. Она не видит его целыми днями — он избегает встреч с нею. Ох, эти ученые! Договорился до того, что заявил ей, будто женщина — это большая помеха для серьезных научных исследований. А она любит его безумно, покоряется ему, как рабыня, терпит все его причуды, любит его так горячо, как может любить только женщина, которая намного старше своего любовника и понимает, что она ему не ровня.

— Ох, Реновалес! Не влюбляйтесь никогда. Это ад! Вы даже не представляете, какой вы счастливый, что ничего не знаете о таких вещах.

Но маэстро не трогали слезы графини, а ее откровенность только раздражала его. Размахивая руками, он ходил по спальне, будто был у себя в мастерской, и говорил Конче с грубой прямотой, как женщине, уже открывшей ему все свои тайны и слабости. Черт возьми! Ему нет никакого дела до всего этого. Так она позвала его лишь для того, чтобы он выслушивал этот бред?.. Графиня всхлипывала, как ребенок, съежившись под одеялами и простынями. Она одна как перст на этом свете и очень несчастна. У нее нет иного друга, кроме маэстро — он для нее и отец, и брат. Кому же, как не ему, она может рассказать о своем горе? В один из таких моментов, увидев, что художник молчит, растрогавшись ее слезами, Конча осмелела и сказала, чего от него хочет. Он должен пойти к Монтеверди и хорошо отчитать его, сказать напутствия, чтобы он вел себя по-человечески и не заставлял ее страдать. Доктор преклоняется перед художником. Это один из самых горячих его поклонников. Она уверена, что достаточно маэстро сказать Монтеверди несколько слов, и тот вернется к ней покорным, как ягненок. Надо ему показать, что она не одна, что у нее есть защитник, что никому не позволено безнаказанно насмехаться над нею.

Но Конча даже не успела изложить свою просьбу до конца. Художник сжал кулаки и широкими шагами заходил по комнате, неистово ругаясь. Он даже кипел от ярости.

— Проклятье! Этого только не хватало! Скоро вы попросите, чтобы я почистил вам ботинки. Вы с ума сошли, сеньора? За кого вы меня принимаете? Я не желаю терпеть ваши прихоти... Для этого у вас есть граф. Оставьте меня в покое.

Но она уткнулась головой в подушки и безутешно заплакала. Итак, в этом мире у нее больше нет друзей! Маэстро такой же, как и все остальные: если не угодишь всем его прихотям, то и дружба для него не дружба. Столько слов, столько обещаний, а на деле он не способен даже на маленькую жертву.

Вдруг она овладела собой и приподнялась на кровати — насупленная, разгневанная, холодная, как оскорбленная королева, — светя сквозь кружева таинственной белизной прекрасного тела. Ну что ж, ей теперь все ясно: она ошиблась, рассчитывая на него. А когда Реновалес, растерявшись от этой вспышки гнева, хотел что-то сказать в свое оправдание, она строго и надменно спросила:

— Вы согласны или не согласны? Считаю до трех: раз... два...

Ладно, он выполнит ее просьбу. Он уже пал так низко, что может скатиться еще немного вниз — ничего от этого не изменится. Прочитает доктору наставление, скажет ему в глаза, что только дурак может пренебрегать таким счастьем. (Эти слова художник произнес искренне, и голос его задрожал от зависти). Чего еще хочет от него его очаровательная мучительница? Пусть просит смело, он все сделает. Если надо, он вызовет на дуэль графа со всеми его орденами и убьет, чтобы она стала свободной и могла соединиться со своим докторишкой.

— Шутник! — воскликнула Конча, победно улыбаясь. — Вы милый, как никто в мире, но и очень-очень злой. Подойдите-ка ко мне, злюка.

И, откинув рукой прядь волос, похожих на ветви плакучей ивы, поцеловала художника в лоб, весело засмеявшись, когда тот задрожал от этой ласки. Реновалес почувствовал, как у него подгибаются ноги, а руки сами хватают в объятия это теплое, душистое тело, что так и ускользало из тонкой рубашки.

— Я поцеловала вас только в лоб! — закричала Конча. — Как сестра брата, Мариано! Спокойно!.. Вы делаете мне больно!.. Я позвоню!

И все-таки позвонила, ибо почувствовала, что слабеет и вот-вот уступит, не сможет вырваться из этих горячих и властных объятий. В лабиринте коридоров и комнат зазвонил электрический звонок, дверь в спальню открылась, и зашла Мари — вся в черном, с накрученными волосами, тактичная и молчаливая. Ее бледное улыбающееся личико говорило, что она привыкла видеть все, догадываться обо всем, всегда сохраняя невозмутимое выражение.

Графиня протянула Реновалесу руку, спокойная и любезная, как будто приход горничной прервал их прощание. Жаль, что он уже уходит; вечером она надеется встретить его в Королевском театре.

Когда художник оказался на улице, глотнул свежего воздуха и почувствовал себя среди людей, ему показалось, что он очнулся от страшного сна. На душе было очень противно. «Ну и отличился ты, маэстро». Он с отвращением подумал, как унижает свое достоинство, повинуясь всем прихотям графини; а теперь даже скатился до такого позора, что согласился стать посредником между нею и ее любовником. Но при этом он до сих пор чувствовал нежное прикосновение уст Кончи; до сих пор был окутан атмосферой спальни, напоенной ароматами ее душистого тела. Мрачные мысли медленно рассеялись, и художник приободрился. Не так уж и плохо продвигаются дела; хотя этот путь и неприятный, но он приведет его к цели.

Не раз по вечерам Реновалес шел в Королевский театр по повелению Кончи, которая хотела видеть его там, и почти весь спектакль сидел в ее ложе, разговаривая с ней. Милито смеялась над такой переменой отцовых привычек — ведь когда-то он ложился спать рано вечером и уже на рассвете вставал работать. А так как мать вечно была больна, то теперь Милито исполняла обязанности хозяйки и провожала маэстро из дому; весело кривляясь и смеясь, она помогала отцу надеть фрак, причесывала его, поправляла галстук.

— Папочка, я тебя не узнаю: ты стал светским хлюстом. Когда возьмешь меня с собой?

Отец оправдывался, напустив на себя важный вид. Этого требует его профессия; художникам надо жить светской жизнью. Ну, а ее он с собой возьмет, непременно возьмет... в другой раз. Потому что сегодня должна идти сам: у него дела, он должен переговорить в театре со многими людьми.

Случилась с ним еще одна перемена, которую тоже заметила насмешливая, веселая Милито. Отец помолодел.

Под безжалостными ножницами его космы с каждой неделей укорачивались, а борода в итоге превратилась в мелкий подлесок тех дремучих зарослей, что некогда придавали ему строгий и дикий вид. Он не хотел сделаться таким, как все; должен был что-то сохранить от своей артистичной внешности, так как люди, встречая великого Реновалеса, должны узнавать его. Но в пределах этого желания художник старался не очень отличаться от элегантной, изысканно одетой молодежи, которая окружала графиню.

Эта перемена не осталась незамеченной и для других. Студенты Академии изобразительных искусств показывали на него пальцем с райка Королевского театра, а вечером останавливались посреди улицы и смотрели, как он идет в блестящем шелковом цилиндре, венчающем укороченную гриву, и в расстегнутом пальто, между развевающимися полами которого виднелся элегантный жилет вечернего костюма. В восторженном воображении студентов великий маэстро всегда стоял с кистью в руке в своей мастерской, разражаясь громами перед мольбертом — дикий, разъяренный и неприступный, как Микеланджело. Поэтому, увидев художника совсем другим, юноши провожали его завистливыми глазами. «Ох и развлекается наш маэстро». Они искренне верили, что за него борются все светские красавицы, потому что, по их мнению, ни одна женщина не способна устоять перед мужчиной, который так хорошо рисует.

Враги Реновалеса, титулованные художники, нигде не могли за ним успеть — в разговорах между собой проклинали его на все лады: «Шут! Эгоист! Мало ему тех денег, которые зарабатывает, так он еще щеголяет среди аристократов! Хочет еще набрать заказов на портреты и загрести все деньги».

Котонер, иногда остающийся в его доме на вечер, чтобы составить общество дамам, смотрел, как Реновалес наряжается для выхода из дому, грустно улыбался и качал головой. «Ох, Мариано! Слишком рано ты женился! В юности, будучи охваченным жаждой славы, только и думал что об искусстве, а теперь, на пороге старости, хочешь наверстать упущенное». Многие люди откровенно посмеивались над маэстро, догадываясь о характере его взаимоотношений с графиней де Альберка, о безнадежной влюбленности, которая заставляла художника не отходить от Кончи и Монтеверди, прикидываясь бескорыстным посредником, терпеливым и добрым отцом. Сбросив с себя свою варварскую маску, знаменитый маэстро превратился в бедного неудачника, о котором все говорили с жалостью; его сравнивали с Гераклом в женской одежде{52}, что прядет нити у ног прекрасной соблазнительницы.

Невольно встречаясь с Монтеверди у графини, художник наконец подружился с ним. Уже не считал его глуповатым и неприятным молодым человеком. Видел в нем что-то от своей любимой и любил находиться в его обществе. Относился к Монтеверди с той спокойной любовью, без нотки ревности, с которой некоторые любовники относятся к мужу своей любовницы. Они сидели вместе в театре, прогуливались вдвоем, дружески беседуя, и доктор часто приходил к художнику в его мастерскую. Своей дружбой они сбивали людей с панталыку, и те уже не знали наверняка, кто же из этих двух мужчин является обладателем сеньоры де Альберка, а кто лишь претендует на эту роль, и в конце концов сошлись на том, что, наверное, вследствие молчаливого согласия, двое мужчин мирно сменяют друг друга, и вся троица живет счастливо и беззаботно.

Монтеверди был страстным поклонником маэстро, и тот как человек славный и много старше возрастом относился к доктору с родительской снисходительностью. Он журил его, когда графиня была им недовольна.

— Ох эти женщины! — говорил доктор, грустно махая рукой. — Вы не знаете, что это такое, маэстро. Они только препятствие на пути к славе. Вы достигли триумфа, потому что не дали им взять над собою верх, потому что никто никогда не видел, чтобы вы имели любовницу, ибо вы человек по-настоящему сильный и мужественный. Я восхищаюсь вами!

«Мужественный человек» смотрел в глаза Монтеверди, стараясь понять, не смеется ли тот над ним. Ему хотелось выпороть этого мальчишку, так пренебрежительно относящегося к тому, о чем он сам горячо и неистово бредит.

Конча поверяла маэстро свои сокровенные мысли. Признавалась в том, в чем никогда не решилась бы признаться доктору.

— Вам я рассказываю абсолютно все, Мариано. Не могу теперь жить, чтобы вас не видеть. Знаете, что я думаю? Доктор — это как мой муж, а вы — избранник моего сердца... Не делайте такой мины... Сидите спокойно, а то позвоню... Я говорю это искренне... Слишком люблю вас, чтобы мириться с теми грубыми намерениями, которые вы храните.

Иногда Реновалес заставал ее страшно возбужденной и нервной. Тогда голос ее звучал хрипло, а тонкие пальцы шевелились, словно она хотела в кого-то вонзить ногти. Это были ужасные дни, когда графиня переворачивала все в доме вверх дном. Мари бегала своей бесшумной походкой с комнаты в комнату, преследуемая непрерывным звоном колокольчиков; граф бежал на улицу, как испуганный школьник. Конча скучала, все ей остопротивело — в такие минуты она ненавидела свою жизнь. Когда появлялся художник, графиня почти бросалась ему в объятия.

— Заберите меня отсюда, Марианито. Я умираю от скуки. От этой жизни так и хочется покончить с собой. Мой муж... тут и сказать нечего. Мои подруги!.. Дуры, перемывающие мои косточки, стоит мне отвернуться. Мой доктор!.. Он просто ветреник — непостоянный и легкомысленный. А поклонники, собирающиеся в моем салоне!.. Какие-то идиоты и дураки! Пожалейте же меня, маэстро. Уведите отсюда куда-нибудь далеко. Вы должны знать мир, вы ведь художник...

Ох, если бы она не жила на виду, если бы маэстро не был известен всему Мадриду! Возбужденная до предела, графиня строила самые безумные планы. Они выйдут ночью под руку с Реновалесом, она — закутанная в шаль, он — в плаще и шляпе с опущенными полями. Мариано будет ее чуло[23]. Она будет грациозно вилять бедрами и стучать каблуками, как это делают женщины из простонародья, и они оба пойдут, как два ночных голубка, в какой-нибудь отвратительный притон; там напьются и поднимут драку, он будет храбро ее защищать, а ночь проведут в полицейском участке.

Художник возмущался. Что за нелепые прихоти? Но она гнула свое.

— Смейтесь, маэстро, смейтесь... Открывайте рот... чудище вы кудлатое! Что такого в моих словах? Хотя вы носите артистическую гриву и богемную одежду, однако вы обычный мещанин, плесневая душа... Вы просто неспособны учудить что-то действительно оригинальное для развлечения.

Вспоминая двоих влюбленных, которые встретились им около Монклоа в тот памятный вечер, Конча становилась меланхоличной и сентиментальной. Ей тоже хотелось бы «побыть гризеткой»; прогуливаться под руку с маэстро, словно она модисточка, а он какой-то мелкий служащий, и закончить прогулку в кабаке; потом он покачает ее на зеленых качелях, она будет вскрикивать от радости, летая то вверх, то вниз, и юбка будет развеваться вокруг ее ног... Это, маэстро, никакое вам не безумие. Обычное развлечение... но такое буколическое!..{53}

Как жаль, что их обоих так хорошо везде знают! Но они сделают по крайней мере следующее: как-то утром переоденутся и отправятся в пригород; пойдут на Растро, как парочка молодоженов, желающих обставить свой дом: такие себе «компаньон» и «компаньонка», как говорят в народе. В окрестностях Мадрида их никто не узнает. Согласны, маэстро?

Наконец художник со всем соглашался. Но когда приходил на следующий день, Конча казалась смущенной, кусала губы и громко хохотала, вспоминая глупости, которые вчера несла.

— Вот, наверное, вы смеялись надо мной!.. Бывают дни, когда я не в себе, становлюсь как сумасшедшая.

Реновалес охотно соглашался. Да, она-таки сумасшедшая. Но это безумие, проявляющееся то в безумных выходках, то в мимолетных приступах скуки, что наполняло его то отчаянием, то надеждой, было куда приятнее, чем то, которое поджидало его дома; тягучее, молчаливое, неумолимое, оно скрывалось в глубине болезненно блестящих, всегда плачущих глаз, смотрящих на него с отвращением. Они повсюду следили за ним; а когда из жалости или раскаяния он пробовал обнаружить хотя бы малейшую нежность, в тех глазах вспыхивала неприязнь, и они становились острыми, как ножи...

О, какая это была невыносимая и тяжелая комедия! Перед дочерью и друзьями им приходилось разговаривать между собой, и он, отводя взгляд в сторону, чтобы не встретиться с женой глазами, пытался быть внимательным, ласково упрекал ее, что она пренебрегает советами врачей. Сначала у нее находили только неврастению, потом обнаружили еще и диабет. Маэстро сетовал, что больная оказывает пассивное сопротивление любому лечению. Несколько дней выполняет предписания, а затем с неизменным равнодушием все бросает. Не такая уж она и больная, как все думают. От ее болезни лекарств нет.

Ночью в спальне между супругами наступала мертвая тишина, а между их телами словно вырастала свинцовая стена. Им уже не надо было притворяться, и они смотрели друг на друга с глухой враждебностью. Ночная жизнь стала для них мукой, но ни он, ни она не решались покинуть совместное ложе. Давняя привычка добровольно приковывала их к этому дому, к мебели, напоминающая обоим о счастливых временах молодости.

Реновалес засыпал глубоким сном здорового уставшего от работы человека. Его последние мысли были о графине. Он видел ее в тумане, клубящемся где-то на грани бессознательности; засыпая, думал, что скажет ей завтра; а во сне сбывалась его давняя мечта: Конча стояла перед ним на высоком пьедестале, надменная, обнаженная и прекрасная, затмевая сиянием своего живого тела знаменитые мраморные статуи. Внезапно проснувшись, он протягивал руки и прикасался к телу жены — тщедушному, твердому, то сжигаемому огнем лихорадки, то холодному, как лед. Он чувствовал, что Хосефина не спит. Бывало, всю ночь она не смежала век, но не шевелилась, словно вся ее жизненная сила концентрировалась во взгляде неотрывно сосредоточенном на чем-то в темноте. Лежала, как мертвая. Для художника она была как камень на шее, как тяжеленная свинцовая гиря; она появлялась страшным призраком и изгоняла видение второй женщины в те редкие минуты, когда та начинала уступать, склонялась к нему и была готова упасть в его объятия... И снова просыпалось в душе маэстро ужасное желание, страшным чудовищем возникала из глубин сознания зловещая мысль, напоминая, что не умерла, а только спряталась в каком-то уголке мозга, чтобы появиться еще более жестокой, еще более неумолимой.

«А почему бы и нет» — отзывался в нем немилосердный демон, и в его воображении начинали кружиться сладкие иллюзии, словно рои золотых бабочек.

Он еще узнает и любовь, и славу, и радость, возродится к новой жизни как художник и омолодится, как доктор Фауст{54} — лишь бы милосердная смерть пришла ему на помощь и обрубила цепь, приковывающую его к печали и болезни.

Но в ответ на такие мысли в нем сразу же возникал голос протеста. Хотя Реновалес жил, не думая о боге, религиозное чувство теплилась в его душе, не угасая, и в трудные минуты жизни он всегда обращался к высшим, чудотворным силам. «Господи, избавь меня от этой ужасной мысли. Спаси от злого искушения. Не приведи, чтобы моя жена умерла. Пусть она живет, даже если мне суждено погибнуть».

И назавтра, измученный угрызениями совести, он шел проконсультироваться к кому-нибудь из своих друзей-врачей. Переворачивал вверх дном весь дом, организуя лечение жены согласно тщательно разработанному плану, распределял по часам лекарства. И только тогда успокаивался и возвращался к живописи, к своим мужским проблемам, не говоря больше о больной, будучи уверенным, что теперь ее жизнь вне опасности.

Как-то после второго завтрака Хосефина появилась в его мастерской, и художник, увидев ее, почувствовал неопределенное беспокойство. Давно уже не заходила она сюда в то время, когда он работал.

Сесть не захотела. Стала перед мольбертом и, не глядя на мужа, заговорила тихим смиренным голосом. Реновалеса даже страх пробрал от такого необычного поведения.

— Мариано, я пришла поговорить с тобой о нашей девочке.

Пора ее выдать замуж. Как ни крути, это должно произойти — и чем скорее, тем лучше. Она, Хосефина, скоро умрет, и ей будет легче расставаться с жизнью, зная, что дочь хорошо устроена.

Реновалес запротестовал — горячо и бурно, как человек, не очень верящий в то, что говорит. Глупости! При чем здесь смерть? И зачем ей умирать? Ведь сейчас она чувствует себя лучше, чем когда-либо! Надо только прислушиваться к врачам.

— Я скоро умру, — сухо повторила женщина. — И тебе сразу станет легче жить. Ты прекрасно это знаешь.

Художник хотел еще больше возмутиться, но, встретив холодный взгляд жены, только покорно пожал плечами. Не стоит спорить; ему надо сохранять спокойствие. У него много работы, после полудня он, как всегда, должен пойти по важным делам.

— Ну ладно, говори дальше. Милито собирается замуж — но за кого?

Желая поддержать свой родительский авторитет, проявить какую-то инициативу, а еще потому, что очень любил своего ученика, художник заговорил о нем. Не Сольдевилья ли избранник их дочери? Неплохой парень и с перспективами на будущее. Милито он безумно любит — он, бедняга,  сильно расстраивается, если девушка не очень с ним приветлива. Лучшего мужа для Милито нечего и желать.

Хосефина прервала мужнино разглагольствование, бросив сухо и резко:

— Я не хочу, чтобы моя дочь выходила замуж за художника — ты это прекрасно знаешь. Хватит нам и того, который достался матери.

Милито выйдет замуж за Лопеса де Coca. Наша девочка не против. Он уже говорил с нею, и получил согласие, теперь намерен обратиться к отцу.

— А любит ли она его? Ты думаешь, Хосефина, что такие дела можно решать по твоему выбору?

— Да, она его любит и хочет за него замуж. Впрочем, дочь пошла в тебя: она с легкостью согласилась бы выйти и за другого. Она хочет свободы, ей не терпится поскорее убежать от вечно больной и печальной матери. Она этого не говорит и, видимо, сама не понимает, что у нее на уме, но я обо всем догадываюсь.

Хосефина поднесла к глазам руку и молча вытерла слезы, словно, вспомнив дочь, на мгновение забыла о своей враждебности к мужу.

Чтобы скорее завершить эту тяжелую сцену, Реновалес заговорил сердито и резко. Все это чушь, выдумки ее больного воображения. Она должна думать прежде всего о том, как вылечиться, а не о всяких глупостях. К чему эти слезы? Ей хочется выдать дочь за этого господина с его автомобилями? Ладно, пусть будет так. Не хочется? Тогда пусть девушка остается с ними.

Это ее дело, и никто возражать ей не собирается. Свадьба, так свадьба, — хоть завтра! Он к этому не имеет никакого отношения, и с ним совсем не обязательно советоваться. И хватит об этом, у него хлопот достаточно и без того.

Наконец Хосефина ушла из мастерской, чтобы спокойно выплакаться где-нибудь, а он с облегчением вздохнул, радуясь, что тягостный разговор остался позади.

Лопес де Coca ему нравится. Замечательный парень!.. В конечном счете это дело Милито — выбрать себе жениха. Ему некогда слишком углубляться в такие дела. У него другие заботы.

Переговорив с будущим зятем, Реновалес стал оставаться вечерами дома, чтобы предоставить семейным посиделкам более-менее патриархальный вида. Милито и ее жених разговаривали в углу гостиной. Котонер блаженно переваривал сытый обед и весело болтал, стараясь вызвать слабую улыбку на лице жены маэстро, сидевшей в другом углу и дрожащей от холода. Реновалес, сидя в халате, читал газеты, расслабленный атмосферой мирного домашнего очага. Увидела бы его таким графиня!..

Однажды в гостиной прозвучало имя графини де Альберка. Милито с детской жадностью перебирала в памяти светских дам — друзей их дома, — которые непременно отметят ее скорую свадьбу ценным подарком.

— Конча не приходит к нам, — сказала девушка. — Давненько мы ее здесь не видели.

В гостиной залегла тяжелая тишина, словно имя графини пахнуло на всех холодом. Котонер что-то пробурчал сквозь зубы, делая вид, что ничего не слышал; Лопес де Coca принялся искать на крышке фортепиано какие-то ноты и заговорил о них, пытаясь перевести разговор на другую тему. Чувствовалось, что он тоже обо всем знал.

— Она не приходит, потому что не имеет в этом нужды, — сказала в своем углу Хосефина. — Твой отец ежедневно бегает к ней, чтобы она нас не забывала.

Реновалес возмущенно поднял голову, словно ему перебили приятный сон. Хосефина смотрела прямо на него, но без гнева. Как и в ту ночь, когда между ними произошла тяжелая сцена, в глазах жены светилось безжалостное пренебрежение. Она больше ничего не сказала — но в его взгляде маэстро прочитал:

«Зря стараешься, муженек. Ты совсем помешался из-за той женщины, ходишь за ней тенью, но она не для тебя — для других. Я хорошо знаю ее... И знаю, как тебе там приходится. Ты сделался посмешищем для людей! Да и для меня... Как я тебя презираю!..»

IV

Свадьба дочери Реновалеса с элегантным Лопесом де Coca произошла в начале лета. Газеты посвятили этому событию не одну полосу, обозреватели светской жизни толковали о том, что «слава и блеск искусства соединились с престижем аристократизма и богатства». Никто уже не вспоминал о прозвище «Красавчик в маринаде».

Маэстро Реновалес не поскупился на расходы. Милито — его единственная дочь, и он выдаст ее замуж с королевской пышностью. Чтобы весь Мадрид, вся Испания знали об этом событии, чтобы и на Милито упал луч отцовской          славы.

Список свадебных подарков и дарителей был длинный. В нем фигурировали все знакомые маэстро: светские дамы, политические деятели высокого ранга, знаменитые художники и даже лица из королевской семьи — каждый со своим приношением. Подарками можно было бы заполнить большой магазин. Обе мастерские для почетных гостей превратились в ярмарочные павильоны с множеством столов, заваленных всяческими вещами — настоящая выставка тканей и драгоценностей, которую посетили все, даже давно забытые подруги Милито, которые, бледнея от зависти, приходили ее поздравить.

Графиня де Альберка также прислала подарок — дорогой и яркий. Видимо, она не хотела остаться незамеченной среди друзей дома. Даже доктор Монтеверди подарил какую-то безделушку, хотя никогда не видел ни молодого, ни молодой, и ничто не объединяло его с этой семьей, кроме дружбы с маэстро.

Венчание должно было состояться дома — для этого в одной мастерской оборудовали что-то вроде часовни. Все дела, связанные с брачной церемонией, взялся уладить Котонер, который счастлив был показать, какое влияние имеет среди духовных лиц.

Реновалес занялся алтарем — он хотел, чтобы даже в мелочах здесь чувствовалась рука художника. На фоне старинных гобеленов он повесил старинный триптих и поставил средневековый крест; вытертые от пыли и паутины предметы культа, до сих пор служившие декоративным украшением мастерской, теперь на короткое время должны были исполниться своей религиозной значимостью.

Весь дом знаменитого маэстро красочными волнами заливало море цветов. Реновалес хотел, чтобы цветы были повсюду, и заказал их из Валенсии и Мурсии в неограниченном количестве; цветами были украшены все косяки и карнизы, на столах и по углам мастерских громоздились огромные букеты, перед фасадом дома от колонны к колонне тянулись разноцветные гирлянды, возбуждая интерес публики, собравшейся по другую сторону ограды. Женщины в шалях и мальчишки с большими корзинами на головах глазели, разинув рты, на это чудо, наблюдали, как выходят и заходят слуги, заносящие в дом пюпитры для нот и контрабасы в лакированных футлярах, и ждали, что же произойдет дальше на этой необычной свадьбе.

Реновалес ходил по дому с раннего утра, за всем наблюдая. На его манишке красовались две орденские ленты, а на груди мерцало сияющее созвездие золотых звезд. Даже Котонер нацепил на себя несколько наград — орденов папского двора. Маэстро с удовлетворением смотрел на себя во все зеркала, любовался также и своим другом. Им нужно быть нарядными: такой праздник, как сегодня, бывает раз в жизни. Он не давал товарищу покоя, вновь и вновь расспрашивая, как идут приготовления к церемонии — не забыли ли чего-нибудь. Оркестром будет дирижировать маэстро Педраса, большой друг Реновалеса. Играть приглашены все лучшие музыканты Мадрида — в основном оркестранты Королевской оперы. Хор будет неплохой, но из известных певцов удалось привлечь только тех, кто постоянно проживает в столице. К сожалению, театральный сезон уже закончился...

Котонер отчитался хозяину о своей деятельности. Точно в десять прибудет нунций его святости монсеньор Орланди, большой друг Котонера: еще молодой красавец-прелат, с которым художник подружился в Риме. Достаточно было Котонеру сказать ему два слова, чтобы тот согласился оказать маэстро Реновалесу высокую честь — собственноручно обвенчать молодоженов. На то и друзья, чтобы при случае к ним обращаться. Радуясь, что сумел подняться над собственной незначительностью, портретист святых отцов повел друга от мастерской к мастерской, показывая, как идут приготовления; маэстро одобрял все его распоряжения.

В этой мастерской разместится оркестр и будет устроен lunch[24]. Два других нефа — для гостей. Всего ли здесь хватает?.. Оба художника осмотрели алтарь с его канделябрами и тусклыми гобеленами, раками[25] и крестами из старого матового золота, казалось, впитывающего в себя свет, вовсе не отражая его. Все вроде как положено. Стены были увешаны старинными картинами, венками и гирляндами цветов, закрывали красочные этюды кисти маэстро и его незаконченные полотна светского содержания, которые нарушали бы скромную и подчеркнуто благочестивую обстановку этого нефа, превращенного в часовню. Пол был частично застелен яркими коврами, персидскими и мавританскими. Перед алтарем — два стульчика для молитвы на коленях, а за ними — все роскошные сиденья, которые нашлись в мастерской, — для почетных гостей: белые кресла XVIII века с вышитыми пасторальными сценками, складные греческие стульчики, дубовые резные троны, венецианские кресла, темные стулья с длинными подлокотниками. Настоящая антикварная коллекция — пестрая и причудливая.

Вдруг Котонер удивленно сделал шаг назад. Какая невнимательность! Вот опозорились бы, если бы он не досмотрел!.. В глубине мастерской, как раз напротив алтаря, частично закрывая витражное окно, возвышалась мраморная статуя нагой женщины. Освещенная дневным светом, льющимся сквозь окна, она прикрывала одной рукой лоно, а второй — грудь. Эту прекрасную статую — Венеру Медицейскую{55} — Реновалес привез из Италии. Ослепительно белая античная красота гордо сияла на фоне мертвенной желтизны святых предметов, расставленных у противоположной стены. Привыкнув все время видеть статую, оба художника уже несколько раз за сегодня прошли мимо, не обращая внимания на ее наготу, ставшую как бы еще более дерзкой и прекрасной, когда мастерская превратилась в молельню.

Котонер разразился смехом.

— Вот был бы скандал, если бы она так и осталась здесь!.. Что сказали бы дамы! А мой друг Орланди подумал бы, что ты это сделал нарочно, потому что он тебя считает немного вольнодумцем... Ну-ка, парень, за дело; давай-ка поразмыслим, чем эту даму прикрыть.

После долгих поисков они нашли в одной из мастерских, где все было перевернуто и переставлено, большой лоскут индийской хлопчатобумажной ткани, разрисованной слонами и цветами лотоса; накинули это подвернувшееся покрывало на нагую богиню, укутали ее до пят, и теперь она стояла, словно какой-то таинственный сюрприз, приготовленный для гостей.

Начали съезжаться приглашенные. Перед воротами стучали лошадиные копыта и скрипели, растворяясь и закрываясь, дверцы карет. Экипажи подкатывали один за другим, шум человеческих голосов нарастал. В прихожей шуршали по полу длинные шлейфы шелковых платьев и туда-сюда сновали слуги — принимали у гостей плащи и пальто, выдавали за них номерки, как в театрах, и относили одежду в комнату, временно служившую гардеробной. Все слуги были во фраках какого-то неопределенного цвета, чисто выбритые, с длинными бакенбардами. Руководил челядью Котонер, а Реновалес в это время встречал гостей: вежливо кланялся и улыбался дамам в белых и черных мантильях, пожимал руки мужчинам, некоторые из которых были в ярких, увешанных регалиями мундирах.

Глядя на этот парад, проходивший церемониальным маршем через его мастерские и салоны, маэстро чувствовал глубокое волнение. Сладкой музыкой отражался в его ушах шорох шлейфов, шелест вееров, которыми обмахивалась дамы, слова гостей, поздравлявших художника со свадьбой дочери и восхвалявших его художественный вкус. Гости прибывали радостно возбужденными, охваченными тем же желанием посмотреть на людей и показать себя, с которым появлялись на театральных премьерах и на светских балах. Их радовали и хорошая музыка, и то, что в церемонии примет участие сам папский нунций, и приготовления к грандиозному завтраку, а особенно — уверенность, что завтра их имя непременно напечатают в какой-нибудь газете, в разделе светской хроники, а может, еще и дадут фотографию. Свадьба Эмилии Реновалес была незаурядным событием.

В толпе элегантно одетых людей, что накатывали волнами, заполняя весь дом, несколько человек поспешно устанавливали фотоаппараты. Значит, будут делать снимки! Те, кто имел зуб на художника, помня, какую кучу денег он слупил за портрет, теперь великодушно прощали его жадность. Этот маэстро живет как вельможа... А Реновалес ходил и ходил, вращался во все стороны, пожимал руки, говорил любезности, разговаривал о сем о том и сам не знал, куда пойдет в следующий миг. Выйдя в прихожую, он на минуту остановился перед окном и увидел освещенный солнцем уголок сада, деревья, цветы, а за оградой — сборище черного люду: веселая толпа любовалась необычным зрелищем. Художник вдохнул аромат роз и женских духов и почувствовал, как сладкая радость распирает его грудь. Замечательная это штука — жизнь. Глядя на простонародье, толпящееся на улице, Реновалес с гордостью подумал, что и отец его был всего лишь сельский кузнец. Святый боже! Как высоко он поднялся!..

Художник почувствовал благодарность к богатому праздному люду, поддерживающему его благосостояние, а сегодня пришедшему на свадьбу его дочери; художник хотел угодить этому избранном обществу и донимал Котонера всякими советами. Старый друг огрызался от маэстро с гордой самоуверенностью человека, который разбирается в своем деле. Твое место, мол, в доме, среди гостей. Оставь меня в покое, я и без тебя прекрасно знаю, что надо делать. И, повернувшись к Мариано спиной, Котонер распоряжался слугами и показывал дорогу прибывающей публике, с первого взгляда определяя, кто к какому сословию принадлежит. «Прошу сюда, сеньоры».

Появилась группа музыкантов, и он провел их черным ходом, чтобы они могли сразу попасть к своим пюпитрам, не смешиваясь с гостями. Затем принялся ругать поварят, промедливших с приготовлением завтракать и теперь проталкивающихся сквозь толпу, неся над головами гостей большие корзины с закусками.

Вдруг Котонер увидел мелькнувшую на ступенях плюшевую шляпу с кистями, а под нею — бледное лицо над шелковой, подпоясанной лиловым фахином[26] сутаной с лиловыми пуговицами. Этот знатный гость поднимался вверх, идя между двумя другими, что были в простых черных рясах. Старый художник покинул свой пост и бросился навстречу отцам:

— Oh, monsignore! Monsignore Orlandi! Va bene? Va bene?[27]

Согнувшись в почтительном поклоне, он поцеловал прелату руку, с горячим интересом спросил о его здоровье, словно забыв, что только вчера виделся с ним, и пошел впереди, прокладывая путь сквозь толпу гостей, бушевавшую в салонах.

