Михаил Крюков

ЕРЕТИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ К ТОЧКЕ НЕВОЗВРАТА

Моей жене Светлане

Автор

Как представляем мы порядок древний?

Как рухлядью заваленный чулан,

А некоторые ещё плачевней —

Как кукольника старый балаган.

По мненью некоторых, наши предки

Не люди были, а марионетки.

И. Гёте «Фауст»

Часть 1

Саксония в XVI веке

Рисунок Н. Соболева по мотивам старинной карты Германии.

Глава 1

15 октября 1524 г.

День св. Агилия, св. Антиоха, св. Аврелии Страсбургской, св. Ефимии, св. Каллиста, св. Канната, св. Сабина, св. Севера, св. Фёклы Китцингенской, св. Флавии, св. Фортуната.

15 октября 1524 года, ближе к полудню не по-осеннему тёплого, солнечного дня, фрайхерр[1] Вольфгер фон Экк, седьмой и последний барон из древнего и славного рода фон Экков стоял у окна в верхнем этаже бергфрида[2] замка Альтенберг. Под стенами замка, сложенными из громадных, позеленевших от времени каменных блоков, вздувшаяся от дождей в верховьях Рудных гор река несла хлопья грязной пены, сломанные ветки, листву и прочий мусор, а дальше, за рекой, на фоне выцветшего, будто застиранная ткань, неба пламенел осенними красками лес.

Вольфгер забавлялся игрой, придуманной ещё в детстве: упёршись лбом в оконный переплёт, он слегка поворачивал голову то вправо, то влево, и листва в старом, оплывшем книзу стекле переливалась волшебными красками, а лес казался таинственным и сказочным. Вольфгер прикрыл глаза и представил себе, как он на своём охотничьем жеребце едет по лесной тропинке. Давно изучивший привычки хозяина конь идёт шагом, а барон, бросив поводья ему на шею, с наслаждением вдыхает запах грибной прели, прихваченных ночными заморозками листьев и невесть как долетевшего сюда дымка из печей замковой кухни. А впереди за поворотом лежит озеро, небольшое, но очень глубокое и настолько холодное, что даже в летнюю жару купаться в нём можно только на отмели. На берегах озера греются на солнце серые туши камней, которые в незапамятные времена приволок сюда ледник. Камни гладкие, и на них хорошо лежать, глядя в небо.

Озеро маленькому Вольфгеру показал дед, Фридрих фон Экк. Старый барон надолго пережил своё поколение, жену — родственников и друзей — и, всеми забытый и никому не нужный, доживал свой век в замке. В молодости он, как и все фон Экки, участвовал в войнах, которые постоянно вёл с соседями задиристый курфюрст Саксонский, а то и сам император, и однажды в сражении ему не повезло. Бросаясь в конную сшибку, фрайхерр Фридрих как обычно скинул тяжёлый, похожий на железный клёпаный горшок топфхелм[3], который мешал смотреть, оставшись в полукруглой железной каске-цервельере, и пропустил удар моргенштерном. Каска не подвела, но шипастый шар соскользнул по гладкому железу на лицо, барон потерял левый глаз и несколько зубов, а также обзавёлся безобразным рваным шрамом через всю щёку.

Тогда он выжил чудом. Раненого нашли на поле боя оруженосцы, заметив коня под знакомой попоной. Конь охранял лежавшего без сознания хозяина — визжал, злобно скалил жёлтые зубы и оттирал чужих людей крупом. Барон две седмицы провалялся в лихорадке, а потом ещё полгода медленно и неуверенно приходил в себя, но воевать, оставшись с одним глазом, конечно, уже не мог. Из-за потери зубов и неудачно сросшегося шрама, который барон пытался скрыть бородой, Фридрих стал сильно шепелявить, и его речь мало кто понимал, а из-за сильного удара по голове барон перед сменой погоды иногда заговаривался. Несмотря на это, Вольфгер любил деда, а старик отвечал ему искренней привязанностью. Именно он познакомил мальчика с окрестностями замка, показал, как правильно управлять лошадью в конном бою, да не на турнире, а в реальной схватке, когда один конный может оказаться против трёх или даже четырёх пешцев.

Дед и внук любили конные прогулки, и часто, взяв с собой мешок с едой и бурдюк с разбавленным вином, уезжали из дома на целый день. Они забирались в самые глухие уголки замковых владений, и однажды выехали к озеру.

Лесное озеро, у которого не было названия, выглядело кристально чистым, прозрачным и было странно мёртвым — в нём не водилась рыба, не было лягушек и другой водяной живности, даже утки облетали его стороной.

— Дед, скажи, а почему озеро, ну… такое неживое? — с любопытством спросил Вольфгер, вертя головой.

— А это, малыш, потому, что в озере живёт ундина, — пояснил Фридрих, — она ведь не любит соседей, ну, а звери и птицы, понятное дело, это чувствуют…

— Настоящая ундина?! — ахнул мальчик, — а ты её видел?

— Да так… мельком, — криво усмехнулся дед. Шрам через всю щёку превращал обычную человеческую улыбку в жутковатую гримасу.

— Ундины, понимаешь ли, Вольфгер, любят чистую воду и не выносят, когда на них смотрят люди. Ясное дело, для человека это очень опасно. На ундину невозбранно может смотреть лишь тот, кто в канун Вальпургиевой ночи найдёт цветок папоротника и зашьёт его в свою одежду. У меня такого цветка не было, поэтому я и не рискнул разглядывать её.

— А чем опасно смотреть на ундину? — спросил Вольфгер. Глаза мальчика горели в предвкушении волшебной сказки.

— Разное говорят, — замялся старик, прикидывая, как лучше рассказать ребёнку легенду для взрослых, — я слышал, что ундинами становятся красивые девушки, утопившиеся из-за несчастной любви. И они, понятное дело, мечтают опять стать людьми, в озере-то холодно, сыро и скучно, а у русалки в жилах течёт не горячая человеческая кровь, а озёрная вода. Для того чтобы опять стать человеком, ундина должна заманить в свои объятия юношу, тогда она, выпив его кровь и завладев его душой, сможет выйти на сушу и вернуться в мир людей, а он превратится в упыря-утопленника. Берегись, сынок, обнажённых девушек, которые расчёсывают волосы на берегах рек и озёр, потому что это могут оказаться вовсе не прачки или замковые кухарки, а русалки. И тогда нет спасенья оплошавшему, его душа будет навеки порабощена и не вкусит райского блаженства!

Вольфгер слушал деда с открытым ртом. Перед его внутренним взором стояла девушка неземного изящества и красоты, с тонкой талией, высокой грудью и роскошными чёрными волосами. Вот она открывает ему объятия, Вольфгер смело обнимает её, целует, но почему-то не превращается в упыря, а девушка с радостным смехом становится земной, живой, ласковой и по-прежнему красивой и манящей…

Фрайхерр Фридрих фон Экк давно упокоился в фамильном склепе, Вольфгер повзрослел, и женское тело больше не было для него тайной, но образ ундины из лесного озера не оставлял его воображения. Все женщины, с которыми он заводил знакомство, казались ему грубыми, неинтересными и лишёнными обаяния. Возможно, поэтому барон, которому уже перевалило за сорок, так и не женился, а свои мужские надобности предпочитал утолять с помощью молоденьких горничных или кухарок, которых было полным-полно в замке. По прошествии месяца, а то и двух, очередная баронская подружка покидала его спальный покой, унося мешочек с золотыми гульденами, потом выходила замуж за какого-нибудь ремесленника и жила счастливо. Время от времени Вольфгер получал приглашения на крестины, сделанные с многозначительной улыбкой, и никогда не отказывал. Родители получали богатый подарок, а новорождённый — серебряную ложку с баронским гербом на первый зуб, после чего Вольфгер о младенце забывал, а родители и не напоминали.

Барон фон Экк владел замком один. Его отец, мать и старший брат давно умерли, сёстры были замужем, поэтому найти для него достойную невесту было некому. Только отец Иона, старый монах, который много лет назад учил маленького Вольфгера грамоте по латинской Библии, часто бурчал, что, дескать, негоже молодому хозяину жить в башне старого замка, как лесному сычу. Барон на старика не обращал внимания, он привык к уединению, к браку не стремился, и наследники ему были не нужны. «Какое мне дело, какая судьба постигнет замок и род фон Экков после моей смерти?», — посмеиваясь, говорил он монаху. Тот возмущённо махал руками, но что возразить на это, не знал.

Так они и жили, не обращая внимания на течение лет: фрайхерр Вольфгер фон Экк, его слуга и телохранитель Карл, монах отец Иона и управляющий замком, итальянец Паоло, который называл себя «мажордомо». Его когда-то пригласил в замок отец Вольфгера, чтобы обученный премудростям бухгалтерии счетовод разобрался в запутанных денежных делах семьи. Как-то так получилось, что Паоло прижился в замке и остался у фон Экков на всю жизнь. Своей семьи у него не было, и все силы души он тратил на управление имуществом хозяев. Паоло оказался человеком кристальной честности, никогда не воровал и в этом отношении был идеальным управляющим, но, как многие итальянцы, питал пристрастие к кислому красному вину и два-три раза в год впадал в запой. Тогда он запирался в своём домике, и в течение нескольких дней из его окон доносились невнятные вопли, песни на итальянском и звон бьющейся посуды. Когда запой кончался, Паоло выходил на свет божий не угрюмым и опухшим, как большинство пьяниц, а преисполненным христианской доброты и как бы лучащимся изнутри. Он с удвоенной энергией брался за дела, запущенные в дни запоя, и был особенно вежлив и предупредителен даже к самому распоследнему кухонному мальчишке, выносящему кадку с помоями.

Как и полагается истинному итальянцу, Паоло был похотлив, наподобие мартовского кота, но, несмотря на поэтическое имя, был толст, лыс и из-за пристрастия к простонародной итальянской кухне постоянно благоухал перцем и чесноком. Не удивительно, что благосклонностью замковых красоток он не пользовался и часто носил на физиономии недвусмысленные следы отказа. Но Паоло не унывал и, получив очередную затрещину, беззлобно ругался на своём певучем языке, грозил пальцем вслед убегающей девице, вздыхал и шёл по своим делам.

Он неуклонно требовал, чтобы Вольфгер ежемесячно подписывал счётные книги. Барон, который ничего в денежных делах не понимал, сначала подписывал книги не глядя, но потом заметил, что Паоло это обижает. Мажордомо хотел, чтобы хозяин вникал в его труды и ценил их. Тогда Вольфгер, не желая расстраивать управляющего, стал наугад тыкать пальцем в две-три строчки и спрашивать: «А это что? А это?» Паоло дотошно объяснял, Вольфгер делал вид, что понимает объяснение, важно кивал, подписывал книги, и они расставались, довольные друг другом.

Род фон Экков был одним из богатейших в Саксонии, и вышло это, в общем, случайно. Когда первый барон фон Экк за верную службу получил от императора лен в Саксонии, никто и не предполагал, что вскоре там будут найдены богатейшие залежи серебряной руды. Возникла неловкая ситуация. Император не мог выпустить из рук копи по добыче драгоценного металла, необходимого для чеканки монеты, но и отнимать подаренное своему слуге и соратнику тоже не хотел. Решение нашлось довольно быстро: сообразительный Ганс фон Экк сдал серебряные рудники в бессрочную аренду имперской короне за весьма высокую плату, и все остались довольны. Императорские чиновники не распространялись о том, сколько серебра добывается в рудниках, а фон Экки и не спрашивали, но дважды в год к замку подъезжала крытая повозка под охраной сильного отряда горной стражи во главе с угрюмым десятником, и в подвалы замка переносили очередную партию брусков тусклого металла. Большая часть из них потом переправлялась в хранилища торговых домов Фуггеров, Вельзеров и Гохштаттеров, чтобы пойти в дело и приумножать богатство дома фон Экк. За этим тоже следил Паоло.

Вольфгер, конечно, слышал, что копи постепенно истощаются, а работающие в них каторжники не живут больше полугода — руда драгоценного металла убивала быстро — но старался об этом не думать. Он знал, что накопленных сокровищ хватит не только ему, но и нескольким поколениям его потомков, буде они всё-таки появятся, и совершенно не заботился о деньгах. Личные потребности барона были довольно скромными, показной роскоши он не признавал, сам в гости не ездил и никого к себе не звал, ценил тишину, уют, хорошее вино и книги.

В отличие от других представителей германской аристократии, фрайхерр Вольфгер получил неплохое образование, знал латынь, греческий и французский, а благодаря Паоло, мог объясняться и по-итальянски. Основное развлечение дворянства — войны — его не интересовали, хотя Вольфгер умел обращаться с мечом и копьём, а в соответствии с семейной традицией в молодости командовал отрядом рейтаров,[4] но к военному делу относился как к скучной работе, которую полагается выполнять добросовестно и по-немецки педантично.

Надменные фюрсты[5]в золочёных латах, командовавшие большими отрядами, снаряжёнными за их собственный счёт, не считали за своего угюмоватого барона, который не принимал участия в развлечениях знати, не хвастался на пирушках своими воинскими и любовными победами, а при планировании предстоящего боя доводил до исступления соседних командиров согласованием взаимодействия, сигналами, уточнениями разграничительных линий и другой скучной чепухой.

Лейтенантов и сержантов Вольфгер подбирал себе под стать: это были не продажные ландскнехты,[6] перебегающие от хозяина к хозяину, из армии в армию, а ремесленники войны, умелые, опытные и спокойные мужики, которые без приказа своего командира не сделают лишнего шага ни вперёд, ни назад.

Отряд рейтаров фон Экка пользовался своеобразной славой: все знали, что особых трофеев и наград в нём не заработаешь, но зато и шансов остаться в живых заметно больше. Некоторые солдаты в поисках богатой добычи уходили от фон Экка, а некоторые, наоборот, просились в его отряд. Так Вольфгер познакомился с Карлом, который сначала был простым рейтаром, а потом стал слугой, телохранителем и даже другом.

Молчаливый светловолосый гигант, по виду — опытный воин, сразу понравился Вольфгеру, и он взял его в отряд. Карл одинаково хорошо владел любым оружием, но предпочитал редко используемую в империи секиру с укороченным древком. Он обладал огромной физической силой, был холоден и бесстрашен, а на поле боя вытворял своей секирой такое, что свои кнехты невольно старались оказаться под его защитой, а враги в ужасе расступались. В конном строю Карл с одного удара разрубал кованый наплечник, а если приходилось спешиться, в ход шли не только отточенное до бритвенной остроты лезвие, но также и верхний и нижний шипы секиры. Нередко после боя его оружие бывало в крови по самый рондель…[7]

Однажды Вольфгеру понадобилось съездить из расположения отряда в соседний город, который был в двух днях пути. В окрестностях было спокойно, а поскольку тяжеловесные рейтары спешить не любили, он решил ехать без охраны, взяв с собой только Карла.

День в пути прошёл спокойно, а ближе к вечеру, на поляне в глухом лесу, в беспокойный час сумерек, когда тени от деревьев темнеют и чернильными кляксами ложатся на траву, на них напали.

Это был отряд беглых кнехтов, которые предпочли разбой на дорогах опасностям военной службы. Подобно бродячим псам, они крутились вокруг воюющих армий и устраивали на дорогах засады, выбирая лёгкую и беззащитную добычу.

Разбойников было человек десять, и Вольфгер сразу понял, что они с Карлом попали в скверную историю, из которой им вряд ли удастся выпутаться — нападающих было слишком много. На узкой тропе сражаться верхом было неудобно, поэтому Вольфгер и Карл спешились. Три разбойника насели на Вольфгера, как на более опасного воина в доспехах и с мечом, двое занялись Карлом, легкомысленно посчитав увальня лёгкой добычей, а остальные бросились потрошить седельные сумки их коней.

Тихая поляна наполнилась лязгом железа и хриплой бранью, которой подбадривали себя разбойники. Вольфгер сражался молча. Прислонившись спиной к дереву, он с трудом отбивался от нападающих, которые, правда, пока больше мешали друг другу, чем помогали. Разбойники не имели ни малейшего представления о правильном фехтовании и, как дровосеки, с хаканьем, дыша Вольфгеру в лицо чесноком и прокисшим вином, наносили сильные, но бестолковые удары. Барон парировал их, но понимал, что долго так продолжаться не может. Скоро кнехты сообразят, что нападать нужно одновременно с трёх сторон, один удачный выпад — и он будет убит. Нужно было вывести из строя хотя бы одного, тогда у Вольфгера появлялся шанс отбиться. И тут представился благоприятный случай: один из кнехтов раскрылся, опустив тяжёлый меч слишком низко. Барон немедленно воспользовался оплошностью разбойника и ткнул остриём своего меча ему под подбородок. Кнехт выронил оружие, схватился руками за пробитое горло, захрипел и упал.

«Один есть! — радостно подумал Вольфгер, — уже лучше!» Боковым зрением он заметил, что Карл успешно отбивается от своих противников, один уже валяется на земле, истекая кровью, но на помощь к уцелевшему бегут ещё трое. Вольфгер только собрался атаковать правого из двоих оставшихся против него разбойников, толстого и неповоротливого, который размахивал мечом, хрипло дыша и обливаясь потом, как вдруг получил от левого неопасный, но болезненный удар в лицо. По щеке хлынула кровь, Вольфгер непроизвольно вскрикнул, Карл оглянулся на крик и тут… время замерло.

Неожиданно Карл отшвырнул секиру, задрал голову к небу и издал жуткий рёв, который, казалось, не мог вырваться из человеческой глотки. Разбойники от неожиданности отшатнулись.

Кровь из пореза затекла Вольфгеру в глаз, он невольно зажмурился, а когда проморгался, то с изумлением увидел, что на поляне на месте Карла на задних лапах стоит медведь совершенно невообразимых размеров, и не обычный, бурый, а какой-то клочкастый, грязно-чёрный. Медведь помотал башкой, оглядел поляну крохотными налитыми кровью глазками, ещё раз взревел, разинув пасть, из которой клочьями летела жёлтая пена, и начал убивать. Огромные кривые когти и жёлтые клыки рвали человеческую и лошадиную плоть, как бумагу. Разбойники, в смертельном ужасе побросав бесполезное оружие, попытались сбежать, но успели сделать всего несколько шагов. Через несколько ударов сердца поляна была похожа на лавку сумасшедшего мясника — всё было залито кровью, на земле валялись бесформенные куски мяса с торчащими из них обломками костей, а посередине поляны лежал Карл без признаков жизни. Чудовищный медведь исчез, противники барона разделили печальную судьбу остальных разбойников.

Вольфгер пришёл в себя не сразу. Дождавшись, когда противная дрожь в ногах исчезнет, он сделал шаг от дерева, вытянул из-под нагрудника шарф, стёр с лица кровь, кое-как перевязал щёку и побрёл к Карлу.

Карл был без памяти, дышал хрипло и с явным трудом, глаза закатились. По счастью, конь Вольфгера, единственный из всех, уцелел. Барон поймал его, с третьей или четвертой попытки смог взвалить тяжеленное тело Карла поперёк седла и увёз с поляны, оставаться на которой было совершенно невозможно.

Отъехав подальше, Вольфгер привязал коня, стащил Карла на землю и перекатил на попону. Потом развёл костёр и, найдя ручей, отмыл своего телохранителя от засохшей крови и отмылся сам. Карл в себя не приходил. Три дня и три ночи он находился между жизнью и смертью, метался в бреду, заходился лающим, доходящим до рвоты кашлем, и всё это время Вольфгер дежурил возле него, стараясь с помощью своих невеликих познаний в лекарском искусстве облегчить страдания больного.

На четвёртый день Карл пришёл в сознание. Открыв глаза, он дрожащими руками ощупал себя, и с недоумением глядя на Вольфгера, прохрипел:

— Во… господин барон, что… что это было? Где я? Что со мной?

— Наверняка сказать не могу, Карл, — улыбнулся Вольфгер, — но сдаётся мне, что ты каким-то чудом превратился в медведя и перебил напавших на нас разбойников. И их лошадей — тоже…

— Ах, вот оно что… Тогда всё понятно… — пробормотал Карл.

Он не сказал больше ни слова, закрыл глаза и задремал. Но это уже было не болезненное забытьё, а сон человека, находящегося на пути к выздоровлению.

Убедившись, что Карлу ничего не угрожает, Вольфгер заставил себя вернуться на ту поляну, где на них напали. Преодолевая брезгливость и долго выбирая, куда поставить ногу, он, завязав шарфом лицо, медленно ходил по бурой от крови траве, вспугивая сыто ковыляющих ворон и разгоняя рои жужжащих мух. Среди вещей разбойников ему удалось найти небольшой охотничий лук, колчан со стрелами и котелок. Котелок он потом долго оттирал песком в ручье, а из лука сумел подстрелить фазана, ощипал его и, как умел, сварил на костре похлёбку.

Запах варева разбудил Карла. Вольфгер, придерживая голову больного, стал осторожно поить его. Карл с трудом глотал. Выпив немного, он показал глазами, что пока достаточно, и откинулся на седло, которое служило ему подушкой.

— Ну, как ты? — спросил Вольфгер.

— Спасибо, уже лучше… — ответил Карл, облизывая пересохшие и растрескавшиеся от жара губы, — сколько… сколько я был без памяти?

— Три дня и три ночи.

— Я обязан вам жизнью, фрайхерр Вольфгер, — пробормотал Карл, — примите мою нижайшую благодарность…

— А по-моему, это я тебе обязан жизнью! — мягко улыбнулся Вольфгер. — Ведь если бы не ты, разбойники разделали меня, как свинью на бойне. Но объясни мне, ради Христа, как это ты сумел превратиться в медведя? Да ещё в такого огромного, чёрного, я и не знал, что в Саксонии такие водятся!

— Такие — точно не водятся… — криво усмехнулся Карл. — Мой господин, я должен кое в чём признаться. Я — не человек. Я — вербэр, медведь-оборотень… Теперь вы можете меня убить, я не буду сопротивляться…

— Что-о?!! — Вольфгер чуть не свалился с пня, на котором сидел. — Ты — оборотень?!! Но ведь их же не бывает! Хотя… хм… я своими глазами… М-да… Ну, ладно, пусть оборотень. Хотя, знаешь, всё-таки трудно вот так сразу в это поверить…. Но скажи-ка мне, с какой стати я должен тебя убить?

— А разве ваша вера не считает оборотней исчадьями ада? Каждый христианин должен истреблять нечисть, это богоугодное дело, ну так вот, я — эта самая нечисть и есть.

— Постой-постой, ты сказал «ваша вера», значит, ты не христианин?

— Конечно, нет, — хмуро ответил Карл, — да я и не могу быть христианином, я даже не крещён, какой священник возьмётся совершить таинство крещения над оборотнем?

— Невозможно во всё это поверить, — ошеломлённо сказал Вольфгер, — если бы я не видел своими глазами… Послушай, может, будет лучше, если ты мне расскажешь всё с самого начала? — спросил он, и тут же спохватившись, добавил:

— Если ты, конечно, хорошо себя чувствуешь.

— Я расскажу, — кивнул Карл, — вставать я ещё пока не могу, а говорить в силах. И, господин барон, могу я вас попросить ещё немного похлёбки и кусочек мяса?

* * *

Карл родился и вырос в деревушке, лежавшей в предгорьях Альп. Обычная деревушка — два десятка крытых соломой низеньких домов, сараи, огородики, колодец у околицы. Только вот церкви в деревне не было, потому что люди в ней не жили. Деревня была населена оборотнями-вербэрами, у которых религии не было. Почитали духов предков и медведя-прародителя, приносили ему в жертву мёд, ягоды и лепёшки, вот и вся вера… И отец, и мать Карла, его старшие братья и сёстры, словом, все жители деревушки были полулюдьми-полумедведями. И все состояли в родстве друг с другом. Откуда в эти места пришло племя вербэров, не знал никто. В других деревнях жили обычные люди, они не любили и боялись оборотней, но трогать их не рисковали — вербэры могли постоять за себя.

Густой лес начинался сразу за околицей, и дети пропадали там с утра до вечера, зимой и летом. Лес был их другом, они знали лес и не боялись его. Сбор грибов и ягод для младших и охота для старших детей были обычной помощью семье.

В то утро Карл поднялся на рассвете, взял приготовленный с вечера мешочек с едой и ушёл далеко в лес, где, как он знал, должна была созреть малина. Без отвара малины зимой старым и малым совсем плохо — кровоточат дёсны и выпадают зубы.

Карл мог бы найти дорогу к малиннику с закрытыми глазами, погода выдалась хорошей, утренний туман быстро рассеялся, в лесу было тепло и сухо, пахло разогретой хвоей, мох пружинил под ногами, иногда виднелись шляпки грибов, в кронах деревьев возились и безмятежно чирикали птицы, но что-то было не так. На полпути Карл с удивлением почувствовал, что ему мучительно не хочется идти дальше. Никогда раньше с ним не случалось ничего подобного. Мальчик попытался пересилить себя, но скоро сдался и повернул обратно. Ему становилось всё хуже и хуже, и вскоре он уже не шёл, а бежал.

Когда до деревни было уже недалеко, Карл острым звериным чутьём ощутил запах дыма, но это не был обычный дым из печей, это был дым пожарища. Мальчик побежал со всех ног, и когда он оказался на околице, то увидел, что деревни больше нет. Она сгорела дотла, уцелели один или два дома. Не понимая, что могло случиться, Карл пошёл по единственной улице, и когда прошёл её до конца, понял всё. На запятнанной кровью траве лежали страшно изуродованные, изрубленные тела жителей деревни — мужчин, женщин, стариков и детей. Тело каждого было пригвождено к земле грубо обтёсанным осиновым колом. Очевидно, люди напали на деревню рано утром, когда все ещё спали, и поэтому застали оборотней врасплох. По следам и брошенному, изломанному оружию Карл понял, что вербэры отчаянно сопротивлялись. Сколько нападавших было убито, Карл не знал, потому что трупы своих люди унесли, но силы были очень уж неравны.

Почти не соображая, что делает, Карл отыскал тела своих родных и выдернул из них колья. Потом, напрягая все силы, оттащил мертвецов в сторону и до вечера бесцельно просидел возле них, раскачиваясь и завывая от горя. Ему не пришло в голову, что оставаясь в деревне, он смертельно рискует, ведь люди могли вернуться, чтобы довершить начатое — добить раненых и сжечь оставшиеся дома. Но убийцы не пришли. Мёртвых оборотней они боялись не меньше, чем живых.

Так судьба спасла Карла в первый раз.

До самого утра он таскал тела сородичей в один из уцелевших домов и готовил убитых к погребальному обряду, который придумал сам. Потом запалил дом с четырёх углов, дождался, пока пламя, обрушив крышу, с гулом рванулось к светлеющему небу, и ушёл из деревни, не оборачиваясь.

Больше он туда не возвращался никогда, да и зачем?

Еда, найденная в деревне, закончилась быстро, а грибами и ягодами насытиться было невозможно, и, чтобы как-то прожить, Карл пошёл по деревням в поисках работы. Нанимали его неохотно: рабочих рук везде было больше чем надо, а вот лишние голодные рты были никому не нужны. Один раз удалось устроиться в пастухи, но овцы чувствовали его звериную ипостась, пугались и норовили разбежаться. Да и не умел Карл обходиться со скотиной, в его деревне держали только кур. Промучившись несколько дней, Карл бросил ремесло пастуха.

Наступили дни голода. От отчаянья Карл попытался воровать, но дважды попался и был жестоко, до полусмерти избит. Только двужильный организм оборотня спас его от смерти.

А потом Карл пришёл в Цвиккау, где связался с шайкой разбойников, точнее, голодного, затравленного, но гордого и не по годам сильного мальчишку заприметил главарь шайки, накормил, дал кров и одежду. Старый, жестокий и опытный убийца, беглый каторжник, намётанным глазом оценил таланты будущего вора и принял Карла в банду, «честь», о которой мечтали многие, ведь разбойники жили на широкую ногу и никого особенно не боялись. Одни купцы предпочитали от них просто откупаться, а другие собирали крупные обозы и перебирались из города в город под сильной охраной.

В Цвиккау Карл прожил три года. Главарь шайки, чувствуя, что стареет, искал себе замену, и в молодом человеке увидел то, что ему требовалось: силу, ловкость, бесстрашие и равнодушие к деньгам. У разбойников Карл научился владеть любым оружием, даже новомодным огнестрельным, и использовать в качестве оружия любой предмет, который оказался под рукой.

Умения его быстро росли, главарь радостно потирал руки и поручал Карлу дела всё труднее и опаснее.

Однажды Карл отправился в городок Эльсниц выслеживать обоз молодого, богатого и глупого купца, который решил сэкономить на охране и поехать на Лейпцигскую ярмарку в сопровождении одних слуг.

Пока Карл бродил вокруг постоялого двора, прислушиваясь к пьяным разговорам купеческих возчиков, чтобы выяснить маршрут обоза и время отъезда, в Цвиккау нагрянул отряд кнехтов герцога Саксонского, которому надоели бесконечные жалобы дворян и купцов на бесчинства разбойников.

Вернувшись обратно, осторожный Карл решил сначала зайти в свой любимый трактир «Под зелёным драконом», чтобы узнать последние новости. На рыночной площади он увидел воткнутые в землю кавалерийские пики, на которые были насажены отрубленные головы. Подойдя ближе, Карл узнал казнённых и понял всё. Судьба спасла его во второй раз. Не заходя в трактир, он забрал из потайного места мешочек с золотом и покинул Цвиккау. Закончился ещё один этап его жизни.

Карл постарался уйти подальше, туда, где его никто не знает. Он пришёл в Лейпциг и снял комнату над грязным и вонючим трактиром, но чем себя занять, решительно не знал. Воровать ему претило, а больше он ничего делать не умел. Деньги пока были, и каждый вечер Карл проводил в трактире, слушая пьяные разговоры посетителей и надеясь найти хоть какую-то работу. Там он и встретился с вербовщиком курфюрста. Долго не раздумывая, Карл поставил крест в вербовочном листе, получил два серебряных талера задатка и стал солдатом.

— Вот так два раза меня уберегла от смерти судьба, — закончил свой рассказ Карл, — а в третий раз спасли вы, ваша милость. Я уже сказал, что обязан вам жизнью, повторю эти слова вновь, я ваш должник. Позвольте мне поступить к вам в услужение, это единственное, чем я могу вам отплатить. Я приношу вам клятву верности. Не отвергайте её, прошу.

— Хорошо, — серьёзно сказал Вольфгер, — я принимаю твою клятву. Но поскольку я обязан тебе жизнью так же, как ты мне, я тоже клянусь, что мы будем неразлучны. Знаешь, Карл, не обижайся, но вообще-то я раньше думал, что всё это сказки…

— Какие сказки? — не понял Карл.

— Ну, как какие? Про оборотней и вообще… Помню, в детстве меня нянька пугала по вечерам оборотнями, потом я про вервольфов в книгах читал, но мало ли что там пишут…

— Да уж, сказка, — невесело усмехнулся Карл, — ну вот она, сказка, перед вами лежит, ни рукой, ни ногой пошевелить не может…

— Не бойся, слабость скоро пройдёт, — уверенно сказал Вольфгер, — самое главное, ты в себя пришёл, теперь отлежишься, спешить нам некуда. Лишь бы дождь не пошёл, промокнем ведь до нитки, укрыться нам с тобой негде.

Карл повёл носом:

— Сегодня дождя не будет, я умею чуять погоду, а завтра к утру я уже буду на ногах. Господин барон, а где моя лошадь?

— Ну… ты её… В общем, нет лошади, — уклонился от прямого ответа Вольфгер. — Зато моя уцелела, на ней ты и поедешь, когда придёшь в себя.

— Нет, ваша милость, лучше я пойду пешком, — возразил Карл, — ваша лошадь меня всё равно далеко не увезёт, я для неё слишком тяжёлый. Лучше в ближайшей деревне купим мне коня посильнее. Седельные сумки моей лошади должны были уцелеть, там есть деньги.

— Деньги и у меня есть, — отмахнулся Вольфгер, — не в них дело. Беда в том, что в деревне нормальную лошадь не купишь. Ну какие у крестьян кони, сам посуди? Тягловые клячи, для седла они непригодны. Ладно, придумаем что-нибудь.

А скажи, Карл, ты в любое время можешь в медведя перекинуться?

— Нет… — покачал головой Карл, — раньше-то я думал, что вообще не могу… Понимаете, ваша милость, позвать свою вторую, медвежью половину очень трудно. У нас этому учили старики, учили молодёжь долго, годами. Для этого были особые ритуалы, пили какие-то отвары, подростков окуривали сборами трав, состав которых знали только старейшие, и только на пятый год происходил обряд ини… ини… как это?

— Инициации, — подсказал Вольфгер.

— Вот-вот, это самое слово, — подтвердил Карл, не пытаясь его повторить, — а я по малолетству даже учиться не начал. Осенью должен был начать, но не успел… С тех пор, как я из своей деревни ушёл, я ни разу не смог перекинуться, хотя пробовал много раз. Я даже не знаю, как это делается. А тут всё получилось само собой. Я услышал ваш крик, оглянулся, увидел кровь у вас на лице и понял, что сейчас вас убьют. И тут у меня в голове что-то помутилось… Что дальше было, не помню… Очнулся я уже здесь, на этой поляне…

— Вот как… — хмыкнул Вольфгер, — интересно… Во всяком случае, теперь мы знаем, что способность превращаться в медведя ты не потерял, это очень важно. Пока нам с тобой этого достаточно. Я вижу, тебе уже лучше, поэтому я не боюсь оставить тебя одного. Вот, возьми на всякий случай, это мой рейтарский пистолет, осторожно, он заряжен. А я пойду, поброжу по лесу, попробую подстрелить что-нибудь на ужин, фазана-то мы с тобой уже прикончили.

* * *

Вольфгер с трудом открыл разбухшую дубовую дверь и вышел на балкон, опоясывающий верхние этажи бергфрида. Замок был построен по всем правилам старинного искусства крепостной фортификации и рассчитан как на отражение штурма, так и на длительную осаду, однако, за всю его многовековую историю по прямому назначению не использовался ни разу. Места здесь были довольно глухие — леса, горы, озёра, дорог мало — поэтому армии врага внешнего и внутреннего в лице жадных курфюрстов-соседей обходили владения фон Экков стороной. А замок так и остался стоять бесполезной каменной махиной, вросшей в речной берег и окружённой заплывшим рвом с водой. Со временем население замка уменьшалось, во дворце запирали одну комнату за другой, а когда во владение Альтенбергом вступил барон Вольфгер, он и вовсе перебрался жить в башню, а дворец зимой даже не отапливали. Мебель, картины и люстры годами пылились под чехлами, а на пыльных полах виднелись только цепочки мышиных следов.

Вольфгер опёрся на мощные каменные перила. От времени камень поседел, но гранит оставался прочным, нигде не крошился и не скалывался. Ничего не скажешь, стародавние каменотёсы поработали на славу. Под ногами лежали дубовые щиты. Вольфгер знал, что если приподнять щит, под ним окажутся бойницы, прорезанные в каменном полу балкона. Через них предполагалось стрелять из луков по врагам, подступившим под стены башни, и лить на них кипяток или расплавленную смолу.

Барон сделал несколько шагов, привычно ведя рукой по перилам, и остановился, нащупав пальцами руну Эйваз, которую он вырезал в детстве. Почему и зачем он вырезал эту руну, Вольфгер уже совершенно не помнил, помнил только, что в детстве это казалось ему очень важным, и он пролил немало пота, втайне от взрослых вырезая на нижней стороне неподатливого каменного блока свою собственную потайную руну.

Вольфгер грустно улыбнулся. Вот уже и три десятилетия промелькнули. Ушла матушка, за ней отец и старший брат, он остался один, жизнь, считай, прожита, впереди — болезни и старость. А потом и он займёт своё, заранее выбранное место в фамильном склепе. Склеп просторный, но кроме него хоронить там больше некого. Он — воистину последний. Пройдёт не так уж много времени, и уйдёт последний из рода фон Экк, а замок останется, останется и вырезанная на перилах руна. Может быть, её найдёт новый хозяин замка, но уж конечно не станет раздумывать, зачем она здесь и кто её вырезал, а просто прикажет отполировать камень заново. И исчезнет ещё одна ниточка, связывающая этот мир с памятью о человеке.

Отгоняя неприятные, тягучие мысли, Вольфгер передёрнул плечами. Становилось холодно, плащ, отороченный волчьим мехом, не спасал от резкого осеннего ветра, летящего с гор. Барон уже собрался вернуться в башню, как вдруг половицы скрипнули, и на балкон вышел Карл.

— Ваша милость, в замок пришёл обоз еврея-купца. Купец говорит, что привёз то, что вы заказывали. Прикажете привести его к вам?

— Конечно, веди! — обрадовался Вольфгер, — веди прямо сюда, в башню!

Карл поклонился, с неожиданной для такого массивного человека лёгкостью и почти звериной грацией развернулся и вернулся в комнату, придерживая дверь. Когда барон вслед за ним вошёл в башню, Карл без малейших усилий закрыл дверь и спустился вниз.

Бергфрид, главная башня замка Альтенберг, была четырёхэтажной. Как и полагалось, каждый этаж делился пополам каменной стеной, а с этажа на этаж вела винтовая лестница. Полы были каменные, застеленные плетёными соломенными циновками, стены до середины были зашиты дубовыми панелями, а выше них была видна каменная кладка. На стенах висели потемневшие от времени, ржавые и кое-где пробитые шлемы, щиты, старые мечи, копья и кинжалы. Некоторые доспехи и оружие выглядели довольно непривычно, поскольку предки Вольфгера привезли их с Востока, из Крестовых походов. Барон как-то попробовал пофехтовать сарацинским мечом, имеющим странное волнистое лезвие и непривычный баланс, но не преуспел: меч требовал особой техники, которой Вольфгер не владел. Меч вернулся на стену, а барон окончательно потерял интерес к коллекции. Настоящий арсенал был на первом этаже башни, там хранилось тщательно смазанное и упакованное оружие, предназначенное для небольшого гарнизона замка. Замковые стены защищали три бомбарды, порох и ядра для которых хранили в особом каменном погребе. На памяти Вольфгера из этих бомбард не стреляли ни разу, и следовало крепко подумать, прежде чем решиться забивать заряды в их старые, изъеденные ржавчиной и временем стволы.

Ещё ниже, у самого основания бергфрида был пробит шурф, из которого защитники замка должны были черпать воду в случае осады. Чтобы вода не гнила, шурф периодически чистили от тины и водорослей, а воду вычерпывали до дна. Здесь всегда было холодно, поэтому на этом этаже хранили съестные припасы.

Самый верхний этаж башни под конической крышей Вольфгер приспособил под алхимическую лабораторию. Там стоял атанор,[8] труба от которого уходила под стропила, а длинный сосновый стол с пятнами от химических ожогов был заставлен причудливой стеклянной и металлической посудой и банками с реактивами. На стенах в образцовом порядке были развешаны щипцы, молоточки и другие алхимические инструменты. В углу нелепо расставила суставчатые деревянные ноги тренога зрительной трубы, а рядом с лабораторным столом помещался стеллаж с книгами.

На этот этаж Вольфгер не пускал никого, а за порядком следил собственноручно.

Жилой этаж башни делился на «гостиную» и «спальню». В стене между ними был выложен очаг, в котором сейчас горели ароматные вишнёвые дрова, разгоняя осенний холод и сырость. Пламя в очаге гудело ровно и мощно.

Вольфгер сел за стол и стал ждать.

Купца, о прибытии которого доложил Карл, Вольфгер знал давно. Уже много лет, дважды в год, весной и осенью, в замок приходил обоз из четырёх-пяти повозок, нагруженных самым разнообразным товаром, от предметов роскоши — изящной, хрупкой посуды и кружев, которые покупали обитатели замка, до дешёвых тканей, украшений и кухонной утвари для крестьян. За свои товары купец брал дороговато, но чувства меры всё-таки не терял, да и конкурентов у него не было, других торговцев в округе не водилось, а поездка в ближайший город была событием, к которому готовились несколько месяцев и о котором говорили ещё полгода по возвращении. Купец принимал заказы, не отказывая никому, и в следующий приезд к его повозкам выстраивалась очередь хозяек, зажимавших в кулачках заранее накопленные монеты.

* * *

Лестница жалобно заскрипела, словно протестуя против чрезмерного груза, и в замковый покой шагнул купец, за которым следовал Карл.

Купец был на голову ниже Карла, но шириной плеч не уступал ему, отчего казался квадратным. Чёрная с проседью борода обрамляла загорелое лицо, а голова была туго повязана платком. Оттого что купец постоянно щурился, из уголков глаз разбегались светлые морщинки. Он был одет в пропылённый и вытертый длиннополый кафтан, кожаные штаны и сапоги. На поясе висел нож с широким лезвием и костяной рукоятью. В одной руке купец держал шляпу, а в другой — тщательно завязанный сафьяновый мешок.

— Почтительно приветствую вашу милость, — сдержанно поклонился купец.

— Рад тебя видеть в Альтенберге, уважаемый Иегуда бен Цви, — ответил Вольфгер, — садись к столу, выпей бокал вина с дороги. Карл, налей вина нашему гостю!

На столе морёного дуба с полированной столешницей красовался причудливый серебряный сосуд для вина мавританской работы: узкогорлый кувшин с длинным изогнутым носиком, подвешенный в рамке так, что вино можно было наливать, просто наклонив кувшин. Под кувшином источала тепло небольшая жаровня, наполненная тлеющими углями.

Карл снял с подноса кубок, наполнил его и поставил перед бароном, после чего налил второй кубок для купца и, поставив его на стол перед гостем, вопросительно посмотрел на барона.

— Иди, Карл, если будет нужно, я позову, — кивнул ему Вольфгер, и Карл спустился вниз.

Купец выглядел смертельно усталым, казалось, ему трудно сделать даже простейшее движение. С видимым усилием он потянулся за кубком, поднёс его к лицу и долго держал в ладонях, наслаждаясь ароматом горячего вина. Потом сделал маленький вежливый глоток, поставил кубок на стол и сказал:

— У вас превосходное вино, господин барон. Это, кажется, мадьярское?

— Да, это вино привезли мне из Альба Регии,[9] — подтвердил Вольфгер, отхлебнув из своего кубка. — Но в нём столько пряностей, что угадать происхождение не так-то просто. Оказывается, ты разбираешься и в винах?

— Я обязан разбираться во всём, чем я торгую, — пожал плечами купец.

— А чем ты торгуешь?

— С вашего позволения, всем.

Вольфгер рассмеялся:

— Стало быть, ты знаешь всё обо всём? Смело, смело, купец. Кстати, этой осенью ты приехал позднее, чем обычно. Почему?

— Возникли некоторые обстоятельства… — замялся Иегуда.

— Но ты привёз то, что обещал?

— Разумеется, в противном случае я не посмел бы отнимать у вас время, — опять поклонился купец. — К сожалению, мне удалось достать только пять книг, вот они.

Он положил на стол мешок, сильными пальцами распустил узел верёвки, стягивающей его горловину, и вытащил несколько томов разного формата. Вольфгер сразу же непроизвольно потянулся к ним. Купец откинулся на спинку кресла, пряча улыбку и наблюдая, как благородный господин радуется каким-то пыльным книгам, как ребёнок новой игрушке.

Первая книга в стопке оказалось Евангелием, отпечатанным с досок и раскрашенным от руки. Вольфгера оно не привлекло: во-первых, несколько экземпляров Евангелия у него уже было, а этот был изрядно потрёпан и не отличался аккуратностью печати: текст и рисунки кое-где были смазаны.

Вольфгер отложил эту книгу в сторону и потянул к себе следующую. И опять его постигло разочарование. Книга была написана на неизвестном ему языке, Вольфгер даже не смог разобрать название. Знакомые буквы латиницы складывались в непонятные слова. «Наверное, это мадьярский язык, — решил он. — На английский, французский и итальянский не похоже».

Третья книга была написана на латыни и представляла собой многоречивые комментарии какого-то учёного монаха к «Summa Theologica» Фомы Аквинского.[10] Вольфгер не особенно интересовался богословием, но книгу решил купить, чтобы сравнить выводы незнакомого исследователя со своими собственными — «Summa Theologica» он читал.

Четвёртая книга оказалась чем-то вроде пособия для костоправов, она была написана по-гречески и снабжена большим количеством рисунков. «Ага, а, вот это полезно, — подумал Вольфгер, — надо будет на досуге проштудировать её как следует, а то мало ли…»

Ни на что уже особенно не надеясь, со смешанным чувством надежды и разочарования Вольфгер потянул к себе пятую книгу, открыл её, и у него захватило дух.

Пятая книга в грубой деревянной обложке, собственно, не была книгой, это была пачка неровных листов пергамента, сшитых суровой нитью, нечто вроде лабораторного журнала какого-то безымянного мага, судя по неаппетитным рисункам и описаниям опытов — некроманта. Страницы были покрыты неровными строчками, прописями каких-то декоктов, причём некоторые записи были зашифрованы, стёрты или замазаны. Вольфгер мысленно потёр руки в предвкушении множества интересных вечеров и ночей, посвящённых разбору этой книги, посмотрел на купца, который молча ждал, пока барон разглядит всё, и сказал:

— Я покупаю эти три. Сколько ты хочешь за них?

— С вашего позволения, двадцать пять гульденов за все.

Вольфгер удивился: купец назвал сумму, в несколько раз меньшую той, которую он рассчитывал заплатить.

— Почему так дёшево? — поднял он брови. — Ты боишься меня разорить? Не бойся. Эти книги стоят гораздо больше, называй настоящую цену. А вот за это, — Вольфгер указал на последнюю книгу в стопке, — если бы у тебя её нашли отцы-инквизиторы, ты угодил бы прямиком на костёр.

— Господин барон, — спокойно ответил купец, поглаживая бороду, — если бы вы не выбрали ни одной книги, я бы отдал в дар вам все пять, но поскольку вы решили купить некоторые из них, я считаю неправильным брать полную цену. Я купец, а купец держит данное слово, прежде всего, данное себе.

— Подарить?! — удивился Вольфгер, — но почему? Что это с тобой, почтенный Иегуда? Я не замечал за людьми твоего племени склонности к расточительству!

— Ваш замок, господин барон, — конечный пункт моей поездки по Саксонии. Здесь я должен распродать остатки товаров. Если повезёт, продам и повозки, нет — брошу их, а дальше со своими приказчиками поеду верхом. Я не могу взять с собой книги — они слишком тяжёлые и громоздкие. Поэтому заплатите столько, сколько сочтёте нужным, фрайхерр Вольфгер, и возьмите себе все книги. У вас книгам будет хорошо, я знаю…

— Но всё-таки, что случилось? — настойчиво переспросил Вольфгер. — Должна же быть какая-то причина, заставляющего купца-иудея бросить свой обоз и спасаться бегством? Ведь я правильно понял смысл твоих слов?

— Как нельзя более, — вздохнул купец, — причина, конечно, есть. И заключается она в том, ваша милость, что в воздухе прекрасной Саксонии появились знакомые каждому иудею запахи. Пахнет дымом, кровью и смертью. Мы от века научены чувствовать эти запахи острее, чем вы, христиане, потому что первыми жертвами войн и смут всегда оказываются сыны Израилевы. Мы знаем, когда следует спасаться, бросив всё или почти всё, иначе мы не смогли бы выжить в чуждом для нас мире.

К тому времени, когда зима вступит в свои права и перевалы через Рудные горы закроются, мы должны пересечь Богемию и оказаться в Праге. Только за толстыми каменными стенами Жидовского квартала я и мои люди окажемся в безопасности. Но до Праги ещё ехать и ехать…

— Значит, война… — задумчиво сказал Вольфгер, поднявшись со своего кресла и расхаживая по залу. — Но с кем? С турками? Да нет, чепуха…

— Прошу меня простить, фрайхерр Вольфгер, — сказал купец, — я выбрал неудачное слово. Саксонию ждёт не война в обычном понимании этого слова, внешнего врага у неё, слава премудрому Соломону, нет. Саксония стоит на пороге бунта.

— Ещё того не легче… Какой бунт? Чей, почему? — растерялся Вольфгер.

Купец вздохнул и отпил из кубка.

— Ваша милость, вы слышали про Ганса Дударя? — неожиданно спросил он.

— Это ещё кто такой?!

— Мужик… Ганс Дударь был простым пастухом и вы, господин барон, конечно, ничего о нём и не должны были знать. Но, видите ли, какая штука… Этот самый Дударь, неграмотный и невежественный пастух, внезапно ощутил в себе дар проповедника. Он собирал вокруг себя крестьян и клялся, что ему являлась во сне Богородица и обещала, что для тех, кто уверует, отныне всё пойдёт по-другому: не будет ни церковной десятины, ни князей, ни налогов в казну, а пашни, леса и реки станут общими…

Такие люди время от времени появляются в любых странах во все времена, но обычно их полагают блаженными и либо убивают, либо просто не обращают на них внимания. А тут вышло наоборот. Дударь говорил так, что послушать его проповеди приходили со всей Франконии. Вюрцбургский епископ спохватился, но слишком поздно, проповеди Ганса Дударя слышали многие, недопустимо многие, я бы сказал. Конечно, пастуха схватили, пытали и сожгли на костре как еретика, но вот с его проповедями уже ничего сделать было нельзя, их шёпотом пересказывали и даже печатали тайком, печатают и до сих пор. А про «Заговор Башмака», осмелюсь спросить, господин барон тоже не слышал?

— Скажи-ка мне, любезный Иегуда, — прищурился Вольфгер, — а может, ты никакой не купец, а хитрый прознатчик? Уж больно много ты знаешь.

— Ой-ой-ой! — закатил глаза купец и рассмеялся. — Ну, какой из бедного купца прознатчик? Ваша милость мне льстит. Впрочем, вы правы. Старый Иегуда — прознатчик, только совсем чуть-чуть. Я ведь купец, а не приказчик. Чем рискует приказчик? Да ничем. А я, отправляясь в очередную поездку, рискую не только деньгами и товаром, но и своей головой. Так что…

— Ты говорил о каком-то «Башмаке», — напомнил Вольфгер.

— Воистину удивительно, что вы не слышали о нём, потому что «Заговор Башмака», как блуждающий нарыв, уже давно набухает то в одном курфюршестве, то в другом. Стоптанный крестьянский башмак — символ тайного общества, готовящего бунт против господ. Правда, ещё ни разу бунт не удавался — иногда заговорщиков выдавали предатели, а иногда крестьяне не могли сойтись друг с другом и кто-то переходил на сторону властей. Каждый раз дело кончалось пытками, кострами и казнями, и господа думали, что с «Башмаком» покончено навсегда, но он возникал снова и снова. Во многих вещах ваши князья наивны, как дети, простите меня, господин барон, за дерзкие слова.

— Не извиняйся, — поморщился Вольфгер, — здесь нет посторонних ушей, говори, как привык. А то, что наш император не блещет умом, я знаю и без тебя, чего ещё ждать от сына Хуаны Безумной?[11]

— Благодарю вас, господин барон, — кивнул Иегуда бен Цви, — в таком случае, я продолжу, — он заглянул на дно своего бокала и Вольфгер подвинул к нему кувшин:

— Наливай себе сам.

— Спасибо… Итак, на чем мы остановились? А, ну да. Восстаний черни становилось всё больше, но кнехты курфюрстов и монахи быстро наводили порядок, рубить головы они умели хорошо. Впрочем, этой нехитрой наукой владеют все владыки. Да только в последнее время кое-что изменилось. И вот это «кое-что» стало последней каплей, размывшей дамбу. Дамба рухнула, и теперь ревущий поток несётся по Саксонии, сметая всё на своём пути — поля, дома, людей, деревья…

— Что же стало это последней каплей? — спросил Вольфгер.

— Правильнее было бы сказать не что, а кто, — ответил купец. — Имя этой «капли» — Мартин Лютер.

— Кто-кто?

— Доктор Мартинус Лютер, бывший монах-августинец, создатель новой религии. Он учит верить в Иисуса Христа по-новому, без пышных церковных обрядов, икон, священников и монахов, без индульгенций и церковной десятины. Странно, что вы не слышали его имя, в Саксонии он сейчас популярнее Папы. Кстати, Папа отлучил Лютера от церкви, и знаете, что сделал доктор Мартин? Он собрал на скотобойне Виттенберга своих друзей, сторонников и простой народ и на глазах у всех сжёг папскую буллу об отречении, а потом сам отлучил Папу от церкви!

Он учит, что в Евангелии ничего не говорится о папской курии, о священниках и монастырях, а значит, индульгенции — обман, церковную десятину платить незачем, а монахи — толстопузые бездельники.

Лютера слушают не только крестьяне. Говорят, в городах, отложившихся от Рима, священники, разочарованные в старой вере, ходят по домам простецов и смиренно просят разъяснить им Святое писание, потому что правда открыта только тем, кто зарабатывает на хлеб насущный простым трудом. Некоторые монастыри уже разграблены, их братия разбежалась, священники, поддерживающие Лютера, отказываются от обета безбрачия, женятся на бывших монахинях или мирянках.

Появились секты перекрещенцев, иначе, анабаптистов, которые учат, что Страшный Суд вот-вот произойдёт, нужно отринуть всё мирское и не работать на господ. Словом, в империи нарастает хаос, и бунт вот-вот разразится, я чувствую это.

— Н-да-а… — по-мужицки поскрёб в затылке Вольфгер, — озадачил ты меня. Но…вот у нас в округе всё тихо!

— Не обольщайтесь, господин барон, — тихо ответил Иегуда, — я знаю, что вы добрый господин и обращаетесь с крестьянами совсем не так, как другие князья, но толпа есть толпа. Поодиночке они ещё люди, но стоит им сбиться в стаю и выбрать себе вожака, они превратятся в хищников, готовых растерзать даже тех, кто их кормил, лечил и оберегал. Поэтому мой вам совет: готовьте замок к осаде, как — вам лучше знать, вы воин, а я всего лишь странствующий купец, и мой удел, вечный удел моего народа — спасаться бегством.

— Как же ты поедешь с деньгами? — удивился Вольфгер. — А если разбойники? Хочешь, дам тебе охрану до границ Богемии?

— Вы странный человек, ваша милость, — задумчиво ответил купец, — вы покупаете и читаете книги, знаете иностранные языки, а теперь вот предлагаете охрану богопротивному иудею, виновному в распятии вашего Спасителя.

Вольфгер досадливо отмахнулся:

— Я — это я, не будем об этом. Так возьмёшь охрану?

— Спасибо, господин барон, не возьму. Со мной четверо приказчиков, это сильные, умелые и опытные люди, да и сам я ещё неплохо владею оружием. От обычных разбойников мы отобьёмся, а от судьбы всё равно не уйдёшь, будь что будет, ваши кнехты понадобятся вам здесь. Кроме того, большую часть денег я оставлю вашему управляющему, так что ничем, кроме своей шкуры, я и не рискую.

— Оставишь? Зачем?

— Да, господин барон, оставлю у вашего управляющего, у Паоло, а он уже переправит эти деньги на мой счёт у Фуггеров. Это гораздо удобнее и безопаснее, чем тащить мешок золота через две страны, я всегда так поступаю.

— Ловко, — признал Вольфгер, — ничего не скажешь. А я и не знал.

— А зачем господину барону знать эти незначительные подробности? — удивился купец. — Знает Паоло, и этого достаточно, он — честный человек.

— Ну, хорошо, — сказал Вольфгер, — я понял, ты спешишь. Ну хоть переночуешь в замке?

— Прошу меня извинить, ваша милость, нет. Нам дорог каждый час. Заночуем по дороге в одной хорошей таверне, я её давно знаю…

* * *

Проводив купца, Вольфгер поднялся из-за стола и в глубокой задумчивости, заложив руки за спину, стал мерять башню шагами.

— Крестьянский бунт… Хм… А ведь сдаётся мне, купец-то прав, он ездит по всей стране и должен был почуять нечто такое, опасное, что растворено в воздухе и исподволь зреет… Это так… Всё логично. Крестьян злит торговля индульгенциями, причём их заставляют покупать индульгенции и на умерших, чтобы, дескать, сократить срок их пребывания в чистилище. Понятно, что простецы чувствуют обман, тем более что в последнее время сборщики индульгенции стали действовать особенно нагло. В Альтенберг тоже приезжал монах-доминиканец, этот, как его, Тецель что ли, но я тогда приказал Карлу не пускать его в замок. Наверное, зря. Попа можно было, по крайней мере, расспросить, купив его разговорчивость за талеры.

С другой стороны, крестьяне всегда бунтуют, их всегда усмиряют… Они вечно чем-то недовольны… Вот дьявольщина! Я никогда не думал об этом! Ну, крестьяне и крестьяне, вроде домашней скотины, только говорящей. Да они и говорить-то толком не умеют… Нет, чепуха! Хотя, с другой стороны…

Вольфгер вдруг вспомнил, как его отряд рейтаров однажды участвовал в усмирении крестьянского бунта. Тогда толпа крестьян, вооружённых косами, вилами и рогатинами выкатилась из деревни и, вздымая клубы пыли, молча направилась в сторону войск. Запела труба, под ударами десятков кованых копыт дрогнула земля, и рейтары пошли в атаку, быстро перейдя в галоп. Вольфгер надеялся просто напугать крестьян, расталкивая их тяжёлыми конями, но не тут-то было. Восставшие не отступили, а стали втыкать пики в землю вокруг маленького пригорка, чтобы защититься от наступающей конницы. Это уже становилось опасным. Отряд перешёл на медленную рысь, и первый ряд конников дал залп.

Грохот выстрелов, храп коней, вой раненых…

Когда пороховой дым отнесло ветром, Вольфгер с изумлением увидел, что крестьяне остались на месте, бросив убитых и затащив внутрь импровизированного палисада раненых. Почти все были окровавлены. Люди потрясали своим доморощенным оружием и что-то кричали. Лица их были страшно искажены. Тогда рейтары, сменив пистолеты, дали второй залп, а потом, выхватив тяжёлые клинки, направили коней на кучку оставшихся на пригорке людей, срубая мечами наконечники пик. Сдавшихся на милость победителей осталось совсем немного. Вольфгеру стоило огромного труда остановить бойню и защитить крестьян от разъярённых солдат. Впрочем, сдавшихся крестьян потом, кажется, всё равно повесили.

«Да, — подумал Вольфгер, — а вот если сила будет на их стороне, они никого щадить не будут. Купец совершенно прав, надо готовить замок к осаде. Вряд ли она будет длительной, ведь крестьяне есть крестьяне и воевать толком не умеют. Постой-постой, а если среди них найдётся человек, сведущий в военном деле, что тогда? А вот тогда будет действительно худо… Пожалуй, разговор с десятником стражи оттягивать не следует».

Вольфгер только собрался кликнуть Карла, как он сам поднялся по лестнице:

— Господин барон, к вам монах. Прикажете впустить?

— Погоди, Карл, — досадливо отмахнулся Вольфгер, — не до него сейчас, скажи, пусть завтра придёт!

— Ваша милость, — неожиданно возразил Карл, — осмелюсь заметить, что старик чем-то очень взволнован, его аж колотит. Вдруг он хочет сообщить вам что-то важное? Может, вы всё-таки уделите ему несколько минут?

Вольфгер удивился. Карл никогда не позволял себе давать советы господину, и, раз он изменил своему правилу, значит, действительно, случилось что-то важное.

— Ну, хорошо… — нехотя сказал он, — приведи его… Что за день такой сегодня…

Оказалось, впрочем, что за монахом идти не нужно, он уже стоял на лестнице за спиной Карла и колотил в его широченную спину кулаком, требуя дать дорогу:

— А ну, пропусти меня, сатанинский оборотень!

— Не толкайся, святой отец, а то загрызу, — беззлобно отругивался Карл.

— Здравствуй, сын мой, спасибо, что не отказался выслушать старика! — слегка задыхаясь, сказал монах.

— Садись, отец Иона, отдышись, — сказал Вольфгер, — выпей вот подогретого вина, хочешь?

— Вина? — оживился монах, — с удовольствием… Хотя, нет, спасибо… Пожалуй, я лучше воды…

Брови Вольфгера полезли на лоб — старый монах на его памяти ещё ни разу не отказывался от вина. «Заболел он, что ли?» — подумал барон.

Барон помнил отца Иону с детства. Откуда пришёл в замок тогда ещё молодой монах, он не знал, но с тёплым чувством вспоминал, что именно отец Иона заменял ему отсутствующего отца и вечно больную мать. Монах учил маленького Вольфгера чтению, письму и счёту, рассказывал о зверях, птицах, деревьях и травах, утешал, когда болели разбитые коленки, рассказывал на ночь вместо сказок истории из Ветхого Завета, выбирая сюжеты, понятные ребёнку.

Сейчас Вольфгеру было уже за сорок, а отец Иона разменял седьмой десяток. Высокий, сухощавый, всегда чисто выбритый (в отличие от Вольфгера, который нередко забывал побриться), казалось, монах не менялся с годами, только венчик волос вокруг тонзуры стал совсем седым. Он был одет в поношенную бурую рясу, подпоясанную вместо положенной монаху верёвки кожаным ремешком. Вольфгер не знал, к какому ордену принадлежит отец Иона, а сам монах, наверное, уже и забыл, в каком монастыре много лет назад он принял постриг.

Отослав Карла, Вольфгер уселся за стол напротив монаха, наполнил два кубка вином, один взял себе, а другой пододвинул ему, положил подбородок на руки и молча вопросительно посмотрел на собеседника.

Отец Иона молчал, нервно потирая руки. Он явно не знал, с чего начать.

Вольфгер решил ему помочь.

— Послушай, отец мой, я вижу, что тебя что-то гнетёт. Откройся мне, облегчи душу, хоть я и не священник и не имею права исповедовать. Но ведь я вырос у тебя на руках, ты меня воспитал, и я считаю тебя вторым отцом. Клянусь, ничего из сказанного тобой за пределы этой башни не выйдет. Рассказывай.

Отец Иона вздохнул.

— Понимаешь, Вольфгер, есть вещи, о которых очень трудно говорить, как будто выворачиваешь душу наизнанку. Это только моё… Рассказать — как пройтись по улице в исподнем… Но ты прав, рассказать надо, ведь я за этим и пришёл, правда?

Монах схватил кубок и в несколько глотков опорожнил его, потом побледнел, закрыл рот ладонями и пробормотал:

— Ну вот, опять грех… А ведь я дал зарок не прикасаться к вину… Конченный я человек…

Вольфгер, сын мой, ты знаешь, что я — неважный слуга Божий… Не спорь, не спорь, это так и есть. Я, конечно, пытаюсь преодолеть себя, но мирское во мне слишком сильно… И всё же, некий малый дар, отпущенной по благости Создателя, у меня есть… То есть, что я говорю… Был… В этом-то всё дело! Был!

— Отец мой, — терпеливо сказал Вольфгер, — прости, но пока я ничего не понимаю. Как же я смогу помочь тебе, если никак не возьму в толк, о чём идёт речь?

— Сейчас… — хмуро ответил монах, — давай, я попробую начать с самого начала. Ты, конечно, знаешь, что не по силам мне творить Святые чудеса, и никогда не было по силам. Я что? Мог, помолившись, зубную боль снять, мог роженице помочь, ну, мог помочь умирающему легко отойти… Но мог! Мог! А теперь ничего этого не могу… Правда, Он иногда отказывал мне в даре и раньше, если я особенно ну… грешил… Вот и в этот раз я подумал, что, может, выпил лишнего, да и вдова шорника, Марта, гм… ну, ты понимаешь… да… Сначала-то я особенно не волновался, наложил на себя пост, утром и вечером бил поклоны, молился, но… ничего не изменилось… А самое главное, знаешь, Вольфгер, теперь, когда я вхожу в храм, я не чувствую в нем ну… божественности, что ли, намоленности, святости… Не знаю, как объяснить. Я не привык об этом говорить, это всегда было только между мной и Им, а теперь… Слова приходится из себя тащить клещами, с кровью, с мясом…

— Постой-постой, — осторожно перебил его Вольфгер, — значит, раньше, когда ты входил в храм, ты всегда чувствовал в нём присутствие, скажем так, некоего божественного начала?