— Нунций! Нунций его святейшества папы римского!

Мужчины с важностью достопочтенных людей, умеющих уважать наделенных властью лиц, обрывали смех и разговоры с дамами, склонялись в почтительном поклоне и на ходу хватали изящную и бледную, как у античной красавицы, руку, чтобы поцеловать огромный бриллиант кольца... Женщины поднимали головы и увлажненными глазами смотрели на монсеньора Орланди, знаменитого прелата, дипломата церкви, аристократа из старинного римского рода — высокого, худощавого, с белым, как облатка, лицом, черными волосами и властным взглядом пылающий глаз.

Каждое его движение было исполнено надменной грации, как у тореадора на арене. Женщины жадно припадали устами к его руке, а он смотрел на шеренгу склонившихся перед ним в почтительном поклоне волшебных головок непроницаемым и таинственным взглядом. Котонер шел впереди, прокладывая дорогу сквозь толпу и гордясь своей ролью. Какое уважение вызвал его друг, «красавец-прелат»! Какое это величие — религия!..

Он провел монсеньора Орланди в ризницу — в нее была превращена комнатка, в которой переодевались натурщики и натурщицы. Сам же тактично остался за дверью; однако ежесекундно к нему выходил кто-то из домашних священников нунция, шустреньких юнцов с гибким девичьим станом, надушенных тонкими духами. Они обращались к старому художнику с почтением, считая его высокой персоной, и то и дело просили signore Котонера помочь им найти ту или иную вещь, которую монсеньор велел доставить сюда вчера; чтобы избежать дальнейших расспросов, Котонер наконец зашел в комнату натурщиков и начал помогать своему знаменитому другу обрядиться для священной церемонии.

Море людей в салонах дворца вдруг забурлило; разговоры стихли, и все столпились у одной двери. Затем расступились, образовав проход.

Опираясь на руку степенного сеньора, который был посаженным отцом, появилась невеста, вся в белом: белое с кремовым оттенком платье, снежно-белая вуаль, перламутрово белые цветы. Ярко выделялись только уста и здоровым румянцем горели щеки. Девушка улыбалась во все стороны, не испытывая ни скованности, ни стыдливости, довольная, что на ней сосредоточено всеобщее внимание. За ней шел жених под руку с Хосефиной, которая казалась еще меньше, чем была. Оглушенная этим шумным торжеством, что растревожило мучительный покой ее жизни, она вся сжалась в своем бальном платье, висевшем на ней мешком.

Реновалеса не было на церемонии выхода молодых; он продолжал бегать, приветствуя и встречая гостей. В одном из углов салона, за веером, почти скрывающем лицо дамы, неожиданно послышался мелодичный смех. Кто-то тронул художника за плечо. Обернувшись, он увидел напыщенного графа де Альберка под руку с женой. Граф выразил свое восхищение мастерскими: какой артистический вкус! Графиня весело и немного насмешливо поздравила художника с этим торжественным событием, таким важным в его жизни. Итак, наступил момент, когда он должен отступить в тень, навсегда попрощаться с молодостью.

— Вас оттесняют, дорогой маэстро. Скоро вас будут называть дедом.

И весело засмеялась, увидев, как смутился и покраснел художник. Он собирался что-то ответить графине, но тут Котонер дернул его за рукав и потащил за собой. Что он себе думает? Молодые уже стоят перед аналоем, монсеньор Орланди приступает к исполнению своих обязанностей, а место отца еще пустует. Реновалес последовал за ним и целых полчаса ужасно скучал, рассеянно наблюдая за священнодействием прелата...

Вдали, в последней мастерской анфилады, громким аккордом отозвались струнные инструменты, и полилась музыка — светская, но таинственная, мистическая; она катилась мелодичными волнами из зала в зал, звучала в воздухе, напоенном ароматами увядших роз...

И сразу же послышался приятный голос, под аккомпанемент нескольких других голосов, более низких, певший молитву, пронизанную прекрасными ритмами итальянской серенады. Над гостями, казалось, прокатилась волна глубокого волнения. Котонер, стоя неподалеку от аналоя и следя, чтобы монсеньор ни в чем не нуждался, изрядно расчувствовался, слушая музыку, созерцая эту толпу высоких гостей и любуясь театральной торжественностью, с которой выполнял венчальный обряд римский вельможа. Глядя на Милито, стоявшую на коленях, такую красивую в своей белоснежной вуали, старый обольститель даже заморгал веками, сдерживая слезы. Несмотря на бездетность, он так волновался, словно выдавал замуж свою дочь.

Реновалес вытягивал шею и поверх белых и черных мантий искал взглядом глаза графини. Иногда они смотрели на него, насмешливо поблескивая; или в толпе сеньоров, стоявших у дверей, искали Монтеверди.

Затем на мгновение художник увлекся церемонией обряда. Ох и длинная же она!.. Музыка наконец стихла. Монсеньор повернулся к алтарю спиной и сделал несколько шагов к молодым, протянув перед собой руки и показывая, что собирается говорить. Наступила тишина, и над головами притихших гостей зазвучал голос итальянца — мягкий и певучий. Иногда прелат сбивался и заменял испанские слова другими, со своего родного языка. Напомнив молодоженам о брачных обязанностях, он с ораторским вдохновением начал восхвалять их высокое происхождение. О молодом монсеньор Орланди сказал немного: он, мол, принадлежит к касте привилегированных, из которой происходят вожди человечества — значит, его обязанности очевидны. Что касается молодой, то она наследница художника с мировой славой, дочь художника.

Вспомнив искусство, римский прелат воодушевился и заговорил так красноречиво, словно сам был художником, а не священнослужителем; в его словах звучал восторг и глубокая убежденность человека, всю жизнь прожившего среди прекрасных, почти античных росписей и скульптур Ватикана. «Кроме Бога — нет ничего выше искусства...» Этими словами прелат дал понять, что невеста благороднее многих из тех, кто смотрит теперь на нее. Затем он начал славословить ее родителей. В высоких и трогательных выражениях вспомнил узы чистой любви и христианской верности, которые сочетают Реновалеса и его жену на пороге старости и которые, конечно, будут соединять их до самой смерти. Художник опустил голову, боясь встретиться с насмешливым взглядом Кончи. Хосефина спрятала лицо в кружева своей мантильи и глухо рыдала. Котонер признал уместным тактично кивать головой в знак одобрения сказанного прелатом.

Затем оркестр громко заиграл «Свадебный марш» Мендельсона{56}. Гости встали, послышались хлопки сдвигаемыми стульями и креслами, дамы хлынули потоком к невесте и одна за другой начали поздравлять ее; отставшие выкрикивали свои поздравления через головы, пытаясь перекричать тех, что прибежали первыми. Поднялся такой шум, что в нем утонули звуки духовых инструментов и звон струн. Монсеньор, закончивший обряд, сразу утратил свою значимость, и гости больше не обращали на него внимания. Почти никто не заметил, как он ушел со своими священниками во временную ризницу. Невеста же, оказавшись в тесном кругу женщин, обнимавших и целовавших ее, растерянно улыбалась. На ее лице застыло выражение удивления. Как все просто! Так она уже замужем?..

Вдруг Котонер увидел Хосефину. Она проталкивалась сквозь толпу и искала кого-то взглядом. Ее лицо было розовым от возбуждения. Инстинкт распорядителя подсказал старому художнику, что пахнет неприятностями.

— Держись за мою руку, Хосефина. Пойдем глотнем свежего воздуха. Здесь и задохнуться можно.

Она взяла Котонера под руку, но вместо того, чтобы идти за ним, сама потащила его за собой, растолкала толпу гостей, столпившихся вокруг дочери и остановилась, увидев наконец графиню де Альберка. Осмотрительный друг задрожал от страха. Он так и знал: она искала соперницу.

— Хосефина!.. Хосефина!.. Не забывай — мы на свадьбе у Милито!..

Но его предостережение было излишним. Увидев давнюю подругу, Конча сама подбежала к ней. «Дорогая моя! Как давно мы с тобой не виделись! Дай поцелую тебя... Еще разок». И звонко чмокала болезненно выглядевшую женщину, словно в порыве искренней радости. Хосефина попыталась сопротивляться, но тут же сдалась; привычка и воспитание победили, и она только улыбалась — грустно и смущенно. Даже сама поцеловала графиню в ответ, правда, холодно и равнодушно. К Конче у нее не было ненависти. Если бы муж не ухаживал за ней, то ухаживал бы за кем-то другим; настоящая ее соперница, грозная и недосягаемая, жила в его воображении.

Счастливые и немного уставшие от ливня поздравлений, молодожены взялись за руки, прошли сквозь толпу гостей и удалились под музыку триумфального марша.

Оркестр перестал играть, и люди двинулись к столам, заставленным бутылками, холодными закусками и сладостями, вокруг которых растерянно суетились слуги, не зная, что делать, потому что множество рук мгновенно расхватали тарелки с подрумяненными бифштексами и ножи с перламутровыми рукоятками, лежавшие у каждого блюда. После обряда венчания гости, казалось, почувствовали нестерпимый голод, и теперь эти вежливые и хорошо воспитанные господа, улыбаясь, толкали друг друга локтями, наступали дамам на шлейфы платьев; взяв штурмом столы, они расселись по стульям — возбужденные и веселые, каждый с тарелкой в руках; молодые люди сами хватали со столов бутылки с шампанским и ходили по залам, наливая дамам в бокалы. С тактичной беззаботностью гости быстро опустошали подносы и вазы. Слуги поспешно снова их наполняли, однако пирамиды сэндвичей, фруктов и сладостей уменьшались на глазах, бутылки мгновенно исчезали. Хлопанье пробок, вылетающих из бутылок, не утихало ни на минуту.

Реновалес бегал наравне со слугами, разнося тарелки и бокалы знакомым дамам, сидевшим далеко от столов. Сеньора де Альберка вела себя как хозяйка дома и гоняла художника во все концы с непрерывными поручениями.

Во время одного такого рейда художник встретился с Сольдевильей, своим любимым учеником, которого давно не видел. Юноша казался печальным, хотя находил какое-то утешение в том, что его жилет — из вышитого цветами черного бархата, с золотыми пуговицами — вызвал настоящий фурор среди молодежи.

Реновалесу захотелось утешить своего любимца. Бедный мальчик! Впервые маэстро дал понять, что знает его тайну.

— Я хотел бы для своей дочери другой пары, но, к сожалению, не суждено. Работать, Сольдевилья! Выше голову! Мы должны отдавать всю свою любовь одному только искусству!

И вернулся к графине, удовлетворенный тем, что так великодушно утешил приунывшего парня.

В полдень праздник закончился. Молодожены появились вновь, уже в дорожных костюмах: он — в лисьей шубе (несмотря на жару), в кожаном шлеме и высоких гетрах; она — в длинном плаще и в тюрбане из густых вуалей — как одалиска, сбежавшая из гарема.

У дверей их ждал новенький автомобиль с мощным мотором, который жених приобрел именно для свадебного путешествия. Заночуют они в нескольких сотнях километров отсюда, в центре Старой Кастилии, в имении, доставшемся Лопесу де Coca в наследство от родителей, в котором он еще ни разу не был.

«Современный брак» — как выразился Котонер; супружеская интимность прямо в дороге, за тактичной спиной шофера. Завтра они отправятся в путешествие по Европе. Заедут в Берлин, а может, и дальше.

Лопес де Coca крепко пожал всем руки с выражением капитана, что отправляется в кругосветное путешествие, и пошел осматривать перед дорогой автомобиль. Милито дала себя обнять, и на ее вуали остались капли материнских слез.

— До свидания! Удачи тебе, доченька!..

Так закончилась свадьба.

Реновалес и его жена остались одни. Без дочери они почувствовали себя еще более одинокими, а пропасть между ними стала еще глубже. Ходили грустные, мрачные и смотрели друг на друга как чужие. Раньше, когда в доме звенел голос Милито, они, разговаривая с дочерью, иногда перебрасывались словом и между собой. А теперь их жизнь стала похожа на жизнь скованных одной цепью каторжников, ненавидящих друг друга, но вынуждены день и ночь оставаться вместе.

В поисках спасения от этого одиночества, наполняющего их страхом, они просили молодых поселиться с ними. Дом большой, места хватило бы на всех. Но Милито высказалась против, мягко, но решительно, и муж поддержал ее. Они должны жить возле его каретника и гаража. Да и не позволил бы ему тесть разместить в этом доме собранную им большую коллекцию бычьих голов и окровавленных костюмов знаменитых тореадоров, драгоценные экспонаты, которые вызывают интерес и восторг не только у его друзей, но и у многих иностранцев...

Когда художник и Хосефина остались одни, им показалось, что за один месяц они постарели на много лет; их дом вдруг стал похож на заброшенный древний храм — совершенно пустой, наполненный гулкой тишиной. Реновалес хотел, чтобы Котонер перебрался к ним, но старый холостяк решительно отказался. Он будет приходить в их дом столоваться, проводить с ними большую часть дня. Реновалесы — его единственная семья, но он хочет сохранить свободу; у него много друзей, ему ежедневно приходится бывать у кого-нибудь — а жить как-то иначе он просто не может.

Как только наступили по-настоящему теплые дни, маэстро уговорил жену поехать в то место, куда они выбирались каждое лето: то был пустой и мало кому известный уголок андалузского побережья, где стояла маленькая рыбацкая деревушка. В свое время художник нарисовал там немало картин. В Мадриде Реновалес томился, потому что графиня де Альберка поехала с мужем в Биарриц и потянула за собой доктора Монтеверди.

Поэтому художник с женой выбрались к морю, но прожили там не более месяца. Маэстро успел нарисовать только две картины. Хосефина чувствовала себя плохо. Правда, у моря ей сначала стало лучше. Она оживилась и часами сидела на песке, загорая под солнцем и глядя на море безразличными глазами больной, соскучившейся по теплу. Муж, всегда окруженный кучкой каких-нибудь оборванцев, рисовал рядом. Хосефина повеселела, она иногда пела, а то и улыбалась маэстро, будто прощала его и хотела все забыть. Но неожиданно снова впадала в грусть и начинала чувствовать сильную слабость в теле. Солнечный пляж и приятная жизнь на свежем воздухе вдруг стали подавлять ее, она почувствовала то отвращение, которое иногда чувствуют больные к свету и шуму и прячутся от всего этого под одеяло. Хосефина заскучала по своему печальному мадридскому дому. Там ей лучше, там ее окружают хотя бы воспоминания, и она чувствует себя увереннее, не так боится гнетущего страха, неотступно крадущегося за ней. А еще — ей хочется увидеться с дочерью. Реновалес должен дать зятю телеграмму. Хватит ездить по Европе — мать хочет видеть Милито.

Реновалес и Хосефина вернулись в Мадрид в конце сентября, а вскоре прибыли и молодые, удовлетворенные путешествием, а больше тем, что оказались в знакомой среде. Лопес де Coca потерпел горькое разочарование, познакомившись с людьми, которые были богаче и ослепляли его своими роскошными экипажами и автомобилями. Его жена стремилась вращаться в кругу своих подруг: пусть восхищаются ее богатством и высоким положением в светском обществе. Милито расстроило, что в тех странах, где они путешествовали, ею никто не интересовался, они всем были безразличны.

Увидев дочь, Хосефина, казалось, ожила. Милито посещала их часто, приезжая пополудни и щеголяя своей элегантностью, которая еще больше бросалась в глаза среди лета, когда весь высший свет Мадрида разъехался по курортам. Милито забирала мать и катала ее в автомобиле, выезжая за город и поднимая облака пыли на дорогах. Случалось, что и Хосефина усилием воли преодолевала свою слабость и ехала к дочери — та жила в доме, который выходил фасадом на улицу Олосага. Мать наслаждалась там модерным комфортом, которым была окружена теперь Милито.

Маэстро явно скучал. Еще напоенный светом и яркими красками средиземноморского побережья, он ничего не мог делать в Мадриде в это время, да и заказов на портреты не было. К тому же Реновалесу не хватало общества Котонера: тот отправился в глухой кастильский городок, известный своими историческими памятниками, и с забавной гордостью забавлялся там почестями, которые оказывали ему как гению, жившему во дворце прелата и уничтожавшему своей бездарной реставрацией росписи в соборе.

Одиночество навеяло на Реновалеса грусть по графине де Альберка. Да и она не давала ему забыть о себе, ежедневно отправляя письмо за письмом. Писала ему в село на андалузском побережье, а затем в Мадрид: расспрашивала, как он теперь живет, интересовалась самыми незначительными подробностями, а о себе рассказывала столько, что в каждом конверте приходила целая повесть.

Ее жизнь вставала перед глазами художника минута за минутой, будто он постоянно был рядом с нею. Она рассказывала ему о «Дарвине», называя так Монтеверди; жаловалась на его холодность и равнодушие — он, мол, отвечает на ее пылкие чувства только жалостью. «Ох маэстро, я очень и очень несчастна». Иногда письма были триумфальны и оптимистичны: графиня была вне себя от счастья, и художник читал между строк о ее удовольствии, о страстном опьянении после одного из дерзких свиданий в ее доме под самым носом у доверчивого графа. Да и не только между строками, потому что часто она с бесстыдной откровенностью рассказывала ему абсолютно все, как своей близкой подруге, будто не считала Реновалеса мужчиной.

В последних письмах Конча была сама не своя от радости. Граф отправился в Сан-Себастьян, куда его вызвала королевская чета. На него возложена высокая дипломатическая миссия, хотя он и не занимает никакой правительственной должности. Но его, как одного из родовитых испанских грандов, выбрали, чтобы он вручил князьку какого-то крошечного немецкого государства Золотое Руно. Бедный сеньор, который сам тщетно добивался этой награды, утешится теперь тем, что с помпезной торжественностью вручит ее другому. Реновалес угадал в этом руку графини. Из ее писем исходила радость. Теперь они останутся с «Дарвином» только вдвоем, так как благородный сеньор вернется не скоро. Ее ждет супружеская жизнь с доктором — без риска, без тревог!..

Реновалес читал эти письма из простого любопытства. Откровения Кончи больше не смущали его, и он нисколько не волновался, потому что привык уже к своему положению доверенного лица; желание его остыло из-за открытости этой женщины, нашедшей такой странный способ расхолодить его: поверять ему свои тайны. Реновалесу оставалось познать тело Кончи, ведь душу ее он знал, как ни один из ее любовников, и это уже начинало навевать на него скуку. Расстояние и разлука наполнили художника холодным равнодушием. Прочитав очередное письмо, он всегда думал одно и то же: «Сумасшедшая женщина... Ну зачем мне ее тайны?»

Прошла неделя, в течение которой Реновалес не получил из Биаррица ни одного письма. Газеты подробно сообщали о миссии великого графа де Альберка. Он со своей свитой уже был в Германии, готовился повесить почетную награду через княжеское плечо. Догадываясь, почему молчит графиня, Реновалес не испытывал ни волнения, ни зависти, и только злорадно улыбался. Без графа она, конечно, нисколько не скучает.

Наконец он получил от нее известие, да еще самым неожиданным способом. Как-то вечером, когда солнце уже касалось горизонта, Реновалес вышел из дому, собираясь прогуляться возле ипподрома, чтобы полюбоваться с того возвышения Мадридом. Но не сделал он и несколько шагов по улице, как перед ним появился парень в красной ливрее, рассыльный какого-то агентства, и протянул письмо. Художник удивленно поднял брови, узнав почерк графини. Всего четыре строки — торопливых, неровных. Сегодня после полудня она прибыла экспрессом из Франции со своей горничной Мари. Теперь сама дома. «Приходите... Немедленно... Ужасные новости — я умираю». И маэстро побежал к графине, хотя известие о ее близкой смерти не произвело на него особого впечатления. Обойдется чем-то менее мрачным. Он давно привык к фантастическим преувеличениям Кончи.

В большом дворце графа де Альберка стояли сумерки и тишина, готовая взорваться эхом любого звука, на всем лежал слой пыли, как бывает в надолго заброшенных домах. Из всей челяди оставался только привратник. Перед ступенями играли его дети, будто еще не знали о возвращении сеньоры. Мебель наверху была в серых чехлах, а бронза и зеркала потускнели под толстым слоем пыли. Мари открыла перед художником дверь и повела его темными салонами с застойным воздухом; штор на закрытых окнах и балконных дверях не было, и через жалюзи просачивался слабый свет.

В одной из комнат валялось несколько не распакованных дорожных чемоданов, брошенных и забытых в спешке внезапного приезда.

Пройдя почти ощупью через весь безлюдный дом, Реновалес увидел пятно света возле двери в спальню графини — единственное помещение, в котором заметны были признаки жизни и куда вливались последние лучи заходящего солнца. Конча сидела в глубоком кресле у окна, освещенная оранжевыми красками заката. Лоб ее был нахмурен, в глазах застыло отчаяние.

Увидев художника, она выпрямилась, как расправленная пружина, вскочила на ноги, протянула руки и бросилась к нему, словно за ней кто-то гнался.

— Мариано! Мариано! Он сбежал!.. Он покинул меня навсегда!..

Это был жалобный вопль. Конча обняла художника и склонила голову ему на плечо. Из ее глаз капля за каплей падали на бороду маэстро слезы.

Ошарашенный Реновалес мягко отстранил графиню и посадил опять в кресло.

— Постойте, постойте! Сбежал?.. Говорите яснее... «Дарвин», что ли?

Ну да, он. Все кончено. Графиня с трудом произносила слова — мучительная икота не давала ей говорить. Разъяренная, что ее покинули и самолюбие ее растоптано, она дрожала всем телом. Он сбежал от нее, да еще в счастливые для них дни, когда Конча была уверена, что крепко держит его, когда они наслаждались свободой, которой до сих пор не знали. Сеньору, видите ли, надоело. Он, мол, еще любит ее — как писал в письме, — но желает быть свободным, чтобы иметь возможность продолжить свои научные исследования. Мол, покидает ее, оставаясь глубоко благодарным за то, что она была к нему так милостива. Он, видите ли, пресытился ее пылкой любовью, хочет поселиться где-то за границей, стать великим ученым и больше не думать о женщинах. Так он пишет в тех нескольких строках, которые прислал на прощание. Ложь, все ложь! Она догадывается: здесь совсем другое. Мерзавец сбежал с одной проституткой, на которую положил глаз на пляже в Биаррице. Настоящая замухрышка, но одарена ведьмовским очарованием. Видимо, она сводит мужчин с ума хитроумными тонкостями греха. Приличные женщины, видите ли, уже не удовлетворяют этого избалованного господина. А может, обиделся, что ему не дали кафедры, не выбрали его депутатом. Господи! Разве она в этом виновата? Разве не сделала все от нее зависящее?..

— Ох, Мариано! Пожалуй, я все-таки умру. Это уже не любовь, а лютая ненависть! Меня испепеляет гнев. О если бы этот красавчик сейчас попал в мои руки... я бы его задушила! Подумать только — сколько глупостей я наделала ради него!.. Господи, где были мои глаза?

Узнав, что ее бросили, она почувствовала только одно желание: скорее встретиться со своим хорошим другом, советчиком, «братом»; ехать в Мадрид, чтобы увидеть Реновалеса и исповедаться перед ним! Рассказать ему все на свете, даже такое, о чем она не может вспоминать без краски на щеках.

У нее нет никого на целом свете, кто бы любил ее бескорыстно, никого кроме маэстро; вдруг ей показалось, что она одна-одинешенька среди пустыни, а вокруг непроглядная ночь — и тогда она изо всех сил бросилась искать его, просить у него тепла и утешения.

Теперь, когда художник рядом, Конче еще безумнее захотелось найти у него защиту. Она снова подбежала к Реновалесу, резко обняла его, забилась в истерике и закричала, словно ей угрожала Бог знает какая опасность.

— Маэстро, кроме вас у меня никого нет. Мариано, вы моя жизнь! Вы никогда меня не покинете? Всегда будете моим братом?..

Реновалес все еще не мог прийти в себя от неожиданности. Ведь эта женщина до сих пор всегда его отталкивала, а теперь сама бросилась ему в объятия, в изнеможении повисла у него на шее. Художник попытался вырваться из ее рук, но они цепко его удерживали.

Когда прошел первый миг удивления, он почувствовал, что остался невозмутим. Это отчаяние уязвленного самолюбия было ему неприятно — ведь Конча страдала из-за другого мужчины.

Вот она перед ним — его мечта, его желанная женщина, бьется в истерике и прижимается к нему, возможно, даже не осознавая, что делает, в глубоком забвении, в отчаянии; но в эту решающую минуту художник неожиданно почувствовал то ли страх, то ли острую неприязнь, расстроившись, что его мечта сбывается не по добровольному согласию женщины, не по страсти, что горькое разочарование толкнуло графиню в его объятия.

Конча прижималась к нему, хотела почувствовать себя под защитой этого сильного мужчины.

— Маэстро! Друг мой! Вы не покинете меня никогда! Вы добрый!

Она уже не плакала, а целовала его в шею, увлажненным взглядом смотрела ему в глаза. Они почти не видели друг друга; в комнате стоял таинственный полумрак, все вещи расплывались, как во сне. Опасная игра — как и тогда, когда они сидели вдвоем в мастерской Реновалеса и впервые почувствовали взаимное влечение.

Неожиданно Конча с ужасом вырвалась и убежала от маэстро в самую густую тьму, спасаясь от его жадных рук.

— Нет, нет, не надо! Это принесет нам несчастье! Останемся друзьями... только друзьями... и навеки!

Она выкрикивала эти слова искренне, но голос ее звучал слабо, едва слышно: то был голос жертвы, которая не сдается и хочет защищаться, но не имеет на это силы. Художник, которого в темноте было почти не видно, почувствовал животную радость варвара, долго голодающего, а теперь грабящего взятый приступом богатый город.

Когда он проснулся, была уже ночь. На стеклах окон мерцали красные блики уличных фонарей.

Художник вздрогнул, словно от холода. У него было такое впечатление, словно он выныривает из ароматной волны, давным-давно накрывшей его с тихим плеском. Чувствовал себя изможденным и слабым, беспокойным, как мальчишка, который натворил бед.

Рядом с ним вздыхала графиня. Какое безумие! Все произошло против ее воли, она предчувствует, что это принесет им большие несчастья. Страх Кончи смущал Реновалеса, пробуждал его из приятного забытья, напоенного сладкой истомой удовлетворенного желания.

Она первая овладела собой. Поднялась на постели, отразившись черным силуэтом на светлом фоне окна, и окликнула художника, пристыженно молчавшего, притаившегося в темноте.

— В конце концов... это должно было случиться, — спокойно сказала графиня. — Мы играли в опасную игру, и по-другому закончиться она не могла. Теперь я понимаю, что всегда тебя любила, что ты единственный, кого я могу любить.

Реновалес тоже сел на кровати, и только две тени слились в одну на мерцающем фоне окна. Они обнялись крепко-крепко — словно стремились раствориться друг в друге.

Руки Кончи ласково прибрали со лба художника пряди его буйного волос... Она посмотрела на него влюбленными глазами, легко коснулась губ поцелуем и нежно прошептала:

— Мариано, властелин сердца моего... Я люблю тебя, обожаю. Буду твоей рабыней... Не бросай меня никогда... А если бросишь, я поползу за тобой на коленях... Ты не знаешь, как я тебя буду любить!.. Теперь ты мой — ты ведь этого хотел... милый мой гений ... чудище любимое... великанище... идол мой!

V

Как-то — дело было в конце октября — Реновалес заметил, что его друг Котонер чем-то обеспокоен.

Маэстро шутливо расспрашивал о его работе реставратора в старинной церкви. Старый художник вернулся в Мадрид растолстевшим, более веселым, он весь прямо лоснился каким-то сытым поповским блеском. «Ты привез от своих каноников корзину здоровья» — сказал ему Реновалес. Епископский стол, уставленный вкусными блюдами, был для Котонера сладким воспоминанием. Он со всеми подробностями рассказывал, что на нем было, и на все лады расхваливал добрых сеньоров, которые, как и он, не мучаются от суетных желаний и знают одну только страсть: вкусно и изысканно поесть. Маэстро потешался над простодушием добрых отцов, представляя, как пополудни, после службы, они собирались у лесов и любовались работой Котонера; с каким почтением домашние священники и другие жители епископского дворца ловили каждое слово дона Хосе и удивлялись, что художник, друживший с кардиналами и учившийся живописи в самом Риме, может быть таким простым и добродушным.

Но в тот день, после второго завтрака, Котонер показался Реновалесу слишком серьезным и молчаливым, и маэстро начал допытываться у друга, что его беспокоит. Кому-то не понравилась его реставрация? Или ему нужны деньги?.. Котонер отрицательно покачал головой. Речь идет не о нем. Его беспокоит состояние здоровья Хосефины, с нею что-то не так. Разве это не заметно?

Реновалес только пожал плечами. То же, что и всегда: неврастения, диабет, все эти запущенные болезни, от которых она не хочет лечиться, пренебрегая предписаниями врачей. Она еще больше похудела, но вроде стала немного спокойнее. Плачет меньше. Правда, почти не разговаривает и, кажется, хочет одного — забиться в какой-нибудь угол и сидеть, грустно глядя перед собой и ничего не видя.

Котонер вновь покачал головой. Оно и не удивительно, что Реновалес ничего не замечает.

— Ты живешь очень странной жизнью, Мариано. Вернувшись из своего путешествия, я не узнал тебя — ты совсем изменился. Раньше не мог жить, чтобы не рисовать, а теперь неделями не берешь в руки кисть. Куришь, поешь, ходишь по мастерской и вдруг выбегаешь из дому и мчишься... сам знаешь куда. И я знаю, и жена твоя, пожалуй, догадывается... Итак, развлекаемся, маэстро?.. А до других нам никакого дела нет! Но пора тебе, человече, спуститься с неба. Посмотри, что делается вокруг тебя, прояви хоть каплю внимания к больной.

И добрый Котонер начал сердито выговаривать маэстро. Разве можно так себя вести как он? То и дело просто вспыхивает, будто от нетерпения, выбегает из дому, а когда возвращается, то на устах у него играет улыбка, глаза мечтательные — сразу видно, куда и зачем ходил.

Старый художник был встревожен тем, что Хосефина с недавних пор просто тает на глазах, хотя, казалось бы, куда уж ей дальше худеть? Бедолага кашляет, и этот какой-то плохой кашель — то глухой, то хриплый и надрывный, — от которого ее всю трясет, беспокоил Котонера.

Надо показать ее врачам.

— Врачам! — воскликнул Реновалес. — А зачем? Целый факультет медицины побывал в этом доме! И что толку? Она никого не хочет слушать, отказывается от любого лечения — возможно, нарочно, чтобы подразнить меня. Ничего страшного с ней не происходит — ты просто ее не знаешь. Хотя от нее действительно остались одни кости и кожа, но увидишь — она еще переживет и тебя и меня.

Голос художника дрожал от гнева. Видимо, для него стала совсем невыносима мрачная атмосфера этого дома, в котором он не знает другой радости, кроме воспоминаний о радостях, которые узнал в чужом доме.

Котонер добился, чтобы Реновалес позвал врача — тот был его давним другом.

Хосефина вознегодовала, поняв, что состояние ее здоровья вызывает тревогу. Она чувствует себя хорошо. Простудилась — только и всего, осенью она всегда простужается. И в ее сердитом, обиженном взгляде художник прочитал, что жена считает его заботы чистейшим лицемерием.

После осмотра больной художник и врач вышли в мастерскую, чтобы поговорить наедине. Казалось, врач не знал, что сказать. Делать какие-то определенные выводы рано... Трудно предугадать настоящие возможности этого измученного организма, так цепко хватающегося за жизнь... Поэтому врач воспользовался уклончивыми рекомендациями, как часто делают люди его профессии. Надо бы вывезти ее из Мадрида... подышать чистым воздухом... изменить образ жизни...

Реновалес возразил. Куда они поедут в начале зимы, ей и среди лета захотелось домой! Врач пожал плечами и выписал рецепт. По выражению его лица было ясно, что он считает себя обязанным что-то написать, не может уйти, не оставив хоть какой-то бумажки. Он посоветовал мужу постоянно следить за состоянием больной и объяснил, каких именно симптомов следует остерегаться. Перед тем как уйти, еще раз пожал плечами, демонстрируя этим свою полную растерянность.

— В конце концов... Кто знает... Бывает по-разному! Организм человека способен на неожиданные реакции, он таит в себе превосходные резервы для самозащиты...

Эти загадочные утешение встревожили Реновалеса, и он начал украдкой наблюдать за Хосефиной. Прислушивался к ее голосу, смотрел на нее, когда она его не видела. Они уже не спали вместе. После женитьбы Милито отец переселился в комнату дочери, и они разбили цепь, приковывающую их, как рабов, к общему ложу, где они уже давно не могли спокойно отдыхать. Но Реновалес считал своим долгом каждое утро навещать жену.

— Хорошо выспалась? Может, чего-то надо?

Она смотрела на него враждебно, отрешенным взглядом.

— Ничего мне не надо.

А для большей убедительности еще и поворачивалась к нему спиной.

Художник воспринимал ее неприкрытую враждебность с кротким смирением. Это его обязанность — а вдруг она скоро умрет! Но такая возможность нисколько не волновала его, он оставался равнодушным и сердился на самого себя. Безжалостно укорял себя за бесчувственность, за полное безразличие к состоянию больной, за то, что не чувствует к жене ничего, кроме мимолетных угрызений совести.

Как-то пополудни, дело было в доме графини де Альберка, после дерзких развлечений, которыми любовники будто бросали вызов священному покою гранда, вернувшегося из путешествия, художник робко заговорил о своей жене.

— Я теперь буду приходить реже — пусть тебя это не удивляет. Хосефина очень больна.

— Действительно, очень? — переспросила Конча.