— Ну… да, можно сказать и так, — нехотя ответил отец Иона.

— А почему я не чувствовал?

— Мне не удалось привить тебе истинной веры, — вздохнул монах, — я каждый вечер молюсь за спасение твоей души. Твоё неверие — мой тяжкий грех, возможно, если бы в детстве я мог собственным примером показать тебе…

— Оставим это, — отмахнулся Вольфгер, — значит, суть твоего беспокойства в том, что ты утерял связь с богом?

— Не только, — тяжело вздохнул монах, — есть кое-что ещё. Но ты мне, пожалуй, не поверишь, пока не увидишь собственными глазами. Прошу тебя, давай спустимся в замковую часовню и посмотрим. Если мои опасения не сбудутся, тогда можешь с полным правом называть меня старым идиотом, и я с тобой буду совершенно согласен…

— Что за опасения?

— Прошу тебя, давай спустимся в часовню. Если мои страхи напрасны, и говорить не о чем, а если не напрасны, ты сам всё увидишь.

— Ну, хорошо, пойдём, — пожал плечами Вольфгер. — Только я возьму подсвечник, там, наверное, темно…

Они спустились по лестнице и вышли из башни. Чтобы попасть в часовню, нужно было перейти через замковый двор, вымощенный камнем. Пока ждали старика-дворецкого со связкой ключей, Вольфгер, прислонившись к нагретой осенним солнцем стене часовни, разглядывал двор.

Замок жил обыденной, мирной жизнью. Кухарка пронесла лукошко яиц, дворовый мальчишка, давясь от смеха, гнал хворостиной козу, выскочившую под ноги хозяину и со страху насыпавшую на камни шариков, стучал топор — на заднем дворе рубили дрова. Вольфгер попытался представить себе мирный, сонный замок в осаде крестьянского войска — и не смог.

Наконец, появился дворецкий. Он долго возился с заржавевшими ключами, подбирая нужный, замок лязгнул и дверь отворилась. Вольфгер зажёг свечи, передал подсвечник отцу Ионе, а сам остался у входа.

Монах, как видно, точно зная цель посещения часовни, направился к алтарю и поднял подсвечник, освещая центральную икону.

— Вольфгер, иди сюда, — позвал монах таким странным голосом, что барон вздрогнул. — Взгляни.

Вольфгер подошёл к алтарю, взял подсвечник из дрожащей руки монаха и принялся рассматривать икону с привычным каноническим сюжетом: Святое семейство, Бог-Отец, Богоматерь, Святой Младенец у неё на руках. Сначала всё казалось обыденным и привычным, но что-то царапало глаз.

— Младенец… — подсказал монах, — посмотри на лик Святого Младенца. Вольфгер вгляделся и увидел, что из уголков глаз божественного ребёнка тянутся две красные дорожки.

Святой Младенец плакал кровью.

— Какой негодяй испортил икону? — рявкнул Вольфгер.

— Тише, тише, не привлекай внимания черни… пока… — шепнул монах. — Посмотри внимательнее на икону.

Вольфгер поднёс подсвечник к самим ликам, рискуя закоптить их свечной сажей, и вгляделся. Кровавые дорожки тянулись по лику младенца под старым и пыльным слоем лака. Пририсовать их было совершенно невозможно.

— Что же это?! — ошеломлённо спросил барон.

— То, чего я и боялся, — подавленно ответил монах. — В моей часовне — то же самое… Кровавые слёзы. Давай вернёмся в башню. Разговор у нас будет не для чужих ушей.

* * *

Они вернулись в башню и уселись за стол. Теперь нервничал Вольфгер, а монах был каменно спокоен.

— Ну, что скажешь? — спросил барон.

Отец Иона долго молчал, потом спросил:

— Мальчик мой, скажи, ты читал Откровение Иоанна Богослова?

— Наверное, читал, если ты меня в детстве заставлял, — пожал плечами Вольфгер, — а с тех пор у меня как-то не находилось повода, знаешь ли…

— Чему удивляться, если даже аристократия, и та не читает Писание? — вздохнул монах.

— А церковь в этом сама виновата! — жёстко отпарировал Вольфгер. — Мой покойный отец с великим трудом мог нацарапать свою подпись под документом, а ты хотел, чтобы он читал Библию, написанную на латыни! Да большая часть наших дворян вообще неграмотна! Считается, что чтение книг — удел священников и монахов, о чём ты говоришь?! Да если бы Римская курия желала, чтобы аристократия читала Писание, она позаботилась бы перевести на немецкий язык хотя бы Евангелие!

— Доктор Мартинус Лютер перевёл Евангелие на немецкий, — тихо ответил монах, — вот только ничего хорошего из этого не вышло…

— Ты знаешь имя Лютера? — удивился барон.

— Конечно, кто же в Саксонии его не знает? — в свою очередь удивился отец Иона.

— Ну, вот я, например, услышал его имя впервые только сегодня…

— В некоторых вопросах, прости меня, сын мой, ты осведомлён не больше ребёнка, — сказал монах и поднял руки, останавливая грозящий разгореться спор. — О Лютере мы ещё поговорим, сейчас не о нём.

Как я понял, Откровение Иоанна Богослова, сиречь Апокалипсис, ты не читал, а если и читал, то не помнишь. А я вот последние три дня только и делаю, что вчитываюсь в каждую фразу этой святой книги, и с каждым разом мне становится всё хуже и хуже.

— Почему? Что ты нашёл в ней такого?

— «Откровение» — совсем небольшой текст, в нём всего двадцать две главки, каждая размером в полстраницы, книга написана очень мрачным и тёмным языком, понять её сложно, а местами и вовсе невозможно, во всяком случае, многое в ней недоступно моему скромному разумению. Но, понимаешь Вольфгер, из того, что я сумел понять, явственно следует, что наступают Последние Дни.

Монах замолчал и посмотрел в лицо Вольфгера, желая уяснить, понял ли он сказанное.

Барон вскочил, отшвырнув кресло:

— Ты сошёл с ума, монах! По-твоему что, приближается конец света, Страшный суд и прочая эсхатологическая чепуха, которой полусумасшедшие монахи от века пугали школяров и деревенских дур?

— Воистину приближается, — кивнул головой Иона.

— Да с чего ты это взял?!!

— Смотри сам: Господь перестал отвечать на мои молитвы…

— Да мало ли!!!

— Ты прав, — кротко ответил отец Иона, — кто я, и кто он. Но иконы!

— Что иконы?..

— Ты же видел сам: лик Святого Младенца заплакал кровью. И не только в моей часовне, но и в замковой тоже. Это не может быть совпадением. И ещё вспомни: в феврале в твоём саду зацвели розы, а на Пасху выпал снег. Когда такое было? И это — тоже Его знак.

Вольфгер медленно поднял кресло, поставил на место и рухнул в него. Он огляделся. Прочные замковые стены, дубовый стол, мавританский кувшин с вином, лес за окном… Весь мир казался как никогда ярким, прочным и материально весомым. В памяти всплыла детская картинка: золотоволосые ангелы с торжественными ликами дуют в длинные трубы, другие ангелы, как холстину на заднике театра, сворачивают в рулон небо с солнцем и звёздами, а из разверстых могил в истлевших саванах тянутся на суд мириады умерших. Барон с трудом поборол ледяной озноб.

— И… и что же делать? Что ты предлагаешь? Ты, святой, учёный человек, скажи?!!

— Прежде всего, сынок, — мягко ответил монах, — надо смириться с судьбой и…

— Нет!!!

— Ты собираешься противоречить Ему?! — удивился отец Иона.

— Нет! Но я не хочу умирать! И не хочу, чтобы умерли все! Это несправедливо!

— Пока ещё никто не умер. Он явил только смутные знамения… А вот нам следует разобраться в том, правильно ли мы их поняли.

— Каким образом? Молиться? Но ты же говоришь, что Святое Семейство не отвечает!

— Да, мне не отвечает, и, лишний раз напоминая об этом, ты делаешь мне больно. Но, может быть, Оно ответит тому, чья молитва имеет больший вес, кто верит чисто, сильно и глубоко…

— Кого ты имеешь в виду? — не понял барон.

— Скажи, Вольфгер, кто в Саксонии является наместником Папы?

— Кардинал Альбрехт, маркграф Бранденбургский архиепископ Магдебургский и Майнцский, курфюрст и эрцканцлер[12]Империи, — отчеканил Вольфгер.

— Правильно, он, — покивал монах, — вот к нему нам и предстоит отправиться.

— Нам? — удивился Вольфгер, — а я-то тут причём?!

— Ну, подумай сам, — ответил монах. — Я стар, могу умереть по дороге, меня могут убить разбойники, я могу заблудиться в лесу, стать жертвой диких зверей, да мало ли что? Ты — другое дело. Ты — воин, под твоей охраной я в безопасности. И потом, кто я, и кто он? Кардинал ни за что не примет какого-то монаха, а твоего отца он помнит, знает и тебя. Тебе он не сможет отказать в аудиенции, а ты возьмёшь меня с собой. Убедил?

— Убедил… — скривился барон. — Но что мы скажем архиепископу, о чём спросим его? Ты не боишься, что мы будем выглядеть полными дураками?

— Нет, этого я как раз не боюсь, — вздохнул монах, — лишь бы оказалось, что мои опасения лишены оснований.

— А если это окажется правдой, что тогда?

— Тогда мы станем глашатаями, провозвестниками грядущего, мир должен подготовиться к достойному уходу!

И ещё одно, Вольфгер, сынок, у меня есть надежда. Маленькая такая надежда, совсем крохотная. Она едва теплится под тяжким грузом грехов и сомнений, но она не умерла. А вдруг Он даёт нам ещё один шанс? А? А мы его не используем… Этого никак нельзя допустить.

Поверишь ли, я уже третий день не могу ничего есть, и сплю я тоже урывками, меня постоянно мучают кошмары. Мальчик мой, не тяни с решением, скажи: «да»! Ибо если ты скажешь «нет», я уйду один, и тогда — будь что будет! Я не могу больше ждать, ожидание иссушило мою душу до капли!

— Ехать будет небезопасно, — задумчиво сказал Вольфгер, — купец-иудей предупредил меня сегодня, что в стране зреют крестьянские бунты.

— Ещё одно подтверждение! — уронил голову на грудь монах, — вот и ещё одно! Боже! За что ты так сильно караешь рабов своих?

— Хорошо, — невесело сказал Вольфгер, — будь по-твоему, мы поедем. Ты, я и Карл. Но, конечно, не сегодня, а завтра с рассветом. Успеешь собраться?

— Я давно собрался! — воскликнул монах, — а почему не сегодня? Зачем терять целый день?

— Затем, что я должен поговорить с Паоло и с начальником замковой стражи, Альтенберг надо готовить к осаде, завозить продукты, дрова, запасать воду, ты же видишь, что творится! Раз я уезжаю, нельзя оставлять замок на произвол судьбы. Потерпи уж до завтра, прошу…

* * *

После ужина Вольфгер с бокалом вина и заинтересовавшей его книгой устроился у камина. К вечеру погода окончательно испортилась, с гор подул сильный ветер, принёсший с собой дождь. Толстые стены бергфрида стояли незыблемо, но Вольфгер слышал, как ветер с размаху швыряет дождевые капли в окно, посвистывает в щелях, завывает в печной трубе. В башне было уютно, тихо и тепло, только щёлкали прогорающие дрова, да потрескивали фитили свечей.

Вольфгер раскрыл на коленях журнал некроманта и стал рассматривать его, бережно перелистывая страницы.

«Чтобы приготовить эликсир мудрецов, или философский камень, возьми, сын мой, философской ртути и накаливай, пока она не превратится в зелёного льва. После этого прокаливай сильнее, и она превратится в красного льва. Дигерируй[13] этого красного льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом, выпари жидкость, и ртуть превратится в камедеобразное[14] вещество, которое можно резать ножом. Положи его в обмазанную глиной реторту и не спеша дистиллируй. Собери отдельно жидкости различной природы, которые появятся при этом. Ты получишь безвкусную флегму, спирт и красные капли. Киммерийские тени покроют реторту своим тёмным покрывалом, и ты найдёшь внутри неё истинного дракона, потому что он пожирает свой хвост. Возьми этого чёрного дракона, разотри на камне и прикоснись к нему раскалённым углём. Он загорится и, приняв вскоре великолепный лимонный цвет, вновь воспроизведёт зелёного льва. Сделай так, чтобы он пожрал свой хвост, и снова дистиллируй продукт. Наконец, мой сын, тщательно ректифицируй, и ты увидишь появление горючей воды и человеческой крови».

— Хм… «Зелёный лев», «красный лев», что это такое?

Как всегда в алхимических книгах, прописи были страшно запутаны и допускали множество разных толкований, отчего у Вольфгера ещё ни разу не получилось ничего похожего даже на промежуточный продукт.

— Так…

«Киммерийские тени покроют реторту своим тёмным покрывалом»… Ну, хоть это понятно, это просто сажа изнутри реторты. Её, стало быть, надо соскоблить. А это что такое? «Чёрный дракон, пожирающий свой хвост»?

Если автор хотел, чтобы никто не узнал его секреты, зачем было доверять их бумаге? Ладно, это потом, а тут у нас что? Вольфгер перевернул несколько страниц.

«Чтобы вызвать некоего духа Преисподней, сын мой, с великим тщанием и бережением сделай следующее: начерти на ровном, чисто выметенном полу заклинательного покоя пентакль, в вершинах коего утверди чёрные свечи, а в точках пересечения линий…»

Вольфгер неожиданно заинтересовался записью, а выпитое вино рождало весёлый азарт. «Попробовать, что ли?» Он встал. Изломанные тени на стенах кривлялись и дразнили: «Попробуй, попробуй, ну, а вдруг?!»

Барон встал, с подсвечником в руке и с книгой под мышкой, заложенной кинжалом, поднялся по массивной лестнице, ведущей в алхимическую лабораторию, поставил подсвечник на ступеньку, отпёр хитрый нюрнбергский замок и вошёл в лабораторию. Отодвинув стул к стене, он взял линейку, циркуль и транспортир и, опустившись на колени, принялся чертить мелом на полу хитрую фигуру: правильный пятиугольник, на каждой стороне которого построены равнобедренные треугольники, равные по высоте. Пол был неровным, поэтому работа оказалась труднее, чем он думал, а выпитое вино отнюдь не способствовало ползанью по полу на четвереньках.

Когда всё было сделано в соответствии с указаниями книги, хмель с Вольфгера уже окончательно сошёл, и затея с вызыванием духа преисподней казалась ему глупой, ненужной и даже опасной. Но отступать было поздно.

«А, да всё равно ничего не получится!» — подумал барон и стал по очереди зажигать чёрные свечи, которые трещали и изрядно воняли. Дождавшись, когда свечи разгорятся, он стал читать заклинание в книге. Пару раз Вольфгер сбился, и уже совсем было решил махнуть на магию рукой, как вдруг в лаборатории что-то хлопнуло. Барон поднял глаза от книги и окаменел:

В центре пентакля стояло какое-то существо. Приглядевшись, волшебник-любитель обнаружил, что оно выглядит как обычный человек средних лет, одетый во что-то тёмное. Человек носил бородку клинышком, которая уже изрядно поседела. «Некий дух Преисподней» с удивлением осматривал лабораторию Вольфгера, пентакль в котором он стоял, и самого барона. Только он раскрыл рот, собираясь что-то сказать, как особенно сильный порыв ветра проник в лабораторию, огоньки свечей закачались, одна из них мигнула и погасла, и тотчас видение распалось — человек бесследно исчез.

«Вразуми меня Господи, это кого ж такого я сдуру вызвал, а?» — подумал барон. Он стёр со лба холодный пот, поспешно погасил остальные свечи и мокрой тряпкой затёр пентакль. Затем закрыл опасную книгу, осторожно завернул её в кусок хорошо выделанной телячьей кожи, поколебался — оставить ли книгу здесь или взять с собой — всё-таки взял, спустился вниз, что-то пробормотал и залпом допил оставшееся вино. Шаловливые тени испуганно попрятались по углам. Вольфгер покачал головой, вздохнул и ушёл в спальню.

Глава 2

16 октября 1524 г.

День св. Амброуза, св. Анастасия, св. Балдерика, св. Балдуина, св. Берчариуса, св. Бертрана Комингского, св. Виталиса, св. Дульчидия, св. Кольмана из Килрута, св. Коногона, св. Киары, св. Луллия, св. Магнобода, св. Максимы, св. Муммолина, св. Сатурнуса и 365 мучеников, св. Флорентина Трирского, св. Хедвиги, св. Элипия, св. Эремберты, св. Юниана.

Выехать из замка на рассвете, как собирались сделать вчера, не удалось. Неожиданно нашлось множество дел, которые непременно нужно было завершить до начала путешествия. Обычно спокойный и сонный замок в предотъездной суете перевернули вверх дном, давно обленившаяся прислуга бестолково металась по лестницам с выпученными глазами и растрёпанными волосами, на кухне что-то скворчало, мальчишки ловили в птичнике заполошно кудахчущих кур. Больше всех бегал, кричал и размахивал руками так и не протрезвевший со вчерашнего вечера Паоло. В конце концов, он окончательно выбился из сил и вынужден был поправить пошатнувшееся здоровье с помощью кувшинчика любимого красного, после чего забегал в два раза быстрее, но как-то неуверенно, пошатываясь и задевая углы, а кричать стал в три раза громче, но почему-то по-итальянски, так что его никто не понимал.

Отец Иона тоже внёс посильный вклад в общий сумбур, поминутно бегая в свой домик за какими-то забытыми вещами. Старик добегался до того, что у него прихватило сердце, и его уложили в сторонке на кучу соломы, покрытую тёплым плащом.

Увидев неожиданно побледневшее лицо монаха, Вольфгер встревожился и предложил ему отложить отъезд на два-три дня до полного выздоровления, на что отец Иона слабым, но бодрым голосом сообщил, что на самом деле он отлично себя чувствует и к путешествию готов, только немного переволновался. Вот он ещё самую чуточку полежит, и можно будет выступать. Вольфгер пожал плечами и отошёл.

Островком ледяного спокойствия посреди всей этой раздражающей педантичного барона суеты был Карл, который в точно назначенное время вывел из конюшни своего громадного жеребца, уже осёдланного, с собранными седельными сумками и притороченной секирой, отполированное древко которой потемнело от времени и частого использования. За жеребцом Карла на чумбуре шли две тяжело нагруженные вьючные лошади.

Увидев, что сборы ещё не закончены, Карл, не торопясь, поставил лошадей у коновязи, уселся у тёплой каменной стены и закрыл глаза.

Вольфгер злился — он терпеть не мог сборов и предотъездной суеты. С каждой минутой ему всё сильнее хотелось плюнуть на задуманное путешествие, которое теперь представлялось ему глупой и никчёмной затеей, и остаться дома. Замковый двор, который ещё недавно казался ему знакомым до мелочей, скучным и надоевшим, теперь выглядел уютным и родным.

Барон посмотрел на два миндальных дерева, которые когда-то посадил его отец у входа в часовню. Видно, у него была счастливая рука, потому что саженцы прижились, быстро пошли в рост и весной окутывались розовым цветочным дымом, а по вечерам пахли тонко и нежно. Матушка, которая часто прихварывала, любила сидеть на стульчике у открытых дверей часовни под миндалём и, закрыв глаза, слушать, как отец Иона репетирует с детским хором — у монаха был несильный, но приятный баритон. Торжественная церковная латынь плыла по мощёному камнем двору, смешиваясь с запахом миндаля и светом угасающего дня…

Теперь деревья сбросили листья и торчали мёртвыми и корявыми скелетами.

Вольфгер, знал, что близится момент, когда ему нужно будет принимать решение: или, бросив незаконченные сборы, уезжать, или, прекратив подготовку к отъезду, оставаться. Не желая нагрубить кому-нибудь или, храни Господь, ударить под горячую руку невиновного, барон решил выехать из замка, чтобы подождать отстающих на дороге.

И вдруг, как по волшебству, все приготовления разом закончились, Карл легко бросил привычное тело в седло, а отец Иона взгромоздился на специально подобранного для него старого мерина, который из всех аллюров признавал только шаг.

— Ну, благослови Господь, — сказал монах и перекрестился на часовню.

Высыпавшая проводить хозяина челядь дружно закрестилась, кто-то из женщин громко шмыгнул носом.

Вольфгер толкнул каблуками своего боевого вороного, кованые копыта прогрохотали по доскам подвесного моста, и они выехали из замка. На барбакане[15]хрипло взвыла труба. Вольфгер оглянулся и увидел, как полотнище флага с его родовым гербом ползёт по башенному флагштоку вниз.

Хозяин покинул свой замок.

Поначалу дорога казалась лёгкой. Утренний промозглый туман рассеялся, выглянуло солнце и поползло по бледно-голубому небу. Заметно потеплело, лошадиные копыта глухо стучали по утоптанной земле, по сторонам дороги тянулись с детства знакомые места. Поворот, ещё поворот, и вот уже замковые стены скрылись за верхушками деревьев. Вольфгер в последний раз оглянулся и увидел серый контур бергфрида на фоне неба, коническую крышу и балкон, напоминающий кольцо на толстом каменном пальце.

Больше он не смотрел назад.

Сначала Вольфгер опасался, что старый монах будет быстро уставать и окажется обузой в отряде, но отец Иона держался в седле на удивление хорошо, выглядел бодрым и с интересом обозревал окрестности, вполголоса бормоча какие-то латинские молитвы и перебирая чётки.

Вольфгер ехал первым, привычным цепким взглядом обшаривая дорогу на предмет возможных опасностей, за ним ехал монах, а замыкал маленький отряд Карл, ведя в поводу вьючных лошадей.

По правую руку в осенней дымке за пологими холмами, поросшими ельником, виднелись отроги Рудных гор, а слева тянулись бесконечные поля и перелески. Кое-где лес был сведён, и на вырубках виднелись крестьянские делянки, огороженные кривыми плетнями. Урожай был уже убран, на маленьких, неровных полях оставались только стожки подгнившего сена, да качалось под ветром тряпьё на пугалах.

Пару раз, не останавливаясь, они проезжали через деревеньки, состоявшие из двух рядов хижин-развалюх вдоль дороги, огородиков с осевшими от дождей грядками и колодца. По бедности населения в деревнях не было даже часовен, только на околицах стояли деревянные распятия. Крестьяне выглядели испуганными и какими-то забитыми, увидев вооружённых всадников, женщины хватали детей и убегали, а мужчины до земли кланялись богатому господину в латах, с золотой баронской цепью, позвякивающей о стальной нагрудник, и его спутникам.

Вольфгер разглядывал крестьян, пытаясь заметить у них признаки бунтарских настроений, о которых говорил Иегуда бен Цви, но деревни и их обитатели выглядели на редкость мирно и обыденно. «Посмотрим, что будет дальше, — подумал барон, — может, у страха глаза воистину велики, и купец увидел то, чего на самом деле нет и в помине?» Ему стало спокойнее.

Поскольку провизии в дорогу взяли предостаточно, в деревнях решили не задерживаться, а ехать до сумерек и заночевать в лесу.

Сберегая лошадей, ехали шагом.

Во второй половине дня погода начала портиться. Небо затянуло серой хмарью, солнце спряталось за невесть откуда набежавшими тучами, сразу стало холодно, сумрачно и промозгло. В воздухе повисла сырость, время от времени отжимавшаяся мелким, противным и очень холодным дождём, забирающимся под одежду. Вольфгер накинул поверх кольчуги тяжёлый грубый плащ и укутался в него, накинув полы на круп коня. Несмотря на это, поддоспешник барона вскоре отсырел и казался страшно тяжёлым. Всё стало липким, мокрым и противным.

Мысль о том, что ночевать придётся в насквозь промокшем лесу, настроения не улучшала, о плохой погоде барон как-то не подумал, хотя дожди в это время года в Саксонии были делом обычным.

Вольфгер придержал коня и, поравнявшись с Карлом, спросил:

— Может, заночуем на постоялом дворе? Есть тут какой-нибудь по дороге?

— Нет, — помотал головой Карл, размазывая дождевые капли пятернёй по лицу. — До темноты будет ещё одна деревня, но там никакого постоялого двора нет — беднота… Можно, конечно, переночевать и в крестьянской хижине, но тогда придётся выгнать хозяев на улицу. Да и блох наберёмся, потом не избавишься от них, загрызут до смерти, а до хорошей бочки с горячей водой ещё ехать и ехать…

— Ну, значит, ночуем в лесу, как и решили, — вздохнул Вольфгер и опять занял своё место в голове отряда.

Прошло ещё два колокола.

Вольфгер вдруг ощутил, что его беспокоит нечто неуловимое, как будто по нему скользит чей-то недобрый взгляд. Это было знакомое чувство, Вольфгер всегда испытывал его, когда опасался засады — арбалетного болта, пущенного в спину из кустов или выстрела из аркебузы. Он стал осторожно осматриваться, бросая взгляды влево и вправо из-под глубоко надвинутого капюшона.

Слева от дороги тянулись унылые, мокрые и совершенно пустые поля, в которых спрятаться было невозможно, а вот справа на расстоянии двадцати локтей начинался подлесок, постепенно переходящий в густые заросли. Вот там-то Вольфгер пару раз боковым зрением и замечал серую размытую тень, мелькающую в придорожных кустах. Каким-то образом это таинственное существо ухитрялось не задеть ни одной ветки. Стоило повернуть голову, и даже тень незнакомца исчезала.

Вольфгер знаком подозвал к себе Карла.

— По-моему, за нами следят, ты ничего не чувствуешь? — спросил он.

— Уже давно, — спокойно ответил Карл, — оно справа от дороги, бежит в подлеске.

— «Оно»? Что ты хочешь этим сказать?

— Это не человек.

— Как не человек?! — изумился Вольфгер, — а кто же?

— Не человек, — повторил Карл, — человек так двигаться не может, по-моему, это лесной гоблин.

— Лесной гоблин… Надо же… А я думал, они бывают только в сказках… — удивился Вольфгер.

— В глухих лесах живёт много такого, о чём людям знать и не нужно, — сказал Карл, — лесные твари не покидают своих убежищ, а людям обычно нечего делать в чащах — там нет ни дичи, ни лещины, ни ягод. Да и дрова удобнее рубить на опушке.

— А ты когда-нибудь видел гоблинов? — с интересом спросил Вольфгер, — какие они?

— Видел в детстве, пару раз, мельком, но не разглядел, — нехотя ответил Карл. — Гоблины, да и вообще вся лесная нечисть, не любит, когда на неё глазеют, могут в отместку и пакость какую-нибудь учинить.

Лошади Вольфгера и Карла шли рядом. Отец Иона соскучился, и, увидев, что его спутники о чём-то говорят, решил подъехать к ним, но узкая дорожка не позволяла ехать трём лошадям в ряд, поэтому монах вынужден был плестись сзади и прислушиваться, ловя обрывки разговора.

— Скажи, Карл, а гоблины опасны? — продолжал расспросы Вольфгер.

— Ну… — оборотень поскрёб начинающий зарастать щетиной подбородок, — вообще-то гоблины владеют какой-то своей, гоблинской магией, зубы и когти у них тоже имеются, так что гоблин, защищающий свою жизнь, наверное, будет нелёгкой добычей. Но я никогда не слышал, чтобы они нападали на людей.

— Гоблины?! Где? Здесь?!! Не может быть! — воскликнул отец Иона, до которого донеслись последние слова Карла.

Вольфгер обернулся и досадливо шикнул на монаха:

— Да тихо ты, святой отец, не спугни его! Полагаю, он здесь не случайно! — и, повернувшись к Карлу предложил:

— Может, попробуем его поймать?

— Хотите поймать лесного гоблина в лесу? Что вы, господин барон, — усмехнулся Карл. — Это будет потруднее, чем поймать белку на ёлке, только штаны обдерём. Они невероятно юркие создания, а лес — их родной дом. Мы только разозлим его.

— Ну, тогда, может, подстрелить? — Вольфгер положил руку на сумку с седельными пистолетами.

— Я бы не стал убивать его, господин барон, — ответил Карл, — хотя гоблин, как и я, не Божья тварь. Зачем напрасно проливать кровь?

— Прости, я сказал, не подумал, — положил оборотню руку на плечо Вольфгер, — но меня всё-таки беспокоит, что он следит за нами, а вдруг эта бестия наведёт на нас целую шайку?

— Вряд ли. Гоблины сторонятся людей, да и осталось их совсем мало, — пожал плечами Карл, — я не стал бы этого опасаться.

— А что ему тогда нужно?

— Он сам скажет, если захочет. Кстати говоря, смеркается, нам пора искать место для ночлега. Пока разведём костёр, пока приготовим ужин, совсем стемнеет.

— Вроде бы где-то здесь была хорошая поляна, — сказал Вольфгер, — Карл, ты не помнишь, где нужно свернуть с дороги?

— Точно не помню, но где-то здесь. Разрешите, ваша милость, я поеду первым, — попросил тот.

Вольфгер придержал коня и Карл выехал вперёд.

Примерно через полколокола оборотень уверенно свернул с дороги вправо на заросшую пожухлой травой тропинку, которая, попетляв между кустами, вывела их на маленькую уютную поляну.

Похоже, поляной часто пользовались проезжающие — кострище было обложено закопчёнными камнями, вокруг него лежали брёвнышки для сидения, а рядом была сложена маленькая поленница дров. Где-то за кустами журчала вода то ли ручья, то ли маленькой речки.

Путешественники спешились и стали готовиться к ночлегу. Вольфгер расседлал коней и, стреножив их, отпустил пастись, отец Иона, кощунственно ругаясь, пытался выпутаться из полотнища шатра, который он собрался раскинуть. Карл сложил дрова шалашиком, подсунул снизу пук бересты, осторожно насыпал из рога немного пороха и попросил:

— Господин барон…

Вольфгер подошёл, протянул руку над костром, зажмурился и произнёс заклятие огня, одно из немногих, которое ему удалось выучить. Как обычно, руку болезненно кольнуло. Барон открыл глаза и увидел, что огонь внутри шалашика ожил, береста корёжится в пламени, а разрастающиеся язычки начинают лизать более крупные сучья и ветки.

— Побудьте у костра, — попросил Карл, — а я схожу за водой.

Отец Иона присел на бревно, закутавшись в плащ. Он был похож на старую, облезлую ворону. От одежды монаха начинал подниматься пар.

— Смотри, святой отец, штаны прожжёшь, если заснёшь у огня, — улыбнулся Вольфгер.

Монах, не отвечая на шутку, подвинулся так, чтобы видеть лицо Вольфгера, и негромко спросил:

— Про какого это гоблина вы говорили на дороге?

— Да следил тут за нами кто-то, — ответил барон, — Карл считает, что это был лесной гоблин, ты же знаешь его чутьё…

— А где он сейчас? — спросил монах.

— За водой пошёл, сейчас вернётся, наверное, — ответил Вольфгер.

— Да не Карл, а гоблин! — досадливо перебил его отец Иона.

— Откуда я знаю? Пропал куда-то. Карл говорит, что если гоблину что-то нужно, он сам подойдёт. Ты его только не пугай, пожалуйста, и распятием у него перед носом не размахивай, хорошо? Кто его знает, как он к святому кресту относится…

— Ладно-ладно, не учи, — беззлобно пробормотал монах. — Вот я его экзорцизмом!

— Даже и не думай, всё дело мне сорвёшь! — нахмурился Вольфгер и тут же засмеялся, сообразив, что монах шутит и никакими экзорцизмами воспользоваться не может, поскольку не знает ни одного.

Из кустов выбрался Карл, неся котелок, наполненный водой. Он осторожно повесил его над огнём и стал резать солонину для похлёбки.

Вольфгер порылся в своём мешке, достал бурдючок с вином, развязал и протянул монаху:

— Хлебни, святой отец!

Отец Иона протянул руку и сразу же отдёрнул её:

— Н-нет… Мне нельзя…

— Это ещё почему?

— Ну, мы вроде как бы находимся в Крестовом походе за веру и должны пребывать в чистоте… — загнусил он.

— Э, э, э! — воскликнул Вольфгер, — так дело не пойдёт! Ты меня не предупреждал, что пить будет нельзя! Знал бы, ни за что не согласился ехать! Как это — путешествовать трезвым?! Ты что, отче? И потом, воинам в походе положено послабление обетов! Пей, говорю! Если сейчас не выпьешь, простудишься в этакой сырости, и завтра будешь чихать на весь лес!

Монах обречённо вздохнул, взял бурдюк и умело приложился к нему. Дождавшись, пока бульканье стихнет, Вольфгер забрал бурдюк, как следует, хлебнул сам и передал его Карлу. Пустой бурдюк убрали в мешок.

Вскоре похлёбка в котелке стало уютно булькать и источать такой запах, что отец Иона беспокойно завозился на брёвнышке.

Хорошее вино, горячая еда и дневная усталость сделали своё дело. После ужина Вольфгер почувствовал, что к нему подкрадывается сон.

— Карл, — сказал он, — моё дежурство первое, ты спи, а в полночь я тебя разбужу, от святого отца всё равно толку нет.

— Не надо караулить, господин барон, — сказал Карл, — вы что, забыли? Пока я здесь, к поляне не подойдёт ни один хищный зверь, а сплю я очень чутко, так что шаги человека услышу гораздо раньше вас, спите спокойно.

Вдруг он схватил Вольфгера за руку и прошептал:

— Он здесь!

— Кто?!

— Гоблин!

— Где?

— А вон, за теми кустами, видите?

— Нет, не вижу, — досадливо сказал Вольфгер, — темень кругом, костёр мешает…

— А я вижу, — напряжённо сказал Карл.

— Что он делает?

— Ничего… Стоит, смотрит на нас.

Вольфгер секунду подумал, потом решился. Не вставая, он повернул голову по направлению к кустам и отчётливо произнёс:

— Кто бы ты ни был, не бойся, тебе ничто не угрожает, слово фрайхерра Вольфгера фон Экка! Подойди без страха и исполни своё поручение!

От кустов отделилась невысокая тень и вошла в круг, освещённый костром. Вольфгер взглянул на него и еле сдержал возглас удивления. Перед ним стояло странное, невиданное существо. В целом оно напоминало человеческого подростка, мальчишку лет двенадцати, но пропорции тела были каким-то неуловимо нечеловеческими, а лицо… Светло-коричневая, как молодая древесная кора, кожа, круглые жёлтые глаза с вертикальным звериным зрачком, длинный нос, совершенно безгубый, какой-то жабий рот и полное отсутствие мимики. Не лицо, а страшноватая маска. Существо было покрыто не то мехом, не то листьями, не то какими-то перьями — в мерцающем свете костра было плохо видно.

— Проходи, садись, — спокойно сказал Вольфгер, подвинувшись на бревне и освобождая место для странного гостя. Гоблин обошёл костёр, тщательно следя, чтобы ни дым, ни искры не коснулись его, и сел, прямой и корявый, как высокий пень.

— Кушать хочешь? — спросил Вольфгер, указывая на котелок. — Есть похлёбка и немного вина.

— Нет, — резким и скрипучим голосом ответил гоблин, — ваша еда и питьё мне не подходят. Не сочтите за… — он на секунду задумался, подбирая слова чужого языка — …за обиду. Я не… способен это есть.

— Тогда, может быть, ты будешь есть своё? — мягко спросил отец Иона.

— Нет, я пришёл говорить, а не есть, — ответил гоблин.

— Хорошо, тогда давай говорить, — сказал Вольфгер, — мы слушаем тебя. Что ты хотел сказать?

— Ты есть человек по имени Вольфгер фон Экк?

— Да, это я, — кивнул Вольфгер.

— Хорошо. Тогда я скажу. — Гоблин смотрел только на Вольфгера и совершенно не обращал внимания ни на монаха, ни на Карла. — Слушай и запоминай. Тот, кто послал меня, велел передать: «Вольфгер фон Экк, ни в коем случае не прекращай начатое тобой дело, оно гораздо важнее, чем ты думаешь».

— Это всё? — удивлённо спросил Вольфгер.

— Нет, не всё, — ответил гоблин. — Ещё приказано передать, что Он будет следить за тобой, и будет помогать там и тогда, где будет в силах. Теперь я сказал всё и могу уйти.

— Постой! — воскликнул Вольфгер, — сначала скажи, кто тебя послал?

— Тот, кто имеет на это право.

— А что дало ему такое право?

— Сила.

— А имя, имя у пославшего тебя есть?

— Я его не знаю, — равнодушно ответил гоблин. За время разговора он ни разу не пошевелился и сидел неподвижно, как истукан.

— Как же так? Ты получаешь приказ неизвестно от кого и отправляешься его выполнять, даже не узнав, кто тебе приказал? Это странно… — сказал монах.

— Зачем имя? Я ощутил силу, которой нельзя противиться. Вот приказ выполнен, и теперь я свободен, теперь я могу уйти.

Гоблин говорил по-немецки с чёткой правильностью иностранца, хорошо выучившего чужой для него язык.

— Конечно, ты свободен, — мягко сказал Вольфгер, — и можешь уйти в любую минуту, спасибо тебе за то, что согласился донести важные для нас слова. Но я никогда в жизни не видел лесного гоблина, и я хотел бы поболтать с тобой немножко… Ты согласен?

— Поболтать? — переспросил гоблин, — то есть, поговорить? Хорошо. Спрашивай. Я отвечу.

Вольфгер растерялся. Он думал, что ему придётся вытягивать из гоблина сведения обманом и хитростью, как это бывает в сказках, но странное существо не пыталось хитрить, оно спокойно сидело рядом на бревне и ждало вопросов. От гоблина исходил лёгкий запах еловой смолы и почему-то разрытой земли, что неприятно напоминало кладбище. Теперь Вольфгер даже и не знал, что спросить. Вопросы теснились у него в голове, но никак не хотели выстраиваться в логическую цепочку. Наконец, он решился и задал первый вопрос:

— Скажи, к какому народу ты принадлежишь?

— Люди зовут нас гоблинами леса, — ответило существо.

— Вас много в лесах?

— Нет, теперь мало. В здешних лесах я последний, скоро уйду и я.

— Куда ты уйдёшь, гоблин леса?

Гоблин задумался и долго молчал. Запах смолы усилился. Вольфгер на секунду ощутил дурноту.

— Уйду, — повторил гоблин. — В иной план бытия.

— Что такое «иной план бытия»? — вмешался в разговор отец Иона.

— В вашем языке нет слов, чтобы объяснить, — ответил гоблин, — а моего языка не знаете вы.

— То есть, ты умрёшь? — не отставал монах.

— А что такое смерть? — повернулся к нему всем телом гоблин. — Ты можешь сказать? Я исчезну здесь, моё тело и моя внутренняя сущность исчезнут в этом мире, значит, можно сказать, что я умру, но они появятся в другом мире, значит, я буду продолжать жить. Что первично, жизнь или смерть? Я не знаю.

— Ты уйдёшь в мир гоблинов? — спросил Вольфгер.

— Я уйду в мир, населённый существами, которые пришли в этот план бытия раньше человека, и уходят под вашим натиском. Скоро этот мир будет принадлежать только людям. Так предначертано. Потом уйдут и люди.

— Куда? — вскинулся отец Иона.

— И опять скажу: не знаю. Спросите у того, кто послал меня, возможно, он обладает этим знанием и поделится им с вами. Его мощь безмерно велика.

— Как его зо… впрочем, это я уже спрашивал, — оборвал себя Вольфгер, — и, как я понял, ответа не будет. Тогда скажи лучше вот что: чувствуешь ли ты, что в этом мире происходят некие изменения?

— В мире постоянно происходят изменения, — ответил гоблин, — основа устойчивости мира — его изменчивость, ты не знал? Впрочем, не будем играть словами. Ты прав. Сейчас в мир пришло нечто новое, и это новое враждебно старому. Между ними идёт борьба. Вы не можете видеть и ощутить это, а я могу.

— Что будет, если победит новое? — дрожащим голосом спросил монах.

— Оно воцарится в этом слое реальности, — ответил гоблин.

— А старое?

— Старое уйдёт.

— Куда?

— Я не знаю.

— А если победит старое?

— Оно не победит. Грядут новые времена. Вы, люди, прикованы к этому плану бытия, вы не можете покинуть его, поэтому готовьтесь. Прощайте.

Гоблин встал и, не оглядываясь, скрылся среди ночных теней.

Все долго молчали. Поляну заполнил шорох ночного дождя. Тихонько шипел угасающий костёр.

— Всё сбывается, всё… — с безутешной тоской сказал отец Иона.

— Ты о чём? — спросил Вольфгер.

— Об Апокалипсисе, — ответил монах. — Подожди, сейчас ты всё сам поймёшь…

Он встал и, оскальзываясь на сырой траве, побрёл к сваленным под деревом седельным сумкам, порылся там и вернулся, держа в руках книгу.

— Это Евангелие, — сказал он, аккуратно разматывая кусок шёлка, в который была завёрнута книга, «Откровение Иоанна Богослова», вот…

Он стал читать, сразу же переводя для Карла с латыни на немецкий:

«И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.

Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть.

И даны ему были уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца.

И дано ему было вести войну со святыми и победить их; и дана ему была власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем.

И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира.

Кто имеет ухо, да услышит.»[16]

— Ничего не понял, прости… — тихо сказал Вольфгер, потрясённый мрачной красотой древнего текста, особенно торжественно прозвучавшего в ночном лесу над мерцающим костром.

Видно было совсем плохо, но монах, видимо, помнил Евангелие наизусть, поскольку переводил по памяти, почти не заглядывая в книгу.

— Что же тут непонятного? — удивился он. — Грядёт пришествие Антихриста, знаки уже явлены, ты их тоже видел. То новое, о чём говорил гоблин, и есть зверь из моря. Обрати внимание, его послом выступил не человек, Божья тварь, а гоблин, некая бледная тень Антихриста, один из мелких слуг и подручных его. И это — не случайно. Он тща-а-ательно выбирает себе слуг.

— Постой, постой, — попробовал спорить Вольфгер, — у тебя получается, что все нелюди — прислужники Дьявола? Вот Карл — вербэр, так, по-твоему, он что, тоже не Божья тварь? Прости Карл, я не хочу тебя обидеть.

— А я не знаю! — запальчиво воскликнул монах. — В Писании ничего не сказано про оборотней!

— Тут-то ты и попался, — ухмыльнулся Вольфгер, — в Писании много про что не сказано, например, нет ни слова о папской курии в Риме. Значит, она тоже…?

— Не смей так говорить! — взвизгнул монах, — не богохульствуй! Тем более, в такое время, когда, может, решаются судьбы мира!

— Успокойся, ты вопишь на весь лес, — оборвал его Вольфгер. — тебе незачем так нервничать, я и в мыслях не имел хулить твоего Бога.

— Твоего? — потрясённо переспросил отец Иона, — значит, ты…

— Разумеется. А ты не знал? Я давно уже не верю в поповские сказки и в то, что отпущение грехов или кусочек святости можно купить за деньги. Я, как учили греческие философы, агностик. Я верую, но по-своему. Верую в некую надмировую сущность, которая управляет нашим бытием, но не понимаю, зачем ей, всеведущей, мудрой и равнодушной, жалкие молитвы, жертвоприношения и разукрашенные молитвенные дома.

— Это ересь! Ты раскаешься в ней, и очень скоро!

— Возможно, но пока ты не убедил меня. Оставим на время теологию. Давайте лучше обсудим слова нашего гостя. Например, как вы думаете, кто всё-таки послал его?

— И думать нечего, — буркнул монах, — он — от врага рода человеческого.

— То есть от Дьявола? — переспросил Вольфгер, задумчиво шевеля веткой угли в костре. — А почему ты так решил?

— Чем ты слушал? — раздражённо сказал монах, — я же читал тебе Писание. Зверь из моря!

— А почему из моря? — удивился Вольфгер, — где у нас тут море?

— Ну, просто так говорится… — смутился отец Иона, — в конце концов, это неважно, из моря или не из моря! Главное, что сорваны печати, Он сошёл на землю, и предстоит воистину последняя битва! Даже гоблин почувствовал Его силу, а эти твари умеют различать зло. Заметь, они уже покинули наш мир, этот был последним!

— Ты сказал, что «дана ему власть действовать сорок два месяца», это почти три года, значит, у нас ещё уйма времени!

— Но мы же не знаем, когда произошло сошествие, — возразил монах. — Судя по тому, как нарастают злые приметы, времени у нас гораздо меньше, чем ты думаешь, надо спешить!

— Господин барон, позвольте спросить, а то я кое-чего не понял, — внезапно подал голос промолчавший почти весь вечер Карл.

— Да? — обернулся к нему Вольфгер.

— Гоблин передал слова своего временного хозяина: «Вольфгер фон Экк, ни в коем случае не прекращай начатое тобой дело, оно гораздо важнее, чем ты думаешь», так?

— Так… — кивнул Вольфгер.

— Отец Иона утверждает, что гоблин — мелкий прислужник Сатаны, стало быть, он говорил от его имени, так?

— Говори дальше, — пробормотал Вольфгер, холодея.

— А раз так, выходит, что он считает вас, господин барон, тоже своим подручным. Иначе говоря, вам, а, значит, и нам предстоит действовать в интересах Сатаны. Я правильно понял?

— П-получается — правильно… — пробормотал Вольфгер. — Что скажешь, святой отец?

— Спаси и сохрани нас от этого Господь! — перекрестился дрожащими пальцами монах.

— Что будем делать?

— Как решили, надо идти к архиепископу! — не подумав, бухнул монах.

— Ага, придём, всё расскажем, и тут же окажемся на дыбе… Карла сожгут сразу, мне, как благородному, отрубят голову на рыночной площади церемониальным мечом, ну, а тебя, не знаю, наверное, сошлют в какой-нибудь горный монастырь, запрут в каменном мешке до самой смерти.

— Если надо, мы должны принять и эту муку! — осенил себя крестным знамением монах.

— Принять муку мы всегда успеем, — пробурчал Карл. — А по-моему, сначала нужно сделать то дело, которое собирались, надо всё-таки постараться понять, что происходит в нашей богоспасаемой Саксонии.

— Молодец, Карл, — хлопнул его по плечу Вольфгер. — В самую точку. Давайте всё-таки постараемся сначала сами разобраться, что происходит. Начинай, отец Иона.

— Н-ну… Понимаете… Я и сам-то не очень… — забормотал монах и опять открыл Евангелие. Вот, слушайте:

Истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии своём.[17]

И дальше:

О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один.[18]

Понятно, что люди ждали Второго пришествия, как и было сказано в Евангелии, ещё при жизни Его учеников, однако… Потом стало ясно, что эти фразы в Евангелии понимали буквально, а надо понимать иносказательно. Толкований было множество, однако, большинство склонялось к тому, что нужно ждать тысячного года. Тысячный год прошёл в страшном ожидании. Летописи гласят, что люди бросали свои мирские дела, возводили храмы и гробницы, раздавали своё имущество, страх и уныние воцарились на земле. Но Второго пришествия не случилось и тогда, — отец Иона вздохнул, — сын мой, у нас совсем не осталось вина? Ага, спасибо… Так, о чём я? А, ну да… Прошёл тысячный год, наступил тысяча первый, и кому-то пришло в голову, что, наверное, даты посчитали неправильно, ведь Его распяли в возрасте тридцати трёх лет, значит, тысяча лет истечёт в тысяча тридцать третьем году… Люди получили ещё одну передышку. И вот пришёл тысяча тридцать третий год, и опять были явлены зловещие знамения, опять начались приготовления к концу света, и опять церковь, чего уж там греха таить, получила изрядную толику золота и отписанных на неё земель. Но род людской опять выжил. Церковь тогда утверждала, что ей удалось отмолить у Спасителя ещё немного лет земной жизни, теперь до тысяча шестьдесят шестого года, ибо шестьдесят шесть — число Антихриста…

В общем, постепенно Второе пришествие как-то позабылось. Войны, болезни, рождения, смерти — всё это заслонило опасность конца света, которая казалась всё более и более призрачной. Над священниками, угрожающими скорой божественной карой, стали посмеиваться. Потянулись годы, которые складывались в века…

Я думал, что следующим годом, в котором люди вспомнят о пророчествах откровения Иоанна Богослова, будет 1666 год, до которого я не доживу, но вышло по-другому… Светопреставление оказалось гораздо ближе, чем мы думали. И нам остаётся только молиться, чтобы Он смилостивился над нами… Людям явлены грозные знаки, но мало кто различает их. Купец говорил, что крестьяне по всей стране склоняются к бунту, они неосознанно чувствуют приближение Антихриста, это он смущает их души. А церковь слаба, как никогда. Богомерзкий Лютер нанёс ей удар в спину, и теперь священники сражаются друг с другом вместо того, чтобы взявшись за руки, своей верой и своими телами защитить пасомых от Диавола… Воистину, пришли последние времена! — монах закрыл лицо руками.

— Постой, отец Иона, ну подожди, — положил ему руку на плечо Вольфгер, не надо отчаиваться раньше времени. — Ну да, знаки явлены, но ведь ничего ещё не свершилось. Возможно, ты толкуешь их неправильно, в конце концов, что мы можем знать о промысле Божьем? Я читал, что земли людей неоднократно поражали моровые поветрия, землетрясения, наводнения, войны, нашествия варваров, и каждый раз летописцы говорили о последних днях мира. Но ведь ни разу не сбылось, а? Не убивайся ты так, мой старый учитель, вот, выпей ещё вина и ложись спать. Утром под ясным солнышком всё будет выглядеть не таким мрачным, правда, Карл?

— Да, господин барон, вы совершенно правы. Позвольте, святой отец, я помогу устроить вам постель. К счастью, дождь перестал, и спать будет не так сыро. Шатёр промок, поэтому лучше ложитесь поближе к костищу, вот ваш плащ, ваш мешок. Спите и ничего не бойтесь. До завтра светопреставление уж точно не наступит, я обещаю.

Монах всхлипнул, ладонью стёр слезы с лица, улёгся на ложе из веток, заботливо нарезанных для него Карлом, завернулся в плащ и через несколько минут засопел.

Вольфгер и Карл остались сидеть у костра. Карл подбрасывал в огонь веточки, не давая костру ни погаснуть, ни разгореться. Господин и слуга тихо разговаривали.

— Трудно будет со стариком, — вздохнул Вольфгер, — боюсь, если надо будет ехать дальше Дрездена, придётся оставить его в какой-нибудь хорошей гостинице. Дам хозяину денег, пусть ухаживает за ним, а мы поедем дальше.

— Он не останется, — тихо возразил Карл, — ведь это его путешествие, он сойдёт с ума от тоски и ожидания… Будь что будет, пусть едет с нами и встретит свою судьбу. Он уже в таком возрасте, когда смерть может прийти в любую минуту, а где она настигнет человека — какая разница? Во всяком случае, он не умрёт в одиночестве, в чужом доме, в чужой постели.

Вольфгер задумчиво посмотрел на Карла. В словах оборотня ощущалась такая спокойная и выстраданная мудрость, что Вольфгер не стал возражать. Он припомнил кое-что из биографии Карла и понял, почему он так сказал.

— Скажи, Карл, а что ты думаешь обо всём этом, о знамениях, Втором пришествии, и вообще? — спросил Вольфгер.

— С вашего позволения, ничего, — ответил Карл. — Думать и предугадывать — это ваше дело. А моё — выполнять ваши приказы. Я ведь не христианин и даже не знаю, есть ли у меня душа? В той игре, в которую мы с вами затеяли, господин барон, у нас очень разные ставки. Я не знаю, что меня ждёт в посмертии, и есть ли у меня вообще посмертие.

— Так и я не знаю… Никто не знает! — возразил Вольфгер.

— У вас хотя бы есть религия, есть святые книги, есть Бог и Дьявол. А у меня — нет.

— Но ты же наполовину человек!

— А наполовину — нет. И кто знает, какая половина окажется важнее? Но оставим это. Господин барон, позвольте спросить?

— Конечно, спрашивай, что за церемонии…

— Гоблин сказал, что то существо, ну, от имени которого он говорил, обещало вам свою помощь…

— Да, говорил, и что? — насторожился Вольфгер.

— Вы собираетесь её в случае чего принимать?

Вольфгер тяжело вздохнул:

— Да-а, вот это вопрос… Не знаю! И ты прав, лучше бы решить его заранее, потому что принимать помощь от того, кто в худшем случае может оказаться Дьяволом, это, знаешь ли… Может статься, нам будет лучше расстаться с жизнью, чем воспользоваться услугами врага рода человеческого…

— Дьявол есть Дьявол, — задумчиво сказал Карл, — скорее всего, он обставит дело так, что отказаться от его помощи мы всё равно не сможем.

— Гадать бессмысленно, похоже, нас втянули в игру, в которой мы будем даже не пешками… — сказал Вольфгер. — Пусть так. Будем делать ход за ходом и смотреть, как ходит противник, другого выхода у нас нет. Что у нас на пути завтра? Ты хорошо помнишь эту местность, Карл? Карта у меня в сумке, неохота её искать в потёмках…

— Помню, когда-то мы здесь гм… работали, — ответил Карл, — завтра к полудню мы доберёмся до деревни. Хорошая деревня, большая, с рыночной площадью и церковью. Продукты у нас пока есть, можем, конечно, объехать её стороной, а можем и заехать, пополнить припасы. Дальше пойдут бедные поселения, там, кроме чёрствого хлеба да овечьего сыра мы ничего купить не сможем.

— Значит, будем охотиться! — решил Вольфгер. — Не успели выехать из замка, а уже съестное покупаем, это не дело, так мы до Дрездена и до весны не доедем!

— Как прикажете, господин барон, — кивнул Карл. — Не заезжать, так не заезжать.

Глава 3

17 октября 1524 г.

День св. Анструдиса, св. Берария, св. Виктора, св. Джона Карлика, св. Иродиона, св. Лутиема, св. Мамилта, св. Нотслема, св. Регула, св. Рудольфа из Габбио, св. Флорентия, св. Этельберта.

Вольфгера разбудил стук топора. Он открыл глаза и увидел, что Карл уже нарубил дрова для утреннего костра и теперь заканчивает выводить маленькую поленницу для путешественников, которые заночуют на этой поляне после них. Монах, оказывается, тоже уже проснулся и, отойдя в сторонку, молится.

Утро выдалось весёлым и ярким, хотя и холодноватым. Изо рта у Карла, азартно орудующего секирой, вылетали клубы пара. Вольфгер заметил, что кое-где на травинках переливаются алмазные иголочки предутреннего инея, ещё не съеденные солнцем.

Жареный на прутиках бекон, подогретый хлеб и вино, разбавленное горячей водой, прогнали остатки сна и улучшили настроение. Даже отец Иона, уплетая скворчащее мясо, больше не выглядел сосудом мировой скорби. О вчерашнем странном госте и неприятных разговорах по молчаливому уговору не вспоминали.

После завтрака быстро свернули лагерь и двинулись в путь.

Лошади бодро бежали по лесной дороге. Вольфгер, насвистывая неприличную солдатскую песенку, ехал первым, иногда придерживая нависающие ветки, чтобы они не хлестали по лицу монаха. Пару особенно капризных ветвей он лихо срубил мечом, радуясь превосходной заточке клинка. Карл молча ехал сзади.

В полдень Вольфгер остановил коня, достал из сумки карту, долго вертел её туда-сюда, пытаясь сориентироваться, наконец, догадался, где они оказались, и, придерживая пальцем найденное место, обернулся к Карлу:

— Скоро должна быть развилка, нам надо будет свернуть направо, правильно?

— Да, господин барон, — ответил Карл, который, как видно, легко ориентировался и без карты, — налево будет деревня, а дорога на Дрезден — направо.

Вольфгер кивнул, убрал карту и тронул каблуками бока жеребца.

Вскоре появилась и развилка, отмеченная огромным дубом, росшим между двумя дорогами. Такие дубы в народе называли «королевскими», поскольку в старину царственные особы часто вершили под ними суд, а королевские палачи использовали крепкие сучья для скорого исполнения приговоров. К счастью, этот дуб не был осквернён ни одним трупом. Вольфгер облегчённо вздохнул, тронул поводья, чтобы свернуть направо, и вдруг остановился:

— Эт-то ещё что такое?!!

На дороге, ведущей в Дрезден, сидел кот. Кот был здоровенный, угольно-чёрный, без единой белой отметины на шубке, с пронзительно зелёными глазами. Кот бесстрашно и внимательно смотрел на Вольфгера, не собираясь уступать дорогу.

К барону подъехали отец Иона и Карл.

— Откуда в лесу кошка? — удивился Вольфгер.

— Может, дикая? — спросил отец Иона.

— Дикие — они пятнистые, а эта чёрная, как сажа. Нет, она домашняя, глянь, вон какая гладкая, шкурка аж блестит, наверное, хозяева кормят от пуза. Только почему так далеко от дома? И ведь не боится ничего…

— Значит, деревня рядом, — пожал плечами Карл, — наверное, дети с собой притащили и бросили. И потом, ваша милость, это не кошка, а кот, морда самая разбойничья.

Разбойничий кот встал, потянулся, подрагивая толстым, пушистым хвостом, ещё раз взглянул прямо в глаза Вольфгеру, развернулся и поскакал в сторону деревни. Добравшись до поворота, он опять сел и стал смотреть на Вольфгера.

— Будь я проклят, по-моему, он зовёт нас за собой! — воскликнул барон.

— Не богохульствуй, сын мой! — опять загнусил монах, разом вспомнивший свои вечерние страхи. — Ну его! Пусть идёт своей дорогой, а мы пойдём своей! Какой-то он неприятный, чёрный весь… Ишь, бесовское отродье, глазищами как стреляет!

Кот громко мяукнул.

— Та-ак, — пробормотал Вольфгер, — вот и начинается… Даже раньше, чем мы думали, и вот — уже надо принимать решение. Отец Иона уже высказался, а ты что скажешь, Карл?

— Как прикажете, господин барон, — невозмутимо ответил слуга.

— Значит, решать мне… — вздохнул Вольфгер.

— Давай не поедем туда, мальчик мой, — сказал отец Иона, давай не поедем, прошу тебя, что-то там впереди нехорошее, я чувствую…

— Послушай, монах, — терпеливо ответил Вольфгер, — ведь мы отправились в поход как раз для того, чтобы разобраться в происходящих событиях, так? Ну, так вот тебе событие. Как же мы узнаем правду, если будем объезжать любые опасности стороной? Решено, я еду. Ты можешь подождать меня здесь, потом я пришлю за тобой кого-нибудь. Карл, ты со мной, я правильно тебя понял?

— Зачем вы спрашиваете? — пожал плечами оборотень. — Я всегда с вами.

— Ну и славно, тогда поехали! Эй, киса, как тебя там? Ты не угонишься за нашими конями, иди ко мне, — и Вольфгер похлопал по шее лошади.

Барон вздрогнул, когда кот, словно поняв его слова, одним изящным прыжком взлетел на круп жеребца. Повозившись, он устроился перед Вольфгером, прижался к нему и заурчал. Вольфгер почувствовал тепло кошачьего бока, он стянул боевую перчатку из грубой кожи с нашитыми стальными пластинками и почесал кота за ухом. Кот замурлыкал ещё громче и снова заглянул Вольфгеру в лицо, словно говоря: «Ну, что же ты тянешь время? Поехали скорее!»

Выбор был сделан, и маленький отряд свернул налево.

Деревня оказалась, действительно, очень близко, и в ней происходило что-то странное.

Вольфгер придержал коня и огляделся.

Локтях в двухстах от крайнего дома, рядом со зловонными кучами мусора, в землю был врыт столб с прикованными к нему железными цепями. Столб был обложен связками хвороста и пучками соломы.

По единственной улице деревни навстречу Вольфгеру двигалась процессия, во главе которой два здоровенных, нечёсаных мужика волокли связанную по рукам и ногам растрёпанную девушку в сильно измятом и запылённом платье с разорванным корсажем. У одного мужика на щеке алели глубокие царапины, явно от ногтей, а у другого запух левый глаз. За мужиками с важным видом шествовал священник с большим распятием в руках, а рядом с ним шёл осанистый пожилой крестьянин с медной бляхой старосты на толстенной цепи. За ними валом валили сельчане — мужчины, женщины, старики, дети… Похоже, здесь собралось всё население деревни.

Увидев приближающуюся толпу, кот бесшумно спрыгнул с седла и исчез в кустах.

Происходящее решительно не нравилось Вольфгеру. «Похоже, предсказания купца начинают сбываться с пугающей скоростью, — подумал он. — Вот мирные землепашцы уже и до самосуда добрались. Ни тебе церковного, ни светского суда. Быстро, однако, они осмелели. Ну, это мы ещё посмотрим…» Он обернулся к слуге и шепнул:

— Карл, ну-ка, пугни их!

Оборотню, привычному ко всяким передрягам, ничего объяснять было не нужно. Он привстал на стременах и заревел так, что у Вольфгера зачесалось в ушах, а его жеребец фыркнул и шарахнулся:

— А ну, стоять, скоты!!! Стоять, я сказал!!!

Толпа отшатнулась. Повисла напряжённая тишина.

Вольфгер выехал вперёд и подчёркнуто негромко, холодным, равнодушным голосом спросил:

— Кто мне объяснит, что здесь происходит?

Священник и староста, явные зачинщики и организаторы предстоящей казни, растерянно молчали, остальные, как видно, и вовсе не были приучены к разговорам с благородными господами.

— Отвечать владетельному барону Вольфгеру фон Экк, ну, вы, мужичьё!!! — опять гаркнул Карл, — не сметь молчать!

— Ты! — ткнул рукоятью хлыста Вольфгер в одного из мужиков, держащих женщину, — говори.

— Дык, эта, а чего говорить-то? — замялся мужик. — Ща ведьму в распыл пускать будем, значить, — осклабился он, обнаружив отсутствие передних зубов.

— Та-а-к… В распыл, значит. А за что?

— Дык как за что? За это самое. Она же, курва богомерзкая, жену мою своей ворожбой в могилу свела! И ребятеночка ейного, значить! — деловито пояснил мужик, — вчерась обоих и схоронили.

— А я сколько раз тебе, придурок несчастный, говорила: побереги жену перед родами! — взвизгнула девушка, пытаясь вырваться из рук удерживающих её мужиков. — А ты что сделал?!!

— Заткни пасть, стервь! — тряхнул её второй мужик так, что у связанной лязгнули зубы. — Все знают, что гансова жена здоровая была, как кобыла мекленбургская, ей родить — что посрать сходить! Троих-то выродила, и ничего, а четвёртого ты и уморила!

— Так я же её детей и принимала! — вновь крикнула девушка, — ты что, не помнишь?

— Почему не помню? Помню. И заплатили тебе тогда, как следовает, а в энтот раз ты, вишь, её уморить решила, поди от зависти. Сама-то пустая ходишь, как тыква сушёная! Вот и сглазила. Опять же, овцы у меня кашлять стали. Почему, спрашивается? Не-е-ет, дело верное, ведьма — она и есть ведьма, ей самое место на костре, правильно я говорю, отче? — обратился крестьянин к священнику.