И в глазах ее замелькали злорадные огоньки, которые показались Реновалесу знакомыми: те же, что не раз танцевали перед ним в темноте, беспокоя его совесть, как блики адского пламени.

— Трудно сказать. Но, думаю, как-то обойдется.

Он чувствовал потребность лгать. Утешал себя, умаляя серьезность болезни. Надеялся этой ложью и самообманом развеять острую тревогу, которая донимала его, словно иглами. Таким образом он пытался найти себе оправдание, вел себя как человек, обманывающий самого себя, делающий вид, что не осознает всей тяжести своего преступления.

— Ничего страшного, — говорил он дочери, которая, встревоженная видом матери, каждый вечер приходила ночевать около нее. — Насморк, зимняя простуда. Когда потеплеет — все пройдет.

Он велел топить во всех комнатах; в доме стало жарко, как в печке. Не чувствуя никакого волнения, художник неоднократно громко повторял себе, почти выкрикивал, что у жены только простуда, а тем временем внутренний голос твердил: «Ложь! Она умирает. Умирает, и ты это знаешь».

Симптомы, о которых говорил ему врач, появлялись с жуткой закономерностью, нанизывались один на другой. Сначала он замечал только, что Хосефину почти все время трясет, как в лихорадке, а вечером у нее появлялась ломота. Потом она начала ужасно потеть — от обильного пота простыни на ее кровати утром оказывались насквозь мокрые. Это жалкое тело прямо на глазах истончались, усыхало, словно сгорало на невидимом огне. Она кашляла без остановки, тяжело хрипела и жаловалась на постоянную боль в груди. Дочь кормила ее, как ребенка, с ложечки, но из-за кашля и рвоты Хосефина не могла ничего проглотить. Язык у нее сделался совсем сухой. Она жаловалась, что внутри ее печет как огнем.

Так прошел месяц. Реновалес в своем оптимистическом рвении пытался убедить себя, что болезнь дальше не зайдет.

— Она не умрет, Пепе, — заявлял он решительно, словно был готов сцепиться с каждым, кто осмелится ему возразить. — Правда, не умрет, доктор? Вы согласны со мной?

Врач, как всегда, только пожимал плечами. «Кто знает... Вполне возможно». А так как больная решительно отказывалась от любого обследования, то он узнавал о развитии болезни только по симптомам, по рассказам дочери и мужа.

Несмотря на то что от Хосефины остались одни кости и кожа, ее тело вдруг начало отекать. Вздулся живот, одна нога распухла, а вторая наоборот — совсем усохла.

Реновалес неоднократно приставал к врачу с расспросами. Что он думает обо всех этих симптомах? Врач опускал голову. Он не знает. Надо подождать — природа богата неожиданностями. Но как-то все же собрался с духом и под предлогом того, что ему нужно выписать рецепт, зашел в мастерскую поговорить с мужем больной с глазу на глаз.

— Должен вам сказать правду, Реновалес... Мне трудно дальше играть эту комедию милосердия... — может, она и годится для других, но вы человек мужественный... У вашей жены скоротечная чахотка. Возможно, ей осталось жить всего два-три дня, возможно — еще несколько месяцев. Но она умирает, и я не знаю чем ей помочь. Если хотите, поищите другого врача.

Умирает!.. Реновалеса как громом ударило. Он не мог прийти в себя, ибо никогда не верил в возможность такого исхода. Умирает!..

Когда врач вышел твердой походкой человека, только что сбросившего с себя тяжелое бремя, художник мысленно повторил это слово, но оно не произвело на него никакого впечатления. Его охватило тупое равнодушие. Умирает! Неужели действительно может умереть эта вечно болезненная женщина, которая так изуродовала его жизнь?..

Он и не заметил, как заходил по мастерской, громко выкрикивая:

— Она умирает! Она умирает!

Он повторял это, чтобы взволновать себя, чтобы застонать и зарыдать от горя, но не почувствовал ничего.

Хосефина скоро умрет, а он такой преспокойный! Ему хотелось заплакать, умыться горькими слезами, он мучился, как мучается человек, испытывающий острую потребность выполнить свой долг и не способный этого сделать. Заморгал, набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание, пытаясь представить себе всю глубину своего несчастья. Но глаза его остались сухими, а мысль упорно не хотела проникаться отчаянием. Он притворялся перед самим собой, только притворялся, что жалеет смертельно больную жену. Что-то кричал, ходил по мастерской, но и дальше ничего не чувствовал, будто так и не поверил в возможность этой смерти.

Ему стало невыносимо стыдно, он казался самому себе настоящим чудовищем. Охваченный порывом, который когда-то заставлял святых отшельников накладывать на себя тяжелую епитимью за грешные мысли, подавленный горьким раскаянием, Реновалес дал себе слово не отходить от больной. Он больше не выйдет из ее комнаты, выдержит ее молчаливое пренебрежение, будет с ней до последнего момента, забыв о сне и голоде. Он даже холодел от страха, думая о своей черствости, и горел желанием искупить ее великодушными и благородными поступками.

Теперь Милито уже не сидела ночами у постели матери и вернулась домой, не слишком порадовав этим мужа, который очень обрадовался, когда неожиданно получил возможность вновь зажить холостяцкой жизнью.

Котонер приходил каждый день и уходил домой только в полночь. Реновалес не ложился спать. Он молча бродил по ярко освещенным комнатам; то и дело заходил в спальню и смотрел на Хосефину, лежавшую в поту, дрожащую от ужасного кашля, погруженную в предсмертную дремоту и такую высохшую, такую маленькую, что ее жалкое тело казалось под одеялом тельцем ребенка. Остаток ночи маэстро сидел в кресле, много курил. Глаза его были открыты, но сознание укрывалось туманом, погружалось в сон.

Мысли художника витали далеко. Напрасно он корил себя за жестокость: казалось, его заворожила таинственная сила, куда более мощная, чем угрызения совести. Он забывал о больной и спрашивал себя, что сейчас делает Конча; в воображении видел ее совсем голую, изможденную от любовных ласк; со всеми подробностями вспоминал их свидания — нежный шепот, страстные слова, жаркие объятия. А когда усилием воли прогонял от себя эти видения, то подходил, как для покаяния, под самые двери комнаты, в которой лежала больная, и прислушивался к ее отрывистому дыханию; болезненно кривил лицо, но так и не мог заплакать, не испытывал печали, сколько ни стремился ее вызвать в себе.

На третий месяц болезни Хосефина уже не могла лежать в постели. Легко, как перышко, дочь поднимала ее, сажала в кресло, и больная сидела в нем — маленькая, незаметная, с незнакомым костлявым лицом, на котором, казалось, не было ничего, кроме глубоких глазниц и острого носа.

Котонер, глядя на Хосефину, едва сдерживал слезы.

— Только тень от нее осталась! — говорил он. — Никто бы ее теперь не узнал!

Когда больная кашляла, казалось, она разбрызгивала вокруг себя яд смерти. На ее губах выступала пена. Зрачки вдруг увеличивались, и глаза сверкали странным светом, будто смотрели куда-то вдаль сквозь людей и предметы. Ох, ее глаза! Как боялся их Реновалес!

Как-то пополудни они впились в него, и он похолодел. Эти глаза обжигали ему лоб, смущали и пугали его.

Реновалес и Хосефина были сами. Милито поехала к себе домой. Котонер спал в мастерской, устроившись в кресле. Больная, казалось, немного ожила и заговорила, глядя чуть ли не с сожалением на своего мужа, который сидел перед ней.

Она умирает; нет сомнения — смерть ее близко. И Хосефина заплакала — в последний раз вспыхнул в ней огонек жизни, перед тем как навсегда погаснуть.

Реновалес запротестовал с горячностью человека, который знает, что говорит искренне. Умирает?.. Пусть даже об этом не думает!.. Она будет жить — впереди у нее еще много счастливых лет.

Хосефина улыбнулась почти сочувственно. Не надо врать, она ведь все прекрасно знает; она уже видит, как витает вокруг нее смерть — неощутимая и невидимая. Говорила Хосефина тихо, но торжественно — так звучит голос, что скоро навсегда замолчит, так высказывается душа, что вот-вот покинет тело.

— Умру я, Мариано, и это произойдет даже раньше, чем ты думаешь... но позже, чем хотелось мне. Умру, и ты заживешь спокойно.

Значит, она такого о нем мнения! Но он желал ее смерти?.. От неожиданности и искреннего раскаяния Реновалес вскочил и возмущенно замахал руками, засуетился так, словно из него грубо сорвали одежду и он оказался голым перед людьми.

— Ты бредишь, Хосефина... успокойся... Ради бога, не говори такой ерунды!

Жена улыбалась. Ее жалкое лицо болезненно исказилось, но вдруг оно похорошело и подобрело, как бывает с человеком, когда он умирает, не бредя, при полной ясности сознания. Хосефина заговорила с мужем тоном глубокого сочувствия, с неземной жалостью человека, созерцающего мутный поток жизни, уже выходя из его вод, уже ступив ногой на берег вечной тьмы, вечного покоя.

— Я не хотела бы покинуть этот мир, не сказав тебе: я знаю все. Сиди спокойно... не отрицай. Ты знаешь, какую власть я имею над тобой. Не раз замечала, как ты боялся, когда видел, что я легко прочитываю твои мысли... Вот уже много лет, как я убедила себя, что между нами все кончено. Жили мы с тобой в последнее время вроде и по-божески — вместе ели, вместе спали, по необходимости помогали друг другу; но я заглядывала в твою душу, в твое сердце и... ничего там не видела — ни воспоминания, ни искры любви! Я была для тебя женой, хорошей подругой, которая заботится о доме и освобождает мужа от мелких житейских забот. Ты много работал, чтобы создавать для меня благосостояние, чтобы я ни в чем не нуждалась и оставила тебя в покое. Но любовь?.. Ее не было... Многие люди живут, как жили мы... очень многие... почти все. Но я так не могла... Я представляла себе жизнь совсем другой... И поэтому мне не жалко с нею расставаться... Не волнуйся и не кричи. Ты не виноват, бедный Мариано... Мы оба сделали ошибку, что поженились.

Она ласково просила у него прощения, и с какой-то почти ангельской добротой говорила о безжалостной жестокость жизни, с которой скоро должна расстаться. Такие мужья как он — это люди исключительные; они должны жить одиноко, отдельно от всех. Они как большие деревья, высасывающие из почвы все соки, и там, где распространились их корни, ничто другое не может расти. Она не могла оставаться одинокой; она была слаба, нуждалась в нежности, любви. Ей бы соединить свою судьбу с обычным мужчиной, таким, как и она, человеком с нормальными пристрастиями. А художник заманил ее на свой непроторенный путь, и она упала посреди дороги, постарела смолоду, не имея сил сопутствовать ему в этом непосильном для нее путешествии.

Реновалес суетился круг жены и то и дело восклицал:

— Хватит тебе говорить глупости! Ты бредишь! Я всегда любил тебя, Хосефина. И теперь люблю...

Ее взгляд странным образом помутился, а в зрачках блеснули огоньки гнева.

— Замолчи и не ври! Я знаю, какая куча писем лежит у тебя в мастерской, за книгами на одной из полок. Я прочитала их все до единого, я поджидала, когда их приносили. Нашла твой тайник еще тогда, когда там было только три письма. Ты же знаешь, что я вижу тебя насквозь, читаю твои мысли. Поэтому зря ты от меня прятался. Твои любовные похождения мне известны...

Голова у Реновалеса закружилась, и пол почти выскользнула из-под его ног. Какое непостижимое коварство!.. Эта женщина с ее безошибочным чутьем нашла даже письма, которые он так старательно прятал.

— Ложь! — воскликнул он, чтобы скрыть свое смущение. — Это не любовь! Если ты прочитала письма, то знаешь это не хуже меня. Мы с Кончи только друзья. Это письма женщины-приятельницы, которая немножко не в себе!

Больная грустно улыбнулась. Да, сначала была только дружба, даже меньше: лукавая игра капризной женщины, которая развлекалась, мороча знаменитого художника и возбуждая в нем чувства влюбленного подростка. Хосефина хорошо знала свою школьную подругу и была уверена, что дальше этого не пойдет; поэтому и выражала пренебрежительное сочувствие этому беспомощном великану, который влюбился, как последний дурак. Но потом произошло нечто чрезвычайное, что-то ей непонятное, и ее предсказания не сбылись. Теперь ее муж и графиня де Альберка — любовники.

— Не возражай, нет смысла. Я знаю наверняка, и эта уверенность меня убивает. Я догадалась обо всем, увидев, каким ты бываешь иногда рассеянным; ни с того ни с сего счастливо улыбаешься, будто смакуешь воспоминания. Я догадалась об этом, услышав, как весело ты утром напеваешь, а когда возвращаешься домой, то весь пахнешь духами. Дальше можно было и не читать ваших писем... Ты, бедолага, приходишь домой и думаешь, что все остается за дверью, а ее запах летит за тобой, разоблачает тебя... Он тревожит меня даже сейчас.

И она раздула ноздри, с мучительным выражением втягивая в себя воздух, закрыла глаза, словно хотела спрятаться от видений, будивших в ней эти ароматы. Муж упорно отрицал, поняв, что других доказательств его неверности у жены нет. Все ложь, выдумки ее больного воображения!..

— Нет, Мариано, — прошептала больная. — Она в тебе, она заполонила твое воображение: я все вижу. Ранее в голове у тебя витали тысячи бессмысленных фантазий — все голые женщины, блудницы, о которых ты всегда мечтал. А теперь ты только о Конче и думаешь; она — твое желание, воплощенное в плоть... Оставайтесь же и будьте счастливы. А я уйду... в этом мире места для меня нет.

На мгновение она замолчала, и в ее глазах снова заблестели слезы в память о первых годах их супружеской жизни.

— Никто не любил тебя так, как я, Мариано, — сказала она с тоскливой нежностью. — Теперь же смотрю на тебя, как на чужого, без любви, но и без ненависти. И все же… все же ни одна женщина не любила своего мужа так страстно и горячо!

— Я обожаю тебя, Хосефина. Люблю тебя, как и тогда, когда мы впервые встретились. Ты помнишь?

Но в голосе его звучала фальшь, несмотря на все усилия говорить с искренним чувством.

— Не старайся, Мариано, ничего у тебя не выйдет. Все кончено. Ты меня не любишь, и мои чувства уже давно мертвы...

На ее лице промелькнуло выражение глубокого удивления. Неужели она так спокойно прощает и на пороге небытия так безразлична к мужу, который заставлял ее столько страдать? Ей представился огромный цветущий сад. Цветы казались вечными, но вот наступила зима, и они завяли и осыпались. А мысль Хосефины полетела дальше, преодолевая холод и смерть. Снега начали таять, и вновь засияло солнце: пришла новая весна, а с ней и новую любовь, голые ветви покрылись зеленью, распустили листочки.

— Кто знает! — прошептала больная с закрытыми глазами. — Возможно, ты еще вспомнишь обо мне, когда я умру... Возможно, почувствуешь хоть немного любви и благодарности к женщине, которая тебя так любила. Человек всегда стремится к тому, что для него навеки потеряно...

Обессиленная от перенапряжения, больная замолчала и погрузилась в тяжелую дремоту, другого отдыха она теперь не знала. После этого разговора Реновалес почувствовал, что он — жалкое ничтожество по сравнению со своей женой. Она прощает мужа, хотя знает абсолютно все о его любовном приключении: читала письмо за письмом, следила, как меняется выражение его лица, следила за каждой его улыбкой, вызванной воспоминаниями о предательской любви, вдыхала почти неуловимый аромат духов, который исходил от него, и, видимо, целыми ночами мучилась в изнурительной бессоннице, представляя себе цветущее тело соперницы. Но Хосефина молчала! И умирает без единого слова осуждения! И он не упал к ее ногам, вымаливая прощение! И даже не вздохнул, не проронил хотя бы одной слезинки!

Он теперь боялся оставаться с нею наедине. Милито вновь перебралась в родительский дом, чтобы ухаживать матерью. Маэстро прятался в мастерской и стремился в работе забыть об этом жалком теле, которое лежало под одной крышей с ним и в котором понемногу угасал огонек жизни.

Но напрасно накладывал он на мольберт краски, брал в руку кисть и готовил полотна. Далее мазни дело не продвигалось; казалось, он совсем разучился рисовать! То и дело он тревожно оборачивался, потому что ему слышалось, будто Хосефина заходит в мастерскую, чтобы продолжить разговор, в котором так отчетливо проявились ее душевное величие и его ничтожность. А то вдруг Реновалеса охватывало непреодолимое желание посмотреть, как там жена, и он на цыпочках подходил к спальне, заглядывал в дверь и видел, как Хосефина, похожая на живой скелет, туго обтянутый желтой кожей, слушает дочь и улыбается жуткой улыбкой живого мертвеца.

Хотя тело ее совсем высохло, она худела и дальше, таяла на глазах.

Порой она погружалась в мучительный бред, и дочь, сдерживая слезы, соглашалась на фантастические путешествия, которые задумывала мать; они поедут с Милито далеко и поселятся в прекрасном саду, где нет мужчин, нет художников... Ни единого художника!

Хосефина прожила еще почти две недели. Охваченный жестоким эгоизмом, Реновалес сетовал на жизнь, не мог дождаться, когда же наконец можно будет отдохнуть. Если жена все равно должна умереть, то почему не умрет как можно скорее и не вернет покой всем в доме?

Произошло это вечером; маэстро лежал на диване, в мастерской, и перечитывал надушенное письмо, полное нежных упреков. Сколько дней уже она, Конча, не видела его! Как здоровье больной? Она понимает, что его долг быть дома; пошли бы пересуды, если бы он к ней приходил. Но как ей тяжело от этой вынужденной разлуки!..

Художник не дочитал письмо до конца, потому что в мастерскую зашла Милито. Она была взволнована, с застывшим в глазах испугом; такой жуткий ужас охватывает каждого человека, когда он слышит, как совсем рядом прошелестела смерть, даже если ее появления давно ждут.

Голос Милито прерывался рыданиями. Мама... она именно разговаривала с ней, утешала ее, обещала, что скоро они отправятся в далекое путешествие... и вдруг хрип... голова ее начала клониться и упала на плечо... одно мгновение... и все кончено... как птенчик!

Реновалес бросился в спальню, столкнувшись с Котонером, выбежавшим из столовой ему навстречу. Они увидели Хосефину в кресле — съёжившуюся, сморщенную. Казалось, что смерть скомкала это тело и на кресле лежит только сверток одежды.

Крепкой Милито пришлось подхватить отца под руки, проявить мужество человека, который в критический момент сохраняет спокойствие и самообладание. Реновалес сдался на волю дочери; еще держа в руке письмо графини, он уткнулся лицом в плечо Милито, охваченный наигранным отчаянием артиста.

— Держись, Мариано! — со слезами в голосе утешал его Котонер. — Будь мужчиной... Милито, отведи отца в мастерскую... Чтобы не видел ее...

Маэстро дал себя увести. Он тяжело вздыхал, но тщетно пытался заплакать. Слезы не выступали. Он не мог даже сосредоточиться на своем горе: его внимание отвлекал внутренний голос, голос больших искушений.

Хосефина умерла, и он наконец свободен. Сам себе хозяин, без ига на шее. Никто теперь не будет гнуть его к земле, и он пойдет своей дорогой. Узнает все радости, которые есть на свете: будет наслаждаться любовью, не зная ни страха, ни угрызений совести, будет греться в лучах славы!..

Для него начиналась новая жизнь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

І

Только в начале следующей зимы вернулся Реновалес в Мадрид. Смерть жены потрясла его, и казалось, он никак не мог поверить, что это произошло, что теперь он сам себе хозяин. Всякое желание работать у него пропало, и он целыми днями бездумно лежал в мастерской на диване, будто спал наяву. Котонер объяснил себе это состояние друга, как молчаливое, глубоко затаенное горе. Но старого художника злило, что едва умерла Хосефина, как графиня зачастила к Реновалесу — начала навещать знаменитого маэстро и «свою любимую» Милито.

— Езжай куда-нибудь, — посоветовал старый богемный друг Реновалесу. — Ты теперь свободен, и тебе все равно, где жить: здесь или в другом месте. Длительное путешествие пойдет тебе на пользу. Это развлечет тебя.

И Реновалес отправился в путешествие, радуясь, как студент, впервые вырвавшийся из-под родительской опеки. Одинокий, богатый, ни от кого не зависимый, он считал себя самым счастливым человеком в мире. Его дочь была замужем, имела теперь свою семью, жила отдельным домом. Он радовался приятной независимости, его ничто не беспокоило, у него не было никаких обязанностей, кроме сладкой обязанности прочитывать множество невероятно нежных писем Кончи, летевших навстречу в его странствиях. Какое это счастье — свобода!..

Он немного пожил в Голландии, впервые побывал в музеях этой страны. Затем, чувствуя себя свободным, как птица, поддался внезапной прихоти и отправился в Италию, где несколько месяцев радовался беззаботной жизни: ничего не делал, гостил по мастерским разных художников и получал почести, положенные знаменитому маэстро, там, где когда-то преодолевал жизненные невзгоды, бедный и никому не известный. После Италии уехал в Париж, а потом поддался на уговоры графини, которая звала его в Биарриц, где проводила лето с мужем.

Письма Кончи становились все настойчивее: их разлука слишком затянулась, и она не дождется, когда они снова будут вместе. Пришло время ему возвращаться — хватит путешествовать. Она очень скучает, потому что любит его и не может без него жить. А для большей убедительности еще и ссылалась на своего мужа; слепой, как всегда, граф де Альберка сам настаивал, чтобы жена пригласила художника пожить некоторое время в их доме, в Биаррице. Бедный маэстро, овдовев, видимо, очень тоскует, и добрый вельможа искренне стремится утешить художника в его одиночестве. Здесь он рассеется; они станут для него новой семьей.

Поэтому большую часть лета и всю осень Мариано прожил в этом уютном месте, где чувствовал себя, как дома. Угадывая в Реновалесе настоящего хозяина, слуги относились к нему с уважением. Соскучившаяся по любовнику графиня предавалось любви с таким неистовством, что художник вынужден был сдерживать ее, уговаривал не забывать об осторожности. Благородный граф де Альберка окружил гостя любовью и сочувствием. Бедный знаменитый друг! Какое это горе — потерять любимую жену! И на лице пылкого любителя орденов появлялось выражение искреннего ужаса, когда он пытался представить и себя вдовцом, без своей любимой жены, которая так его осчастливила.

В начале зимы Реновалес вернулся в Мадрид. Вновь оказавшись в своем доме, он не почувствовал ни малейшего волнения. Теперь, когда в тишине раздавались лишь его шаги, эти мастерские, залы и комнаты казались ему слишком просторными, холодными и гулкими. Ничего не изменилось, словно он не был здесь лишь несколько дней, а не круглый год. Друг Котонер приходил в дом и присматривал за работой привратника, его жены и старого слуги, убирающего в мастерских — единственных слуг, оставшихся у Реновалеса. Не видно было пыли на вещах и нигде не ощущалось затхлости, которой всегда пропитан воздух в помещениях, длительное время стоящих запертыми. Все было чисто, все блестело чистотой, словно жизнь не прерывалось в этом доме и на мгновение. Потоками вливающиеся в окна солнце и воздух развеяли атмосферу болезни, царившую в доме, когда Реновалес отправлялся в свое путешествие, атмосферу, в которой ему слышалось шуршание невидимых покровов смерти.

Это был словно новый дом, внешне подобен старому, но все же пропитанный свежестью и гулкостью, совершенной пустотой. Ничто не напоминало Реновалесу о покойнице — ни в его мастерской, ни в других комнатах. А в спальню он просто не захотел заходить — не спросил даже, где ключ от нее. Спать лег в бывшей комнате дочери, на ее девичьей постели, с удовольствием думая, что теперь в этом похожем на роскошный дворец доме заживет жизнью трезвой и скромной. Позавтракал в столовой, сидя с краю стола, ощутив подавленность великолепием этого зала, казавшегося ему теперь огромным и ненужным. Рассеянно посмотрел на кресло у камина, в котором часто сидела покойная. Кресло будто ждало, чтобы принять в свои объятия то маленькое, как у птенца, тело. Но художник не почувствовал никакого волнения. Не мог даже четко представить лица Хосефины. Оно у нее так часто менялось!.. Отчетливо припоминалось ему последнее — эта ужасная маска живого мертвеца; но он гнал этот призрак от себя с эгоизмом счастливого и сильного мужчины, который не желает расстраивать себя досадными воспоминаниями.

Ничто в доме не напоминало ему о ней. Она ушла отсюда навеки и не оставила по себе никакого следа — ни на стенах, о которые она так часто опиралась, обессиленная, ни на полу, которого едва касалась своими маленькими ножками. Все исчезло, рассеялось. В душе Реновалеса от долгих лет их брака осталось только досадное и мучительное чувство, неприятное воспоминание, побудившее его еще неистовее предаваться радостям своей новой жизни.

Его первые дни, прожитые в пустом доме, были днями острых и до сих пор не изведанных наслаждений. После второго завтрака он ложился на диване в мастерской и наблюдал за голубыми колечками дыма, поднимающимися от его сигары. Полная свобода! Один на свете! Вся его жизнь принадлежит только ему — жизнь без забот, без страха. Он может делать что ему вздумается, идти куда угодно, и никакие глаза не будут следить за ним, ничей горько искривленный рот не потревожит своими упреками его блаженного покоя. И эти двери мастерской, на которые он всегда смотрел со страхом, уже никогда не впустят врага. Он может закрыть их и отгородиться от мира; может открыть и впустить в мастерскую шумную и пеструю толпу, всех кого пожелает: множество голых красавиц, позирующих ему для грандиозной вакханалии; чернооких загадочных баядерок с обнаженными животами, которые будут танцевать на коврах мастерской в томном забытьи; он воплотит теперь в жизнь все свои расхристанные фантазии и желания, все то, чему до сих пор радовался только в воображении, о чем страстно мечтал, когда страдал в рабстве... И никто, никто не станет ему помехой!

Однако счастливое ощущение свободы почему-то не вдохновляло Реновалеса на труд, а наоборот, удерживало в состоянии сладкой бездеятельности; он радовался, что может теперь делать все что захочет, но, как ни странно, ничего делать ему не хотелось. Когда-то он неистовствовал от ярости, сетуя на свои оковы. Думал, какие бы создал шедевры, если бы ему дали волю! Какую скандальную славу получил бы своими смелыми поисками! Только бы порвать цепь, приковывающую его к жалкой мещаночке, которая хочет приспособить искусство к своим ничтожным идеалам, переделать его на свой лад, — чтобы оно стало «безупречным» и полным пустой гордости, как ее светские визиты, — упорядочить его, как упорядочивают домашние расходы!..

Но вот мещаночки на свете не стало, а художник погрузился в какую-то приятную дремоту; он смотрел на незаконченные картины, начатые еще год назад, на заброшенную палитру, как смотрит робкий влюбленный на предмет своих мечтаний, и говорил себе с наигранной самоуверенностью: «Никуда оно от меня не денется. Начну завтра».

Наступало завтра, проходило полдня, Реновалес съедал второй завтрак, а все никак не мог взяться за кисть. Читал иностранные газеты и журналы по искусству, с профессиональным интересом следил, что выставляют и над чем работают известные европейские живописцы. Иногда его навещал кто-то из коллег, художников-неудачников, и тогда он говорил о дерзости творческой молодежи, о ее непочтительном наступлении на авторитеты; в его словах чувствовался черствый эгоизм прославленного художника, который начинает стареть и думает, что с ним заканчивается эпоха гениев, что никто не придет ему на смену. Затем его разбирала сытая полудрема, всегда случавшаяся с Котонером, и он чувствовал приятную вялость в теле, ленивое удовольствие от сладкого безделья. У него достаточно средств, чтобы жить, не ведая печали. Дочь, единственная наследница, получит после его смерти даже больше, чем надеется. Он хорошо поработал и имеет полное право отдохнуть. Живопись, как и все другие искусства, — это только красивая ложь, а наивные люди, чтобы достичь на этом поприще успеха, волнуются и суетятся, как угорелые, и даже начинают люто ненавидеть друг друга. Какая глупость! Разве не лучше всегда сохранять безмятежность и покой, наслаждаться неприхотливыми человеческими радостями, чувствовать, что ты живешь? Чего он достигнет, написав еще несколько картин, которые потомки выставят в одном из огромных дворцов, заполненных изуродованными за долгие века полотнами, на которых, возможно, не сохранилось ни одного мазка, положенного их авторами? Разве не безразлично человечеству, каждый десяток веков наблюдающему великие переселения народов и не раз наблюдавшему, как рассыпаются в прах величественные монументы, высеченные из мрамора или гранита, что некий Реновалес создаст несколько хороших игрушек из полотна и красок, которые может сжечь один окурок сигареты или уничтожить сильный сквозняк за несколько лет или вода, капля за каплей просачивающаяся сквозь стену?..

Но он сразу забывал об этих пессимистических рассуждениях, когда видел свое имя в газете или журнале, слышал, как его называют «знаменитым маэстро», или если кто-то из учеников или поклонников интересовался, что он теперь рисует.

Пока что отдыхает, приходит в себя после пережитого горя. Бедная Хосефина!.. Но планы у него грандиозные, он чувствует в себе новые силы и готов создавать куда более хорошие полотна, чем писал раньше. После таких торжественных заверений маэстро действительно чувствовал безумное влечение к труду и начинал перечислять картины, которые выпестовал в своем воображении, обещал, что создаст совершенно оригинальные вещи. Он сейчас обдумывает смелые колористические эксперименты, новые приемы в технике живописи, до которых недавно додумался. Но все эти намерения так и оставались словами, никогда не воплощенными на холсте. Что-то случилось с его волей, когда-то такой мощной. Он теперь не страдал и поэтому ни к чему не стремился. Дав ему возможность витать в эмпиреях самодовольства и беспечности, покойница забрала с собой его лихорадочное влечение к работе, его творческое беспокойство.

Когда Реновалесу удавалось преодолеть сладкую, похожую на приятное опьянение вялость, которая не давала ему и шевельнуться, он шел пополудни проведать дочь, когда та была в Мадриде, потому что Милито часто отправлялась с мужем в автомобильные путешествия. Затем следовал в дом де Альберка, где нередко задерживался до полуночи.

Обедал он там почти каждый день. Слуги относились к дону Мариано с уважением, догадываясь, какое место он занимает около их госпожи. Граф привык к обществу художника и хотел видеть его не меньше, чем графиня. То и дело заводил разговор о своем портрете, который Реновалес напишет и который будет под стать портрету Кончи. Позировать он намерен чуть позже, когда получит еще несколько иностранных орденов, которых недостает в его коллекции наград. Слушая простодушную болтовню приятного сеньора, маэстро невольно испытывал угрызения совести, а тем временем графиня с неприличной дерзостью влюбленно смотрела гостю в глаза, наклонялась к нему, чуть ли не падая в его объятия, и под столом терлась ногой о его ногу.

А едва граф уходил, она горячо обнимала Мариано, не обращая внимания на слуг. Любовь, окруженная опасностями, ей казалась слаще. И художник позволял ласкать себя, гордый и самодовольный! Ведь это он в начале их адюльтера добивался любви и умолял взаимности, и теперь ему было приятно со снисходительным превосходством принимать поклонение Кончи, страстной и побежденной.

Не чувствуя никакого влечения к труду, Реновалес, чтобы поддержать свой авторитет, решил добиваться официальных почестей, которыми чествуют заслуженных маэстро. Со дня на день откладывал тот момент, когда возьмется за великое творение, что поднимет новую волну восторга вокруг его имени. Он начнет свою знаменитую картину, изображающую Фрину на берегу моря, когда наступит лето и он сможет отправиться в какой-нибудь безлюдный уголок на побережье, прихватив с собой красавицу, которая будет ему позировать. Возможно, удастся уговорить графиню. Кто знает!.. Она всегда улыбается так удовлетворенно, когда слышит из его уст похвалу своей прекрасной наготе.

Но пока что маэстро хотел, чтобы люди чтили его имя за былые заслуги, восхищались картинами, которые он уже создал. Он сердился, когда газеты восхваляли молодых, а о нем вспоминали лишь вскользь как о метре живописи, словно о давно умершем художнике, чьи картины скоро будут выставлены в музее Прадо. Его охватывал глухой гнев актера, который умирает от зависти, когда на сцене с успехом выступают другие.

Он хочет работать, вот-вот приступит к делу. Но время шло, а Реновалес не брался решительно ни к чему: в голове была пустота, руки не слушались, и он стеснялся признаться в этом даже самым близким людям, вспоминая, как легко когда-то ему рисовалось.

Это пройдет, — уверял он себя с убежденностью человека, не сомневающегося в своем таланте.

Как-то, отдавшись на волю капризного воображения, художник сравнил себя с псом: когда тот голоден — то лает, а когда сыт — то ласково виляет хвостом. Так и ему не хватает недовольства и беспокойства, как бывало в те времена, когда он столько всего жаждал достичь и был всегда раздражен; когда, взвинченный до предела семейными горестями, набрасывался на холст, как на врага, и рисовал в каком-то неистовстве, не чувствуя в руке кисти. Даже когда он разбогател и стал знаменитым, ему еще было к чему стремиться: «Если бы я имел покой! Если бы я был хозяином своего времени! Если бы жил один, без забот, без семьи, как должен жить настоящий художник!..»

И вот теперь мечты его сбылись — чего же ему еще ждать? Но художник чувствовал себя вялым и обессиленным, ему ничего больше не хотелось, словно тревога и беспокойство были для него теми внутренними шпорами, которые подстегивали его вдохновение.

Реновалеса мучила жажда славы. Ему казалось, он погибает в неизвестности, если в течение нескольких дней о нем нигде не упоминали. Создавалось впечатление, что молодежь отвернулась от него, причислив его к «корифеям», и смотрит в другую сторону, увлекается другими мастерами. Самолюбие художника заставляло его стремиться к популярности с жадностью начинающего. Он, тот, кто в свое время так смеялся над официальными почестями и над академиями, сравнивая их с загоном для скота, вдруг вспомнил, что несколько лет назад, после очередного триумфа, его избрали членом Академии изящных искусств.

Котонер был немало удивлен, увидев, что Мариано начал придавать так много значения почести, которой не добивался и над которой всегда подтрунивал.

— Это были шутки молодости, — важно сказал маэстро. — Жизнь нельзя вечно воспринимать с юмором. Пришло время стать более серьезным, Пепе; мы уже старые, и нам не к лицу смеяться над тем, что в своей основе заслуживает уважения.

К тому же он, Реновалес, обнаружил большую невежливость. Эти уважаемые люди, которых художник так часто сравнивал с самыми разными видами животного мира, пожалуй, расстроились, что прошло столько лет, а он не позаботился занять свое законное место. Надо появиться на академической сессии. И Котонер, по поручению Реновалеса, стал вести подготовку к этому событию. Он должен был уладить все: начиная с оповещения, которое надо было передать этим уважаемым господам, чтобы они назначили дату торжественной церемонии, и кончая речью нового академика. Реновалес почти со страхом узнал, что должен произнести речь... Еще бы не бояться! Ведь он и пера держать в руке не умеет — привык только к кисти. В детстве он почти не учился — и поэтому даже в письмах к графине де Альберка имел обыкновение выражать свои пылкие чувства с помощью красивых рисуночков, а не слов!

Старый художник развеял опасения друга. Он хорошо знает свой Мадрид. Жизнь за кулисами мира, проявляющая себя на страницах газет и журналов, не представляет для него никакой тайны. Реновалес произнесет речь, и не менее блестящую, чем некоторые из академиков.

Поэтому как-то пополудни Котонер привел в мастерскую некоего Исидро Мальтрана, приземистого и несимпатичного человека с огромной головой и дерзким выражением лица, который сначала произвел на Реновалеса самое неприятное впечатление. Лацканы его достаточно приличного пальто были посыпаны пеплом от сигареты, а воротник — перхотью с головы. Художник почувствовал, что от гостя пахнет водочным перегаром. Сначала Мальтрана заговорил высокопарно и называл Реновалеса «маэстро», но вскоре уже фамильярно обращался к нему по фамилии. Он ходил по студии, как у себя дома, будто бывал здесь ежедневно, и не обращал внимания на прекрасные статуи и декоративные украшения.

Он готов взяться за написание речи. Это его профессия. Академические сессии и заказ депутатов конгресса — для него главный источник доходов. Понятно, что маэстро не обойдется без его помощи. Он только художник!..

И славный Реновалес кивнул в ответ — этот наглый Мальтрана начал ему даже нравиться. Если бы речь шла о том, чтобы нарисовать для этого торжества картину, он бы знал, что делать. Но речь!..

— Хорошо, вы получите речь, — сказал Мальтрана. — Это для меня нетрудно: я знаю, что писать. Поговорим о здоровых традициях: пожурим неопытную молодежь за всякие выходки и неоправданные эксперименты, которые двадцать лет назад, когда вы сами начинали, казались вам имеющими смысл, а теперь — преждевременными... Вы же, полагаю, захотите дать нагоняй модернизму?

Реновалес улыбнулся. Ему понравилась откровенность, с которой этот молодой пройдоха говорил о его будущей речи, и он со значением повел рукой туда-сюда. Конечно! Но чтобы не очень... Лучше всего — это золотая середина.

— Понятно, Реновалес. Польстить старым и не поссориться с молодежью. Вы все-таки настоящий маэстро, сразу видно. Будете довольны своей речью.

Как только Реновалес собрался заговорить о вознаграждении, как гость сам с непринужденностью делового человека объявил цену. Это будет стоить две тысячи реалов; он уже говорил Котонеру. Тариф невысокий, он берет по нему только с людей, которых очень уважает.

— Надо как-то жить, Реновалес... У меня ребенок.

На этих словах голос его стал серьезным, а нехорошее циничное лицо, осветившееся заботливой родительской любовью, даже приобрело благородное выражение.

— У меня ребенок, милый маэстро, ради которого я ничем не гнушаюсь. Если придется, то буду даже красть. Ребенок — единственное, что я имею в этом мире. Его бедная мать умерла в больнице... Я мечтал чего-то добиться в жизни, но малыш не позволяет думать о глупостях. Когда приходится выбирать между надеждой стать знаменитым и уверенностью заработать на хлеб... я зарабатываю на хлеб.

Но этот человечек расчувствовался лишь на мгновение, и на его лице снова появилось дерзкое выражение торговца, который пробивается сквозь жизнь, закованный в панцирь цинизма, во всем отчаявшись и оценивая наличными каждый свой поступок. Итак, о цене договорились: деньги он получит, когда принесет готовую речь.

— Вы, конечно, захотите опубликовать ее, — сказал Мальтрана, прежде чем уйти, — и тогда я вычитаю верстку без дополнительной оплаты. Это только для вас, потому что я истинный поклонник вашего таланта.

Несколько недель Реновалес был озабочен лишь церемонией своего вступления в академию, так как это должно было стать важным событием в его жизни. Графиня тоже очень интересовалась приготовлениями. Она позаботится, чтобы все было торжественно и изысканно, как на сессиях Французской Академии, описанных в газетах и романах. Будут присутствовать все ее подруги. Великий художник прочитает речь под доброжелательными взглядами публики, под шелест вееров и заинтересованный шепот. Он будет иметь грандиозный успех, и многие художники, которые стремятся пробиться в высший свет, сойдут с ума от зависти.

За несколько дней до торжественной церемонии Котонер принес другу небольшой сверток. Это была его речь, напечатанная красивым шрифтом — и уже оплаченная. Движимый инстинктом актера, который хочет произвести на сцене наилучшее впечатление, Реновалес полдня размашистым шагом ходил по всем трем мастерским и громко читал речь; в одной руке он держал тетради, а второй энергично размахивал после каждой фразы. А ведь знает свое дело этот наглый юнец Мальтрана! Его произведение поразило воображение простодушного художника, который что-то понимал только в живописи: один за другим шли блестящие и звонкие, будто звуки трубы, фразы, щедро начиненные именами — множеством имен; восхваления в риторическом тремоло[28]; исторический экскурс — такой полный, такой завершенный, словно от начала мира человечество жило только мыслями о речи Реновалеса, упорядочивая свои деяния так, чтобы потом он мог объединить их в стройную систему.

Художник просто дрожал от возбуждения, повторяя ряд славных греческих имен, многие из которых «звучали» просто прекрасно, хотя он толком и не знал, были ли то великие скульпторы или поэты-трагики. Натолкнувшись дальше на имена Данте и Шекспира, Реновалес сразу почувствовал себя увереннее. С этими он знаком куда ближе; знает, что они ничего не рисовали, но их обязательно нужно упомянуть в любой солидной речи. Ну, а когда прочитал строки, где говорилось о современном искусстве, то почувствовал под собой твердую почву и улыбнулся почти снисходительно. Тот выскочка Мальтрана не очень-то разбирается в этом деле — и оценки его поверхностные. Но пишет просто прекрасно, и он, Реновалес, все равно не смог бы выразиться лучше...

Художник читал и читал вслух свою речь, пока не выучил несколько абзацев наизусть. А еще он хотел научиться правильно произносить трудные имена; за соответствующими разъяснениями обращался к друзьям, которых считал интеллектуалами.

— Я хочу произвести хорошее впечатление, — откровенно признавался он. — Я, конечно, только художник, но все равно не хочу выставлять себя на посмешище.

В день приема он позавтракал намного раньше обычного. Едва коснулся еды; академическая церемония, которой он до сих пор никогда не видел, вызвала у него определенное беспокойство. К этой тревоге примешивались еще и хлопоты, которые он всегда имел, когда куда-то выбирался и надо было позаботиться о своем внешнем виде.

За долгие годы супружеской жизни он привык не беспокоиться мелкими повседневными потребностями. Если ему приходилось идти куда-то в праздничном, парадном виде, его наряжали жена или дочь. Хосефина пристально следила за порядком в доме и освобождала мужа от будничных забот, даже и тогда, когда между ними воцарилась глубокая вражда и они почти перестали разговаривать.

Котонера как раз не было; слуга понес графине приглашения, которые она попросила в последний момент для нескольких своих подруг. Реновалес решил одеваться сам. В два часа должны появиться зять и дочь. Лопес де Coca непременно хотел подвезти тестя в академию на автомобиле, видимо, надеясь, что таким образом и на него упадет луч официальной славы, которой должны почтить художника.

Наконец Реновалес управился с мелкими трудностями, донимавшими его с непривычки, и оделся. Движения его были неуклюжи, как у ребенка, который одевается без помощи матери. Уже одевшись во фрак и завязав галстук, он довольно посмотрел на себя в зеркало и облегченно вздохнул. Наконец!.. Осталось надеть ордена и перевязь. Где же их искать, эти почетные игрушки?.. После свадьбы Милито он ни разу их не надевал; бедная покойница держала все его награды и знаки отличия при себе. Как он их теперь найдет? Реновалес подумал, что время, пожалуй, позднее, вот-вот появятся дочь с зятем, а он до сих пор не готов, и торопливо начал искать свои награды, бегая из комнаты в комнату, запыхавшись и ругаясь от нетерпения; искал наугад, с растерянностью человека, который ничего не помнит. Зашел в комнату, которая служила жене гардеробной. Возможно, его побрякушки лежат где-то здесь. Резко и нервно он открывал двери больших шкафов, стоявших под всеми стенами... Одежда, одежда и одежда...

К смолистому запаху древесины, напоминающему о великой лесной тишине, добавлялись какие-то тонкие и таинственные ароматы: запахи лет, мертвой красоты, угасших воспоминаний — похожее чувство охватывает человека, когда она нюхает засушенные цветы. Эти ароматы струились от развешанной в шкафах одежды от множества костюмов и платьев — белых, черных, розовых, синих, темно- и светло-серых, — от пожелтевших кружев, сохранивших едва различимые ароматы женского тела, которого когда-то касались. Вся жизнь покойной была связана с какими-то вещами в этих шкафах. Бережно и почти суеверно берегла она здесь все наряды, которые когда-либо имела.

Художник смотрел на одежду и волновался, как волнуется человек, когда перед ним неожиданно появляются давно забытые друзья. Розовая юбка напомнила ему о счастливой поре жизни в Риме; синий костюм пробудил в воображении площадь Святого Марка, и Реновалесу показалось, что над ним зашуршали крылья голубиной стаи, а где-то далеко загремели бурные ритмы валькирий, несущихся в бой. Дешевые темные костюмы, которые Хосефина носила в Мадриде, когда им приходилось жить в нищете, висели в глубине одного из шкафов и напоминали наряды монахини, отрекшейся от радостей жизни. С высокой полки улыбалась ему соломенная шляпа, украшенная красными цветами, побегами винограда и пшеничными колосками — веселая, как шепот летнего леса. О, она тоже хорошо ему знакома! Сколько раз царапали ему лоб эти зубчатые соломенные поля, когда на закате они с Хосефиной гуляли в окрестностях Рима и он наклонялся, обхватывал свою женщину за талию и искал ее губы, дрожащие от приятной щекотки. А между тем вдали, в голубом тумане, звенели бубенцы овечьих отар и играли на флейтах пастухи.

О счастливом прошлом, о древних радостях рассказывал художнику этот запах молодости, что долго пробыл в заточении и теперь струился из шкафов, как струится из пыльной бутылки со старым благородным вином. Пьянящий аромат защекотал обоняние Реновалеса, и он задрожал. Было такое ощущение, словно он упал в душистое озеро, и волны стремительно накатываются на него, бросают во все стороны, как кусок дерева. Это был запах юности, как бы возвратившейся к нему, слабый фимиам, что пробуждал в сердце тоску по былому счастью. Это были ароматы шелковистых и мягких кустиков, которые открылись в подмышках очаровательной женщины, заложившей руки за голову; благовония нераспустившихся магнолий любви, благоухание прекрасного белого тела, светящегося перламутровым сиянием того незабываемого вечера в Риме, когда он глубоко вздохнул и восхищенно сказал:

— Я обожаю тебя, Хосефина. Ты прекрасна, как маха с картины Гойи... Ты моя обнаженная маха!

Сдерживая дыхание, как ныряльщик под водой, он погружался вглубь шкафов и отчаянно вытягивал перед собой руки, словно желал подняться оттуда, как можно скорее оказаться на поверхности, глотнуть свежего воздуха. Натыкался на какие-то картонные коробки, на свертки с лентами и кружевами, но никак не мог найти того, что искал. Его дрожащие руки отодвигали старую одежду, и от потревоженных шлейфов платьев прямо ему в лицо, как дым, текли древние благовония, такие тонкие, что он чувствовал их скорее воображением.

Реновалеса охватило желание немедленно бежать отсюда. Все равно его наград в шкафах нет. Видимо, они где-то в спальне. И впервые после смерти жены он решился повернуть в дверях ключ. Запах прошлого, казалось, полетел за ним, окутал его плотным облаком. Художнику вдруг показалось, что из вечности протянулись длинные руки и нежно обняли его. Он уже не боялся зайти в спальню.

Вошел и начал в темноте ощупью искать окно. Заскрипели деревянные ставни, и в комнату неожиданно хлюпнуло солнце, художник даже зажмурился и часто заморгал. А когда его глаза привыкли к свету, он увидел, что к нему улыбается блестящая венецианская мебель — нежно и словно робко.

Прекрасная спальня художника! Художник не заходил сюда круглый год и теперь невольно залюбовался замечательной мебелью. На большом шкафу, как три ясных луны, голубым сиянием блестело три зеркала — такие умеют изготавливать только мастера Мурано; черное дерево украшали тонкие перламутровые инкрустации и драгоценные камни; во всем чувствовался творческий гений древней Венеции, постоянно общающейся с народами Востока. Эта обстановка была ценным достоянием юности Реновалеса; прихотью влюбленного, который стремился окружить свою подругу королевской роскошью, прихотью, которую потом пришлось оплачивать несколькими годами напряженного труда.

Эта роскошная спальня сопровождала их повсюду, они не расставались с ней даже в те времена, когда им приходилось особенно туго. В те нелегкие годы он рисовал на чердаке, а Хосефина сама готовила еду. Им даже стульев не хватало, они ели из одной миски, и Милито играла тряпичными куклами; но в побеленной мелом нищей комнате, нетронутая и в окружении священного почитания, стояла эта мебель, некогда принадлежавшая белокурой догарессе — стояла как надежда на счастливое будущее, как залог лучших времен. Бедная Хосефина ежедневно протирала ее и любовалась ею, с простодушной верой ожидая, когда все чудесным образом изменится, и они перевезут ее во дворец.

Художник окинул спальню достаточно спокойным взглядом. Он не заметил здесь ничего необычного, и ничто его особо не взволновало. Осмотрительный Котонер спрятал кресло, в котором умерла Хосефина.

Величественная кровать с монументальными, украшенными художественной резьбой и блестящей мозаикой перилами из черного дерева имела обычный вид: на ней кучей были сложены одеяла. Реновалес засмеялся с самого себя, с того, что до сих пор боялся переступать порог спальни и даже ни разу не открывал ее. Смерть не оставила здесь никаких следов. Ничто не напоминало о Хосефине. В комнате стоял тяжелый запах, запах пыли и влаги, какой стоит во всех помещениях, что долго не проветриваются.

Время шло, и надо было искать ордена. Реновалес, уже привыкнув к квартире, открыл шкаф, надеясь найти их там.

Заскрипели, отворились деревянные дверцы, и сразу же потекли ароматы, похожие на те, что разливались в соседней комнате. Только здесь они были еще тоньше, еще неуловимее и какие-то далекие-далекие.

Реновалес подумал, что чутье обманывает его. Но нет; оно струилось из глубины шкафа и словно прозрачным незримым дымом окутывало его и, казалось, нежно ласкало. Здесь не было одежды, и художник сразу заметил на полке футляры, которые так долго искал. Но даже не протянул руки, чтобы их взять — стоял и не шевелился; он смотрел на тысячи безделушек, которые принадлежали Хосефине, и, казалось, забыл обо всем на свете.

Жена снова предстала перед ним, как живая, еще заметнее, чем в гардеробной, среди своей старой одежды. Ее перчатки будто берегли тепло и очертания пальцев, которые когда-то ласково ерошили густую шевелюру художника. Ее воротники напомнили ему о нежной, словно выточенной из слоновой кости шее: на ней были едва заметные ямочки, которые он любил щекотать губами.

С мучительным интересом он касался то той вещи, то другой. Вот старый, аккуратно свернутый веер — но как он взволновал его! На протертых складках виднелись потускневшие краски — голова, которую он нарисовал по просьбе сеньориты де Торреальта, еще когда они были только друзьями. В одной коробке таинственным блеском мерцали две огромные жемчужины в оправе, украшенной бриллиантами: миланская драгоценность, первый по-настоящему ценный подарок, который он купил Хосефине на площади перед собором Святого Марка. Он тогда как раз получил почтовый перевод от своего римского поверенного и все деньги сразу же потратил на эту дорогую вещицу, которую его жена приняла, радостно покраснев и посмотрев на него глубоко благодарным взглядом.

Пальцы взволнованного художника рыскали среди всяких коробочек, лент, платков и перчаток, и то и дело перед его глазами вставало какое-то воспоминание, так или иначе связанное с ними. Бедная покойница жила для него, только для него, будто ее собственная жизнь ничего не стоила, будто она приобретала значимость только в сочетании с его жизнью. Среди лент и картонных коробочек, словно святые реликвии, хранились фотографии, сделанные в местах, где проходила его юность: руины античного Рима, горы этой древней священной страны, каналы Венеции — достопримечательности из прошлого, которые были для нее, безусловно, очень дорогие, потому что напоминали о муже. А между фотографиями он увидел сплющенные хрупкие лепестки: там были и пышные розы, и скромные полевые цветы — целый гербарий неизвестных Реновалесу и будто лишенных содержания воспоминаний. Но он чувствовал, что за каждым лепестком скрывается нечто очень важное, что они напоминали Хосефине о каких-то счастливых минутах их жизни, минутах, давно стертых из его памяти.

Портреты художника — и совсем юного, и уже в зрелом возрасте — лежали везде: они были обвиты лентами и погребены под кипами тонких платков. Затем художник обнаружил несколько пачек старых писем — чернила от давности утратили цвет, а почерк вызвал у Реновалеса какую-то волнующую тревогу. Что-то в нем было знакомо, смутно связано с прошлым, как лицо человека, чье имя никак не удается вспомнить. Вот дурак!.. Да это же его собственный почерк, кривой и корявый почерк человека, ловко орудовавшего только кистью. На этих пожелтевших свернутых листах хранилось целое жизнеописание, они были свидетелями его интеллектуальных усилий высказываться «красиво», как те, кто пишет романы. Ни одно из его писем не было утеряно: здесь хранились и написанные сразу после того, как они с Хосефиной обручились и поверяли бумаге то, чего еще не решались произнести уста; и письма с итальянскими марками, пестревшие высокопарными заверениями в любви — тоненькие листочки, которые он посылал ей, когда в обществе друзей-художников отправлялся на несколько дней осмотреть Неаполь или какой-то мертвый город в папских владениях; и письма из Парижа, приходившие в старинный венецианский дворец, в которых он с тревогой спрашивал о здоровье маленькой Милито.

Он еще раз проверил — да, его письма были здесь все до одного. Полные любви, перевязанные ленточками, они хранились, как святые реликвии, как чья-то мумифицированная жизнь — пропитанная бальзамом и перевитая бинтами. Письма Хосефины имели другую судьбу. Ее любовь, доверенная бумаге, давно развеялась, превратилось в ничто; какие-то письма еще остались в карманах его старых костюмов, иные сгорели в пламени гостиничных каминов, третьи, возможно, попали в чужие руки, и чужие люди жестоко смеялись над их наивными и нежными словами его жены. Реновалес сохранял лишь несколько писем, и те были от другой женщины и, подумав об этом, он почувствовал жгучие угрызения совести, глубокое раскаяние человека, который осознает, что поступил очень плохо.

Он разворачивал пожелтевшие листы и прочитывал по несколько строк из каждого: читал с удивлением и простодушным восторгом, будто те письма писал не он, а кто-то другой. Сколько в них страсти! Даже не верится, что он мог так высказываться, так любить свою Хосефину!.. Просто невероятно, что такая пылкая нежность угасла и в последние годы они совсем охладели друг к другу. Реновалес уже не вспоминал, какие неприятности отравляли их супружескую жизнь и снова видел свою жену юной и привлекательной: она ласково улыбалась и смотрела на него влюбленными глазами.

Он читал и читал, письмо за письмом, и никак не мог оторваться от них. Восхищался сам собой, удивлялся, что среди буйства плотской страсти прожил молодость так целомудренно; да, он любил только свою жену, его чувство к ней всегда было невинным и чистым. И Реновалес чувствовал теперь острую радость, пронизанную легкой грустью, словно старик, смотрящий на свой давний портрет и вспоминающий весну своей жизни. Вот каким он, оказывается, был! И ему показалось, что из глубины души возник укоризненный голос: «Да, когда-то ты был добрым и честным».

Он так погрузился в чтение, что забыл о времени. Вдруг в ближнем коридоре затопали шаги, зашуршало платье, и прозвучал голос дочери, а на улице раздался автомобильный гудок: то Реновалеса торопил его зять. Художник испуганно вздрогнул — он не хотел, чтобы дочь поймала его с поличным; поспешно вытащил из футляров ордена и ленты и закрыл шкаф.

Академическая церемония кончилась для Реновалеса почти провалом. Графини он показался очень значительным — бледный от волнения, на груди — созвездие ценных звезд, белая манишка пересечена несколькими цветными полосами. Среди всеобщего внимания он встал и, держа в руке тетрадь, начал читать свою речь. Но вскоре в зале поднялся ропот, в конечном итоге почти заглушивший его голос. Читал он глухо, с поспешностью школьника, что стремится как можно скорее произнести урок, не задумываясь о смысле слов. Казалось, он бормочет монотонную и скучную молитву. Будто и не было долгих тренировок в мастерской, когда он так добивался выразительности звучания и тщательно отрабатывал эффектные театральные жесты! Видимо, его мысли витали где-то еще, далеко, очень далеко от этой торжественной церемонии, а его глаза не видели ничего, кроме букв. Элегантная публика разошлась, удовлетворенная тем, что был повод собраться лишний раз. Над речью нового академика смеялось много уст, скрывающихся за газовыми веерами — дамы радовались, что хоть так могут досадить своей любимой подруге графине де Альберка.

— Просто ужас, голубушка! Как же скучно он бубнил!

II

Проснувшись на следующее утро, маэстро Реновалес почувствовал настойчивое желание подышать свежим воздухом, оказаться на свету, на просторе, и вышел из дому прогуляться. Не останавливаясь, прошел по проспекту Кастельяна до безлесных холмов, которые начинались за выставочным дворцом.

Вчера вечером он обедал в доме де Альберка, где в честь его поступления в академию устроили небольшой пир. На нем присутствовали почти все важные сеньоры, постоянные гости графини. Хозяйка дома сияла радостью, словно праздновала свой триумф. Граф проявлял к славному маэстро знаки глубокого уважения, ведь тот только что сделал самый большой шаг к вершинам художнической славы. Чувствуя глубокое уважение ко всяким отличиям, граф умильно смотрел на медаль академика, пожалуй, единственную, какой он никогда не смог бы присоединить к своей коллекции наград.

Спал Реновалес ночью очень плохо. Шампанское, выпитое на банкете у графини, не развеселило его, — наоборот, он стал еще печальнее. Вернулся домой с каким-то страхом, словно там его ждало что-то необычное, что-то такое, чего он не мог понять своим растревоженным умом. Сбросил праздничный костюм, в котором промучился несколько часов, и лег в постель, удивляясь, откуда могло взяться то смутное чувство страха, что беспокоило его по дороге домой. Ничего удивительного у себя он не увидел, комната имела такой же вид, как и вчера или позавчера. Утомленный после академической церемонии, отупевший и размякший от съеденного и выпитого на банкете, художник спал крепко и за всю ночь ни разу не проснулся; но сон был тяжелым, длился целую вечность и часто прерывался кошмарами.

Уже поздно утром его разбудили шаги слуги, убирающего в соседней комнате. Увидев разбросанную и смятую постель, почувствовав капли холодного пота на лбу и слабость во всем теле, он понял, что спал плохо и всю ночь ворочался с боку на бок.

Голова его была тяжелая, и он никак не мог вспомнить, что же ему приснилось. Знал только, что сон был печальный, и, может, даже во сне он плакал. Помнил, что из темноты, которая клубилась на грани подсознательного, снова и снова всплывало чье-то бледное лицо. Это была не Хосефина; лицо будто бы ее, но светилось оно каким-то неземным выражением.

Но пока Реновалес умывался, одевался, пока слуга помогал ему надеть пальто, в голове у него понемногу прояснилось, и, приложив немало усилий, он даже собрал ночные воспоминания вместе и решил, что это могла быть и она... Да, пожалуй, она. Теперь ему ясно вспомнилось, что и во сне он чувствовал запах, тот же, что окутывали его со вчерашнего дня, что полетел за ним в академию и сбивал его там, когда он читал речь, а потом понесся за ним на банкет и завис густым туманом между ним и Кончи, поэтому он хоть и смотрел на нее, но не видел.

Утренний воздух освежил голову художника, а необозримый пейзаж, открывающийся с холмов за Выставкой, мигом стер из его памяти ночные видения.

Над небольшим плато вблизи ипподрома завывал ветер, срывающийся с горных вершин. Реновалес шел против ветра, и ему чудился шум далекого моря. На горизонте, над крышами красных домиков и над верхушками голых, как веники, зимних тополей, четко выделялась на синем небе блестящая гряда Гвадаррамських гор; над заснеженными гребнями поднимались высокие вершины, издали похожие на гигантские кристаллы соли. С противоположной стороны, в глубокой котловине, темнел шатер Мадрида; между черными крышами и зубчатыми башнями мерцала дымка, в которой далекие здания казались синими, как горы на горизонте.

Покрытое тщедушной редкой растительностью, испещренное оврагами с твердыми окаменелыми склонами, плато кое-где ярко сверкало в лучах солнца. Обломки изразцов, битая посуда, консервные банки мерцали и переливались, как драгоценные камни, рассыпанные между черными круглыми бусинками, устилающими землю там, где прошли стада овец.

Реновалес теперь стоял за выставочным дворцом и некоторое время наблюдал за ним. Желтые стены с красным кирпичным орнаментом вверху едва виднелись из-за холмов, плоская цинковая крыша блестела, как поверхность спокойного озера, а посредине поднимала в небо свое черное брюхо огромная выпуклая баня, похожая на готовый взлететь аэростат. От одного крыла дворца доносилась духовая музыка, ритмичная мелодия, наподобие звучащей в цокоте лошадиных копыт, когда строем скачут кавалеристы, поднимающие облака пыли. Перед некоторыми дверями дворца поблескивали на сопке сабли и лакированные треугольные шляпы.

Художник улыбнулся. Построен этот дворец для художников, а поселились в нем жандармы. Искусство входило туда только раз в два года, вытесняя на какое-то время блюстителей порядка и их лошадей. Статуи выставлялись в залах, где пахло ячменем и солдатскими ботинками. Но это продолжалось недолго; вскоре маневры европейской культуры заканчивались, незваного гостя выгоняли, и в выставочном дворце оставалось только настоящее, только национальное: охранники данной богом власти со своими росинантами{57}, которые ежедневно появлялись на улицах Мадрида, охраняя священный покой этой клоаки.

Маэстро перевел взгляд на черный купол, и в его воображении возникли дни, когда во дворце проходила выставка. Он увидел столпотворение косматых и шумных юношей — безобидных и подобострастных, раздраженных и непримиримых, — которые съезжаются сюда со всех городов Испании, прихватив свои картины и лелея смелые честолюбивые мечты. Художник улыбнулся, вспомнив, сколько огорчений пришлось ему вытерпеть под этой крышей, как иногда трудно удавалось вырываться из окружения мятежного плебса от искусства, что не давал ему проходу, восхваляя его не столько за картины, сколько за положение влиятельного члена жюри. В глазах этой молодежи, что смотрела на Реновалеса со страхом и надеждой, он был тем, кто распределяет призы. В тот день, когда выносилось решение, весть о появлении Реновалеса вызвала необычное оживление, навстречу ему выбегали целыми толпами, толкались в галереях, приветствуя его с подчеркнутой почтительностью. На глазах у многих выступали слезы — так хотелось им понравиться большому маэстро. Некоторые шли впереди него, и, делая вид, что не видят его, громко выкрикивали: «Реновалес? Но это же самый знаменитый художник всех времен! После Веласкеса...» А вечером, когда в ротонде вывешивали на колоннах два листа со списками премированных, маэстро осмотрительно исчезал, зная, чем все это закончится. В душе каждого художника есть что-то детское, и поэтому молодые «гении» не могли спокойно пережить крушения своих надежд. Теперь уже никто не притворялся, каждый проявлял себя таким, каким он был на самом деле. Одни прятались где-то за статуями, растерянные, подавленные, и плакали, растирая кулаком слезы. Думали, что придется возвращаться в свою глушь, что зря столько вытерпели и выстрадали в надежде, что так и не сбылась. Другие, с красными ушами и побелевшими губами, выглядели задиристыми петухами, они гневным взглядом смотрели на двери выставочного дворца, словно надеялись увидеть сквозь них некий претенциозный особняк у Ретиро с греческим фасадом и золотыми буквами наверху. «Мошенник!.. Какой позор, что судьбу талантливой молодежи вручили этой бездарности, этом шуту, который давно себя исчерпал». Увы! Отсюда начинались все неприятности, все огорчения, случавшиеся в творческой жизни маэстро. Каждый раз, когда он узнавал о какой-то несправедливой обиде, грубом выпаде или жестокой и несправедливой статье на страницах той или другой мелкой газетенки, чихвостящей его на чем свет стоит, он вспоминал о ротонде Выставки, о возмущенном реве живописной толпы молодых художников, стоящих перед двумя листами, где был написан их приговор. С удивлением и сочувствием думал Реновалес о слепоте тех юношей, которые теряли веру в жизнь из-за одной неудачи и готовы были пожертвовать радостями, беззаботностью, отдать здоровье за сомнительную славу своей картины, славу еще более недолговечную, чем непрочное полотно. Каждая медаль была для них ступенькой вверх, а призы — чем-то вроде военных погон... И сам он когда-то был молодым! И тоже потерял лучшие годы жизни в этих битвах инфузорий, отчаянно воюющих в капле воды, полагающих, что подчиняют себе необозримый мир!.. Какое отношение к вечной красоте имеет честолюбие молодых людей, что мечтают получить себе офицерскую нашивку и претендуют быть судьями его творчества!?

Маэстро вернулся домой. Прогулка помогла ему забыть о ночных видениях. Расслабленное и вялое тело, казалось, ожило и почувствовало мощный прилив энергии. В ногах приятно щекотало, кровь пульсировала в висках, и по всему телу разливалась волна тепла. Он радовался, что чувствует себя так бодро и весело, что организм его работает безотказно и слаженно.

Идя своим садом, Реновалес тихо напевал. Улыбнулся привратнице, когда она открыла ему калитку, и несимпатичному оживленному песику, что подбежал с радостным скулением и лизнул его ногу. Открыл стеклянные двери и из шумного внешнего мира попал в привычную глубокую тишину. Ноги вязли в мягких коврах: здесь не слышалось ничего кроме таинственного шороха картин, которые украшали стены от пола до потолка, хруста невидимого древоточца в рамах и едва слышимого шелеста сквозняков. Здесь, на нижнем этаже, висели все этюды, когда-либо нарисованные художником, рисунки, выполненные под влиянием мимолетного вдохновения, — завершенные и незавершенные, — а также картины и эскизы некоторых его друзей — известных художников или любимых учеников. Милито, когда была девочкой, любила играть среди этих декораций, тянущихся далеко вглубь темных коридоров.

Повесив шляпу на вешалку и поставив палку, маэстро вдруг впился взглядом в акварель, висевшую неподалеку и почему-то будто отличавшуюся от других картин. И сильно удивился, почему это вдруг он обратил на нее внимание, ведь до сих пор всегда проходил мимо, не замечая ее. Рисунок был неплохой, но сделан недостаточно уверенно, явно неопытной рукой. Кто же автор? Наверное, Сольдевилья. Но, подойдя совсем близко и рассмотрев акварель, художник улыбнулся... Но это же его собственный рисунок! Много с тех пор утекло воды!.. Он попытался вспомнить, когда и где нарисовал эту вещь. Чтобы помочь своей памяти, неотрывно смотрел на изображенную на акварели волшебную женскую головку с глазами, подернутыми мечтательной дымкой. Кто же ему тогда позировал?

Неожиданно на лицо художнику набежала тень. Он почувствовал смущение и стыд. Вот дурак! Ведь это его жена в юности, Хосефина, которой он так часто любовался и которую с радостью рисовал!

Он почему-то обвинил в своей невнимательности Милито и решил, что прикажет убрать отсюда этот этюд. Портрету его жены не место в прихожей, у вешалки.

После завтрака он сказал слуге, чтобы тот снял акварель и повесил ее в одном из салонов. Тот посмотрел на него с удивлением.

— Но портретов сеньоры в доме так много!.. Вы столько раз ее рисовали!

Реновалес раздраженно перебил слугу. Столько раз! Если бы он знал, сколько раз рисовал ее... Охваченный неожиданным интересом, художник не сразу пошел в мастерскую, а сначала заглянул в гостиную, где когда-то Хосефина принимала гостей. Он знал, что там, на почетном месте, висит большой портрет жены, который он нарисовал в Риме: хорошенькая женщина в кружевной мантилье, в черной юбке с тройным воланом, а в руке — черепаховый веер. Настоящий Гойя. Мгновение он смотрел на привлекательное личико, затененное черным кружевом: бледный аристократический лоб, темные, охваченные восточной истомой глаза. Какой красивой была тогда Хосефина!