— Верно! — истерично взвыл тот, — в огонь еретичку, в огонь!!!

— Пре-кра-тить! — повысил голос Вольфгер, — казнь — запрещаю!

— А не пошёл бы ты в жопу, барончик хренов! — зло крикнул тот, кого звали Гансом, и кто, очевидно, и был вдовцом. — Как мы опчеством порешили, так, значить, и сделаем, а ты лучше отвали, пока по шее не наклали и железки твои сраные не отняли!

Толпа загудела. Воспользовавшись заминкой, мужики дёрнули ведьму и потащили её к костру. Вольфгер понял, что сейчас всё решится. Ещё миг, и ничего исправить будет уже нельзя, озверевшая толпа станет неуправляемой и снесёт на своём пути и палачей, и жертву. Выбора не оставалось.

Барон послал вперёд жеребца, привстал на стременах, выхватил меч и заученно, сверху вниз, с потягом, как много раз делал на учебном поле и в бою, нанёс удар. Свистнула отточенная сталь, взлетел фонтан крови, тело Ганса, конвульсивно дрыгая руками и ногами, рухнуло на землю, а запачканная окровавленной пылью голова с глухим стуком откатилась под ноги священнику. Тот взвизгнул и отскочил назад. Девушка дёрнулась — кровь Ганса попала ей на лицо и одежду.

Держа на отлёте меч, с которого ещё капала кровь, Вольфгер левой рукой бросил забрало на смотровую щель шлема и развернул коня к крестьянам. Краем глаза он увидел, как сзади слева заезжает Карл, держа в руках секиру.

— Ну? — зло спросил он, — кто следующий?

И вдруг завыл во всю силу лёгких:

— Во-о-он!!! Бы-ыдло!!! Зарублю-ю!!!

Выдрессированный боевой жеребец сделал всего только один шаг в сторону крестьян, и этого шага оказалось достаточно. Толпа шарахнулась назад, возникла мгновенная давка, и люди бросились наутёк, спотыкаясь и отпихивая друг друга локтями. Маленькая девочка упала и осталась лежать в пыли, оглашая улицу истошными рыданиями. Её мать, молодая крестьянка, оглянулась на барона и, всё-таки набравшись храбрости, отчаянно метнулась назад, подхватила ребёнка и убежала. Миг — и улица опустела. У околицы остались только путешественники, ведьма, священник со старостой и труп палача, который неожиданно стал жертвой.

У связанной девушки подогнулись ноги, и она стала заваливаться на бок. Карл соскочил с коня и едва успел подхватить её.

— Отец Иона, Карл, помогите фройляйн, снимите верёвки — приказал Вольфгер, а сам повернулся к старосте и священнику.

— Я буду в доме этой госпожи, — сказал он, — вы оба придёте туда на закате, тогда я решу, как поступить с вами и с деревней. Труп убрать. За спокойствие в деревне отвечаете оба. Головой. А сейчас — пошли вон! Ну!

Он повернулся к девушке, с которой Карл и отец Иона уже успели срезать верёвки, и теперь монах осторожно растирал ей руки. Когда кровообращение в руках, жестоко стянутых за спиной, стало восстанавливаться, она закричала от боли.

— Потерпи немного, госпожа, сейчас станет легче, — приговаривал отец Иона, осторожно разминая затёкшие мышцы.

По лицу девушки катились крупные слёзы, она кусала губы от боли.

Вольфгер спрыгнул с коня и подошёл к ней. Девушка вздрогнула и отшатнулась.

Снимать боль у раненых Вольфгера много лет назад научил грек, который служил лекарем в его отряде. Барон размял пальцы, положил их особым образом на шею девушки, закрыл глаза и сосредоточился. Контакт удалось установить быстро, в его сознание хлынула волна боли, и барон, вспоминая давно забытые уроки, стал отводить её и рассеивать. Через некоторое время он ощутил, что его пациентке заметно полегчало, но руки с её тёплой и нежной кожи под завитками мягких волос убирать не хотелось. Вольфгер вздохнул и открыл глаза. Девушка смотрела на него с нескрываемым изумлением.

— Мой господин, ты чародей?

— Я? — удивился Вольфгер, — с чего ты взяла? Конечно, нет…

— Но ведь ты в одно мгновение избавил меня от нестерпимой боли! Ни одному лекарю не по силам такое!

— А вот меня этому научил как раз военный лекарь, — мягко улыбнулся Вольфгер, — наверное, всё-таки лекари бывают разные, в этом всё дело… А так, должен тебя разочаровать, я не чародей. Я — барон Вольфгер фон Экк, мой замок в двух дня пути отсюда, монах, его зовут отец Иона — мой капеллан[19], а это мой друг и слуга Карл.

— Друг и одновременно слуга — разве такое бывает? — спросила девушка.

— Чего только не бывает в нашем мире, — пожал плечами Вольфгер. — Прости нас, госпожа, что мы напросились к тебе в гости, но в тот момент раздумывать было некогда. Ты позволишь нам побыть у тебя до вечера?

— О чём вы говорите, ваша милость, ведь я обязана вам жизнью! — ответила девушка, — опоздай вы хоть ненамного, и… — её лицо исказилось.

— Давайте-ка уйдём с улицы, — предложил Вольфгер, — незачем оставаться в этом неприятном месте. Мой конь, госпожа, пожалуй, для тебя великоват, поэтому мы попросим святого отца одолжить своего мерина.

Карл легко подхватил девушку за талию и усадил на лошадь. Садясь в мужское седло, она вынуждена была высоко поддёрнуть юбку, и Вольфгер с удовольствием успел разглядеть её стройные ноги.

— Куда нам ехать? Показывай, госпожа, — сказал Карл, держа под уздцы свою лошадь и лошадь монаха.

— Да какая я госпожа? Зовите меня просто Ута, — отмахнулась девушка, — а ехать нам недалеко. Прямо и налево, четвёртый дом.

Большой, добротный двухэтажный дом на каменном основании был окружён забором, ворота оказались заперты изнутри. Карл громко постучал, но на стук никто не вышел.

— Служанки, наверное, попрятались, а может, сбежали через огород, — извиняющимся тоном сказала Ута, — не будем их винить в этом, они всего лишь женщины и насмерть перепугались, меня ведь выволокли из дома… Но как же мы попадём во двор?

— Да очень просто, — пожал широченными плечами Карл, — вот так.

Он легко перемахнул через угрожающе качнувшийся забор, повозился внутри, откинул засов и распахнул ворота. Вольфгер ввёл во двор своего коня и мерина, на котором сидела Ута, а монах ввёл вьючных лошадей.

Вольфгер огляделся. Дом выглядел зажиточным и уютным, перед окнами была разбита цветочная клумба. Хозяйственные постройки, вероятно, размещались с другой стороны, с фасада их было не видно.

— Вилда, Зельма, где вы? Идите сюда! Это я, Ута! — крикнула хозяйка.

Через несколько минут из-за угла дома боязливо выглянула бедно одетая пожилая женщина. Увидев хозяйку, она охнула, бросилась к ней, упала на колени, обняла её ноги и расплакалась.

— Госпожа моя Ута, слава Спасителю, ты жива! А мы уж и не надеялись…

— Жива, жива, — ответила Ута, — благодари за это рыцаря фон Экк и его спутников, Зельма. Это они в последний момент спасли меня от костра!

Служанка на коленях подползла к Вольфгеру, схватила его руку и стала покрывать поцелуями:

— Спасибо, спасибо, благородный господин, да возблагодарит вас Спаситель за это доброе дело!

— А где Вилда? — спросила Ута, в голосе которой появились хозяйские нотки.

— Сидит в погребе, боится выйти… Я сейчас её приведу.

— Не надо, идите сразу на кухню, мужчины, наверное, проголодались.

Женщина мелко закивала, поднялась с колен и, подобрав юбки, убежала.

— Я отведу коней, — сказал Карл, — госпожа, где у вас конюшня? Найдётся в ней место для пяти лошадей?

— Для пяти, наверное, нет, — сказала Ута, — но вьючных лошадей можно привязать снаружи, а вот овса хватит на всех. Правда, конюха у меня нет, придётся уж тебе всё сделать самому. Конюшня вон там, за углом, увидишь.

Карл взял под уздцы своего коня и коня Вольфгера и повёл за дом, остальные лошади потянулись за ними.

— Прошу в дом, господа, — сказала Ута, открывая дверь. — Оружие и доспехи можно оставить в прихожей, но если хотите, можете взять их с собой…

— Мы оставим их в прихожей, фройляйн Ута, — улыбнулся Вольфгер. — Отец Иона, помоги мне снять кирасу.

Стены гостиной в доме Уты были чисто выбелены, дощатый пол отмыт до блеска и натёрт воском, вдоль стен стояли лавки, застеленные домоткаными холстами, в дубовом буфете поблёскивала дорогая стеклянная и серебряная посуда, в углах комнаты висели пучки ароматных трав, посередине стоял большой стол.

Распятия в комнате не было.

— Располагайтесь, господа, усаживайтесь, где хотите, — сказала Ута и вышла из комнаты. Скоро она вернулась, неся в руках тяжёлый поднос, на котором стоял серебряный кувшин и тарелка с яблоками. Вольфгер вскочил, чтобы принять поднос, и его руки коснулись пальцев Уты. Девушка лукаво улыбнулась и передала поднос барону. Она достала из буфета три бокала тёмно-зелёного гранёного стекла и налила в них вино. Первый бокал она с поклоном подала Вольфгеру, второй вручила монаху, а третий взяла себе.

— Благородные господа, — сказала она, — позвольте мне выпить за ваше здоровье и ещё раз поблагодарить за моё чудесное спасение. Я у вас в неоплатном долгу…

Она легонько коснулась своим бокалом бокалов гостей, отпила немного и поставила его на стол.

— Прошу меня извинить, — сказала Ута, — но я должна ненадолго оставить вас. Мне нужно переодеться и смыть с себя кровь и следы рук моих… добрых односельчан.

Она присела в церемонном поклоне и вышла.

— Девица что надо… — тоном ценителя пробормотал монах и причмокнул, — видел, какая ножка?

— Ну, иди, потри ей спинку, старый греховодник, — засмеялся Вольфгер, — заодно и гм… утешишь её, для женщины нет лучшего утешения, чем это.

— Что ты говоришь, сын мой?! — испугался монах, — она же ведьма!

— Ну и что? — продолжал дразнить монаха Вольфгер, — я нигде не читал, что женские части ведьмы чем-то отличаются от тех же частей доброй католички. Вот заодно и проверишь!

Отец Иона неискренне перекрестился:

— Из-за твоего нечестивого языка, сын мой, нам придётся гореть в Чистилище лишнюю тысячу лет!

— Подумаешь, — усмехнулся Вольфгер, — из-за такой девушки мужчина может принять на себя и некоторые неудобства. А как ты хотел? Всё и всегда чего-то стоит!

Вольфгер нарочно дразнил монаха, чтобы хоть как-то развеселить его, смеющийся старик ему нравился куда больше, чем унылый.

Отец Иона, наконец, сообразил, что барон над ним смеётся, обозвал его охальником и погрузился в изучение содержимого своего бокала.

— А неплохое винцо у ведьмы, а, сын мой? — причмокнул отец Иона. Он уже забыл, что находится в Крестовом походе и должен воздерживаться от вина.

— Неплохое, — подтвердил Вольфгер, — вот, держи яблочко, закуси, а то когда ещё обед? Слышишь, на заднем дворе куры квохчут? Наверное, на обед будет куриная лапша.

— Да её служанки и курицу-то поймать не смогут, — отмахнулся отец Иона, — разве что Карл поможет. — Ой, а что это в вазочке? Кажется, домашнее печенье? М-м-м, сто лет не пробовал домашнего печенья! Скажи, Вольфгер, вот почему у тебя в замке не пекут такого печенья?

— Не знаю, — растерялся барон, — наверное, слуги совсем разбаловались… Вот вернёмся, будет тебе печенье. О, смотри-ка, а этого зверя мы сегодня уже видели! Кис-кис-кис!

В комнату вошёл знакомый чёрный кот, внимательно осмотрел гостей, дёрнул хвостом и ушёл вглубь дома.

— Так значит, это котик Уты, — пробормотал Вольфгер, — интересное совпадение, надо же…

— Что ты говоришь, сын мой? — переспросил отец Иона.

— Ничего, — отмахнулся Вольфгер, — это я так, сам с собой…

Наконец появилась Ута, она успела причесаться и переодеться. Только тут Вольфгер смог оценить, насколько спасённая ими девушка красива. Высокая, статная, голубоглазая, с прекрасной фигурой. Густые волосы цвета спелой пшеницы она заплела в косы. Ей было не более двадцати лет. Она выбрала длинное платье с глубоким вырезом, отороченным голландским шитьём, и белый накрахмаленный передник. Взгляды мужчин непроизвольно упёрлись в её грудь. Ута заметила это и, довольная произведённым впечатлением, мило улыбнулась.

— Господа мои, пока обед готовится, не желаете ли помыться? На кухне вы найдёте две кадки с горячей водой, мыло и чистое бельё, своё бельё оставьте там же, Вилда постирает.

Отмывшись от дорожной пыли, распаренные и умиротворённые, Вольфгер и монах уселись за стол. Карл сесть за общий стол, как обычно, отказался и ушёл обедать на кухню с прислугой.

Несмотря на то, что обед готовили в спешке, он вышел отменным, очень сытным и вкусным. Отвыкшие от еды, приготовленной женскими руками, мужчины даже слегка объелись.

Когда обед закончился, начало смеркаться. Отец Иона задремал, сидя на лавке. Увидев это, Вольфгер осторожно, чтобы не разбудить, поднял старика на руки, перенёс в соседнюю комнату и уложил.

Ута с некоторым удивлением следила за ним.

— Прости, мой господин, этот монах, наверное, брат твоего отца? — несмело спросила Ута.

— Почему ты так решила? — засмеялся Вольфгер.

— Но… ты так нежен с ним, так заботишься о нём, я и подумала…

— Нет, мои родители давно умерли, — ответил Вольфгер, — а отец Иона — мой старый учитель и друг. На самом-то деле, он для меня как второй отец, ведь он научил меня большей части того, что я знаю о мире.

— И колдовать — тоже? — с улыбкой спросила Ута.

— Колдовать? Что ты имеешь в виду, госпожа? Я не умею колдовать… — удивился барон.

— От слова «госпожа» за версту разит чопорной старой девой, — поморщилась девушка. Я же просила, зови меня просто Утой.

— Ну, тогда я — Вольфгер, — улыбнулся барон, и они чокнулись бокалами с вином, которое в сумерках казалось чёрным.

— Так что ты говорила насчёт колдовства? — спросил Вольфгер, с удовольствием отпив из бокала и поставив его на стол.

— Когда твой слуга разрезал верёвки, я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, а ты подошёл и произнёс заклятие, снимающее боль. И оно подействовало!

— А, вот ты про что… Только никакого заклятия не было. Это просто… Не знаю, как это называется. Ты должен суметь, ну, слиться с душой человека, страдания которого хочешь облегчить, понимаешь? Только надо очень захотеть, и тогда всё получится. А заклинаний я никаких не знаю, разве что огонь могу словом разжечь….

— Если бы у тебя не было дара к магии, ты не смог бы мне помочь. Кроме желания, требуется ещё нечто. И это нечто у тебя есть! Тебе обязательно нужно учиться у какого-нибудь опытного чародея, это очень редкий дар, нельзя им пренебрегать!

— Откуда ты всё это знаешь?

— Кому же, как не мне знать такие вещи? — усмехнулась Ута, — ведь я — ведьма!

— К-как ведьма? — чуть не поперхнулся Вольфгер, — значит то, что орали мужики… Я думал, это они так, просто по злобе, а ты — обычная повитуха.

— Конечно, я повитуха, — сказала Ута, — но и ведьма тоже. Без ведьмовского дара многого в целительстве не достигнешь. Только я не убивала жену и ребёнка Ганса. Зачем бы мне это было нужно? Ты мне веришь?

Вольфгер кивнул.

Ута подошла к буфету и достала из него кованую железную шкатулку, запертую на замок, отпёрла, достала свёрнутый в рулон пергамент и передала Вольфгеру.

— Вот, это мой патент.

Вольфгер развернул его и просмотрел. Патент был выдан канцелярией архиепископа и гильдией медикусов Саксонии, снабжён всеми положенными подписями и печатями.

— Но… это патент повитухи!

— Конечно, а ты думал, что мать наша, святая Римско-католическая церковь выдаст мне патент ведьмы? Так всегда и делается, патент дают повитухе, но на самом деле, все понимают, что это за повитуха. Церковь знает, что в мире существует кое-что, неподвластное её молитвам и экзорцизмам, и с этим «кое-чем» как-то надо управляться. Вот, нашими руками она и управляется. Конечно, быть ведьмой — дело опасное, ходишь по лезвию ножа, ведь в любое время ведьму могут обвинить в сношениях с дьяволом, наведении порчи, осквернении христианских святынь и прочей ереси. А за это — костёр, и никто за неё не вступится, да ты и сам всё видел. Мне просто повезло, необыкновенно, небывало повезло, что вы оказались в нужном месте и в нужное время… Ты читай, читай…

«…обязуется не отказывать ни бедному, ни богатому в исцелении от всякоразных хворей, подвластных её мастерству, а такожде вспомошествовать в разрешении от бремени женщин и домашней скотины, находящейся в тягости…»

«…женщин и домашней скотины…» — повторил Вольфгер. — Какой дурак придумал такую формулировку?

— А чему ты удивляешься? — пожала плечами Ута. — Написана чистая правда, в деревнях женщины живут не намного лучше домашней скотины. Только женщину ещё можно и… Впрочем, и скотину тоже можно… Иногда находятся, знаешь ли, любители… Но не будем об этих мерзостях.

— Прости, Ута, но как же получилось, что…

— Что меня чуть не сожгли? Да проще простого. В последнее время Ганс повадился совать свои грязные лапы мне под юбку, жену-то свою он уже не давно не хотел, довёл её до скотского состояния, шутка ли, рожать каждый год, она в тридцать лет выглядела старухой… Ну, я и пригрозила ему, что если ещё раз полезет, у него там всё отсохнет. А тут ещё роды неудачные. Я знала, что будет трудно, ребёночек лежал неправильно, поэтому и посоветовала Гансу дать Эльзе отлежаться, но он не послушался… Я ничего не смогла сделать. Мальчик родился мёртвым, а Эльза истекла кровью. Такое иногда случается, я же не всесильна! Раньше крестьяне это понимали, они видели, что я всегда бьюсь за жизнь матери и ребёнка до последнего, но тут как с цепи сорвались… Ну и, конечно, Ганс и его брат воду мутили… Вот так оно и вышло…

— А знаешь, ведь ты обязана жизнью не только мне, но и своему коту, — шутливо сказал Вольфгер, — ведь мы-то не собирались заезжать в вашу деревню, хотели проехать мимо, а твой кот не пустил нас, заставил свернуть к вам.

— Вот оно что… — протянула Ута, — то-то я смотрю, он пропал куда-то, когда меня схватили. Думала, отступился от меня, и совсем отчаялась, а он, оказывается, за помощью побежал…

— Никогда таких котов не видел, — сказал Вольфгер, — слишком уж он сообразителен для домашнего зверька.

— А он и не кот, — объяснила Ута, — только похож.

— Как это не кот? А кто?!

— Веришь ли, сама не знаю. У каждой ведьмы обязательно есть своё волшебное существо, ну… пусть будет наставник. У кого-то жаба, у кого-то филин или змея, а я всегда кошек любила, наверное, поэтому мне и достался кот. У любого доброго христианина есть свой ангел-хранитель, а вот у меня, ведьмы, — кот…

— А как его зовут? — спросил Вольфгер.

— Никак. Я зову его Кот, он откликается.

— Получается, что это демон?

— Может, и демон. Какая разница, кто? Он не вредит людям. А я бы без него не смогла жить, он мне помогает во всём.

— Прости за нескромность… Если не хочешь, не отвечай… А муж или парень у тебя есть?

— Нет, — ответила Ута, — ведьмам мужья не полагаются.

— А… а дети?

— Дети, конечно, могут быть, ведьмы всё-таки женщины. Только лучше, чтобы их не было. Давай сейчас не будем об этом, хорошо?

— Извини, если обидел, — Вольфгер накрыл рукой ладошку Уты.

Ута ласково сжала его пальцы и убрала свою руку со стола.

Наступило неловкое молчание.

— Послушай, а ведь тебе нельзя оставаться в деревне, — сказал Вольфгер. — Пока мы здесь, тебе ничего не угрожает, но вот когда мы уедем…

Ута встала и прошлась по комнате, в задумчивости покусывая губу.

— Пожалуй, ты прав, они не отстанут. Но куда же мне уехать?

— У тебя есть родственники или друзья где-нибудь подальше?

— Родителей нет, я сирота, а вот родственники есть, в Тюрингии. Но они знают, что я ведьма, и предпочитают со мной не связываться. Они меня и на порог не пустят.

— Плохо дело… — покачал головой Вольфгер. — А что, если тебе поехать с нами?

— А куда вы едете? — расстроенно спросила Ута. До неё вдруг дошло, что завтра её спасители, сильные, добрые и уверенные люди, с которыми спокойно и ничего не страшно, уедут по своим делам, и она опять останется наедине со священником, старостой и озлобленными крестьянами.

— Мы едем в Дрезден, к архиепископу Майнцскому. Ты можешь поехать с нами. Из Дрездена мы будем возвращаться той же дорогой и завезём тебя домой. Старосту деревни я, как следует, припугну, чтобы в твоё отсутствие не обижали служанок и не разорили дом.

— Знаешь, Вольфгер, — задумчиво сказала Ута, — мне кажется, я никогда больше не смогу жить в этой деревне… Не смогу я забыть то, что они хотели со мной сделать, а родственники Ганса всегда будут винить в его смерти меня… Добром это всё равно не кончится.

— Н-ну…тогда поедем ко мне, будешь жить в моём замке или, если захочешь, построим тебе дом, такой же, как этот. Служанок своих перевезёшь…

— В качестве кого я буду жить в твоём замке? — прищурилась Ута.

— Да хоть в качестве повитухи! У меня в замке нет ни лекаря, ни цирюльника, ни костоправа… Будешь меня лечить!

— Ты собираешься рожать? — рассмеялась Ута.

— Будешь насмехаться над моей баронской милостью, заточу в темницу! — пригрозил Вольфгер.

В комнату вошёл Карл:

— Мой господин, пришли священник и староста. Прикажете впустить?

— Впусти, — нахмурился барон. — Ута, будь добра, выйди на минутку, разговор у нас будет короткий, но неприятный.

Ута отрицательно покачала головой, из комнаты не ушла, но отодвинулась в тень так, что её почти не было видно.

Вольфгер сел в кресло у стола, повёрнутое к двери. Он был в расшнурованном дублете[20], надетом поверх белой крахмальной рубахи. На шее висела золотая баронская цепь с гербовым медальоном. Невзирая на дворянскую моду, Вольфгер не носил ни бороды, ни усов, а волосы стриг очень коротко.

Гости вошли и остановились у двери, подталкивая друг друга вперёд.

На оробевших священника и старосту смотрел человек лет сорока, с уже начинающими седеть висками, скуластым лицом, глубоко сидящими серыми глазами и тонкогубым ртом. Лицо владетельного барона было замкнуто и холодно.

— Так, — сказал он. — Во-первых, на мне кровь. Вот вира[21]за убитого, — барон бросил на стол звякнувший металлом замшевый мешочек. — Здесь деньги на погребение и на опеку детей, оставшихся сиротами. Староста, надеюсь, ты понимаешь, что присваивать эти деньги тебе не стоит? Ну-ка, посмотри на меня.

Староста заглянул в глаза барону и вдруг почувствовал, как кожу на его шее обдирает грубая висельная верёвка, а по ногам бежит тёплая струйка предсмертной мочи. Он судорожно сглотнул.

— Ваша милость, не извольте беспокоиться, всё будет сделано по совести…

— Смотри, я проверю. Если что — повешу первым тебя. И не пытайся сбежать, в Саксонии я тебя найду везде. Надо будет — повешу и тебя, поп, не посмотрю на сан. Так что предупреждаю обоих. Во-вторых, завтра я уезжаю в Дрезден. Фройляйн Ута едет со мной. Она вернётся также вместе со мной с новой грамотой от архиепископа, подтверждающей её разрешение на занятия целительством. Но если за время её отсутствия с этим домом и служанками случится что-то нехорошее… Староста, надеюсь, ты понял меня?

— Я понял вас, ваша милость, — униженно поклонился крестьянин.

— Поп, не слышу тебя. Ты понял меня?

Священник молчал, его лицо стремительно наливалось краской.

— Значит, не слышим… — с угрозой в голосе произнёс барон, — стало быть, придётся и мне заняться целительством, хоть разрешающей грамоты у меня и нет. — Карл, верёвку, живо!

В комнату шагнул Карл, его гигантская тень метнулась по стенам. В руках он держал грубую верёвку, завязывая на ней петлю. Лицо священника из красного мгновенно стало белым и рыхлым, как творог. «Не хватало ещё, чтобы его тут удар хватил», — с неудовольствием подумал Вольфгер.

— Я понял, господин… — пробормотал священник.

— Не слышу, — резко сказал Вольфгер, — громче!

— Я понял вас, господин барон! — с отчаянием в голосе повторил священник.

— Теперь слышу. Хорошо. Берите деньги и уходите. Ну?!

Священник и староста топтались у двери, боясь подойти к столу, где сидел страшный барон с лицом равнодушного убийцы.

Из тени выступила Ута, вытряхнула монеты из кошеля и попыталась вручить их священнику, но тот в ужасе отшатнулся от ведьмы. Ута усмехнулась, оттопырила пальцем карман кафтана старосты и высыпала монеты туда. Гости, толкаясь, выскочили за дверь.

— Ну, что же, — сказал Вольфгер, подавив зевок. — День начался не сказать, чтобы хорошо, а вот закончился неплохо… Отец Иона, наверное, уже третий сон досматривает, пора и мне…

— Пойдём, я покажу спальню, — сказала Ута, поднимаясь.

Спальня на втором этаже оказалась маленькой и очень уютной, кровать стояла в алькове, закрытом домоткаными занавесками.

Распятия не было и в спальне.

Пожелав Вольфгеру спокойной ночи, Ута ушла. Барон задвинул засов, разделся, и, укладываясь в узковатую постель, обнаружил у изголовья кувшин с клюквенным настоем. Улыбнувшись женской заботе, Вольфгер отхлебнул прямо через край терпкой прохладной жидкости, забрался под одеяло и быстро задремал.

Разбудил его несмелый стук в дверь.

Вольфгер вскочил, взял в руку кинжал, встал сбоку дверного проёма и откинул засов.

В дверях стояла заплаканная Ута в одной рубашке и босиком. Волосы её были распущены. В руке она держала свечу в оловянном подсвечнике.

— Прости, Вольфгер, — не поднимая глаз, пробормотала она, — я понимаю, это неприлично, но… я не могу заснуть! Мне страшно! Я боюсь спать одна! Я хотела позвать в спальню кого-нибудь из служанок, но… Позволь мне переночевать в твоей комнате! Я лягу на полу…

— Не извиняйся, — вздохнул Вольфгер, — ты сегодня перенесла то, что бывает не по плечу многим мужчинам… Иди, ложись в кровать, а я посижу рядом, пока ты не уснёшь.

Ута юркнула под одеяло, повернулась на бок и закрыла глаза. Прошло несколько минут, и она с жалобным криком откинулась на подушке.

— Опять то же самое! Столб, огнь, цепи… Стоит только закрыть глаза, как они появляются снова и снова! Я не могу спать! Что мне делать? Вольфгер, может, я схожу с ума?

— Нет, ты не сходишь с ума, — тихо и ласково ответил ей барон, — просто ты — маленькая и очень испуганная девочка. Давай-ка мы сделаем вот что… Посмотри сюда…

Вольфгер взял кинжал за лезвие и поднёс рукоять к лицу Уты.

— Этот кинжал — наше родовое оружие, оно переходит от отца к старшему сыну, это очень старая сталь, на ней заговор от злых чар. Я воткну этот кинжал в изголовье кровати, вот так, и он будет отгонять ночные кошмары, а я буду держать тебя за руку…

Вольфгер знал, что прояви он сейчас хоть немного настойчивости, и он получит всё, что мужчина может получить от женщины, но это казалось ему недостойным, всё равно как отнять монету из рождественского пирога у ребёнка. Поэтому он осторожно взял Уту за руку и поцеловал в запястье, где билась синяя жилка. Девушка подсунула его руку себе под щеку, сонно улыбнулась и сразу же задышала глубоко и ровно.

Глава 4

18 октября 1524 г.

День св. Аббана Мурневинского, св. Абрахама Бедного, св. Винсента, Сабины и Христита, св. Гаудиосуса Африканского, св. Десидерия Ауксерского, св. Капитолины, св. Наматия, св. Одрана из Лона, св. Флорентия, св. Фрумента, св. Элисбаана.

На следующий день уехать не удалось. Ута заявила, что ей необходимо время для сборов. Карл, похоже, поразил в самое сердце Вилду, молоденькая служанка не отходила от него ни на шаг, и как только заходил разговор об отъезде, у неё на глаза наворачивались слёзы. Вольфгеру тоже не хотелось покидать уютный дом, поэтому под тем предлогом, что лошадям нужно дать как следует отдохнуть, решили задержаться ещё на день. Только отец Иона горел желанием выехать как можно скорее, но его удалось уговорить, соблазнив пивом, которое в доме Уты было превосходным.

Отец Иона посетил сельский храм и, не обнаружив на иконе Святого семейства кровавых слёз, немного успокоился.

Вольфгер наслаждался тишиной и домашним уютом, священник и староста не появлялись.

Иногда в его комнату заходил Кот, долго и внимательно рассматривал барона, но погладить себя не давал и вообще вольностей со стороны человека, всяких там «кис-кис», не признавал — фыркал и начинал демонстративно вылизываться, усевшись посреди комнаты. Вольфгер тайком перекрестил кота, надеясь, что он во что-нибудь превратится, но ничего не произошло, таинственный помощник Уты на крестное знамение не обратил никакого внимания.

Всё хорошее когда-нибудь кончается, и, отдохнув день, выросший отряд выехал за ворота дома Уты, сопровождаемый рыданиями служанок.

Ута, одетая в мужской костюм для верховой езды, в фетровой шапочке с пером, ловко сидела в седле своей небольшой лошадки. Она взяла с собой охотничий лук и колчан со стрелами, а на пояс повесила кинжал. Вольфгер опасался, что Ута, как любая уважающая себя женщина, потащит с собой кучу барахла, но дело ограничилось одним небольшим мешком, который Ута приторочила к седлу. Кот отправился вместе с ней. Часть пути он проводил, сидя на лошади перед хозяйкой, а когда надоедало, спрыгивал с седла и отправлялся исследовать придорожные заросли, но как-то умудрился ни разу не отстать. Ута совершенно не беспокоилась по поводу того, что её Кот может потеряться или стать добычей хищных зверей. Наверное, это было невозможно.

Вообще, Ута оказалась очень приятной спутницей — спокойной, непугливой и на удивление выносливой. Она не боялась чёрной работы и сразу взяла на себя приготовление еды на всех. Посуду решили мыть всё-таки по очереди.

Первый день пути прошёл без приключений, погода была сумрачной, но сухой и тёплой, ехали не быстро, несколько раз делали привалы, но, учитывая, что теперь с ними едет дама, ночевать решили по возможности на постоялых дворах. Карл сообщил, что он как раз знает один такой по дороге, и к концу дня они до этого постоялого двора доберутся, если его ещё не сожгли благодарные селяне за пристрастие хозяина к торговле прокисшим пивом.

Постоялый двор оказался на старом месте, и с тех пор, как его в последний раз видел Карл, казалось, совершенно не изменился — был таким же убогим, низким и закопчённым.

— Комнат для проезжающих тут отродясь не было, — сообщил оборотень, — будем спать на сеновале, да оно и лучше, там кусачих насекомых нет, а будет холодно — в сено зароемся.

Карл отправился устраивать на ночь лошадей, а Вольфгер, отец Иона и Ута вошли в общий зал, чтобы заказать ужин.

Переступив порог, они увидели большое, скупо освещённое помещение с очень низким, провисшим в центре потолком, грязноватые дубовые столы с тяжёлыми лавками, расставленными вокруг столов, и сложенный из камня очаг. В очаге на крючьях виднелись закопчённые, покрытые застывшим жиром вертела. Пахло прокисшим пивом, подгоревшей едой, холодным дымом, затхлым тряпьём.

В углу зала размещалась грубо сколоченная стойка, за стойкой угрюмый трактирщик, такой же грязный и запущенный, как и его заведение, протирал полотенцем щербатые глиняные кружки. За стойкой виднелась низкая дверь в подсобное помещение.

Ута сморщила нос, но промолчала. Путешественники выбрали стол в углу, так, чтобы видеть входную дверь и весь зал. Ута забралась в дальний угол, монах сел на лавку посередине, а Вольфгер пододвинул табурет и сел с краю.

Подошёл трактирщик и что-то буркнул себе в бороду. Вольфгер заказал для всех большое блюдо тушёной баранины с капустой, жареную рыбу, хлеб и пиво. Поймав брошенную Вольфгером золотую монету, трактирщик опять что-то буркнул и пошаркал к стойке.

— Эй, — крикнул ему в спину Вольфгер, — пиво принеси сразу! Да смотри, чтобы не кислое было!

Трактирщик приволок три глиняных кружки с шапками желтоватой пены, плюхнул их на стол и ушёл.

Ута выбрала кружку почище, незаметно вытерла её ободок платком и осторожно отпила. Вольфгер последовал её примеру. Пиво было жидковатым, но свежим, и пить его, в принципе, было можно, тем более, что после долгой дороги желания привередничать не было.

Потягивая пиво, Вольфгер исподтишка разглядывал посетителей заведения, по виду крестьян и мелких торговцев. Они пили своё пиво, вели себя очень тихо и явно чего-то боялись. Вольфгеру это показалось подозрительным.

Бухнула входная дверь, и в трактир ввалилась четвёрка посетителей. Это были здоровенные мужики, каждый — как минимум на голову выше Вольфгера. Вели себя они нагло и по-хозяйски. Расталкивая посетителей, они прошли через зал и заняли лучший стол, вышвырнув из-за него каких-то ремесленников, и сразу стали орать на трактирщика, требуя мяса, брентена[22]и пива. Трактирщик, подобострастно кланяясь, бросился их обслуживать. В тот вечер он отпустил прислугу, и вынужден был всё делать сам.

Мужики были давно и тяжело пьяны и явно искали, на ком бы выместить злобу. Посетители это быстро поняли, связываться с опасной компанией не хотел никто, и трактир начал быстро пустеть. Люди поскорей допивали своё пиво и уходили, а самые робкие оставляли на столах недопитые кружки. Вскоре в трактире, кроме путешественников, пьяной компании и трактирщика, не осталось ни души. Мужики бросали на Уту откровенные взгляды и зубоскалили. Вольфгер понял, что драки не избежать, но соотношение сил ему не нравилось: четверо на одного в кабацкой драке, где меч, главное оружие рыцаря, ему не поможет — расклад явно неудачный. Он уже хотел сказать монаху, чтобы тот незаметно сходил за Карлом, но не успел.

Один из четвёрки встал, отшвырнул лавку, и, пошатываясь, направился к столу Вольфгера. Барон упёрся носком сапога в ножку стола и вместе с табуретом отъехал в сторону, чтобы иметь возможность вскочить. Он проверил, как ходит меч в ножнах, и стал ждать.

Мужик подошёл к Вольфгеру, долго молча разглядывал его тупым пьяным взглядом. Эти четверо были, видимо, местными разбойниками или кем-то в этом роде, местные их знали и боялись до одури. Разбойник настолько привык к этому страху, что смотрел на спокойного Вольфгера с удивлением.

Краем глаза барон заметил, что Ута разминает под столом пальцы.

— Ну, ты, тощага, забирай с собой попа и проваливай отсюда! — наконец рявкнул мужик, и сплюнул на пол, — а бабу оставь! Ты с ней всё равно не сладишь!

Трое за столом дружно заржали.

— Эта женщина находится под моей защитой, — негромко сказал Вольфгер, — лучше возвращайся к своему столу, целее будешь.

— Да ну? — глумливо переспросил мужик, — это ты, что ли, сопля, со мной сладишь? Я щас обоссусь со страху!

Вольфгер внимательно следил за руками мужика, ожидая какого-нибудь подлого удара, но всё-таки чуть не пропустил его. Разбойник ударил почти без замаха, но не правой, как ожидал барон, а левой. Если бы Вольфгер не успел в последний миг отдёрнуть голову, он был бы убит на месте или безнадёжно искалечен, потому что удар огромного кулака пришёлся бы прямо ему в лицо.

Разбойник не успел остановить удар. Кулак врезался в бревенчатую стену рядом с ухом барона, раздался неприятный треск. Левая рука нападавшего повисла. Не чувствуя ещё боли, пьяный заревел от злобы и выхватил длинный нож. Держал он его явно умело, по-мясницки. Вольфгер вскочил из-за стола и сделал шаг влево. Драться на ножах он почти не умел, его единственным шансом было вывести из игры нападавшего, а пока три его дружка будут выбираться из-за стола, выхватить меч. Поэтому Вольфгер не стал обнажать свой кинжал, а просто выжидал удобный момент, уклоняясь от ударов ножом крест-накрест, которые под одобрительные вопли собутыльников наносил нападающий. Они ещё ничего не понимали, считая, что их приятель решил малость поразвлечься.

Наконец, улучив момент, Вольфгер поймал правую руку разбойника в захват. Мужик был невероятно силён, но туп, и рукопашной борьбой не владел, предпочитая просто давить силой. Некоторое время они боролись, и Вольфгеру пришлось собрать все силы, чтобы удерживать руку противника с ножом, потом он сделал подсечку. Мужик с тяжким грохотом рухнул на пол, из щелей между досками взлетели фонтанчики пыли. Внезапно он взвизгнул как боров, которого забойщик ударил спицей в сердце, и засучил ногами, подтягивая их к животу. Из-под его живота показался ручеёк крови, которая в тусклом, мерцающем свете сальных свечей, выглядела чёрной.

Всё произошло так, как и рассчитывал Вольфгер — его противник напоролся на собственный нож. Оставалось ещё трое.

Собутыльники разбойника, наконец, поняли, что потеха пошла как-то не так, и вскочили на ноги. Вольфгер уже ждал их с обнажённым мечом. Двое бросились на него, а один решил поймать Уту, но просчитался. Увидев приближающегося разбойника, девушка вынула руки из-под стола, сделал жест, как будто что-то стряхивает с пальцев и прошептала заклятие. С ладоней, сложенных ковшиком, сорвался шипящий огненный шарик и ударил разбойника в грудь. Тот без единого звука рухнул на пол рядом со своим товарищем, мёртвый, как дубовая колода. Он умер мгновенно. В зале отвратительно завоняло горелым человеческим мясом.

Трактирщик тоже решил принять участие в драке, выволок из-под стойки дубинку и бросился на Вольфгера. Теперь против него оказалось трое. Мечей у нападавших не было, поэтому близко к Вольфгеру они подойти не могли, но надолго его бы всё равно не хватило. Если у кого-то из нападающих окажется пистолет или они начнут швырять табуретами и лавками, то быстро сумеют сломать меч барона, и вот тогда…

Но тут ситуация стремительно изменилась. Открылась дверь за стойкой, которая, вероятно, вела не в кухню, а на конюшню, и в зал вошёл Карл.

Годы, проведённые в разбойничьей шайке, не прошли для оборотня даром. В кабацкой драке он чувствовал себя легко и уверенно. Мгновенно оценив ситуацию, он сзади охватил левой рукой шею трактирщика, нажал правой и сломал ему шею. Бросив дёргающийся труп, он лёгким скользящим шагом метнулся на помощь своему хозяину.

Два оставшихся в живых разбойника поняли, что их шансы стремительно тают: теперь против них был опытный мечник в кольчуге, его здоровенный слуга и магичка.

— Карл, твой правый! — крикнул Вольфгер, — отгоняя широкими ударами меча своего противника от входной двери.

Карл молча кивнул. Через пару минут болезненный стон оповестил, что его нож нашёл дорожку к телу разбойника.

Противник Вольфгера вздрогнул и на секунду повернул голову в сторону своего приятеля. Это его и сгубило: Вольфгер правой рукой вогнал ему в грудь пол локтя стали, а левой ударил в бок кинжалом, ухитрившись попасть между рёбрами. Кинжал вошёл по самую гарду. Разбойник глубоко вздохнул и конвульсивно дёрнулся. На пол он упал уже мёртвым.

— Ну, вроде, всё… — сказал Вольфгер, выдёргивая оружие из тела мертвеца. — Отец Иона, никто не сбежал?

— По-моему, когда началась драка, кто-то выскочил за дверь, — неуверенно пробормотал монах.

— А вот это очень плохо! Тогда нам нужно уходить отсюда, потому что скоро здесь будет полдеревни с косами и вилами, они не станут с нами сражаться, а просто обложат постоялый двор соломой и подожгут!

— Один ещё жив, — сказал Карл, осматривавший разбойников. — Тот, первый, которого вы накололи на его собственный нож, господин барон.

— Ну-ка, переверни его, — приказал Вольфгер, — попробуем допросить.

Но из допроса ничего не вышло. Раненый уже был при смерти, ничего не понимал и не мог сказать ни слова, на его губах пузырилась розовая пена.

— Добей! — приказал Вольфгер и отвернулся.

Карл одним стремительным движением перерезал раненому горло от уха до уха. Потом вытащил из-под стойки кусок дерюги и набросил на оскаленное лицо мертвеца.

— Плохо, что наши лошади не успели поесть и отдохнуть… — сказал он, — а других в конюшне нет.

— Что ж, значит, придётся им бежать натощак. Даже если их придётся загнать, другого выхода всё равно нет. Седлай лошадей, Карл, мы уезжаем сейчас же.

Оборотень кивнул и вышел.

— Надо бы поискать здесь чего-нибудь съестного, — сказала Ута, — поужинать-то мы не успели, хоть что-нибудь возьмём с собой.

— Посмотри, — кивнул Вольфгер, — может, что-нибудь и найдёшь.

Ута, не обращая внимания на мертвецов, стала обходить трактир и, наконец, пригнувшись, шагнула в дверь за стойкой, откуда вскоре раздался её удивлённый крик:

— Вольфгер, иди сюда, по-моему, здесь кто-то живой!

— Кто там ещё? — недовольно спросил Вольфгер, — у нас нет времени!

— Не знаю, тут какая-то каморка вроде кладовой, а в ней человек лежит, он связан по рукам и ногам.

Вольфгер кое-как пролез в дверцу, подошёл к Уте, нагнулся к дверце кладовки и выволок связанного за ноги. Судя по росту, это был подросток.

— Ребёнка связали! — ахнула Ута.

— Вот только ребёнка нам и не хватало! — сумрачно сказал Вольфгер, — куда прикажешь его девать? Не бросить же его здесь? А с собой этакую обузу тоже не потащишь. Кстати, а почему ребёнок с бородой?

— Развяжи его, — попросила Ута.

Вольфгер достал кинжал и срезал верёвки, кольцами упавшие на пол. Ута склонилась над пленником.

— Это не ребёнок! — удивлённо сказала она.

— А кто? — поднял брови Вольфгер, — уродец что ли из балагана?

— Да нет, по-моему, это гном…

— Кто-о?!!

Ута нагнулась над лежащим и легонько похлопала его по щекам. Гном, находившийся до этого без сознания, открыл глаза и посмотрел на Уту. Странный у него был взгляд, нечеловеческий. Да и какой ещё может быть взгляд у существа, у которого глаза с вертикальными кошачьими зрачками?

Гном был не очень похож на классического подземного жителя из сказок. Настоящему гному положено иметь чёрную густую бороду, а у этого бородка была жиденькой, да ещё русой, дважды пропущенной через золотое кольцо с выгравированными на нём рунами. Длинный, какой-то извилистый нос, маленькие, глубоко сидящие глазки, личико, похожее на луковицу… Крыса, а не гном. Правда, плечи широченные, а цепкими пальцами он, наверное, способен вытаскивать забитые по самую шляпку гвозди, а вот верёвки разорвать не смог…

Человечек упёрся руками в пол, с кряхтением встал и, безошибочно признав в Вольфгере главного, почтительно поклонился ему:

— Гном Рупрехт из колена Серебряной Наковальни к вашим услугам, благородный рыцарь. Я перед вами в неоплатном долгу. А также и перед вами, прекрасная фройляйн, — гном повернулся к Уте и ещё раз поклонился.

— Меня зовут Ута, — сказала ведьма.

— К вашим услугам, фройляйн Ута, — ещё раз поклонился гном.

Они вышли в зал и гном увидел трупы разбойников в лужах крови.

— Ого! — сказал он, — кажется, кто-то, наконец, получил по заслугам. О-о-о, и славный трактирщик, упокой господь его нечистую душу, тоже здесь. Это ваших рук дело, благородные господа? Но что я вижу? Вот этот бедняга получил в грудь удар файерболлом! Стало быть, здесь владеют магией?

— Послушай, гном, — сказал Вольфгер, — хватит болтать. Один из разбойников улизнул, и скоро здесь будет полно народу, вооружённого всякими острыми железками. Мы уходим немедленно. Ты свободен, можешь идти, куда хочешь, но оставаться здесь не советую.

— Куда хочешь… — неожиданно помрачнел гном, — а могу я узнать, куда держат путь благородные господа?

— Вообще-то в Дрезден, — сказал Вольфгер, — но это конечный пункт нашего пути, а сейчас нам бы надо оказаться как можно дальше от этих милейших поселян. Направление особого значения не имеет.

— Если господа позволят, — нерешительно сказал гном, — я мог бы показать дорогу. Тут недалеко есть речка, через неё переброшен мостик, если бы мы смогли оказаться на другом берегу, у нас бы появился неплохой шанс, знаю я там одно местечко…

— Тогда веди! — сразу же принял решение Вольфгер. — Только вот на чём ты поедешь? Лошади для тебя у нас нет, да и мал ты ростом для лошади, а пони в этих краях не найти. Осёл не может быстро бежать, что же нам с тобой делать? Отец Иона, возьмёшь почтенного гнома к себе на лошадь? Он вроде не особенно тяжёлый…

— Ох, грехи наши, — закряхтел монах, — гореть мне в аду за это, ну, что же делать, не бросать же его?

— Спасибо, ваша святость, — вежливо поклонился гном.

Отец Иона только отмахнулся.

Из задней двери вышла Ута, волоча за собой большой мешок:

— Вот, я кое-что собрала в дорогу…

Гном хлопнул себя по лбу:

— А вещи, мои вещи! Как же это я забыл?! Ведь где-то здесь должен быть мой мешок! — и он заметался по залу, заглядывая в тёмные углы. Наконец, он обнаружил его под стойкой и с радостным воплем вытащил на середину зала.

— Цел! Цел мой мешочек-то, даже не порылся в нём боров-трактирщик, вот повезло-то! Сейчас, сейчас, ещё минутку, с позволения вашей милости!

Он развязал свой мешок, извлёк связку каких-то позвякивающих железок и опять полез под стойку. Повозился там, царапая железом по железу, и вскоре что-то щёлкнуло, и послышался звон монет.

— Эй, почтенный, ты что там делаешь? — спросил Вольфгер.

— Ну, должен же я получить хоть какую-то компенсацию за то, что почти сутки валялся связанным, как окорок, в пыльной кладовке?! — возопил гном.

— Так ты что, денежный ящик трактирщика вскрыл? — с неудовольствием спросил Вольфгер.

Гном промолчал. Он вылез из-под стойки, распихивая что-то по карманам.

— Где-то тут у хозяина должно быть пиво «для своих». Маленький такой бочоночек… О! Вот и он! Заберём?

— Сам понесёшь, — сказал Вольфгер. Вороватый гном нравился ему всё меньше и меньше.

— Кстати, а зачем это тебя связали? — поинтересовался барон.

— Ну, они думали получить за меня выкуп, — поморщился гном, — только просчитались. Никто за меня не дал бы и пфеннига, поэтому я бы так и помер у трактирщика в кладовке.

— Но ведь гномы, как говорят, своих никогда не бросают, не так ли? — удивилась Ута.

— Своих точно не бросают, — подтвердил гном, — но я-то не свой. Меня… изгнали.

— Как изгнали? За что? — неожиданно вмешался в разговор отец Иона, у которого проснулся интерес к судьбе гнома, но тот не успел ответить, потому в зал ввалился Карл и заявил:

— Лошади осёдланы. Если ехать, то прямо сейчас, пока совсем не стемнело.

На этом разговоры и кончились.

Вскоре кавалькада выехала за ворота постоялого двора и, руководствуясь указаниями гнома, который трясся на лошади монаха, свернула налево к реке.

Отряд двигался рысью, Вольфгер всё время оглядывался, опасаясь увидеть преследователей, но дорога сзади была пуста.

Впереди показалась неширокая, но быстрая река, чёрную в сумерках воду которой закручивали водовороты у опор каменного моста, построенного в незапамятные времена.

Перед въездом на мост стояло высокое вкопанное в землю старинное каменное распятие, почти до перекладины поросшее мхом.

— Сейчас из-под моста вылезет тролль и потребует плату за проезд! — заявил гном.

— Не вылезет: нечисть не может жить рядом со святым распятием, — возразил монах.

— На мост по одному! — крикнул Вольфгер, пропуская перед собой всадников своего маленького отряда. Когда ехавший последним Карл оказался на другом берегу, Вольфгер въехал на мост и оглянулся.

Всё-таки их преследовали…

Из кустов, окружающих дорогу, вывалилось человек тридцать мужиков, вооружённых пиками, косами, вилами и ещё какими-то железными предметами крестьянского обихода. Они бежали к мосту, размахивая своим импровизированным оружием.

Вольфгер быстро переехал на другую сторону.

— На рысях от преследователей сможем уйти? — быстро спросил он у гнома.

— Нет, — помотал тот головой, — поздно. Дальше тропинка узкая и извилистая, лошади по ней смогут пройти только гуськом и шагом, да и темнеет уже…

— Ну что ж, нет, так нет, — вздохнул Вольфгер, — тогда так. Ты, почтенный гном, показывай дорогу Уте и монаху, а мы с Карлом постараемся их задержать. Убьём на мосту двоих-троих, может, крестьяне и разбегутся. Лишь бы только у них не было аркебуз или пистолетов…

— Да какие из мужичья стрелки, ваша милость, да ещё после бега, — презрительно сказал Карл, отвязывая от седла секиру и занимая привычное место сзади-слева от хозяйского коня.

— Стойте! — хрипло крикнул отец Иона, — похоже, никому никуда идти не придётся, смотрите, что это?!!

Вольфгер, возившийся с ремешками лат, поднял голову, взглянул на другой берег и окаменел.

Под древним распятием внезапно заклубился серый туман, и из земли стала подниматься невыразимо жуткая фигура, закутанная в серый саван. Вольфгер поблагодарил провидение, что фигура стоит к ним спиной, и он не видит её лица.

Достигнув высоты десяти локтей, фигура протянула руку из-под савана, которая оказалась состоящей из невесть как скреплённых костей. В руке скелета возникла коса на длинной рукояти.

— Смерть, это сама Смерть… Боже, спаси и сохрани нас, грешных! — прохрипел монах, опускаясь на колени. Гном упал навзничь, а Ута закрыла лицо руками. Кот, который крутился под ногами путников, раздулся как шар и злобно зашипел. Только Вольфгер и Карл остались на ногах.

Чудовищное порождение Небытия неожиданно и резко взмахнуло косой. Воздух взвыл, а трава по ходу косы покрылась инеем.

Преследователи увидели, что неожиданно столкнулись с новым, куда более страшным противником, чем беглецы. Раздался вой ужаса, люди, с трудом остановившись, топтались на месте, отталкивали друг друга, пытаясь развернуться и броситься наутёк.

Смерть выплыла из-под креста и, мерно взмахивая косой, поплыла им навстречу, оставляя за собой полосу вымороженной земли.

— Что же это такое, помилуй нас Господи?! — взвизгнул монах.

— Какая разница?! — заорал Вольфгер, — Пока оно на нашей стороне, бежим! Вдруг оно передумает и решит погоняться за нами! Гном, скорее показывай дорогу!

— Оно не вернётся, — тихо сказал монах. — Неужели ты не понял? Это Сатана помогает нам, и вот, мы приняли его помощь…

— Да ну тебя! — отмахнулся Вольфгер, — каркаешь, как не знаю кто…

Монах вздохнул и промолчал.

Поминутно оглядываясь, они въехали в лес, начинавшийся прямо за рекой, и примерно через полколокола блужданий по запутанным тропинкам выехали на поляну.

На поляне стоял дом, который на фоне серого неба казался пятном мрака.

На середине поляны Вольфгер остановили коня.

— Этот дом у местных крестьян считается ну… как бы проклятым, — пояснил Рупрехт, подъехав к нему на мерине монаха — они его боятся и стараются не походить близко.

— А кто и почему проклял дом? — спросил монах.

— Не знаю, — пожал плечами гном, — да и какая нам разница? Главное, что в нём нас никто не потревожит.

— Я чувствую, что поблизости нет никого живого, — вмешался Карл, — ну, кроме нас, разумеется.

— И неживого — тоже, — добавила Ута.

Гном внимательно посмотрел на девушку, но промолчал.

Они спешились и подошли к распахнутым дверям. Одна створка была сорвана с петель и валялась на земле, через неё местами уже проросла трава, а вторая болталась под вечерним ветром, издавая резкий и противный скрип.

Вольфгер поёжился.

— А куда мы денем лошадей? — спросил он.

— Двери широкие, загоним их в одно крыло дома, а сами займём другое, — ответил гном, оставаясь, однако перед входом.

Об ноги Вольфгера толкнулось что-то мягкое. Он посмотрел вниз и увидел, что Кот, не раздумывая ни секунды, задрав хвост, вошёл в страшный, пустой дом.

— Пошли, — сказал барон, — лошади направо, люди налево, найдём комнату, которая лучше сохранилась, в ней и заночуем.

— Постойте, — остановил его Карл, — там же темно, не стоит тыкаться на ощупь, давайте, господин барон, я сделаю пару факелов.

— Я могу зажечь магический фонарик, — тихо сказала Ута, — только ненадолго, это колдовство быстро высасывает силы…

Они вошли в дом и пошли по анфиладе комнат на первом этаже. Как ни странно, дом оказался не разграбленным, видно, крестьяне действительно боялись к нему приближаться. Сгнившая мебель, истлевшие занавеси и ковры, писк потревоженных крыс, запах тлена, пыли и сырости…

Лучше всего сохранилась кухня с каменным полом и громадным очагом в углу. Гном, заявив, что ему чужды людские страхи, ушёл обратно в комнаты и вернулся, волоча за собой груду мебели, которую со страшным грохотом тут же разломал, вздымая облака пыли. Вскоре в очаге запылал огонь. Труба сначала сильно дымила, видно, была забита мусором, но вскоре её протянуло, на дрова упала пара обугленных птичьих гнёзд, и огонь загудел мощно и ровно.

Пришёл Карл, который устроил на ночлег лошадей, напоил их и задал овса. Ута сразу же дала ему котелок и отправила за водой для ужина. Рупрехт заявил, что поскольку прекрасно видит в темноте, должен обследовать дом, и ушёл.

«Вор есть вор, — неприязненно подумал Вольфгер, — обязательно ему нужно дом обшарить, вдруг найдёт что-нибудь ценное? Интересно, за что его из гномьих поселений выгнали?» Он знал, что гномы, как пчёлы или муравьи, живут только колониями. Смертной казни, как у людей, у гномов не существовало, преступника просто изгоняли из сообщества, обрекая, тем самым, на смерть.

«Потом расспрошу гнома как следует, — сонно подумал Вольфгер, сидя в углу кухни и глядя, как Ута хлопочет у очага. — Нехорошо так сидеть, надо бы ей помочь», подумал он и тут же задремал. Разбудил его пришедший на кухню Карл и сообщил, что ужин готов.

Сидеть на полу никому не хотелось, поэтому гном натаскал на кухню мебели, которая ещё могла выдержать вес людей. Стол выдвинули на середину кухни, и гном торжественно водрузил на него бочонок, увезённый из трактира. Пиво действительно оказалось отменным, и бочонок вскоре изрядно полегчал. Неожиданно на стол вспрыгнул Кот и, глядя на Уту, требовательно мяукнул. Ута протянула ему кусочек бекона. Кот обнюхал его, поскрёб лапой по столешнице, как бы закапывая невкусное, и опять мяукнул.

— Да твой зверь пива хочет! — засмеялся Рупрехт. Он нашёл подходящую плошку, ополоснул её, плеснул пива из бочонка и поставил перед Котом. Тот сел, обернув лапы хвостом, и начал шумно лакать.

— Вот! — горько сказала Ута, — свяжешься с мужчинами, так даже кота споят!

Все засмеялись.

— Интересно, — сказал отец Иона, — а всё-таки, что такого могло случиться в этом доме, что крестьяне его стараются обходить стороной?

Ута прислушалась к себе, помолчала. Потом, переглянувшись с котом, ответила:

— В этом доме был убит человек. Нет… даже двое… Мужчина убил женщину, а потом покончил с собой. Очень давно… И их тела долго оставались не погребёнными, а в таких случаях бывает всякое… Вот что. В эту ночь кто-то обязательно должен не спать. И в полночь дежурить будем мы с Котом.

— А лошади? — спросил Карл, — может, мне пойти спать к лошадям?

— Лошади в безопасности, — ответила Ута, — нечисть боится лошадиного духа, а людей я постараюсь защитить. Когда вы уляжетесь, я нанесу под окном и дверью защитные руны. Но до восхода солнца никто не должен выходить из комнаты, так что если кому надо во двор, идите сейчас!

Огонь в очаге способен сделать уютным даже самое неприглядное помещение, вот и здесь, ободранные стены с пятнами плесени скрыла тень, а в круге света оказался стол и лица сидящих за ним людей. Кот забрался на колени к Уте, потоптался, свернулся клубком и сонно замурлыкал.

— Скажи, почтенный гном, а как всё-таки получилось, что ты оказался связанным в кладовке придорожного трактира? — просил Вольфгер.

— Это долгая и не очень-то весёлая история, — проворчал гном, — но поскольку я обязан вам жизнью, и нам предстоит ещё долго путешествовать вместе, мне, наверное, стоит всё рассказать…

— Если не хочешь… — возразил Вольфгер, — тебя никто не заставляет. Молчать — твоё право.

— Да нет, — отмахнулся гном, — ничего недостойного или постыдного в моём рассказе нет, мне скрывать нечего, хотя, конечно, радости эти воспоминания не доставляют.

Он помолчал, водя пальцем по лужице пива, натёкшей из-под крана бочонка, потом вздохнул и сказал:

— Дело в том, судари мои, что я философ.

— Вот как, — поразился Вольфгер, — философ?! И какой же, позволь узнать, философской школы ты придерживаешься? Аристотеля? А может, киников?

— Ты не понял, — мягко прервала барона Ута, — почтенный гном имел в виду, что он занимался поисками философского камня. Не так ли? — спросила она, повернувшись к гному.

— Ты совершенно права, госпожа! — надулся гном, — и я не какой-нибудь там суфлёр! [23] Я — философ!

— А-а-а, — протянул Вольфгер, — так ты искал способ получить искусственное золото… Понятно…

— Ну да, благородный господин, и золото, — сварливо сказал Рупрехт, — потому что без золота в кармане ещё никто жить не научился, но золото — не главное, золото можно заработать по-разному. А вот Философский камень — совсем другое дело!

Маленькие глазки гнома разгорелись, он говорил во весь голос, ёрзая на своём месте.

— Великий Творец создал мир из чистых первоначальных элементов, но потом Дьявол отравил их. Благородные металлы превратились в обычные, неблагородные, то же произошло и с другими элементами. В мир пришли болезни и смерть. Если бы удалось найти Философский камень, можно было бы попробовать провести Великое Делание, выполнить обратную трансмутацию, получить из отравленного свинца чистое золото. Это свидетельствовало бы о том, что найден истинный Философский камень, понимаете? И тогда из мира удалось бы изгнать болезни и смерть, вот моя истинная цель! Не для себя, для всего живущего!

— Вот оно что… Желая изгнать из мира смерть, ты, гном, взялся спорить с самим Господом, — задумчиво сказал отец Иона, — но ведь смерть есть неотъемлемая часть жизни…

— Это почему?! — взвился гном.

— А потому. Подумай сам. Сила жизни — в обновлении. Никто из живущих не жаждет смерти, это так. Смерть — зло для человека, но добро для универсума, хотя церковь и учит нас иначе… Вот ты бы хотел жить вечно, скажи, Рупрехт?

— Да, хотел бы! — с вызовом сказал гном.

— А зачем? — печально спросил монах, — ты знаком с нашим Священным Писанием? Легенду о Вечном Жиде слышал? Для него вечная жизнь стала наказанием, а не благом…

— Знаешь, Рупрехт, а ведь монах прав! — сказал Вольфгер. — Я помню своего деда, он доживал свой век, забытый и никому не нужный… Дед говорил мне, что не понимает и не принимает мир, окружавший его в последние годы. Тогда я не понимал его, я был глупым мальчишкой, а вот сейчас… Сейчас — другое дело. Но не будем на ночь глядя устраивать философский диспут о природе жизни и смерти. Итак, значит, ты искал философский камень?

— Ну да, искал, — кивнул Рупрехт, при этом его длинный нос печально качнулся, а вместе с ним по стене метнулась карикатурно длинная тень. — Но вы же понимаете, что алхимические опыты очень трудны, их нужно проводить в строго определённое время, сверяясь с положением звёзд, Луны и других планет, а под землёй это сделать затруднительно. Кроме того, гномы живут по строго установленному распорядку, от которого не отступают веками, и мой образ жизни был им… хм… непонятен. Мне приходилось участвовать в общих работах и как-то оправдывать недостаточное усердие всякими улучшениями и изобретениями. Скажу, не хвастаясь, кое-чего мне удалось добиться. Старейшие разрешили мне даже оборудовать лабораторию и работать в ней, а не в шахтах и плавильнях, как все.

Однажды мне удалось открыть субстанцию, способную взрывать скалы, это сильно облегчало работу рудокопов, ведь теперь им не нужно было долбить скалы, достаточно было только бурить шурфы, крепить своды и оттаскивать взорванную породу. Всё шло хорошо, но однажды я ошибся в расчётах и изготовил слишком сильную взрывчатку. Шахту завалило, погибло несколько гномов… И вот, меня обвинили в их смерти и изгнали навечно. Они думали, что я умру под запертыми каменными дверьми твердыни гномов! А я выжил! Правда, чего это мне стоило…

Сначала я пошёл к людям и попробовал устроиться кузнецом. Но в каждой деревне был свой кузнец, глупый, неумелый, но был! И меня прогоняли! Батрак из меня тоже никакой, так что пришлось выучиться играть в кости, которые я сделал когда-то на потеху, и зарабатывать по придорожным кабакам. Однажды я заметил, что кости, которыми играют в трактире, шулерские. Я вытащил свои и предложил сыграть ими. Тогда трактирщик закричал, что я вор и обманываю своими бесовскими костями честных людей. Ну, меня и схватили…

— А твои кости и вправду были честными? — усмехнулся Карл.