Дабы лучше разглядеть портрет, художник поднял штору. Свет разлился по темно-красным стенам, засверкал на рамах других, меньших по размерам картин.

И тогда художник с удивлением увидел, что гойеподобный портрет здесь не один — были и другие. Лицо жены возникало во всех уголках гостиной, смотрело на него с каждой стены. Оно проступало на маленьких этюдах, изображавших простолюдинок или знатных дам XVIII века; на акварельных портретах мавританок; в гречанках с застывшими суровыми лицами, будто перенесенными с картин на архаические сюжеты Альма Тадемы{58}. Все, что висело в гостиной, все, что он нарисовал, во всем была Хосефина, было ее лицо или воспроизводились ее черты в нечетких линиях воспоминаний.

Он перешел в салон напротив, и оттуда тоже выплыло навстречу лицо жены между лицами многих его друзей.

Но когда он все это создал? Не мог вспомнить и удивлялся, что так много написал вполне бессознательно. Казалось, всю жизнь он только и делал, что писал Хосефину.

Художник прошел всеми коридорами, побывал в каждой зале, в каждой комнате, где висели картины, и везде видел жену, в самых разных образах: и мрачную, и улыбающуюся, и красивую, и с печальным болезненным лицом. Видел ее на эскизах, на простых рисунках углем, замечал наброски ее головы в уголках незавершенных полотен; и с каждого рисунка она смотрела на него пристальным и неотрывным взглядом, обозначенным то печальной нежностью, то выражением горького упрека. Где же были его глаза? Он жил среди всего этого и ничего не замечал; ежедневно видел Хосефину и не обращал на нее внимания. Теперь жена будто воскресла; теперь она садится с ним за стол, ложится в постель, ходит по дому, и он всегда будет чувствовать на себе взгляд глаз, которые когда-то проникали ему в душу.

Покойница не умерла; она воскрешена его рукой, она смотрела на него со всех сторон. Куда он шел, куда возвращался — везде видел ее лицо; она приветствовала его чуть ли не у каждой двери, звала из глубины комнат.

В трех мастерских ждало его еще больше неожиданностей. Здесь было все, что он рисовал под наплывом вдохновения, только для себя, а не для продажи, и все это напоминало о покойнице. Картины, которые должны были поражать воображение гостей, были ниже, на уровне человеческого роста. Они стояли на мольбертах или висели на стенах между роскошной мебелью. А выше до самого потолка тянулись ряды старых этюдов, полотен без рам, давних и забытых картин; и с первого же взгляда Реновалес увидел, как из этой мешанины работ всплывает то самое загадочное лицо.

Привыкнув ко всему, что его окружало, он жил до сих пор, не поднимая глаз вверх, рассеянно скользя по стенам взглядом и ничего не видя, не всматриваясь в этих внешне непохожих женщин, смотревших на него с одинаковым выражением. Не раз приходила сюда вечером и графиня, привлеченная интимной атмосферой мастерской. Но даже персидская ширма, висевшая на стояках перед глубоким диваном, не могла скрыть любовников от грустных и зорких глаз, что, казалось, умножались на стенах под потолком!..

Чтобы заглушить в себе голос совести, он принялся считать картины, из которых смотрело привлекательное личико жены. Их было очень много: в них отразилась вся жизнь художника. Переводя взгляд на новую картину, он всегда старался вспомнить, где и когда нарисовал ее. В ту пору, когда жена еще была горячо им любима, он постоянно испытывал потребность и желание изображать на холсте то, чем любовался с глубокой нежностью и страстью. Впоследствии он стремился польстить ей, окутать ее ласковым обманом, убедить, что она — единственный предмет его художественного поклонения, и рисовал ее лишь туманно похожей на себя, окутывал ее черты, уже тронутые разрушительной печатью болезни, легкой дымкой идеальности. Жить — для него означало рисовать, и, как у большинства художников, натурой ему служили те, кто всегда был рядом с ним. Дочь забрала в свой новый дом кучу полотен: все картины, эскизы, рисунки и акварели, изображавшие ее и в том возрасте, когда она еще играла с котом, одевая его в тряпочки, словно в пеленки, и уже гордой девушкой, за которой ухаживали Сольдевилья и ее нынешний муж.

Мать же осталась дома, и вот теперь, после смерти, ее многоликий образ неожиданно окутал художника, как густой туман. Все даже незначительные события жизни становились для Реновалеса сюжетами картин и рисунков. Он вспоминал, как каждый раз радовался, когда видел жену в новом наряде. Цвет менял ее, и она становилась для него совсем другой женщиной; когда он взволнованно говорил ей об этом, жена воспринимала его слова как проявление восторга, а на самом деле это была только радость видеть перед собой новую натуру.

Вся жизнь Хосефины была воссоздана кистью мужа. На одном полотне она шла по лугу, в белом платье, мечтательная и рассеянная, как Офелия{59}; на другом — стояла в широкополой шляпке с перьями и вся в драгоценностях — похожая на богатую и самодовольную мещаночку. Черная ширма служила фоном ее декольтированного бюста с едва заметными черточками ключиц над кружевной кромкой и гордо выпученными персами, маленькими и округлыми, словно яблоки любви. Еще на другом полотне она была в блузке с короткими рукавами, в длинном, до земли, белом фартуке, нахмуренный лоб прорезала тоненькая морщинка озабоченности и усталости, и весь облик этой женщины свидетельствовал о том, что ей некогда заботиться о своей внешности. Нарисованный во времена, когда им жилось трудно, этот портрет был образом заботливой хозяйки, мужественной подруги, которая, не имея служанки, все делала сама, своими нежными руками, стремясь, чтобы художник ни в чем не знал недостатка на их печальном чердаке, чтобы его не одолевали мелкие неприятности, пока он прилагает отчаянные усилия, пытаясь пробить себе дорогу.

Этот портрет тронул Реновалеса и глубоко огорчил. Такую печаль человек чувствует, когда среди роскоши и достатка вдруг вспоминает, как тяжело ему когда-то жилось. Благодарность к верной подруге вновь разбудила в нем угрызения совести.

«О Хосефина! Бедная моя Хосефина».

Когда пришел Котонер, он увидел, что маэстро лежит внизу на диване, обхватив голову руками, будто спит. Старый художник попытался расшевелить друга, заговорив о вчерашней церемонии. Большой успех. Все газеты пишут о нем и о его речи, признают за ним настоящий литературный талант и утверждают, что в литературе он мог бы достичь не меньших высот, чем в живописи. Читал ли он об этом или нет?..

Реновалес в ответ лишь грустно взмахнул рукой. Выходя утром на прогулку, он пересмотрел газеты на столе, где лежала почта. Увидел свой портрет между узкими полосами речи, но читать восхваление не стал — отложил на потом. Все это мало его интересует. Он думает о другом... грустно ему.

На встревоженные расспросы Котонера, который подумал, что товарищ заболел, тихо сказал:

— Со мной все в порядке. Это просто меланхолия, скука от безделья. Хочу работать, а силы почему-то нет.

Неожиданно он замолчал и показал рукой на портреты Хосефины, будто бы они были новые, только что нарисованные им картины.

Котонер удивился... Ведь они здесь висят неизвестно с каких времен. Он что, впервые их видит?

Маэстро поделился с другом своим недавним открытием. Он жил среди этих портретов и вовсе не замечал их: только два часа назад разглядел, что они здесь.

— Ты немного не в себе, Мариано. Живешь, ничего вокруг себя не видя. Даже не знаешь, что Сольдевилья женился на очень богатой девушкой. Бедный парень знаешь как расстроился, что учитель не пришел к нему на свадьбу.

Реновалес пожал плечами. Что ему до всего этого? Наступило долгое молчание, маэстро был задумчивый и печальный. Вдруг он порывисто поднял голову.

— Что ты скажешь об этих портретах, Пепе? — встревоженно спросил он. — Это она? Я не ошибался, когда писал ее? Может, я видел ее не такой, какой она была в жизни?..

Котонер засмеялся. А действительно маэстро не в себе. Такое спрашивать! Ведь эти портреты — просто чудо, как и все остальное, что он рисует. Но Реновалес, охваченный сомнением, говорил о своем. Он же не о том спрашивает — он говорит о сходстве! Хочет знать, такая ли была Хосефина в жизни, как на этих рисунках!

— Точнехонько такая, — ответил старый художник. — Да твои портреты, мой друг, тем и поражают, что люди на них, как живые.

Котонер говорил уверенно, хотя в душе его шевелилось сомнение. Да, это Хосефина, но какая-то не совсем обычная, идеализированная. Черты лица ее, но они словно светятся внутренним светом, отчего кажутся более красивыми. Этот недостаток портретов Хосефины Котонер заметил давно, но молчал.

— А какой Хосефина тебе казалась? — продолжал маэстро. — Привлекательной ли она была? Нравилась тебе как женщина? Скажи мне, Пепе, откровенно... от души. Чудеса, да и только — но я не могу вспомнить, какой она была.

Котонер растерялся от этих расспросов и отвечал немного смущенно. Что это на него вдруг нашло? Хосефина была просто великолепна. Не жена — ангел, он всегда будет вспоминать ее с глубокой благодарностью. Он плакал по ней, как по родной матери, хотя она почти годилась ему в дочери. Ведь покойница так любила бедного богемного друга, так искренне заботилась о нем.

— Да я не об этом, — прервал его маэстро. — Я спрашиваю, какой Хосефина тебе казалась. Она действительно была красива?

— Да, мой друг, — решительно ответил Котонер. — Она была красивой... вернее, симпатичной. Только перед смертью немножко изменилась... Проклятущая болезнь. А вообще, она была ангелом.

Успокоенный этими словами, маэстро долго смотрел на свои произведения.

— Да, она была хороша, — сказал он, растягивая слова и не отводя взгляда от портретов. — Теперь я вижу это и понимаю. Какая странность, Пепе; кажется мне, я сегодня встретил Хосефину, вернувшись из путешествия. Забыв о ней за это время, я уже не помнил как следует ее лицо.

Наступила долгая пауза, а потом маэстро спросил у друга с тревогой в голосе:

— А как она относилась ко мне?.. Любила ли? Ты думаешь, это от любви она иногда вела себя... так странно?

На этот вопрос Котонер ответил сразу, не раздумывая.

— Любила ли она тебя!.. Ведь она тобой бредила, парень! Ни одного мужчины так не любили, как любила тебя Хосефина! Все, что было между вами, — это только ревность, от избытка чувств. Я знаю это лучше, чем кто-либо; таким друзьям, как я, что свободно заходят в дом, как домашние собаки, женщины имеют обыкновение доверяться во всем, рассказывают им такое, чего никогда не сказали бы мужу... Поверь мне, Мариано, никто никогда так тебя не будет любить. Раздражение и капризы — это были облака, которые быстро рассеиваются. Я уверен, ты уже и не помнишь о них. А любила она тебя всегда, это чувство никогда в ней не угасало. Можешь мне верить, я говорю правду; сам знаешь, тайн от меня Хосефина не имела, и я был единственным человеком, кого она могла терпеть в свои последние дни.

Эти слова явно порадовали Реновалеса, и он словно бы повеселел.

Вечером они вышли вдвоем прогуляться и неспешно двинулись к центру Мадрида. Реновалес говорил о своей юности, об их жизни в Риме. Смеялся, напомнив Котонеру о его знаменитом собрании папских портретов; в памяти художника возникали веселые выходки в мастерских, шумные банкеты, а впоследствии — товарищеские вечеринки в маленькой уютной столовой их квартиры на Виа Маргутта, когда он вернулся в Рим женатым; вспоминал, как приходил Котонер и другие художники на чашку чая к молодоженам; как шумно спорили о живописи, вызывая недовольство соседей, как робко улыбалась всем его Хосефина, еще не привыкшая к роли хозяйки дома, не привыкшая видеть себя без матери и в мужском обществе.

Эти шумные молодые парни, лохматые и грозные, как разбойники, наивные и придирчивые, как дети, казались ей удивительно интересными и милыми.

— Превосходные были времена, Пепе!.. Слишком поздно мы понимаем, какое это счастье — молодость!

Гуляя без какой-то определенной цели, они так увлеклись разговором и воспоминаниями, что и не заметили, как оказались на площади Пуэрта дель Соль. Уже смеркалось, засветились электрические фонари, и перед витринами магазинов замелькали на тротуаре желтые блики.

Котонер посмотрел на часы на здании министерства.

Пойдет ли маэстро сегодня к графине де Альберка?

Реновалес очнулся. Да, надо идти. Его там ждут... Но так и не пошел. Друг посмотрел на него почти возмущенно, ибо своим умом прихлебателя не мог понять, как это можно отказаться от приглашения на обед.

Художник чувствовал, что сегодня не в состоянии провести целый вечер с Кончи и ее мужем. Подумал о графине почти с отвращением; ее дерзкие ласки, с которыми она постоянно к нему цепляется, когда-нибудь исчерпают его терпение и рано или поздно в припадке откровенности он обо всем расскажет графу. Позорно и непорядочно жить вот так, «втроем», а для этой знатной дамы, кажется, нет большей радости.

— Она мне надоела, — сказал Реновалес, отвечая на удивленный взгляд друга. — Я не в силах ее терпеть; она липнет ко мне, как смола, ни на минуту не дает покоя.

Никогда раньше он не разговаривал с Котонером о своих любовных отношениях с графиней де Альберка. Но другу этого и не надо было, он все понимал без слов.

— Зато она красавица, Мариано, — сказал он. — Чудо, а не женщина. Ты знаешь, я от нее просто в восторге. Для твоей греческой картины разве найти лучшую натуру?

Маэстро посмотрел на него сочувственно — как можно нести такую чушь! Он почувствовал острое желание высмеять графиню, унизить ее и таким образом оправдать свое равнодушие к ней.

— Хороший фасад, больше ничего... лицо и тело...

И, наклонившись к другу, тихо прошептал, словно открывая страшную тайну:

— Знаешь, какие у нее острые колени... А строит из себя невесть что.

Котонер открыл рот и захохотал смехом сатира, аж уши задрожали. Так может смеяться только старый холостяк, которому стали известны скрытые недостатки недосягаемой для него красавицы.

Маэстро не отпустил товарища. Ему хотелось побыть сегодня с ним; смотрел на него с нежной любовью, потому что находил в нем что-то от покойной. Никто лучше не знал Хосефину, как этот их друг. В тяжелые минуты она поверяла ему душу, а когда нервы доводили ее до безумия, слова этого рассудительного мужа снимали напряжение, и она разливалась потоками слез. С кем же и поговорить о ней, как не с ним?..

— Пойдем пообедаем вместе, Пепе. Пойдем к итальянцам, устроим себе римский банкет: закажем равиоли[29], пикатту[30] — все, что захочешь, и бутылочку или две кьянти, сколько сможем выпить. А потом выпьем шипучего asti, оно лучше шампанского. Согласен, дружище?

Они взялись за руки и пошли с высоко поднятыми головами, улыбаясь, будто двое начинающих художников, сумевших продать картину и стремящихся отпраздновать это великое событие хорошим обедом, забыв на короткое время о своей нищете.

Реновалес погрузился в воспоминания и говорил, не умолкая. Помнит ли Котонер тратторию в одном из переулков Рима, что была немного дальше статуи Паскино, но не доходя до Governo Vecchio[31]? Ту корчму держал бывший повар одного кардинала, и в ней было тихо, как в церкви. На вешалках там всегда чернели шляпы священнослужителей. Веселый художник немного возмущал своим легкомыслием почтенных и степенных посетителей траттории: священников — служащих папских учреждений или тех, что приезжали в Рим ходатайствовать о повышении; плутов-адвокатов в замасленных сюртуках, приходивших сюда с папками бумаг из Дворца правосудия, который стоял рядом.

— А какие там были макароны! Ты помнишь, Пепе? Как нравились они Хосефине!

Друзья приходили в ту корчму вечером, веселой компанией. Мариано и Хосефина, державшая мужа под руку, а с ними страстные поклонники таланта молодого художника, чья слава зарождалась уже тогда. Хосефина очень любила разгадывать кулинарные тайны и всякие традиционные секреты праздничного стола князей церкви, приходивших на эту улицу посидеть в уютной траттории под аркадами. На белой скатерти янтарным пятном мерцало вино из Орвието в пузатой бутылке с тоненькой шейкой. Это была золотистая и густая, по-церковному сладкая жидкость; любимый напиток престарелых пап, что обжигал их, как пламя, и не раз ударял в головы, покрытые тиарой.

Если ночь была лунная, то выйдя из той траттории, они направлялись к Колизею{60} полюбоваться громадой залитых голубым сиянием руин. Дрожа от страха, Хосефина спускалась в черные туннели, ощупью пробиралась между обрушенными камнями, пока не оказывалась на уступах амфитеатра перед молчаливой ареной, что, казалось, была гробницей всего римского народа. Хосефина видела в воображении, как прыгают по этой арене грозные хищники, яростно оглядываясь по сторонам. Неожиданно раздавался жуткий рык, и из темного вомитария{61} выскакивало черное чудовище. Хосефина испуганно вскрикивала и хваталась за мужа, а все остальные смеялись. Это был Симпсон, североамериканский художник, он сгибался вдвое и бегал на четвереньках, с лютым ревом прыгая на товарищей.

— Ты помнишь, Пепе? — за каждой фразой переспрашивал Реновалес. — Какие это были времена! Как нам было весело! Какой замечательной подругой была бедная моя жена, пока ее не поразила болезнь!

Они пообедали, разговаривая о днях молодости и за каждым словом вспоминая покойницу. Затем до полуночи гуляли по улицам, и Реновалес снова и снова возвращался в разговоре к тем временам, говорил и говорил о Хосефине, будто всю свою жизнь не переставал любить ее ни на мгновение. Наконец Котонеру надоело слушать об одном и том же, и он расстался с маэстро. Что это у него за новая мания?.. Бедная Хосефина была милейшей женщиной, но весь вечер они говорили только о ней, как будто в этом мире больше не о чем говорить.

Реновалес возвращался домой, охваченный каким-то странным нетерпением; даже взял извозчика, чтобы приехать как можно скорее. Он волновался, ему казалось, что дома его кто-то ждет. Словно в его жилище, похожем на дворец, еще холодном и пустом, теперь поселился неуловимый и невидимый дух, любимая душа, душистыми ароматами растекшаяся по всему дому.

Когда заспанный слуга открыл дверь, художник сразу бросил взгляд на акварель и радостно улыбнулся. Ему хотелось сказать «добрый вечер» этой головке, что ласково смотрела на него.

Так же улыбаясь, здоровался он мысленно со всеми Хосефинами, которые выходили ему навстречу из темноты, когда он включал свет в залах и коридорах. Эти лица, на которые утром он смотрел с удивлением и страхом, уже не пугали художника. Она его видит, знает, о чем он думает, и, конечно, прощает его. Хосефина всегда была так добра!..

На мгновение он стал, ощутив сомнение. Ему вдруг захотелось пойти в студию и засветить все люстры. Он увидит Хосефину во весь рост, во всей ее красе; поговорит с нею, попросит у нее прощения в глубокой, как в храме, тишине... Но маэстро овладел собой. Что за чушь приходят ему в голову? Или он совсем помешался?.. Провел ладонью по лбу, словно хотел стереть свои чудаческие прихоти. Это, наверное, asti так задурманило ему голову. Надо идти спать!..

Улегшись на кровати дочери и выключив свет, он почувствовал себя плохо, никак не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Его охватило неистовое желание бежать из этой комнаты и вернуться в супружескую спальню, будто только там он мог найти покой и сон. О, их венецианская кровать, роскошное ложе белокурой догаресы, которое знает всю историю жизни Хосефины! На этом ложе стонала она от любви, на нем они вместе проспали множество ночей, на нем он поверял ей шепотом свои мечты о славе и богатстве, на нем родилась их дочь!..

С отчаянной решимостью, которую вкладывал во все свои поступки, маэстро снова оделся и пошел в спальню, крадучись и стараясь ступать как можно тише, словно боялся разбудить слугу, спящего неподалеку.

Осторожно, как вор, повернул ключ в замке и на цыпочках направился к кровати. Из старинного светильника, висевшего под потолком как раз посередине комнаты, лился неяркий розовый свет. Он аккуратно положил на кровать матрасы. Под рукой не было ни простыней, ни подушек, ни одеяла, и в давно необитаемом помещении стоял холод. И все же какая счастливая ночь ждет его! Как хорошо он здесь будет спать! Под голову можно положить и твердые диванные подушки. Он накрылся пальто и лег одетым. Погасил свет, чтобы ничего не видеть, чтобы помечтать, населить темноту сладкими картинами воображения.

На этих матрасах спала Хосефина, здесь лежало ее хрупкое тело. Он видел жену не такой, какой она была незадолго до смерти — худая, больная, изможденная недугом. Воображение художника прогнало этот печальный образ и заменило его прекрасной иллюзией. Он любовался совсем другой Хосефиной — хорошенькой юной женщиной, и то не такой, какой она была на самом деле, а такой, какой он ее видел глазами влюбленного и какой рисовал.

Его память переносилась через долгий промежуток времени, темный и бурный, как взволнованное море; от сегодняшней тоски он возвращался прямо в счастливую молодость. Реновалес не хотел вспоминать о тяжелых годах, когда они с женой, мрачные и раздраженные, не умеющие следовать дальше одной тропой, отчаянно скандалили... Жизненные неприятности растаяли, как дым. Думал он только о временах, когда она любила его, вспоминал ее улыбку, доброту, вспоминал, какая она была ласковая и послушная. Какая глубокая нежность объединяла весну их жизни, когда они лежали, обнявшись, на этой кровати, где теперь он съежился один — осиротевший и печальный!..

Художник дрожал от холода, ибо пальто, которым он укрылся, не могло заменить одеяла. Острые ощущения, идущие извне, будили воспоминания, и обломки прошлого всплывали из глубины памяти. Холод напомнил ему о слякотных ночах Венеции, когда над узенькими переулками и пустынными каналами часами лилась вода с неба и в глубокой торжественной тишине города, не знавшего ни цоканья конских копыт, ни грохота колес, ляпали и ляпали по мраморной лестнице капли дождя... А они с Хосефиной лежали на этой кровати под теплым одеялом, в окружении той же мебели, что и теперь угадывались в темноте...

Сквозь стекла большого окна с резной рамой проникал тусклый свет фонаря, висевшего над ближним канальцем. По потолку бежала светящаяся полоса, а на ней дрожали блики воды, словно одна за другой сновали черные поперечные нити. Крепко обнявшись, они смотрели на потолок и любовались этой игрой света и воды. Представляли, как холодно и сыро на улице, тянулись друг к другу и радовались взаимному теплому, что они вместе, — а тишина была такая глубокая, будто вдруг наступил конец света и только их спальня осталась оазисом среди холода и темноты.

Иногда тишину прорезал жуткий крик: «А-о-о-о!». Так предостерегающе кричал гондольер, перед тем как свернуть в боковой канал. Мерцала на потолке светящаяся полоса, по ней скользила тень гондолы, похожей на миниатюрную игрушку, а на корме, погружая в воду весло, сгибалась и разгибалась фигура человека величиной с муху. И двое влюбленных, думая о тех, кто плывет сейчас под дождем и пронизывающим ветром, чувствовали еще более глубокое, еще более сладострастное удовлетворение, горячо льнули друг к другу под мягкой ласковостью одеяла и сливались устами, чтобы нарушить покой этого уютного гнездышка беззаботными развлечениями молодости и любви...

Реновалесу уже не было холодно. Он беспокойно вертелся на матрасах. Металлические закрайки диванной подушки вонзались ему в лицо, а он протягивал в темноту руки, и в глубокой тишине раздавался его жалобный беспомощный стон: это был плач ребенка, требующего невозможного, требующего достать луну с неба.

— Хосефина! О Хосефина!

III

Однажды утром маэстро написал Котонеру и попросил его немедленно прийти. Старый друг появился сразу, напуганный срочностью вызова.

— Ничего не случилось, — успокоил его Реновалес. — Я тебя позвал, чтобы ты показал мне, где похоронена Хосефина. Хочу ее навестить.

Эта прихоть вызревала в нем в течение нескольких ночей, в те бесконечные часы, когда он не мог заснуть и лежал в темноте с открытыми глазами.

Вот уже больше недели, как он переселился в большую спальню. Прислуга была поражена, увидев, как он копается в постельном белье и выбирает для себя наиболее изношенные простыни. Их вышивка будила в нем давние воспоминания, и хотя эти простыни не распространяли таких волнующих ароматов, как одежда в гардеробной, но все рано они много раз касались любимого тела и сохранили в себе что-то от него...

Реновалес сказал Котонеру о своем желании спокойно и решительно, но счел нужным как-то оправдаться. Позор, конечно, что он до сих пор не знает, где похоронена Хосефина и ни разу ее не навестил. Смерть любимой жены так его ошеломила, что он забыл обо всем остальном... А потом отправился в путешествие...

— Ты руководил всем, Пепе; ты заботился о похоронах. Покажи мне ее могилу. Веди к ней.

Прежде Реновалес был безразличен к могиле покойной. Он вспомнил о своей наигранной грусти в день похорон, о том, как сидел в углу мастерской, уткнувшись лицом в ладони. Близкие друзья в траурном одеянии подходили к нему с печальными лицами, брали его руку и с чувством пожимали ее: «Держись, Мариано! Крепись, маэстро». А на улице, перед домом, стоял непрерывный стук копыт; за черными решетками — толпа; двойная цепочка экипажей терялась вдали; газетчики ходят от группы к группе, записывая имена.

Весь Мадрид был на похоронах... А потом ее увезли прочь — медленно двигался катафалк, колыхались на ветру пышные султаны на конских гривах, шли служащие похоронного бюро в белых париках и с золотыми палками в руках — и он больше не вспомнил о ней. Ему и в голову не пришло посмотреть, где же тот холмик на кладбище, под которым она навеки от него спряталась. Ох, злодей! Ох, ничтожество! Так оскорбить память жены — даже не поинтересоваться, где ее похоронили!..

— Покажи мне, где она лежит, Пепе... Пойдем к ней — я хочу ее увидеть.

Голос его звучал умоляюще. Охваченный жгучим раскаянием, он хотел видеть могилу жены немедленно, сейчас же. Ощущал себя грешником, который чувствует приближение смерти и боится, что ему не успеют отпустить грехи.

Котонер сразу согласился выполнить просьбу друга. Хосефина похоронена на кладбище Альмудена, давно закрытом. На нем хоронят только тех, кто имеет наследственное право на клочок той земли. Котонер добился, чтобы бедную Хосефину положили около ее матери, в той же оградке, где стоит покрытая тусклой позолотой гробница, в которой похоронен «безвременно ушедший гения дипломатии». Старый друг решил, что покойнице будет приятнее отдыхать среди своих.

Дорогой Реновалес почувствовал, как его охватывает беспокойство. Он смотрел в окошко кареты бездумным взглядом лунатика. Мимо проплывали городские улицы, затем лошади стали спускаться по крутому склону и за стеклом потянулись заброшенные сады, где под деревьями спали какие-то бродяги или сидели женщины, расчесывая волосы и греясь на солнышке. Переехали мост, оставили позади нищие лачуги предместья и покатили по дороге, что петляла с холма на холм, пока не увидели кипарисовую рощу за глинобитные стеной, а между деревьями — верхи мраморных надгробий, крылатых ангелов с сурьмой, большие кресты, канделябры, подвешенные на треногах; а вверху висело густо-синее прозрачное небо, которое, казалось, величественно и равнодушно смеялось над этой взволнованной мурашкой по имени Реновалес.

Он хотел увидеться с женой; почувствовать под ногами землю, которая стала для нее последним одеялом; глотнуть воздуха, в котором, возможно, он почувствует тепло покойницы, легкое дыхание ее души. Что он ей скажет?..

Заходя на кладбище, художник посмотрел на сторожа — уродливого мужчину с мрачным лицом, желтым и оплывшим, как восковая свеча. Вот кто все время живет рядом с Хосефиной!.. В порыве благодарности Реновалес хотел отдать сторожу все деньги, что имел при себе, и не сделал этого только потому, что постеснялся Котонера.

В глубокой тишине слышалось только шарканье ног, и казалось, что это заброшенный сад, где беседок и статуй больше, чем деревьев. Друзья прошли под разрушенным портиком. Их шаги как-то жутко звучали среди колонн; земля глухо стонала — то отзывались под ногами пустые могильные склепы.

Мертвые, отдыхающие здесь, были действительно мертвыми, они не воскресали даже в воспоминаниях и лежали в полном забвении, превратившись в первобытный прах. Безымянные в своих делах, навсегда отлученные от жизни, ибо почти никто из недалекого человеческого муравейника не приходил сюда, чтобы плачем или приношениями поддержать эфемерное их бытие, хоть как-то, хоть благодарностью в душе своей оживить их призрачное существование, от которого остались только имена, запечатленные над могилами.

На некоторых крестах висели венки — обломанные, черные, густо покрытые какими-то насекомыми. Не мятая ничьими башмаками буйная растительность свободно расползалась повсюду, она раскалывала корнями могильные плиты, поднимала от земли обтесанные глыбы каменной лестницы. Сквозь образованные щели вглубь просачивались дождевые воды, приводя к оползням и провалам. Гробницы трескались, и не от одной остались лишь глубокие впадины, откуда несло сыростью и пахло гнилью.

Казалось, идя по гулкой, полой земле, посетитель сей печальной обители ежесекундно рисковал провалиться — так нетверда она была под ногами. Приходилось идти очень осторожно, обходя ямы, которых было на кладбище множество; нередко под провалившемся надгробьем с потускневшими золотыми буквами и фамильным гербом виднелись тонкие кости скелета и небольшой череп — жалкие останки женской головки с черными провалами глазниц, сквозь которые, как сквозь ворота, сновали туда сюда цепочки муравьев.

Художник шел, вздрагивая, он был расстроен и глубоко разочарован. Все его розовые мечты неожиданно показались абсурдными. Так вот она какая, наша жизнь!.. Вот где находит конец красота человеческая! Вот где будет лежать вместилище прекрасных чувств, которое он носит на плечах, вот здесь оно будет зарыто со всей своей гордыней!..

— Она там, — сказал Котонер, и художники повернули в узкий проход между двумя рядами крестов; они шли, задевая истлевшие венки, которые от прикосновения рассыпались.

Могила была достаточно скромная, выполненная из белого мрамора в форме гроба, и выступала над землей пяди на две. В одном из торцов возвышалось надгробие, похожее на спинку кровати и завершающееся крестом.

Реновалес оставался холодным. Но ведь здесь лежит Хосефина!.. Он несколько раз прочитал надпись, словно никак не мог поверить. Да, это могила его жены; буквы отображали ее имя и краткую эпитафию неутешного мужа, которая показалась художнику лишенной всякого чувства, фальшивой, просто позорной.

Он шел сюда, вздрагивая от тревоги перед страшной минутой, когда увидит последнее ложе своей Хосефины. Сядет рядом с нею, походит по земле, хранящей эссенцию ее тела! Эта трагическая картина все время стояла у него перед глазами; он будет плакать, как ребенок, упадет на колени и будет рыдать, охваченный смертельной тоской...

И вот он перед могилой, но его глаза совсем сухие, осматриваются вокруг холодно и безразлично.

Хосефина здесь!.. Приходилось верить заверениям друга и этой эпитафии с ее высокопарными и пустыми фразами; но ничто не указывало Реновалесу на присутствие покойницы. Он решительно ничего не испытывал, с любопытством смотрел на соседние могилы, и в его душе возникало кощунственное желание расхохотаться, ибо смерть вдруг показалась ему шутом, что появляется в финале спектакля жизни, скалясь в сардонической улыбке.

По одну сторону от могилы Хосефины, под бесконечным перечнем титулов и наград, покоился какой-то знатный сеньор: еще один граф де Альберка, который скончался, надеясь, что вот-вот вострубит ангел и он сможет торжественно появиться перед господом со всеми своими грамотами и крестами. По вторую — лежал генерал, гнил под глыбой мрамора с высеченными на ней пушками, ружьями и флагами, будто этот вояка хотел запугать смерть. В каком уморительном обществе легла Хосефина на вечный покой! Соки всех этих тел смешивались сквозь толщу земли, и люди, при жизни незнакомые, теперь объединялись и сливались в безвозвратном поцелуе небытия. Эти два сеньора стали последними обладателями тела Хосефины, ее вечными и уже неизменными любовниками; завладели ею навсегда, и им безразличны его чувства, эфемерные тревоги живых их не касаются. О смерть! Какая же ты неумолимая насмешница!

От осознания человеческой ничтожности Реновалес ощущал негодование, печаль, отвращение... но не плакал. Глаза художника впитывали лишь внешнее, материальное: преимущественно форму, в которую он был влюблен всю свою жизнь. Единственное неприятное чувство, которое он испытал, увидев могилу жены — это стыд, что надгробие такое скромное и неприметное. Это же его Хосефина — жена выдающегося художника!

Он подумал, что все известные скульпторы — его друзья; стоит только сказать им, и они вырежут величественный монумент со статуями, проливающими слезы, — символами супружеской верности, нежности и любви. Это будет памятник, достойный подруги великого Реновалеса... Вот и все, что думалось художнику; его воображение не могло пробиться сквозь твердь мрамора и достичь скрытой под ним тайны. Могила была пустая, немая, и ничто в ней не взывало к душе Мариано.

Он ничего не чувствовал, нисколько не волновался и видел кладбище таким, каким оно было снаружи — мрачным, печальным и отвратительным местом, пропитанным духом разложения. Реновалесу казалось, что с ветром, под которым гнулись островерхие кипарисы и шуршали старые венки и розовые кусты, долетает сладковатый трупный смрад.