— Конечно, нет! — обиделся гном, — должен же я был как-то зарабатывать себе на жизнь! Но мои были сделаны куда лучше!

— В общем, вор у вора дубинку украл, — засмеялся Вольфгер.

Гном потупился.

— И что бы собираешься делать дальше? — спросил барон.

— Не знаю, — печально вздохнул гном. — Я так обрадовался, встретив вас… Но если я лишний…

— Да нет, ты не лишний, можешь путешествовать с нами, если хочешь, — ответил Вольфгер, — но мы едем в Дрезден, а туда, сам понимаешь, гномам хода нет. Тебя схватят прямо у ворот и отправят на костёр. Мы же не можем спрятать тебя в мешок и отнести на постоялый двор!

— Если дело только в этом, — повеселел Рупрехт, — то я найду, где спрятаться и дождаться вас. Не навсегда же вы едете в Дрезден?

— Не навсегда, — подтвердил Вольфгер, — но сколько мы пробудем в городе, не знаю.

— А потом? — спросил гном.

— А потом я собираюсь вернуться в свой замок, и ты можешь поехать со мной, считай, что получил официальное приглашение от барона Вольфгера фон Экк.

Гном встал и церемонно раскланялся.

— Я принимаю ваше милостивое предложение, фрайхерр Вольфгер, клянусь, вы не пожалеете о нём.

— Ну что ж, одной проблемой меньше, — сказал Вольфгер. — Время уже позднее, давайте-ка спать. Я дежурю первым, ты, Ута, второй, а Карл, получается, будет сторожить под утро. Согласны?

Все выразили согласие и стали устраивать себе места для сна, только Ута достала из своего мешка уголёк и кусочек мела и стала рисовать руны под окном, что-то приговаривая и напевая. Окончив работу, она перешла к двери, затем вышла на середину комнаты, негромко хлопнула в ладоши и прочитала заклятье. Под окном и на дверном пороге высветились и погасли синеватые линии.

— Всё, комната запечатана, — сказала она. — Заклятье должно защитить нас, если, конечно, тут не обитает что-то очень уж сильное и злое. Но я бы почувствовала…

— Спи, — сказал Вольфгер, — до полуночи не так уж далеко, я посторожу пока.

Глава 5

19 октября 1524 г.

День св. Альтина, св. Аквилина, св. Бероника, св. Вара, св. Верана Кавальонского, св. Десидерия, св. Иднота, св. Иоанна Рильского, св. Итбина, св. Истерия, св. Клеопатры, св. Лауры, св. Люпуса Суассонского, св. Теофрида, св. Фрайдесвайды.

На рассвете Вольфгера разбудил слитный шорох затяжного осеннего дождя. Струйки воды, падающие с крыши, разбивались о карнизы окон с давным-давно выбитыми стёклами и затекали на пол. Лужа потихоньку растекалась по кухне. Надо было вставать.

По-детски оттягивая миг, когда нужно было выбираться из-под нагретого за ночь плаща, он огляделся. На первый взгляд, всё было в порядке. Ута спала, завернувшись в плащ с головой, на груди у неё лежал Кот. Увидев, что Вольфгер проснулся, он потянулся, задрав хвост, и беззвучно мяукнув, мол, «пост сдал», отправился в коридор ловить себе завтрак.

Монах и гном тоже спали. Карл сидел, привалившись спиной к остывшему очагу. Увидев, что барон проснулся, он поднял руку, приветствуя его. На немой вопрос Вольфгера Карл знаком показал, что ночь прошла спокойно.

Барон, стараясь не шуметь, встал и вышел из комнаты. Он подошёл к входной двери дома и выглянул наружу. За ночь дождь превратился в самый настоящий осенний ливень — холодный, нудный и долгий, как сама осень. Серые, как мокрое бельё, облака повисли на верхушках елей и отжимались водяной пылью. По желтеющей траве бежали мутные ручейки, кругом стояли лужи, глинистая тропинка, ведущая к дому, совсем раскисла. Ехать в такую погоду было совершенно невозможно, тогда как старый дом давал хоть какое-то укрытие. Вольфгер вздохнул. Путешествие, которое поначалу казалось короткой прогулкой, затягивалось.

«Где бы дров для очага набрать? — подумал барон. — Мебель, наверное, уже вчера всю сожгли, а лес настолько вымок, что дрова не просушишь…»

Он вернулся в комнату и увидел, что Ута проснулась. Выглядела она неважно: казалась постаревшей и подурневшей, под глазами залегли тени.

— Как прошла ночь, фройляйн? — с улыбкой спросил он.

— Плохо, — не приняв его тон, ответила Ута. — Хорошо, что я поставила защиту. Ночью оно приходило, но не смогло преодолеть магическую черту.

— Как приходило? Когда приходило? Что приходило? — вскинулся Карл, — я ничего не видел!

— Ты и не мог видеть, и господин барон — тоже. Разве что монах… Но он спал сном младенца. Это было м-м-м… астральное существо. Очень недоброе. Но, к счастью, не очень сильное. Надо бы нам осмотреть дом, может, найдём его укрывище и попробуем уничтожить.

— Обязательно сходим, — ответил Вольфгер, — но сначала надо позавтракать. Только ума не приложу, где бы взять дрова для очага, не на чем еду приготовить.

— Дрова обычно добывают в лесу, — непочтительно подсказал гном.

— Ты в окно посмотри, философ, глянь, как льёт, — усмехнулся Карл, — всё настолько мокрое, что гореть не будет, только от дыма угорим.

— Не забывайте, что с вами гном! — задрал нос Рупрехт. — Не может такого быть, чтобы гном не смог добыть огонь! Ну, а в крайнем случае, несколько крупинок моего взрывательного порошка…

— И дом взлетит на воздух, как гномья шахта! — серьёзно закончила Ута.

Гном надулся, но спорить с девушкой не стал. Выпросив у Карла его секиру, Рупрехт накинул на голову плащ и отправился за дровами. Вольфгер и Ута пошли осматривать дом.

При свете дня он выглядел не таким мрачным и оказался не очень большим. В левом крыле первого этажа, которое заканчивалось кухней, не обнаружилось ничего интересного. Анфилада грязных, пустых комнат с осыпавшейся штукатуркой привела их к главному входу. В ближайшей ко входу комнате правого крыла стояли лошади, а дальше хода не было — рухнувший потолок второго этажа завалил дверь.

На второй этаж вела широкая кирпичная лестница. Деревянные перила давно исчезли, остались только каменные столбики. Осторожно, пробуя ногой ступеньки и ожидая каждую минуту, что старый кирпич начнёт осыпаться под ногами, Вольфгер стал подниматься. Ута шла за ним, отстав на несколько шагов.

— Посмотри, на стене какой-то герб, интересно, кому он принадлежал? — спросила девушка.

Вольфгер поднял над головой факел и долго рассматривал лепнину.

— Ничего не могу разобрать, слишком всё старое, большая часть рисунка осыпалась, — с сожалением сказал он. — Начнём осмотр с левого крыла?

— Ну да, в правом пол провалился, ты же видел, — ответила Ута, — там всё равно не пройти, пойдём налево, только осторожно, не хватало ещё провалиться на первый этаж сквозь гнилой пол.

— Пожалуй, я пойду первым, — сказал Вольфгер, — я тяжелее тебя, ну, и вообще… Кстати, что будем искать?

— Не знаю, просто иди и внимательно смотри по сторонам, — ответила Ута, — если я что-то почувствую, я скажу.

Комнаты на втором этаже сохранились куда хуже, чем на первом. Крыша во многих местах протекла, а кое-где обвалилась, на полу стояли лужи, всё заросло мхом и плесенью, на подоконниках из занесённых ветром семян выросли целые кусты.

Когда-то, много лет назад, дом был богатым и нарядным, в его убранстве чувствовалась женская рука, но сейчас сгнившие вещи вызывали мысли о заброшенном кладбище.

Мужская гостиная, библиотека, женская гостиная, спальня, комнатка для прислуги…

Они прошли почти всё крыло и оказались над кухней. Вдруг Ута остановилась и негромко сказала:

— Кажется, это здесь.

Вольфгер машинально положил руку на эфес меча и осмотрелся. В небольшом зале со сводчатым потолком не было ничего особенного, разве что он был не проходной. Единственное окно было закрыто чудом уцелевшими ставнями, отчего в зале царил полумрак. Вольфгер подошёл к окну, толкнул ставень, и он с треском отвалился, упав наружу.

— Эй, что у вас там? — крикнул снизу Карл.

— Да всё в порядке, — откликнулся Вольфгер, — ставень оторвался.

— Не надо здесь шуметь, прошу тебя — поморщилась Ута, — это живёт здесь. Днём у него совсем нет силы, но лучше всё-таки его не тревожить, кто знает, что может случиться?

— А всё-таки, что здесь произошло, как ты думаешь? — с любопытством спросил Вольфгер.

При свете пусть тусклого, серого и дождливого, но всё-таки дня, страхи Уты казались ему надуманными.

— Это было слишком давно, — ответила ведьма, прикрыв глаза и приложив указательные пальцы к вискам, — я мало что могу сказать. Кажется, именно здесь мужчина убил женщину, а потом, спустя какое-то время, на этом же месте покончил с собой, повесился… Вон, видишь обрывок верёвки на крюке?

— Может быть, когда будем уходить, правильно будет сжечь этот дом, и тогда зло рассеется? — спросил Вольфгер.

— Оно не рассеется, — отрицательно покачала головой девушка. — Да и вообще, в таких случаях лучше не трогать обиталище зла, сейчас оно, по крайней мере, привязано к дому и не блуждает по миру, неприкаянное и озлобленное. Я думала, что смогу покончить с ним, но…

— Что там такое? — спросил Вольфгер, указывая на маленькое цветное пятно в углу.

Ута подошла и вгляделась, не дотрагиваясь ни до чего руками.

— Икона, — сказала она, — Святое семейство. Ты можешь взять её, если хочешь, иконы неподвластны тому злу, что поселилось здесь. Странно, взгляни: Святой младенец как будто плачет кровью… Никогда такой иконы не видела. Что бы она могла означать? Впрочем, я не сильна в иконографии.

— Не надо иконе здесь оставаться, — решил Вольфгер, — я возьму её и отдам монаху. Он наверняка знает, как с ней поступить.

Вольфгер неумело перекрестился, снял со стены икону и положил в сумку.

Под иконой висели парные портреты — мужчина и молодая женщина. Оба были в богатой и старинной одежде, в завитых париках. Вольфгеру показалось, что курносая, голубоглазая женщина смотрит с холста чопорно и презрительно, а мужчина выглядит грустным и усталым.

— Это они? — тихо спросил Вольфгер.

— Да, — ответила Ута.

— Странно, всё вокруг сгнило, а портреты как будто вчера вышли из-под кисти художника, — удивлённо сказал Вольфгер, разглядывая картины.

— Не трогай их! — поспешно сказала Ута. — Их неестественная сохранность не к добру.

— Не буду, не волнуйся, но посмотреть-то ведь можно? Какие странные и неприятные лица, взгляни.

— Не хочу, — отказалась Ута, — тем более что хозяйку дома я уже видела ночью. Ну, точнее, её призрак. Что-то больше не хочется.

— Вот как? — нахмурился Вольфгер, — тогда это воистину злое место, пойдём отсюда.

Кроме иконы и портретов, больше ничего примечательного в зале не оказалось.

— Плохо, что эта комната расположена над кухней, — сказала Ута, — ночью оно придёт к нам снова…

— Может быть, дождь прекратится, и тогда мы сможем уехать, — с надеждой предположил Вольфгер.

— Хорошо бы, — кивнула Ута, — вторая ночь в этом доме может оказаться похуже первой. Теперь оно знает нашу защиту и постарается её обойти…

Они спустились вниз, и Вольфгер, подойдя к монаху, протянул ему икону:

— Вот, нашли наверху, я решил забрать, не висеть же ей в пустом доме…

Монах перекрестился, взял икону, всмотрелся в неё и побледнел.

— И здесь… — сказал он.

— Что — «и здесь»? — спросила Ута.

— Ничего, фройляйн, ничего… — ответил отец Иона, убирая икону в свой мешок. — Так…

Ута недовольно посмотрела на Вольфгера, но тот промолчал. Раз монах не хочет объяснять смысл кровавых слез на иконе, пусть так и будет.

Неожиданно на кухню ввалился гном. С его плаща лило, никаких дров при нём не наблюдалось.

— Ну, и где же дрова, ваше гномство? — насмешливо спросил Карл.

— В лесу кто-то кричал! — невпопад ответил гном. — Надо сходить, посмотреть!

— Кто кричал? — спросил Вольфгер.

— Откуда я знаю? Голос вроде женский или детский, — ответил гном. — В лесу вообще нелегко понять, кто кричит и откуда. Сначала что-то затрещало, как будто дерево рухнуло, а потом я услышал крик. Кажется, кого-то придавило…

— Может, это морок? — не обращаясь ни к кому конкретно, спросила Ута. — Место здесь нехорошее, всякое может быть…

— Надо взять лошадей и посмотреть! — настаивал гном. — Мало ли…

— Промокнем ведь до костей… — с неудовольствием сказал Вольфгер, — да и как мы будем искать это упавшее дерево? Ты хоть направление запомнил, Рупрехт?

— Вроде запомнил… — неуверенно ответил гном.

— В лесу звуки коварны, — покачал головой Карл, — они могут отражаться от деревьев, и тогда вообще не поймёшь, где кричали…

— Если никто не хочет идти со мной, я пойду один! — упрямо сказал гном.

Вольфгер вздохнул.

— Видно, делать нечего, придётся ехать, да и лошади, наверное, застоялись. Вперёд, господа мои, нас ждёт приятная прогулка! Ута, останься с монахом, тебе-то зачем мокнуть?

Когда они вывели лошадей из дома, дождь немного утих. Лошади прядали ушами и недовольно фыркали. Вольфгер кое-как устроился в отсыревшем седле, Карл посадил перед собой гнома.

— Ну, куда ехать? — спросил барон.

— Я шёл по тропинке, — пояснил гном, — вон туда, отошёл недалеко, а кричали, по-моему, вон оттуда…

Ехать было трудно, густой подлесок и бурелом мешали свернуть с тропы. Несколько раз Карлу проходилось прорубать дорогу секирой. Мокрое и скользкое дерево рубилось плохо, секира отскакивала, один раз гном чуть не получил обухом по лбу, после чего предпочёл слезть с лошади и идти пешком.

С полчаса они блуждали по лесу, гном иногда кричал, но крик вяз в сыром воздухе и оставался без ответа.

Они насквозь промокли, проголодались и уже собирались прекратить поиски и возвращаться в дом, как вдруг Карл сказал:

— Вон там, в кроне деревьев, как бы просека, видите? Дерево упало и переломало ветки вокруг, наверное, это там.

— Едем! — решил Вольфгер, — если и там никого не найдём, возвращаемся.

Но они нашли того, кто кричал сразу, как только подъехали к рухнувшему дереву. Человек лежал навзничь, придавленный к земле.

— Да он хоть жив? — спросил Карл, спрыгивая с лошади.

— Карл, давай попробуем приподнять ствол, а ты, Рупрехт, вытаскивай человека. Сможешь?

— Постойте, постойте, вовсе не надо поднимать ствол, да это вам и не по силам, — сказал гном. — Смотрите, кому-то здорово повезло: его не придавило стволом, а только прижало толстыми ветками. Если ты, Карл, обрубишь их секирой, мы сумеем освободить пленника и так.

Карл кивнул, отстегнул от седла секиру и несколькими сильными ударами обрубил ветки, прижимающие человека к земле. Вольфгер и гном наклонились над пленником дерева и за ноги вытянули его из-под ствола. Тот не шевелился, видимо, был без сознания. Спасённый был невысокого роста и довольно хрупкого телосложения, одет в совсем новую, добротную и дорогую одежду — кафтан, штаны в обтяжку и сафьяновые сапоги. Вольфгер осторожно взял его за плечи и, придерживая голову, перевернул на спину. Из-под упавшей шапочки хлынула волна длинных, блестящих, иссиня-чёрных волос. Это была девушка! Барон долго молча смотрел ей в лицо. Матовая кожа, нос с высокой переносицей, странный разрез закрытых глаз, чувственные губы. Сердце тяжело стукнуло. Перед ним лежал овеществлённый плод его детских грёз, ундина из озера.

— Клянусь бородой первого гнома, да ведь это эльфийка! — удивлённо сказал гном. — Странно, откуда она здесь? Господин барон, гляньте, а она жива?

Вольфгер нагнулся и положил руку на шею незнакомки. Кожа была тёплой, под пальцами билась жилка.

— Жива… — выдохнул он, — надо перенести её в дом.

Карл бродил вокруг дерева, пытаясь разобрать следы.

— Странно, — сказал он, — не могу понять, как она сюда попала. Вокруг упавшего дерева следы есть, а следов, ведущих к дереву, нет. Не с неба же она свалилась!

— Может, следы смыло дождём? — предположил Вольфгер.

— Одни смыло, а другие нет? Так не бывает, — возразил Карл. — И вещей с ней никаких нет, только мешочек у пояса. И потом, где её лошадь? Не пешком же она пришла в этакую глухомань? Ничего не понимаю…

— Ладно, потом разберёмся, — махнул рукой Вольфгер, — понесём её на руках или положим на лошадь?

— Я на руках донесу, — ответил Карл, — здесь недалеко, а девчонка, видно, не из тяжёлых. Позвольте, ваша милость, — и Карл взял девушку на руки.

Вольфгер с удивлением ощутил укол ревности. Ему было неприятно, что чьи-то руки дотрагивались до тела незнакомки.

* * *

Когда они, промокшие до нитки, вернулись в дом, на кухне уже было тепло и уютно — за дровами сходил отец Иона, а кресало, чтобы разжечь огонь, он позаимствовал в мешке гнома. Сырые дрова шипели и дымили, но всё равно, заброшенная кухня чужого дома уже казалась обжитой и родной — такова магия огня.

— Кого это вы принесли? — спросил монах, с любопытством заглядывая в лицо девушки.

— Да вот, в лесу нашли, её деревом придавило, — объяснил Вольфгер, — ран вроде нет, а в себя она почему-то не приходит. Ута, посмотри, а?

Ута подошла, заглянула девушке в лицо и поджала губы:

— Вы нашли и принесли в дом эльфийку, — неприязненно сказала она.

— Да, Рупрехт тоже сразу сказал, что она принадлежит к народу эльфов, — удивился враждебности Уты Вольфгер, — ну и что?

— Ровным счётом ничего, — сухо ответила Ута. — Кладите её на мою постель и подождите в соседней комнате, я её раздену и осмотрю.

Мужчины вышли.

— И всё-таки интересно, откуда здесь оказалась эльфийка? — задумчиво сказал Рупрехт. — Я слышал, что эльфы давно уже ушли из этого плана бытия, гномы не встречались с ними давным-давно, я, например, читал про эльфов только в старых книгах.

— Знаешь, я про гномов тоже только в сказках слышал, — усмехнулся Вольфгер, — а ты — вот он. Что-то в мире происходит, что-то сдвинулось. С начала путешествия мы уже встретили лесного гоблина, ведьму, гнома, теперь вот эльфийку…

— А кто ведьма? — немедленно заинтересовался Рупрехт.

— Ута, — коротко ответил Вольфгер.

— А гоблин где? — не отставал гном.

— Ты что, думаешь, я его в мешок посадил и с собой взял? — начал сердиться Вольфгер, — поговорили и разошлись.

— А какой он, лесной гоблин?

— На тебя похож, такое же маленькое чудовище, — не удержался и съязвил монах.

— Ну, люди по гномьим меркам тоже не красавцы, — необидчиво ответил Рупрехт. — Но господин барон совершенно прав. Что-то в этом мире серьёзно меняется, если нечеловеческие существа полезли из своих тайных убежищ…

Гном схватился за бороду и в задумчивости довольно сильно дёрнул себя за волосы.

— Смотри, оторвёшь, потом не вырастет, — предупредил Карл.

— А у тебя дёргай не дёргай — и так ничего не растёт! — окрысился гном.

— Да перестаньте вы! — прикрикнул Вольфгер, — дела-то серьёзные… — Скажи, Рупрехт, а вот вы, гномы, в последнее время не ощущали ничего странного?

— Да вроде нет… — пожал плечами гном, — всё как прежде… В большом мире ведь постоянно что-то происходит, но истолковать это по звёздам затруднительно. Собственно говоря, что вы понимаете под странным, ваша милость?

— Да как бы сказать… — замялся Вольфгер, — ну… некоторые религиозные вопросы стали решаться несколько иначе…

— Тут я ничего сказать не могу! — развёл руками гном, — человеческая религия гномам непонятна и чужда.

— Мужчины, можете заходить! — позвала Ута.

Эльфийка лежала на постели Уты, укрытая плащом. Её собственная одежда сушилась у очага, исходя паром. Девушка то ли спала, то ли была без сознания. Дышала она спокойно и глубоко. В её ногах развалился Кот и, жмурясь, поглядывал на Вольфгера.

— Что с ней? — спросил Вольфгер, — в себя она так и не пришла?

— Нет, не пришла, — ответила Ута, — не знаю я, что с ней. Я её осмотрела, видимых повреждений нет, то есть буквально ни царапины. Насколько могу судить, кости тоже целы, что, между прочим, воистину удивительно, если, как вы говорите, её придавило деревом. Не знаю я, как её лечить, потому что раньше я видела эльфов только на картинках в бестиарии. Нам остаётся только ждать, пусть спит. Кто их, эльфов, знает, как их надо лечить?

— Ну что ж, делать нечего, видно, придётся ещё одну ночь здесь провести, — развёл руками Вольфгер, направляясь к своему импровизированному ложу.

Ута устроилась у изголовья спящей девушки, взяв на колени Кота, а Рупрехт и Карл затеяли игру в кости. Гном, было, достал стаканчик, но Карл улыбнулся, порылся в своём мешке и достал ещё один.

— Так, пожалуй, будет вернее, — сказал он.

Вскоре игроки яростно гремели костями и азартно переругивались. Выяснилось, что Рупрехт считал честную игру глупостью и пытался плутовать, но неизменно попадался. Карл знал все хитрости профессиональных игроков и каждый раз прихватывал гнома на горячем. Рупрехт не знал, то ли смеяться, то ли злиться, но выиграть ему удалось всего несколько пфеннигов.

Отец Иона подошёл к окну, из которого тянуло лесной сыростью:

— Как льёт, как льёт… Как будто всемирный потоп начался. И ни единого просвета в небе!

— Да, не везёт нам, — сказал Карл, — здесь и так полно болот, а если речки выйдут из берегов, вообще не проедем, пока землю заморозками не прихватит… Эй, эй, приятель, ты что делаешь? Я всё вижу! Так не пойдёт, бросай по новой!

Рупрехт радостно захихикал:

— Я выиграл!

Карл только собрался отвесить жуликоватому гному затрещину, как вдруг рука его повисла в воздухе: эльфийка очнулась и певучим контральто, очень чётко и правильно выговаривая слова, произнесла:

— Кто вы? Где я?

— Как ты себя чувствуешь, госпожа? — вскочил Вольфгер, — ты так долго была без сознания, что мы волновались за тебя.

— Мы! — фыркнула Ута.

— Без сознания? — удивилась эльфийка. — Нет, так не бывает, я спала. Эльфы э-э-э… располагают умением врачевать свои раны во сне, поэтому я ввела себя в сон.

Она говорила по-немецки правильно и чётко, но иногда странно строила фразы.

— Ввела себя в сон? — удивился гном, — прямо под дождём?

— Ну да, — кивнула та, — когда я увидела, что на меня валится дерево, я успела использовать заклятие, поэтому ветки изогнулись и не попали в меня. Но я есть попала в их плен, а когда падала, сильно ушиблась. Пришлось излечиваться. Это не странно или необычно. Но кто есть вы? И мне не было отвечено, где я?

— Я барон Вольфгер фон Экк, — представился Вольфгер, — а это мои спутники: госпожа Ута, святой отец Иона, мой слуга Карл и гном Рупрехт из колена Серебряного Горна.

— Серебряной Наковальни! — сварливо поправил Рупрехт.

— Извини, почтенный, я ошибся. Рупрехт из колена Серебряной Наковальни.

— Так вы… не эльфы? — спросила девушка, и глаза её расширились. — Впрочем, я должна была сама понять этот факт. Ваша одежда…

— Да, мы, кроме почтенного гнома, — люди, — ответил Вольфгер. — Скажи, госпожа, как ты себя чувствуешь? На тебя упало такое большое дерево…

— Меня зовут Алаэтэль, — представилась девушка, — а чувствую я себя хорошо. Я хотела бы вернуть свою одежду.

— Твоя одежда ещё не просохла, — сказала Ута, — полежи ещё немного, мокрую одежду всё равно не отчистишь.

— Пусть так, — вздохнула эльфийка и натянула плащ до самого подбородка, — но я всё равно не понимаю, где я, и как сюда попала…

— Как ты сюда попала, госпожа Алаэтэль, мы тоже не знаем, — сказал Вольфгер, — а вот на вопрос «где» я ответить могу. Мы находимся в лесу, в заброшенном доме, примерно в трёх днях пути до Дрездена.

— Дрезден? Что это? — спросила эльфийка.

«Головой она ударилась, что ли?» — удивлённо подумал Вольфгер и объяснил:

— Дрезден — это город, столица Саксонского курфюршества.

Эльфийка выпростала голые руки из-под плаща и жалобно приложила их к вискам:

— Курфюршества… Вот есть ещё одно незнакомое слово…

— Госпожа, скажи, ты жила в мире э-э-э… людей до того, как попала под упавшее дерево?

— Великий творец, конечно, нет! — воскликнула эльфийка, — я жила в стране эльфов! Так я попала в мир людей?.. — Алаэтэль закрыла лицо руками. — Вот, значит, я где… Как же я сразу не сообразила?

— Ты сможешь вернуться в свой мир? — спросил Вольфгер.

— Нет… Врата Миров умеют открывать только маги высших ступеней посвящения, не мне чета. Это очень сложно и требует огромных сил и долгой подготовки.

— Но, может быть, тебя будут искать, и ваши маги придут в наш мир за тобой?

— Нет… — с отчаянием в голосе сказала эльфийка. — Мы, эльфы, превыше всего ценим уединение, и часто месяцами не встречаемся друг с другом, меня просто не будут искать, да и некому… Ведь семей в людском понимании этого слова у эльфов нет, иногда мы объединяемся на время, чтобы зачать и воспитать ребёнка, а потом опять каждый живёт своей собственной жизнью. Кроме того, Врата Миров никогда не открываются дважды на одном и том же месте.

— Может быть, всё-таки стоит отвезти к тому дереву записку с указанием, где тебя искать, госпожа? — спросил монах.

— Зачем? Следы двух лошадей проследить несложно, — возразил Карл, — пока мы здесь, нас легко найти, а когда кончится дождь, мы всё равно уедем отсюда.

— Скажи, госпожа Алаэтэль, а что всё-таки привело тебя в наш мир? — осторожно спросил Вольфгер, присаживаясь у постели эльфийки и втайне любуясь её совершенным профилем.

— Сама не понимаю, — пожала плечами девушка, — мы давно уже перестали бывать в мире людей, наши планы бытия постепенно расходятся, барьер между ними ещё проходим, но он становится всё шире, и вскоре станет совсем непроницаемым…

— Что же ты собираешься делать? — спросил Вольфгер.

— Я не знаю… — подавленно ответила Алаэтэль.

— Мне тоже ничего умного не приходит в голову, — сказал Вольфгер, — единственное, что я могу предложить тебе, госпожа: поедем с нами в Дрезден, а там что-нибудь придумаем, поищем опытного и знающего мага, может, он сумеет переправить тебя обратно?

— Спасибо… — сказала Алаэтэль и закрыла глаза. Вольфгер вздохнул. Ута отвернулась.

— Мы пробудем в этом доме до тех пор, пока не кончится дождь, а потом уедем. Наверное, ночевать придётся здесь. Но это небезопасно: на втором этаже живёт что-то вроде неупокоенной души, а может, их там две. Прошлой ночью они пытались добраться до нас. Госпожа Ута сумела поставить магический заслон, но этой ночью, возможно, он не выдержит.

— Не беспокойтесь, — небрежно сказала Алаэтэль, — моя магия защитит вас, таким простым заклятиям эльфов учат ещё в детстве. Меня беспокоит другое: где в лесу взять лошадь для меня?

— У нас есть вьючная лошадь, — сказал Карл, — но для неё нет ни седла, ни другой сбруи.

— Седло не нужно, — сказала эльфийка, — мы умеем ездить на неосёдланных лошадях.

— Ну что ж, — сказал Вольфгер, — вот всё и решилось!

Глава 6

22 октября 1524 г.

День св. Аберция Марцелла, св. Александра, св. Гераклина и его сотоварищей, св. Алодии, св. Бенедикта Мазерацкого, св. Бертарда, св. Верекунда, св. Доната Фьесольского, св. Марка, св. Марии Саломеи, св. Меллона, св. Модерана, св. Нанкта, св. Непотиана, св. Филиппа, св. Филиппа из Гераклеи.

Ночь прошла спокойно. Вероятно, магия Алаэтэли оказалась настолько сильной, что неупокоенные души не решились не только приблизиться к живым людям, но и хоть как-то обозначить своё присутствие. А может, в ту ночь их не было в доме. Во всяком случае, об отсутствии призраков никто не переживал.

На рассвете дождь наконец-то прекратился, и после завтрака решено было ехать.

Алаэтэль выбрала для себя одну из вьючных лошадей, остаток вещей нагрузили на вторую и распределили между верховыми лошадьми.

Необычно ранняя в этом году зима уже стояла у порога Саксонии. Погода была сырой и холодной, временами задувал промозглый ветер, и путешественники ёжились под плащами. Глинистая дорога раскисла и стала похожей на кусок мыла, забытой прачкой в кадке с бельём. Лошади шлёпали по лужам, временами оскальзываясь. Приходилось ехать по обочинам, где кое-где торчали пучки бурой травы.

Отряд возглавлял по-прежнему Вольфгер, за ним ехали женщины, потом монах с гномом, а тыл прикрывал Карл.

Алаэтэль по большей части грустно молчала, сгорбившись на своей лошади и скрыв голову под капюшоном запасного плаща Вольфгера, а вот гном пребывал в отличном настроении, он вертелся и непрерывно болтал, вызывая неудовольствие отца Ионы. Один раз не в меру развеселившийся гном не удержался и шлёпнулся прямо в грязную лужу. С несчастного, враз погрустневшего Рупрехта так текло, что монах не хотел пускать его обратно на лошадь. Пришлось делать привал, разводить костёр и сушить одежду гнома, который немедленно простудился и начал неудержимо чихать. Ута сварила ему целебный отвар, но Рупрехт заявил, что к жизни его способна вернуть только добрая кружка глювайна,[24] а, может быть, даже и пара кружек.

Других происшествий за три дня пути не случилось, ночевали в придорожных постоялых дворах, таких маленьких и убогих, что комнат для ночлега в них не было, поэтому спали на сеновале. Еду удавалось достать не всегда, даже золотые монеты не оказывали желанного действия — народ жил воистину бедно. Казалось, трактирщики были не рады проезжающим, хотя те готовы были заплатить за ночлег и ужин звонкой монетой. Но золото есть не будешь…

Вольфгер удивлялся такому внезапному и непонятному обнищанию народа. В годы его военной службы ничего подобного не было: деревни выглядели зажиточными, а люди сытыми и благополучными.

— Чума, чтоб её…, — объяснил барону причину нищеты лысый, сморщенный трактирщик. — В прошлом году, почитай, половину деревни на погост вывезли. А тут ещё и неурожай как назло, скотину кормить нечем, значит, под нож её! А дальше-то что?

Сами видите, ваша милость, пусто у меня в трактире, голо… Жену и детишек моровое поветрие скосило, я вот выжил, а зачем — не знаю. Тошно мне, пусто. Временами так и подмывает уйти в конюшню, закинуть вожжи на балку и… Знаю, всё знаю — грех смертный, только верой и держусь. Пока держусь… Тут вот недавно монах-доминиканец приходил, индульгенции продавал. «Купи, — говорит, — трактирщик, разве ты не хочешь вызволить свою жену и детей из чистилища»? А я ему: «По тем мукам, что моя Марта и детишки приняли, они давно уже в раю должны быть, а если Господь их мук не увидел и не принял, что мне в нём?»

Сам-то я уже ничего не боюсь, ни смерти, ни чистилища, ни ада. Всё равно мне, господин хороший, что жить, что умереть… И золото ваше мне не нужно. Накормить мне вас всё равно нечем, а за ночёвку на сеновале деньги брать совесть не позволяет. Вот так-то…

— Позволь, почтенный, воспользоваться твоим очагом, чтобы приготовить ужин, — попросил Карл, — и садись с нами, еда у нас пока есть и своя. Хоть ты и хозяин, будь нашим гостем!

— Готовьте, если хотите, мне-то что? — равнодушно махнул рукой трактирщик, — дрова вон там. Пусть хоть ещё раз в моём старом трактире едой запахнет…

Утром, собираясь в дорогу, Вольфгер отправился на поиски хозяина, чтобы попробовать всучить ему монету-другую. Трактирщика он нашёл в дровяном сарае, висящим в петле. Бедняга, наверное, не выдержал весёлых голосов нежданных и нежеланных постояльцев и всё-таки совершил грех самоубийства.

Пришлось задержаться, чтобы выкопать для старика могилу. Искать кладбище не стали, сделать гроб было не из чего, поэтому просто завернули тело в чистую скатерть, найденную в полупустом сундуке. Отец Иона прочитал заупокойную молитву, молча забросали могилу землёй и поехали дальше в подавленном настроении. Монах что-то шептал себе под нос.

Отряд въехал в лес.

«Леса, леса, сплошные леса и болота, — думал Вольфгер, покачиваясь в седле. — Сколько едем, а вокруг одно и то же: лес, заваленный валежником, гниющие деревья, болота, унылые, бедные деревеньки, больной, нищий народ. И в этой глуши рождаются, живут, и умирают люди — без всякого смысла и цели, без надежды на лучшую жизнь, без смеха, песен, без проблеска счастья. Всё вокруг серое, волглое, больное, выморочное».

От этой мысли ему стало противно до боли, он зачем-то пришпорил коня и, опередив других, выехал на маленькую поляну. Впереди тропинка уходила в кусты.

И из этих кустов неожиданно прогремел выстрел. Левое плечо Вольфгера рвануло болью, рука повисла.

— Назад, здесь засада! — закричал он, инстинктивно осаживая коня. — «Не дай бог, у них окажется ещё одна заряженная аркебуза или пистолеты, тогда конец!»

Не давая времени противнику перезарядить своё оружие, Вольфгер выхватил меч и направил коня прямо на куст, над которым расплывалось облако порохового дыма. Он увидел человека в бригантине[25] и ржавом шлеме-морионе,[26] который судорожно возился со стоявшей на упоре аркебузой, пытаясь её перезарядить. Вольфгер с размаху полоснул стрелка мечом по шее, и, видимо, попал удачно: человек заорал, выпустил из рук аркебузу и грохнулся под ноги лошади. Шлем соскочил с его головы и выкатился на поляну.

Вольфгеру потребовалось некоторое время, чтобы развернуть лошадь, выпутаться из кустов и выбраться на поляну. Там уже кипел бой. Двое, по виду — разбойники-оборванцы набросились на Карла, который отбивался спокойно и умело. За него Вольфгер не беспокоился. Ещё один разбойник напал на монаха, который неумело пытался защитить женщин. Ему-то на помощь и бросился Вольфгер, однако на полпути увидел, что гному приходится ещё хуже. Посчитав малыша лёгкой добычей, на него набросились, размахивая саблями, двое. Вдруг Рупрехт что-то крикнул и вытянул перед собой руку. Грохнул выстрел, и первый разбойник упал на спину, отброшенный тяжёлой пистолетной пулей. Второй разбойник, разъярённый ранением товарища и видя, что пистолет гнома уже разряжен, набросился на него с удвоенной силой и тут же поплатился за свою неосторожность — неожиданно раздался ещё один выстрел. Вторая пуля угодила нападающему в живот, он выронил саблю, завыл, упал на колени, а потом, зажимая рану, перекатился на бок.

Вольфгер вытаращил глаза: он ясно видел, что гном не доставал второй пистолет!

Между тем, Рупрехт повернулся и хладнокровно всадил третью пулю в спину кнехта, напавшего на отца Иону. Тот споткнулся и полетел вперёд, сбив с ног монаха.

Увидев, что бой складывается неудачно, два оставшихся в живых разбойника, которые с величайшим трудом отбивались от Карла, бросились бежать. Одному сразу же не повезло: Карл размахнулся и метнул свою секиру ему в спину. Человек рухнул на землю, как сломанная кукла, вероятно, отточенная сталь перерубила ему позвоночник. Последний сбежал, с треском вломившись в кусты. Его никто не преследовал.

Вольфгер спрыгнул с лошади, по привычке попытавшись опереться на левую руку, и чуть не потерял сознание от боли. Бросив меч, он нагнулся над отцом Ионой и за шиворот стащил с него мёртвого разбойника. Монах, кряхтя, поднялся на ноги.

— Вольфгер, мальчик мой, ты ранен?! — с тревогой спросил он, взглянув на барона, — ты весь в крови! Надеюсь, это кровь разбойников?

— Нет, — прохрипел Вольфгер, — кровь моя… Получил в плечо пулю из аркебузы. Помоги снять доспехи…

Все бросились к нему. Вольфгер почувствовал, что ноги плохо его держат, и сел прямо на землю, опершись спиной о дерево. В багровом мареве, на границе беспамятства он чувствовал, как с него снимают нагрудник и кольчугу.

— Брантен у кого-нибудь есть? — донёсся до него тревожный голос Уты.

— Есть, — ответил Карл.

— Дай ему хлебнуть и держи покрепче, рану надо обработать! Вольфгер, потерпи…

Барон заорал от неожиданной сумасшедшей боли в плече и чуть не потерял сознание.

— Всё-всё, уже всё, — ворковала над ним Ута, — повезло тебе, Вольфгер. Пуля прошла насквозь и застряла в наплечнике, вот она, гляди… — ведьма поднесла к глазам барона сплющенный, окровавленный кусочек свинца, — кости целы, через пару седмиц всё заживёт, а сейчас я забинтую, как следует, наложу заклятия, и можешь отдыхать.

Вольфгер скосил глаза и увидел, как Ута ловко бинтует его плечо белым полотном, на котором сразу же начало проступать красное пятно.

— Вот горе-то… — тихонько пробормотала она, — что же делать? Кровь никак не останавливается…

— Позволь мне, — спокойно сказала Алаэтэль, отодвигая Уту в сторону, — я кое-что понимаю во врачевании ран.

Ведьма отошла, не сводя недоверчивых глаз с рук эльфийки.

Алаэтэль нагнулась над Вольфгером, волна её чёрных волос обрушилась ему на лицо, и барон вновь чуть не потерял сознание — запах мёда, луговых трав и цветов, омытых ночным дождём, сводил с ума. Он скосил глаза и увидел в вороте камзольчика эльфийки золотую цепочку с подвеской, лежащую в ложбинке между небольших грудей.

Алаэтэль поймала его взгляд и улыбнулась кончиками губ:

— Потерпи немного, господин мой, сейчас боль уйдёт. Я заберу её…

И правда, Вольфгер почувствовал, как боль утекает из раненой руки, растворяется, вымывается волной свежей крови, пробежавшей по телу. Ему сразу стало легче. А Алаэтэль слегка побледнела.

— Боль ещё вернётся, но я буду рядом и помогу, — сказала она. — Ты должен пока поберечь руку. У тебя хорошие витальные[27]силы, ты скоро поправишься, но некоторое время всё-таки будь осторожен.

Вольфгер здоровой рукой обхватил эльфийку за шею и хотел привлечь к себе, чтобы поцеловать, но она легко отстранилась.

— Раненый воин не должен думать о женщинах, — усмехнулась она, — это мешает выздоровлению.

— Карл, помоги мне встать, — попросил слегка разочарованный Вольфгер. Обаяние лукавой эльфийки никак не хотело отпускать его.

Карл легко поднял своего хозяина на ноги, тот, пошатываясь, огляделся:

— Всё кончилось?

— Да, господин барон, уже давно, — невозмутимо ответил Карл.

— Сколько их было?

— А сколько человек убили вы?

— Я — одного, аркебузира, он там, в кустах. Может, ещё жив…

— Убит, я проверил, — ответил Карл, — вы ему мало что голову не снесли. Шея почти перерублена, на лоскутах кожи держится.

— Так… Я — одного, ты — тоже одного, получается, гном убил троих?! Как ему это удалось?

— У него какой-то чудной пистолет, — пожал плечами Карл.

— Рупрехт, подойди сюда, — позвал Вольфгер, — объясни, чем это ты так ловко расправился с разбойниками?

— А это ещё одно моё усовершенствование, — пояснил гном и чихнул, — ручное оружие на четыре выстрела! — Он протянул Вольфгеру пистолет с четырьмя непривычно короткими и толстыми стволами. — Можно стрелять четыре раза подряд! Только вот заряжать долго и неудобно, это я ещё недодумал…

— Но ты же вроде стрелял трижды?

— Нет, — шмыгнул носом гном, — я стрелял четыре раза, но один раз была осечка…

— Сегодня ты спас нам всем жизнь, — сказал Вольфгер, — спасибо тебе, Рупрехт из колена Серебряной Наковальни. Отец Иона, поблагодари гнома, если бы не он, разбойники изрубили бы тебя в капусту, мы с Карлом никак не успели бы на помощь…

— Спасибо, мастер гном, — монах прижал руку к сердцу и поклонился. Губы его дрожали.

— Не стоит благодарности! Я всего лишь вернул часть долга за моё спасение в трактире, — в ответ поклонился гном, надувшись от гордости.

— Меня умиляет ваш обмен любезностями, но, может, стоит помочь раненому? — суховато спросила Ута.

— А кто ещё ранен? — Вольфгер резко повернулся и застонал от острой боли в плече.

— Осторожно! — воскликнула Ута, — разбередишь рану — опять кровь пойдёт, ведь еле-еле остановили! А раненый — вон, за твоей спиной. Гном всадил ему пулю в живот.

Вольфгер подошёл к раненому и осторожно присел рядом. Перед ним лежал человек лет сорока-сорока пяти, бедно одетый, давно небритый, с клочьями седеющих волос на затылке и на висках. Раненый тяжело дышал, переводя затравленный взгляд с барона на Карла. На губах у него надувались и лопались розовые пузырьки, из угла рта сочилась кровь.

— Пощадите, господин, не убивайте, — пробормотал он.

— А ты знаешь, как поступает с разбойниками городская стража? — спросил Вольфгер.

Раненый прикрыл глаза.

— Ну, а если знаешь, то не будешь просить пощады. Всё, что я могу обещать тебе, это лёгкая смерть.

— Тогда будь ты про… — начал раненый, но Вольфгер легонько ударил его по губам, и он замолчал.

— Не богохульствуй, — сказал барон, вытирая пучком травы окровавленную перчатку, — тем более, что ты вот-вот предстанешь пред Господом. Сам знаешь, рана твоя смертельна. Я могу подарить тебе лёгкую смерть, а могу и оставить здесь живым. До ночи-то ты дотянешь, а вот как стемнеет, на запах крови придут волки и лисы…

— Прости, господин, — прохрипел разбойник, — добей меня, прошу…

— Хорошо, но если будешь говорить правду. Кто вы такие?

— Мы-то? Мы люди Стрелка…

— Какого ещё Стрелка?

— Того, кто стрелял из аркебузы… Ты убил его, господин…

— А, теперь понятно. Следующий вопрос. Сколько вас всего было?

— Семеро… Сколько убитых?

— Четверо. Ты — пятый.

— Один не пошёл с нами, остался в деревне, сказал, что животом недужит, а один убежал…

— Значит, банды больше нет, — сказал Вольфгер, поднимаясь, — ведь главарь убит.

— Господин, ты обещал… легко… — прошептал раненый.

— Хорошо, — ответил Вольфгер, — молись тогда.

Раненый ненадолго замолчал, потом разлепил окровавленные губы и выдавил:

— Я… готов…

Вольфгер неловко потянул из ножен кинжал, но Карл опередил его. Короткий крик — и с раненым было покончено.

— Трупы будем убирать, ваша милость? — спросил Карл.

— Вот ещё, — откликнулся Рупрехт, которого не спрашивали, и который под шумок обшаривал карманы убитых, — пусть валяются!

— Но… они христиане! — несмело возразил отец Иона.

— Откуда ты это знаешь, отче? — возразил Карл. — По делам — так самые настоящие безбожники, сейчас по лесам много всяких бродит. Прочти какую-нибудь заупокойную молитву, и будет с них. Его милости нужно побыстрее в город, для него сырость сейчас опаснее яда.

Карл забрался в кусты, нашёл там аркебузу Стрелка, засунул её ствол между двух деревьев, согнул почти в колесо и выбросил.

— Так-то оно лучше будет, — пробормотал оборотень.

* * *

Вскоре лес стал редеть, появились выжженные просеки и крохотные поля, отвоёванные у леса. Где-то впереди лежал Дрезден.

— Рупрехт, тебе в город нельзя, — сказал Вольфгер. — Схватят и сожгут без разговоров. Алаэтэль накинет капюшон, и, думаю, её никто разглядывать не будет, а тебя мы спрятать не сможем. Что будем делать?

— Сколько вы собираетесь пробыть в городе? — спросил Рупрехт.

— Трудно сказать, — задумался Вольфгер, — нам надо получить аудиенцию у архиепископа Майнцского, я подам прошение, но, сколько придётся ждать, не знаю…

— Где вы будете жить?

— Ну, наверное, остановимся на постоялом дворе «Золотой лев». Насколько я помню, это было лучшее заведение в городе…

— Хорошо, — сказал Рупрехт, кряхтя, сползая с лошади монаха, — тогда здесь мы и расстанемся. Вы делайте своё дело, а я буду вас ждать в одном укромном местечке. Когда всё закончите, дайте мне знать, и я сам найду вас.

— А как подать тебе весточку, и где ты будешь нас ждать? — спросил Вольфгер.

— В Дрездене, где же ещё? — удивился гном.

— Но…

— Во всех крупных человеческих городах империи есть колонии гномов, — объяснил Рупрехт, — иначе, откуда бы люди брали лучшие украшения и драгоценное оружие? Эти колонии существуют втайне, но они есть и они процветают. Чтобы подать мне знак, господин барон, просто придите к Фуггерам и назовите моё имя. Они знают, как связаться с гномами.

— Вот как? — удивился Вольфгер, — Фуггеры знают про гномов?

— Фуггеры не упускают ничего, что приносит прибыль, — наставительно сказал Рупрехт.

— Постой, но ты ведь изгнанник, пустят ли тебя к себе местные гномы?

Рупрехт зло скривился.

— Здесь живут гномы другого колена, и они… ну, они любят гульдены. Очень любят. И вообще, не беспокойтесь за меня, ваша милость, — сказал гном, помахал на прощание рукой и юркнул в кусты. Вольфгер тяжело вздохнул. Он начал привыкать к весёлому, вздорному и вороватому гному, ему было жаль расставаться с ним, и как-то тревожно на душе.

— Не беспокойтесь за Рупрехта, господин барон, — уловил его настроение Карл, — этот маленький пройдоха нигде не пропадёт. Поехали! Уже темнеет, а Дрездена ещё не видно, и я не хочу провести ещё одну ночь в сыром и холодном лесу!

* * *

О том, что город уже близко, недвусмысленно свидетельствовали кучи мусора, появившиеся по краям дороги, падаль и раздутые трупы домашних животных. На дорогу вытекали зловонные жёлто-коричневые ручьи, через которые лошади старались переступать, не запачкавшись. Ута крепко, не по-женски ругнулась, а эльфийка завязала нижнюю часть лица платком.

У бревна, лежащего на заставе поперёк дороги, маялся тяжким похмельем кнехт с алебардой, которая была ему явно не по росту. Путешественники не вызвали у него ни малейшего интереса. Прислонив своё устрашающее оружие к караульной будке, он пересчитал людей и лошадей, загибая пальцы и натужно шевеля губами. Вольфгер не стал ждать окончания сложных подсчётов и бросил ему гульден.

— Сдачу пропейте, — приказал он.

Стражник радостно осклабился.

— А где десятник? — спросил барон.

— Дык… В караулке оне, ваше баронство, — ответил стражник, стараясь упрятать монету в дырявый карман так, чтобы она не вывалилась.

Вольфгер слез с коня, бросил поводья Карлу и вошёл в караулку. Десятник и солдаты, свободные от караула, занимались обычным военным делом — резались в кости. Оружие и снаряжение — алебарды, мечи, шлемы — было свалено в углу одной кучей. Игроки не обратили на вошедшего ни малейшего внимания. Вольфгера так и подмывало рубануть мечом по залитому вином столу, но он с трудом сдержался и позвал:

— Десятник!

Тот с трудом оторвал взгляд от стола, по которому катались игральные кости:

— Чего надо?

— А вот сейчас узнаешь, чего! — начал терять терпение Вольфгер.

Десятник услышал в голосе вошедшего что-то нехорошее, вгляделся в фигуру человека, который стоял в двери против света, и вскочил, как будто его в обширный зад ужалила гадюка.

— Ваша милость… Чего изволите?

— Изволю, чтобы городская стража службу несла, а не пьянствовала и в кости резалась! На меня напали разбойники чуть ли не у самого въезда в город!

— Где напали? Кто напал? — тупо переспросил не вполне трезвый десятник.

— Откуда я знаю кто, придурок! — гаркнул Вольфгер. — Банда какого-то Стрелка! Не видишь что ли, я ранен?

— А-а-а… Да-а… Стрелка… Мы сейчас.… Вставайте, парни, а ну, оружайсь!

— И куда же это вы собрались? — ехидно спросил Вольфгер, опершись о дверной косяк, — там теперь воевать придётся разве что с покойниками. Всю грязную работу мы уже сделали за вас, банды больше нет. Отправь только пару кнехтов, чтобы трупы зарыли, найдёте их на дороге.

— Сию минуту! — засуетился наконец-то пришедший в себя десятник. Гордясь своей грамотностью, он полез на полку и начал там рыться, приговаривая: «Да где же он? Был же здесь… Это не то, и это… А, вот он!» Десятник развернул свиток и начал читать по складам, шевеля губами:

— За голову Стрелка бургомистр славного града Дрездена объявляет награду в двести гульденов, каковую голову можно доставить в магистрат вместе с самим Стрелком, а також де отделённую от тела… Так что вы, ваше баронство, значить, того, можете награду получить. Деньги немалые, — завистливо вздохнул он.

— Моя кровь, любезный, тоже не пфенниг стоит, — надменно сказал Вольфгер. — К бургомистру я съезжу. А теперь, ну-ка, скажи, как проехать к постоялому двору «Золотой лев»?

— Значить, так, ваша милость, — начал объяснять десятник, — поедете до развилки, там ещё, изволите ли видеть, дом с флюгерком в виде этакого петуха на крыше, потом свернёте налево, проедете один квартал, потом…

— Стой! — оборвал его Вольфгер, — дашь мне человека, пусть проведёт, — и кинул десятнику гульдинер.[28]

— Брунс!!! — заорал десятник, поймав монету на лету, — проведёшь господ! Эй, придурок, а ну, оставь алебарду и шлем, зачем они тебе в городе? Да шевелись ты, скотина!

Дрезден был сравнительно небольшим городом, и расположение домов и улиц в нём Вольфгер помнил хорошо, но ему хотелось обставить своё прибытие как можно более пышно. Бежавший впереди всадников кнехт, пыхтящий и погромыхивающий кирасой, привлекал внимание охочих до зрелищ горожан. У ворот постоялого двора Вольфгер одарил истекающего потом солдата ещё одной серебряной монетой, чем вызвал водопад хриплых и несуразных благословлений, отпустил проводника и въехал во двор.

Фахверковое[29]здание постоялого двора было совершенно таким, каким его запомнил Вольфгер в свой последний приезд в Дрезден. Первый этаж был сложен из грубо отёсанных каменных глыб, а второй и третий этажи были глинобитными с деревянными балками. Над входом красовалась вывеска, изображавшая по замыслу хозяев заведения золотого льва. Но, поскольку художник настоящего льва представлял себе весьма приблизительно, животное на вывеске было похоже на крупного кота, который, похоже и послужил натурщиком. Вольфгер усмехнулся.

Навстречу ему уже бежал хозяин, на ходу стаскивая с головы поварской колпак.

Вскоре все были устроены. Вольфгер, Алаэтэль, отец Иона и Ута получили по отдельной комнате, заняв половину второго этажа, а Карл, как обычно, отказался от комнаты в господской части дома и ушёл к слугам.

Разобрав вещи и кое-как умывшись одной рукой, он спустился в общий зал, чтобы поужинать. Вскоре к нему присоединились Ута, которая привела с собой эльфийку, и монах.

— Это заведение раньше славилось своей кухней, — сказал Вольфгер, когда все расселись, — тут можно было славно пообедать или поужинать. Вон, бежит хозяин, решайте, кто и что будет заказывать. Я предлагаю молочного поросёнка.

Тут до Вольфгера дошло, что эльфийка, возможно, соскучилась по своей еде — каким-нибудь овощам или фруктам.

— Госпожа Алаэтэль, — спросил он, — а чего бы хотела ты?

— Это есть безразлично, — пожала плечами девушка. — Ты думаешь, эльфы питаются одними фруктами и пьют цветочный нектар? — Она засмеялась. — Мы едим, в общем, то же, что и вы, люди, ты же мог видеть это по пути. Домашних животных мы не разводим, но эльфы любят охоту, так же как и ваши мужчины, поэтому на наших столах не переводится дичь.

— Тогда, значит, молочный поросёнок, — сказал Вольфгер хозяину, — свежий хлеб, тушёные овощи. Насчёт вина и пива решай сам, выбери, что получше. Потом подашь сладости.

Хозяин подобострастно кивнул и убежал на кухню — отдавать распоряжения.

Дождавшись, пока он отойдёт подальше, отец Иона сказал:

— Ну, вот, мы и достигли цели нашего путешествия, что будем делать дальше?

Монах выглядел неважно — вид усталый, под глазами набрякли мешки, руки, лежавшие на натёртой воском столешнице, мелко дрожали.

— Завтра я подам в канцелярию архиепископа прошение об аудиенции, и будем сидеть, ждать ответа, — сказал Вольфгер. — Церковная машина работает небыстро, так что тебе, святой отец, придётся запастись терпением.

— Сколько же придётся ждать?

— Если архиепископ в Дрездене, пару седмиц, не меньше, а если он в отъезде, и не знаю, сколько. В любом случае, быстро к нему мы не попадём, желающих увидеть представителя римской курии в Саксонии хоть отбавляй, а принимает он в день человека по два-три, — ответил Вольфгер. — У меня в Дрездене есть ещё кое-какие дела, а вы можете заниматься чем хотите.

Ута, Алаэтэль, у вас какие планы?

— Здесь есть хорошие купальни? — спросила Ута.

— Есть, но по городу без охраны не ходите, всякое может случиться. Завтра я найму вам паланкин, и берите с собой для охраны Карла. Или окажите мне честь и позвольте сопровождать вас.

Эльфийка улыбнулась и кивнула.

— У нас есть ещё одно дело, — сказал ей Вольфгер, — надо попытаться найти знающего мага, который смог бы вернуть тебя в страну эльфов. Но это непросто, потому что в нашем мире за чародейство можно угодить на костёр.

— Вряд ли у вас найдётся такой маг, — покачала головой Алаэтэль, — в наших хрониках не сохранилось сведений о том, что хотя бы один человек проник из вашего мира в наш…

— А какой он, ваш мир? — спросила Ута.

— Наш мир? — мечтательно переспросила эльфийка. — Наш мир есть очень похож на ваш, такие же леса, реки, горы. Однако мы не строим городов, не сбрасываем нечистоты в реки и не устраиваем свалок в лесах. И воздух у нас гораздо чище, а птицы поют красивее…

— Скажи, госпожа, — обратился к эльфийке монах, — а… а вы смертны?

— Да, — ответила Алаэтэль — всё живое смертно, и мы тоже уходим в небытие, но наш век куда дольше человеческого. И мы не убиваем друг друга.

— А кто же правит страной эльфов? — спросил Вольфгер.

— Совет мудрейших. В него входят самые сильные маги из народа эльфов. Нашим миром правит магия, магией пропитано всё. Мы мало работаем руками, потому что привыкли созидать с помощью магии, но, увы, в вашем мире она бессильна. Попав к вам, я потеряла большую часть своих сил, остались… крошки.

— Крохи… — тихо поправила эльфийку Ута.

— Да, крохи, благодарю, фройляйн, мой немецкий язык не есть совершенен, кивнула Алаэтэль. — Не знаю, вернутся ли мои силы ко мне, когда я вернусь домой, если, конечно, вернусь. Ваш мир потихоньку отравливает меня, я чувствую это…

За столом повисло неловкое молчание, которое прервал Вольфгер:

— А вот и хозяин, он несёт нам хлеб, вино и мясо. Давайте на время забудем о заботах и поедим так, как не ели уже много дней — за чистым столом, на тарелках, никуда не торопясь и не опасаясь, что в тарелку нальётся дождевая вода или упадёт гусеница с листа!

Подошедший хозяин вместе с двумя служанками расставили на столе тарелки, кубки, миски с подливкой, хлеб и блюда с овощами. Посредине торжественно водрузили жареного поросёнка, покрытого румяной корочкой.

Трактирщик хлопнул пробкой и налил в кубки тёмно-бордовое пенящееся вино.

— Я предлагаю тост за удачу, — сказал Вольфгер, поднимая свой кубок, — удача нам ой как понадобится!

Все сдвинули кубки, выпили и Вольфгер начал кинжалом разделывать поросёнка, придерживая его специальной двузубой вилкой.

Ужин в «Золотом льве» начался.

* * *

Уже ночью, довольный, сытый и слегка отяжелевший Вольфгер поднялся к себе в комнату. Она была небольшой, уютной и очень нравилась барону. Низкий, кессонный, потемневший от времени деревянный потолок из-за какой-то причуды архитектора понижался к окну. В дальней стене комнаты было прорезано небольшое окно с мелким переплётом и толстыми стёклами, через которое с трудом можно было что-то разглядеть. Убранство комнаты составляли кровать в нише, кресло с резной спинкой и жёстким сиденьем и небольшой сундук, покрытый ковром. На сундуке стоял кувшин с вином, кубки и тарелка с поздними, сморщенными яблоками.

Вольфгер неторопливо разделся, оставшись в одних шоссах[30]и нательной рубахе, повесил меч и кинжал на вбитый у двери крюк, налил себе вина и с блаженным стоном плюхнулся в кресло. Натруженные мышцы спины и ног ныли.

Барон прихлёбывал вино, наслаждаясь покоем, тишиной и одиночеством. Впервые с начала путешествия никуда не нужно было торопиться, думать о ночлеге, пропитании, заботиться о безопасности отряда. За годы, проведённые в своём замке, он успел отвыкнуть от неудобств длительного путешествия, на которые лет двадцать назад просто не обратил бы внимания.

«Да-а… — невесело подумал он, — похоже, это и есть начало старости, когда через неделю путешествия с тоской вспоминаешь свой дом и его размеренный уклад. Приключения, драки, колдовство — это уже не для тебя, барон Вольфгер фон Экк. Вот и пулю схлопотал. Раньше бы и не обратил внимания на такой пустяк, а теперь от каждого неловкого движения кривишься. Поди каждый раз перед сменой погоды плечо ныть будет».

Вольфгер осторожно спустил с плеча рубаху и осмотрел повязку. Полотно было чистым, рана закрылась.

«Ну, хоть это хорошо, — подумал он, — а вот я сейчас сделаю глоток-другой — и в постель, на чистое бельё, спа-а-ать…» — барон сладко зевнул и направился к алькову, неся в здоровой руке кубок.

И тут в дверь негромко постучали. Вольфгер досадливо поморщился. «Наверное, служанка решила пожелать господину барону спокойной ночи, узнать, не надо ли ему чего и, самое главное, получить монетку. Ну её к дьяволу, не буду открывать!» — решил он.

Стук повторился. Вольфгер упрямо не откликался, разбирая постель.

— Вольфгер, ты здесь? Открой, это я, Ута… — раздалось из-за двери.

«Сладчайший Иисусе, — мысленно простонал Вольфгер, — ну за что мне это?! Опять у девчонки какие-то неприятности или страхи, мышь, что ли, увидела? Но делать нечего, надо открывать…»

Он отодвинул засов, открыл дверь, и в комнату вошла Ута. Она переоделась в то платье, которое барон видел на ней в её доме. Девушка молча заперла дверь и повернулась к Вольфгеру.

— Что слу… — начал Вольфгер и осёкся.

— Барон Вольфгер фон Экк, я пришла, чтобы заявить на тебя свои права, — сказала Ута явно заготовленные слова.

Вольфгер так удивился, что сделал шаг назад, споткнулся и плюхнулся на кровать, чуть не расплескав вино. Теперь он смотрел на Уту снизу вверх.

— Той ночью в моём доме ты повёл себя как настоящий рыцарь, — сказала она, — хотя я, честно сказать, и ждала, что ты будешь чуточку менее благородным… — с её губ сорвался смешок. — Подождём, — решила тогда я, пока ты обратишь на меня своё благосклонное внимание. И я стала ждать, и терпеливо ждала до тех пор, пока в отряде не появилась эльфийка.

Теперь всё изменилось, и я больше ждать не могу. Всем известно, что ни один мужчина не устоит против чар эльфийской девушки, не устоишь и ты. Собственно, ты уже не устоял, я не слепая, и вижу, как ты раздеваешь её взглядом. Но предупреждаю, эта девица принесёт тебе несчастье. У эльфов нет души, они не знают, что такое любовь и семья. Ты будешь сгорать от любви и желания, а она будет ослепительно и холодно улыбаться. И всё. Я знаю, что эти слова не способны отвратить мужчину от страсти к эльфийке, поэтому-то я и пришла к тебе в надежде, что Алаэтэль ещё не полностью завладела твоей душой.

Барон, растерянный до немоты, сидел на кровати, не зная, что сказать.

— Похоже, я всё-таки опоздала, — с горькой обидой и слезами в голосе сказала Ута. — Если ты будешь и дальше молчать, я немедленно уйду, а завтра меня в Дрездене не будет!

— Нет, по… пожалуйста, Ута, останься, прошу тебя, — пробормотал Вольфгер, пытаясь подняться, но проклятая мягкая кровать мешала ему это сделать, и он чувствовал себя дурак дураком. Взявшись левой рукой за спинку кровати, барон попытался встать, сморщился от неожиданной боли и чуть не упал. Ута подхватила его. Вольфгер воспользовался этим и обнял девушку за талию. Сложена Ута была на диво хорошо.

Ута прижалась к барону, схватившись руками за ворот его рубахи и заглядывая ему в глаза.

— Вольфгер, скажи, почему ты так холоден ко мне?

— Ута, я… Не мог же я… Это выглядело бы как насилие…

— Но теперь это не будет выглядеть как насилие, — прошептала девушка, прижимаясь к нему щекой.

Вольфгер осторожно распустил шнуровку её лифа и спустил платье с плеч Уты. Она сделал шаг, переступила через платье и теперь стояла перед ним в одной рубашке. Потом закинула руки ему за шею, обняла, нежно поцеловала и снова прижалась всем телом.