Художник почти враждебно посмотрел на молчаливого Котонера. Это товарищ во всем виноват, потому что в его присутствии он смущается, воздерживается от любого проявления чувств. Пепе все же чужой, хоть и друг, он затесался между ними двумя и не дает им поговорить откровенно, обменяться безмолвными словами любви и прощения, о чем так мечтал Реновалес. Он еще вернется сюда сам, без сопровождающих, и, может, тогда почувствует то, чего не может почувствовать сейчас.

И художник все-таки вернулся сюда — уже на следующий день. Сторож с радостью приветствовал его, поняв, что от этого посетителя можно ожидать щедрых подачек.

Озаренное утренним солнцем, кладбище показалось Мариано большим, величественным. Разговаривать теперь не с кем, и только его шаги нарушали мертвую окружающую тишину. Он поднимался по лестнице, проходил мимо подземных галерей и чувствовал все большее беспокойство. Тревожно думал, что с каждым шагом удаляется от мира живых, что входные ворота с уродливым кладбищенским сторожем уже далеко и он тут — единственное живое существо. Он единственный, кто способен мыслить и бояться в этом жутком городе, в этом уголке загробного мира — черного, бездонного провала, от которого веет ужасом и в котором томятся тысячи и тысячи призрачных существ, приговоренных к тайне небытия.

Подойдя к могиле Хосефины, художник снял шляпу.

Никого. Вокруг, насколько хватало глаз, раскачивались от ветра деревья и розовые кусты тянулись ряды гробниц. Прямо над головой художника тихо шелестели ветки акации, а в них щебетали птички, и этот голос жизнь немного успокаивал художника, рассеивал детский страх, который овладел им сразу, как только он ступил на гулкую территорию усыпальниц.

Он долго стоял, неотрывно глядя на мраморную плиту; одна ее половина, освещенная солнцем, была золотого цвета, а другая — белая, подсиненная тенью. Вдруг художник вздрогнул, словно очнувшись от чьего-то голоса... своего собственного. Повинуясь непреодолимому порыву произнести вслух свои мысли, нарушить мертвую кладбищенскую тишину, он неожиданно заговорил:

— Хосефина, это я... Ты прощаешь меня?..

Реновалеса охватило страстное детское желание услышать голос с того света, голос, который пролил бы на его душу бальзам прощения, он хотел унизиться, ползать на коленях, плакать, чтобы Хосефина услышала его, чтобы улыбнулась в своей бездне небытия, увидев, как изменился ее муж. Хотел сказать — и говорил это ей мысленно, — что она воскресла в его помыслах и, потеряв жену навеки, он стал любить ее так горячо, как никогда не любил при жизни. Чувствовал себя виноватым, так неодинаково сложились их судьбы, что он до сих пор живет на свете и чувствует себя еще сильным и молодым, что провел ее в последний путь равнодушным и холодным, думая о другой женщине, что преступно жаждал смерти своей жены, а теперь безумно влюбился в ее призрачный образ. Ничтожество! И он остался жить. А она, такая ласковая, такая добрая, исчезла навсегда, потерялась и растаяла в бездонных глубинах вечности!..

Реновалес заплакал: слезы полились из его глаз — искренние и горячие, — и он почувствовал, что они с Хосефиной теперь совсем близко друг от друга, что они почти вместе и их разделяет только мраморная плита и тонкий слой почвы. Теперь он любил ее спокойной и умиротворенной любовью, очищенной от земной суеты. О если бы он мог сейчас сорвать это беломраморное нагромождение! Реновалес уже не видел кладбища; не слышал ни птичьего щебета, ни шелеста ветвей; было такое чувство, будто его окутало облако и в густом тумане он видит только белую могилу, эту мраморную плиту, под которой навеки упокоилось любимое тело.

Хосефина прощала его; представала перед ним такой, какой была в юности, какой осталась на его рисунках и картинах. Смотрела ему в глаза проницаемым взглядом — как во часы их любви. Он слышал ее голос, звучавший так же по-детски звонко, как тогда, когда она смеялась над любым пустяком в их счастливую пору. Это было воскресенье; покойница стояла перед ним, как живая, пожалуй, сотканная из невидимых ипостасей ее жизненной сути, которые еще витали над могилой, будто грустно прощались со своей материальной оболочкой, прежде чем устремиться в бесконечность.

Художник отчаянно плакал в тишине, слезы давали ему сладкое облегчение; напуганные его тоскующими вздохами, птички замолчали. «Хосефина! Хосефина!» — рыдал он, и отвечало ему только эхо, обладающее этим заложенным гулким плитами кладбищем.

Повинуясь непреодолимому порыву, художник переступил облепленную мхом цепь, что ограждала могилу. Почувствовать ее совсем рядом! Преодолеть короткое расстояние, разделяющее их! Посмеяться над смертью поцелуем воскресшей любви, глубокой благодарности за прощение!..

Маэстро упал на белую плиту и обхватил ее руками, словно хотел оторвать от земли и унести с собой. Он лихорадочно припал устами к тому месту, под которым должно быть лицо умершей, и стал целовать твердый мрамор, тоскливо стонать и биться о плиту головой.

Губы ощутили прикосновение раскаленного солнцем камня, и художника чуть не стошнило от горячего его привкуса и от пыли. Реновалес вскочил, словно пробудился от сна, словно внезапно перед ним возникло кладбище, до сих пор невидимое, не воспринимаемое им. Слабый трупный запах защекотал обоняние.

Он снова видел могилу такой, как вчера, и уже не плакал. Глубокое разочарование осушило слезы, хотя душа еще рыдала. Ужасное пробуждение!.. Хосефины здесь нет, вокруг него — только небытие. Бесполезно искать прошлое во владениях смерти, в этой холодной земле, в недрах которой кишат черви и разлагается плоть. Он пришел сюда в погоне за своими иллюзиями! На этом вонючем навозе хотел вырастить розы воспоминаний!..

Художник выразительно представил лежащий под этой тяжелой глыбой мрамора маленький череп с насмешливо оскаленными зубами, хрупкие кости, обернутые истлевшими лохмотьями кожи, но в его душе ничто не шевельнулось. Какое ему дело до тех жалких останков человеческого тела? Хосефина здесь нет. Она умерла на самом деле, и если ему и удастся когда-нибудь с ней увидеться, то не у ее могилы.

Он снова заплакал, но без слез. Сетовал на свое горькое одиночество, на то, что не может перекинуться с женой ни словечком. А ему надо сказать ей так много!.. Если бы какая-нибудь волшебная сила оживила ее хоть на мгновение!.. Он просил бы у нее прощения, бросился бы ей в ноги и каялся бы в том, что сам себя обманул, оставаясь при жизни равнодушным к ней и наслаждаясь лживыми и пустыми иллюзиями, а теперь вот рыдает, сжигаемый безумной страстью, безнадежно влюбившись в мертвую, после того как пренебрег живой. Тысячу раз поклялся бы ей в верности этой посмертной любви. Только бы излить любимой жене свою измученную душу, а потом он бы снова положил Хосефину на ее вечное ложе и пошел успокоенный, с чистой совестью.

Но это невозможно. Молчание между ними воцарилось навсегда. Он обречен вечно носить свое раскаяние в себе, гнуться под его невыносимым бременем. Хосефина покинула этот мир, охваченная гневом и отчаянием; она забыла о его любви и никогда не узнает, что она вновь расцвела после ее смерти.

Невозможно оглянуться назад; Хосефины не существует, и уже никогда не будет существовать. Как бы он ни страдал, как бы нежно ни звал ее бессонными ночами, хотя бы и умоляюще смотрел на ее портреты, ничего этого она не узнает. А когда наконец умрет и он, глухая пропасть между ними станет еще глубже. Слова, которые он так и не смог ей сказать, погаснут вместе с ним, оба они истлеют в земле, чужие друг другу, и его ужасная ошибка растянется на всю вечность, потому что никогда они с Хосефиной не увидятся и не поговорят, они обречены раствориться в жутком небытии.

Художник даже закипел гневом от осознания своего бессилия. Почему судьба такая неумолимая? Почему так жестоко и безжалостно насмехается она над людьми: сводит их вместе, а потом разлучает навсегда — навеки! И не дает им возможности обменяться хоть одним словом, хотя бы взглядом прощения?..

Ложь и обман всегда витают вокруг человека, они окутывают его как облаком, когда он идет своим путем через пустыню жизни. Ложью является и эта могила с его эпитафией; здесь нет его жены. В этой яме только человеческие останки, и никто не смог бы узнать, чьи они.

В отчаянии художник поднял голову и уставился в чистое лучезарное пространство. Ха, небо! Еще одна ложь, только и всего. Эта прозрачная голубизна, испещренная золотыми лучами и причудливыми узорами белых облаков — это всего лишь тоненькая пленка, иллюзия нашего зрения. А за этой обманчивой паутиной, что окутала землю, распростерлось настоящее небо, необъятный простор, затопленный черной непроглядной тьмой, где сияют огненные капли множества миров, эти лампады вечности, в свете которых живут другие рои эфемерных мыслящих атомов, тоже, видимо, тешащих себя выдумками о бессмертии души.

Все это заблуждение, и смерть безжалостно его развеивает, перехватывая человека на вымощенной иллюзиями дороге и сбрасывая его в пропасть с тем же равнодушием, с каким он сейчас давит ногами вереницы муравьев, снующих в усеянной костями траве.

Реновалес почувствовал, что надо отсюда бежать. Что он здесь не видел, в этом тоскливом и безлюдном уголке? Он уйдет и больше никогда сюда не вернется. Но ему захотелось сорвать здесь какой-то цветочек или хотя бы травинку, чтобы взять с собой на память. Нет, Хосефины здесь, конечно, нет, это он знает наверняка; но его охватило желание, которое испытывает каждый влюбленный: иметь при себе какую-то безделушку, которой касалась любимая женщина.

В изножье могилы густо росли полевые цветы, но он вырвал несколько еще нераспустившихся под самым крестом. Ведь они, возможно, достают корнями до лица мертвой и в этих лепестках есть что-то от ее глаз, от уст.

И Реновалес вернулся домой — печальный, разочарованный, без единой мысли в голове и с холодком смерти в душе.

Но только художник переступил порог своего дома, как любимая покойница вышла ему навстречу; он увидел ее совсем рядом, она улыбалась ему с портретов, стояла во весь рост на больших картинах. Реновалес почувствовал, как его овеяло духом воспоминаний — неуловимые ароматы прошлого струились везде. Там, за городом, на кладбищенском холме, осталась жалкая оболочка его жены, бренная плоть. Он туда больше не пойдет. Зачем? Ведь Хосефина здесь, вокруг него. То, что осталось от нее в этом мире, хранится в стенах дома, как сохраняется запах духов в разбитом флаконе... Впрочем, она даже не в доме, а в нем самом, как эти странствующие души из сказок, что поселяются в чужом теле. Недаром они прожили столько лет вместе, объединенные сначала любовью, а затем  привычкой. Их тела сплетались в объятиях, прижимаясь друг к другу, они вместе проваливались в сон. Покойница забрала с собой в могилу часть жизни художника, и он постоянно чувствовал, как ему не хватает этого тела, что было сопряжено с его телом, а теперь растаяло в небытии.

Реновалес закрылся в своем доме, молчаливый и такой мрачный, что слуга стал опасаться за него. Велел, если появится сеньор Котонер, отвечать, что хозяина нет дома. Приходящие от графини письма бросать в старинную вазу в прихожей, где раньше оставляли визитные карточки. Если прибудет она сама, закрыть перед ней дверь. Художник никого не хочет видеть: он будет занят и не желает, чтобы кто-то отвлекал его от работы. Еду следует приносить ему в мастерскую.

И принялся рисовать, один, без натуры. Не отходил от полотна до вечера. Заходя вечером в мастерскую, слуга видел, что завтрак остается на столе нетронутый. Наверстывал Реновалес упущенное только ночью, тогда в пустой столовой молча и жадно отъедался за целый день. Но он даже не замечал, что ест, потому что смотрел куда-то в пространство.

Немного обиженный необычным приказом, запрещавшим ему доступ в мастерскую, Котонер приходил поздно вечером и тщетно пытался заинтересовать товарища новостями из внешнего мира. Старый друг замечал, что глаза у маэстро блестят каким-то болезненным блеском и бегают, как у сумасшедшего.

— Как там твоя картина?..

Реновалес в ответ неопределенно махал рукой. Он покажет ее чуть позже.

Когда Котонер заводил разговор о графине де Альберка, Мариано, казалось, не слушал его. Старый художник рассказывал, как встревожилась эта дама, как поразило ее поведение маэстро. Она позвала старого художника к себе, расспрашивала о Мариано и жаловалась со слезами на глазах, что тот к ней не приходит. Графиня уже дважды приезжала к Реновалесу, но не смогла войти в дом. Она ругала и слугу, и эту таинственную картину. По крайней мере мог бы ей написать, ответить хотя бы на одно письмо — графиня подумать не может, что ее послания лежат забытые и нераспечатанные в куче пожелтевших бумаг.

Художник выслушал все это, равнодушно пожимая плечами, словно речь шла о событиях на какой-то далекой планете.

— Пойдем навестим Милито, — сказал он. — Сегодня она не идет в театр.

Желание видеть дочь и разговаривать с нею было единственным, что связывало теперь Реновалеса с внешним миром. Казалось, он стал любить ее как-то по-новому. Она вышла из лона его Хосефины, была плоть от ее плоти. Правда, силой и здоровьем дочь пошла в него и ничуть не напоминала мать, но родилась женщиной, и уже поэтому ее образ в отцовском воображении всегда сочетался с образам любимой покойницы.

Он слушал свою Милито, радостно улыбаясь, польщенный, что она беспокоится о состоянии его здоровья.

— Ты, случайно, не заболел, папа? Ты очень осунулся. И взгляд твой мне не нравится... Много работаешь.

Но художник лихо выпячивал грудь и небрежно махал рукой. Пусть дочь не беспокоится. Никогда еще он не чувствовал себя так прекрасно. И с внимательной заинтересованностью хорошего отца слушал рассказ о маленьких неприятностях дочкиной жизни. Муж днем и ночью с друзьями: она тоскует и находит развлечение только в визитах и еще иногда выбирается в магазины. А потом всегда одна и та же жалоба, которую отец угадывал из ее первых слов. Лопес де Coca относится к ней как эгоист и скряга. Он транжирит деньги только на себя, для собственного удовольствия и пытается экономить на расходах своей жены. Несмотря на все это, она его все-таки любит: в конце концов, Рафаэль не заводит любовниц, не позволяет себе даже легкого флирта — стала бы она терпеть! Но деньги находит только на своих лошадей и автомобили, и она даже подозревает, что с недавних пор он пристрастился к карточным играм. А бедная жена должна ходить в обносках и каждый раз, когда ей приносят счет за какую-то мелочь на тысячу или две песет, чуть не со слезами просить у мужа денег.

Отец выслушивал эти нарекания со снисходительной улыбкой. Он готов был бросить к ее ногам все, что накопил за долгие годы работы. Главное, что Милито любит своего мужа — так пусть живет счастливо! Ее заботы вызвали у художника презрительную улыбку. Деньги! Дочь Хосефины грустит из-за таких пустяков, тогда как у него в доме не счесть этих бумажек — грязных, избитых, ничтожных, — ради которых он столько трудился, а теперь вот охладел к ним!.. Когда после таких свиданий художник собирался домой, крепенькая дочь резко хватала отца в объятия и осыпала градом звонких поцелуев, крутя его в руках, как малого ребенка. Так она выражала бурную радость.

— Папа, какой ты добрый!.. Как я тебя люблю!

Однажды, выйдя с Котонером от дочери, Реновалес сказал с таинственным выражением:

— Приходи завтра утром. Покажу тебе «это». Я еще не закончил, но хочу, чтобы ты увидел... Только ты. Никто не оценит лучше.

И самодовольно добавил:

— Раньше я рисовал только то, что видел... Теперь могу и больше, хотя это далось мне нелегко!.. А что получилось — оценишь сам.

В его голосе звучала радость художника, одолевшего большие препятствия и уверенного, что он создал шедевр.

Котонер, которого разбирало любопытство, не замедлил появиться на следующий день и зашел в мастерскую, куда в последнее время никого не впускали.

— Смотри! — сказал маэстро, гордо показывая рукой.

Друг посмотрел. Напротив окна он увидел мольберт, а на нем — полотно, покрытое серым фоном, поверх которого виднелись неясные очертания человеческого тела — пожалуй, художник не раз перерисовывал его. Сбоку виднелось красочное пятно, и как раз на него указывал рукой маэстро: женская голова, ярко выделялась на тусклом полотне.

Котонер страшно удивился. Неужели это рисовал великий художник? Где же рука мастера? Хотя художник из Котонера был плохонький, но он имел зоркий глаз и ясно видел, что эти линии выражают нерешительность живописца, словно пытающегося ухватить нечто нереальное, что бежало от него, никак не хотело входить в контуры формы. Бросалось в глаза неправдоподобие изображенного лица, умышленное преувеличение его черт: глаза уродливо огромные; рот маленький, как точка; кожа бледная, аж светится, неестественного цвета. Только в зрачках было что-то действительно стоящее: взгляд шел откуда-то издалека и светился необычным блеском — казалось, он насквозь прожигает полотно.

— Мне это далось ой как нелегко! Ни над одной картиной я так не мучился... Пока получается только голова, ее выписать проще! Потом я нарисую и тело; это будет действительно божественная нагота — такой еще никто никогда не видел. И лишь тебе я ее покажу, только тебе!

Старый друг мастера уже не смотрел на картину. Он удивленно уставился на художника, потрясенный этим творением, смущенный его тайной.

— Ты же видишь, я писал без натуры, не имея перед собой ничего реального, — продолжал маэстро. — Мог смотреть только «на них». Но это мое лучшее творение, мое последнее слово.

«На них» — означало на все портреты покойной, снятые со стен и разложенные на мольбертах и на стульях, стоявших вокруг начатого полотна.

Друг не мог дальше сдерживать удивления, не мог притворяться — так был ошарашен.

— Вот оно что! Ты... ты хотел нарисовать Хосефину!

Реновалес отступил назад в крайнем удивлении. Конечно, Хосефину — кого же еще? Он что, ослеп? И обжег Котонера гневным взглядом.

Тот снова начал рассматривать голову. Да, это Хосефина. Куда красивее, чем в жизни, но красота ее словно не от мира сего; какая-то подчеркнутая, одухотворенная, будто эта женщина сумела подняться над обыденными потребностями человеческого существования. Котонер присмотрелся к старым портретам и увидел, что лицо на новой картине действительно перерисовано с них, но было оно как бы озарено внутренним светом, и поэтому казалось совсем другим.

— Наконец-то ты узнаешь ее! — сказал маэстро, тревожно следивший, какое впечатление производит его творение на друга. — Ты согласен, что это она? Такой Хосефина была при жизни или нет?

Котонеру стало жалко Реновалеса, и он соврал. Да, да, это действительно она. Теперь он видит... Но гораздо красивее, чем в жизни... Хосефина такой не была никогда.

Теперь уже Реновалес посмотрел на товарища с удивлением и жалостью. Бедный Котонер! Бедный неудачник, пария от искусства, неспособен подняться над безликой толпой, способен по-настоящему чувствовать только желудком!.. Что он понимает в таких вещах! Какой смысл с ним советоваться!

Он не узнал Хосефины, а между тем это полотно — лучший ее портрет, самый точный из всех.

Реновалес носит ее в душе; напрягает воображение, и она предстает перед ним как живая. Поэтому никто не знает ее лучше, чем он. Другие о ней забыли. Он видит ее такой... значит, такой она и была.

IV

Однажды графиня де Альберка все же проникла в мастерскую маэстро.

Слуга увидел, что она, как и всегда, подъехала в карете, прошла через сад, поднялась по лестнице и зашла в гостиную, возбужденная и решительная. Видно было, что сегодня она твердо решила добраться до цели. Слуга попытался почтительно ее задержать и преградил ей путь, не давая свернуть в сторону и обойти себя. Сеньор работает! Сеньор сегодня не принимает! Ему, слуге, строго приказано никого не впускать, никого!.. Но дама пошла прямо на слугу. Брови ее были сдвинуты, а в глазах блестел холодный гнев. Казалось, она сейчас даст этому человеку пощечину, а то и переступит через его труп.

— Ну-ка, дайте мне пройти!

И такие властные нотки прозвучали в голосе этой женщины, надменной и разгневанной, что бедный слуга задрожал и понял, что сегодня ему придется все-таки отступить перед этим натиском пышных шлейфов и крепких духов. Минуя слугу, прекрасная сеньора наткнулась на столик, украшенный итальянской мозаикой, и ее взгляд невольно скользнул на дно античной вазы.

Это продолжалось одно лишь мгновение, но его оказалось достаточно, чтобы она заметила своим острым женским зрением синие конвертики с белыми краями, которые торчали из кучи визитных карточек, заметить, что они не распечатаны. Так вот оно что!.. Ее бледное лицо побелело еще больше, почти позеленело, и дама двинулась вперед с такой решительностью и гневом, что слуга не смог ее остановить и остался у нее за спиной — растерянный, смущенный и испуганный. Ох и достанется же ему от хозяина!

Услышав громкий стук каблуков по деревянному паркету и шорох шлейфов, Реновалес подошел к двери, и в тот самый момент графиня открыла ее и с театральным эффектом зашла в студию.

— Это я.

— Вы!.. Ты!..

От неожиданности маэстро пробормотал что-то нечленораздельное. Эта встреча смущала и пугала его.

— Садись, — холодно сказал он.

Графиня опустилась на диван, а художник остался стоять перед ней.

Они переглянулись, как чужие, будто после нескольких недель разлуки, которые казались Реновалесу годами, не узнали друг друга.

Он смотрел на графиню холодно и равнодушно, не испытывая к ней никакого влечения, смотрел как на незваную гостью, от которой надо как можно скорее избавиться. Он не помнил, чтобы когда-либо видел ее такой: бледная, аж зеленая, с перекошенным лицом и гневно сжатыми губами, глаза горят, нос загнулся, почти касаясь кончиком верхней губы. Она была в ярости, но когда посмотрела на него, глаза ее подобрели.

Безошибочный женский инстинкт подсказал графине, что опасения ее напрасны. В этом уединении художник также показался ей совсем другим. Растрепанный, борода склоченная — значит, ему безразличен свой внешний вид. Видимо, его целиком поглотила какая-то неотвязная мысль, и он забыл обо всем остальном.

Ее ревность сразу развеялась, исчезли горькие подозрения, что Мариано влюбился в другую женщину — ведь художники так непостоянны в своих чувствах. Конча знала, как выглядят влюбленные, знала, что в таких случаях человек всегда стремится прихорашиваться, быть привлекательным, пристально следит за своей внешностью.

Она снова с радостью отметила про себя, что он совсем запущенный; грязная одежда, давно немытые руки с длинными заляпанными краской ногтями, и еще множество мелких примет свидетельствовали о полном равнодушии к своей особе. Следовательно, речь идет только о мимолетном приступе художественного безумия, о безумной прихоти полностью отдаться рисованию. Его глаза светились лихорадочным блеском, но в них не было того, чего она больше всего боялась.

Несмотря на это успокоительное открытие, Конча решила заплакать; ибо плакать она приготовилась давно, и слезы уже нетерпеливо дрожали на ее веках. Поэтому она закрыла лицо ладонями и с трагическим видом села на краешек дивана. Она очень несчастна, она так страдает. Провела несколько ужасных недель. Что с ним происходит? Почему он исчез — ничего не объяснив, без единого слова, и это тогда, когда она чувствует, что любит его, как никогда, когда ей страшно хочется махнуть на все рукой, устроить грандиозный скандал и перейти жить к нему, стать его подругой, его рабыней... А письма, ее отчаянные письма, ведь он их даже не вскрывал! Это же не какие-то надоедливые просьбы, а письма от женщины, которая горячо любит его, не может сомкнуть глаз до утра, пока не выльет на бумагу свою душу!.. В голосе графини прозвучала горечь, почти отчаяние от того, что попран ее литературный талант, что прозябают в забвении все красивые фразы, которые она записывала после длительных и напряженных размышлений, довольно улыбаясь... Ох, мужчины! Какие же они все жестокие, какие эгоисты! Какая это глупость — любить их!

Она плакала и плакала, а Реновалес смотрел на нее, как на совершенно незнакомую женщину. Его только смешило это горе, от которого ее невозмутимое лицо хорошенькой куклы кривилось, становилось почти гадким.

Он начал извиняться, но довольно вяло, без желания убедить, просто чтобы не показаться слишком жестоким в своем молчании. Он много работает, пора ему вернуться к прежней жизни, исполненной напряженным творческим трудом. Она забывает, что он художник, маэстро с именем, имеет определенные обязательства перед публикой. Он не какой-нибудь светский хлыщ или влюбленный юный паж, из тех, что могут целыми днями сидеть у ее ног.

— Надо быть серьезными, Конча, — добавил он поучительным тоном. — Жизнь — не игра. Я должен работать и работаю. Вот уже сколько дней не выхожу отсюда.

Она сердито вскочила на ноги, оторвала от глаз руки и обожгла его гневным взглядом. Ложь, он выходил из дому, не раз нарушал свое добровольное заключение, но ему даже в голову не пришло заскочить хоть на миг к ней.

— Пусть бы только поздоровался и ушел... чтобы я могла увидеть тебя, Мариано. Мгновение, больше мне не надо... Чтобы убедиться, что ты такой же, что любишь меня, как прежде... Ты ведь не раз выходил — тебя видели. У меня своя полиция, и мне докладывают обо всем. Ты слишком известная личность, чтобы тебя могли не заметить... Не раз ты приходил утром в музей Прадо. Видели, как ты часами стоял, будто помешанный, перед картиной Гойи, на которой изображена голая женщина. Ты опять вспомнил о своей мании, Мариано!.. А чтобы навестить меня — об этом и не подумал, не ответил ни на одно мое письмо. Сеньор возгордился, что его любят, и позволяет поклоняться себе, как идолу, уверен, что чем грубее он будет вести себя, тем сильнее его будут любить... Ох, эти мужчины! Ох, художники!..

Она всхлипывала, но в голосе ее уже не слышалось того гнева, которым она кипела в первые минуты. Уверенность, что ей не нужно соревноваться с другой женщиной, смягчала ее гордость, и графиню овладело горькое и одновременно сладкое смирение жертвы, которая стремится принести себя на алтарь.

— Но сядь! — воскликнула она, всхлипывая, и показала рукой на диван рядом с собой. — Не стой так, на ногах; кажется, ты не можешь дождаться, когда я уйду...

Художник сел, но с определенным страхом, избегая касаться ее тела, уклоняясь от рук, которые подсознательно тянулись к нему и искали только повода, чтобы схватить его. Он угадывал ее желание поплакать на его плече и все простить ему, улыбаясь сквозь слезы. Так не раз случалось раньше, но теперь Реновалес, хорошо знакомый с правилами этой игры, решительно отодвинулся. Это не должно начаться снова; прошлое уже не вернется, даже если бы он хотел. Надо сказать правду, что бы то ни было; покончить со всем раз и навсегда, сбросить с плеч этот груз.

Реновалес заговорил, заикаясь и глядя в пол, потому что чувствовал, что Конча неотрывно на него смотрит, а он боялся встретиться с ней взглядом.

Он уже давно собирался ей написать. И все боялся, что не сможет четко выразить свои мысли!.. Поэтому и откладывал письмо со дня на день и рад, что она сама к нему пришла. Наконец, даже хорошо, что слуга не посмел закрыть перед нею дверь.

Они должны поговорить как добрые приятели, вместе подумать о будущем. Пора покончить с безумием. Они останутся друзьями, просто хорошими друзьями — ведь когда-то Конча сама этого хотела. Она — женщина красивая и еще сохранила волшебство молодости. Но время не проходит бесследно, и он уже чувствует себя старым; созерцает жизнь словно издалека, как смотрят с высокого берега на воды реки.

Конча слушала Реновалеса с удивлением, отказываясь понимать его слова. Куда он клонит, откуда у него такая рассудительность? После нескольких туманных фраз художник покаянным голосом заговорил о своем друге графе де Альберка, мужчине, достойном уважения уже за одну его доброту. Ему и подумать совестно, что этот почтенный сеньор искренне восхищается им, считает его своим другом. Просто позор так нагло обманывать хорошего графа в его собственном доме. Ему уже невмоготу так жить дальше. Они должны очиститься от прошлого, стать лишь добрыми друзьями. Забыть, что они были любовниками, не обижаясь друг на друга, а наоборот, лелея взаимную благодарность за былое счастье.

Неожиданно его речь прервал смех Кончи — презрительный, нервный, насмешливый. При одной мысли о том, что причиной этого разрыва является ее муж, она развеселилась и разозлилась одновременно. Ее муж!.. И графиня снова презрительно захохотала, показывая этим, что граф для нее ничто. Ведь она его нисколько не чтит и привыкла жить как вздумается, ей все равно, что скажет или подумает ее муж. Он для нее просто не существует; никогда она его не боялась, никогда даже не предполагала, что он может стать ей помехой, а любовник вдруг заговорил о нем!

— Мой муж! — то и дело повторяла графиня в паузах между взрывами жестокого смеха. — Оставь его в покое — он тут ни при чем... Не ври, не будь трусом. Говори откровенно — у тебя другое на уме. Я не знаю, что именно, но чувствую, догадываюсь, в чем тут дело. О, если ты влюбился в другую женщину! О, если ты влюбился!..

В словах графини прозвучала глухая угроза, но сразу же она и замолчала. Достаточно было взглянуть на художника, и становилось ясно, что о любви и речи не может быть; весь вид Мариано свидетельствовал, что плоть его успокоилась, что он не испытывает ни страстей, ни желаний. Может, он отталкивает ее, повинуясь какой-то мимолетной прихоти, возможно, у него не все хорошо с головой. Ободренная таким предположением, Конча забыла о своем гневе, забыла обо всем и заговорила с ним ласково и нежно; в ее жарких, полных любви словах зазвучали материнские нотки.

Реновалес не успел опомниться, как она уже придвинулась к нему, обхватила его руками за шею и прекрасного погрузила пальцы в растрепанную шевелюру художника.

Она не гордая; мужчины поклоняются ей, но свое сердце и тело, всю себя она отдает своему художнику, отдает вот этому неблагодарному, что так мало заслуживает ее любви, который доставил ей столько неприятностей — а она постарела от горя... Охваченная внезапным приступом нежности, Конча целовала его в лоб, целомудренно и ласково. Бедный! Столько работает! Переутомляется, волнуется — ну зачем ему столько картин? Он должен забросить свои кисти и просто жить, любить ее, радоваться счастью — пусть отдохнет этот лоб, что всегда нахмуренный, всегда изрезан подвижными морщинами, словно занавес, за которым скрывается другой мир.

— Дай я поцелую твой любимы лоб, чтобы замолчали и уснули призраки, живущие у тебя в голове.

И снова, и снова нежно чмокала, «любимый лоб», выпуклый и неровный, как горное плато, покрытое застывшей вулканической лавой.

Ее ласковый, наигранно шепелявый, как у ребенка, голос долго-долго мурлыкал в тишине мастерской. Она ревнует его к живописи, отобравшей разум у ее бедного мальчика. В один прекрасный день, знаменитый маэстро, ваша Конча подожжет мастерскую со всеми картинами. Она прижимала его, делала вид, что хочет посадить себе на колени и убаюкать, как ребенка.

— Ну-ка, дон Марианито, засмейтесь мне, своей Кончите... засмейтесь, негодник!.. Засмейся, а то ударю!

Художник смеялся, но смех его был натянут; эти детские шалости, когда-то такие для него приятные, теперь лишь утомляли его, и он только и думал, как бы отодвинуться от нее. Оставался невосприимчивым к ее рукам и устам; это живое тело, что так горячо льнуло к нему, не возбуждало в нем никакого волнения. Неужели действительно он когда-то любил эту женщину, ради нее совершил страшный и непоправимый грех, из-за которого обречен вечно тянуть за собой цепь покаяния!.. Какие неожиданности готовит нам жизнь!..

Равнодушие художника наконец передалась и графине. Казалось, она проснулась от заблуждения, в которое сама себя завела. Отодвинулась от любовника, пристально посмотрела на него, и в ее глазах снова вспыхнула гордость.

— Скажи, что любишь меня! Скажи немедленно! Я так хочу!

Но напрасно повышала она голос, напрасно пыталась говорить властно и категорически; бесполезно заглядывала Реновалесу в глаза, будто стремилась заглянуть ему в душу. Художник вяло улыбался, бормотал уклончивые слова, но ее требованиям не покорялся.

— Скажи мне это, нет, прокричи, чтобы я услышала... Скажи, что любишь меня. Назови меня Фриной, как тогда, когда ты стоял передо мной на коленях, целуя меня всю.

Реновалес не сказал. Казалось, ему стало стыдно вспоминать о том случае, и он опустил голову, чтобы не видеть Кончи.

Графиня вскочила в приступе нервной ярости. Вне себя от гнева, стала посреди мастерской и заломила руки. Ее нижняя губа дрожала, глаза метали зеленый огонь, ей хотелось что-то сокрушить, упасть на пол и забиться в судорогах. А может, бросить на пол ближайшую арабскую амфору? Или вцепиться ногтями в эту поникшую голову? Ничтожество! И она еще любила этого неблагодарного! Любит даже теперь, словно прикована к нему самолюбием и привычкой!..

— Скажи, что любишь меня! — крикнула она. — Скажи немедленно!.. Ну же!..

Ответа не было. Молчание становилось обременительным. Графиня снова подумала, что художник влюбился в другую женщину. Но кто она? Как это узнать? Женский инстинкт подсказал ей, что надо обернуться и взглянуть в открытую дверь. Сквозь нее она увидела смежную мастерскую, а за ней — последнюю, что и была той мастерской, где работал художник. Повинуясь велению таинственной интуиции, графиня бросилась туда. Соперница там!.. Позади слышались торопливые шаги маэстро. Увидев, как она сорвалась с места, он очнулся от своего мрачного забвения и почти побежал за ней, охваченный ужасом. Конча почувствовала, что сейчас узнает правду; жестокую истину, которая встанет перед ней во всей неумолимости внезапно раскрытой тайны. Посредине мастерской графиня остановилась как вкопанная и, нахмурив брови от умственного усилия, впилась глазами в картину, стоящую на большом мольберте, что выделялась среди других, несмотря на серую пустоту полотна.

Маэстро увидел, как на ее лице появилось то же выражение сомнения и удивления, что и у Котонера. Кто она, эта женщина?.. Но сомневалась графиня недолго; оскорбленное женское самолюбие обострило ее ощущения. Она сразу увидела, что вокруг этой загадочной картины полукругом расположились старые портреты, словно охраняющие ее.

Какое глубокое удивление отразилось в ее глазах! Они впились в художника с холодным удивлением и с изумлением измеряли его с ног до головы...

— Это Хосефина?

Художник опустил голову, молча подтверждая ее слова. Но молчать показалось Реновалесу трусостью, ему вдруг захотелось прокричать перед портретами жены то, чего он не решился сказать в другом месте. Этим он надеялся польстить мертвой, вымолить у нее прощение, признавшись в своей безнадежной любви.

— Да, Хосефина.

Говоря это, он с вызовом шагнул вперед и посмотрел на Кончу, как на врага. Она поняла, что означает этот взгляд.

Ничего больше не было сказано. Графиня не находила слов. Неожиданность перешла границы правдоподобного. Человек просто не способен это понять.

Влюбился в свою жену... и еще после того, как она умерла! Заперся в четырех стенах, как отшельник, и хочет нарисовать ее такой красивой, какой она не была даже в юности... Жизнь богата всякими неожиданностями, но такого, пожалуй, еще никто никогда не видел.

Графине показалось, что она упала в какую-то пропасть и, долетев до дна, стала другой женщиной. Ей уже не было обидно, не испытывала она ни грусти, ни боли, и все, что ее окружало, вдруг показалось ей чужим и странным: и комната, и этот человек, и картины. То, о чем она узнала, было для нее непостижимым. Если бы она застала здесь женщину, то плакала бы и рыдала от горя, каталась бы по полу в муках ревности, любила бы маэстро еще горячее. Но столкнуться с мертвой соперницей! Мертвой... да еще и женой любовника!.. Случай казался ей бессмысленным выше всякого человеческого понимания: ей очень хотелось расхохотаться. Но графиня сдержалась, вспомнив, каким безумным взглядом окинул ее художник, когда она неожиданно зашла в мастерскую. Ей показалось, что и теперь в его глазах мерцают огоньки безумия.

Вдруг ею овладел страх. Страх от гулкой тишины, окутывающей мастерскую; страх перед этим совершенно незнакомым человеком, который молча на нее смотрел.

Она еще способна на сочувственный взгляд, ведь каждая женщина способна почувствовать жалость, даже когда несчастье постигло совсем чужого человека. Бедный Мариано! Итак, между ними все кончено. Она не стала называть его на «ты». Не снимая перчатки, величественным жестом светской дамы подала ему пальцы правой руки. Некоторое время оба стояли молча — разговаривая только глазами.

— Прощайте, маэстро, и будьте осторожны!.. Не утруждайте себя провожать меня, я сама знаю дорогу. Работайте дальше... Рисуйте себе, рисуйте...

Ее каблуки застучали по навощенному полу мастерской, и аромат духов улетал вслед развевающемуся длинному шлейфу...

Оставшись один, Реновалес вздохнул с облегчением. Итак, навсегда покончено с большой ошибкой его жизни. От этой последней встречи у него не осталось никакого неприятного ощущения, кроме воспоминания о том, как заколебалась графиня перед портретом. Она узнала Хосефину быстрее, чем Котонер, но тоже не сразу. Все забыли покойницу, только он хранит в памяти ее образ.

Котонер еще не пришел, когда к маэстро, в тот же вечер, пришла вторая гостя — его дочь. Реновалес узнал ее еще до того, как она переступила порог — веселую и жизнерадостную Милито можно было услышать издалека.

Она пришла к отцу, так как давно обещала его навестить. Художник снисходительно улыбнулся, вспомнив, как жаловалась она на свою судьбу во время их последнего свидания. Итак, пришла только его навестить?

Милито сделала вид, что ослышалась, и начала осматриваться по мастерской, где уже давно не была.

— Да ведь это мама! — воскликнула она.

Смотрела на портрет с некоторым удивлением, но художник обрадовался, что она сразу узнала мать. Дочь все же! Одна кровь!.. Бедный маэстро не понимал, что молодая женщина мгновенно окинула взглядом другие портреты. Они-то и дали ей ключ к разгадке.

— Тебе нравится? Ты узнаешь ее? — спросил он робко, как начинающий художник.

Милито ответила довольно уклончиво. Да, это мама; разве что чуток красивее, чем была в жизни. Она никогда ее такой не знала.

— Не знала, — подтвердил маэстро. — Ты не видела мать в ее лучшую пору, — тебя тогда еще не было на свете. Твоя бедная мать была очень красивая.

Но дочь не проявила особенного волнения перед портретом. Он казался ей каким-то странным. А почему голова не вверху, а сбоку на холсте? Он что-то хочет дорисовать? Что означают эти линии?.. Маэстро немного покраснел и, охваченный родительской стыдливостью, ответил уклончиво, побоявшись поделиться с дочерью своими намерениями. Он еще не решил, как рисовать дальше; должен подумать, какой наряд ей лучше подойдет. Вдруг глаза его подернулись влагой, и он нежно поцеловал дочь.

— Ты ее помнишь, Милито?.. Правда, она была очень добра?

Дочери передалось грустное настроение отца, но только на мгновение. Ее сила, здоровье и жизнерадостность сразу одолели печальные мысли. Да, мама была очень хорошая, и она часто вспоминает ее. Возможно, Милито и правду говорила. Но эти воспоминания ни были для нее ни глубокими, ни печальными: смерть казалась ей чем-то слишком бессмысленным, событием далеким и нестрашным, что не могло нарушить ее физического и душевного покоя.

— Бедная мама! — добавила она, будто произнося надгробное слово. — Для нее было настоящей радостью упокоиться. Всегда больная, всегда печальная! Лучше умереть, — чем так жить!..

И в словах молодой женщины прозвучала горечь; наверное, она вспомнила свои детство и юность, прошедшие около той вечно больной и вечно раздраженной женщины, в атмосфере холодной враждебности, с которой относились друг к другу родители. Впрочем, на лице Милито не отразилось особого волнения. Все мы когда-то умрем; поэтому пусть слабые покидают мир раньше, пусть уступают место сильным и здоровым. Это был подсознательный и жестокий эгоизм, свойственный людям, имеющим цветущее здоровье. Реновалес будто заглянул в душу своей дочери сквозь эту щель ее откровенности. Покойница же хорошо знала их обоих. Милито действительно пошла в него, только в него. Он также был наделен этим эгоизмом сильного, и не защитил слабое создание, которое жило с ним рядом. Но теперь он покаялся и вечно будет помнить свою любимую Хосефину. А для других она будто и не жила на свете. После ее смерти даже дочь тосковала недолго.

Милито повернулась к портрету спиной. Она уже забыла и о матери, и о картине отца. Мания художника, больше ничего! Она пришла не за этим.

Дочь села рядом с отцом, почти на то же место, где несколько часов назад сидела другая женщина. Заговорила мягким и ласковым голосом, ластилась и мурлыкала, как кошка. Ах, папочка... она очень несчастна... Пришла повидаться с ним, рассказать о своих горестях.

— Знаю, знаю, тебе надо денег, — прервал дочь маэстро, немного рассерженный, что Милито с таким равнодушием говорила о матери.

— Действительно, папа, надо. Я уже говорила тебе об этом, когда ты меня навещал. Но пришла я не только поэтому. Рафаэль... мой муж... Это не жизнь!..

И принялась рассказывать отцу о своих мелких неприятностях. Чтобы не стать с юности вдовой, она вынуждена сопровождать мужа в его автомобильных путешествиях, делать вид, что эти путешествия очень ее интересуют. Когда-то они действительно казались ей развлечением, но теперь она просто ненавидит их.

— Жизнь, как у самого последнего бродяги, папа. Всегда в пути, всегда глотаешь пыль и считаешь километры. А я так люблю Мадрид — умираю со скуки, когда я не в городе!

Она уселась отцу на колени и говорила, заглядывая ему в глаза, путая его буйную шевелюру, дергая за усы, как озорная девочка... почти так же, как та женщина, что была здесь чуть раньше.

— К тому же Рафаэль скряга. Из-за него я хожу невесть в чем. Все ему кажется лишним... папа, избавь меня из этой беды: надо лишь каких-то две тысячи песет. Этими деньгами я обойдусь и больше не стану тебе докучать... Ну-ка, папа, милый. Деньги мне нужны немедленно: я не хотела тебе надоедать и обращаюсь к тебе в последний момент.

Реновалес крутился и ерзал, потому что дочь его была изрядно тяжелой; такая роскошная дама, а возится на нем, как ребенок. Ее откровения почему-то раздражали художника, а ароматы, струящиеся от нее, напомнили ему о других, о тех, что беспокоили его по ночам, растекаясь в пустых комнатах. Казалось, дочь унаследовала материнскую плоть.

Он оттолкнул ее почти со злостью. Увидев разгневанного отца, Милито подумала, что он не хочет дать ей денег. Ее лицо погрустнело, на глазах заблестели слезы, и художник сразу же раскаялся в своей грубости. Его удивляет, почему она так часто просит у него денег. Зачем они ей?.. Напомнил о богатых свадебных подарках, о кучах всяких нарядов и драгоценностей, которые лежали тут же в мастерских. Чего же ей не хватает?.. Но Милито смотрела на отца с удивлением. Ведь с тех пор прошло больше года. Оно и видно, что папа ничего в этом, не понимает. Может ли она так долго надевать одни те же платья, те же шляпки, те же украшения? Более двенадцати месяцев! Какой ужас! Какая нищета! Когда Милито представила себе эту ужасную картину, на глазах у нее вновь проступили слезы, и маэстро расчувствовался...

Успокойся, Милито, хватит плакать. Тебе нужны деньги?.. Завтра он пришлет ей сколько она просит. Дома у него почти ничего нет, нужно идти в банк. Она этого не понимает... Но Милито, ободренная победой, твердила свое с отчаянным упрямством. Он обманывает ее, завтра и не вспомнит о ней. Она хорошо знает своего отца. К тому же деньги ей нужны немедленно; она должна отдать долг чести, и она боится, чтобы подруги не узнали, в каком она затруднении (Милито сказала это так важно, словно речь шла о страшной опасности).

— Дай мне денег, папа, сейчас же. Не будь таким злюкой; тебе, пожалуй, нравится меня дразнить. Я уверена, что у тебя их целая куча. Может, даже в кармане... ну, злой отец, дай-ка я тебя обыщу, дай посмотрю в твой кошелек... Не говори, что у тебя его нет. Он в этом кармане... да, в этом кармане!

Милито засунула руку под рабочую куртку отца, расстегнула ее и стала игриво щекотать его, нащупывая внутренний карман. Реновалес отталкивал ее, но довольно вяло. Дурочка, только тратит время. Где она найдет тот кошелек?.. Он никогда не носит его в этом костюме.

— Здесь он, здесь, обманщик! — весело крикнула дочь, засунув наконец руку в карман отцовской куртки. — Я нащупала его!.. Вот он, посмотри!

И действительно. Художник уже успел забыть, что утром оплачивал какой-то счет и затем рассеянно сунул бумажник в карман своей вельветовой куртки.

Милито раскрыла кошелек с такой жадностью, что отцу стало не по себе. Ох эти женские руки, которые дрожат, хватая деньги! Впрочем, это все чепуха! Он ведь нажил немалое достояние, так ли иначе оно когда-то достанется дочери и, возможно, спасет ее от опасности, которой она подвергает себя, стремясь жить среди роскоши и лицемерного блеска, быть рабыней женского тщеславия.

Милито мгновенно выхватила пачку банкнот разного достоинства, скрутила их в пучок и крепко зажала в руке.

Реновалес запротестовал:

— Отдай кошелек, Милито, не будь ребенком. Ты оставляешь меня без денег. Завтра я тебе пришлю сколько надо, а этих не трогай... Это грабеж.

Но дочь не слушала его. Она вскочила на ноги и отскочила, высоко подняв руку, чтобы спасти добычу. Милито радостно хохотала, что так легко добилась своего... Она не вернет ему ни одной бумажки! Не знает, сколько здесь, посчитает дома; сегодня как-то выкрутится, а завтра возьмет у него остальные.

Маэстро в конечном счете тоже засмеялся, заразившись ее буйной радостью. Он притворно погнался за Милито, кричал на нее с наигранной строгостью, обзывал ее воровкой, кричал: «Спасите, грабят» — и так они побежали через все три команты. На мгновение Милито задержалась в последних дверях и строго подняла палец в белой перчатке:

— Завтра остальные, чтобы не забыл. Смотри, папа, это очень серьезно. До свидания. Утром жду тебя.

И исчезла, на время развеселив отца своими шалостями.

Смеркалось. Реновалес грустно сидел перед портретами жены, созерцая эту до абсурда прекрасную голову, которая казалась ему наиболее похожий из всех портретов. Его мысли погружались в темноту, надвигающуюся из углов и окутывающую картины. Только на стеклах, испещренных черным плетением ветвей, еще дрожал тусклый вечерний свет.

Одинокий... одинокий навсегда. Может, немного любит его та девушка, которая только отсюда ушла, веселая и нечувствительна ко всему, что не льстит ее женскому самолюбию, ее цветущей и здоровой красоте. Имеет он также друга, преданного ему, как старый пес, но и Котонер делит свою привязанность между ним и другими друзьями, ревниво оберегая свою богемную свободу.

Вот и все... А больше у него нет ни одной близкой души.

Он уже стоит на пороге старости, и в конце пустынной и безрадостной дороги, что стелется перед ним, его ждет смерть, озаренная каким-то зловещим красным светом. Смерть! Никто не может ее избежать. Она — единственная реальность; впрочем, почти всю свою жизнь человек о ней не вспоминает, не видит ее.

Смерти не боятся, как боятся страшной эпидемии, бушующей в какой-то далекой стране. О ней говорят как о чем-то неизбежном, но совсем не страшном. Она, мол, еще неизвестно где и явится сюда не скоро.

Реновалес часто вспоминал смерть, но вполне бездумно, потому что всегда чувствовал себя живым, прочно привязанным к жизни иллюзиями и желаниями.

Смерть поджидает нас в конце пути; никто не может избежать встречи с ней, но каждый долго не хочет замечать ее. Амбиции, желания, любовь, неумолимые будничные нужды отвлекают внимание человека во время его путешествия к смерти; это как рощи, долины, голубое небо и зеркальные полосы рек, что отвлекают путника, пряча от него роковой горизонт — черную бездонную пропасть, куда сходятся все пути.

Ему, Реновалесу, осталось пройти немного. Тропа его жизни становилась пустынной и невеселой; больше не росли по ее обочинам высокие раскидистые деревья, а только жалкие лишайники, жидкие и чахлые. Он уже видел вдали черную пропасть, чувствовал на себе ее дыхание, неуклонно приближался к той страшной пасти. Широкие просторы с сияющими вершинами иллюзий на горизонте остались позади, а вернуться было невозможно. Это путешествие, из которого нет возврата.

Он потерял половину жизни, добиваясь славы и богатства, надеясь, что слава затем щедро заплатит ему за все... Умереть! Кто об этом думал? Смерть тогда была для него угрозой далекой и неощутимой. Реновалес верил, что наделен высокой миссией и смерть не посмеет его забрать, не придет, пока он не завершит свою работу. А ему так много надо было сделать... Ну вот, теперь все сделано, и ему уже нечего желать. У него все в прошлом... Уже не возносятся перед ним воздушные замки, которые надо штурмовать. Не видно на горизонте никаких препятствий, только самая последняя из них... раньше невидимая... смерть.

Он не хотел ее видеть; еще расстилалась перед ним жизненная дорога, и по ней можно идти и идти, была бы сила. А сила у него есть.

Но, увы! Шагать годы и годы, не отрывая взгляда от черной пропасти, постоянно видеть ее на горизонте и знать, что не обойдешь — это нечеловеческая мука, которая в конечном итоге заставит его побежать, покончить со всем поскорее.

Обманчивые облака, закрывайте горизонт и прячете неумолимую правду, из-за которой хлеб во рту кажется горьким и которая заставляет человека проклинать бессмысленность своего появления на свет!.. Обманные и приятные миражи, что сияете над мрачной пустыней нашего путешествия к смерти, спасительные иллюзии, вернитесь ко мне!

И расстроенный маэстро жадно любовался последним миражом, который засиял на его жизненном пути — образом любимой покойницы. Он страстно желал вдохнуть в него новую жизнь, отдав ему часть своей. Замешивал на счастливых воспоминаниях глину прошлого и лепил из того образа величественный монумент, чтобы он поднялся до самого неба и до последнего момента закрывал своей громадой черную пропасть на горизонте.

V

Поведение маэстро Реновалеса удивляло и даже возмущало его друзей.

Графиня де Альберка рассказывала всем, что ее объединяет с художником только дружба — и то довольно холодная.

— Он сумасшедший, — говорила графиня. — Это человек конченый. От бывшего Реновалеса осталась только тень.

Верный друг Котонер сердился, когда слышал небылицы, распускаемые о славном маэстро.

— Он не пьет. Все эти разговоры о нем — ложь. Вечная легенда о знаменитостях...

Котонер имел свое мнение о Мариано. Он считал, что тот стремится наверстать упущенное в юности и хотя бы в зрелом возрасте познать все тайны той бурной жизни, о которой столько слышал и в которую до сих пор не решался окунуться.

Котонер смотрел на выходки маэстро снисходительно. Несчастный!

— Ты ведешь себя, как тот «грешник» на известных лубочных картинках, — говорил он другу. — Ты подобен человеку, который до старости жил добродетельно, а потом раскаялся в этом и жадно бросился искать утех. Ты выставляешь себя на посмешище, Мариано.

Но как верный товарищ Котонер не покинул Реновалеса на произвол судьбы в его новой жизни. Наконец согласился на уговоры и переселился к нему. Занял со всеми своими скудными пожитками одну комнату и заботился о Реновалесе, как родной отец. Старый художник почти сочувствовал другу. Обычная история. Как говорится: «Кто слишком хорошо начинает, тот может плохо кончить». Вот и Реновалес после слишком серьезной, исполненной напряженным творческим трудом жизни, как мальчишка, бросился в водоворот беспутных развлечений и радуется низким радостям, одевая их в соблазнительные наряды иллюзий.

Не раз Котонер сердито ворчал на товарища. Зачем позвал его жить к себе?.. Он же не бывает дома целыми днями... Реновалес любил отправляться в свои странствия в одиночку, а друга оставлял дома как доверенного мажордома. Однако старый поклонник богемы знал о товарище все. Студенты Академии изобразительных искусств, собирающиеся вечером группками у портала своего учебного заведения, часто видели, как художник идет по улице Алькала, закутавшись в плащ. Его показная таинственность только привлекала всеобщее внимание.

— Вон пошел Реновалес. Тот, в плаще.

Всем было интересно, зачем вдруг такой известный человек ходит туда-сюда по тротуару, неслышно кружит, как голубь в небе, словно кого-то ждет. Иногда, видимо, устав бродить по улице, он заходил в кафе, и восхищенные взгляды провожали его и туда, к оконным стеклам приникали лица любопытствующих. Видели, как он устало опускается на табурет, грустный, разочарованный, и сидит, рассеянно глядя в бокал с коньяком. Наконец маэстро залпом выпивал коньяк, расплачивался и поспешно выходил с видом человека, который принял сильнодействующие лекарства. Закрывал лицо полой плаща и снова ходил туда-сюда, глядя жадными глазами на всех женщин, которые проходили в одиночестве, внезапно оборачивался и смотрел вслед каким-то стертым каблукам и забрызганным грязью юбкам. Немного поколебавшись, решительно срывался с места и быстро шел следом, почти наступая женщине на пятки. Юноши знали, кому отдает предпочтение великий художник: дамам маленького роста, болезненным, хрупким — с лицами всегда бледными, как лепестки увядшего цветка, с большими и грустными глазами.

Вокруг него возникла легенда о странном извращении. Ее рассказывали друг другу в своих мастерских враги маэстро, но с еще большим наслаждением судачили о проделках художника Реновалеса люди из простонародья, неизменно считающие, что известный человек не может жить, как все, и непременно должна быть капризным, странным и распущенным.

По всем заведениям, где торгуют человеческим телом, — от тайных комнат в довольно приличных домах, стоящих на вполне респектабельных улицах, до сырых и вонючих притонов, по ночам выбрасывающим свой товар на улицу Ужасов, — ходила история о некоем сеньоре, вызывающая повсеместный громкий хохот: он появлялся закутанный в плащ, таинственный, следом за убогими накрахмаленными юбками, что болтались и шуршали перед ним. Почти робко заходил в пасмурный подъезд, поднимался извилистыми лестницами, которые, казалось, воняли всеми отбросами жизни; войдя в комнатку, торопил женщину, чтобы скорее раздевалась, сам срывал с нее одежду, так как очень спешил, словно боялся, что умрет, прежде чем удовлетворит свою похоть; сначала несчастное создание почти со страхом смотрело на клиента, в чьих глазах светился хищный голод, но потом, когда он бессильно падал в кресло и впивался в нее глазами, женщина едва сдерживала смех. Гость сидел неподвижно и молча смотрел, а проститутка ругала его на все лады, ибо не понимала, чего ему от нее надо. Замерзнув и вконец разозлившись, она хваталась за свою одежду, и тогда клиент словно просыпался. «Еще минуточку, еще» — говорил он. После такой сцены он почти всегда брезгливо морщился, обидно разочарованный в своих ожиданиях. В другой раз живые манекены замечали в его глазах выражение глубокой печали, казалось, он вот-вот заплачет. Наконец чудаковатый сеньор закутывался в плащ и убегал; охваченный жгучим стыдом, он клялся мысленно никогда больше сюда не возвращаться, преодолеть в себе демона неутолимого любопытства, что поощрял его раздевать всех женщин, которые встречались ему на улице.

До Котонера тоже доходило эхо этих слухов. Мариано! Мариано! Старый художник не решался откровенно отругать друга за его ночные похождения — боялся, что маэстро взорвется бешеным гневом, ведь характер у него крутой. Обращать его на путь истины надо осторожно. Но больше всего старый друг корил Мариано за то, что тот окружал себя теперь всяким сбродом.

Чувствуя себя юным, маэстро искал общества молодежи, и Котонер вспоминал всех чертей, когда по окончании какого-то театрального представления видел товарища в том или ином кафе среди группы новых друзей, которым тот годился в отцы. Это были в основном начинающие художники: некоторые имели какой-никакой талантишко, другие за душой ничего не имели, кроме дурного языка, но все радовались, что дружат с великим художником, щеголяли, что могут быть с ним запанибрата, смеяться над его слабостями. Святый боже! Самые наглые из них даже осмеливались ровнять себя с маэстро и обращались к нему на «ты», считая художника знаменитой развалиной и пускаясь в сравнения его картин с теми, которые создали бы они сами, если бы, мол, захотели. «Искусство, Мариано, теперь развивается в новом направлении».

— Как тебе не стыдно! — возмущался Котонер. — Ты похож на школьного учителя, окруженного детьми. Это же унизительно, чтобы такой человек, как ты, спокойно терпел наглые выходки этих сосунков!

Реновалес добродушно возражал. Они очень милые, и ему с ними весело. В их обществе он чувствует себя молодым. Они ходят вместе в театры и мюзик-холлы, знакомятся с женщинами, узнают, где можно найти хороших натурщиц. С этими ребятами он может появиться где угодно, куда сам иногда зайти не решился бы. Находясь среди беззаботной молодежи, он забывал, что уже стар и некрасив.

— Они мне нужны, — говорил художник, лукаво подмигивая. — С ними весело, и они мне многое показывают... Ведь здесь не Рим и натурщиц найти нелегко, а эти ребята знают, где их искать.

И в который раз начинал разглагольствовать о своих творческих планах: о той картине, на которой он изобразит Фрину, божественно прекрасную в своей наготе — эта мысль снова не давала ему покоя; о дорогом его сердцу портрете, и дальше стоящем на мольберте, — художник так ничего и не нарисовал там, кроме головы.

Реновалес не работал. Когда-то он не мог жить, чтобы не рисовать, а теперь вся его бурная энергия выливалась в слова, переходила в страстное желание все увидеть, познакомиться с «новыми сторонами жизни».

Когда в кои-то веки в мастерскую приходил Сольдевилья, маэстро докучал ему странными просьбами.

— Ты должен знать красивых женщин, дорогой; с таким хорошеньким личиком, как у тебя, ты, наверное, хорошо погулял... Я пойду с тобой, ты и меня с ними познакомишь...

— Опомнитесь, маэстро! — удивленно воскликнул юноша. — Ведь еще и полгода не прошло, как я женился. Я по вечерам никуда не выхожу из дому!.. Зачем так шутить?

Реновалес отвечал ему презрительным взглядом. Вот уж ничтожество, этот Сольдевилья! Ни юношеской беззаботности... ни веселья! Только и думал, что о своих пестрых жилетах и высоких воротничках. И какое же оно скупое и практичное! Не смог поймать в свои сети дочь маэстро — так женился на девушке из богатой семьи. А какой неблагодарный! Если от учителя уже нечего ждать, так он связался с его врагами. Реновалес презирал своего бывшего любимца. Напрасно он столько для него сделал, вытерпел столько неприятностей, чтобы вывести его в люди. Это не художник.

И маэстро чувствовал еще большее влечение к своим ночным приятелям, к той веселой молодежи, неуважительной и злой на язык. Всех их он считал талантливыми ребятами.

Слава о необычной жизни Реновалеса вместе с мощным эхом, которое приобретает каждое слово, вредящее известному человеку, достигла и его дочери.

Милито хмурила брови, с трудом сдерживая смех. Ну и удивительная перемена! Ее отец сделался бездельником!

— Папа!.. Папа! — возмущалась дочь, хмуря брови.

Отец краснел и просил прощения, как озорной мальчишка, который нашкодничал. Его смущение еще больше веселило Милито.

Лопес де Coca относился к своему знаменитому тестю снисходительно. Бедный сеньор! День и ночь работал, да еще и имел больную жену, правда, женщину кроткую и милую, но она отравляла ему жизнь! Хорошо она сделала, что умерла, и хорошо делает художник, хоть как-то наверстывает упущенное время.

Полон этой снисходительности, свойственной людям, которые живут легко и приятно, спортсмен защищал и поддерживал тестя; благодаря своим новым привычкам, тот казался парню симпатичнее, ближе. Не вечно же маэстро сидеть, запершись в мастерской, и с гневным выражением пророка говорить о вещах, которые мало кто понимает.

Тесть и зять встречались вечерами на театральных премьерах, на концертах мюзик-холлов, где публика громким ревом и громом аплодисментов приветствовала девушек, что пели веселые песенки и высоко задирали ноги. Они здоровались, отец спрашивал о здоровье Милито, оба приветливо улыбались друг другу, как добрые друзья, и каждый присоединялся к своей компании: зять — к коллегам из клуба, которые сидели в ложе, еще во фраках, ибо пришли сюда прямо с какого-нибудь светского раута, а художник в обществе нескольких лохматых молодых людей, составляющих его свиту, направлялся в партер.

Реновалесу было приятно видеть, что Лопес де Coca здоровается с самыми элегантными и дорогими кокотками и дружески улыбается модным певичкам.

У парня прекрасные знакомства, и Реновалес гордился его успехами, как своими собственными.

Не раз маэстро вырывал Котонера с его орбиты вкусных обедов в почтенном и благочестивому обществе, на которые старый художник ходил и дальше, чтобы не потерять своего единственного капитала — влиятельных друзей.

— Сегодня вечером ты пойдешь со мной, — говорил ему Реновалес таинственным тоном. — Пообедаем, где хочешь, а потом я тебе покажу... сам увидишь...

И вел его в театр смотреть какое-нибудь представление; сидел неспокойно, с нетерпением ожидая, когда на сцену выйдут артисты. Тогда толкал локтем Котонера, который сидел с широко открытыми глазами, но дремал, погруженный в сладкое полузабытье, что всегда осиливало его после сытой еды.

— Посмотри-ка... Присмотрись хорошенько: третья справа... Та, невысокая в желтой шали.

— Ну, вижу, и что с того? — сердито отозвался друг, раздраженный, что ему не дают поспать.

— Присмотрись хорошо... На кого она похожа? Не напоминает ли она тебе кого-то?

Котонер в ответ безразлично фыркал. На свою мать похожа, на кого же еще? Ему не все ли равно? Но когда Реновалес говорил, что та девушка удивительно похожа на Хосефину и возмущался, что товарищ не заметил этого, старый художник от удивления забывал и о сне.

— Опомнись, Мариано, где твои глаза? — восклицал он язвительно. — Что общего между той девицей с голодным лицом и бедной покойницей?.. Ты видишь какую-то жалкую девушку и называешь ее Хосефиной... Тут и говорить не о чем.

Хотя в первый момент Реновалес сердился и обзывал друга слепым, но в конце концов позволял себя убедить. Значит, он ошибся, если Котонер не замечает сходства. Тот должен помнить покойницу лучше: его воспоминания не замутненные страстью.

Но проходило несколько дней, и маэстро снова подступал к Котонеру с таинственным видом. «Что-то такое покажу тебе... что-то такое... » И, покинув общество веселых эфебов, донельзя раздражающих старого друга, вел его в мюзик-холл и показывал другую вульгарную женщину, которая высоко подбрасывала тощие ноги или трясла животом и у которой из-под румян проглядывало изможденное малокровное лицо.

— А как тебе эта? — спрашивал маэстро умоляюще и робко, будто не верил своим глазам. — Ведь в ней что-то есть, правда?.. Ты согласен со мной?..

Друг взрывался гневом:

— Ты с ума сошел! Что может быть общего между сердечной Хосефиной — такой хорошей, такой нежной, такой благородной, и этой... лахудрой?

После нескольких неудач, которые заставили Реновалеса усомниться в своей памяти, он уже не решался докучать другу. Как только вспоминал, что хочет повести его на новый спектакль, как Котонер насмешливо бросал:

— Еще одно открытие?.. Хватит тебе, Мариано, выбрось эти причуды из головы. Если люди узнают, подумают — ты помешался.

Но однажды вечером маэстро, несмотря на раздражение Котонера, упорно настаивал, чтобы тот пошел с ним посмотреть на «Волшебную Фреголину», девушку-испанку, которая пела в одном театрике бедняцкого пригорода — ее звучное прозвище, написанное метровыми буквами, красовалось на всех перекрестках Мадрида. Вот уже две недели Реновалес каждый вечер ходил на ее выступления.

— Для меня очень важно, чтобы ты ее увидел, Пепе. Один лишь взгляд... Умоляю тебя... Я уверен, на этот раз ты не скажешь, что я ошибся.

Наконец Котонер сдался на уговоры друга. Они достаточно долго ждали появления «Прекрасной Фреголины», наблюдая выступления танцоров и слушая песенки, которые исполнялись под рев публики. Главный номер программы приберегали под конец. Но вот толпа в зале взволнованно зашумела и оркестр торжественно заиграл хорошо известную всем поклонникам этой популярной певицы мелодию; на маленькую сцену брызнул сноп розового света, и появилась «Волшебная Фреголина».

Это была невысокая, но стройная девушка, такая хрупкая, что казалась истощенной от голода. Больше всего бросалось в глаза ее довольно красивое личико, печальное и нежное. Из-под черного, расшитого серебристыми нитями платья, похожего на широкий колокол, выглядывали тоненькие худые ножки. Над газовым декольте чуть выпирали белые выпуклости, а над ними проступали туго обтянутые кожей острые ключицы, ее глаза так и манили к себе — большие, прозрачные, невинные и одновременно похотливые. Огонек сладострастия, мелькавшего в них, будто и не нарушал их наивного выражения. Стояла она, как монахиня, прижав руки к туловищу и отставив локти, и в этой позе робкой застенчивой девушки пела фальцетом ужасные непристойности, что резко контрастировали с ее скромной внешностью. В этом и заключалась необычность «Волшебной Фреголины», и поэтому публика приветствовала каждое ее бранное словечко радостным ревом и из уважения к благонравному поведению певицы не требовала, чтобы она задирала ноги или трясла животом.

Увидев ее, Реновалес толкнул друга локтем и замер, тревожно ожидая приговора. Краем глаза он следил, как Котонер рассматривает певицу.

Друг в этот раз соизволил не рассердиться:

— И правда... что-то есть. Глаза... фигура... выражение лица... Похожа и даже очень похожа... Но посмотри на мимику, как по-обезьяньи она поморщилась!.. А словечки!.. Нет, она ведет себя так, что всякое сходство исчезает.

И словно обидевшись, что эта безголосая и бесстыдная девица так похожа на милую покойницу, он иронично и умиленно стал повторять непристойные выражения, которыми заканчивался каждый ее куплет.

— Очень хорошо! Просто замечательно!

Но Реновалес будто и не слышал насмешек друга. Уставившись глазами в «Фреголину», он то и дело толкал его и шептал:

— Это она, правда?.. Как вылитая... И знаешь, Пепе, эта девушка таки талантлива и очень мила.

Котонер насмешливо покачал головой. Да, да, очень мила. А когда по окончании спектакля Мариано сказал, что хочет остаться на следующий сеанс и не поднялся, друг решил его покинуть. Но в конце концов передумал, уселся в кресле и собрался вздремнуть под музыку и шум публики.

Нетерпеливая рука маэстро вывела его из приятного забытья.

— Пепе!.. Пепе!..

Старый художник мотнул головой и сердито открыл глаза.

— Чего тебе?

Реновалес улыбался — сладко и лукаво. Сейчас он простодушно предложит какую-нибудь глупость.

— Я подумал, а вдруг мы сходим за кулисы? Увидим ее вблизи...