— Вольфгер, — промурлыкала она, — я всё ещё в долгу перед тобой за своё спасение, и теперь самое время его отдать.

Барон хотел поднять девушку на руки, но она запротестовала:

— Нет-нет, тебе пока нельзя поднимать тяжести! Я знаю, как обращаться с ранеными! Ложись, я всё сделаю сама… — и Ута дунула на свечу.

Теперь в комнате было почти темно, выделялся только серый прямоугольник окна.

Вольфгер лёг на спину, и Ута пришла к нему. Она оказалась страстной, нежной и чуткой. Время в маленькой комнате на втором этаже гостиницы «Золотой лев» потекло густым мёдом.

* * *

Они лежали в постели, узковатой для двоих, пили вино, заедая его яблоками, и смеялись.

— Ну вот, — заметил Вольфгер, — вино кончилось, давай позовём служанку, пусть принесёт ещё кувшин из погреба, да холодненького! И ветчины с хлебом, а?

— Что ты, Вольфгер, разве можно? — притворно ужаснулась Ута, — служанка же увидит меня в твоей постели, что будет с моим добрым именем, с моей репутацией?

— Завтра всё равно все будут всё знать, — отмахнулся Вольфгер, — это же постоялый двор, от прислуги не укроешься. Так я позову…?

— Не смей! — Ута шутливо закрыла ему рот ладошкой, — все спят, ночь на дворе, перебудишь всю гостиницу…

— Но я хочу вина!

— Потерпишь! Впрочем, в моей комнате стоит такой же кувшин. Я сейчас принесу.

— Оденься хоть!

— Я — ведьма, мне положено ночью голышом скакать!

Она встала, не стыдясь своей наготы, и вышла из комнаты. Вольфгер покачал головой и вздохнул.

Вскоре Ута вернулась с кувшином и, поставив его на пол у кровати, забралась под одеяло. Вольфгер обнял её здоровой рукой.

— Ну как, фройляйн, установила на меня свои права? — усмехнулся Вольфгер.

— Не совсем! — в тон ему ответила Ута, — надо бы для надёжности ещё разок…

— Так-то ты относишься к раненому! Ну, давай попробуем…

* * *

— А где Кот? — поинтересовался Вольфгер, — что-то его давно не видно.

— Не знаю, гуляет, наверное, где-нибудь, — ответила Ута, — посмотри, сколько в городе замечательных крыш и помоек, раздолье настоящему коту! Ты за него не беспокойся, он не пропадёт. Всё-таки, это не совсем кот, он вполне способен постоять за себя. Лучше скажи, а ты не боишься… ну, быть с ведьмой?

— Не знаю, — удивился Вольфгер, — а что, разве мне это чем-нибудь грозит?

— Тебе, наверное, нет, — ответила Ута, — но, всё-таки… Истинные христиане ведьм не любят и боятся. Общение с ними — грех.

— А я не могу назвать себя истинным христианином, — ответил Вольфгер, — хотя, естественно, крещён по христианскому обряду. Только нет во мне истинной веры… Но постой, ты как-то странно сказала: «тебе — нет», а тебе, выходит, да?

Ута замялась.

— Ну, понимаешь… Об этом сейчас не стоит говорить…

— Ну, а всё-таки? — не отставал Вольфгер. Он повернулся на бок и смотрел на девушку, ласково гладя её грудь.

Ута вздохнула и нехотя заговорила, стараясь не смотреть на возлюбленного.

— Понимаешь… Ведьме положено… ну, как это принято говорить… удовлетворять похоть с подобными себе, словом, с колдунами. Их соития всегда бесплодны. Но если ведьма проведёт ночь с обычным мужчиной, понесёт и родит ребёнка, то на свет может появиться просто урод, который сразу же и умрёт, так чаще всего и бывает. Это ничего… Но может случиться так, что родится с виду обычный ребёнок, а вырастет из него страшный чёрный колдун, некромант, изувер… И загнать его обратно в небытие будет стоить большой крови. Нормальных детей у ведьм почти никогда не бывает, ну… и… ведьмы редко переживают рождение своего ребёнка. Роды у них почти всегда оканчиваются смертью, но ведьма не может умереть просто так, как обычная женщина. Она должна передать… нечто… другой женщине, которая станет ведьмой вместо неё. А это непросто, ведь годится далеко не всякая, поэтому ведьмы, бывает, годами влачат жуткое состояние — ни жизнь, ни смерть. Они не живут, но и умереть не могут… — Ута вздрогнула.

Вольфгер обнял её:

— Прости за дурацкий вопрос, расстроил я тебя, да и сам расстроился…

— Нет, ты всё равно должен был узнать, — серьёзно ответила Ута. — Ведьме нельзя делить ложе с обычными мужчинами… А вот я не удержалась, барон Вольфгер фон Экк, и не жалею! Налей-ка мне ещё вина!

Они допили вино, Ута вздохнула, повозилась, устраиваясь под боком у Вольфгера и сонно шепнула:

— Давай-ка спать, твоя милость, полночь давно отзвонили… Знаешь, как у нас в деревне говорили?

На новом месте

Приснись жених невесте!

Завтра расскажешь, кто тебе приснился.

* * *

…Была ночь. Вольфгер стоял на неестественно прямой и широкой улице незнакомого города. Он знал, что это Дрезден, но не узнавал его. В Дрездене не было таких улиц, не было огромных домов-ящиков, тянущих к небу тошнотворно однообразные, голые стены с бельмами слепых окон. Ни в одном окне не было света, но Вольфгер почему-то знал, что там, в этих мёртвых домах прячутся сотни, тысячи, десятки тысяч людей — взрослых, детей, стариков и старух, и все они, прильнув к окнам, молча, в предсмертной муке смотрят на него и что-то беззвучно повторяют. Все — одно и то же. Вольфгеру казалось, что его уши залиты воском, до него не доносилось ни единого звука, он ощущал только тяжесть в голове. Внезапно тишина рухнула, и барона продрал мороз по коже, он услышал раздирающий, скрежещущий, леденящий душу вой. Вой то поднимался до визга, то падал до басовитого рычания, повторяясь с неестественным, мёртвым однообразием. Потом вой пришёл с другой стороны, с третьей, и вскоре вокруг него не было ничего, кроме этого жуткого воя. Мир был полон воя. Вольфгер не знал, что это означает. Он повернулся и побежал вдоль улицы, причём казалось, что его тело потеряло вес, он совершал огромные прыжки в вязком, душном воздухе, мягко касаясь мостовой, одетой плавленым камнем, и боялся, что после очередного прыжка больше не сможет оттолкнуться от земли.

Он выбежал на площадь, обсаженную чёрными в ночи деревьями. Их голые ветви вцеплялись в серое небо подобно пальцам мертвеца, выбравшегося из могилы.

Внезапно в небе вспыхнул бело-голубой конус света и начал шарить по низким облакам. Навстречу ему с земли поднялись ещё несколько лучей. Вдруг два луча, словно нащупав что-то, остановились в небе, навстречу им метнулся третий луч, и Вольфгер увидел в их скрещенье огромную птицу, которая парила, не шевеля крыльями. Потом от тела птицы отделились чёрные точки и понеслись к земле, стремительно увеличиваясь в размере.

Мостовую страшно тряхнуло, она ударила Вольфгера по пяткам. Он увидел, как огромный дом в глубине улицы окутался пылью, его стены тошнотворно и медленно изогнулись, пошли волнами, треснули и рухнули внутрь, погребая в страшной пыльной, каменной могиле своих обитателей. За первым домом рухнул второй, за ним третий… Внезапно возник странный, багровый свет. Вольфгер обернулся и увидел, как в центре города встаёт огромный смерч из бешено вращающегося столба пламени и дыма. Тишина окончательно рухнула, и Вольфгер услышал адский рёв смерча, втягивающего в себя кровлю с крыш, балки, деревья, изломанные человеческие фигурки…

Он явственно ощутил умирание множества людей, бессмысленно запертых в каменных ящиках, подвалах, каких-то бесполезных укрытиях. И это чувство было настолько страшным, что его вышвырнуло из сна.

Вольфгер проснулся, лёжа на спине. Сердце неслось бешеным галопом, он с трудом переводил дыхание, рубаха была насквозь мокрой. На столе тускло светила лампа, освещая стену и потолочные балки. Вольфгер до рези в глазах смотрел на эти тяжёлые, дубовые балки из реального мира, боясь, что если он закроет глаза, его опять выбросит в мир странного кошмара.

Барон вытер мокрую ладонь об одеяло и осторожно обнял Уту. Она тут же открыла глаза.

— Что с тобой, милый? — тихонько спросила она, — увидел плохой сон?

— Плохой — не то слово… — пробормотал он, — в жизни ничего страшнее не видел…

— Расскажи, облегчи душу, — сказала Ута, — и тебе сразу станет легче…

— Нет, любовь моя, — покачал головой Вольфгер, — не стану я рассказывать, не надо приносить в наш мир даже образ того, что я видел…

— Всё-таки, что ты видел? Хотя бы намекни.

— Да я и сам не понял, что я видел, — задумчиво сказал Вольфгер, — какое-то злое волшебство в одно мгновение унесло жизни множества людей. У нас вина не осталось? Нет? Жаль… А воды?

Ута встала, наполнила кубок и подала барону. Он залпом выпил, пролив часть на грудь. От ледяной воды ему стало легче. Он выплеснул остатки себе на лицо и растёр ладонями.

— Смерть я видел, Ута, — сказал он. — Может быть, это и есть Страшный суд… Трубный глас… Не знаю…

— Не думай об этом, любимый, — тихонько сказала Ута, — человеку не дано предвидеть Страшный суд даже во сне. Ты видел что-то другое, ты ранен, твой разум утомлён, и твоя боль породила чудовищ… Завтра при свете солнца ты и не вспомнишь про этот кошмар… Обними меня… Крепче… Вот так… А теперь спи!

Вольфгер быстро заснул, а Ута долго лежала с открытыми глазами, охраняя его сон.

«Злая судьба у Дрездена, — думала она, — я тоже это чувствую… Правда, она свершится ещё очень нескоро, но тень смерти уже лежит на нём, так предопределено… Нельзя нам здесь задерживаться».

Глава 7

23 октября 1524 г.

День св. Аллючио, св. Амо, св. Бенедикта Себастийского, св. Вера, св. Иоанна Сиракузского, св. Клеодия, св. Леотада, св. Меровея, св. Оды, св. Романуса Руанского, св. Серванда и Германика, св. Северина, другого св. Северина, св. Северина Боэция, св. Теодора Антиохийского, св. Эльфриды.

На следующее утро Вольфгер проснулся поздно. Не открывая глаз, он блаженно потянулся и попытался обнять Уту, но её место на кровати пустовало. С Вольфгера сразу слетел сон. А вдруг всё то, что случилось ночью, ему приснилось, и было следствием непривычно обильной еды и выпитого вина? Пожалуй, нет, не сон… На полу возле кровати стояли два кубка. Вольфгер перекатился на половину Уты лицом вниз, и почувствовал тонкий, едва ощутимый, но очень знакомый запах волос девушки. Значит, Ута ушла, пока он спал, не желая его будить.

Вольфгер встал, оделся и спустился вниз. В общем зале его поджидал Карл, попивая пиво. Он сообщил, что девушки рано утром наняли паланкин и отправились в общественные купальни, куда Карл их и проводил. В этих купальнях они намерены оставаться не менее чем до двух часов пополудни. К этому времени ему велено за ними прийти. Отец Иона, отказавшись от завтрака, отправился в Кройцкирхе — церковь Святого Креста.

— Ты сам-то завтракал? — спросил Вольфгер.

— Да, господин барон, благодарю вас, — ответил Карл, — какие будут приказания?

— Седлай лошадей, сейчас я тоже что-нибудь съем, и мы с тобой сначала съездим к бургомистру, а потом навестим торговый дом Фуггеров. А там, глядишь, и наши дамы освободятся, поедем за ними.

— Эй, хозяин! — позвал Вольфгер, — яичницу с ветчиной и горячего вина, да поживей!

* * *

Вольфгер не любил городов, и Дрезден не был исключением. Даже в центральной, самой богатой части столицы курфюршества дома жались друг к другу как инвалиды, не способные стоять на своих ногах, а улицы с красивыми и нарядными домами неожиданно заканчивались зловонными мусорными кучами, из подворотен несло мочой, по мостовой текли ручейки подозрительного происхождения. Все время нужно было быть начеку, потому что из окна верхнего этажа легко могли выплеснуть на головы прохожих помои. Попрошаек, нищих и другого подлого народа видно не было — городская стража сгоняла их на окраины, чтобы они не оскорбляли взоров благородного сословия.

— Скажи, Карл, как можно по своей воле жить в этой смердящей тюрьме? — спросил Вольфгер, придерживая лошадь.

— Не представляю, господин барон, — пожал плечами оборотень, — в первые годы, когда я переселился из деревни, мне было страшно трудно, я боялся, что камни раздавят меня, как орех. Потом, конечно, попривык, но всё равно, мне кажется, что здесь я теряю половину сил. Моя человеческая ипостась научилась мириться с людским жильём, а вот медвежья бунтует… Очень хорошо понимаю эльфийку, она говорит, что в городе заболевает.

Вот это здание и есть магистрат, господин барон. Давайте поводья, я постерегу лошадей, а то знаете, народ здесь ушлый…

Вольфгер спрыгнул с коня, бросил поводья Карлу и, гремя оковкой ножен по каменным ступеням, вошёл в здание магистратуры.

В магистратуре, как и в любой канцелярии Священной Римской империи, было пыльно, неуютно и уныло. По тускло освещённым коридорам без видимой цели бродили чиновники, подметая мантиями грязные полы. Вольфгер придержал первого попавшегося за плечо:

— Э-э-э, любезный, укажи, как пройти к бургомистру?

Человечек, от которого нестерпимо разило прокисшим пивом, вскинулся на наглеца, посмевшего дотронуться до имперского чиновника, но разглядев меч и золотую цепь Вольфгера, увял и съёжился.

— Что угодно господину барону?

— Ты что, глухой?! Я спрашиваю, где тут у вас сидит бургомистр?

— Если вашей милости будет благоугодно пройти вон по тому коридору, то в конце будет лестница, изволите подняться на третий этаж, а там…

— А ну, проводи!

Чиновник жалобно вздохнул, наполнив коридор волной пивного перегара, и двинулся по указанному маршруту. Вольфгер, сдерживая дыхание, шёл за ним.

У дверей кабинета бургомистра стоял обширный стол, заваленный бумагами. В них самозабвенно рылся замученный секретарь, который, казалось, не мыл голову с Пасхи.

— Доложи: барон Вольфгер фон Экк к бургомистру! Живо!

На стол перед секретарём упала и покатилась монета. Тот ловко прихлопнул её ладонью и вскочил:

— Сию минуту, ваше сиятельство!

Видимо, беднягу не баловали подношениями, поскольку одной серебряной монетки хватило, чтобы он присвоил барону графское титулование. С трудом приоткрыв высокую дверь, секретарь юркнул внутрь и через минуту высунул голову:

— Пожалуйте, господин бургомистр ждёт.

Бургомистр оказался низеньким пожилым толстячком с блестящей лысиной и таким красным лицом, что Вольфгер подумал: «Не надо быть медикусом, чтобы понять: любовь к пиву ведёт старика прямой дорожкой к мозговому удару, похоже, скоро Дрездену понадобится новый бургомистр».

— Господин барон! — воскликнул бургомистр, выбираясь из-за стола, — в нашем городе! Какая честь! Чем могу быть полезен? Какая забота привела столь блестящего вельможу в наше скромное учреждение?

— На меня и на моих людей вчера напали, — не здороваясь, скучным голосом сказал Вольфгер и без приглашения уселся в кресло.

— Напали?! Кто? Где?! Разбойники? Какая дерзость! Надеюсь, господин барон не пострадал? Я сейчас же отдам распоряжение, и…

— Напротив, как раз пострадал, — перебил его Вольфгер, — получил аркебузную пулю в плечо.

— Примите мои самые искренние сочувствия, — залебезил бургомистр. — Как видно, дела зашли чрезмерно далеко! Да куда же это мы катимся, если уже господа из благородных сословий не чувствуют себя в безопасности?! Я сей же момент отправлю отряд городской стражи, чтобы она…

— Да подождите вы, любезный, — поморщился Вольфгер, — не трещите так и возьмите на себя труд не перебивать меня. Никуда стражников посылать не надо, потому что разбойников больше нет. Я и мои люди перебили их без вашей помощи.

— А что это были за разбойники? — наивно спросил бургомистр.

— Вы что же, полагаете, что я знаю в лицо всех оборванцев, которые промышляют разбоем в окрестностях Дрездена? Главаря звали Стрелком, это всё, что я смог узнать от раненого разбойника, прежде чем мой слуга перерезал ему горло.

Бургомистра заметно передёрнуло.

— Значит, Стрелок… — задумчиво сказал он, — а мы-то охотились за его бандой полгода…

— Плохо охотились, впрочем, нас он нашёл сам на свою глупую голову и погибель.

— Господин барон, о вашем исключительном героизме я немедленно донесу курфюрсту Саксонскому!

— А вот это как раз и не обязательно, — отмахнулся Вольфгер, — я к вам по другому поводу.

— Всепочтеннейше внимаю… — согнулся в поклоне бургомистр.

— Десятник стражи сказал, что за банду Стрелка назначено вознаграждение, это правда?

— Н-ну… Да…

— Тогда я хочу получить его!

Выражение лица бургомистра немедленно стало задумчивым и весьма хитрым:

— Но… господин барон, вы же понимаете… Чтобы выплатить деньги, и деньги немалые, нужны доказательства убиения разбойников!

— Вы что же, не верите слову дворянина? — высокомерно удивился Вольфгер.

— Что вы, что вы, ваша милость, как можно подумать такое… но…

— Вчера я послал ваших кнехтов зарыть мертвецов. Можете допросить их. Кнехтов, конечно, а не мертвецов, — неприятно ухмыльнулся Вольфгер. — И ещё там где-то должна валяться аркебуза с изогнутым стволом. Эта та самая, из которой я получил пулю в плечо, она принадлежала как раз покойному Стрелку. Надеюсь, этого достаточно?

Бургомистр увял. Его румяные щёчки побледнели. Перспектива расставания с деньгами огорчала чиновника до крайности, но деваться было некуда: надменный барон восседал в кресле, решительно не желая покидать его без денег.

Издав серию траурных вздохов, один глубже и печальнее другого, бургомистр извлёк из кармана ключ с причудливой бородкой, открыл денежный ящик, извлёк из него кошель и с поклоном передал Вольфгеру.

Барон тут же встал.

— Моё почтение, господин бургомистр. На прощание примите совет: чтобы не тратить деньги на выплаты за убиенных разбойников, прикажите навербовать приличную городскую стражу. Начните с десятника. Ваш нынешний — игрок и пьяница, гоните его.

* * *

У дверей магистратуры Вольфгер увидел Карла, который привязал лошадей к чугунной ограде, а сам присел поодаль в тени, впрочем, не спуская с них глаз.

— Вставай, здесь нам больше делать нечего! — весело сказал барон, отвязывая поводья своего коня. — Вот, возьми! — он кинул увесистый кошелёк Карлу. — Я облегчил бургомистра на кучу гульденов, отдашь гному, заслужил. Это был его бой, и награда по праву принадлежит ему!

Карл улыбнулся и опустил кошель в спорран[31], который он, в отличие от шотландцев, носил на боку.

* * *

Из-за массивных каменных стен и узких окон, забранных коваными решётками, здание торгового дома Фуггеров напоминало крепость.

Вольфгер миновал привратника, с поклоном распахнувшего перед ним дверь, и вошёл в общую приёмную. За деревянным барьером сидели конторщики и сосредоточенно скрипели перьями, вполголоса обмениваясь с соседями замечаниями, отчего в помещении стоял непрерывный гул, напоминающий жужжание пчёл на пасеке.

Вольфгер недоумённо огляделся, не зная к кому обратиться, но из глубины зала к нему тут же подскочил ещё один служащий, видимо, старший над конторщиками, поскольку одет он был заметно богаче.

— Что угодно господину э-э-э… — служащий метнул быстрый и намётанный взгляд на цепь Вольфгера, — барону?

Вольфгер обвёл зал глазами, давая понять, что не желает говорить при всех. Служащий его мгновенно понял.

— Покорнейше прошу вашу милость следовать за мной, — с поклоном произнёс он, указывая на дверь в дальней стене.

Они вышли из общего зала и двинулись по слабо освещённому коридору, причём служащий отпёр перед Вольфгером и запер за ними несколько дверей — коридор делился на секции, в которые выходили плотно закрытые двери. Что или кто был за ними, Вольфгер не имел понятия. Архитектура торгового дома Фуггеров сильно напоминала крепостную тюрьму, и это было неприятно барону. Он понимал, что компания вынуждена защищаться от воров, но ощущение все равно было нехорошим.

Наконец служащий толкнул одну из дверей, и они оказались в бедно обставленной комнате, в которой из мебели были только стол и два стула. Комната, как и следовало ожидать, напоминала тюремную камеру. Каменный, истёртый пол, белёные стены, маленькое окно в толстенной стене. «Локтя три, не меньше, — прикинул Вольфгер, — такую стену и ядром бомбарды[32]не прошибёшь, крепко построено…»

Служащий указал Вольфгеру на стул и, дождавшись пока он усядется, представился:

— Моё имя — Михаэль Циммерман. Что будет благоугодно вашей милости?

— Я — Вольфгер фон Экк, — кратко представился барон, которому начинала надоедать приторная вежливость служащего.

Словно не замечая этого, служащий опять поклонился:

— К вашим услугам.

— Прежде всего, я хотел бы узнать, каковы размеры моего кредита в вашем доме? — сухо спросил Вольфгер.

— Неограниченные, — лаконично ответил Михаэль.

— То есть? Что это означает?

— Это означает, что вы можете получить у нас любую разумную сумму, какую пожелаете, — пояснил служащий.

— Вот как? Хм… Это приятно, черт побери… Тогда вот что: мне нужны наличные.

— Сколько и в какой монете желаете получить, господин барон?

— Ну, мне предстоят некоторые траты… Для начала, скажем, сто золотых гульденов.

— Сию минуту, я отдам распоряжения. Позвольте оставить вас ненадолго.

Михаэль вышел и действительно вернулся очень быстро. Он присел на стул и спросил:

— Могу я осведомиться, какого рода траты вам предстоят?

— Траты? Да разные… Например, надо будет оплатить счёт на постоялом дворе.

— Зачем же платить наличными? — удивился служащий, — просто подпишите счёт, трактирщик принесёт его к нам, а мы учтём его.

— Да? А я и не знал, что так можно. Хорошо… Кроме того, мне понадобятся лошади и кое-какое снаряжение, я, видите ли, путешествую…

— Пусть ваш слуга занесёт нам список, и мы подготовим всё необходимое, — сказал Михаэль. — Кроме того, раз вы делаете покупки у Фуггеров, мы предоставим вам хорошую скидку. Торговый дом заинтересован, чтобы деньги не уходили за его пределы. Вообще, если в каком-либо городе империи вам понадобятся деньги, покупки или услуги, обращайтесь в любое из наших отделений, и вы получите всё желаемое.

— Надо же! — удивился Вольфгер.

— Это наша работа, — в очередной раз поклонился Михаэль.

В комнату проскользнул служащий и передал Михаэлю опечатанный кожаный кошель.

— Ровно сто гульденов, господин барон, — сказал он, — благоволите получить.

— Благодарю, — кивнул Вольфгер, пододвигая кошель к себе, — осталось последнее…

— Слушаю вас…

— Меня интересуют новости. Я несколько лет провёл практически безвылазно в своём замке, поэтому несколько э-э-э… отстал от жизни.

— Хм… Новости — тоже товар. Что угодно знать господину барону? Рискну предположить, что цены на кожи и на железную руду его не интересуют?

— Не интересуют, — кивнул Вольфгер. — Я хотел бы знать… Как бы это сказать? Как обстоят в империи дела римской курии? Каково вообще положение церкви в стране?

Услышав слово «церковь», Михаэль заметно насторожился.

— Тысячу извинений, господин барон, но на темы, подобные обозначенной вами, мне общаться с клиентами строжайше запрещено. Но если вы согласитесь подождать ещё немного, я доложу о вас герру Антону Фуггеру, и он, возможно, ответит на все ваши вопросы.

Вольфгер кивнул, и Михаэль опять вышел из комнаты. На этот раз он отсутствовал дольше.

— Господин Антон Фуггер ждёт вас, господин барон, — сказал он, вернувшись. — Соблаговолите следовать за мной.

На этот раз они шли недолго, поднявшись не то на третий, не то на четвёртый этаж, который полностью занимали хозяйские покои. У двери кабинета Фуггера за столом сидел его личный секретарь, а в тени притаились два человека в тёмной одежде с незапоминающимися лицами наёмных убийц, очевидно, телохранители банкира. Секретарь переглянулся с Михаэлем, кивнул телохранителям и открыл дверь в покои:

— Прошу вас, господин барон, герр Фуггер ждёт вас.

Навстречу Вольфгеру шагнул человек среднего роста, одетый в коричневую бархатную котту[33], штаны до колен, чулки и башмаки с пряжками. Антону Фуггеру на вид было лет тридцать, он был хрупкого телосложения, с бледным, болезненным лицом, носил реденькую бороду, которая росла у него, казалось, прямо из шеи, и выглядела довольно неопрятно.

— Рад видеть вас, господин барон, — сказал Фуггер басом, неожиданным у такого тщедушного человека, — прошу вас сюда.

Вольфгер сел в предложенное хозяином кресло и огляделся. Огромный кабинет, занимавший, наверное, половину этажа, понравился ему. Большое окно не имело решётки, вероятно, на высоте третьего этажа хозяин не опасался воров. Через приоткрытое окно кабинет заполнял холодный воздух, пахнувший речной сыростью — где-то рядом протекала Эльба. На взгляд Вольфгера в комнате было слишком уж прохладно, но хозяин не мёрз.

— Люблю свежий воздух, — пояснил он, поймав взгляд Вольфгера на открытое окно, — но если вам холодно…

— Нет-нет, что вы, благодарю вас, — сказал Вольфгер, которому не хотелось выставить себя неженкой перед этим субтильным господином.

— Ну и хорошо, — улыбнулся Фуггер, — тогда позвольте предложить вам бокал вина. В этот покой не допускаются посторонние, здесь говорится много такого, что совсем не предназначено для чужих ушей, поэтому будем сами себе слугами.

Он снял с полки хрустальный графин, два бокала и блюдо с засахаренными фруктами. Вино было тёмно-красным, почти чёрным и на вид тягучим.

— Это малага из Испании, — пояснил Антон, — моё любимое вино. Попробуйте! Такого вина в Саксонии нет больше ни у кого, клянусь вам!

Вольфгер пригубил бокал и неожиданно для себя выпил сразу половину.

— Ого! — вырвалось у него, — действительно, великолепно!

— Я же говорил, — засмеялся Антон, вновь наполняя бокал гостя, — превосходное винцо! Но будьте осторожны: оно довольно крепкое и потому коварное, может статься, что скоро ноги вам откажутся служить!

— Благодарю за предупреждение! — в свою очередь рассмеялся Вольфгер, — но не думаю, что до этого дойдёт!

— Господин барон… — начал Фуггер.

— К чему эти церемонии? Просто Вольфгер…

— Да? Благодарю вас, тогда я — просто Антон.

Собеседники обменялись поклонами и чокнулись. Хрусталь мелодично зазвенел.

— Мой служащий доложил, что вы, Вольфгер, интересовались религиозными новостями, — сказал Антон. — Мы запрещаем нашим людям разговаривать с клиентами на подобные темы, потому что они легко могут наговорить лишнего. Все мы добрые католики, и неосторожное слово какого-нибудь глупого счетовода может навредить репутации дома, ведь Святая инквизиция и сама шутить не любит, и чужих шуток не понимает. Мы с вами — другое дело, да и ушей лишних здесь нет, поэтому можно говорить совершенно свободно. Позвольте узнать, почему вы обратились за новостями по столь странной теме именно к нам?

— Видите ли, Антон, — начал объяснять Вольфгер, которому не хотелось сразу раскрывать все карты, — случилось так, что после отставки с военной службы, я несколько лет прожил в своём замке Альтенберг, а он расположен в довольно уединённом месте.

Фуггер кивнул, задумчиво поглаживая бороду.

— Некоторое время назад в замок прибыл купец Иегуда бен Цви, рассказы которого встревожили меня. Он говорил о зреющих крестьянских бунтах, о том, что крестьяне теряют веру в учение Святого Престола, посягают на церковные земли и даже на сами монастыри, отказываются выплачивать церковную десятину, нападают на своих господ, предавая огню их замки. Естественно, я решил понять, что же происходит в Саксонии, и отправился в Дрезден. Кое-что из того, что я видел по дороге, только усилило мою тревогу. И вот я здесь, в столице курфюршества. Я подал прошение об аудиенции у архиепископа, но, сколько я прожду ответа и каков будет ответ? Неизвестно.

— Я думаю, мы сможем немного ускорить прохождение вашего прошения, Вольфгер, — улыбнулся Фуггер и что-то черкнул на листе пергамента.

— Буду вам очень обязан, Антон. Кстати, Иегуда бен Цви — вы знаете его? — сказал, что собирается в Прагу. Интересно, удалось ли ему благополучно добраться?

— Я знаю Иегуду, — кивнул Антон, — но пока не получал о нём никаких вестей. Будем надеяться, что отсутствие дурных вестей — хорошая весть, и он благополучно доберётся до своей Праги. Купец Иегуда — человек смелый, осторожный и опытный, мы давно ведём с ним дела. Скажите, а что необычного вы видели по дороге?

Вольфгер решил пока промолчать про гнома и эльфийку, и поэтому сказал:

— Я видел, как крестьяне, ранее тихие и мирные, самочинно попытались сжечь на костре девушку, которую они приняли за ведьму. Мне удалось предотвратить казнь в последний момент.

— Да, к несчастью, крестьянство неспокойно, — кивнул Антон, — и уже довольно давно. Странно, что вы этого не заметили раньше.

— Так ведь мои крестьяне не бунтуют…

— Это потому, что вы живете в глуши, простите мне эти слова, господин барон, — сказал Антон, — до вас не добираются сборщики индульгенций и самозваные пророки.

— Один какой-то монах пытался проникнуть в замок, — усмехнулся Вольфгер, — но я приказал прогнать его взашей.

— Вы были неосторожны, — покачал головой Антон, — ведь продажей индульгенции по булле[34]Папы занимаются монахи ордена святого Бенедикта, это весьма, весьма могущественный орден, а его монахи злопамятны и мстительны, у вас могли возникнуть серьёзные неприятности.

— На своих землях хозяин только я! — отрезал Вольфгер.

— Да, разумеется, разумеется… Но в Риме считают иначе, и в этом корень всех бед.

— А вас не затруднит… — начал Вольфгер.

— Конечно, не затруднит, друг мой, ведь вы позволите мне называть вас так? Отчего-то вы мне симпатичны, — Антон в очередной раз погладил бороду. — Признаться, у меня есть некий порок, впрочем, надеюсь, вполне простительный. Я люблю поболтать с умным человеком, а по нашим временам это случается так редко! Поэтому, — хитро блеснул глазами Антон, — воспринимайте всё, что я скажу, ну, скажем… как досужую болтовню. Да, именно, как болтовню, так будет правильно.

Вольфгер кивнул и приготовился слушать.

Антон отпил из бокала, секунду подумал, собираясь с мыслями, и начал:

— Как вам, разумеется, известно, монархия в Священной Римской империи не наследственная, а выборная, очередной монарх выбирается коллегией курфюрстов. И в этом заключается её слабость, потому что курфюрстам не нужен сильный император, они желают править своими ленами невозбранно. Это всегда разобщало империю и делало её слабой.

В 1495 году император Максимилиан I провёл имперскую реформу, которая была дополнена Аугсбургским рейхстагом 1500 года. Эта реформа позволила объединить отдельные курфюршества, и Германия постепенно стала приобретать черты подлинной европейской империи — мощной, единой, с всевластным императором. К несчастью, в 1519 году император почил, не успев завершить дело всей своей жизни, и со всей остротой встал вопрос, кто же унаследует трон? Многие рассчитывали на кандидатуру Фридриха III Мудрого, курфюрста Саксонии по прозвищу «Саксонский лис». Рассчитывал на него и наш дом, и, признаться, этот расчёт обошёлся нам весьма недёшево. Но Фридрих отклонил предложение курфюрстов и не принял имперскую корону. Более того, он занял сторону Карла V Испанского, о чём впоследствии горько пожалел, ибо Карл, надев корону императора, обманул его ожидания.

Но, что сделано, то сделано, и на трон взошёл Карл Испанский. Это человек, который немецкого языка не знает, Германию не любит, бывает в ней крайне редко и, по слухам, является фанатичным сторонником инквизиции.

Карл — опытный, храбрый и умелый воин, и свои таланты он решил применить, заставив привыкших при Максимилиане к независимости курфюрстов плясать под свою дудку. Результатом этого явилась рыцарское восстание Франца фон Зиккингена, которое удалось подавить с величайшим трудом. Рыцари Зиккингена осадили Трир, и если бы им на подмогу пришли другие рыцари со своими отрядами, город был бы взят.

Но они не пришли. Кто-то испугался отлучения от церкви, а кто-то получил хороший куш от торговых домов империи — во время войны торговля и финансы замирают, поэтому мы первые, кому выгоден мир.

— Позвольте… — прервал Антона Вольфгер, — Зиккинген — это ведь просто кондотьер?[35] Кажется, я помню его…

— Да, кондотьер, и довольно удачливый, — кивнул Фуггер. — Его услугами пользовались и предыдущий, и нынешний император.

Итак, бунт был подавлен. Тогда многие думали, что всё кончилось, но на самом деле всё только начиналось… Карл V недооценил нового страшного врага — доктора Мартинуса Лютера и его Реформацию…

— Так значит, виной всему всё-таки Лютер? — подался вперёд Вольфгер.

— Если бы… — Фуггер встал, отошёл к окну и долго смотрел на улицу, опершись руками о раму. — Не Лютер, так кто-нибудь другой, какая разница? Просто нарыв созрел, и кто-то должен был его вскрыть. Учение Лютера, надо признать, пришлось как нельзя кстати. Но если бы оно стало учением черни, ничего страшного бы не случилось, такое уже бывало много раз, в конце концов, ереси появились практически одновременно с той версией христианства, которая впоследствии была признана единственно правильной. Дело совсем в другом…

— В чём же? — спросил Вольфгер. Он решил слегка подтолкнуть собеседника, который говорил всё медленнее, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово.

— Видите ли, мой друг, вопрос на самом деле заключается в том, кто будет править империей и, соответственно, получать с неё доходы. Его величество Максимилиан I, конечно, верил в Бога, но верил по-своему, и, если бы он не был монархом, его, возможно, обвинили бы в ереси, но он твёрдо и последовательно защищал интересы страны, ну, и свои собственные, естественно. Однако Максимилиана, к несчастью, больше нет, а Карл — это совсем не тот император, который в заботах об империи не будет спать ночей. Остаются курфюрсты, которые — каждый за себя.

И вот тут мы подходим к вопросу индульгенций. Опять-таки, они существуют давно, и раньше ни у кого недовольства не вызывали, хотя, конечно… Папе Клименту VII, как и его предшественникам, нужны деньги, якобы, на постройку собора святого Петра, но церковных доходов недостаточно. Что делает Папа? Он поручает сбор индульгенций монахам, на территории Священной Римской империи — ордену доминиканцев, причём те действуют так нагло и цинично, что вызывают недовольство даже у простых верующих. Половина собранных средств отходит римской курии, половина — архиепископу, а впоследствии и кардиналу Майнцскому, наместнику Рима в империи.

И вот, в последний день октября 1517 года, Лютер, следуя старому обычаю о проведении богословских диспутов, прибил на двери дворцовой церкви в Виттенберге свои Девяносто пять тезисов об индульгенции, которые быстро облетели всю страну и сделали Лютера фигурой не менее известной, чем сам император. Недалёкие люди считают, что именно с этих тезисов всё и началось, а я утверждаю, что, наоборот, ими-то и закончилась подготовка к Реформации! — Антон заметно волновался и повысил голос.

— Понимаете ли, Вольфгер, зёрна учения Лютера упали на превосходно вспаханную почву. Римско-католическая церковь в империи стала играть слишком большую роль, а, главное, стала обходиться слишком дорого.

Конечно, доктор Мартинус исходил из чисто богословских соображений, уж так он верит в Бога. Но его вера исключительно удачно совпала с пожеланиями о реформе церкви курфюрстов, землевладельцев, вообще богатых и влиятельных людей. Понятно, что вера — один из важнейших столпов, удерживающих на себе всё государственное здание, выдерни его — и хаос неверия затопит страну. Но столп может быть мраморным с золотой резьбой, а может быть и высечен из сурового гранита. Всё равно он будет держать крышу, не так ли?

Вольфгер кивнул.

— Что предлагает доктор Лютер? Он предлагает на первый взгляд совершенно безобидную вещь: верить в соответствии со Священным писанием, а не в соответствии с поучениями отцов церкви, то есть Священным преданием. А в Евангелии, между прочим, нет ни слова ни о монастырях, ни даже о римской курии и самом Папе! И о почитании святых — тоже! Понимаете? Огромные деньги, которые империя расходует на содержание римско-католической церкви, оказывается, можно не тратить, и при этом оставаться добрым христианином! Естественно, что лютеранство было встречено с восторгом всеми слоями населения — от простецов до курфюрстов, и со скрежетом зубовным — в Риме. Папа даже хотел судить Лютера церковным судом и сжечь, как сожгли Гуса, но Лютер оказался хитрее, и не поехал в Рим…

И вот лютеранство в империи набирает силы. То одно, то другое курфюршество объявляет о разрыве с Римом и принятии учения доктора Мартинуса, монастыри закрываются, монахи и монахини уходят в мир, целибат[36] нарушается, церковная десятина не выплачивается, богослужения не проводятся вовсе или проводятся небрежно. И это — только следствие учения Лютера, а есть ещё Томас Мюнцер, который пошёл гораздо дальше, и есть многочисленные секты анабаптистов-перекрещенцев, которые вообще жгут монастыри, убивают священников и монахов, осаждают замки и кое-где даже посягают на их хозяев. Это уже война, которая вскоре может охватить всю страну.

— Н-да, — досадливо потёр лицо Вольфгер, — гульдены… опять гульдены, даже в вопросах веры. С этой стороны я вопрос, признаться, не рассматривал.

— Я — финансист, и обязан всё мерять на деньги, — пожал плечами Антон, — тем более что всё, о чём я говорил, лежит на поверхности, вы просто не обращали на это внимания. В конце концов, воин не обязан думать о том, как работает обоз его отряда.

— Ну, положим, хороший воин обязан, — засмеялся Вольфгер, — а то сам останется голодным, да и его кнехты тоже. Но оставим шутки. Я хочу поблагодарить вас за ценные сведения, признаться, они открыли мне глаза на многое. В свою очередь, я хочу вам тоже кое-что рассказать, возможно, тогда причины моего интереса к обсуждаемой теме станут вам более понятными.

— Я слушаю вас, — кивнул Фуггер, поудобнее устраиваясь на стуле.

— Скажите, Антон, что вы знаете об иконах, плачущих кровью?

— Да то же, что и все, — вяло отмахнулся финансист, — страшная сказка, придуманная для черни каким-нибудь ополоумевшим от поста и воздержания монахом.

— Увы, это не сказка, — мрачно возразил Вольфгер, — недавно я видел плачущие иконы сам.

— Подделка исключена?

— Категорически.

— Тогда рассказывайте!

И Вольфгер стал рассказывать. Всё, с самого начала. Антон слушал его молча, подливая вина в бокалы и всё больше и больше бледнея. Когда Вольфгер закончил, молодой Фуггер был похож на древнего старца: изжелта-бледный, с посиневшими губами и зрачками во весь глаз.

— Вам плохо? — испугался Вольфгер.

— А как бы вы почувствовали себя, узнав о приближении Светопреставления? — выдавил усмешку Антон.

— Но… Может быть, это неправда? В конце концов, это только наши предположения, мы и приехали затем, чтобы спросить совета у архиепископа…

— Нет, похоже, вы правы, — мрачно сказал Фуггер, — сходятся мелочи, а когда мелочи сходятся, это означает, что задача решена правильно. Что ж, от нас теперь мало что зависит. Мы не можем изменить Его промысел, но всё-таки подготовиться стоит.

Вот что: я попрошу вас ни в коем случае не бросать свою миссию, доведите её до конца в любом случае. Обещаю вам любую поддержку со стороны нашего дома, а поддержка торгового дома Фуггеров и слово Антона Фуггера в империи кое-чего стоят, скажу вам, не хвастаясь. Теперь я вижу, что ваша аудиенция у архиепископа приобретает значение первостепенное, поэтому я постараюсь организовать её как можно быстрее. Но… я бы не стал ждать от неё многого. Альбрехт Бранденбургский, хоть и курфюрст, умный и влиятельный человек, но всё-таки наместник римской курии. Мне кажется, что после встречи с архиепископом Майнцским вам придётся ехать в Виттенберг.

— В Виттенберг? — удивился Вольфгер, — а зачем?

— Да ведь там живёт Лютер, — просто ответил Антон, — думаю, без серьёзного разговора с ним вам не обойтись. В худшем же варианте будьте готовы отправиться и к Мюнцеру. Именно эти люди определяют сейчас церковную жизнь империи, и с этим ничего не поделать.

— Н-д-а-а… — протянул Вольфгер, — похоже, наше путешествие затягивается…

— Что вам потребно? — быстро спросил Антон и придвинул к себе пергамент, — называйте без стеснения: деньги, снаряжение, люди — всё будет. Я легко могу выставить армию, превышающую армию курфюрста. Но у меня к вам будет одна, не совсем обычная просьба: не обращайтесь в торговые дома Вельзеров, Гохштаттеров, Имгофов, вообще ни в какие торговые дома, кроме моего, и, ради всего святого, не открывайте им то, что открыли мне. От этого известия рынки могут рухнуть в одночасье, и страна погрузится в самый настоящий хаос. Хуже этого может быть только само Светопреставление…

— Вы правы, — кивнул Вольфгер, — так я и сделаю. А теперь, пожалуй, мне пора. Рад был познакомиться, для меня эта встреча оказалась чрезвычайно полезной.

Он встал и направился к двери, но на полпути остановился:

— Антон, позвольте задать вам ещё один странный вопрос: в Дрездене есть маг?

— Какой маг? — удивился Фуггер.

— Не знаю… Наверное, тёмный. Мне всё равно какой, лишь бы он был опытным. Сам я его ни за что не найду, магики тщательно прячутся, да это и понятно, в случае чего их ждёт костёр…

Финансист на минуту задумался.

— Ха! А ведь есть такой! Городской аптекарь доктор Гервиг, насколько я знаю, балуется магией, мне как-то приходилось обращаться к нему по одному щекотливому вопросу. Идите к нему и просто назовите ему моё имя, он сделает всё, что будет нужно.

— Благодарю, вы в очередной раз выручили меня, — поклонился Вольфгер, — тогда позвольте спросить ещё вот что. Среди моих спутников есть гном. В город ему нельзя, и он прячется в каком-то убежище, о котором, якобы, известно Фуггерам. Я смогу послать ему весточку?

— Сможете, — кивнул Антон, — прикажите моему сотруднику, с которым вы начинали разговор и который ждёт вас за дверью, и он всё сделает.

— Откуда вы знаете, что он ждёт за дверью? — удивился Вольфгер.

— Да ведь я не отпускал его, — пожал плечами Антон.

* * *

— Ну что, второй полуденный колокол уже был? — спросил Вольфгер у Карла, выйдя на улицу, — а то этот дом как крепость, внутри ничего не слышно.

— Наверное, нам пора, — согласился Карл, садясь на своего жеребца, — долго вы там пробыли, господин барон, — хоть с пользой?

— Думаю, да, с пользой, — уклончиво ответил Вольфгер, — во всяком случае, я много чего интересного узнал. И вино у них превосходное. Называется «малага». Интересно, где-нибудь такое можно купить?

— Я такого названия даже и не слышал, — пожал плечами Карл. — На что хоть оно похоже?

— Ну… — задумался Вольфгер, — на… малагу! — и рассмеялся.

— Тогда да, действительно, такое винцо будет нелегко найти, — тоже улыбнулся Карл.

Ждать девушек пришлось недолго, всего лишь какие-то полколокола. Раскрасневшиеся и весёлые, они вышли из купален и, увидев мужчин, замахали им руками.

— Я получил посылку из дома, — сказал Вольфгер и хлопнул по кошелю, ответившему мелодичным звоном. — Предлагаю совершить набег на лавки Альтмаркта[37]. Дамы не возражают?

Дамы не возражали.

Рынок уже не работал — торговля начиналась на рассвете и заканчивалась к полудню, поэтому хозяйки и кухарки из богатых домов старались прийти пораньше, чтобы купить лучшую и самую свежую снедь, перед закрытием рынка непроданные остатки предлагали за полцены или вообще выбрасывали, в подгнивающих кучах овощей ожесточённо рылись старики и нищие. А вот богатые лавки к полудню только открывались, купцы отлично знали, что те, у кого есть деньги, любят поспать, поэтому не спешили и ждали, пока рыночная чернь разойдётся, а подметальщики наведут на площади порядок.

Оставив паланкин у одной из лавок, Алаэтэль и Ута начали их обход. Они удивительно быстро нашли общий язык, и Вольфгер с улыбкой наблюдал за двумя девушками, увлечённо перебирающими ткани, кружева и флаконы с восточными благовониями. В некоторые лавки Вольфгер и Карл даже не заходили, терпеливо ожидая девушек на улице, и если из дверей выбегал посыльный и направлялся к паланкину, то Вольфгер заходил в лавку, подписывал счёт или платил наличными. Постепенно ящик паланкина заполнялся, Вольфгер с тоской прикидывал, сколько лавок им ещё предстоит посетить, но в одной лавке девушки пробыли что-то уж слишком долго. Вольфгер решил посмотреть, что же так привлекло их внимание, и вошёл внутрь. Оказалось, что это ювелирная лавка, и Алаэтэль взялась рассказывать Уте о волшебных свойствах камней. Ведьма увлечённо слушала.

Внезапно Вольфгер ощутил на поясе лёгкую тяжесть. Он посмотрел вниз и с удивлением увидел, как из-за его спины чья-то рука осторожно лезет в поясную сумку с деньгами. Он только собрался схватить карманника за руку, как вдруг кисть жулика обхватили железные пальцы Карла, который, оказывается, был начеку и незаметно охранял своего господина. Укрыться от зоркого глаза бывшего вора было невозможно.

Жулик было дёрнулся, но понял, что с Карлом бороться бесполезно, и обмяк. Карл слегка ослабил хватку. Воришка понял его совершенно неправильно и попытался освободиться. Как только его рука, удерживая несколько монет, выскользнула из сумки и оказалась в ладони Карла, тот резко сжал пальцы. Раздался неприятный хруст, и карманник завизжал, выронив монеты и держа изуродованную кисть на весу — несколько пальцев наверняка были сломаны.

— Уходи, — тихо сказал Карл, — я не буду звать стражу, но чистить карманы ты больше никогда не будешь.

В этот момент из тёмного угла лавки выступила ещё одна фигура, блеснуло лезвие ножа. Оказывается, карманник работал на пару с охранником, и тот решил отомстить за своего подельника.

— Карл, сзади!!! — заорал Вольфгер, понимая, что не успевает отбить нож.

Время замедлило свой ход, и потекло медленно, как густая сметана из разбитого горшка.

Карл начал медленно поворачиваться, но он не успевал, не успевал! Нож летел ему прямо в бок.

Помощь пришла неожиданно, и откуда её вовсе не ждали.

Алаэтэль повернулась на отчаянный крик Вольфгера, мгновенно оценила ситуацию и с неженской силой толкнула нападающего под руку так, что сбила удар — нож скользнул по боку Карла, разрезав одежду. Потом эльфийка сделала грациозный шаг назад, ничуть не смущаясь, высоко поддёрнула подол длинной юбки и впечатала носок сапожка в пах убийцы. Человек выдохнул, выронил нож, схватился за живот и кулём осел на пол.

— Карл, ты цел?!! — хрипло спросил Вольфгер, у которого внезапно пересохло в горле.

— Вроде цел, господин барон, — ответил Карл, ощупывая левый бок, — кафтан только придётся зашивать, этот тип располосовал его сверху донизу…

— К дьяволу кафтан! — просипел Вольфгер, который никак не мог заставить себя говорить обычным голосом, — тебя же чуть не зарезали, балда!

— Ну, так не зарезали же… — флегматично ответил Карл и, повернувшись к эльфийке, низко поклонился ей: — Госпожа, вы спасли мне жизнь…

Алаэтэль коротко кивнула, принимая благодарность.

Гремя доспехами, в лавку ввалились стражники, за которыми, оказывается, успел сбегать один из приказчиков.

Старший, седеющий десятник, взял за подбородок карманника и повернул его лицо к свету.

— Опять ты, парень… М-да, сегодня точно не твой день. Карманная кража с сообщником, да ещё покушение на убийство. Молись всем святым, чтобы завтра на рассвете не оказаться в объятьях Толстой Матильды… Забирайте их! — приказал он стражникам.

Карманник безропотно пошёл к выходу из лавки сам, а его напарника пришлось тащить волоком — ноги его не держали.

— Кто есть такая «Толстая Матильда»? — спросила Алаэтэль.

— Виселица, — пояснил Карл. — В каждом городе есть место для казней воров, разбойников и прочего сброда. Людей низких сословий у нас обычно вешают, но виселицу не принято называть виселицей, это считается дурной приметой, ну, как накликать её на свою шею, что ли. Вот и придумывают всякие имена. Здесь вот «Толстая Матильда», где-то — «Горбатая Эльза», ну и всё такое…

— Пойдёмте отсюда, — напряжённо сказала Ута, — мне что-то расхотелось делать покупки, я хочу поскорей оказаться в своей комнате.

— Фройляйн что-то купили у вас? — обратился Вольфгер к старшему приказчику.

— Увы, господин барон, нет, такой печальный случай… Примите мои нижайшие извинения… Может быть, в другой раз…

— Может быть, — кивнул Вольфгер, — если платить не за что, мы уходим. Карл, будь добр, распорядись, чтобы паланкин поднесли ко входу в эту лавку.

* * *

В гостинице Ута и Алаэтэль занялись рассматриванием покупок. Вольфгер приказал хозяину вызвать к девушкам портних и белошвеек. Он знал, что лучшего лекарства для расстроенных девичьих нервов не существует.

Мужчины решили отметить второе рождение Карла вдумчивой попойкой, для чего заняли угловой столик в общем зале, заказали обед, а для начала — пару кувшинов вина. Вольфгер послал служанку наверх, чтобы узнать, не желают ли девушки присоединиться к пирушке. Вернувшаяся служанка сообщила, что фройляйн решили кушать в своих комнатах.

Через колокол, когда обед уже был съеден, а Вольфгер и Карл, не торопясь, допивали второй кувшин, появился отец Иона. Увидев барона и его слугу, он присел к ним за стол.

— Обедать будешь? — спросил Вольфгер, — что тебе заказать?

— Что-нибудь, всё равно, — вяло отмахнулся монах.

— Опять что-то случилось? — насторожился Вольфгер.

— Даже и не знаю, что сказать, — ответил отец Иона. — Я с утра был в Кройцкирхе, выслушал мессу, говорил с монахами, пытался рассмотреть икону Святого семейства.

— Ну? — подбодрил его Вольфгер.

— В том-то и дело, что сказать мне толком нечего. К иконе близко не подпускают, она украшена цветами так ловко, что разглядеть, есть слёзы или нет, невозможно. Убрать икону они, конечно, не рискнули, вот и закрыли бумажными цветами. Прямой вопрос монахам я задать не посмел, так, ходил вокруг да около, но они чем-то сильно напуганы, ничего толком не говорят, только жмутся, как овцы.

— Ну, а ты почувствовал в храме что-нибудь? — спросил Вольфгер.

— Как тебе сказать, — потупился монах, — храм такой огромный и в нём столько молящихся… Вроде какое-то дуновение я ощутил, но наверняка сказать не могу…

— Что ж, будем ждать, когда архиепископ соизволит принять нас, больше ничего не остаётся, — вздохнул Вольфгер, — пей, святой отец, какой смысл встречать Конец света трезвым?

* * *

Вечером к Вольфгеру пришла Ута.

Барон, пьяный до бесчувствия, лежал ничком на постели, в сапогах, при мече и кинжале. В комнате стоял тяжёлый винный дух.

Ута вздохнула, кое-как стянула с Вольфгера сапоги, отряхнув руки, расстегнула пояс с оружием, вытянула из-под барона меч, поставила в изголовье кувшин с вином и кружку, что-то сердито прошептала и ушла к себе.

Глава 8

24 октября 1524 г.

День св. Бернарда из Кальво, св. Кадфарха, св. Мартина, св. Мартина из Вертю, св. мучеников Награнских, св. Сеноха, св. Фромунда, св. Эвергисла.

— Дьявольщина, давно я так не напивался, — прохрипел Вольфгер, с трудом разлепляя глаза. За окном занимался серенький осенний рассвет, было ещё очень рано. Руки затекли, он со стоном повернулся на бок и наугад пошарил по полу в тщетной надежде обрести кувшин с вином. Неожиданно рука его нащупала что-то гладкое и прохладное.

«Не может быть!» — подумал барон, осторожно наклоняясь над краем постели и пытаясь разглядеть, что же он нащупал. Всё-таки это был он, вожделенный кувшин! Вольфгер со стоном схватил его и начал пить прямо через край, булькая, задыхаясь и давясь прохладным, терпким вином.

— Фу, а ещё благородный! — раздался из-за спины ехидный женский голос.

Вольфгер с трудом заставил себя оторваться от кувшина и оглянулся. В постели рядом с ним лежала Ута.

— А-а-а… э-э-э… — выдавил из себя Вольфгер.

— Вот именно, — кивнула Ута. Она лежала под аккуратно расправленным одеялом, а Вольфгер валялся в постели прямо в верхней одежде.

— Но сапоги-то я снял… — попытался оправдаться барон.

— Он снял! — передразнила его Ута, — он! И пояс с мечом — тоже он, ага.

Тут в голову несчастного барона так ударило, что он со стоном рухнул на подушку.

— Ута, — простонал он, — помоги мне, а то сейчас голова лопнет…. Ну пожалуйста….

Ведьма вгляделась в лицо Вольфгера, вздохнула и откинула одеяло. Несмотря на похмелье, у Вольфгера перехватило дыхание: девушка была совершенно обнажённой.

— Поставь кувшин! — скомандовала она, — да прекрати меня лапать, больной, тоже мне, а ну, лежи смирно!

Вольфгер послушно затих.

Ута наклонилась над ним (у Вольфгера ухнуло сердце), положила одну руку ему на лоб, а другую подсунула под затылок, сосредоточилась и прошептала заклятие.

— Всё, теперь лежи, жди, сейчас подействует. И пока не пей больше, прошу тебя. Раздевайся!

— З-зачем?!

— З-затем! — передразнила его Ута. — Во-первых, спать одетым — это свинство, а, во-вторых, нет ничего лучше от похмелья, как это.

— Но я…

— Что ты? Пропил свою мужскую силу? Ну и на что ты мне нужен такой, барон Вольфгер фон Экк?!!

— Иисусе! — схватился за голову Вольфгер, — представляю себе, что было бы, если бы эта женщина стала фрайфрау фон Экк!

— Она бы оч-чень быстро овдовела! — зловеще отпарировала Ута. — Раздевайся, говорю, сейчас я тебя малость подлечу! Ты думаешь, очень приятно лежать в постели с мужчиной, пьяным до изумления? А что делать? Замка в двери твоей комнаты нет, только засов, всё нараспашку, вон, кошель с золотом валяется, бери, кто хочешь! Хотела Карла отправить тебя стеречь, так он такой же…. Мужчины! Ну, чего ты лежишь с дурацкой улыбкой, как будто поленом по голове получил, а?

Вольфгер, которому уже стало заметно лучше, улучил минуту, обнял девушку и опрокинул её на себя.

— Лечи! — приказал он, положив ей руки на талию и постепенно опуская их ниже. — Я знаю одно такое лечебное место…. Сейчас…

Ута не возражала…

* * *

Когда они, наконец, спустились вниз, время завтрака давно закончилось, и приближалось время обеда. Как ни странно, Вольфгер чувствовал себя здоровым и голодным. Разрумянившаяся Ута заявила, что тоже не прочь съесть кусочек чего-нибудь такого…

Хозяин предложил жареную ветчину, яйца и горячие булочки с мёдом.

— Чем будешь сегодня заниматься? — спросил Вольфгер после того, как Ута отодвинула от себя пустую тарелку и откинулась к стене.

— Ой, спать… — сказала девушка и зевнула, прикрыв рот ладошкой. — Оказывается, я не высыпаюсь, когда рядом храпит мужчина, да ещё вдребезги пьяный!

— Привыкай, — хмыкнул Вольфгер, — все мужчины храпят! А уж после выпивки — тем более.

— У меня будут отдельные покои! — задрала нос Ута.

— Хорошо, ваша будущая баронская милость, — шутливо поклонился Вольфгер, — идите почивать, а ночью приходите, вдруг мне опять понадобится помощь целительницы?

Ута зашипела:

— Вот стоит только сделать мужику что-нибудь хорошее, так он тут же садится на шею! Не приду!

— Придёшь, — улыбнулся Вольфгер, — ты же клятву давала не отказывать во врачебной помощи, я сам грамоту твою читал. И вот что: дверь своей комнаты никому не открывай, на улицу одна не выходи — город — место опасное, полным-полно всяких мерзавцев. А я с Карлом попробую отправить Алаэтэль обратно в страну эльфов. Антон Фуггер сказал, что местный аптекарь балуется чёрной магией, вдруг он сумеет открыть Врата миров?

Ута явно обрадовалась перспективе избавиться от эльфийки уже сегодня.

— Удачи тебе, Вольфгер! И… тоже будь осторожен, прошу тебя! Ну их, этих колдунов!

— А сама-то ты кто? — засмеялся Вольфгер, — ведьма, а колдунов боишься.

— Ты просто не понимаешь, — стала вдруг серьёзной Ута, — ведьма — это так, мелочи, лекарское умение и чуток неопасного волшебства. А вот колдун и, тем более, чёрный маг, — они стоят на самом краю Ада, понимаешь? И в любой момент могут не удержаться и утянуть с собой тех, кто рядом. Поэтому я и говорю: бойся их. Я знаю, ты бесстрашен, но всё-таки прошу: будь осторожен! Кроме тебя у меня никого нет, и, быть может…. — на её глазах показались слёзы.

Вольфгер растерялся.

— Ну-ну, что ты, ведьмочка моя? — нежно спросил он, заглядывая ей в лицо и осушая поцелуями слёзы.

— Иди, — сказала Ута, через силу улыбаясь, — и прости меня, я наговорила лишнего, это всё бессонная ночь виновата, забудь, что я сказала, хорошо?

— Конечно, — Вольфгер погладил Уту по щеке. — Пойдём, я провожу тебя, и, может быть, мы успеем…

— Нет! — твёрдо сказала она, — одно — для дня, другое — для ночи. Иди. И помни: я всегда буду ждать тебя. Каким угодно, хоть…

— Не каркай, женщина! — в шутливом ужасе Вольфгер закрыл ей рот ладонью, — ты что?!

— Ш-ш-ш! — зашипела девушка, по-кошачьи выставив вперёд согнутые пальцы, — м-р-р-ряу!

* * *

Аптеку мэтра Гервига барон, оборотень и эльфийка нашли очень быстро, она занимала весь трёхэтажный дом в центре города. Вольфгер толкнул окованную бронзой дверь, и в глубине помещения забренчал колокольчик.

В темноватом торговом зале не было ни покупателей, ни фармацевтов. В аптеке стоял настолько крепкий травяной дух, что Карл не удержался и чихнул. Ему ответил хрустальный звон флакончиков, теснящихся на полках за прилавком. Справа на специальных подставках красовались большие стеклянные шары, наполненные разноцветными жидкостями — малиновой, синей и зелёной. Под потолком на цепях висело чучело какого-то гада с устрашающими зубами и крыльями, как у летучей мыши.

Алаэтэль, заинтересовавшись монстром, встала на цыпочки, задрав голову, осмотрела его и шепнула Вольфгеру на ухо: «Это есть подделка, кукла, таких животных не бывает».

Левую стену торгового зала снизу доверху покрывал стеллаж с множеством ящичков. На каждом красовалась бело-синяя табличка с надписью по-латыни. На прилавке стояли сложные, красивые и, наверное, очень дорогие аптекарские весы с женской головкой в центре коромысла, лежало увеличительное стекло в бронзовой оправе и толстая, затрёпанная книга.

— Господин Гервиг! — позвал Вольфгер.

— Сию минуту, благородный господин, сию минуту, — прозвучало откуда-то из глубин аптеки.

Вскоре показался и сам хозяин — человек неопределённого возраста, весь в чёрном, с длинными седеющими, давно не стрижеными волосами, покрытыми чёрной шёлковой шапочкой. Недельная щетина странно контрастировала с модной и дорогой новинкой — золотыми очками с синими стёклами.

— Чем обязан, благородная дама и господа? — спросил аптекарь, заученно кланяясь. — Травы? Отвары? Настои? Пилюли? Моя аптека — лучшая в Дрездене.

— Мы знаем это, — сдержанно сказал Вольфгер, — но мы нуждаемся в ваших услугах э-э-э… не как аптекаря.

— Да? — мэтр Гервиг непритворно удивился, — чем же, в таком случае, могу служить?

— Вы нужны нам в качестве мага, — напрямик сказал Вольфгер.

Аптекарь заметно побледнел.

— Благородные господа, вас, вероятно, кто-то обманул, я всего лишь аптекарь… — произнёс он дрожащим голосом, — и потом, занятия магией запрещены церковью и караются костром… Я не…

— Ваше имя мне назвал Антон Фуггер, — прервал его Вольфгер.

— Ах, вот как…. — сник аптекарь, — что же вы сразу… Впрочем… Ах, какая досада… Герр Фуггер так неосмотрителен… Что же мы стоим? Нижайше приглашаю следовать за мной, не здесь же мы будем говорить!

Мэтр Гервиг подбежал к входной двери, зачем-то выглянул на улицу, потом запер её, вернулся к посетителям и откинул доску прилавка:

— Прошу! Правда, здесь темновато, сейчас я зажгу ещё свечей…

— Не трудитесь, — спокойно сказала Алаэтэль, — мы видим и так. Показывайте, куда идти.

Аптекарь удивился, но промолчал. Сам он без свечи не мог сделать и шагу.

Помещение аптеки оказалось неожиданно большим. Вольфгер редко бывал в подобных местах, ему всегда казалось, что аптека — это прилавок и аптекарь за ним, а откуда берутся лекарства, барон никогда не задумывался. Теперь он видел, что аптечное дело — хлопотное и трудоёмкое.