Друг возмутился. Мариано, видимо, считает себя молодым петушком, не понимает, на кого похож. Эта артисточка только посмеется над ними. Притворится целомудренной Сусанной{62}, на которую напали два старика...

Реновалес замолчал, но тут же снова разбудил товарища.

— Может, ты бы сходил сам, Пепе? Ты лучше разбираешься в этих вещах и смелее меня. Скажешь, что я хочу ее рисовать. Это же не шутка, портрет моей работы!..

Котонер засмеялся. Княжеское простодушие, с каким маэстро давал ему это поручение, искренне порадовала старого повесу.

— Спасибо, сеньор. Ваше доверие — для меня большая честь, но я не пойду... Как можно быть таким болваном, Мариано! Неужели ты думаешь, что эта девушка знает, кто такой Реновалес, или хотя бы слышала когда-нибудь твое имя?..

Маэстро по-детски удивился:

— Ну знаешь, все же мое имя... столько писали обо мне в газетах... о моих портретах... Скажи, что ты не хочешь, да и только.

И замолчал, обидевшись, что товарищ ему отказал, да еще утверждает, что его слава не достигла этого закутка. Друзья порой платят нам неблагодарностью, как обидно это осознавать.

Когда представление закончилось, маэстро почувствовал, что он не может уйти просто так, «Волшебная Фреголина» должна знать, что он был здесь. Поэтому купил у цветочницы всю корзину цветов, которую она несла домой, расстроенная неудачной торговлей, и попросил немедленно отнести цветы сеньорите... «Фреголине».

— Знаю, это Пепита, — сразу уточнила женщина, будто речь шла о ее подруге.

— И скажите ей, что это от сеньора Реновалеса... художника Реновалеса.

Женщина кивнула, повторив имя. Ладно, она ей скажет: от Реновалеса. С таким же выражением она повторила бы и любое другое имя. И нисколько не удивилась, когда художник подал ей целых пять дуро.

— Пять монет. Совсем сдурел! — буркнул друг, теряя к маэстро всякое уважение.

Больше добренький Котонер не дал затянуть себя в тот театрик. Напрасно Реновалес ежедневно восторженно говорил о певице, удивлялся, что она может так меняться. Теперь выходит на сцену в светло-розовом платье, очень похожем на некоторые из платьев его жены, хранящихся у него дома, в шкафах. На голове у нее шляпа, украшенная цветами и черешней, немного великовата и похожа на соломенную шляпку покойной, что тоже лежит где-то в шкафу. Ох, как эта девушка напоминает ему бедную Хосефину!.. Каждый вечер будит в нем счастливые воспоминания.

Поскольку Котонер отказывался сопровождать его, Реновалес ходил смотреть на «Волшебную» в сопровождении молодых парней со своего богемного сопровождения. Эти мальчишки говорили о divette[32] восторженно и немного пренебрежительно, как лиса из известной басни, которая смотрела на недосягаемый виноград и успокаивалась тем, что он очень кислый. Они видели певицу только издалека и считали ее хорошенькой; ее «лилейная», по их выражению, красота лучилась божественным сиянием греха. Эта девушка была не для них; она носила дорогие украшения и, по их сведениям, имела сильных покровителей, толпу молодых сеньоров во фраках, которые недавно заполняли ложе, а после спектакля ждали «Фреголину» на выходе, чтобы повезти ее ужинать.

Реновалес сгорал от нетерпения, не зная, как подступиться к ней. Каждый вечер посылал ей корзину цветов или большой букет. Певица, видимо, знала, от кого эти подарки, потому что искала глазами среди публики того несимпатичного и уже пожилого сеньора и одаривала его ласковой улыбкой.

Однажды маэстро увидел, что с его куплетисткой поздоровался Лопес де Coca. Итак, зять сможет их познакомить. Страсть добавила художнику смелости, и он дождался Рафаэля на выходе, чтобы изложить свою просьбу.

Он хотел бы нарисовать эту девушку; ему не найти лучшей натурщицы для картины, которую он давно задумал. Говоря это, художник краснел и заикался, но зять посмеялся над его робостью и охотно взялся помочь.

— А! Пепита!.. Славная женщина, хотя ее лучшие времена прошли. Личико невинное, как у школьницы, но посмотрели бы вы на нее где-нибудь в другом месте!.. Пьет, как москит... А нравом тигрица!..

Затем посерьезнел и сказал, что есть некоторые препятствия. Сейчас она имеет «друга» — это один из его приятелей, парень из провинции, который ищет популярности. Он уже проиграл половину своего состояния в казино, а теперь спокойно смотрит, как вторую половину поглощает эта девушка, так как благодаря ей он стал приобретать славу. Лопес де Coca пообещал поговорить с ней — они давние друзья. У вас же намерения вполне невинные — да, папа?.. Уговорить ее нетрудно. Эта Пепита увлекается всем необычным. Она немного того... романтическая. Он объяснит девушке, что, приглашая ее в качестве натуры, знаменитый художник выказывает ей очень высокую честь.

— Не забудь про деньги, — смущенно пробормотал маэстро. — Я дам, сколько она попросит. Не бойся показаться слишком щедрым.

Однажды утром Реновалес позвал Котонера и, не помня себя от радости, сказал ему:

— Она придет! После полудня будет здесь!

Старый художник вопросительно поднял брови:

— Кто придет?

— «Волшебная Фреголина»... Пепита. Зять предупредил меня, что договорился с нею, и сегодня же, в три часа, сам ее приведет.

Художник в отчаянии оглядел свою творческую мастерскую. Вот уже с каких пор она была совершенно заброшена. И слуга и двое художников торопливо принялись наводить порядок в просторном нефе.

Дрожащими руками маэстро перенес портреты Хосефины и полотно, на котором рисовал ее голову, в угол и поставил лицом к стене. Зачем эти призраки, когда появится сама реальность?.. Затем он заготовил и поставил посреди мастерской большое чистое полотно, посматривая на его нетронутую поверхность глазами, полными надежды. О, что он сегодня создаст! Какую мощь чувствовал в себе, какое желание рисовать!..

Вскоре двое художников остались одни, но Реновалес никак не мог успокоиться, ему не нравилось то это, то что-то другое, а то вдруг начинало казаться, будто чего-то не хватает для этого визита, о котором он думал, вздрагивая от тревоги. Цветов! Надо немедленно принести цветов. Заполнить ими все античные вазы, чтобы по комнате растеклось благоухание.

И Котонер, призвав на помощь слугу, побежал в сад. Беспощадно ограбив la serre[33], он вернулся с охапкой цветов. Старый художник был послушный и покорный, как настоящий друг, но глаза его иронически поблескивали. Столько приготовлений ради «Волшебной Фреголины»! Маэстро волновался ужасно, казалось, он внезапно впал в детство. Ждал, не мог дождаться этого визита, надеясь наконец удовлетворить свое исступленное, почти безумное желание.

Цветы были поставлены в вазы, но и на этом Реновалес не успокоился. Надо чтобы на каком-то столике в мастерской лежали конфеты и стояло шампанское, лучшее из всех, какие найдет Котонер. Тот сказал, что пусть все это покупает слуга, а с него, мол, хватит; он и так набегался, готовясь к визиту этой девушки, что целомудренно прижимает локти к туловищу, невинно улыбается и поет ужасные непристойности.

— Нет, Пепе, — возразил маэстро с мольбой в голосе. — Ступай сам. Я не хочу, чтобы слуга об этом знал. А вдруг проговорится... Моя дочь всегда донимает его расспросами.

Котонер не стал спорить дальше, пошел. Вернувшись через час, он увидел, что Реновалес перебирает в натурщицкой комнате какую-то одежду.

Старый друг положил на столик пакеты. Высыпал сладости на античные блюда, размотал завернутые бутылки.

— Сеньору все подано, — сообщил он с ироничной почтительностью. — Может, сеньор желает еще чего-то?.. Вся семья на ногах, готовится к визиту этой высокой дамы: твой зять ее привозит, я исполняю обязанности служанки... Осталось позвать твою дочь, чтобы она помогла ей раздеться.

— Спасибо, Пепе, спасибо! — воскликнул маэстро с искренним чувством, ничуть не обидевшись.

Ко второму завтраку маэстро вышел аккуратно причесанный, нарядно одетый, с закрученными усами. В петлице его лучшего костюма краснела роза. Его старый друг громко захохотал. Чем дальше — тем лучше!.. Мариано точно сошел с ума, выставлял себя на посмешище.

Реновалес едва ли коснулся еды. Встав из-за стола, пошел в мастерскую и стал в одиночестве взволнованно мерить ее шагами. Как медленно тянется время!.. Дойдя до стены и двигаясь назад, он каждый раз окидывал взглядом все три мастерские и смотрел на стрелки старинных часов в оправе из саксонского фарфора, что стояли на столике из цветного мрамора, отражаясь в глубоком венецианском зеркале.

Вот и три часа. Маэстро с тревогой подумал, что девушка может и не прийти. Четверть четвертого... полчетвертого. Нет, не придет — время уже прошло. Ох эти женщины, всегда они связаны какими-то обещаниями и договоренностями, ни минута их жизни не принадлежит им!

Вдруг послышались шаги, и зашел Котонер.

— Она уже приехала, ты ее имеешь... Приветствую, маэстро!.. Развлекайтесь! Ты уже достаточно меня погонял и, надеюсь, не потребуешь, чтобы я еще и остался с вами за компанию.

Он иронично махнул на прощание рукой, и вскоре Реновадес услышал голос Лопеса де Соси, звучавший ближе и ближе, — зять что-то рассказывал Пепите о картинах и мебели.

Они зашли в мастерскую. В глазах «Волшебной Фреголины» светилось удивление; пожалуй, ее немного пугала величественная тишина, царившая в этом доме, таком просторном, пышном и непохожем на все те, в которых ей приходилось бывать!.. Все здесь старинное, показное, историческое, а мебель такая удивительная — просто оторопь берет!.. Певица посмотрела на Реновалеса с уважением. Он показался ей благороднее, чем сеньор, которого она мельком видела в зале своего театрика. «О, это великий человек, — подумала Пепита. — Он совсем не похож на тех мужчин, с которыми я до сих пор имела дело». К ее тревоге примешивалось восхищение. Как много, по-видимому, денег у этого господина, живущего в такой роскоши!..

Реновалес тоже смотрел на певицу, взволновавшись, что видит ее так близко.

В первое мгновение его охватило, сомнение. Похожа ли она на Хосефину?.. Его смутило ее намазанное лица, видневшееся сквозь вуаль, похожее на маску из бледных румян, на которой чернели продолговатые пятна глаз. Ведь покойница не красилась. Но, заглянув в глаза Пепите, художник вновь ужасно взволновался; сходство показалась ему поразительным, и под толстым слоем румян он понемногу разглядел каждую черточку лица Хосефины.

Divette разглядывала картины, висевшие на стенах. Какие хорошие! Неужели их нарисовал этот сеньор? Пепита захотелось увидеть и себя на картине — горделивой и красивой, как эти дамы. Он ее собирается рисовать? И она даже выпрямилась от гордости, вспомнив, что ее считают красавицей, тешась неизвестной до сих пор радостью увидеть себя на портрете, сделанном знаменитым художником.

Лопес де Coca попросил у тестя прощения. Они опоздали; ибо с такими женщинами разве куда-то успеешь вовремя. Легла спать почти на рассвете, и он застал ее еще в постели...

Зять сразу и попрощался, понимая, что он здесь лишний. Пепита девушка добрая; сейчас она совсем потрясена его рассказом и роскошным видом дома. Тесть может делать с ней все, что захочет.

— Ну, детка, я тебя оставляю... Этот сеньор — мой папа, я тебе уже говорил. Смотри же, будь послушной девочкой!

И он ушел, а Пепита и Реновалес натянуто рассмеялись. Хоть оба были смущены, их развеселило это родительское наставление.

Наступило долгое, неловкое молчание. От страха и волнения маэстро совсем растерялся, не знал, что сказать. Девушка казалась не менее взволнованной. Этот погруженный в глубокую тишину величественный неф так поражал своими размерами и изящной роскошью, пугал Пепиту — ведь до сих пор она не видела ничего подобного. Девушка чувствовала тот смутный страх, какой охватывает человека перед опасной операцией. Кроме того, ее беспокоил страстный взгляд этого человека, неотрывно смотрящего на нее; его щеки дрожали, а губы, казалось, пересохли от невыносимой жажды...

Пепита быстро успокоилась. Она была привычна к этому застенчивому молчанию, когда впервые наедине встречаются двое незнакомых людей. Знала, что такие свидания всегда так начинаются, а заканчиваются бурными ласками.

Она осмотрелась вокруг и профессионально улыбнулась, желая как можно скорее покончить с неловким положением.

— Так что, начнем? Где мне раздеться?

Услышав ее голос, Реновалес вздрогнул, будто не ожидал, что этот образ способен говорить. Его поразила также прямота девушки, удивило, что она ничего не расспрашивает.

Зять заранее обо всем позаботился: растолковал ей, что к чему, подготовил ко всяким неожиданностям.

Художник провел Пепиту в натурщицкую и деликатно остался за дверью, отворачиваясь, сам не понимая почему, чтобы не видеть ее сквозь приоткрытую дверь. Наступила тишина, затем зашуршала, падая на пол, одежда, послышались щелчки кнопок и застежек. Вдруг маэстро услышал голос Пепиты — приглушенный, далекий, немного робкий:

— А чулки?.. Их тоже сбрасывать?

Реновалесу была хорошо знакомо это отвращение к раздеванию, присущее всем женщинам, которые позировали впервые. Лопес де Coca, искренне стремясь угодить тестю, сказал ей, что придется позировать голой, и Пепита теперь молча раздевалась, со спокойствием человека, согласившегося на все условия: она считала, что глупо было бы звать ее сюда для чего-то другого!

Художник пробудился от своего молчания и встревоженно крикнул ей, что не надо раздеваться догола. В натурщицкой для нее есть одежда, пусть переоденется. Не поворачивая головы, он просунул в приоткрытую дверь руку и наугад показал ей, что для нее приготовил. Там были: розовое платье, шляпка, туфли, чулки, рубашка...

Посмотрев на эту одежду, Пепита запротестовала; она брезговала надевать нижнее белье, которое показалась ей ношеным.

— И рубашку? И чулки?.. Зачем? Достаточно будет и платья.

Но маэстро стал ее уговаривать. Надо надеть все; это необходимо для картины. Долгое молчание, наступившее после этих слов, свидетельствовало, что девушка преодолела отвращение и натягивает на себя также и старое белье.

Выйдя из натурщицкой, она снисходительно улыбнулась, будто смеялась сама над собою. А тронутый произведением своей фантазии Реновалес пошатнулся. В глазах у него потемнело, в висках застучало, а картины и мебель зашевелились, словно собирались закружиться вокруг него.

Бедная «Фреголина»! Милое создание с намазанным личиком!.. Она едва сдерживалась от смеха, представив, каким ревом приветствовала бы ее публика, если бы она вышла на сцену в таком виде. А как смеялись бы ее друзья, если бы она появилась ужинать, разряженная в эти одежды двадцатилетней давности! Девушка не знала, когда такая одежда была в моде, но, видимо, очень давно.

Маэстро взволнованно откинулся на спинку кресла.

«Хосефина! Хосефина».

Перед ним стояла его юная жена. Вот такой жила она в его памяти; такой была в то незабываемое лето в горах неподалеку от Рима — в своем розовом платье и простой шляпке, придающей ей премилый вид опереточной крестьянки. Та мода, над которой нынешняя молодежь смеялась, была для Реновалеса самой красивой, настоящим артистичным произведением причудливого женского вкуса — она ведь напоминали о весне его жизни.

«Хосефина! Хосефина».

Реновалес сидел и молчал; эти крики рождались и замирали лишь в его мыслях. Он не решался ни двигаться, ни заговорить, словно боялся спугнуть это призрачное видение. Пепита улыбалась, довольная тем, что ее появление так взволновала художника и, увидев себя в зеркале, признала, что в этом причудливом наряде она довольно хорошенькая.

— Что мне делать? Сесть? Стоять?

Маэстро с трудом обрел голос и ответил ей хрипло, едва слышно. Пусть устраивается, как хочет...

Тогда Пепита опустилась в кресло, приняв позу, в которой всегда сидела в костюмерной своего театрика и которую считала чрезвычайно элегантной: подперла щеку ладонью и закинула ногу на ногу, выставив напоказ розовый ажурный чулок. Тот самый шелковый чулок, который надевала когда-то другая, любимая женщина.

Это Хосефина! Он видит ее перед собой во плоти, вдыхает аромат любимого тела.

Подсознательно, повинуясь древней привычке, он взял палитру и обмакнул кисть в черную краску, чтобы сначала набросать контуры этого лица. О, рука старика, рука неловкая и дрожащая! Куда делась прежняя легкость, его художественный почерк, его мастерство, которое всех поражало? Неужели он умел когда-то рисовать? Он ли это, художник Реновалес?.. Почувствовал, что в голове у него пустота, рука не хочет повиноваться, а от белого полотна на него пахнуло ужасом неизвестного... Он не умеет рисовать, он просто не может. Напрасны все усилия. Мысль его погасла. Возможно... в другой раз...

В голове у него звенело, лицо побледнело. Уши покраснели, во рту пересохло, и ему казалось, он умирает от жажды...

«Волшебная Фреголина» увидела, что художник уронил палитру на пол и, как сумасшедший, бросился к ней.

Но страха девушка не испытывала: слишком часто она видела эти искаженные от жажды лица. Приступ ярости, бесспорно, входил в сегодняшнюю программу; она была готова к этому, еще когда только собиралась сюда идти после дружеской беседы с Лопесом де Coca. Наконец этот сеньор такой важный, такой величественный, ничем не отличается от других мужчин, которых она знала до сих пор; в нем бурлят те же грубые желания.

Он схватил ее в объятия и крепко прижал к себе. Потом упал перед ней на колени и глухо застонал. Тогда Пепита, девушка добрая и сострадательная, захотела его подбодрить. Она наклонила голову и подставила ему губки, профессионально скорчив милую рожицу.

От этого поцелуя маэстро совсем потерял разум.

«Хосефина!.. Хосефина».

От ее одежды исходили нежные ароматы счастливых времен, окутывали вожделенное тело. Перед ним Хосефинино платье, Хосефинина плоть! Художник готов был умереть у ног этой женщины. Он задыхался от безумной страсти. Это она... Те же глаза... Хосефинины глаза! И художник заглянул в них, стремясь увидеть свое отражение в этом дрожащем зеркале... Но из-под прищуренных век на него с профессиональным интересом смотрели глаза равнодушные и холодные; иронично и беззаботно любовались они этим опьянением плоти, этим безумием, которое заставляло мужчину неистовствовать и стонать от страсти.

У Реновалеса мороз пошел по коже; руки и ноги его ослабли, а глаза затянулись мглой горького разочарования.

Действительно ли он держит в объятиях свою Хосефину?.. Это ее тело, ее запах, ее наряд, ее бледная красота увядшего цветка... Но это же не она. Какие чужие глаза!.. И зря они вдруг подобрели, засияли нежностью — испуганная выражением его лица Пепита поняла, что надо притвориться — а ей это было совсем нетрудно. Пелена уже спала с глаз Реновалеса, и он видел в блестящих зрачках девушки только пустоту. Души его любимой жены там не было. Пьянящий аромат больше не волновал художника — он ему всего лишь приснился. Он действительно видел перед собой любимую вазу, но из нее уже не дымился ароматный фимиам.

Реновалес встал и попятился, глядя на сидящую перед ним женщину испуганными глазами. Потом упал на диван и закрыл лицо ладонями.

Услышав, что он рыдает, девушка испугалась и побежала в натурщицкую. Скорее бы сбросить с себя этот наряд и убежать! Этот сеньор, наверное, сумасшедший.

Маэстро плакал... Прощай молодость! Прощайте желания! Прощай иллюзия, сирена-волшебница, ты убегаешь от меня навсегда! Напрасно он гонялся за счастьем, тщетно искал спасения от гнетущего одиночества. Смерть не отдаст ему своей жертвы — и только она сможет соединить его с Хосефиной. Он уже не встретит никого, кто сумел бы так оживить воспоминание о покойнице, как эта куплена женщина, которую он только что держал в объятиях... И все же она не Хосефина!

В тот самый миг, когда он надеялся познать райское блаженство, под грубыми прикосновениями реальности развеялась сладкая иллюзия, и он понял, что это не тело Хосефины — его обнаженной махи, которую он любил в счастливую пору своей юности.

Ледяным спокойствием веяло от этой женщины, и жуткое гнетущее разочарование захлестнула душу художника...

Так падите же, высокие башни иллюзий! Рассыпьтесь, воздушные замки, они выстроены им в своем воображении, чтобы не видеть ужасного горизонта, чтобы сделать приятным свое земное путешествие!.. Теперь перед ним дорога ровная и пустынная. И нет смысла садиться на обочине и выжидать — все равно придется идти дальше. Чем чаще он будет отдыхать, тем дольше растягивать муки страха. Ибо отныне ему суждено смотреть и видеть конечную цель своего путешествия — и не заменят ее больше ни облака, ни иллюзии... смотреть и видеть свой последний приют, откуда нет возврата... пасть черной пропасти... смерть.

Мадрид.

Февраль-апрель 1906 года.

Памятник Гойе.

Комментарии

1

Музей Прадо — Национальный музей живописи и скульптуры в Мадриде, созданный в 1819 году на основе королевских коллекций.

2

Иеронимиты или «отшельники святого Иеронима» — старинный монашеский орден.

3

Бульвар Ретиро — продолжение центральной улицы Алькала в Мадриде.

4

Джордано, Лука (1632-1705) — известный итальянский мастер декоративной живописи.

5

Веласкес, Родригес де Сильва, Диего (1599-1660) — выдающийся живописец, ведущий мастер испанской реалистической живописи XVII в.

6

...войны XVII в. — вследствие Тридцатилетней войны 1618-1648 гг. и последующих войн с Францией и Англией Испания потеряла значительную территорию.

7

Эль Греко (ок. 1541-1614) — знаменитый испанский художник, грек по происхождению, настоящее имя Доменико Теотокопули. Один из первых представителей позднего Ренессанса. Жил и работал сначала в Венеции, в 1575 году переселился в Испанию. Для творческой манеры художника характерны возбужденный, нервный ритм, вытянутость пропорций, блестящая колористическая техника.

8

Рибера, Хосе (Хусепе) де (ок. 1591-1652) — испанский живописец и гравер. Для раннего периода его творчества характерны резкие контрасты света и тени, драматические сцены мученичества.

9

Мурильо, Бартоломе Эстебан (1618-1682) — испанский живописец. Его композиции на религиозные сюжеты часто представлены как сцены из народной жизни. Реалистичным в целом полотнам Мурильо свойственна определенная идеализация и внешняя декоративность.

10

«Фрейлины»Веласкеса... — эта картина более известная под названием «Менины» (исп. — фрейлины). В ней художник изобразил на переднем плане инфанту Маргариту в сопровождении фрейлин и карликов, а рядом — себя за мольбертом.

11

«Пьяницы»... — или «Вакх», известная картина Веласкеса (ок. 1620-х гг.), характерная для реалистического искусства художника. Мифологический сюжет подается как живая народная сцена: простые крестьяне с некрасивыми, но выразительными характерными лицами пьют вино в обществе молодого Вакха. Вакх (греч.), Бахус (лат.) — в античной мифологии бог плодородия, виноградарства, виноделия и земных радостей.

12

Гойя-и-Лусьентес, Франсиско Хосе де (1746-1828) — знаменитый испанский живописец и гравер. Полнота жизнеощущения, острота и сила реалистического раскрытия образа ярко проявились в многочисленных портретах Гойи.

13

...короли были похожи на элегантных монахов — Веласкес, как придворный художник, создал целую галерею портретов членов королевской семьи. Выполненные в традициях испанского парадного портрета, сдержанные по колориту, эти картины, однако, полны жизни.

14

...монархи были тучные, заплывшие жиром... — портретное творчество Гойи нередко полно обличительного пафоса и направлено против пороков господствующего класса. Ярким примером может служить групповой «Портрет семьи Карла IV» (1800, Прадо, Мадрид), выразительный своим критицизмом в европейской живописи этого периода.

15

Весталки — в древнеримской мифологии жрицы богини Весты, покровительницы домашнего очага. Должны были служить богине тридцать лет, не вступая в брак.

16

...ворвались захватчики — под предлогом войны с Португалией наполеоновские войска в 1807 году оккупировали северные районы Испании. Вскоре армия маршала Мюрата начала наступление на Мадрид. Французская интервенция вызвала в Испании освободительную войну и послужила толчком к революции.

17

Мамелюки — турецко-египетская конница, части которой после поражения во время наполеоновского похода в Египет перешли к французской армии и воевали в ее составе.

18

...умирал под пулями завоевателей... — говорится о картине Гойи «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 на пустыре Монклоа». Первое вооруженное восстание народных масс против французских захватчиков началось в Мадриде 2 мая 1808 года.

19

Монклоа... — северная окраина Мадрида. В Монклоа находился штаб маршала Мюрата, там было расстреляно много испанских патриотов-повстанцев.

20

Палафокс-и-Мельса, Хосе де (1776-1847) — генерал, возглавивший оборону Сарагосы в годы войны за независимость. Леонид — спартанский царь в 488-480 гг. до н. э. В античной традиции его имя — символ патриотизма и воинской доблести.

21

«Обнаженная маха» — известная картина Франсиско Гойи (ок. 1802 г., Мадрид, Прадо). Несмотря на существующий в те времена в Испании запрет изображать обнаженное женское тело, Гойя в своей картине дал новую интерпретацию идеала женской красоты. Яркий и глубоко национальный образ не имел ничего общего с тогдашними академическими канонами.

22

Венера Веласкеса — «Венера с зеркалом» (1657, Лондон. Национальная галерея). Одно из немногих изображений обнаженной натуры в испанской живописи XVII в.

23

Тициан, Тициано Вечеллио (ок. 1476/77-1576) — знаменитый итальянский живописец венецианской школы эпохи Возрождения. Его искусство проникнуто мужественным жизнеутверждением, полнокровным восприятием красоты человека и окружающего мира.

24

...при дворе короля-поэта... — говорится о короле Испании Филиппеа IV (период правления 1621-1665 гг.)

25

...донья Хуана... — Хуана де Миранда. Дочь художника Франсиско Пачеко, которая в 1618 году стала женой Веласкеса.

26

Циклопы ... — в древнегреческой мифологии одноглазые великаны.

27

Раскин (Рескин), Джон (1819-1900) — английский теоретик искусства, критик, публицист. В своих трудах «Современные живописцы» (1843-1860), «Семь светочей архитектуры» (1849) и др. развивает концепцию единства красоты и добра, с позиций романтизма выступает с критикой капиталистической цивилизации, враждебной искусству как синтезу природы, красоты и высокой морали.

28

Зигфрид (Сигурд) — герой древнегерманского эпоса, воплощение красоты и мужества.

29

Пентаполин Гарамантский — персонаж рыцарских романов. В первой части романа «Дон Кихот» Сервантеса (раздел XVIII) герою вместо стада баранов мерещатся войска Пентаполина и его врага императора Алифанфарона.

30

Победа под Павией... — в 1525 году состоялась битва под Павией (северная Италия) между испанцами и французами. В ней испанские войска уничтожили более десяти тысяч солдат врага и захватили в плен французского короля Франциска І.

31

Императрица Евгения (1826-1920) — жена французского императора Наполеона III, уроженка Гранады.

32

Ватто, Антуан (1684-1721) — известный французский живописец и гравер. Своеобразный стиль Ватто определяется грациозностью образов, изяществом. Творчество Ватто полно глубокого человеческого чувства, тонкой лирики. Известен как автор произведений на темы «галантных сцен» и на театральные сюжеты.

33

Цитра — струнный щипковый музыкальный инструмент, известный в Западной Европе с конца XVIII в.

34

Квиринал — папский дворец в Риме, главная резиденция итальянских королей (1870-1946 гг.); с 1948 г. — резиденция президента Итальянской республики.

35

Рубенс, Питер Пауль (1577-1640) — выдающийся представитель фламандской школы живописи. В его женских портретах выразительность и изящество сочетаются с жизненной полнокровностью образов. Художник выполнял дипломатические миссии в Испании.

36

Елена Фурман (Фоурмен) — вторая жена Pубенса, образ которой стал центральным в позднем творчестве художника.

37

Дож — так назывался правитель Венецианской (ок. 7-18 вв.) и Генуэзской (XIV-XVIII вв.) республик.

38

...вагнеровского медного грома... — Вагнер Рихард (1813-1883) — известный немецкий композитор, дирижер и драматург. Важную роль отводил в своих произведениях оперному оркестру.

39

Валькирии — девы-воительницы, богини, которые, по скандинавской мифологии, распределяли победы и смерть на поле боя. Из скандинавских легенд о Нибелунгах, где выступают валькирии, Р. Вагнер позаимствовал сюжет оперы «Валькирия».

40

...четверик золотых лошадей... — античная скульптура, когда-то украшала триумфальную арку Константина в столице Византии. Была перевезена в Италию и увенчала фасад собора св. Марка в Венеции.

41

Выставка в Париже — говорится о всемирной парижской выставке 1889 года.

42

...перипатетический урок... — (греч. peripatetikos — прогуливающийся). Понятие связано с привычкой древнегреческого философа Аристотеля, который, по преданию, преподавал ученикам свою философскую систему во время прогулок.

43

Пардо — королевская резиденция вблизи Мадрида.

44

Фрина — известная греческая гетера. Прославилась тем, что была натурщицей знаменитых художников Праксителя и Апеллеса.

45

Изабелла Вторая (1843-1868) — королева Испании, дочь Фердинанда VII. За период правления Изабеллы сменилось 25 правительств.

46

Гендель, Георг Фридрих (1685-1759) — выдающийся немецкий композитор, мастер оперы и создатель классической оратории.

47

Фавн — в древнеримской мифологии бог полей, гор и лесов, покровитель домашнего скота.

48

Деустский университет — старинный католический университет, основанный иезуитами в городе Деусто на севере Испании.

49

Король Эдуард — Эдуард VII (1841-1904), король Великобритании и Ирландии. Сын королевы Виктории.

50

Сарсуэла — жанр испанской оперетты. Термин происходит от названия королевской виллы вблизи Мадрида, где часто ставились подобные спектакли.

51

...девяносто третий год, как во Франции... — говорится о народном восстании 31 мая — 2 июня 1793 в Париже, что привело к установлению якобинской диктатуры.

52

Геракл — герой античной мифологии, наделенный необычайной физической силой. В одном из мифов о Геракле рассказывается, как он служил лидийской царице Омфале. За совершенное убийство Геракл должен был три года служить Омфале, переодетым в женское платье.

53

Буколическая... — буколика (от греч. вukolikos — пастушеский) — жанр античной поэзии, воспевающий жизнь пастухов на лоне природы.

54

Доктор Фауст — герой народной легенды, который продал душу дьяволу в обмен на познание истинной сущности жизни. Легенда о докторе Фаусте нашла художественное воплощение в поэме Гете «Фауст».

55

Венера Медицейская — статуя Венеры в Риме (последнее столетие до н. э.). Богиня изображена в виде целомудренной юной красавицы.

56

Мендельсон Бартольдиу Якоб Людвиг Феликс (1809-1847) — выдающийся немецкий композитор. Основал первую немецкую консерваторию. «Свадебный марш» принадлежит к числу его лучших произведений.

57

...со своими росинантами... — здесь ироническое; Росинант — лошадь Дон Кихота.

58

Альма Тадема, Лоуренс (1836-1912) — английский художник голландского происхождения.

59

Офелия — героиня известной трагедии Шекспира «Гамлет».

60

Колизей — амфитеатр цирка в Риме, достопримечательность римской архитектуры. Построен в 75-80 гг. н. э. для боев гладиаторов и других зрелищ.

61

Вомитарий — коридор, по которому тащили трупы убитых на арене животных.

62

Сусанна — согласно библейской легенде молодая, богатая и набожная женщина, несправедливо обвиненная старейшинами в супружеской неверности.

Примечания

1

О маэстро! Милый маэстро! (Итал.)

2

Ты стал великим мастером, милый Мариано! (Итал.)

3

Тебе нравится?.. Правда же? Правда? (Итал.)

4

Я счастлив, маэстро... Я счастлив (Итал.)

5

Чисперо — мадридский гуляка

6

Франциско Гойя.

7

Чочаре — крестьяне римской Кампании.

8

Тока — женский головной убор.

9

«Радуйся!» (лат.)  — студенческий гимн Средневековья.

10

Родригон – старый слуга, сопровождающий даму.

11

Бедного синьора Котонера (Итал.).

12

Абарки — обувь из сыромятной кожи, подобие лаптей.

13

Villino — небольшая вилла (Итал.)

14

Синьора художника (Итал.)

15

Франт (Англ.)

16

Мой милый маэстро (Франц.)

17

Прислуги знатной дамы.

18

Вечернее.

19

Моя милая (Франц.)

20

Любимая (Франц.)

21

Великий мастер (Итал.)

22

Лихая черепашка (Франц.)

23

Мадридский щеголь из простонародья.

24

Ленч, легкая закуска (Англ.)

25

Рака — каменная гробница, в которой хранятся «святые мощи».

26

Фахин — шелковый пояс, отличие военных и высшего духовенства.

27

О монсеньор! Монсеньор Орланди! У вас все в порядке? Все ли в порядке? (Итал.)

28

Тремоло (муз.) — быстрой повтор одного звука.

29

Равиоли — итальянское блюдо, похожее на пельмени.

30

Пикатта — жареная телятина с петрушкой.

31

Старый дворец правительства (Итал.).

32

Певичка (Франц.)

33

Оранжерея (Франц.)

Content

Винсенто Бласко Ибаньес. Обнаженная Маха

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

І

ІІ

III

IV

V

VI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

І

II

III

IV

V

Комментарии

Примечания