Они проходили мимо больших, скудно освещённых комнат, в которых подмастерья с помощью хитроумных машинок катали пилюли, в других комнатах что-то толкли в больших медных ступах тяжёлыми пестиками, в третьих — варили резко и неприятно пахнущие составы, в четвёртых — разливали лекарства по флакончикам и повязывали на их горлышки разноцветные ярлычки-сигнатуры.[38]

— Наверху мы сушим травы, там же склад посуды и комнаты для приготовления дурно пахнущих мазей, например, на основе дёгтя, — пояснил мэтр Гервиг, перехватив удивлённый взгляд Вольфгера. — За всем нужен пригляд, мои подмастерья — по большей части тупоголовые, невежественные кретины, способные отравить полгорода. Более-менее важную работу я рискую поручать буквально двоим-троим из них, ну, а опасные снадобья, содержащие яды, я всегда составляю самолично, тут уж никому доверять нельзя!

Они вошли в комнату без окон, стены которой занимали полки с коробками, в которых, судя по характерному терпкому запаху, хранились травы. Карл опять громко чихнул. Аптекарь тщательно запер дверь, настороженно огляделся, сунул руку за коробки и что-то с заметным усилием повернул. Раздался резкий щелчок. Мэтр Гервиг вцепился в стеллаж и изо всех сил потянул его на себя, стеллаж с пронзительным скрипом повернулся на невидимых петлях, и за ним обнаружился сводчатый коридор, ведущий вниз.

— Прошу за мной, — пригласил аптекарь, поднимая над головой свечу. — Будьте осторожны: внизу ступени скользкие, а потолок низкий.

Вольфгер, пригнув голову, шагнул в проём, за ним последовала Алаэтэль. Карлу, чтобы войти, пришлось согнуться в три погибели.

— Кто построил всё это? — удивлённо спросил барон, спускаясь за аптекарем по винтовой лестнице.

— Понятия не имею, — ответил тот, — я купил этот дом у своего предшественника, который вынужден был в силу некоторых э-э-э… обстоятельств срочно покинуть город. Он, видите ли, был недостаточно осторожен. Впрочем, бедняге это не помогло. Говорят, что инквизиция добралась до него и в Лейдене…. Монахи обшарили всю аптеку, но этого хода, к счастью, не нашли. Ну, а я — другое дело, я всегда осторожен.

Спуск закончился, мэтр Гервиг и его гости вошли в большую комнату с низким, пыльным потолком, который в середине поддерживала толстая каменная колонна, исчерченная рунами. Вольфгер пригляделся, но этот вид рунического письма ему был незнаком. Комната была обставлена так, как в представлении барона и должна быть обставлена лаборатория алхимика: два атанора, большой и малый, стеклянные и глиняные сосуды в штативах, железный лист с загнутыми краями для дробления руды, ступки, щипцы, несколько книг, свитки пергамента, перо, чернильница, грифельная доска, непременное чучело совы, клетка с мышами, банка с какими-то слабо шевелящимися гадами, ну и запах… Пахло сыростью, химикалиями и помётом.

— Покорнейше прошу садиться, — пригласил аптекарь, указывая на грубые табуреты.

Алаэтэль, не скрывая брезгливости, провела пальцем по сидению, посмотрела на палец, скорчила гримаску, но промолчала и села, тщательно подобрав полы плаща.

Вольфгер и Карл, не столь щепетильные в вопросах чистоты, уселись на лавку у стены. На секунду воцарилась неловкая тишина. Аптекарь с нескрываемой тревогой смотрел на нежданных гостей.

— Мэтр Гервиг, не стану ходить вокруг да около, — начал Вольфгер, — нас интересует всего один вопрос, а именно: можете ли вы открыть Врата Миров?

— Вра… чего?!! — поперхнулся аптекарь.

— Врата Миров, — терпеливо повторил барон, — вы что, плохо слышите?

— Нет, нижайше прошу меня извинить, я слышу вас хорошо, но… ваши слова изумили меня, поэтому я… Молю о прощении ещё раз!

— Не стоит извиняться! — нетерпеливо отмахнулся от подобострастного аптекаря Вольфгер, — просто ответьте: да или нет?

— А позвольте осведомиться, куда именно требуется открыть Врата?

— А что, это имеет значение?

— Разумеется, имеет, и огромное! — всплеснул руками аптекарь, — в копии Изумрудной скрижали, которая, как вы, несомненно, знаете, принадлежит руке величайшего Гермеса Трисмегиста, и которая стоила мне целого состояния, сказано…

— Вы должны будете открыть Врата в страну эльфов, — опять перебил его Вольфгер. — Ну? Сможете? Фройляйн, которая сидит перед вами, принадлежит к народу эльфов. В результате несчастного стечения обстоятельств она попала в наш мир, и ей желательно вернуться обратно.

— Эльфийка… Хм… Необычайно, необычайно интересно! Я бы хотел… Впрочем… — аптекарь разрывался между терзающим его научным любопытством, алчностью и страхом.

— Мэтр Гервиг, — напомнил Вольфгер, — мы ждём.

Аптекарь метнул на него взгляд исподлобья.

Слова барона были ошибкой, он нажал слишком сильно и сломал. Колебания аптекаря разрешились, трусость взяла верх.

— Увы, благородные господа, — развёл он руками, — к моему величайшему сожалению, я ничем не могу помочь вам, эта магия слишком опасна и не по моим слабым силам…. Однако, кое-чем, возможно, я вам всё-таки помогу. Есть один человек… Может быть, он…

— Кто он? Где его искать? — подался вперёд Вольфгер.

Аптекарь замялся.

Барон усмехнулся, достал кошель и бросил на стол несколько золотых гульденов.

— Достаточно?

— О, вполне, всенижайшее благодарю вас, ваша милость!

— Так кто он?

— Его зовут отец Бернардус.

— Он монах? — удивился Карл.

— Беглый… — повернулся в его сторону аптекарь, — поэтому он вынужден скрываться от отцов-инквизиторов и вести себя очень, очень осторожно. Просто так он с вами разговаривать не станет, но вы покажите ему вот это…

Мэтр Гервиг порылся в ящике стола, вынул оттуда монету и протянул её Вольфгеру.

— Это, изволите ли видеть, обычнейший пфенниг, если у вас его найдут инквизиторы, они ничего не заподозрят, но вот здесь, в углу, нацарапана руна Альгиз, по ней отец Бернардус поймёт, что вы пришли от меня.

— Где его искать? — спросил Карл.

— В трущобах, ближе к Эльбе, есть трактир «Под дохлой рыбой»… Ну да, запах там соответствующий, хе-хе. Простите великодушно, фройляйн. Так вот, в этом трактире отец Бернардус и проводит всё свободное время, там его и находят те… ну, словом, те, кому он нужен. Спросите у трактирщика, он покажет. До захода солнца туда ходить не надо, и позвольте дать совет: подденьте под плащи кольчуги и возьмите с собой оружие, места там не самые спокойные…

Господа, могу ли я надеяться, что ваш визит вы сохраните в тайне, потому что, сами понимаете…

— Да не тряситесь вы так, — сказал Вольфгер, — мы не выдадим вас, даю слово.

Баронское слово, видно, не произвело на аптекаря впечатления, но выбирать ему было не из чего. Перед тем, как непрошеные гости покинули аптеку, он схватил Карла за рукав кафтана:

— Подождите! Если вы уйдёте из моей аптеки с пустыми руками, это может вызвать подозрение! Вот, возьмите! — и он сунул оборотню в руку какую-то коробочку.

— Что это такое? — подозрительно спросил Карл, — надеюсь, не яд и не слабительное?

— Нет, — вымученно улыбнулся аптекарь, — всего лишь мятные таблетки для очищения дыхания, я сам составил их пропись.

За всё время пребывания в аптеке мэтра Гервига Алаэтэль не сказала ни слова и не откинула капюшон плаща….

* * *

Несмотря на то, что широкая Эльба украшала город, и дыхание реки очищало его воздух, столица Саксонии выглядела неуютной и грязноватой даже днём, а уж когда на город опускались сумерки, он и вовсе становился чужим и опасным. После сигнала «Гасить огни!» на улицах оставалась только городская стража, воры и отчаянно смелые люди, которые не боялись в одиночку вступить в схватку с шайкой из четырёх-пяти человек, ибо надеяться на чью-то помощь было бессмысленно, кричи не кричи.

Вольфгер, Карл и Алаэтэль вышли с постоялого двора и направились к городским окраинам. На этот раз они поменяли привычный порядок следования: впереди шёл Карл, сжимая под плащом рукоять длинного кинжала, за ним лёгкой тенью скользила Алаэтэль, а замыкал шествие Вольфгер, поминутно оглядываясь и пытаясь разглядеть, что за люди скрываются в тени узких переулков. Мужчины надели под плащи доспехи, Вольфгер предложил эльфийке свою запасную кольчугу, но она молча улыбнулась своей чарующей улыбкой и отрицательно покачала головой.

Мостовая вскоре кончилась, и они пошли по тропинке, петляющей между лужами и кучами мусора. Их окружали хижины, огороженные покосившимися заборами, с закопчёнными стенами и слепыми дырами окон. По центральной части улиц никто не ходил, какие-то подозрительные личности перемещались от дома к дому, стараясь держаться в тени. В одном месте Вольфгер заметил, как несколько человек сноровисто и умело избивают какого-то беднягу. «Наверняка завтра рыбаки выловят из Эльбы очередной труп», — подумал он. Истошно лаяли собаки, кто-то пьяно хохотал, визжала женщина, плакал ребёнок, какого-то бедолагу, цепляющегося за дерево, гулко рвало.

— Господин барон, по-моему, вот эта самая «Дохлая рыба», — негромко сказал Карл, внезапно остановившись. — Думаю, будет лучше, если вы с госпожой подождёте на улице, а я поищу монаха, такие притоны по моей части. Дайте мне монету.

— Так и сделаем, — согласился Вольфгер, — держи. Госпожа Алаэтэль, давай отойдём в сторонку, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания добрых граждан Дрездена.

Алаэтэль послушно шагнула в тень, Вольфгер отошёл за ней и встал с таким расчётом, чтобы своим телом прикрывать девушку.

Карл вошёл в трактир. В нос ему ударило прокисшим пивом, грязным тряпьём, давно немытыми человеческими телами — запах пьянства и бедности.

Всё было как обычно. На тележном колесе, подвешенном под потолком на ржавых цепях, тускло горели, оплывая, сальные свечи, за столами на лавках пили, играли в кости и что-то ели люди самого подозрительного и неприятного вида, им прислуживали непотребные девки, размалёванные, полупьяные, расхристанные. На Карла вроде бы никто не обратил внимания, но он намётанным глазом бывшего вора перехватил пару быстрых и внимательных взглядов со стороны субъектов, казавшихся вдребезги пьяными. «Ну что ж, пусть смотрят…»

Карл протолкался к стойке, кинул на прилавок монету и спросил:

— Отец Бернардус сегодня здесь?

— Где ж ему быть? Ясное дело, здесь, — кивнул трактирщик, забирая медяшку.

— Покажи мне его, я нездешний, а перетереть кое-что надо, — попросил Карл, кладя перед трактирщиком вторую монету.

Тот молча ткнул подбородком в сторону человека, сидящего в одиночестве за маленьким столиком в самом тёмном углу.

— Дай мне пару пива, — попросил Карл, и, дождавшись, когда трактирщик со стуком поставит перед ним две деревянные кружки с почерневшими краями, взял их и направился к монаху.

Карл отодвинул ногой табурет, сел и одну кружку поставил перед собой, а другую толкнул в сторону монаха.

— Выпьем, — предложил он.

— Ты кто такой? — тускло спросил монах, не притрагиваясь к угощению. — Чужого не пью.

— Считай, что это аванс, — усмехнулся Карл, — есть работёнка.

— Ты кто такой? — повторил монах.

Он был одет в штопанный-перештопанный кафтан, грязную рубаху и штаны, заправленные в сапоги. Тонзура на его голове уже почти заросла, но всё же характерное выражение лица монаха — смесь постного благочестия, хитрости и осторожности — выдавало его.

— А тебе не всё равно, кто я? — удивился Карл, — человек….

— Было бы всё равно, не спрашивал, — неприветливо ответил монах. — Ну? И не вздумай врать. Если доглядчик инквизиции, живым не уйдёшь. Завтра всплывёшь в Эльбе пузом кверху. А ты думал, у нас почему так трактир называется? — ухмыльнулся отец Бернардус.

— Да брось, нашёл кого пугать, — спокойно ответил Карл, потягивая пиво. — Ты про Живодёра слыхал?

— Ну….

— Не нукай, не лошадь. Я из его ганзы.[39]

— Так ведь он….

— Правильно. Нет больше Живодёра. А я вот уцелел, потому что оказался поумнее его, ясно? Так будем о деле говорить? — и Карл достал монету, полученную у аптекаря.

— Ну, ты идиот… — с некоторым облегчением сообщил отец Бернардус, разглядев руну на монете. — Ещё чуть-чуть, я ребятам бы моргнул, и тебя — чик, и всё. Сразу не мог знак показать? Чего комедь-то ломал?

— А я на тебя посмотреть хотел, — усмехнулся Карл.

— Ну и как, насмотрелся? Я те не девка, неча на меня пялиться! Выкладывай, с чем пришёл!

— Не здесь. Дельце серьёзное и пахнет гульденами, — таинственно ответил Карл.

— Ладно, пёс с тобой, — вздохнул бывший монах, — пойдём ко мне, но смотри, ежели чего…

— Да не трусь, нужен ты мне… — сказал Карл, — сделаешь дело, получишь денежки, и свободен!

— Ганс! — крикнул отец Бернардус трактирщику, — я тут выйду, прогуляюсь до дому с одним, скоро вернусь.

Трактирщик кивнул, всё было ясно. Посылать за кабацкими головорезами было не нужно.

На улице к Карлу подошёл Вольфгер:

— Ну как, договорились?

— Это ещё кто?! — отпрянул монах, хватаясь за нож.

— Заказчик, — спокойно сказал Карл, — я у него в услужении. Ты что, думаешь, у меня полные карманы гульденов? Я — человек маленький.

Увидев, что рядом с Вольфгером стоит женщина явно из благородных, отец Бернардус немного успокоился.

— Ладно, пошли, — сказал он.

— Далеко идти? — поинтересовался осторожный Карл.

— Здесь всё близко, — с каким-то нехорошим, двойным смыслом ответил отец Бернардус. — Но мой дом малость на отшибе, боятся людишки-то, хе-хе. И правильно делают, между прочим. Ну, ладно, пошли.

Идти пришлось, и правда, недолго. Домишко отца Бернардуса стоял у самой реки, до Вольфгера отчётливо донеслось журчание текущей воды. Хозяин толкнул дверь, вошёл первым, высек огонь, зажёг пару свечей, обернулся и сказал:

— Заходите.

Вольфгер вошёл первым и настороженно огляделся. В комнате было на удивление чисто: дощатый, выскобленный добела пол, бревенчатые стены, стол, табуреты, сундук, накрытый какой-то тряпкой. В дальней стене комнаты была ещё одна закрытая дверь.

— Что, господин, думали, в хлеву живу? — ухмыльнулся отец Бернардус, — вижу, вижу, не слепой. Да только в монастыре, из которого я ноги сделал — чтоб его черти взяли! — к чистоплотности приучали самыми верными средствами — палками, да голодом. Вот я и привык жить по монастырскому уставу, бабы у меня нет, сам убираю! Хоть какая-то польза от толстопузой братии.

Вольфгер промолчал. Гости уселись на лавку у стены, отец Бернардус с грохотом пододвинул табурет, плюхнулся на него и спросил:

— Ну, чего надо?

— Аптекарь сказал, что ты чёрной магией балуешься, — сказал Вольфгер, — правда?

— Есть немного, — не моргнув глазом, согласился монах.

— Так, уже хорошо.

— Это вы, господин, говорите, что хорошо, — загоготал, неожиданно развеселившись, отец Бернардус, — а вот главный инквизитор Дрездена почему-то думает иначе, вишь ты, какое дело!

— Оставь, — поморщился Вольфгер, — ты же видишь, мы — люди сами по себе.

— Вижу, — согласился монах, — иначе и не стал бы с вами разговаривать, и плыли бы вы уже по Эльбе пузом кверху.

— Врата Миров открыть можешь? — напрямик спросил Вольфгер.

— Вон оно, выходит, чо… — опешил монах, — всякого от вас ждал, но такого… По мелочам, стал-быть, не размениваетесь…

— Так можешь?

— Смотря куда…

— В Эльфланд. Вот эта фройляйн — эльфийка, она случайно оказалась в нашем мире. Её нужно вернуть домой, но — безопасно для неё. Это условие непременное. Сможешь — плачу двадцать гульденов.

— Пятьдесят! — твёрдо сказал монах, — дело больно опасное…

— Хорошо, пусть будет пятьдесят, — кивнул Вольфгер, — так сможешь?

Отец Бернард долго молчал, что-то прикидывая в уме, потом сказал:

— Вы люди серьёзные, это сразу видать, шутить не любите, поэтому я вас за нос водить не стану, как дурачков богатых. Приходили давеча тут ко мне…. Ну, да ладно. В общем, Врата в страну эльфов я ещё ни разу не открывал, врать не буду, но как открыть — знаю, попробовать могу. Но дело это опасное, предупреждаю сразу. Весь риск на мне, но и деньги немалые, стоят того. Так что, берусь.

— Хорошо, — сказал Вольфгер, — когда?

— Если деньги при вас, прямо сейчас, чего тянуть-то? Время подходящее, скоро полночь.

Вольфгер сунул руку в кошель и отсчитал двадцать монет.

— Вот тебе аванс. Если всё получится, сразу получишь остальное. Слово.

— Вам верю, — кивнул монах, забирая золото. — Тогда пошли, заклинательный покой у меня там, за стенкой.

Во второй комнате дома, почти такой же по размеру, как первая, размещалась алхимическая лаборатория. Центр комнаты был свободен от мебели, на чистом полу была нарисована сложная, многолучевая магическая фигура.

— Как же ты не боишься на полу этакое держать? — спросил Карл у монаха, — а если инквизиторы нагрянут?

— Они ещё только к нашему кварталу подходить будут, как я уже про них узнаю, — ответил отец Бернардус, — больше я в их подвал ни за что не попаду — учёный, ломаный. Фигуру стереть — минутное дело, а рисовать ой как долго! А кроме неё у меня тут ничего «такого» и нет. Разве что пара книг, так я их с собой возьму, ищи-свищи меня за Эльбой! — хрипло рассмеялся он.

— Вы вот что, — сказал отец Бернардус, — сядьте здесь, сидите тихо и молча, чтобы, значит, демоны вас не почуяли. А если они меня ну… сгребут, бросайте всё и бегите со всех ног. Не вздумайте выручать — спасти не спасёте, только сами поляжете. Теперь дальше. Ежели увидите, что Врата открылись, ты, госпожа, смело вступай в них, и окажешься дома, я тебе в это время и слова сказать не смогу, потому что открытыми их удерживать буду, а это — тяжесть неподъёмная.

— Что, так опасно? — встревожился Вольфгер.

— А вы как думали? Врата Миров — штука страшная, глазом моргнуть не успеешь, оттуда такое может полезть…. Вовек обратно не загонишь. Но это — на мне. Ваше дело — сидеть и не мешать. Ну, как?

— Согласны, — кивнул Вольфгер. — Госпожа Алаэтэль, прости, я преждевременно дал согласие от твоего имени, что ты скажешь?

— Я согласна, — кратко сказала Алаэтэль, села на лавку, запахнула плащ и замолкла.

Отец Бернардус снял с полки какую-то книгу, долго листал её, наконец, найдя нужное место, стал внимательно читать, шевеля губами и ведя пальцем по строчкам. Прочитав текст два или три раза, он вздохнул и стал рассматривать магическую фигуру. Затем взял кусок угля, мокрую тряпку, транспортир и линейку, и начал стирать и вновь рисовать линии и дуги. Закончив рисовать, монах отложил геометрические инструменты, и в ход пошли драгоценные камни, какие-то перья, неаппетитные комочки в чашах, которые он расставлял в вершинах лучей и на пересечении линий. Потом в ход пошли свечи, преимущественно чёрные и коричневые.

Наконец отец Бернардус зажёг свечи, положил книгу на пюпитр и начал читать заклинание. Это была какая-то странная, искажённая и исковерканная латынь, Вольфгер понимал отдельные слова, но общий смысл колдовства от него ускользал. Зато Алаэтэль, кажется, услышала что-то знакомое, она насторожилась и стала внимательно следить за монахом, который закончил заклятие резким визгливым выкриком. В этот момент пламя свечей изменило цвет и неожиданно стало ярко-синим. Монах осторожно вошёл в центр магической фигуры и продолжил читать заклинание уже по памяти.

Сначала ничего не происходило, потом в узле линий напротив того, в котором стоял отец Бернардус, возникла размытая серая тень, напоминающая веретено. Веретено начало вращаться всё быстрее и быстрее, увеличиваясь в размере и становясь заметно плотнее. Серый цвет сначала сменился на бледно-голубой, а потом на ярко-синий.

Монах продолжал творить заклятья, по его лицу струйками стекал пот, на шее вздулись жилы. Веретено достигло уже потолка комнаты и начало издавать резкий, неприятный свистящий звук. Алаэтэль рывком встала, Вольфгер и Карл вскочили за ней.

— Не двигайтесь! — приказала эльфийка, — что-то пошло не так!

Вдруг веретено качнулось и одним неуловимым движением всосало беглого монаха, он исчез, не успев даже вскрикнуть. Свист веретена перешёл в низкий, угрожающий рёв.

— Бежим! — испуганно крикнула Алаэтэль, — скорее! Сейчас взорвётся!

Она метнулась к выходу, Вольфгер и Карл бросились за ней.

Женщина и двое мужчин со всех ног бежали, куда глаза глядят, спотыкаясь в темноте и поддерживая друг друга.

Внезапно за спиной у них полыхнуло ослепительным сине-белым светом, толкнуло в спину горячим воздухом, загрохотало. Они упали, Вольфгер накрыл своим телом эльфийку, обнял её, и задохнулся, ощутив в своих объятиях женщину, о которой он, как оказалось, всё время втайне мечтал….

Над их головами просвистели камни, пролетели обломки досок и комья земли. Что-то больно ударило Вольфгера между лопаток.

И всё стихло.

Алаэтэль, которая упала на спину, взглянула в лицо Вольфгера и мягко высвободилась.

— Спасибо, господин барон, что закрыли меня своим телом, — сказала она своим певучим контральто и ладошкой стряхнула у него со щеки комок земли. — Кажется, всё кончилось….

— Карл, ты цел? — спросил Вольфгер, вставая с земли и поднимая эльфийку.

— Цел, господин барон, — пропыхтел Карл, тоже поднимаясь, — надо же, еле-еле успели, ещё бы чуть-чуть…

— Да-а, — протянул Вольфгер, — покойный отец Бернардус явно переоценил свои силы.

— Думаете, уже покойный? — спросил Карл.

— Ну, посмотри сам, — коротко ответил Вольфгер, указывая на бывшее обиталище мага-неудачника.

На месте домика зияла глубокая яма, заполненная мерцающим голубоватым туманом, в котором вспыхивали разноцветные звёздочки. Мерцание потихоньку затухало.

— Да, пожалуй, уцелеть ему было бы трудновато, — согласился Карл.

Мимо Вольфгера прошли несколько мужчин и женщин и, тихо переговариваясь, остановились на безопасном расстоянии от ямы.

— Доигрался всё-таки проклятый колдун, — сказал один мужчина, — а ведь предупреждали его…. Тьфу! Чуть улицу не разнёс, дьявол его за ногу!

— Ты бы лучше не кощунствовал, Петер, может, его дьявол и унёс, не накличь на нас беды, — возразил другой голос.

— Да и что он тебе такого сделал? — сказала женщина, — разве у тебя есть деньги на городского лекаря или на цирюльника? А ведь он наших детей лечил, и брал по-божески.

— Да я чо? Я ничо, — стал оправдываться первый, — мне-то что? Он мне не кум, не брат и не сват. Только вот теперь священника придётся звать, чтобы, значить, яму святой водой окропил, а то кто его знает…

— У тебя что, есть лишние гульдены, чтобы заплатить священнику? — удивилась женщина. — Смотри, как бы поп за собой инквизицию не притащил. Зароете завтра яму, и вся недолга. Только не вздумайте в ней копаться, дурни!

— Пойдёмте отсюда, господин барон, — тихонько сказал Карл, — а то у этих добрых людей может возникнуть желание гм… занять денег на священника у нас, а мне не хочется никого убивать. Давайте уйдём, пока нас не заметили.

— Пойдём, — согласился Вольфгер, — здесь нам делать больше нечего, только вот куда идти? Что-то я в темноте запутался, да ещё доска в голову прилетела…. — он приложил руку к затылку и нащупал набухающую шишку. — Дьявол, как больно!

— Не призывай сейчас тёмные силы, — сжала его руку эльфийка, — после такого колдовства они близки, как никогда. Они всегда слетаются на тёмную магию, как мухи на мёд. Этим-то чёрная магия и опасна.

— Как ты думаешь, что случилось с монахом? — спросил Вольфгер.

— Он пробудил силы, с которыми не смог справиться, — кратко ответила эльфийка, — это было очень опасно, мы уцелели просто чудом.

— Где же теперь нам искать другого мага? — задумался Вольфгер, — в Дрездене их и было-то всего два. Один оказался трусом и неумёхой, а второй… в общем, теперь в Дрездене один маг, а по-честному, так и вообще ни одного.

— Очень надеюсь, что в империи найдётся более опытный волшебник, — грустно сказала Алаэтэль, — иначе я застряну в вашем мире навсегда.

* * *

Ночью Вольфгер впервые серьёзно поссорился с Утой.

Девушка лежала в его объятиях, и вдруг ему показалось, что на его плече лежит не русая, а черноволосая головка, и огромные глаза эльфийки заглядывают ему в глубину души. Вольфгер непроизвольно вздрогнул. Ута мгновенно почувствовала это и отодвинулась.

— Что случилось? — спросила она.

— Н-ничего… — соврал Вольфгер, с трудом переводя дыхание.

— Я могу попросить тебя об одной вещи? — стеклянным голосом спросила Ута.

— Конечно, хоть о десяти, что ты спрашиваешь? — Вольфгер попытался привлечь девушку к себе, но она упёрлась руками ему в грудь.

— Я хочу попросить тебя только об одном: пожалуйста, не лги мне.

— А когда я тебе лгал?!

— Да только что, — холодно сказала Ута, и Вольфгер понял, что серьёзного разговора не избежать.

— Ну, хорошо, — вздохнул он, — раз выяснения отношений не избежать, я слушаю.

— Это эльфийка? — спросила Ута.

— Да что эльфийка? — начал сердиться Вольфгер.

— Вольфгер, пойми, женщину невозможно обмануть. Вы, мужчины, думаете, а мы — мы чувствуем. Обнимая меня, ты думал об Алаэтэли. Да?

Вольфгер вздохнул:

— Да….

— Хорошо, что ты не солгал мне. А ведь я предупреждала, помнишь? И вот всё сбылось, эльфийка завладела твоей душой. Я пытаюсь бороться, но, кажется, проигрываю сражение за сражением, несмотря на….

— Ну что я могу сделать, что?! — повысил голос Вольфгер, — я её и пальцем не тронул, только вот сегодня прикрыл своим телом, когда дом мага взлетел на воздух, но это же не считается! Ты видишь, что я честно пытаюсь отправить её обратно в страну эльфов, но не получается! Если бы я сам умел колдовать… Но какой из меня маг? Так, прочитал с десяток книг…

— «А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём[40]»,

— тихо сказала Ута.

В глубине души Вольфгер понимал, что Ута права и возразить ему нечего, поэтому избрал обычную для мужчин тактику: он рассердился.

— Ута, прошу тебя, не надо ревновать меня к девушке, даже не из людского племени, которая попала в наш отряд случайно, а не по моему желанию, и при первой же возможности его покинет.

— Я тоже попала в твой отряд случайно и не по твоему желанию! — упрямо возразила Ута.

— Но… — начал Вольфгер и замолчал, сообразив, что ответить ему нечего.

— Вот что, Вольфгер, — сказала Ута, вставая, — я, пожалуй, пойду к себе, а ты подумай, кого ты хочешь видеть в своей постели, меня или Алаэтэль. Как надумаешь, дай мне знать. К сожалению, я не могу съехать с этого постоялого двора, потому что у меня, во-первых, нет денег, а во-вторых, мне некуда ехать, разве что вернуться обратно в свою деревню и угодить прямиком на костёр. Ты это знаешь и беззастенчиво пользуешься моим положением!

Ута быстро и нервно одевалась, дёргая крючки и застёжки.

«Если сейчас предложить ей денег, она поймёт, что я хочу избавиться от неё, и уедет, — подумал Вольфгер. — Никогда себе этого не прощу, да я и не хочу, чтобы она уезжала. Иисусе, что же делать-то?»

Вольфгер вскочил с постели и обнял Уту. Девушка спокойно стояла и ждала, пока он отпустит её. Сцена получилась смешной и донельзя глупой: голый, немолодой мужчина посередине комнаты обнимает одетую девушку.

— Ута… — несмело позвал Вольфгер, — ну что ты, в самом-то деле?

— Ну, что Ута? Что Ута?! — с тоской ответила она, садясь на стул.

«Ага, сию минуту не уходит, слава Богу! — радостно подумал Вольфгер, — может, ещё сумею успокоить её, вот бешеная ведьма!»

— Ты хоть на минуту подумай обо мне, — сказала девушка и заплакала, — подумай, в каком я положении…. Веду себя как гулящая девка, живу в чужом городе, на чужие деньги, сплю на постоялом дворе в чужой постели…. И кто я после этого? И что со мной будет потом?

— Да почему в чужой постели и на чужие деньги? — завопил Вольфгер, — я тебе что, чужой?!

— Тише, всех постояльцев перебудишь, — поморщилась Ута, — сейчас Карл прибежит, небось, подумает, что тебя убивают…. Ну, подумай сам, Вольфгер. Вот сойдёшься ты с эльфийкой, пустит она тебя в свою постель, а я стану не нужна.

— Да кто тебе это сказал?!

— Глаза и сердце, дорогой ты мой барон, глаза и сердце, — вздохнула Ута. — Не стану я тебя делить с другой женщиной, и раньше никогда мужчин ни с кем не делила, и сейчас не стану.

— Ты так говоришь, как будто я уже любовник эльфийки! — возмутился Вольфгер, — даже инквизиция не отправляет на костёр за мысли, а больше ничего не было и не будет!

— Хорошо, барон Вольфгер фон Экк, ты сказал, а я услышала, — устало промолвила Ута, — я верю тебе. Но помни свои слова. А теперь я пойду к себе, мне нужно побыть одной. Спокойной ночи, любимый, — уже совсем другим голосом сказала она, поцеловала Вольфгера и вышла из комнаты.

«Вот вздорная баба!» — подумал Вольфгер, наливая себе вина.

Ему было приятно от того, что окончательно разрыва между ними не произошло, но данное слово тяжёлым и холодным камнем легло между мужчиной и двумя женщинами.

Глава 9

1 ноября 1524 г.

День св. Ачи Конфессорского, св. Амабилия, св. Вигора, св. Дингада, св. Иоанна и Джеймса, св. Кадфана, св. Киринеи и Юлианы, св. Лициния, св. рабыни Марии, св. Матурина, св. Остермона, св. Пабиали, св. Салауна, св. Северина, св. Флориберта, св. Цезария со спутниками, другого св. Цезария и Юлиана, св. Цейто.

Вольфгера разбудил настойчивый стук в дверь.

— Если опять прислуга изображает готовность услужить, чтобы заработать свой гульдинер, встану и убью, — пробормотал он, стряхивая остатки сна.

— Ну, кто там? Чего надо? — рявкнул он, не вставая с кровати.

— Господин барон, пожалуйста, проснитесь, — защебетал за дверью голос служанки, — к вам прибыл гонец от его высокопреосвященства Альбрехта Бранденбургского!

— Ладно, — проворчал Вольфгер, уяснив, что его разбудили не напрасно, — скажи, сейчас спущусь, да вели, чтобы принесли горячей воды умыться. А гонец пусть подождёт.

— Да, господин барон, сию минуту, господин барон, — раздалось из-за двери, и служанка убежала, стуча деревянными каблучками.

Вольфгер нехотя вылез из-под одеяла и начал одеваться. Теперь, когда цель путешествия была близка как никогда, он испытывал противоречивые чувства.

В начале пути Вольфгеру казалось, что всё будет проще некуда: они приедут в Дрезден, там вместе с архиепископом посмеются над чудачествами отца Ионы, а потом вернутся домой. Теперь же всё выглядело куда более сложным и мрачным. Прежде всего, пророчества старого монаха больше не казались Вольфгеру смешными и надуманными — слишком уж много неприятностей, подтверждающих его худшие опасения, стряслось по дороге. И теперь барон с одной стороны хотел поскорее попасть к архиепископу, надеясь развеять свои страхи, а с другой боялся, что они окажутся правдой. Примерно такие же ощущения Вольфгер испытывал, когда в армии шёл в палатку к цирюльнику, чтобы вырвать больной зуб. Он мечтал поскорее избавиться от надоедливой боли и боялся самой процедуры лечения.

Гонец архиепископа оказался странным человеком — он был одет в монашескую рясу, но носил сапоги со шпорами и был вооружён мечом, этакий полусолдат, полумонах. От вина и пива гонец отказался, и с удовольствием пил молоко. Увидев Вольфгера, он поставил на стойку кружку, вытер рукой губы и небрежно поклонился:

— Господин барон Вольфгер фон Экк?

— Да.

— Вам послание от его высокопреосвященства Альбрехта Бранденбургского, — сказал монах, протягивая Вольфгеру свиток пергамента со свисающей на шнурке печатью.

— Что в послании? — спросил Вольфгер, не разворачивая его.

— Его высокопреосвященство удостаивает вас аудиенции, — ответил гонец.

— Когда?

— Сегодня.

— В какое время?

— Его высокопреосвященство не соизволили назвать точное время, но вам следует прибыть в замок Морицбург до наступления сумерек, — сказал гонец, ещё раз поклонился и вышел.

— Надо же, сколько спеси… — пробурчал Вольфгер, раскручивая свиток, — посмотрим, что пишет дражайший Альбрехт.

К барону подошёл Карл:

— Когда ехать?

— Прямо сейчас. Сходи за отцом Ионой, пусть готовится в дорогу. Женщины останутся здесь, поедем только мы втроём. Замок Морицбург, насколько я помню, недалеко от Дрездена, за колокол должны доехать, но тянуть время не стоит. Вдруг Альбрехту придёт в голову идея куда-нибудь уехать, или у него появятся неотложные дела?

* * *

Дорога к замку Морицбург пролегала через чахлый лес, в котором там и сям попадались пруды, ручьи, болотца и просто полосы топкой и грязной земли. Вскоре лошади были забрызганы грязью по самые бабки.

— Приедем как оборванцы, — недовольно сказал Вольфгер, взглянув на свой грязный плащ.

— Сын мой, а ты раньше встречался с архиепископом Альбрехтом? — спросил отец Иона.

— Приходилось, — кивнул Вольфгер.

— Может быть, пока мы едем, ты расскажешь о его преосвященстве? — несмело спросил монах. — Если я о нём буду хоть что-нибудь знать, мне будет легче рассказывать…

— Ну, я с ним не был особенно дружен, — ответил Вольфгер, — ведь он уже в двадцать три года был архиепископом, а в двадцать четыре стал курфюрстом, а кем тогда был я? Командиром отряда рейтаров. Вот мой покойный отец его знал лучше. Но, впрочем, кое-что могу рассказать и я. Альбрехт лет на пять моложе меня, сейчас ему, должно быть, тридцать пять или около того. Это очень умный, но тщеславный человек. И хитрый, к тому же. Знаешь, отче, я таких людей никогда толком понять не мог: то ли священник, то ли воин, то ли царедворец. По слухам, он откупил у Папы Льва X право собирать индульгенцию в Саксонии с тем условием, что половину собранных денег будет отсылать в Ватикан, а половину оставит себе. Сколько я его помню, он вечно был в долгах и вечно занимал деньги у Фуггеров. Между прочим, перед тем, как принять сан, Альбрехт окончил университет. Сам понимаешь, какая это редкость среди аристократов. На монашеские обеты его преосвященство поплёвывает, не стесняясь, открыто нарушает целибат. Я не помню всех его конкубин[41], но, по-моему, от некоторых у него даже есть дети. Архиепископ обожает роскошь, собственно, поэтому-то у него вечно не хватает денег, ведь при его дворе полно голодных художников, поэтов и архитекторов, которых надо кормить, одевать и даже иногда платить за их творения.

Что ещё? У него есть старший брат, Иоахим I Нестор, курфюрст Бранденбурга, но я его никогда не видел и ничего о нём рассказать не могу.

— Скажи, Вольфгер, а как Альбрехт относится к лютеранству? — спросил отец Иона.

— Понятия не имею, — пожал плечами Вольфгер, — в те годы, когда я бывал при дворе, имя Лютера ещё не было на слуху.

Да мы скоро всё сами узнаем, вон, уже стены Морицбурга показались.

Замок Альбрехта Бранденбургского был небольшим, но выглядел как настоящая боевая крепость. Он был возведён на искусственном насыпном острове, на который можно было попасть по единственному подъёмному мосту.

У ворот Вольфгера остановили стражники.

— Нам назначена аудиенция у его высокопреосвященства, — сказал Вольфгер, протягивая начальнику стражи свиток. Но тот, вероятно, был неграмотным, поскольку даже не стал его разворачивать, а спросил, осипшим от холода и ветра голосом:

— Ваше имя, господин?

— Я — барон Вольфгер фон Экк, это замковый капеллан отец Иона, а это — мой слуга Карл.

— Добро пожаловать, господин барон, меня предупредили о вашем приезде, — неловко поклонился стражник, скрипя сочленениями лат. — Во дворе направо у вас примут лошадей.

Они въехали во двор замка, который внутри оказался чистеньким и довольно уютным, если слово «уют» вообще применимо к угрюмой крепостной архитектуре. Ни деревца, ни кустика — кругом только холодный, сырой камень.

Слуги приняли у путешественников лошадей. Карл, как обычно, пошёл вместе со слугами в конюшню, а Вольфгер, отряхнув плащ, оглядывался в поисках какой-нибудь бочки с водой, чтобы помыть заляпанные грязью сапоги. Угадав его желание, к барону подскочил слуга, встал на колени и заученными движениями быстро вернул его сапогам первозданную чистоту. Другой слуга помог привести себя в порядок отцу Ионе.

На каменной лестнице, ведущей в замковые покои, появился монах в коричневой рясе, подпоясанной верёвкой и в деревянных сандалиях на босу ногу.

«Бр-р-р… — в этакий-то холод….» — мысленно вздрогнул Вольфгер.

Монах поклонился:

— Господин барон Вольфгер фон Экк и э-э-э…

— Отец Иона…

— Господин барон и брат мой, его высокопреосвященство ждёт вас. Позвольте, я укажу дорогу.

Аскетичный снаружи замок Морицбург изнутри сиял роскошью и богатством. Такого количества шёлковых драпировок, картин в золочёных рамах и драгоценных безделушек Вольфгер не видел никогда. Полы были устланы коврами, под дубовым кессонным потолком висела огромная люстра богемского хрусталя. В свинцовые оконные переплёты были вставлены разноцветные витражные стёклышки, отчего казалось, что находишься не в замковом зале, а в церкви. Комнаты были обставлены мебелью красного дерева с сидениями из цветной кожи. Замок фон Экков, который раньше казался Вольфгеру богатым и уютным, внезапно поблёк и теперь выглядел в его памяти бедным и захолустным.

Попросив Вольфгера и отца Иону подождать, монах выскользнул в боковую дверь.

Внимание Вольфгера привлекла огромная картина, сияющая чистыми, радостными красками. На ней был изображён барственного вида мужчина в церковном облачении, черты лица которого явно напоминали хозяина замка, и какой-то темнокожий человек в латах. Сюжета картины Вольфгер не понял, и только хотел обратиться к отцу Ионе за разъяснениями, как услышал:

— Вольфгер! Мой дорогой друг! Какое счастье, что ты нашёл время навестить меня!

Барон обернулся. К нему, раскинув руки для объятий, шёл кардинал, курфюрст и эрцканцлер Священной Римской империи Альбрехт Бранденбургский.

Вольфгер удивился. Он никогда не был, да и не мог быть другом Альбрехта, ибо между сыном курфюрста Иоганна Бранденбургского и сыном пусть богатого, но всё-таки не особенно высокородного дворянина пролегала сословная пропасть. «Но если хозяин замка решил поиграть во встречу старых друзей, почему бы и нет?» — подумал он, в свою очередь раскрывая объятья.

— А ты поседел, постарел… — добродушно сказал Альбрехт, отстраняясь от Вольфгера и разглядывая его лицо.

— А ты — нет, — в тон ему ответил Вольфгер, — ты всё такой же… «румяный поросёночек», — хотел добавить он, но, разумеется, промолчал.

Альбрехт всегда был склонен к полноте и выглядел одутловатым. Теперь же, на четвёртом десятке лет, его щеки обвисли, как у хомяка, и ко второму подбородку добавился третий. Видно было, что курфюрст любитель покушать и как следует выпить.

— Женат? Дети? — спросил Альбрехт.

— Нет, — коротко ответил Вольфгер.

— Почему-у?! — протянул курфюрст, и Вольфгер чуть не рассмеялся. Альбрехт искренне не понимал, как мужчина может обходиться без женщины больше суток. В его понимании такой мужчина был либо импотентом, либо содомитом.

На лице курфюрста промелькнуло смешанное выражение жалости и брезгливости.

— Да так как-то, не получилось, — пожал плечами Вольфгер, — сватать-то некому, я ведь последний в роду….

— Ну, если дело только за этим, — обрадовался Альбрехт, — невесту мы тебе найдём за седмицу. Какую хочешь? Ну, говори!

— Может быть, чуть позже, — осторожно отказался Вольфгер.

— Да ты, братец, куда больший монах, чем я! — расхохотался курфюрст. — А я вот грешен, ибо сказано в Писании:

«плоть желает противного духу, а дух — противного плоти»![42]

Наступила неловкая пауза, которая всегда случается, когда люди, давно не видевшие друг друга, не знают, что сказать и как начать разговор.

— Красиво у тебя тут, — наконец прервал паузу Вольфгер.

— Да, я люблю этот замок, — ответил Альбрехт, — его построили, руководствуясь моими пожеланиями, я почти всё время живу здесь. С одной стороны, и Дрезден недалеко, а с другой — место уединённое, тихое, а сколько здесь болотной дичи!

— Ты ещё и охотишься? — удивился Вольфгер.

— Конечно, не рыбу же мне ловить! Это мужицкое развлечение! Вот в столовую пойдём, увидишь коллекцию оленьих рогов. Там только мои трофеи!

А вот это, — Альбрехт указал на картину, которую раньше рассматривал Вольфгер, — это моя гордость, моё последнее приобретение, работа самого Грюневальда![43] Написана по моему заказу, я сам придумал сюжет! Это, понимаешь ли, встреча святого Эразма и святого Маврикия. Святому Эразму художник предал гм… черты моего лица.

— А справа, как я понимаю, святой Маврикий?

— Ну да, — подтвердил Альбрехт, — кто же ещё?

— Прости, я не силён в житиях святых, но что за странный рычаг в руках у те… у святого Эразма?

— А… Это ворот, — пояснил Альбрехт, — на него намотаны кишки святого Маврикия.

— Что?!

— Ну да, а ты не знал, как его казнили? По преданию, святому Маврикию вспороли живот и намотали кишки на ворот, — тут Альбрехт осенил себя крестным знамением.

— Но на картине он, как бы это сказать, целый! — наивно удивился барон.

— Ну-у, Вольфгер, подумай сам, как я могу повесить у себя дома картину, на которой будет изображён человек со вспоротым животом? И потом, — усмехнулся Альбрехт, — он же в латах, под латами всё равно не видно, цел у него живот или нет.

— Ну, разве что… — согласился барон, разглядывая картину новым взглядом. Несмотря на мрачный сюжет, полотно радовало глаз. Похоже, неизвестный Вольфгеру Грюневальд, действительно, был стоящим художником.

— Обед ещё не скоро, — с сожалением завзятого обжоры сообщил Альбрехт, — поэтому мы успеем наговориться натощак. Где предпочитаешь, здесь или у меня в кабинете?

— Лучше, наверное, в кабинете, потому что разговор у нас будет серьёзный.

— Тогда прошу! — курфюрст энергично показал на дверь, из которой вышел, — я работаю там. — А кто это с тобой? — курфюрст, наконец, соизволил заметить монаха, скромно стоящего у стены.

— Это настоятель моей замковой церкви, отец Иона, собственно, по его делу мы и приехали.

Монах подошёл и поцеловал руку Альбрехта, унизанную перстнями и кольцами.

— По его делу? А почему он не приехал один?

— А ты бы его принял? — усмехнулся Вольфгер. — Какого-то никому неизвестного монаха…

— Да, ты прав, кругом прав, — всплеснул руками Альбрехт. — Представь: ужинал у меня вчера Антон Фуггер, знаешь его? — Вольфгер кивнул. — Ну, так вот, он мне и говорит, а вы, дескать, знаете, что в Дрезден приехал барон фон Экк и подал в вашу канцелярию прошение об аудиенции? Нет, говорю, конечно, не знаю. Вызываю секретаря, даю ему поручение найти твоё прошение. Представь: эта ленивая обезьяна искала его полколокола и едва-едва нашла! Ну, я, конечно, не медля, послал к тебе гонца, и вот ты здесь! Ах, Вольфгер, как я рад тебя видеть! Словно наша с тобой молодость вернулась!

— Да ты и сейчас не старик, — заметил Вольфгер.

— Увы, старик, совсем старик, — скорчил жалобную мину курфюрст: — у меня ведь подагра, бессонница, желудочные колики…. У тебя бывают желудочные колики?

— Да вроде нет… — осторожно пожал плечами Вольфгер.

— Счастливец! Счастливец! Это потому, что ты живёшь в своей глуши, ни о чём не беспокоишься, у тебя нет ни сварливой жены, ни надоедливых детей…

Альбрехт, казалось, уже забыл, что совсем недавно собирался приискать Вольфгеру невесту.

— Знаешь, вот как раз насчёт беспокойства я и хотел с тобой поговорить… — сказал барон.

— Ну что ж, пойдём, — сказал Альбрехт и первым вышел из комнаты, шелестя полами своего роскошного одеяния.

Кабинет Альбрехта Бранденбургского являл собой разительный контраст с парадной залой: здесь всё было скромным и рассчитанным на работу: стол без скатерти, пюпитр у окна, лавки вдоль стен, голый пол, специальный стеллаж с ячейками для свитков и книг. Курфюрст уселся за стол, ловко и привычно расправив мантию, и указал Вольфгеру и монаху на кресла по другую сторону стола.

— Вина? — коротко спросил он.

— Не откажусь, — кивнул Вольфгер, в горле у него давно пересохло.

Курфюрст позвонил в колокольчик, у двери немедленно возник монах.

— Вина и сластей, — приказал Альбрехт, — и никого сюда не пускать, я занят!

— Итак? — спросил он, подперев кулаком жирный подбородок.

Вольфгер вспомнил длинный, утомительный и уклончивый разговор с Антоном Фуггером, поэтому решил сразу начать с главного:

— Ты слышал что-нибудь о плачущих кровью иконах?

Альбрехт резко откинулся в кресле:

— Вот как! Значит… значит, и у вас тоже?

Вольфгер кивнул.

Архиепископ Майнцский помрачнел и тяжело задумался. Барон не верил своим глазам: добродушный, чудаковатый, хвастливый и немного напыщенный барин куда-то исчез. Перед ним сидел совсем другой человек: хитрый, умный, жестокий, знающий цену каждому слову.

«Берегись, барон! — подумал он, — Этот господин за прошедшие годы много чему научился. Как бы он не отправил нас с монахом в застенки к братьям-инквизиторам…»

Вольфгер взглянул на отца Иону. Испуганный монах робко сидел на самом краешке дорогого кресла.

— Да, я знаю про иконы, плачущие кровью, — нехотя молвил курфюрст. — Я расскажу тебе, Вольфгер, но, конечно не всё, а только то, что имею право рассказать человеку, не имеющему церковного сана. Но прежде я хочу спросить у тебя: а что ты сам об этом думаешь? Ты и твой почтенный монах.

— Я рассказал тебе ещё не всё, — продолжил Вольфгер, — отец Иона пришёл ко мне в великом страхе. Он поведал, что из храмов исчезла, как бы это сказать?.. Святость.

Вольфгер остановился и вопросительно взглянул на Альбрехта, правильно ли тот понял его слова, но курфюрст кивнул и сделал рукой приглашающий жест, мол, продолжай.

— Так вот, мы долго думали над тем, что произошло, судили, рядили, рассматривали вопрос и так, и этак, у нас получилось несколько версий, но они… ну… одна хуже другой. Продолжать?

— Продолжай, — сухо сказал Альбрехт и пододвинул к себе лист пергамента и чернильницу.

— Хорошо…. Итак, первая версия заключается в том, что грядёт конец света.

Курфюрст заметно вздрогнул.

— Да, грядёт конец света, — отчётливо повторил Вольфгер, — и тому явлены пророчества, которые упоминаются в Откровении Иоанна Богослова. Ты сам их знаешь: голод, чума, восстания черни, плачущие иконы, отпадение от христианской церкви целых провинций, появление ложных верований, я имею в виду, прежде всего, учение Лютера.

— Что же могло явиться причиной этого?

— Кто знает? — задумчиво сказал Вольфгер, — возможно, грехи рода человеческого переполнили чашу Его терпения, возможно, виной тому богопротивное учение Лютера, а возможно… прости меня, Альбрехт, проступки князей церкви — симония,[44] торговля индульгенциями, нарушение целибата…

— Что ж, если это так, то нам остаётся только смиренно молиться и ждать, ибо точный час начала светопреставления неведом никому, кроме Него, — осенил себя крестным знамением Альбрехт.

— Но хотелось бы всё-таки быть уверенным, — сказал барон.

— Зачем? — удивлённо поднял брови курфюрст.

— Чтобы завершить свои земные дела и уйти в вечность не как баран, которого влекут на бойню! — неожиданно рассердился Вольфгер.

— Ты богохульствуешь, друг мой, — с мягким укором сказал Альбрехт, — впрочем, твоя запальчивость так понятна…. Продолжай, прошу тебя, — и он что-то записал на пергаменте.

— Хорошо. Вторая версия состоит в том, что Он решил отвратить свой взгляд от римской курии и обратиться к Лютеру.

— Вот как! — от неожиданности Альбрехт уронил каплю чернил на пергамент. — Это… смело! Более чем смело! А третья версия?

— Что ж…. Она проста. Господь решил отобрать длань свою от нашего бренного мира, его более не заботят наши печали. А мир, который оставил бог, немедленно будет захвачен дьяволом.

Альбрехт Бранденбургский долго молчал. В кабинете установилась тяжёлая тишина, только громко тикали настенные часы — редкая и дорогая игрушка, до которых был так охоч хозяин замка.

— Признаюсь, ты удивил меня, Вольфгер фон Экк, — наконец, медленно сказал курфюрст.

Он встал и подошёл к окну. Вольфгер и отец Иона тоже поднялись на ноги, но Альбрехт усадил их обратно движением руки.

— Ты ясно и чётко выразил то, над чем я, князь церкви, наместник Папы, размышляю уже давно и страшусь признаться себе в том, что вот так, легко и просто сейчас услышал от тебя.

— Значит… значит, это всё правда, ваше высокопреосвященство?! — фальцетом воскликнул отец Иона, — горе, о горе нам, грешным….

— Я не знаю, что из сказанного бароном фон Экк истина, — невесело сказал курфюрст, — но я знаю, что признаки непредставимого несчастья налицо, отовсюду ко мне стекаются доклады об этом.

Настоятели монастырей и приходские священники в панике, миряне, к счастью, ещё почти ничего не заметили. Ты можешь гордиться собой и своим капелланом, Вольфгер. Вы явили больше ума и наблюдательности, чем все мои учёные монахи, вместе взятые. Признаться, я давно потребовал от них разобраться в происходящем. Даже три колдуна-еретика, сидящие в темнице в ожидании костра, пытаются решить эту задачу в обмен на жизнь, но, увы, никто не продвинулся ни на волос. И, сдаётся мне, вас послало ко мне само Провидение. Возможно, именно вы поможете мне раскрыть эту мрачную тайну.

— Мы?! — удивился Вольфгер, — но что мы можем? Мы сами приехали испросить совета….

— Увы, — развёл руками Альбрехт, — сами видите, пока мне нечего ответить вам.

Каждый день и каждую ночь я молюсь, горячо, искренне, как не молился с детства, но не получаю ответа! Значит, нам остаётся надеяться только на себя. И, прежде всего, я полагаю, нужно вступить в переговоры с Лютером. И вы для этой цели люди самые подходящие.

— Почему подходящие? — спросил немного осмелевший монах.

— Ну конечно, подумай сам, мой любезный капеллан, — повернулся к нему Альбрехт. — Мне ехать нельзя, я не могу также послать кого-нибудь из своих епископов, ведь Папа неосмотрительно отлучил доктора Мартинуса от церкви, а тот, в свою очередь, отлучил Папу. Такой визит вызвал бы грандиозный скандал.

Да и потом, учение Лютера не признаёт ни Папы, ни почитания святых, ни икон, ни монахов, ни иерархов церкви. Он просто не станет с нами разговаривать.

— Ну, допустим, — сказал Вольфгер, который ещё не осознал всей тяжести свалившегося на него поручения, — а мы-то зачем поедем? Какова будет цель нашего посольства?

— Во-первых, вы расскажете Лютеру всё, что рассказали мне. Можете также пересказать ему то, что рассказал вам я. Поинтересуйтесь его реакцией.

Икон у лютеран нет, поэтому вам предстоит решить весьма щекотливую задачу: как-то установить, не возлегла ли длань господня на евангелические храмы? Потому что если это так, проблема Светопреставления отдаляется от нас в неопределённое будущее и становится со всей очевидности ясно, что в споре между римской курией и Лютером правда на стороне Лютера.

Только будьте осторожны: не повторяйте эти слова нигде за пределами этой комнаты, ибо я могу не успеть вытащить вас с костра.

Ну, что скажете?

— Похоже, ваше высокопреосвященство, у нас нет выбора, — сказал отец Иона.

Вольфгер с изумлением взглянул на него. Впервые старый робкий монах принял решение, не посоветовавшись со своим господином! Такова оказалась сила его веры.

— Только вот что, — продолжил отец Иона, — не могли бы вы, ваше высокопреосвященство, рассказать нам побольше о Лютере?

— Разумно, отец Иона, правильная мысль, — похвалил его курфюрст. — Вы узнаете всё, что знаю я, однако рассказывать, конечно, буду не я, а мой секретарь.

Альбрехт опять позвонил в колокольчик и спросил у возникшего в дверях монаха:

— Доктор Иоахим Кирхнер в замке?

— Да, ваше высокопреосвященство, — поклонился монах.

— Пусть немедленно придёт!

Монах исчез.

— Неоценимый человек этот Кирхнер, — хохотнул курфюрст, — бездонная память, исполнительность, дисциплина… Моя правая рука! Я даже отдал за него одну из своих дочерей!

— Альбрехт, послушай, — сказал Вольфгер, — когда мы ехали в Дрезден, то едва успели спасти от костра одну девушку. Озверевшее мужичьё собиралось сжечь её якобы за колдовство. Никогда такого за нашими крестьянами не водилось, какая-то необъяснимая жестокость…. Ты не мог бы дать ей охранную грамоту?

— А она хорошенькая? — понимающе спросил курфюрст.

— О да, — машинально ответил Вольфгер.

— Ну, слава богу, а то я, признаться, стал подумывать, не содомит ли ты? Как это так, в сорок лет и не женат? — засмеялся курфюрст. — А грамота… Ну, это-то самое лёгкое из всего.

Он обернулся, вытащил с полки свёрнутый в рулон лист пергамента, просмотрел его, удовлетворённо кивнул, потом снял с пальца перстень с печаткой, погрел его на пламени свечи и оттиснул на восковой печати. Когда воск застыл, он опять свернул пергамент в трубочку и покатил его по столу к Вольфгеру.

— Вот тебе грамота, имя впишешь сам. Если неграмотный, попросишь своего капеллана. С таким пергаментом можно ехать хоть в Ватикан! — гордо сказал он.

Вольфгер поблагодарил и спрятал драгоценную грамоту в сумку.

«Ну вот, по крайней мере, Уте я смог помочь, — подумал он, и воспоминание о девушке наполнило его душу мягким теплом. — Похоже, я всё-таки люблю её», — удивлённо подумал барон.

В кабинет вошёл невзрачный человек, одетый в чёрный, подбитый ватой дублет, чёрные штаны и белые чулки с башмаками. Его длинные волосы были собраны на затылке и перевязаны ленточкой.

— Ваше высокопреосвященство? — поклонился секретарь.

— Вот что, Иоахим, — сказал курфюрст, — я решил, что эти высокородные господа поедут тайными послами к доктору Лютеру. Чтобы их миссия увенчалась успехом, им нужно знать о еретике всё.

Вы — поистине неисчерпаемая кладезь знаний обо всех и обо всём. Поделитесь с нами!

Секретарь невозмутимо поклонился.

— Слушаюсь, ваше высокопреосвященство, но позвольте мне сходить за мемориями, я старею и….

— Скромничаете, дорогой мой, скромничаете, ваша блестящая память известна всем! — проворчал курфюрст, — но, делать нечего, мы ждём.

— Благодарю вас, мой господин, сию минуту.

Секретарь, и правда, вернулся очень быстро. Мемории оказались пухлым томом, который он положил на пюпитр, перелистал несколько страниц и начал:

— Мартин Лютер, а правильнее, Людер, родился в семье крестьянина Ганса Людера и горожанки Маргарет Линдеман из Айзенаха 10 ноября 1483 года. Сообразно католическому календарю, ребёнок при совершении обряда крещения был наречён Мартином. Вскоре Ганс Людер в поисках заработков перебрался из своей родной деревушки Мёра, что в Тюрингенском лесу, на рудники Мансфельдского графства в городок Эйслебен. Там Ганс работал простым забойщиком.

О детстве и юности Мартина мы не имеем достоверных сведений, только слухи и легенды, поэтому, с позволения его высокопреосвященства, мы пропустим их и сразу перейдём к годам его учения.

Надо сказать, что Гансу Людеру везло: в 1509 году он получил должность горного мастера и долю в прибыли с восьми шахт и трёх плавилен. В семье появился достаток, но, говорят, что человек он был прижимистый и детей не баловал.

Семья Людеров вообще многодетна, но сколько всего в ней было детей, в точности неизвестно, ведь пока Маргарет пребывала в детородном возрасте, они рождались и умирали почти ежегодно, мало кому удавалось выжить.

К слову, именно от матери Мартин унаследовал любовь к пению и способность к игре на музыкальных инструментах. Известно, что он по сей день питает пристрастие к хоровому пению и сочиняет церковную музыку.

Людер на всю жизнь остался сыном крестьянина. В своих сочинениях он всё время обращается к образам обработки земли, плодородию, жатве. Язык его грубоват, прост и доходчив.

Поскольку подземный труд весьма опасен, горняки крайне суеверны, и по сей день втайне совершают различные языческие обряды. Эту склонность к суевериям унаследовал от отца и Мартин.

В 1488 или в 1489 году Ганс Людер сумел собрать средства, чтобы оплатить обучение Мартина в церковноприходской школе, где его научили чтению, письму, счёту, пению и началам латыни. Учился Мартин плохо, школу ненавидел, за четыре года с трудом одолел два класса, и Гансу пришлось забрать мальчика домой.

Однако он не оставил надежды дать сыну образование, и в 1497 году отправил уже тринадцатилетнего Мартина в Магдебург, в дом своего дальнего родственника, епископского служащего по фамилии Мосхауер. Свой хлеб и плату за учение Мартин отрабатывал пением в церковном хоре. В Магдебурге Мартин пробыл год, а в 1498 году отец отправил его в Айзенах, в родной город матери. Причины этого поступка нам непонятны, известно, однако, что в Айзенахе мальчик посещал латинскую школу при церкви святого Георга и зарабатывал себе на жизнь опять-таки пением, но теперь не в церковном, а в уличном хоре, который собирал милостыню.

И вот здесь случился первый крутой поворот в судьбе Мартина. Каким-то образом его заприметила состоятельная горожанка Урсула Котта. Мальчик понравился ей, и она привела его в свой дом. Нет-нет, господа мои, ничего такого, обычная душевная доброта. Редкость в наше жестокое время, не правда ли? И, тем не менее, это так. В благодарность Мартин помогал делать уроки маленькому сыну Урсулы.

Дом купца Котта был богатым и в некотором смысле вольнодумным. Известно, что его посещали монахи ордена францисканцев, проповеди которых некоторые считают почти еретическими. Они утверждают, что человек безнадёжно погряз в грехе, что близок судный день, что спасения нет, что молитва, посты и индульгенции тщетны. Юный Мартин, конечно, всё это слышал и запоминал. Он стал хорошо учиться, это отмечали его наставники. Узнав об этом, Ганс обрадовался. Видя растущие способности сына, он решил отправить его в Эрфуртский университет, один из старейших, хоть и не самый прославленный в Европе.

В университете Людер провёл четыре года, там он изучал семь свободных искусств: тривиум (грамматика, риторика, диалектика) и квадриум (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). По завершении тривиума студент получал степень бакалавра свободных искусств. После квадриума бакалавр мог стать магистром, но для этого он должен был освоить ещё и философию. Магистерская степень, в свою очередь, позволяла стать преподавателем университета или вступить во вторую, высшую степень университетского курса.

Людер стал усердно читать Уильяма Оккама, Рудольфа Агриколу, Конрада Цельтиса и Эразма Роттердамского. У меня здесь есть выписка из библиотечного листка Людера в университете, — пояснил Кирхнер. — В списке также Гораций, Овидий, Плавт, Вергилий, Ювенал. Разумеется, на языках оригинала, ибо к тому времени он достаточно знал греческий и латынь.

Всего лишь через полгода, в феврале 1505 года Мартин стал магистром свободных искусств. Должен заметить, что это — результат в высшей степени достойный, поскольку Людер был вторым из семнадцати экзаменующихся. Не правда ли, благородные господа, поистине выдающийся результат для крестьянского сына, который в своё время не смог даже окончить церковноприходскую школу? Но идём далее.

Людеру пришло время изучать Юстинианов кодекс[45] и глоссы.[46] Но изучение права не давалось ему. Мартин не желал становиться юристом, то есть входить в сословие сколь состоятельное и благополучное, столь и ненавидимое народом. Людер поехал к отцу с просьбой разрешить ему прекратить учёбу, но получал строжайший отказ, ведь старый Ганс в мечтах уже видел сына не меньше, чем бургомистром. Трудности Мартина казались ему просто глупостью взбалмошного юнца.

Людер вернулся в университет, но учёба не ладилась. Здесь мы, вероятно, можем утверждать, что именно в это время его стали посещать мысли о монашеском постриге, потому что другого способа разрешения возникшего конфликта он не видел. Мартин впал в отчаяние: он не мог учиться, но и не мог ослушаться отца. Пока ещё не мог.

И вот далее, ваше высокопреосвященство, — значительным тоном произнёс Иоахим Кирхнер, — произошло событие, которое мы вправе считать поворотным в жизни Людера.

Как-то раз молодой человек пешком отправился в Мансфельд к отцу, вероятно, всё-таки надеясь получить разрешение покинуть университет. Но не успел он отойти от Эрфурта, как в поле у селения Штоттернгейм его застигла сильнейшая гроза. Одна молния ударила за его спиной так близко, что Мартина сбило с ног. Позднее сам Людер писал об этом событии так.

Кирхнер порылся в бумагах и прочитал:

«…я испытал чудовищный страх перед внезапной смертью и взмолился: „Помоги, святая Анна, я хочу стать монахом“».

Он и по сей день, говорят, любит повторять, что «был призван богом через грозу».

Мартин не пошёл к отцу. Он вернулся в Эрфурт и самовольно оставил университет.

17 июля 1505 года он вошёл в ворота так называемого Чёрного монастыря ордена августинцев[47]. Узнав о поступке сына, отец отказался благословить послушничество, а другие родственники и вовсе отреклись от него. Возможно, предвидя такую реакцию семьи, Людер выбрал монашеский орден, устав которого не требовал для вступления согласия родителей, но был одним из самых строгих.

В тот год в Тюрингии свирепствовала моровая язва, которая погубила двух младших братьев Мартина. Гансу Людеру по ошибке сообщили, что умер и Мартин. Когда выяснилось, что это не так, друзья и родственники стали убеждать отца, что он должен сделать «священную жертву», отдав сына богу. Суеверный Ганс, скрепя сердце, вынужден был согласиться.

Так Мартин Людер стал монахом.

* * *

В кабинете стемнело. Слуга, неслышно ступая, внёс горящие свечи и наполнил опустевшие бокалы. Дождавшись, когда он вышел, Иоахим Кирхнер отпил вина и продолжил.

— Чёрный монастырь был богат, имел крупные земельные наделы, туда принимались главным образом люди состоятельные — дворяне, клирики, бюргеры. Орден давно перестал быть нищенствующим, а традиция сбора подаяния сохранилась всего лишь как своеобразный элемент богослужения.

Следует сказать, что монахи фактически не были равны, потому что их положение в монастыре определялось внесённым вкладом. У Людера не было ни земель, ни денег, но он как бы внёс в монастырь свою магистерскую степень, ведь монахи с университетским образованием встречаются нечасто.

В течение года он пребывал в статусе послушника, находясь под постоянным надзором своего институтора[48] и выполняя тяжёлые послушания. Сам Мартин писал про этот год так: «Я был свят — я не убивал никого, кроме самого себя».

Осенью 1506 года он был посвящён в монахи, а в канун 1507 года монастырское начальство решило сделать из него священника, как поступало со всеми монахами, имеющими учёную степень. 2 мая 1507 года Людер служил свою первую мессу, которую слушал его отец.

Известно, что в год, предшествующий первой мессе, Людер стал настоящим самоистязателем — он без конца клал поклоны, обессиливал себя постами и почти не спал.

«Я изнурял себя постами, бдением, молитвой, кроме того, я среди зимы стоял и мёрз, стриженный, под жалким капюшоном, так был безумен и глуп. И всё-таки я ничего не добился», — написал впоследствии он сам.

Людер не мог избавиться от плотских, грешных мыслей, так свойственных молодому человеку, от чувственных снов. Его терзали приступы злобы против собратьев, он испытывал неодолимое желание богохульствовать. Исповедь не помогала. Даже страдающий Христос, по словам Людера, вызывал у него злобную неприязнь. Когда отступала злоба, начинались приступы ужаса и раскаяния. Мартин был уверен, что для него всё кончено, что он проклят и должен умереть.

Однако со стороны казалось, что карьера священника Людера идёт успешно.

Зимой 1508 года Мартин прибыл в Виттенберг, чтобы занять должность настоятеля городской церкви. В этом городе, который теперь считают центром империи Людера, он проживает и поныне.

В Виттенберге Людер познакомился с людьми, которые впоследствии стали его друзьями, соратниками и учениками. Тогда Мартин вёл активную письменную полемику на богословские темы, и ему нужен был псевдоним, поскольку под своим именем многое писать было неудобно. Перебрав несколько, он остановился на Luther. Постепенно кличка, похожая на фамилию, заменила фамилию, так Людер стал Лютером, будем и мы называть его так.

В октябре 1512 года Лютеру присудили степень доктора богословия, но в душе его царил мрак, который, в конце концов, и привёл Мартина к разрыву с монастырём.

Став доктором, Лютер начал готовить свой первый курс лекций для студентов тамошнего университета. Именно тогда он, по-видимому, и сформировал основные положения учения, которое теперь называют лютеранством или евангелизмом.

Принимая степень доктора, Лютер произнёс клятву, которая, в частности, содержала следующие слова:

«Я не стану излагать учений тщеславных, чуждых, осуждённых церковью, неприемлемых для благочестивых ушей; всякого же, кто их проповедует, я укажу декану в течение восьми дней».

Клятву эту Лютер впоследствии нарушил, а золотое кольцо доктора он не носит. Своё клятвопреступление он впоследствии объяснил так:

«Приняв докторские обязанности, я поклялся и дал обет над моим драгоценным Священным писанием верно и ясно его проповедовать и учить ему. Из-за этого учения Папа стал мне поперёк дороги и хотел мне его запретить, но оно всё ещё мозолит ему глаза, и ему будет ещё более тошно, если они не сумеют от меня отвязаться. Так как я — присяжный доктор Священного писания, то я рад, что оно даёт мне возможность выполнять мне мою клятву».

— Вот вкратце и всё, что я знаю о Лютере, благородные господа, — сказал Иоахим Кирхнер, закрывая книгу.

— Значит, чтобы встретиться с доктором Лютером, нам нужно будет ехать в Виттенберг? Он и сейчас там? — спросил Вольфгер архиепископа.

— По-видимому, да, там, — пожал плечами тот. — Но я думаю, что вам лучше ехать не по суше — это долго и небезопасно — а по воде. Наймите хорошую барку, и, пока Эльба не стала, спуститесь вниз по течению прямо до Виттенберга, заодно совершите приятное путешествие, говорят, тамошние виды чудо как хороши! Правда, уже поздняя осень, но и увядающая природа способна внести в душу сентиментального саксонца свои краски, не так ли, ха-ха!

— Мудрый совет, ваше высокопреосвященство, — кивнул Вольфгер, — пожалуй, мы так и поступим. А барку попросим подыскать Фуггеров.

В замковом дворе звякнул колокол. Архиепископ шлёпнул жирными ладонями по столу, как будто убил комара, и поднялся:

— А вот и ужин, а вот и ужин, наконец-то! Благородные господа, думаю, на сегодня серьёзных разговоров достаточно, надеюсь, нас ждёт изысканная трапеза!

Иоахим Кирхнер поблагодарил курфюрста, но от ужина отказался под тем предлогом, что его ждёт жена. Вольфгер и отец Иона последовали за Альбрехтом.

Маленькая столовая зала «для своих» оказалась очень уютной, видимо, Альбрехт Бранденбургский проводил здесь самые приятные часы своей жизни и постарался, чтобы она выглядела наилучшим образом.

Каменный пол в чёрно-белую клетку был застлан ковром, на котором стоял стол, занимающий едва ли не полкомнаты, и кресла с мягкими кожаными подушками на сидениях. В одном углу источал тепло большой камин, в другом громко тикали напольные часы в инкрустированном футляре. Полированный диск маятника и гири блестели позолотой. На стенах, обшитых светлым дубом, висели шпалеры, изображавшие пасторальные сцены, а также вино, фрукты и битую дичь. Посуда на белоснежной скатерти сияла золотом и серебром, резной хрусталь искрился разноцветными огоньками.

— Прошу, господа мои, прошу за стол! — радостно потирая руки, воскликнул курфюрст. — Я приказал своим поварам сегодня удивить меня, посмотрим, насколько им это удалось.

Не успели хозяин и гости занять свои места, как в комнату вошла красивая молодая дама, одетая в очень открытое, расшитое золотой канителью платье. На плечах у неё лежала меховая накидка, в ушах искрились бриллиантовые серьги в виде крошечных виноградных гроздей.

Все встали.

— Познакомьтесь, господа, это Элизабет, — просто сказал Альбрехт.

Элизабет мило улыбнулась гостям и, не сказав ни слова, заняла своё место напротив хозяина дома. Впрочем, за столом она пробыла недолго. Изящно поковыряв заячий паштет золотой вилочкой и пригубив вино, она встала, извинилась, пожелала гостям приятного аппетита и ушла. Оставшись одни, мужчины почувствовали себя более раскованно, и по мере того, как слуги меняли перемены кушаний и вин, пуговицы на одежде расстёгивались, ремни распускались, а речи становились всё более громкими и рискованными.

— Вы ведь, на ночь глядя, не поедете обратно в Дрезден? — спросил Альбрехт. — Переночуете у меня в замке, а завтра с утра продолжим наши штудии о докторе Мартинусе Лютере.

— Боюсь, госпожа Ута будет встревожена нашим отсутствием, — неуверенно сказал Вольфгер. — нельзя ли послать к ней гонца или почтового голубя?

— Голуби ночью не летают, а кнехт, грохочущий кулаком ночью в дверь дамы, доведёт её до обморока, — посмеялся курфюрст. — Ничего с ней не случится, подождёт до завтра. А то ещё хуже, возьмёт, да и дверь ему откроет, а?

Вольфгер принуждённо улыбнулся.

— А тебе, друг мой, чтобы ночью было не скучно, я пришлю кого-нибудь согреть постель. Кого хочешь, блондинку или брюнетку? — продолжал веселиться подвыпивший архиепископ, не замечая, что гости улыбаются только из вежливости. Вольфгер замялся.

«Ему явно приспичило убедиться в том, что я не бессильный старец и не любитель мальчиков, — подумал он, — ну что ж, дадим ему эту возможность».

Альбрехт понял молчание Вольфгера по-своему:

— Раз не можешь выбрать, пришлю двоих! Замок просто кишит белошвейками, прачками и поварихами, должна же от них быть хоть какая-то польза! А тебе, монах? Не красней, не красней, я отпущу тебе этот мелкий грех! Но — только одну, ибо ты лицо духовное, а две бабы в постели монаха — это уже нарушение апостольских заповедей, ха-ха-ха!

* * *

«Чёрт, нельзя на ночь так наедаться! — отдуваясь, подумал Вольфгер, оказавшись в своей комнате. — Если Альбрехт жрёт так с утра до вечера, он давно должен был лопнуть или помереть от несварения желудка…»

Барон огляделся.

Небольшая комната для гостей выглядела уютно. Окно было закрыто ширмой с изображением каких-то святых, на столе оплывали свечи в серебряном подсвечнике. Большую часть комнаты занимала кровать под балдахином, рассчитанная явно не на одного.

Вольфгер потихоньку начал раздеваться, и тут в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул он, чертыхаясь и затягивая обратно завязки шоссов.

В комнату вошли две девушки в одинаковых платьицах, накрахмаленных фартучках и чепцах. Они дружно сделали книксен и представились:

— Я — Агна, а я — Анни.

— Позвольте приготовить вам постель, господин барон! — сказала чёрненькая Анни, которая выглядела посмелее.

Вольфгер заметил, что девушки стремительно переглянулись и обменялись мимолётной улыбкой, явно оставшись довольными осмотром гостя.

«А ведь одна, и правда, брюнетка, а другая — блондинка, — усмехнулся Вольфгер, — ну-ну…»

Глава 10

2 ноября 1524 г.

День св. Ациндина и его спутников, св. Амика, св. Иордана, св. Картерия, св. Марциана, св. Мауры, св. Теодота, св. Юстуса из Триеста.

Утром после обильного завтрака, больше похожего на обед, все опять собрались в кабинете Альбрехта Бранденбургского.

— Как спалось гостям? — вежливо поинтересовался хозяин замка.

— Спасибо, великолепно, — подавляя зевоту, ответил Вольфгер.

Отец Иона молча кивнул.

Сам архиепископ выглядел замечательно. «Экое здоровье надо иметь», — завистливо подумал Вольфгер.

Альбрехт оглядел измятые лица гостей, понимающе ухмыльнулся и бодрым тоном заявил:

— Тогда продолжим! Иоахим, на чём мы вчера остановились?

— С вашего позволения, я кратко изложил нашим гостям биографию доктора Лютера, но сути его вероучения мы вчера не коснулись.

— Ну что ж, пожалуй, с этого и начнём!

Перед архиепископом Майнцским стояла тарелка с орешками в мёду, в которой он копался указательным пальцем, стараясь выкатить орешек покрупнее.

— Вольфгер, хочешь орешек? — спросил он.

— Ох, спасибо, Альбрехт, после твоего завтрака я не смогу съесть и хлебной крошки!

— Это ты зря, — благодушно сказал архиепископ, — когда что-нибудь ешь, думается лучше. Не замечал? Нет? Ну, ладно… Иоахим, мы обратились в слух!

— Э-э-э… Гхм… Да… Позвольте, где это в моих мемориях? А, вот…

Эта история началась давно, как раз в тот год, когда, если вы изволите помнить мой вчерашний доклад, Лютер стал послушником Чёрного монастыря…

Итак, в 1505 году от Рождества Христова папа Юлий II обратился к христианскому миру с призывом делать благочестивые пожертвования на строительство нового здания храма св. Петра. Осмелюсь напомнить, что базилика над могилой первого Папы Римского, то есть именно апостола Петра, была возведена очень давно, ещё в IV веке, но к настоящему времени оказалась почти полностью разрушенной временем. Вот Папа и решил на месте старой церкви возвести новый храм, потрясающий воображение и затмевающий величием и красотой языческие капища старого Рима. Дело, безусловно, богоугодное, но где взять на него деньги? Папская казна была пуста. Тогда-то и возникла идея пополнить её за счёт торговли индульгенциями, причём главным образом в Германии.

Первые десять лет дела шли не особенно успешно, но вот за дело взялись монахи ордена святого Доминика, и всё изменилось. Душой предприятия стал монах по имени Иоганн Тецель. Он имел чин папского субкомиссара и бранденбургского инквизитора. Подобно опытному карманнику (Альбрехт многозначительно кашлянул, но секретарь сделал вид, что не заметил этого), Тецель умело и бесцеремонно избавлял крестьян от последних сэкономленных грошей. Проповедуя в церквах, он восклицал:

«Едва только твои деньги звякнут в моей кассе, и душа твоего грешного папаши тотчас выпорхнет из чистилища», а выдавая индульгенцию, приговаривал: «Ну, наконец-то я уверен в твоём спасении; ну, наконец-то мне не надо больше молиться за тебя и натирать мозоли на коленях!»

— А ведь этот самый Тецель приходил и ко мне в замок! — воскликнул Вольфгер.

— Он много куда приходил, — кивнул Кирхнер, — причём наглость Тецеля доходила до того, что он не стеснялся утверждать, будто индульгенции полезно покупать впрок. Понимаете, что это означает?

— А как же! Отпущение грехов за ещё не совершённое преступление! Ловко, ничего не скажешь, — заметил отец Иона.

— В руках глупца любое благое дело может обернуться неприглядной стороной! — недовольно пробурчал архиепископ Альбрехт, — а тут ещё эта треклятая инструкция…

— Какая ещё инструкция? — удивился Вольфгер.

— Дело в том, что в руки Лютера каким-то образом попала инструкция о сборе индульгенций, составленная в канцелярии его высокопреосвященства, — пояснил секретарь. — Чего греха таить: она была написана неумным человеком и в весьма неосторожных выражениях. Ознакомившись с инструкцией, Лютер впал в грех гнева и сразу же переслал её своему покровителю, курфюрсту Фридриху, который счёл себя оскорблённым, ведь сбор индульгенций поручили не ему! В отместку Фридрих сразу же запретил сбор индульгенций на территории своего курфюршества.

Ободрённый поддержкой Фридриха, Лютер решил действовать дальше.

31 октября 1517 года, в воскресенье, в праздник Дня всех Святых, Лютер со своим ассистентом Иоганном Шнейдером, известным также как Агрикола из Эйслебена, дойдя до замковой церкви, прибил на двери её северного входа отпечатанный в университетской типографии плакат с сочинёнными им девяноста пятью тезисами об индульгенциях. Лютер полагал, что этот плакат повлечёт за собой всего лишь богословскую дискуссию, но он ошибался. Удары молотка Лютера по церковной двери возвестили начало Реформации.

Другие копии плаката Лютер отправил курфюрсту Фридриху и в канцелярию его высокопреосвященства, — секретарь поклонился Альбрехту, — который по долгу службы немедленно переслал их в Рим, Папе. Как вы помните, Юлий II к тому времени уже почил, и на троне святого Петра его сменил Лев X.

Дискуссия в Виттенберге, которой желал Лютер, не состоялась, однако началось стремительное распространение его сочинений по империи, их печатали в Нюрнберге и в Базеле.

К началу 1518 года о тезисах знали уже по всей стране, воистину, беспримерная скорость распространения печатного текста! Говорят даже, что великий Дюрер[49]был так восхищён тезисами, что подарил Лютеру несколько своих гравюр.

— Вот мы говорим: «тезисы, тезисы», а что, собственно говоря, такого ужасного было написано в этих тезисах? — спросил Вольфгер. — Я их не читал, а ты, отец Иона?

— Нет, я тоже о них только слышал, — ответил монах.

— Пожалуй, будет лучше, если на твой вопрос, Вольфгер, отвечу я, — сказал архиепископ. — Надо отметить, что тезисы — это — суровый, горький и мрачный документ, они написаны, несомненно, одарённым, глубоко и искренне верящим человеком. Правда, верящим по-своему.

Я не буду пересказывать весь документ, остановлюсь только на его главных утверждениях, которые, надо отдать им должное, наносят мощный удар по матери нашей, римско-католической церкви.

Прежде всего, Лютер оспаривает право священников на отпущение грехов. Он утверждает, что подлинное покаяние — это не одноактное действие по требованию «заезжего попа», а дело всей жизни христианина.

Далее, ни от каких небесных кар Церковь освобождать не может, поскольку по его мысли ни Папа, ни, тем более, священники менее высокого ранга не обладают властью над Чистилищем. В принципе, они могут облегчить участь томящихся там грешников только своими молитвами, но будут ли они услышаны богом, неизвестно. И, наконец, Лютер утверждает, что индульгенции не дают гарантии небесного спасения, это просто бумажки, которыми торгуют бессовестные попы.

Хочешь послушать самого Лютера? — спросил Альбрехт. — Прошу.

Он взял заранее приготовленную книгу, развернул её на заложенном месте и прочитал:

«Если бы Папа знал о вымогательстве монахов, он охотнее бы увидел собор св. Петра в руинах, чем согласился бы строить свой храм на содранных шкурах и костях. Почему Папа, который сегодня богаче Крёза, не построит на свои деньги храм св. Петра, а строит его на деньги бедных верующих?

Губительно, когда уверенность в спасительной силе отпущений замещает веру в спасительность креста, о которой свидетельствует Евангелие».

Ты понимаешь, куда он клонит? Благодаря писаниям Лютера, в умах мирян начинает складываться вот какая картина: если до бога доходят только покаянные молитвы грешников, если Господь вовсе не требует от христианина никаких искуплений и жертв, значит, всё, что церковь взыскивала с мирян в течение веков, присвоено ею не по божественному праву, а её земли и крепостные приобретены бесчестно. А отсюда один шаг до идеи секуляризации церковных земель и имущества! Ведь по Лютеру выходит, что богатства Церкви нажиты ей не по Писанию.

Сначала чванливые кардиналы в Риме не понимали, какую страшную мину подвёл под них простой монах августинец. Ну, было лёгкое раздражение, не более того. Упомянутый Тецель хвастливо заявил: «Я добьюсь, чтобы этот еретик взошёл на костёр и в урне проследовал к небу». Тецель, конечно, был инквизитором, но даже в его устах угроза, что называется, не прозвучала. Впрочем, я увлёкся, продолжай, Иоахим.

Секретарь, который вежливо и терпеливо слушал своего господина, стоя за пюпитром, продолжил:

— Как совершенно верно заметил его высокопреосвященство, в Риме сначала посчитали, что речь идёт всего лишь об обычной перебранке между монахами разных орденов — доминиканского и августинского, поэтому дело заглохло — в нём просто никто не захотел разбираться. Ну, в самом деле, какой-то захолустный Виттенберг, какой-то монах по имени Лютер…

А когда хватились, было уже поздно. Только через год орден доминиканцев опубликовал 106 контртезисов, которые Тецель попытался зачитать в Виттенбергском университете, но студиозусы избили монаха и выгнали его из города.

Кроме того, капитул[50] ордена отправил в Рим денунциацию, другими словами, донос на Лютера о еретическом содержании его тезисов. Этот донос поставил его в положение подозреваемого в ереси, а это уже грозило костром. В течение 60 дней Лютер должен был явиться в Рим на суд. Памятуя судьбу Яна Гуса,[51] Лютер знал, что для него визит в Рим в лучшем случае закончится пожизненным заключением, а в худшем — казнью, и не поехал.

Тогда доминиканцы пошли на подлог. Они сфабриковали за подписью Лютера оскорбительные стишки о римской курии и Папе и послали их кардиналу Кайэтану, папскому куратору над немецкими землями. Возмущённый кардинал пожаловался императору Максимилиану I. Император не стал разбираться, кто прав, кто виноват, он просто подписал заранее составленное Кайэтаном письмо Папе, в котором просил поспешить с осуждением Лютера.

Петля на шее доктора Мартинуса затянулась ещё туже.

В августе 1518 года из Рима ушло письмо курфюрсту Саксонскому Фридриху с требованием арестовать Лютера и препроводить его сначала в Аугсбург, а оттуда в Рим. Казалось, теперь судьба Лютера решена, но Фридрих рассудил по-своему. Он отказался выдать мятежного священника под тем предлогом, что немца следует судить только немецким судом.

И тут Лютеру повезло. Фридрих с этим судом не спешил, а менее чем через год Максимилиан умер, в стране началась ожесточённая борьба за освободившийся трон, и всем стало не до еретика.

Курфюрст Фридрих считался одним из наиболее вероятных претендентов, а поскольку он покровительствовал Лютеру, тот почувствовал себя в безопасности и написал Тецелю довольно дерзкое послание:

«Если такие люди, которые не знают Библии ни по-латыни, ни по-немецки, шельмуют меня самым порочным образом, то для меня это то же самое, как если бы осел орал дурным голосом. Я здесь — в Виттенберге, Мартин Лютер, августинец. И если где-то есть инквизитор, который уверяет, что он может жрать железо и крушить скалы, то пусть знает, что он найдёт здесь, у нас, надёжную охрану, открытые ворота, ночлег и содержание, сообразное милостивому гостеприимству курфюрста Саксонского».

Видя, что добыча уплывает из рук, Рим согласился на суд над Лютером в Германии. Фридрих оказался в западне: теперь он не мог тянуть дело с судом. Друзья советовали Лютеру бежать, но он отказался.

Суд проходил осенью 1518 года в Аугсбурге, в роскошном особняке торгового дома Фуггеров, лучшем и самом богатом доме в городе. Лютер ехал на суд с тяжёлым сердцем. Позднее он писал, что морально был готов стать мучеником.

Судьёй был назначен папский легат,[52] кардинал Якоб Виа из Гаэты, прозванный Кайэтаном, тот самый, кому прислали подложные стишки. Несмотря ни на что, это был умный и образованный человек. Достаточно сказать, что в возрасте 32 лет он стал генералом ордена доминиканцев. А это, мои господа, очень, очень серьёзная должность.

Кайэтан считался светилом в области богословия, и в Риме полагали, что в судебном диспуте он легко побьёт какого-то монаха-недоучку из немецкого захолустья. Теперь-то понятно, что в этом и заключалась их ошибка, ведь Лютер защищал свою жизнь, а Кайэтан — всего лишь догматику.

Его высокопреосвященство и я, грешный, присутствовали на сём процессе, поэтому я могу обратиться к своей памяти, — задумчиво произнёс Иоахим, отрываясь от меморий.

Надо вам сказать, что это было очень пышное и торжественное зрелище. На суде присутствовали монахи разных орденов. В соответствии с заранее полученными указаниями, Лютер сначала пал пред кардиналом ниц, но сделал это неуклюже, по-мужицки, громко стукнув локтями и коленями об пол. Затем, когда Кайэтан дал знак подняться, встал на колени, и лишь после нового приглашения встал на ноги.

Кардинал объявил, что по поручению его святейшества Папы должен потребовать от монаха смиренного отречения и раскаяния в своих заблуждениях. Тогда Лютер попросил объяснить, в чём состоят его заблуждения. Кайэтан не увидел западни и пустился в объяснения, разрушив тем самым заранее продуманный план допроса, и это поняли и увидели все. Вместо суда, как хотели в Риме, получился теологический диспут, как задумал Лютер.

Лютер был бледен, напряжён, но спокоен, а Кайэтан, помнится, слушал его невнимательно, с трудом сдерживая гнев. Он уже понял свою ошибку…

Легат всё время повторял: «Смирись. Сознайся в заблуждении. Этого и только этого требует от тебя Папа», но Лютер ответил отказом.

Что оставалось делать Кайэтану? Ведь он не мог осудить Лютера, поскольку был связан словом, данным курфюрсту Фридриху.

Суд зашёл в тупик. Лютер не желал признавать свою вину, а легат не желал отступать. Кроме того, Кайэтан не желал слушать Лютера и вникать в его аргументацию. Кончилось тем, что Кайэтан в гневе воскликнул: «Папа повелел мне отлучить тебя и издать о том интердикт.[53] Иди, и не попадайся мне на глаза иначе как в намерении отречься!»

Мне передали, что кардинал Кайэтан, сам неаполитанец, и, значит, человек, чья душа полна суевериями, после окончания суда раздражённо сказал: «У этого монаха глубоко сидящие глаза, это свидетельствует о том, что его голова переполнена самыми удивительными фантазиями».

Наконец, поняв, что добиться от Лютера отречения не удастся, Кайэтан приказал взять под наблюдение дом, где остановился упрямый монах, и в нарушение договорённости с курфюрстом Фридрихом заготовил приказ о его аресте. Но саксонские советники курфюрста были готовы к такому повороту дел и устроили подсудимому побег.

Лютера подняли среди ночи и, не дав одеться, в одном белье, посадили на лошадь и увезли обратно в Виттенберг. Узнав об этом, Кайэтан послал иск Фридриху, требуя либо арестовать еретика и доставить в Рим, либо изгнать из Саксонии. Фридрих вежливо, но решительно отказал.

Поскольку Рим не хотел портить отношения с возможным будущим императором Священной Римской империи, вопрос опять повис в воздухе. Ходили даже слухи, что Папа якобы обещал произвести Лютера в кардиналы, если Фридрих согласится возложить на себя императорскую корону.

Но Фридрих отказался.

28 июня 1519 года немецкие князья по традиции собрались во Франкфурте-на-Майне в часовне церкви святого Варфоломея, чтобы избрать нового императора.

— Да-а, — внезапно перебил секретаря Альбрехт, — честными эти выборы не назовёшь. Торг — вот правильное слово. Тогда Габсбурги просто купили для себя трон Священной Римской империи. Говорят, что это обошлось им в 850 тысяч гульденов. А поскольку этот род никогда не был особенно богат, деньги им пришлось занять у Фуггеров. В результате императором стал король Испании Карл I, коронованный на трон империи под именем Карла V.

— После выборов римская курия потеряла всякий интерес к курфюрсту Фридриху, поэтому он уже не мог по-прежнему защищать Лютера, — опять продолжил свой рассказ секретарь. — Сигнал к новому «крестовому походу» против Виттенберга подал ингольштадтский[54]теолог Иоганн Мейер из Экка, тоже монах-доминиканец. Он вызвал Лютера на богословский диспут. Экк слыл лучшим в Германии мастером богословского турнира, поэтому в его победе никто не сомневался.

— А вот, кстати, это не твой родственничек, а Вольфгер? — спросил Альбрехт.

— Вряд ли, — пожал плечами Вольфгер, — ведь он не фон Экк, а какой-то Мейер из Экка, впрочем, я не силён в генеалогии….

— Ладно, сейчас это не важно, — вяло махнул рукой Альбрехт, — продолжай, Иоахим! Много ещё там у тебя осталось? Что-то я утомился, не пора ли нам перекусить?

— Извольте потерпеть ещё совсем немного, ваше высокопреосвященство, я постараюсь быть кратким, — поклонился секретарь.

Он перевернул несколько страниц в книге и продолжил:

Один монах писал про Экка так:

«Его рот, глаза и вся физиономия таковы, что кажется, будто перед вами мясник или грубый ландскнехт, а не теолог. Но чего у него не отнимешь, так это феноменальной памяти».

Диспут состоялся в Лейпциге. В отличие от суда, проваленного Кайэтаном, этот диспут был открытым, на нём могли присутствовать не только богословы, но и университетские преподаватели, студенты и даже бюргеры. На диспут, который проходил во дворце Плессенбург, съехались приходские священники со всей страны.

Можно сказать, что Экк диспут выиграл, потому что ему удалось поймать Лютера на слове и уличить в гуситской ереси, но его победа оказалась пирровой, ведь доводы Лютера в свою защиту услышала вся страна, именно они дали толчок антипапистским настроениям в Германии.

Лютер опять оказался в опасности, но теперь времена изменились: он пользовался в Германии таким авторитетом, что его уже невозможно было схватить и казнить, это повлекло бы за собой бунт, и в канцелярии императора это понимали.

Тогда (с огромным опозданием) было принято решение бороться не с самим Лютером, а с его идеями. Было решено осудить учение Лютера, сжечь все его сочинения и отлучить их автора от церкви.

Летом 1520 года Папа Лев Х подписал буллу об отречении Лютера, а император Карл V запретил «виттенбергскую ересь» и приказал сжечь его сочинения, однако студенты университетов подсовывали неграмотным палачам папистскую литературу, и на кострах инквизиции сгорело больше католических книг, чем лютеровых.

Наконец, Лютер получил буллу об отречении. Она означала окончательный и бесповоротный разрыв с Римом.

И вот, ранним утром 10 декабря 1520 года Филипп Меланхтон по просьбе Лютера вывесил на дверях виттенбергской городской церкви очередной плакат.

«Все друзья евангельской истины приглашаются к 9 утра за город к часовне Креста, где сообразно с древним апостольским обычаем будут преданы огню безбожные книги папских каноников[55]и схоластических теологов».

Народу собралось немного, всё-таки последствий сожжения папской буллы опасались. Сначала сожгли два тома сочинений Экка, свод канонического церковного права и Summa angelica,[56] потом вперёд выступил Лютер и со словами «Поскольку ты погубил истину божью, погибни сам сегодня в этом огне» бросил в костёр папскую буллу. На следующий день он сообщил о сожжении перед началом своей университетской лекции и провозгласил анафему Льву Х.

Предав огню основополагающие книги римско-католической церкви, Лютер, по сути, объявил ей войну, это поняли все немцы. Лютер писал:

«Если мы караем воров мечом, убийц виселицей, а еретиков огнём, то не должны ли мы тем скорее напасть на этих вредоносных учителей пагубы, на пап, кардиналов, епископов и всю остальную свору римского содома, напасть на них со всевозможным оружием в руках и омыть наши руки в их крови?»

Но Лютер признавал право на насилие только со стороны императора. Он надеялся, что Карл V встанет во главе Реформации, однако просчитался. Лютер не знал, что Карл считал его мерзавцем, а идею Реформации отвергал начисто.

Впервые Лютер встретился с Карлом V на заседании Рейхстага в Вормсе.

Там от него вновь потребовали отречения. Лютер попросил на размышление сутки, потом выступил с краткой речью на немецком языке, которую тут же перевёл на латынь, поскольку император немецкого языка не знал. Вот она:

«Так как ваше королевское величество и ваши княжеские высочества хотели бы иметь простой ответ, я дам его без всяких околичностей. Если я не буду убеждён свидетельствами Писания и ясными доводами разума — ибо я не верю ни Папе, ни соборам, поскольку очевидно, что зачастую они ошибались и противоречили сами себе, — то, говоря словами Писания, я восхищён в моей совести и уловлен в слово божье…. Поэтому я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, ибо неправомерно и неправедно делать что-либо против совести. На том стою и не могу иначе. Помоги мне бог!»

— Когда император слушал речь Лютера, я был рядом, — опять вмешался Альбрехт. — Его величество был разочарован, очевидно, он представлял Лютера более мощной, рыцарственной фигурой. «Я надеялся увидеть в этом монашке теологического атлета, а увидел карлика. Меня ваш пророк едва ли смог бы обратить!» — сказал он тогда с усмешкой.

Следующей ночью в Вормсе случилась очень неприятная вещь. На одной из городских площадей кто-то вывесил плакат, в котором говорилось, что четыреста благородных представителей немецкой нации поклялись не оставлять на произвол судьбы праведного Лютера и объявляют войну князьям и папистам. «Мы плохо пишем, но можем причинить серьёзный ущерб. 8000 человек можем мы поднять в ружьё. Башмак. Башмак. Башмак!»

Чиновники-недоумки тогда страшно перепугались и срочно состряпали бумагу, которая впоследствии стала известна под именем Вормсского эдикта. Они так спешили, что даже датировали его задним числом. У тебя, конечно, есть текст этого эдикта, Иоахим?

— Разумеется, ваше высокопреосвященство, но, если позволите, я, чтобы не утомлять наших гостей, не буду зачитывать весь документ, а кратко перескажу его суть.

Итак, в соответствии с эдиктом, лютеранство объявлялось ересью, а Лютер подлежал аресту. Никто не имел права давать вышеуказанному Лютеру ни постоя, ни приюта, ни пищи, ни питья, ни лекарства. Его сообщников, покровителей, приверженцев и последователей также следовало заключать под стражу и лишать имущества. Сочинения Лютера запрещалось продавать, покупать, читать, держать в доме, переписывать, печатать.

Однако исполнение этого документа в Германии открыто саботировалось. Сам Лютер в сопровождении одного монаха успел покинуть Вормс, но по пути в Виттенберг по приказу Фридриха Мудрого был захвачен группой вооружённых рыцарей. Монах сбежал, да он никого и не интересовал, а Лютера под сильным конвоем отвезли в замок Вартбург,[57] где он был дружески встречен комендантом Берлепшем. Комендант принёс извинения за разыгранный спектакль. Интересно, что Фридрих не пожелал знать, где именно будет содержаться Лютер, чтобы впрямую не нарушать приказ императора. Когда вести о похищении Лютера дошли до Вормса, Саксонский Лис честно пожал плечами и заявил, что не знает, где находится Лютер.

Вормсский эдикт вызвал череду народных возмущений, манифестаций и даже расправ над священниками. По стране распространялись слухи, что Лютер убит — заколот шпагой и сброшен в шахту или даже распят. Именно тогда нидерландский чернокнижник Агриппа Неттесгеймский назвал Лютера «непобедимым еретиком».

В Вартбурге Лютер жил под именем юнкера[58] Йорга. Там он впервые в истории перевёл на немецкий язык Новый Завет и написал своё знаменитое сочинение «О монашеском обете». Лишившись многих монастырей в империи, Римская католическая церковь получила чувствительный удар, поскольку потеряла значительную часть доходов.

Весной 1522 года Лютер вернулся в Виттенберг, где, насколько нам известно, проживает и поныне.

Два года прошли относительно спокойно, но теперь ясно, что это было затишье перед бурей. Летом этого года по всей Нижней и Средней Германии простецы, подстрекаемые смутьянами из горожан и некоторыми рыцарями, забывшими о своём сословном долге, принялись составлять петиции, проникнутые духом лютеранства.

«Над поселянами не должно быть никакого иного начальства, кроме имперского. Крепостное право безбожно. Все подушные повинности безбожны. Священники должны быть выборными. Имущество церкви делится между крестьянами. Никаких господ, все вопросы решает крестьянская община».

Но тогда ещё слова оставались словами. Первые раскаты грома прокатились над графством Штюллинг, а ныне мятежи полыхают от Эльзаса до Зальцбурга и от Тироля до Гарца.

Осознав, какого дракона он разбудил, Лютер, по-видимому, испугался, и августе произнёс вдохновенную проповедь против мятежных сект, которые порождают в народе дух неповиновения и убийства. Боюсь, что он опоздал…

* * *

Иоахим Кирхнер закрыл книгу.

— Вот так на сегодняшний день обстоят дела, благородные господа, и это всё, что я знаю о жизни и религиозных воззрениях доктора Мартинуса Лютера, — устало сказал он.

— Благодарю вас, Иоахим, ваши познания, как всегда, исчерпывающе глубоки, — сказал архиепископ. Он встал и положил пухлую руку на плечо своего секретаря. — Мне кажется, благодаря поистине героическим усилиям герра Кирхнера мы узнали всё необходимое. Что скажешь, Вольфгер?

— Да-а-а, — задумчиво протянул барон, — а он, оказывается, серьёзный человек, этот августинец. И кашу он заварил крутую и горячую, как бы нам не обжечься. Сказать по чести, ещё вчера я даже отдалённо не представлял, с кем нам придётся иметь дело…. А он вообще захочет с нами говорить? Зачем ему это нужно? Ну кто мы для него? Какой-то барон, какой-то монах…

— А вы заинтересуйте его! — с нажимом сказал Альбрехт. — Мне кажется, он не уверен в себе, он мучается и сомневается, ведь начатое им дело пошло как-то не так! Расскажите то, что рассказали мне, думаю, это заинтересует его, и он не откажется ответить на ваши вопросы. Как любой книжный человек, склонный к научным изысканиям, он наверняка любопытен, ну так и сыграйте на этом!

Верительных грамот я вам не даю — в тех краях моё имя не будет вам пропуском, скорее уж оно будет пропуском на виселицу, — усмехнулся архиепископ. — В Виттенберге и его окрестностях, по слухам, сейчас очень не любят князей римско-католической церкви. Если грамоты попадут в чьи-нибудь недобрые руки, они наделают вам беды. Но, чтобы Лютер всё-таки убедился в том, что вы не самозванцы, возьмите вот это… — Альбрехт стянул с пальца кольцо, украшенное крупным изумрудом. — Лютер видел его у меня и, помнится, восхищался красотой и чистотой воды камня. Не думаю, что он забыл его.

О ходе переговоров сообщайте мне немедленно, любым способом. Иоахим, с кем, по-твоему, барону фон Экк, кроме Лютера, в Виттенберге можно иметь дело?

Секретарь на минуту задумался.

— Я бы назвал троих. Прежде всего, с бургомистром Виттенберга господином Лукасом Кранахом.[59] Он большой друг и почитатель Лютера. Кранах — богатый человек, именно он оплатил печатание «Сентябрьской Библии» Лютера, да и издание других его трудов тоже шло за счёт художника.

— Это уж закон природы, — усмехнулся Альбрехт, — пророки — они почему-то всегда нищие, и обязательно находятся богачи, на счёт которых они пророчествуют.

— Кроме того, попробуйте встретиться с Георгом Спалатином,[60] это исповедник, личный секретарь и вообще правая рука престарелого курфюрста Фридриха, он часто и подолгу живёт в Виттенберге. Говорят, что именно Спалатин отвечает за безопасность Лютера.

Наконец, я назову имя Филиппа Меланхтона, это давний друг Лютера, книгочей, учёный, очень мягкий и добрый человек.

— Как вы сказали? Меланхтон? — переспросил Вольфгер. — Вот странная фамилия!

— А Меланхтон — это не фамилия, а студенческая кличка, — пояснил Кирхнер, — настоящая фамилия Меланхтона — Шварцэрд, то есть «чернозём», он просто перевёл свою немецкую фамилию на греческий. Между прочим, Меланхтон — один из крупнейших знатоков греческого языка в Германии, автор превосходного учебника….

— Запомните? — спросил Альбрехт.

— Запомним, ваше высокопреосвященство, — кивнул отец Иона, — я ведь священнослужитель, у меня хорошая память на имена.

— Вот и славно. Ну что ж, давайте прощаться? — поднялся из-за стола архиепископ. — И да храни вас Господь!

* * *

В Дрезден Вольфгер со спутниками вернулся уже в сумерках. На постоялом дворе барона встретила встревоженная Ута:

— Что случилось, почему вас не было так долго?! Когда вы не вернулись на ночь, я места себе не находила, чуть с ума не сошла, пошла к Алаэтэли, попросила раскинуть руны.

— И что? — с некоторым напряжением спросил Вольфгер.

— Ну, она на минуту задумалась, потом загадочно усмехнулась, знаешь, как она умеет, и заявила, что волноваться не надо, с вами всё в порядке, и вообще, вам там хорошо! Что это она имела в виду, а, Вольфгер?

— Ну, наверное, она застала нас как раз во время ужина, — с каменным лицом ответил тот, — кухня у архиепископа выше всяких похвал! А какое вино…

Ута недоверчиво взглянула на Вольфгера, но промолчала.

«Всё равно я своё ещё получу, — подумал барон, — чувствую, отольются мне эти горничные, ох, отольются…»

— Пойдёмте ко мне в комнату, нужно решить, что делать дальше, — сказал он. — Отец Иона, позови Карла, а ты Ута, пожалуйста, сходи за Алаэтэлью.

— Эй, трактирщик! — крикнул барон, — вина в мою комнату, ветчины, хлеба и сыра, да поживей!

* * *

Для проведения совета комната Вольфгера оказалась слишком тесной. Карлу вообще пришлось сесть на пол у окна, но Вольфгеру не хотелось говорить о серьёзных делах в общем зале, где было слишком много посторонних.

Когда принесли вино и закуски, Вольфгер с удивлением понял, что изрядно проголодался, несмотря на то, что ещё несколько часов назад в замке Альбрехта был уверен, что ещё долго не сможет положить в рот ни кусочка.

Со смехом и шутками все кое-как разместились, разобрали кубки и тарелки и внезапно замолчали, глядя на барона.

— Расскажи, наконец, как съездили и до чего договорились! — сказала Ута.

— Ну, я бы не назвал нашу поездку удачной, — пожал плечами Вольфгер, — оказалось, что наш архиепископ, кардинал, наместник папской курии в империи и сам толком ничего не знает. Точнее говоря, он знает, что «что-то не так», про плачущие кровью иконы ему, например, уже доложили. Пока грозные признаки ещё удаётся скрывать от простецов, но Альбрехт понимает, что долго так продолжаться не может, и надо что-то решать. А тут как раз подвернулись мы! И он с огромным облегчением свалил решение задачи на отца Иону и на меня.

— Как это так — свалил? — не поняла Ута.

— А вот так, — в тон ей ответил Вольфгер, — взял и свалил. Вельможи это любят и отлично владеют искусством перекладывать свою ответственность на чужие плечи. — Короче говоря, единственное, до чего мы смогли договориться, так это то, что нам надо ехать к Лютеру в Виттенберг.

— Зачем?

— Ну, возможно, у него есть ответы на стоящие перед нами вопросы….

— А если нет? — не отставала Ута.

— Тогда мы вернёмся в Дрезден и скажем об этом Альбрехту.

— И что же тогда делать дальше?

— Кто знает?..

— Немногого же вы добились…

— Это уж точно, — ответил Вольфгер, — но всё-таки кое-что мы привезли. Отец Иона, подай тубус!

Вольфгер взял из рук монаха тубус, вытащил из него свёрнутый пергамент, развернул, и протянул Уте. Против ожиданий, девушка не обрадовалась. Она просмотрела грамоту и небрежно бросила её на кровать.

— И… и что же дальше? — внезапно дрогнувшим голосом спросила она.

— Вот это-то мы и должны сейчас решить, — ответил Вольфгер. — Отец Иона и я едем в Виттенберг, к Лютеру. Карл?

— Я с вами, господин барон, — пробурчал оборотень, оторвавшись от изрядного куска ветчины.

— Понятно, — кивнул Вольфгер, — спасибо тебе, дружище. Другого ответа я и не ждал. Осталось решить с гномом и девушками. Ну, гнома здесь нет, да я вообще не уверен, что мы его ещё увидим, может, он давно махнул на нас рукой и ушёл по своим гномьим делам. А вот вопрос с Утой и Алаэтэлью сложнее. Мы отправляемся в Виттенберг по воде, Фуггеры, надеюсь, подберут нам хорошую барку, и по Эльбе мы легко спустимся до города.

Но места там опасные. Римско-католическая церковь в тех краях давно утратила власть, в курфюршестве полно шаек перекрещенцев и просто разбойников, которые жгут церкви, разоряют замки, убивают монахов и господ. Кроме того, впереди зима, а путешествовать зимой трудно. Может быть, есть смысл Уте и Алаэтэли дождаться нашего возвращения на этом постоялом дворе? Здесь, по крайней мере, безопасно….

— Этот мир есть чужой для меня, — сказала Алаэтэль, — я не хочу жить здесь, даже если со мной останется фройляйн Ута.

— Понятно, — кивнул Вольфгер, — а ты что скажешь? — повернулся он к Уте.

— Ты… ты… гонишь меня? — сквозь слёзы спросила девушка, — тогда скажи! Так и скажи!

— Господи, да почему же я тебя гоню? — растерялся Вольфгер, — конечно же, нет! Но мы собираемся в опасные места, пойми!

— Я не боюсь! — задрала подбородок Ута, — и я могу быть полезной! И вообще, мне надоел этот вонючий трактир и этот вонючий город! Меня душат камень и железо!

— Ну, значит, решили, — поднял руки Вольфгер, — сдаюсь, едем все вместе. Тогда так. Надо запастись припасами и тёплой одеждой, ведь впереди зима! Всех лошадей, кроме боевых коней Карла и моего, продадим…

— Надо было их сразу продать, — подал голос Карл, — зачем мы их столько времени кормили?

— Так ведь никто не знал, что мы поедем дальше, — возразил Вольфгер, — я-то рассчитывал из Дрездена вернуться в Альтенберг.

Ладно. Барка на мне, завтра схожу к Фуггерам. Ты, Карл, займись лошадями и припасами, а девушек и отца Иону я попрошу закупить необходимую одежду, одеяла, снаряжение и всё такое. Надо торопиться, вдруг ударят морозы, и Эльба замёрзнет раньше времени? В этом году погода поистине сошла с ума, и от неё можно ждать чего угодно.

* * *

Когда все разошлись, Ута подошла к Вольфгеру, обняла его и прижалась лицом к груди. Вольфгер почувствовал, что девушку бьёт озноб.

— Господин мой, ты — умный и сильный, — сказала она, заглядывая барону в лицо, — мне страшно. Скажи, что с нами будет, что нас ждёт?

— Не знаю, Ута, — ответил Вольфгер, ласково обнимая девушку за плечи. — У меня ощущение, будто мы приподняли краешек магического покрова, заглянули туда, куда людям смотреть вовсе не следует, и от этого у меня мороз по коже.

Когда мы выезжали из Альтенберга, я и представить себе не мог, что нас втянет в такую историю. Похоже, на кон поставлены не только наши жизни, но и судьбы всех людей на этой грешной земле, понимаешь? Каким-то загадочным образом вышло так, что кости бросать нам, и от того, выбросим мы шестёрки или единицы, зависит очень многое.

Все боятся. И отец Иона боится, и купец иудей Иегуда бен Цви — помнишь, я рассказывал тебе про него? — он тоже боится. И даже наместник Рима в империи, кардинал, архиепископ, второй человек в стране после императора, Альбрехт Бранденбургский — он тоже ужасается и пытается хоть как-то заглушить страх вином, обжорством и распутством.

Но, знаешь что? Они все поодиночке, и от этого им ещё страшнее. А мы — вместе. Наша встреча — воистину Божий промысел. Когда я был совсем маленьким, отец Иона учил меня, что бог есть любовь. Тогда я не понимал его слов, а сейчас, мне кажется, понимаю. И это понимание пришло ко мне благодаря тебе. Я не боюсь, потому что со мной ты, и ты не бойся, потому что с тобой я, и какая бы нам не выпала судьба, мы встретим её вместе.

Ута не ответила. Она долго смотрела в лицо Вольфгера, а потом закрыла ладонями ему глаза.

Кожа девушки пахла лесными травами.

Глава 11

9 ноября 1524 г.

День св. Агриппина, св. Александра, св. Витона, св. Ореста, св. Пабо, св. Теодора Тирского, св. Урсина из Бурже, св. Эстолии и Софраты.

Сборы в дорогу заняли целую неделю. Закупить всё необходимое удалось быстро, а вот с баркой вышла задержка. Подходящей поблизости не оказалось, и агенты Фуггера сбились с ног, прочёсывая пристани на Эльбе вверх и вниз по течению реки. Наконец, нужную барку всё-таки нашли, её пригнали к торговой пристани Дрездена, подлатали, сделали каюту на корме для путешественников, отгородили место для лошадей и погрузили вещи. Пора было отплывать, ждали только гнома.

— Может, он вообще не придёт? — спросил Вольфгер у Карла, нетерпеливо постукивая хлыстом по голенищу сапога.

— Не знаю, ваша милость, — ответил оборотень, — конторщик Фуггеров заверил меня, что передаст сообщение Рупрехту, слово в слово.

— Ладно, ждём этого чёртова гнома до полуденного колокола и отваливаем, — решил Вольфгер, — и так уже уйму времени из-за него потеряли.

Неожиданно на дороге, ведущей к пристани, появился всадник, который летел сумасшедшим галопом, рискуя переломать ноги лошади и свернуть себе шею. За спиной у всадника болтался какой-то пёстрый тюк.

— Э-э-э, да это наш гном, лёгок на помине! — присмотрелся Карл.

— Какой гном? — не понял Вольфгер, — это же взрослый мужчина!

— За спиной, господин барон. Гном сидит у всадника за спиной, — пояснил Карл. — То есть, ну как сидит? Еле держится…

— Не вижу… — сдался Вольфгер, — ладно, подъедет поближе — разглядим.

Подлетев к пристани, всадник с трудом осадил взмыленного, дрожащего коня. Вольфгер узнал знакомого приказчика Фуггеров, а за спиной у него и правда сидел Рупрехт, облачённый в странный наряд, сшитый из ярких кусков ткани. На голове у гнома был шутовской колпак с бубенчиками, а чтобы скрыть его нечеловеческие глаза, Рупрехту подобрали очки с синими стёклами, от чего он приобрёл вид до дрожи странный и даже пугающий.

Приказчик спрыгнул с коня, снял гнома и осторожно поставил его на землю. Разозлённый до предела Рупрехт собрался содрать колпак и бросить его себе под ноги, чтобы с наслаждением растоптать, но приказчик остановил его:

— Не делай этого, мастер гном! До старого шута никому нет дела, а вот если кто-нибудь распознает в тебе гнома, отцы-инквизиторы появятся здесь гораздо раньше, чем ты можешь себе представить.

Гном злобно сплюнул.

— Вы не представляете себе, господин барон, каких трудов стоило уговорить Рупрехта, чтобы он хотя бы примерил этот костюм, и, в особенности, очки, кстати, это редкая и дорогая вещица, — пояснил приказчик, — поэтому-то мы чуть не опоздали. Упрямые они, гномы….

— Спасибо вам за всё, — сказал Вольфгер, — при случае я не премину сообщить герру Антону о вашем усердии!

Приказчик поклонился.

— Будут ещё какие-нибудь приказания, господин барон? — спросил он.

— Да какие там приказания? Нам и так давно пора быть в пути… — сказал Вольфгер, — прощайте!

— Прощайте, ваша милость, и да хранит вас Господь! — вежливо ответил приказчик. — Пожалуйста, не забывайте, что в любом городе империи в доме Фуггеров вы и ваши люди — желанные гости!

Приказчик, выдавая навыки опытного кавалериста, взлетел в седло и поехал обратно уже шагом с видом человека, хорошо и полностью выполнившего своё дело. Он ни разу не оглянулся.

Царапая шпорами доски сходен, Вольфгер поднялся на борт, и, пригнувшись, заглянул в каюту. Перед ним была неуютная, сырая будка, в которой им предстояло провести несколько дней и ночей. Иллюминатор, лежанка из досок, грубо сколоченный стол, над которым висела масляная лампа, плетёные маты и бочонок с водой на полу, вот и вся её обстановка. Вольфгер присел на доски и задумался о предстоящей встрече с Лютером. Как себя вести с ним? О чём говорить? И не у кого спросить совета…

Его спутники, стоя на палубе, с обострённым интересом сухопутных людей следили за процедурой отхода барки от пристани. Корабельщик, видя, что на борту две дамы благородного происхождения, изо всех сил сдерживал себя от употребления привычных выражений, поэтому вынужден был объясняться со своей командой в основном знаками.

В каюту ввалился гном, который терпеть не мог рек, озёр и средств плавания по оным. Его уже начинало мутить.

— Ну, — сварливо спросил он, — и куда мы направляемся?

— В Виттенберг.

— А зачем, позвольте узнать?

— Мне надо поговорить с доктором Мартинусом Лютером, — терпеливо объяснил Вольфгер. — Но это мне, а тебя вообще-то никто не заставляет ехать с нами, можешь сойти на берег прямо сейчас.

— Я подумаю, — задрал нос гном. — А чего вы так долго копались в этом городишке? Я чуть со скуки не помер!

— Да так уж вышло, — пожал плечами Вольфгер. — А ты чем занимался?

— Говорю же, ничем! — раздражённо воскликнул гном, — сидел, как крыса в подвале! Но одну штуку за эти дурацкие дни я всё-таки изобрёл! Теперь пистолет можно заряжать быстрее. Показать?

— Потом покажешь! — отмахнулся Вольфгер. — Ты, вот что, не снимай пока этот костюм. Будешь у нас не гномом, а карликом, вроде бы королевским шутом в отставке, так безопаснее. Мы, знаешь, плывём в места, где инквизиции нет…

— Так это же здорово!

— … но где добрый христианин, не задумываясь, отправит на костёр любое нечеловеческое существо, — невозмутимо продолжил барон. — Понимаешь?

— Чего уж тут не понять… — помрачнел гном, — ладно, потерплю…. А долго плыть?

— Не знаю, спроси у барочника, — ответил Вольфгер. — По ночам барка, наверное, будет стоять на якоре, так что дня три. Отдыхай, дыши свежим воздухом, чего тебе ещё надо? Смотри, какая красотища вокруг!

На колокольне Кройцкирхе глухо звякнул колокол.

Лодочник, вытирая руки о замызганную робу, заглянул в каюту:

— Ну что, господин хороший, прикажете отчаливать? Самое время — полдень.

— Давай, — кивнул Вольфгер и вышел из каюты.

Лодочник зычно и нечленораздельно заорал, отдавая приказания двум своим здоровенным, по виду туповатым сыновьям. Распутали узловатые верёвки-швартовы, сыновья налегли на багры, лодочник встал на руль. Полоска воды между досками причала и бортом постепенно стала расширяться, парни побросали багры и поспешили на помощь отцу. Их оттеснил Карл, который встал рядом с лодочником по другую сторону от рулевого бревна. В его ручищах оно, казалось, ходило само собой.

Увлекаемая течением барка потихоньку вышла на середину реки и заскользила вниз.

Через полколокола предотъездная суматоха улеглась, и Вольфгер осмотрел барку — всё ли в порядке? Карл был занят на руле и, похоже, получал от управления судном почти детское удовольствие. Отец Иона, найдя закуток, не продуваемый сырым речным ветром, погрузился в чтение Библии. В последние дни он не расставался со святой книгой и силился вникнуть в смысл мрачных и загадочных пророчеств Апокалипсиса, разбирая их по фразам и повторяя на разные лады. Гном не высовывал носа из каюты, а девушки стояли на палубе и, слушая негромкий голос реки, любовались берегами.

Вольфгер заметил, что стояли они врозь. Эльфийка вообще не нуждалась в компании, а Ута старалась держаться от неё подальше. Тут уж ничего сделать было нельзя.

Барон вздохнул и присел на пустой бочонок, опершись на планширь. Вольфгер любил воду, но путешествовать по реке ему приходилось редко, а моря он вообще не видел ни разу в жизни.

Вскоре неспешный ритм речного путешествия захватил барона. Холодный воздух, пахнущий мокрым деревом и тиной, очистил сознание, унёс мелкие тревоги и заботы. Осталась только тишина, нарушаемая лишь журчанием воды под днищем барки, да скрипом рулевого весла. Вольфгер редко оказывался в положении, когда не нужно ничего делать и не нужно думать о том, что предстоит делать дальше. Он просто плыл вниз по Эльбе на деревянной скрипучей барке, спокойно ожидая, когда появится Виттенберг.

Осенние ветры уже обнажили деревья, трава побурела и пожухла, а прибрежные кусты стали почти прозрачными и напоминали рыбьи скелеты. Иногда на берегу встречались крестьянские домики. Дальше от воды виднелись колокольни многочисленных аббатств, а также рыцарские замки с пробитыми стенами и обрушившимися башнями. Ясно было, что в этих замках, кроме сов и летучих мышей, уже давно никто не живёт.

Серая вода, серое небо, серые берега…

Река, которую саксонцы называли Эльбой, а богемцы Лабой, летом бурлившая жизнью, сейчас казалась мёртвой. Рыбья мелочь ушла с поверхности, водяная трава тоже опустилась на дно. Не было видно жуков-плавунцов, куда-то пропали горластые лягушки, только речные чайки с резкими криками носились над водой. Иногда на поверхности появлялись и пропадали крошечные водовороты, словно водяной на дне варил рыбную похлёбку. В воде крутились листья, ветки и мусор, смытый дождями с суши. Вода стояла высоко, почти всклянь с урезом берегов.

Вольфгер подошёл к лодочнику:

— Почтенный, почему на реке так пусто?

— А в верховьях всегда так, — пояснил тот, не сводя взгляда с фарватера, — да и время уже для судоходства позднее, глядишь, вскоре река станет. Рыбу об это время ловить поздно, она сонная, ленивая, на дно ушла, теперь уж до весны…

— А глубоко здесь? — зачем-то спросил Вольфгер.

— Кто ж его знает, господин хороший, — равнодушно ответил лодочник, — дно тут никем не меряно. Рыбаки, может, и знают, да я-то не рыбак.

Серо-стальные воды Эльбы вдруг показались Вольфгеру таинственными и загадочными.

— Скажи, а в реке… кто-нибудь живёт? — снова обратился он к лодочнику.

— Вы про рыбу, ваша милость? — не понял тот, — Живёт, а как же, чего бы ей не жить, ловит народ рыбку-то, раки опять же….

— Да нет, я не про рыбу, — сказал Вольфгер, досадуя на тупость барочника, — я про русалок, водяных и всё такое.

— Нельзя об этом на воде говорить! — сурово прервал его барочник, — потому как примета плохая. А которые самые любопытные, которым всё знать надо, те, значить, прямым ходом и попадают на дно, и там уж, как говорится, самолично всё, что им надоть, видят своими глазами, пока их, значить, раки того… не разъели.

Лодочник перекрестился и сплюнул за борт. Вольфгер понял, что разговор не задался, и отошёл.

Он вернулся в каюту. Рупрехт сидел на лежанке, поджав ноги, и читал книгу, беззвучно шевеля губами.

— Что читаешь? — спросил Вольфгер, присаживаясь рядом.

Гном поднял на него затуманенный взгляд и ответил:

— Василия Валентина.[61] «Двенадцать ключей философии». Вот, послушайте, господин барон:

«Человек дважды огненный (соединение двух начал) должен питаться белым лебедем; два начала уничтожат друг друга и вновь возвратятся к жизни. И воздух четырёх частей света завладеет тремя четвертями заключённого огненного человека, так что можно будет услышать прощальное пение лебедей, явно выраженные музыкальные звуки».

Книга была написана по-латыни, гном читал и переводил с листа на немецкий язык, слегка запинаясь в трудных местах.

— Что за чепуха? — удивился Вольфгер. — Ничего я не понял, какие лебеди, какой огненный человек?!

— Вот и я тоже ничего не понял, — грустно ответил гном, — но таким языком написаны почти все человеческие книги, посвящённые герметическому искусству.

— А гномьи? — с интересом спросил Вольфгер.

— У гномов нет книг, — пожал плечами Рупрехт, — только летописи, чертежи, да карты. Поэтому мне приходится пользоваться книгами, которые писали люди для людей.

— Не убивайся ты так, — утешил его Вольфгер. — Мне тоже доводилось читать книги по герметическому искусству, и должен признаться, я не смог понять в них и двух строк, написанных подряд, не говоря уже о том, чтобы повторить какой-нибудь описанный опыт, обязательно что-нибудь шло не так. Во всяком случае, мне ни разу не удалось получить требуемую последовательность смены цветов в философском яйце: чёрный — белый — жёлтый — красный. Обязательно что-нибудь расплавлялось, взрывалось или сгорало.

— Не у вас одного, господин барон, — усмехнулся гном. — Ни у кого не получилось, иначе мир бы уже был завален по самые пики Альп алхимическим золотом и серебром. А книги…. Что ж, книги…. Мастера герметического искусства стремились закрепить на пергаменте свои достижения — истинные и мнимые — чаще, конечно, мнимые, но они всегда страшно боялись, что алчные и бесчестные соперники воспользуются сделанными ими открытиями. Беда нашего учёного племени состоит в том, что мы уверены, будто находимся в одном маленьком, совсем крохотном шаге, даже шажке от открытия философского камня, но никак не можем понять, в какую сторону нужно сделать этот шаг. Это как во сне… И нам мучительно страшно, что какой-нибудь мальчишка, самоуверенный суфлёр, увидит то, мимо чего десятилетиями проходил умудрённый знаниями и опытом мэтр, и тогда незаслуженная победа достанется этому наглецу. Учёные-герметисты ведь чаще всего умирают в бедности или в темницах князей, посулив, но так и не выполнив трансмутацию свинца в золото. Разбогатеть ещё не удалось никому…

— Прости, Рупрехт, но зачем тогда ты этим занимаешься? — удивился Вольфгер.

— А вы, господин барон? — отпарировал гном.

— Я? Да от скуки… И потом, я же не алхимик… Послушай, Рупрехт, брось ты это титулование, мы ведь не на рейхстаге, на который, кстати, ни тебя, ни меня, никогда не позовут, называй меня просто Вольфгер.

— Хорошо… Вольфгер, — с некоторым трудом выговорил гном, — но мне надо привыкнуть…. Видишь ли, общество гномов гораздо более сословное, чем людское, и у нас подобные обращения считаются оскорбительными. Я знаю, что у людей по-другому, ты искренен со мной, но я уже немолод, и мне трудно ломать старые привычки.

А на твой вопрос я отвечу просто: мной движет любопытство, тяга к познанию. Знаешь, в наших пещерах кое-где растут особые грибы, маленькие такие, на поганки похожи, но если гном пожуёт этот гриб, то он начинает видеть странное. Некоторым, например, кажется, что у них вырастают крылья, и они, желая вкусить сладость полёта, бросаются в глубокие шахты. Ну, и разбиваются, конечно. Кто-то слышит дивную музыку, кто-то испытывает неземное любовное блаженство… Грибы эти под строжайшим запретом, потому что стоит пожевать их несколько раз, и жить без них уже невозможно. Правда, тот, кто жуёт эти грибы постоянно, долго и не живёт…

— А ты их пробовал? — заинтересованно спросил Вольфгер.

— Однажды попробовал, — нехотя ответил гном.

— Ну и как?

— Да, в общем, я ждал большего. Пещеры стали очень яркими, ну как цветущий луг на земле, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Вольфгер, — а ещё что?

— А больше, почитай, и ничего, валялся потом три дня, чуть не помер, ни есть, ни пить не мог, еле в себя пришёл. Но я, в общем, не о грибах, я о занятиях наукой. Она, знаешь, затягивает куда как сильнее этих поганых грибов. Если ты хоть раз сумел сделать нечто такое, что до тебя сделать не мог никто, считай, ты пропал. Тебя всё время будет тянуть к созиданию сильнее, чем к грибам отравным. И жить ты без этого уже не сможешь… Но у нас этого не понимают, — гном горько вздохнул и махнул рукой.

— Когда всё кончится, ты можешь перебраться в мой замок, — предложил Вольфгер. — У меня в бергфриде устроена неплохая лаборатория, можешь работать там. Ну, а если задумаешь что-нибудь взорвать, специально построим другую, где-нибудь в безопасном месте, — улыбнулся Вольфгер.

— Спасибо, — поклонился гном и неожиданно шмыгнул носом. — Знаешь, мне ведь по вашим меркам немало лет, гномы живут гораздо дольше людей, я просто кажусь молодым, но ты первый за всю мою жизнь сказал: «Приезжай ко мне…» А до этого только гнали. Так уж получилось…

Вольфгер промолчал. Гном выглядел растерянным и несчастным в синих очках, в нелепом, пёстром костюме шутёнка, обшитом бубенчиками и ярким галуном, в штанах в обтяжку, башмаках с длинными, загнутыми вверх носами, на каждом из которых тоже красовался бубенчик.

В каюту спустились раскрасневшиеся на холоде Ута и Алаэтэль, и сразу же стало шумно и тесно. Гном повеселел, убрал куда-то книгу, в мгновение ока разжёг печурку и поставил на неё котелок с водой.

— Вольфгер, сколько нам плыть до Виттенберга? — спросила Ута.

— Я думал, дня три, но лодочник сказал, что два дня и две ночи, — ответил Вольфгер. — Точнее, ночью мы, конечно, плыть не будем, на ночь лодку будут останавливать, чтобы в потёмках не налететь на берег или на какой-нибудь топляк.

— Посредине реки или у берега? — спросил гном.

— Что посередине реки или у берега? — не понял Вольфгер.

— Лодку привязывать, — терпеливо пояснил гном.

— Не знаю, — пожал плечами Вольфгер, — а какая разница?

— Разница большая, — как ребёнку, пояснил Рупрехт. — Ночью воды реки — наша естественная защита, ведь до барки, стоящей далеко от берега, без лодки не доберёшься, а на берегу — иное дело, с берега любой сможет прыгнуть на палубу, придётся по очереди дежурить.

— Ты прав, — нахмурился Вольфгер, — как-то я об этом не подумал. Пожалуй, и на реке нам нужна стража, мало ли что?

Гном кивнул:

— Осторожность в этом деле никогда не лишняя. А что у нас сегодня на ужин?

* * *

Вечером на палубе стало совсем неуютно: от воды тянуло промозглой стынью, берега скрылись в вечерних сумерках, и лодочник начал искать место для ночной стоянки. Вскоре удалось причалить барку к маленькому острову посредине реки. Завели якоря, подняли на палубу и уложили вдоль борта рулевое весло, на рубке зажгли факелы, которые должны были гореть всю ночь, освещая барку.

Путешественники собрались в каюте. Было тепло, тихо и сумрачно. За дощатой перегородкой хрумкали овсом и пофыркивали лошади, под днищем барки перекатывалась вода — течение было довольно сильным.

Спать никому не хотелось, но и разговор тоже не клеился.

Эльфийка задумчиво смотрела на свечу, горевшую в простом подсвечнике на столике, потом неожиданно поднесла ладони к пламени и что-то прошептала. Отец Иона от неожиданности вскрикнул: огонёк отделился от фитиля и остался меж ладоней девушки. Она плавно убрала руки от свечи, и огонёк послушно соскочил с фитиля и затанцевал между пальцев. Алаэтэль опять что-то прошептала, и пламя начало перескакивать с одного пальца на другой, с левой руки на правую, потом через один палец, через два. Движение огонька становилось всё более сложным и причудливым, его танец оставлял в воздухе пламенную дорожку, и вдруг всё кончилось — свеча опять мирно горела на столике, а эльфийка растирала длинные, изящные пальцы. На её лице таяла нежная, задумчивая улыбка.

— Так мы, дети, играли с огоньком, когда я была ещё совсем маленькой. Умение управлять основными стихиями — огнём, водой, воздухом и землёй — приходит к эльфам в раннем детстве, это очень простая магия. Я думала, что забыла эту игру навсегда, оказалось — нет.

— Магия? — переспросил Вольфгер, — а вообще, что такое магия?

— Я не знаю, — пожала плечами Алаэтэль, — ты задал очень сложный вопрос, на него, наверное, не знают ответа и наши мудрецы. Да и зачем тебе знать, что такое магия? Она существует, ей можно пользоваться, и это главное. Проникновение в тайны природы вообще никогда добром не кончалось. Если есть выбор между знанием и незнанием, эльфы всегда выберут незнание.

Увидев разочарованное лицо Вольфгера, эльфийка улыбнулась ему, как капризному ребёнку:

— Прости, я всё время забываю, что нахожусь не у себя дома, ни один эльф не задал бы такой вопрос…. Ну, хорошо. Магия — это есть некая субстанция, которой пронизано всё сущее. Для магии нет вещественных преград. Магия — везде. Чтобы ей воспользоваться, нужно просто зачерпнуть её столько, сколько сможешь, и направить в цель. Мастерство мага, его мощь — в умении зачерпнуть и придать этой субстанции нужную форму. Если зачерпнуть слишком жадно, магия сожжёт, уничтожит. Магия — благо, но и опасность. Каждый маг должен знать пределы своих способностей, иначе — смерть, развоплощение, а то и что-нибудь похуже. У всех разумных существ магия немного своя — у эльфов, у людей, у гномов, у гоблинов. Но все пользуются одной и той же субстанцией, незримо разлитой в мире. У кого-то способности врождённые, и их можно развить длительными, упорными и тяжёлыми тренировками, кто-то вовсе лишён дара магии, а бывают существа, состоящие, как бы сказать, из одной магии. Их вещественная оболочка — только видимость.

— Скажи, Алаэтэль, а я бы мог стать магом? — спросил Вольфгер.

— Ты — мог бы, — ответила эльфийка. — У некоторых людей есть зачатки магических способностей, ты из их числа. Но этот дар нужно развивать с раннего детства, боюсь, тебе уже поздно…. Вообще, все присутствующие здесь обладают магическими способностями, но никого из вас я не могу назвать магом, даже тебя, уважаемая Ута, прости меня за эти слова.

— Ну, какая я магичка, — махнула рукой девушка, — так, ведьма деревенская …. Ничего толком не умею. Но вот интересно, чья это магия свела в таком странном месте людей, гнома, оборотня и эльфийку? Не верю я, что это случайность. А если это не случайность, то что нас ждёт в будущем?

— Я могла бы раскинуть руны, — сказала эльфийка, но не здесь: вода — плохое место для гадания. Потерпи до Виттенберга.

— А мне вода не помеха, могу и погадать. Меня, например, ждёт дежурство до полуночи, — усмехнулся Вольфгер, — а потом судьба отвернётся от Карла. Так что ложитесь-ка вы лучше спать, чародеи-недоучки.

* * *

Усталость длинного и хлопотного дня взяла своё, и скоро в маленькой каюте все спали. Похрапывал гном, тихонько стонал отец Иона, прижимая к себе Евангелие, девушки спали, с трудом уместившись на узкой лежанке и накрывшись двумя плащами.

Вольфгер несколько раз выходил на палубу, всё было тихо, лодочник с сыновьями ушли в свой закуток в носу барки. Над Эльбой поднимался слоистый туман, холодный, липкий и сырой. Вольфгер зябко поёжился, плотнее завернулся в плащ и вернулся в каюту. Он уселся у двери, прислонился к косяку и, кажется, задремал.

Разбудило его смутное ощущение беспокойства. Барон прислушался. На палубе слышалось какое-то мокрое шлёпанье и сопение, за перегородкой забеспокоились кони. «А ведь лошади гораздо лучше людей чувствуют присутствие нечистой силы, — подумал он, — значит, наверху происходит что-то не то».

Он осторожно, чтобы не шуметь, встал и вышел из каюты.

Сначала в клочьях тумана он не заметил ничего необычного, но потом, услышав тяжёлый шлепок, резко повернулся и увидел, как какая-то тяжёлая и блестящая туша, напоминающая огромного слизняка, перетекла через планширь и плюхнулась на палубу. Теперь Вольфгер разглядел, что несколько слизней уже были на барке и ползли к каюте, а через борт лезли всё новые и новые твари.

Барон выхватил меч и с размаху полоснул по ближайшей туше. Она, не издав ни звука, распалась на две части почти без сопротивления, как будто в ней не было костей. Он развалил вторую тварь, и третью… и вдруг понял, что его окружают, слизней было слишком много, и они не боялись смерти. Ближайшая тварь распахнула зубастую пасть и хрипло забулькала.

В общем-то, не ожидая ответа, Вольфгер крикнул:

— Кто вы такие? Что вам надо?

И неожиданно услышал, как кто-то из слизней выдохнул:

— Эльф-ф-ф-хм-ф… Н-а-а-а-м-х-м-ф…

— Карл!!! — заорал Вольфгер, — тревога! На барку напали, на помощь!

Из каюты выскочил оборотень, сжимая в руках секиру. Он был босиком, в штанах и нательной рубахе. Громадный, неистовый, он набросился на странных существ и принялся их кромсать. Секира влетала и с чавканьем врезалась в тела гигантских слизней, разбрызгивая тёмную, едко пахнущую жидкость, видимо, заменявшую им кровь.

Внезапно Карл сквозь зубы ругнулся.

— Ты ранен? — крикнул ему Вольфгер.

— Да нет, но эти твари ядовитые, они жгутся, как крапивой, только сильнее, а я без сапог!

— Так иди, оденься, я сдержу их!

— Нет! Их слишком много, потом! — выдохнул Карл, в очередной раз опуская секиру.

На палубу из каюты шариком выкатился Рупрехт. Гном поднял свой пистолет и четырежды выстрелил. Полыхнуло огнём, маленькую фигурку заволокло дымом. Однако выстрелы на слизняков, казалось, не оказали никакого действия — пули без особого вреда проходили через их студенистые тела. Гном отбросил пистолет и выхватил кинжал.

— Куда?!! — заорал Вольфгер, — гном, а ну, назад! Сожрут!!!

Рупрехт и сам понял, что этот противник ему не по зубам и отступил.

— Позову лодочника! — крикнул он.

— Лучше не лезь на нос! — ответил ему Вольфгер, разрубая очередную тварь. — Не вылезут они, только сам пропадёшь! Лучше прикрой каюту!

Из каюты, зябко запахивая одежду, показалась Ута. Увидев нападающих, она ойкнула и отшатнулась. Вдруг её взяли за плечи и отодвинули в сторону. Эльфийка решительно шагнула на палубу и без малейших колебаний погрузила левую руку в пламя факела, а правой сделала странный знак. Огонь мгновенно изменил цвет, став изумрудно-зелёным. Девушка выдернула факел из скобы, зачерпнула пламени в горсть и швырнула на палубу. Потом ещё и ещё. Зелёное пламя стремительно растекалось по доскам, бортам, разбросанным вещам, не причиняя им ни малейшего вреда, но попав на тело слизня, оно яростно вспыхивало и обращало его в кучку пепла.

Вольфгер быстро понял, что ему нужно делать. Он, как это раньше делал для него Карл, встал сзади слева от эльфийки, мечом и кинжалом защищая её от атак гигантских слизняков, а она все швыряла и швыряла зелёное пламя на палубу.

Наконец, когда ни одного слизня на барке не осталось, Алаэтэль подняла над головой полыхающий факел, выкрикнула заклятье и швырнула факел за борт.

Вода на мгновение полыхнула травяным цветом, за бортом в последний раз пронёсся стон-выдох: «Хм-ф-ф…» и всё стихло.

— Вроде отбились, — облегчённо произнёс Карл и неожиданно осел на палубу.

Вольфгер бросился к нему:

— Рупрехт, монах, помогайте, в каюту его!

Барон, собрав все силы, поднял Карла за плечи, монах и гном взялись за ноги. Карл внезапно громко застонал и оттолкнул Рупрехта.

— Что такое? — спросил Вольфгер.

— У него с ногами что-то, — пояснил гном, — распухли до ужаса!

— Карл, обхвати меня за шею! — приказал Вольфгер.

— Вы не поднимете меня, господин барон, — прохрипел Карл, — я вас так задушу, я лучше ползком….

— Не разговаривать!!! — рявкнул Вольфгер, и Карл молча подчинился.

С великим трудом оборотня удалось затащить в каюту и положить на нары. Его ноги посинели и страшно распухли, до колен они представляли собой подобие огромных сарделек.

— С этим что-нибудь можно сделать? — обратился Вольфгер к эльфийке.

— Немного, — сказала она. — На нас напали древние враги эльфов, дети изначальной тьмы, наверное, их привлекла моя магия, когда я забавлялась с огоньком свечи. Не думала я, что они ещё остались в этом плане бытия, а вышло вон как…. Моя вина. Эти существа ядовиты, но яд их есть слабый. Боль я сейчас сниму, а через день-два отёк уйдёт сам по себе, надо только полежать.

Кот, который всегда недолюбливал оборотня и старался держаться от него подальше, неожиданно прыгнул на грудь Карла, сделал пару кругов, прихватывая его когтями, и улёгся — по всегдашней кошачьей привычке хвостом к лицу.

— Ну, всё, — улыбнулась Ута, — теперь за Карла можно не беспокоиться. Если за лечение взялся Кот, больной поправится уже к завтрашнему дню.

— Нет, но каков лодочник с сыновьями? Трусливые негодяи! — неожиданно вскипел гном, — они должны были прийти к нам на помощь! Я сейчас пойду и…

— Никуда ты не пойдёшь, — неожиданно властным тоном произнёс монах, — сядь на своё место.

Удивлённый неожиданной реакцией обычно тихого и вежливого старика, гном повернулся к нему и задиристо спросил:

— Это ещё почему?

— А потому. Ничем они нам не обязаны. Они подрядились довезти нас до Виттенберга, так? Так, ну так они и везут. А драться с чудовищами они вовсе не должны, они не воины, а простые крестьяне, только зарабатывают свой хлеб не на пашне, а на реке, понимаешь? И потом, Вольфгер не их сеньор, мы для них посторонние люди, и, если уж быть совсем честными, то этих чудовищ мы сами приманили. Сначала Вольфгер вздумал расспрашивать барочника про водяных, а потом ещё госпожа Алаэтэль со своими заклятьями…. Ну что ты с ними сделаешь? Изобьёшь? Так они тебе это и позволили, мужики-то они здоровенные, и их трое, а ты, мастер гном, один…. Напугаешь их до полусмерти? Они прыгнут за борт и уплывут, берег недалеко, а вот что мы будем делать с этой баркой без экипажа, а?

— Ну, положим, за борт они прыгать не станут, — ухмыльнулся гном, — думаю, они теперь долго купаться будут только в кадушке, в реке-то эти …. Но ты прав, мастер монах, я сказал, не подумав, пусть себе трясутся в своей конуре до утра. Дойдём до Виттенберга — и, надеюсь, больше их никогда не увидим.

— Что-то количество приключений в нашем путешествии уже переходит все разумные границы, — мрачно заметил Вольфгер, — и мне это совсем не нравится. Никогда со мной такого не было: чуть не каждый день то разбойники, то твари какие-то волшебные, и все стараются голову откусить….

— Тёмные твари тоже чувствуют приближение Князя Тьмы, — тихо сказал отец Иона, — и просыпаются от своего вековечного сна. Всё логично, и эта логика неумолимо свидетельствует: светопреставление всё ближе. Молитесь, дети мои, молитесь!

— Что ж, если ничего другого нам не останется, будем молиться, — сказал Вольфгер, — а пока наша главная задача — добраться до Виттенберга и встретиться с доктором Мартинусом Лютером. Надеюсь, до встречи с ним больше ничего не произойдёт.

Но уже следующим утром барон Вольфгер фон Экк понял, что его надежде не суждено сбыться.

Глава 12

10 ноября 1524 г.

День св. Аэда МакБрикка, св. Бодолино, св. Гуиримбальда, св. Деметра, св. Джона Ратцбургского, св. Лео из Мелюна, св. Монитора, св. Нонния, св. Тиберия, св. Трифона, св. Феоктисты с Лесбоса, св. Элаета, св. Юстуса Кентерберийского.

Следующим утром путешественники, измученные ночным побоищем, проснулись поздно. Все были вялыми, сонными и слегка раздражёнными. Карл чувствовал себя заметно лучше. Как и обещала Алаэтэль, отёки на ногах пошли на убыль и уже не выглядели такими устрашающими, боль почти стихла, но ходил оборотень пока с трудом, и сапоги натянуть не мог.

На рассвете, пока пассажиры спали, барочник отчалил от островка. И он, и его сыновья выглядели мрачными, напуганными и постарались как можно быстрее покинуть страшное место. Палубу отмыли.

Гном ушёл на бак, уселся на доски, скрестив ноги, разложил вокруг себя какие-то мешочки, баночки и хитроумные слесарные инструменты, хранившиеся в кармашках кожаной сумки. Перезарядка пистолета была делом кропотливым и опасным.

Отец Иона, как обычно, изучал Апокалипсис, Карл дремал в каюте, а Алаэтэль задумчиво смотрела на воду, но явно ничего вокруг не видела — думала о чём-то своём.

Вольфгер нашёл на палубе уютное местечко, расстелил плащ, улёгся и под мерное журчание воды задремал. Его разбудила Ута:

— Вольфгер, хочешь посмотреть, с кем вы ночью дрались?

— Конечно! — встрепенулся барон.

— Тогда поднимайся.

Оказалось, что в ночном бою один слизняк с разрубленной башкой откатился под борт и каким-то чудом не попал под зелёное пламя эльфийки. Барочник, обнаружив труп монстра, побоялся дотронуться до него даже веслом.

Вольфгер подошёл и стал рассматривать своего ночного противника. При дневном свете было видно, что он больше похож не на слизняка, а скорее, на уродливого тюленя. У него было мешкообразное тело, пара ласт на задних ногах, мощный хвост и голова с зубастой, ощеренной пастью. Морда тюленя неприятно напоминала уродливое человеческое лицо. И кожа у него была похожа на человеческую, хотя имела зеленоватый цвет и казалась покрытой плесенью. Вольфгер с удивлением заметил, что вместо передних ласт тюлень имел пару рук, похожих на ручки обезьянки. Сейчас они были сведены предсмертной судорогой — секира Карла раскроила голову этому странному существу почти пополам. От трупа исходил резкий запах гниющей рыбы. Под ним натекла лужа уже засохшей, почти чёрной крови.

Сзади подошла Алаэтэль.

— Да, я хорошо узнаю это существо, это они, — эльфийка произнесла длинное певучее слово, очевидно, обозначающее тюленя на эльфийском языке. Вольфгер его не запомнил.

— В мире эльфов мы давно отбили у этих тварей охоту нападать, — сказала Алаэтэль, — а у вас они опять почему-то осмелели. Странно….

— Эй, лодочник! — позвал Вольфгер, — выбросьте эту тварь за борт и замойте палубу!

Хозяин барки позвал сыновей, те баграми перевалили тушу тюленя за борт, и она с тяжёлым всплеском рухнула в воду. Вольфгер заметил, что парни старались не коснуться её даже краешком одежды, а их отец держал пальцы на левой руке скрещёнными от нечистой силы.

— Я же говорил вам вчерась, господин хороший, нельзя на воде поминать то, что поминать нельзя, вот и получили. Этакая страсть! Хорошо ещё, легко отделались, никого под воду не утянули, теперь вот барку заново освящать придётся, да индульгенцию покупать у отцов-доминиканцев. Добавили бы деньжат, а, господин хороший?

— Это за что же? — с холодным удивлением обернулся к нему Вольфгер. — За то, что вы, вместо того, чтобы господ защищать, забились в свою конуру, как шавки дворовые при виде волка? Твоя жадность, барочник, сравнима с твоей трусостью. О деньгах поговорим, когда придём в Виттенберг, а пока не напоминай больше о них. И постарайся не попадаться мне на глаза, смотреть на тебя противно. Здоровый мужик, а допустил, чтобы слабая женщина вместо тебя сражалась. Она, между прочим, и твою никчёмную жизнь защищала, подумай об этом, если вообще можешь о чём-нибудь, кроме гульденов, думать!

Барочник угрюмо отошёл.

Вольфгер сплюнул за борт и вернулся на своё место на палубе. Ута устроилась рядом с ним. Вольфгер обнял девушку, а она прижалась к нему и положила голову на плечо. Вольфгер повернул к ней лицо, мех воротника её плаща щекотал ему нос, он чихнул и засмеялся.

— Чему ты смеёшься? — удивилась Ута.

— Радуюсь жизни, — улыбаясь, ответил Вольфгер. — Вот ты, вот я, мы, слава Богу, живы и здоровы, и все, за кого я в ответе, тоже живы. Карл скоро будет здоров, гном усердно возится со своим кошмарным пистолетом, монах читает Библию, все заняты, барка плывёт себе по Эльбе, ничего делать не надо, не надо принимать решения, размахивать мечом, опасаться удара в спину, яда, заклятья и всего такого. Понимаешь?

— Понимаю, — задумчиво сказала Ута, — но ведь в этом и состоит твоя жизнь — вести за собой людей. Нельзя всю жизнь плыть по течению, провожая взглядом берега и ничего не делая. Не успеешь оглянуться, а вся жизнь и проплыла.

— Что-то ты сегодня мрачно настроена, — не принял серьёзный тон разговора Вольфгер. — Подожди, вот встретимся с Лютером, будет у нас преизрядно поводов и чтобы подумать, и чтобы решения принимать. Не торопи Эльбу! Пусть она медленно несёт нас навстречу судьбе, а я буду сидеть рядом с тобой и обнимать тебя за плечи, вот так. Говорят, людская память — это память запахов. Запах воды, мокрого дерева, меха с воротника твоего плаща, запах твоих волос, твоей кожи — всё это останется со мной навсегда. Век бы так сидел!

Ута закрыла глаза и поцеловала барона в небритую щёку.

* * *

К Вольфгеру, топая сапогами по палубе, подбежал барочник:

— Господин, беда!

— Какая ещё беда, дьявол тебя побери? Барка что ли дала течь или мы на реке заблудились? Ох, смотри, не зли меня…

— Цепь! — крикнул лодочник, показывая вперёд, — Да цепь же! Кто-то натянул её поперёк Эльбы!

— Откуда здесь может взяться цепь? — удивился Вольфгер, — места-то дикие.

— А здесь неподалёку стоит замок баронов Фюрстенбергов, — пояснил барочник, — раньше они собирали дань со всех, кто проплывал мимо их замка, а потом, когда старый барон занемог, перестали. Я-то думал, что нам удастся проскочить, а оно вон как обернулось…

Вольфгер перешёл на нос барки. Впереди Эльба сужалась, а в самом узком месте реки на обоих берегах стояли полуразвалившиеся кирпичные башенки, между которыми провисала до воды грубо откованная ржавая цепь. На левом берегу было пусто, а на пристани возле правой башни суетился народ. Вольфгер увидел, как люди вдруг побежали в разные стороны от небольшой пушки, а какой-то человек в кирасе и шлеме ткнул палкой с тлеющей паклей на конце в запальник. Пушка подскочила, грохнула, берег заволокло пороховым дымом, ядро плюхнулось посредине реки, промазав мимо барки корпусов на пять.

— Что прикажете, господин? — испуганно спросил барочник, — потому как ежели у них аркебузы, то они нас как фазанов перещёлкают.

К Вольфгеру, прихрамывая, подошёл Карл. Он присмотрелся, прикрыв от солнца глаза ладонью и сказал:

— Какое-то мужичьё, одна голь да рвань. Давайте, ваша милость, пристанем, перебьём их, да и вся недолга. Мне даже сапоги надевать не понадобится.

— Нельзя сейчас проливать кровь, — сказал отец Иона, — вдруг она переполнит Чашу его терпения?

— Попробуем обойтись без смертоубийства, — поморщился Вольфгер, — давай лучше сначала узнаем, чего им надо. Правь к берегу! — приказал он барочнику.

Люди на пристани суетились, пытаясь образовать некое подобие боевого строя. Больше всех суетился и командовал щуплый человечек в плохо подогнанных, нечищеных латах.

— Эй, вы, что вам надо? — крикнул Вольфгер.

Человек в латах обернулся на голос барона и прокричал неожиданный вопрос:

— Медикус среди вас есть?

— Ну, есть, — удивлённо ответил Вольфгер, — а что надо-то? Из-за этого Эльбу перегораживать? Смотрите, я ведь доложу архиепископу!

Латник выронил меч и неожиданно бухнулся на колени:

— Ради всего святого, помогите! Мой отец, барон Фюрстенберг… Ему очень плохо!

Вольфгер переглянулся с Алаэтэлью и Утой, которые вышли из каюты и с удивлением смотрели на разворачивающееся действо.

— Ладно, — крикнул Вольфгер, — только пусть ваши люди бросят оружие!

Сын барона Фюрстенберга заорал на своё воинство. Мужики, поняв, что драка отменяется, с радостью побросали топоры и пики и кинулись помогать барочнику швартовать его посудину.

Когда барка была надёжно закреплена у причала и на берег сброшены сходни, Вольфгер громко сказал:

— Карл, ты всё равно пока далеко ходить не можешь, останешься на барке и проследишь, чтобы её хозяин не вздумал сбежать с нашими лошадьми и припасами.

Выражение горькой обиды на лице барочника сказало Вольфгеру, что он попал в точку.

— Рупрехт, ты тоже останешься с Карлом. В кости разрешаю играть только по маленькой. Вздумаешь жульничать, смотри у меня!

Гном в ответ скорчил рожу, достойную заправского шута.

— Ута, скажи Коту, чтобы остался на барке, а то, если ты вступишь в замок с котом на плече, его обитатели тебя могут неправильно понять.

Ута поискала глазами Кота, но тот, не обращая внимания на хозяйку, вылез из трюма, махнул на борт, с него перепрыгнул на берег и беззвучной чёрной молнией канул в кустах.

— Ну всё, у местных кошек сегодня ночь плодородия! — усмехнулся Карл.

Барон спрыгнул на берег и подошёл к латнику. Вблизи им оказался высокий, по-юношески нескладный подросток, нацепивший на себя старомодные, видимо, отцовские доспехи, которые ему были явно велики и которые он даже не сумел толком подогнать под себя.

— Ну, так что случилось? — спросил Вольфгер, — по какому праву вы перегородили Эльбу?

— А что мне оставалось делать? — ответил юноша. — Мой благородный отец, барон Гуго фон Фюрстенберг уже давно недужит, а в последние дни ему становится всё хуже и хуже. Раньше к нам хоть приходили святые братья из монастыря ордена госпитальеров, но в последнее время… Вокруг замка неспокойно, а у нас нет дружины, чтобы усмирить бунтующую чернь, вот братия и затворилась в стенах монастыря. Монахи не выходят и никого к себе не пускают. Вот матушка и велела мне найти медикуса любой ценой… Господа мои, дорог каждый миг, Иисусом Христом заклинаю, поспешим, ибо боюсь я, что не застанем отца в живых…

— Далеко идти? — спросил отец Иона.

— Какое там далеко! — воскликнул юноша, — вон же башни нашего замка видны из-за деревьев!

— Тогда пошли, — сказал Вольфгер.

Берег около пристани был довольно крутым, а тропинка — глинистой и скользкой, поэтому подняться наверх стоило изрядных трудов. Молодой человек, назвавшийся Августом Фюрстенбергом, поскользнулся в непривычных латах и, грохоча железом, покатился вниз. Вольфгер поймал его за кольчужный капюшон в последний момент.

— Тысяча извинений, благородный господин, — смутился Август, стирая грязь с доспехов пучком пожухлой травы.

— Я — барон фон Экк, — представился Вольфгер.

— О, господин барон, какая честь, — низко поклонился юноша, рискуя опять загреметь со склона, — а ваши прекрасные спутницы и святой отец?

— Мой капеллан, отец Иона, госпожа Ута, госпожа Алаэтэль, — представил Вольфгер.

Август взглянул на эльфийку и залился краской. Ута усмехнулась.

К замку вела заросшая травой тропинка, не замощённая камнем, поэтому приходилось обходить лужи и островки грязной, раскисшей земли.

Замок, с реки выглядевший более-менее прилично, вблизи оказался изрядно запущенным и частично разрушенным. Ров вокруг него давно пересох и был завален мусором, зубцы стен частично обрушились, подъёмный мост врос в землю, а цепей не было вовсе. Наверное, их и сняли, чтобы перегородить Эльбу. «М-да, раубриттеры[62] недоделанные», — усмехнулся про себя Вольфгер.

Замковый двор выглядел таким же грязным и запущенным, как стены и ров.

На ступенях лестницы, ведущей во дворец, появилась женщина в глухом чёрном платье и в чёрном чепце, из-под которого выбивались седые пряди.

— Моя матушка, баронесса Ульрика фон Фюрстенберг, — церемонно представил её гостям юноша.

— Ну, Август? — нетерпеливо спросила баронесса, — привёл?

— Привёл, матушка, — кивнул юноша. — Фрайхерр фон Экк, госпожа Алаэтэль, госпожа Ута, отец Иона, — представил он гостей.

— И кто же из них врачеватель?

— Эти благородные дамы и я, с вашего позволения, — выступил вперёд Вольфгер, — а отец Иона помолится за скорейшее выздоровление больного.

Вольфгер и сам не знал, зачем он выдал себя за врача, но сказанного не вернёшь. Ута удивлённо взглянула на барона, однако промолчала.

— Идите за мной! — велела баронесса Ульрика.

Они прошли через анфиладу тёмных, грязноватых комнат, заставленных мебелью в чехлах, миновали гулкий парадный зал, стены которого были увешаны гербовыми щитами, доспехами и старинным оружием, поднялись по лестнице на второй этаж и вошли в спальню. Это была большая комната, посередине которой под балдахином стояла широкая кровать. В кровати, укрытый по грудь одеялом, лежал седой мужчина с бородкой клинышком. Лицо его было измождённым и бледным, он то ли спал, то ли был без сознания. Руки больного лежали поверх одеяла, и их восковая бледность и неподвижность неприятно напомнили Вольфгеру руки мертвеца.

Баронесса молча села в кресло у изголовья мужа, а Август застыл в дверях на манер часового, давая понять, что пока заезжие медикусы не исцелят его отца, из спальни они не выйдут.

Алаэтэль присела на край постели, нащупала биение пульса на шее барона Гуго, долго прислушивалась, потом молча встала и уступила место Уте. Девушка тоже начала с изучения пульса больного, но на запястье, потом откинула одеяло, послушала клокочущее дыхание старика, тихонько вздохнула, встала и уступила место Вольфгеру.

Барон, которому на своём веку пришлось множество раз оказывать первую помощь раненым, понятия не имел, как следует исцелять внутренние болезни. Его знания о медицине ограничивались несколькими прочитанными от скуки лечебниками.

Поэтому он, подражая Уте и в душе проклиная себя за длинный язык, наклонился над старым бароном, но совершенно неожиданно почувствовал нечто такое, от чего чуть не вскрикнул. Это было похоже на удар незримого ножа. Его сознанием стремительно завладела некая чуждая этому миру сущность, холодная, властная, всезнающая и решительная, которой невозможно было сопротивляться. Она вошла без спросу и заполнила собой то место, где, как казалось Вольфгеру, пребывала его душа. Барон ощутил себя марионеткой, которая выламывается на потеху публике в руках умелого кукольника.

Подчиняясь незримым приказам сущности, Вольфгер завёл руки за шею больного, подождал, пока она ощупает ведомые только ей точки, потом откинул одеяло и, причудливо сложив пальцы, осторожно помял вялый живот старика, принюхался к запаху пота и дыхания. И тут сущность исчезла из сознания Вольфгера так же внезапно, как и появилась. Барон встал и слегка дрожащим голосом произнёс:

— У вас есть отдельная комната? Нам нужно посоветоваться.

Баронесса ничего не заметила. Она прошла через спальню и откинула драпировку, за которой оказалась дверь. Вольфгер толкнул её и вошёл в маленькую, совершенно пустую комнату без окон, по виду — чулан.

— Что с тобой случилось, Вольфгер? — тревожно спросила Ута. — И зачем ты выдал себя за целителя?

— Я отвечу чуть позже. Сначала скажите мне, что вы думаете о болезни Фюрстенберга?

— Этот человек не способен дожить до завтрашнего утра, — спокойно сказала Алаэтэль, — его витальные силы исчерпаны, это есть видимое чудо, что он вообще ещё жив.

— Я тоже бессильна, — беспомощно пожала плечами Ута, — мы опоздали. Больной обречён.

— Раз так — плохо дело — вздохнул отец Иона, — его сынок, заполучив целителей, похоже, не намерен выпускать их из спальни до полного излечения папаши. Придётся его скрутить, а если ещё вмешается дворня….

— Теперь послушайте, что я вам скажу, — прервал его Вольфгер, — со мной только что случилось нечто чрезвычайно странное…

— Я заметила, — сказала Ута, — ты чуть-чуть не закричал.

— Именно, скажу больше: чуть было не завопил от страха. И было от чего… Вы же знаете, какой из меня лекарь? То есть, я могу, конечно, помочь костоправу — рану там забинтовать или лубок наложить…. А тут я наложил на больного руки и вдруг узнал, чем болен этот человек и как его вылечить!

— Как это может быть? — поразилась Ута.

— Ну, мне трудно это описать…. Это… как будто в меня вселился чей-то разум, мощный, холодный, мудрый и очень древний. Ведь на самом-то деле, это не я знаю, как лечить старого барона, это он знает…. И я думаю, что это он подтолкнул меня к тому, чтобы выдать себя за целителя. Я сам от себя таких слов не ожидал, клянусь вам!

— Кто это он? — напряжённо спросил монах.

— Ты угадал, отец мой, — невесело ответил Вольфгер. — Он, опять он, тот самый он, который призвал к нам в лесу гоблина, тот самый он, который поднял из-под креста призрак смерти с косой… Только давайте сейчас не будем спорить, кто он на самом деле, нам надо решить, возьмёмся мы лечить барона Фюрстенберга, или нет.

— А что, разве у нас есть выбор? — спросила Ута, — И вообще, пора возвращаться в спальню, наш консилиум слишком уж затянулся, хозяева, наверное, уже нервничают.

— Ладно! — отчаянно сказал барон, — делать нечего, будем лечить! Помоги мне, Господи…

Вольфгер подошёл к постели умирающего, положил одну руку на лоб барона, другую на грудь и подвигал пальцами, отыскивая активные точки, сосредоточился, выбрасывая из головы мусор посторонних мыслей, и внезапно сущность опять вошла в его сознание. На этот раз барон не запаниковал, а, напротив, ощутил даже некоторое облегчение.

«Сейчас, — прозвучало у него в голове, — будет тяжело, но ты должен выдержать. И не отпускай рук ни в коем случае, иначе ты убьёшь его, а может, и себя. Готов? Готов!» — мысленно ответил Вольфгер.

И через сознание барона, через его руки хлынула сила. Вольфгер закрыл глаза, и перед его внутренним взором возникло тело больного, ставшее как бы полупрозрачным. Он видел, как холодные, бело-голубые потоки силы, истекающие из его рук, рвали в клочья, выгоняли из крови багрово-чёрные кляксы недуга, которые не могли устоять перед мощным напором магии неведомого существа.

«Всё! — внезапно прозвучало в голове у Вольфгера, и поток силы истаял. — Ты выдержал, молодец. Больной будет жить. Через три дня процедуру повторим, но не пугайся, будет гораздо легче»

И голос исчез.

Вольфгер открыл глаза.

Отец Иона стоял на коленях и молился, прижав к груди Библию, баронесса, не скрываясь, плакала, а Ута смотрела на Вольфгера с изумлением и страхом.

Отец Иона громко и торжественно прочитал:

Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов, будут говорить новыми языками;

Будут брать змей; и если что смертоносное выпьют, не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы.[63]

Вольфгер взглянул в лицо старика. Тот по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но предсмертная бледность исчезла, щёки порозовели. Теперь больной дышал свободно и ровно.

В порыве благодарности госпожа Ульрика сползла с кресла, поймала руку Вольфгера и попыталась поцеловать.

— Что вы, фрайфрау, зачем это? — испугался барон, осторожно высвобождая руку.

Он внезапно почувствовал, что по лбу у него струится пот, он весь, до белья промок, во рту страшно пересохло, и почему-то дёргается левое веко.

— Вина, — прохрипел он, — скорее, и побольше!

Август сорвался со своего поста у двери и выбежал из спальни.

Вольфгер бессильно осел в кресло, которое ему поспешно пододвинул отец Иона.

— Мой господин, вы, наверное, величайший целитель! Скажите, он… он… мой супруг будет жить? — со страхом спросила баронесса, заглядывая в глаза Вольфгеру.

— Он будет жить, — кивнул Вольфгер, — но мы успели в самую последнюю минуту. Благодарите Господа, что мы проплывали мимо, и ваш сын догадался остановить барку.

В спальню вбежал Август с кубком в руках. Услышав последние слова барона, он с благодарностью посмотрел на него и передал вместительный кубок.

Вольфгер отхлебнул и начал жадно пить, гулко глотая и давясь. В кубке было отличное красное вино, густое, терпкое и ароматное.

— Превосходное вино, молодой человек, — сказал Вольфгер, слегка задыхаясь и с сожалением возвращая пустой кубок.

— Это с нашего лучшего виноградника, — гордо пояснил Август, — он совсем маленький, поэтому его вино мы бережём для исключительных случаев. Я подумал, что сегодня как раз такой….

Вольфгер кивнул.

— Вот что, сегодня ваш батюшка будет спать, не надо его тревожить. Но будьте готовы к тому, что когда он проснётся, он будет постоянно мочиться, простите меня, за натурализм, фрайфрау. Это нормально — вместе с мочой я выгоню из него болезнь. Когда же он придёт в себя, поите его этим же вином, разведённым в пять раз водой. Из еды — только размоченные в вине сухари. На следующий день можно давать куриный бульон, потом — белое куриное мясо. В вино — никаких специй, ни в коем случае! Специями вы убьёте его.

Баронесса мелко кивала, утирая непрерывно катящиеся слёзы.

— Через три дня лечение нужно будет повторить, поэтому мы, с вашего разрешения, задержимся в замке до тех пор, пока не будем уверены, что ваш супруг окончательно победил хворь. Прикажите приготовить нам комнаты. А мне пусть натопят мыльню и приготовят свежее бельё.

* * *

После невероятно длинного и скучного ужина, состоящего из множества скверно приготовленных блюд, которые подавали неловкие крестьянские девушки, гостей наконец-то отвели в предназначенные им комнаты. Выяснилось, что в полуразрушенном замке пригодных для нормальной жизни комнат осталось немного, поэтому отец Иона ушёл спать на барку, а Ута и Алаэтэль должны были ночевать в одной спальне и даже в одной постели. Ута немедленно фыркнула и ушла спать к Вольфгеру, который, как главный лекарь, удостоился отдельной комнаты.

Они долго с подозрением рассматривали древнюю, изъеденную жучками кровать, прикидывая, не рухнет ли она под их тяжестью, наделав шума на весь замок.

— Не приведи господь, у нашего мебельного чудища отвалятся ножки, на шум прибежит этот потешный Август в кольчуге и с мечом, а мы тут…. Не вполне… гм… одетые, — хихикнула Ута.

— Что бы такого подложить под кровать? — задумчиво спросил сам себя Вольфгер, бродя по комнате, — может, поленья?

— Знаешь, на дровах мне ещё спать не доводилось, — заметила Ута, — на сеновале — было, а на дровах — нет. Кстати, разожги камин, здесь сыро и холодно, как на этой проклятущей барке! Хоть бы протопили комнату! Хотя, чтобы её прогреть, этой малости всё равно не хватит, — сказала она, указывая на поленницу, сложенную в камине, вот скупердяи!

Вольфгер похлопал себя по карманам:

— Проклятье! Забыл огниво в своём мешке….

— Пошарь на каминной полке, — посоветовала Ута.

Вольфгер подошёл к камину и встал на цыпочки.

— Умница! — сказал он, нащупав на полке допотопное огниво.

— Фу, какая гадость! — брезгливо пробормотала Ута, ныряя под одеяло, — бельё сырое, а от подушки несёт псиной, я, наверное, не засну здесь!

— Можно пойти спать на барку, — предложил Вольфгер, — но будет неудобно перед хозяевами, да и поздно уже.

Свечей в комнате не было, поэтому рассмотреть её убранство можно было только при пляшущем свете камина. Высокий сводчатый потолок поддерживали пилястры из серого камня, пол был каменный, застеленный соломой, на стенах качались от ночных сквозняков гобелены с тусклым рисунком. Из окна, забранного свинцовым переплётом, нещадно дуло, потому что нескольких стёклышек не хватало. Кроме кровати в комнате имелось несколько табуретов, поставец за занавеской и пюпитр для письма. В углу красовалась также ночная ваза, а на подоконнике стоял кувшин с водой, кубок и тазик.

— Интересно, а тазик зачем? — серьёзно спросил Вольфгер.

— Зависит от состояния, — пояснила Ута, — в нём можно умыться, а если выпил слишком много вина…

— Нет-нет, — оборвал её Вольфгер, — для этих целей аристократия всегда использует окна.

— Буду знать, господин аристократичный барон, — засмеялась Ута, — вообще, хватит бродить по комнате, иди сюда, мне холодно.

Вольфгер быстро разделся и лёг.

— Ой-ёй-ёй! — воскликнул он, — Иисусе, как в погребе! Ай, у тебя ноги холодные!

— Да я вся как ледышка, — простучала зубами девушка, — согрейте меня, наконец, ваше баронство! А то заболею и умру! И никто лечить меня не будет!

Кстати, о лечении, — тон Уты стал серьёзным. — Вольфгер, расскажи, что это с тобой днём случилось? Я, знаешь, так перепугалась…. На тебя было страшно смотреть: сидишь, зажмурившись, оскалился, нос запал, по лбу пот льёт, да ещё рычишь что-то…. Ужас!

— Знаешь, Ута, — тихо сказал Вольфгер — я сам впервые в жизни так испугался, и мне не стыдно в этом признаться. В какой-то миг мне показалось, что я схожу с ума! Я вдруг представил себе, что до конца жизни буду сидеть на цепи в каком-нибудь каменном мешке, и чуть не заорал от страха!

Ута положила ему ладонь на грудь:

— Ну, теперь-то всё прошло, а тогда ты и правда был похож на одержимого.

— А я и был одержимым. В меня вселилась некая сущность, которая полностью завладела моим разумом, моими руками…. Это было непередаваемо жутко. Моё сознание, моя душа — они тоже никуда не делись, но их как бы отодвинули в сторону, и они ничего не могли поделать.

— Ты думаешь, это был он? — испуганно спросила Ута.

— Кто он?

— Сатана… — прошептала девушка.

— Не знаю…. Но странно: подумай, зачем ему спасать смертельно больного человека? Это никак не согласуется с библейским представлением о дьяволе, знаешь ли….

— Может быть, наши представления о нём слишком примитивны? Представь себе, что ему что-то надо от нас, тогда, естественно, он будет помогать в малом, чтобы получить большое.

— Боюсь подумать, что может понадобиться дьяволу от обычных людей, — вздохнул Вольфгер. — И вообще, эти весёлые разговоры пробудили у меня желание напиться. А вина нет. Сходить поискать, что ли?

— И оставишь меня в этой мрачной комнате одну? — возмутилась Ута. — Вот спасибо-то…

— Ну, тогда, значит, вино отменяется, будем спать трезвыми. Не угорим мы ночью от этого камина?

— От каминов не угорают, — сонно ответила Ута, — угорают от печей. Камин скоро прогорит, вон тяга какая, а к утру здесь будет холодно, как на улице.

— Так это если дымоход не забит, — сказал Вольфгер, прижимаясь к боку девушки.

— Если бы дымоход был забит, комната уже была бы полна дыма. Ох уж эти благородные, никакого от них толку! Лежит в постели с девушкой, а рассуждает о тяге в каминной трубе!

— Ах так! — сказал Вольфгер и обнял Уту.

— Тихо ты, увалень! Забыл, на какой древности мы лежим? Сейчас вот ножки у неё отломятся, и позора будет на весь замок…. Не возись!

Глава 13

11 ноября 1524 г.

День св. Абы Мины, св. Атенодора, св. Бартоломея из Розано, св. Бертье, св. Верана, св. Кинфрана, св. Колумбы Девственницы, св. Меннаса, св. Меркурия, св. Ридива, св. Теодора, св. Фёдора Студита.

Перед завтраком, который был накрыт в громадной, обветшалой и наспех убранной столовой зале, баронесса Ульрика умилённо сообщила, что Господь воистину послал чудо: впервые за седмицу больной пришёл в себя, узнал супругу и изволил потребовать еды и вина. В строгом соответствии с указаниями герра медикуса ему были предложены сухари и разведённое вино. Увидев столь скудную трапезу, барон Гуго начал гневаться, потребовал мяса, но от слабости опять заснул. Не желает ли фрайхерр Вольфгер осмотреть больного и самолично удостовериться в происшедших за ночь улучшениях?

Вольфгер совершенно не помнил, какие приёмы он использовал при вчерашнем осмотре барона, ведь по сути-то это был не он! Корчить из себя целителя барону было стыдно и противно, поэтому он наскоро придумал отговорку, что, дескать, аура выздоравливающего пока слишком хрупка, и её нельзя тревожить. Вот через день-другой она окрепнет, и тогда….

Баронесса слушала эту чушь с понимающей и радостной улыбкой. Казалось, вчера она вместе с супругом отступила от врат смерти, и теперь смотрела на божий мир новыми глазами.

«А ведь она, пожалуй, по-настоящему любит старика, — подумал Вольфгер, — редкое по нынешним злым временам чувство».

— Господин барон, вы меня не слушаете? — оказалось, что к Вольфгеру обращается хозяйка дома.

«Дьявольщина! Как некрасиво!»

— Тысяча извинений, фрау Ульрика, я ещё не совсем оправился после вчерашней медитации, которая, как вы изволили видеть, потребовала напряжения всех моих скромных сил. Не соблаговолите ли вы повторить свой вопрос?

Баронесса немедленно и с готовностью соблаговолила.

Оказалось, что всё население замка, прослышав о прибытии чудо-целителя, испытывает острую необходимость в его помощи.

— Монахи, господин барон, вы понимаете… Их молитвы… Ну… В общем….

Вольфгер растерялся, но на помощь пришла Ута.

— Фрау, я думаю, мы не будем беспокоить такого опытного целителя простыми случаями, кроме того, я думаю, даме будет неловко говорить о своих хворях с мужчиной. Я, в свою очередь, готова оказать посильную помощь, а если моих опыта и знаний окажется недостаточно, вот тогда мы обратимся к помощи господина барона, не так ли?

Фрау Ульрика благосклонно кивала. Нетрудно было догадаться, что она станет первой пациенткой. Ута уединилась с ней в комнате, специально выделенной для приёма больных, и почтенная хозяйка в течение целого колокола рассказывал Уте о накопившихся за последние годы недугах.

После консультации Ута выглядела слегка обалдевшей, а фрау Ульрика сияла, как майское солнышко.

Она немедленно объявила, что фройляйн Ута — достойная ученица барона Вольфгера, после чего в замковом дворе выстроилась очередь, являющая собой любопытную иллюстрацию сословного неравенства. В голове очереди оказались слуги, занимающие самые важные должности, во главе с дворецким и экономкой, посередине — жалкие остатки замковой дружины, а поварихи и посудомойки оказались в хвосте без всяких надежд попасть к целительнице. Но Ута с тёплой улыбкой сообщила, что целители пробудут в замке не один день, пообещала принять всех, сколько бы это ни потребовало времени, взяла себе в помощники пожилую повивальную бабку, которая доживала свой век в замке, и начала работу. Страждущие, осыпав Уту благословениями, расселись вдоль стены, внимательно следя за продвижением очереди. Баронесса Ульрика, которая в другое время не потерпела бы такого возмутительного нарушения порядка, в этот раз промолчала.

Отец Иона подошёл к ней и, осенив себя крестным знамением, спросил, есть ли в замке церковь или часовня?

— Есть, как не быть, — ответила баронесса.

— Не могла бы фрайфрау дать мне ключи? — попросил монах. — Я хотел бы вознести молитвы во здравие вашего супруга.

Баронесса смутилась. Просьба монаха казалась ей весьма благочестивой и вполне естественной, вот только….

Отец Иона угадал причину её смущения.

— Госпожа, болезнь вашего уважаемого супруга — веская причина для того, чтобы в часовне некоторое время не производили уборку. Поверьте, это не имеет ни малейшего значения. Я буду молиться совершенно один, потом запру двери храма и верну ключи лично вам.

Баронесса кивнула и послала слугу за ключами от часовни, которая по странной прихоти архитектора находилась у дальнего угла замковой стены. Получив ключи, монах поклонился и ушёл.

Вольфгер сходил на пристань и убедился, что там всё в порядке. Ему, правда, пришлось отругать Рупрехта, который, играя в кости с барочником, бешено жульничал.

В замковом дворе Вольфгер остановился в задумчивости — он не знал, чем себя занять.

К нему подошёл Август и, поминутно запинаясь, пробормотал:

— Господин барон, я хотел бы попросить вас об одном одолжении…. Если это не составит для вас труда…. Ведь вы, наверное, принимали участие во множестве битв….

— Август, друг мой, — поморщился Вольфгер, — дворянину следует говорить цветисто и уклончиво только с дамами. В разговоре с мужчинами это признак, мягко говоря, не лучшего вкуса. Говори прямо, чего ты хочешь?

— Вы не могли бы поучить меня драться на мечах? — выпалил Август и покраснел.

Вольфгеру совсем не улыбались скучные учебные бои с подростком-неумёхой, он уже прикидывал, как бы отвязаться от Августа, но сегодня, видно, ему было суждено принимать помощь от женщин.

— Прямой меч для меня, пожалуй, будет слишком тяжёлым, а вот пару приёмов сабельного боя я вам, молодой человек, пожалуй, показала бы, — своим певучим контральто произнесла Алаэтэль, которая, оказывается, стояла рядом и слышала весь разговор.

— У вас найдутся учебные сабли и костюмы для учебного боя?

— Конечно, найдутся, я сейчас! — радостно воскликнул Август и убежал.

— Мне, пожалуйста, две сабли! — крикнула ему вслед Алаэтэль.

На заднем дворе замка имелось ристалище, засыпанное речным песком. Вольфгер присел на вкопанную скамейку и приготовился смотреть на поединок.

Алаэтэль спустилась во двор замка, переодевшись в стёганую грубую куртку, принесённую Августом, и натянув боевые перчатки с нашитыми железными чешуйками. Длинные, блестящие чёрные волосы она собрала в хвост и завязала узлом на затылке. От шлема эльфийка отказалась. Если смотреть против солнца, то фигура девушки в облегающей одежде казалась обнажённой, и лукавая перворождённая, это, несомненно, знала и учитывала.

Август скинул дублет и остался в одной рубашке, хотя было довольно прохладно. Кольчугу и шлем он надевать не стал. Двумя саблями юноша сражаться не умел, поэтому в левую руку он взял маленький круглый щит.

Учебный бой начался.

Сначала Август щадил свою соперницу и наносил удары вполсилы, придерживая руку и боясь поранить девушку, но скоро разошёлся и стал драться в полную силу. Вольфгер хотел было предостеречь его, но раздумал. Алаэтэль владела саблями виртуозно. Она не нападала, а только отбивала отводами сильные, но неловкие удары Августа, терпеливо отрабатывая с ним правильную тактику сабельного боя. Эльфийка двигалась изящно и неуловимо быстро, её сабли всегда оказывались в нужном месте и в нужной позиции. Через четверть колокола Август взмок и раскраснелся, Алаэтэль же выглядела невозмутимой и совершенно свежей.

— Сделаем небольшой перерыв, — сказала она, сжалившись над запыхавшимся юношей — я немного устала, а потом поработаем над вашей защитой. Накиньте на себя что-нибудь, иначе вы простудитесь.

Август уже смотрел на Алаэтэль влюблёнными глазами. Прожив всю свою недлинную жизнь в окружении крестьянок и толстобоких соседских дочек, он впервые увидел красивых, умных и утончённых девушек. Ута принадлежала Вольфгеру, это было видно и слепому, поэтому юноша все нерастраченные силы души обратил на эльфийку. Она дружелюбно и вежливо улыбалась, но ухаживаний не принимала.

Отдохнув немного, противники опять зазвенели клинками.

«Интересно, где она так научилась владеть саблями? — подумал Вольфгер, — я бы с ней в поединке, пожалуй, не сладил. Странный народ эти эльфы. Впрочем, почему странный? Может, они все такие? Ты увидел первую в своей жизни эльфийку и делаешь далеко идущие выводы!»

Убедившись, что девушке ничего не угрожает, а учебный бой затягивается, Вольфгер отправился прогуляться по фамильному владению Фюрстенбергов. Замок оказался невелик, смотреть особенно было не на что. Ежеминутно рискуя свалиться, барон поднялся на стену по подгнившей, отчаянно скрипевшей лестнице. Сверху открывался красивый вид на Эльбу, которая в этом месте описывала широкую петлю. Пристань и причаленную к ней барку закрывали деревья.

Замковая стена поросла кустарником, кое-где виднелись пустые птичьи гнёзда, сухие листья, ветки и другой мусор. Похоже, здесь не убирали годами.

Пробуя ногой шатающиеся кое-где камни, Вольфгер перешёл на другую стену. За ней внизу был разбит фруктовый сад. Деревья были громадные, старые, и, наверное, выродившиеся и плохо плодоносящие. За садом был виден ручей, а за ручьём шли жёлто-бурые поля и перелески. Осеннее солнце грело плохо, посвистывал ветерок, из набежавшей тучки вдруг брызнул дождик. Вольфгер чертыхнулся и спустился вниз. У дворца стоял отец Иона. Монах был задумчив.

— Был в часовне, святой отец? — спросил Вольфгер.

Монах молча кивнул.

— Ну и что там? Мне что, прикажешь клещами из тебя слова вырывать? Ты же знаешь, что я хотел спросить! — недовольно заметил Вольфгер.

— Понимаешь, сын мой, — задумчиво сказал монах, — я ошибся насчёт фрау Ульрики. Я думал, она не хочет меня пускать в часовню, потому что там не убрано. Никому неохота признаваться в том, что ни хозяева, ни дворня не слушают мессу, а дело-то, оказывается, совсем в другом. Понимаешь, часовня пуста!

— Как это пуста? — не понял Вольфгер.

— Да уж вот так, пуста! Ни икон, ни церковной утвари, ничего. Одни голые стены, ну, и лавки.

— Продали они всё, что ли? — удивился Вольфгер, — да кто такое купит? Это же святотатство, инквизицией пахнет!

— Да нет, не продали, скорее, думаю, просто убрали, я не смог найти ни одной иконы. Похоже, здесь служат по евангелическому обряду.

— Вон оно что… — протянул Вольфгер, — мы ещё даже не попали во владения Лютера, а лютеранский обряд — вот он! А ведь мы всего ничего и отплыли-то от Дрездена! Видно, лютерова ересь сильнее, чем представляет себе архиепископ, и, уж тем более, Рим…. Как только барон Гуго придёт в себя, попробую его разговорить, вдруг он что-нибудь интересное расскажет!

К Вольфгеру и монаху подошёл Август. Он уже успел умыться и переодеться.

— Ну, как урок? — улыбаясь, спросил Вольфгер.

— Госпожа Алаэтэль фехтует превосходно! — восторженно сказал юноша. — Кстати, господин барон, а кто по крови фройляйн? У неё такое странное имя и такое прекрасное лицо…. Никогда не видел женщин столь утончённой красоты!

— А вы спросите у неё сами, — предложил Вольфгер.

— Спрашивал… — понурился Август, — она только улыбается и молчит.

— Ну, тогда и я обязан молчать! — развёл руками Вольфгер. Ему не хотелось объяснять постороннему, что Алаэтэль не человек.

— До обеда ещё примерно колокол-полтора, — сказал Август, — не желаете ли осмотреть наш гербовый зал, пока светло?

Отказаться было неудобно, поэтому Вольфгер и отец Иона согласились.

Гербовый зал оказался таким же тёмным, запущенным и промозгло-холодным, как и остальные помещения замка. Август предусмотрительно захватил с собой тяжеленный подсвечник с горящими сальными свечами. Свечи чадили и воняли.

Стены гербового зала были увешаны разнокалиберными щитами, рыцарскими доспехами, мечами, пиками, бердышами и другим смертоубойным железом. Всё это было пыльное, зазубренное, неухоженное. На лезвиях боевых топоров различались какие-то подозрительные бурые пятна — то ли крови, то ли ржавчины. У дальней стены зала чернел зев огромного камина, холодного и мёртвого, как и всё в этом зале.

— Родоначальник нашего рода, Герман фон Фюрстенберг, жил в начале XIII века, — начал заученным тоном Август, явно подражая кому-то из старших, видимо, отцу. — Но жил он не здесь, а в коренном замке Фюрстенберг, том, что на реке Рур. Мне не довелось побывать там, но, говорят, что это настоящая твердыня, оплот рода. Многие из наших предков приносили обет Тевтонскому ордену и сражались в Ливонии. Род Фюрстенбергов — богатый и знатный, но наша ветвь младшая, и, к сожалению, оскудевшая. Я — последний мужчина в роду, и, если у меня не будет сына, она пресечётся.

— А у вас есть братья или сестры, Август? — спросил монах.

— Да, святой отец, у меня есть старшая сестра, но она давно замужем и живёт в замке мужа, мы не виделись со дня её свадьбы.

Но продолжим, господа. Вот это портрет моего прадеда, Генриха фон Фюрстенберга, а рядом вы видите доспехи и оружие, которое он взял в качестве трофея на рыцарском турнире в честь короля Сигизмунда I Люксембурга, а вот это…

Август ещё что-то рассказывал, переходя от портрета к портрету, от погнутого шлема к разбитому щиту, от рваной кольчуги к какому-то кинжалу с причудливо изогнутым лезвием, но Вольфгер его больше не слушал.

«Вот, такова судьба рыцарства в империи, — мрачно думал он, — тлен, запустение, ржавое железо и портреты людей, имён которых уже никто не помнит. Последние из некогда славных родов, по сути, живут на кладбище, и это кладбище целого сословия. А им на смену идут совсем другие люди, для которых дворянская история, дворянская честь, древние фамилии и гербы не значат ничего. У них другой бог, имя которому — Святой Гульден. Вот ему они поклоняются истово и фанатично, не щадя своих жизней, чего уж говорить о чужих! На смену старому родовому дворянству идёт новое, князья и бароны торговли, все эти Фуггеры, Вельзеры, Гохштаттеры и Имгофы. Очень скоро они и станут хозяевами империи. Тебе, Вольфгер фон Экк, ещё повезло, что на землях твоих предков нашли серебро, ты богат и независим. Пока независим. Но у этого замка хотя бы есть наследник, а твой замок пуст, как гнилой орех. Кто войдёт в твои покои после того, как тебя внесут под своды фамильного склепа, а? Наверняка, те же Фуггеры, которые уж точно не выпустят из цепких лап серебряные копи. А замок? Ну, что замок? Он достанется купцам просто в довесок…»

От невесёлых размышлений Вольфгера отвлекли слова Августа:

— …и тогда барон Зиккинген…

— Простите, юноша, как вы сказали? Я немного отвлёкся. Не соблаговолите ли вы повторить последнюю фразу?

Август удивлённо посмотрел на Вольфгера.

— Конечно, господин барон. Я говорил, что мой отец принимал участие в кампаниях Франца фон Зиккингена, в том числе, в его последнем, печально знаменитом «Рыцарском восстании»….

— Вот как, любопытно… — сказал Вольфгер. — Дело в том, что много лет назад я встречался с Зиккингеном, но о Рыцарском восстании не знаю почти ничего, не могли бы вы удовлетворить моё любопытство?

— Наверное, будет лучше, господин барон, если вы поговорите с моим отцом, — сказал Август, — он боготворит Зиккингена и может говорить о нём часами. Я думаю, вы будете для него желанным слушателем, матушку его рассказы утомляют, и, хоть я помню их наизусть, зачем пересказывать то, что можно услышать из первых уст?

— Как себя чувствует ваш уважаемый отец? — спросил Вольфгер.

— Благодарю вас, господин барон, гораздо лучше, он уже встаёт, правда, далеко отходить от постели матушка ему пока не разрешает.

— Тогда испросите для меня позволения навестить вашего батюшку сегодня после ужина.

* * *

Вечером Август явился в столовую залу с лютней. Он не сел за стол вместе со всеми, а поместился отдельно на табурете, и, пока обитатели замка ужинали, развлекал их музыкой и пением. У парня оказался приятный голос, играл он хорошо, знал множество миннезангов,[64] отдавая предпочтение чарующим волшебным сказкам из «Парцифаля» Вольфгама фон Эшенбаха.[65] Всем было ясно, что играет и поёт он исключительно для Алаэтэли. Эльфийка с лёгкой улыбкой принимала неловкие ухаживания юноши, а фрау Ульрика хмурилась.

Наконец, ужин закончился, и баронесса Фюрстенберг церемонно объявила, что её супруг также завершил вечернюю трапезу и ждёт в своих покоях барона фон Экк. Август бережно положил лютню, взял подсвечник и предложил Вольфгеру провести его к батюшке.

Старый барон Фюрстенберг сидел в кресле у камина. Увидев Вольфгера, он поднялся ему навстречу, придерживая левой рукой полы халата. Барон оказался высоким человеком, сильно исхудавшим за время болезни, но ещё физически крепким. Сильное, тренированное тело, привыкшее к оружию и латам, пока сопротивлялось хвори. Усы барона задорно торчали, а светло-голубые, близко посаженные глаза были маленькими и круглыми, отчего создавалось впечатление, что на его лице застыло выражение детского удивления.

— Так это вы и есть тот самый целитель, которого я должен благодарить за спасение своей жизни? — спросил он.

Вольфгер поклонился.

— Благодарю, благодарю, господин барон, Ульрика мне уже все уши прожужжала, я ваш должник!

— Не стоит благодарности, — вежливо ответил Вольфгер, — мы, дворяне, обязаны помогать друг другу, не так ли?

— Истинно, истинно! — воскликнул Фюрстенберг.

Вольфгер заметил, что старый барон имеет обыкновение повторять слова.

— Однако должен отметить, что в первый раз за всю свою жизнь я встречаю целителя благородного происхождения, — заметил Фюрстенберг, вновь опускаясь в кресло и укрывая колени вытертой медвежьей шкурой. — Прошу вас, фрайхерр Экк, присаживайтесь, вот здесь будет теплее от камина, эта проклятая развалина — я разумею мой замок — никогда не согреется, никаких дров не хватает, кругом сплошные щели и сквозняки!

Вольфгер понимал, что в роли целителя он выглядит, мягко говоря, странно, но и объяснять, откуда, на самом деле, взялись его необычайные способности, он не собирался, поэтому просто понизил голос и, как будто открыл важную тайну, объяснил:

— Фамильный дар, господин барон!

— Редкий, редкий дар, — также понизив голос, покивал головой Фюрстенберг.

— Именно. И проявляется в нашем роду он нечасто, к тому же, способности к исцелению невозможно вызывать по своему желанию, поэтому заранее не знаешь, кого удастся исцелить. Я расцениваю его проявления как снисхождение Господней благодати, которая осеняет только достойнейших! В наших семейных летописях, которые ведутся уже не одну сотню лет, отмечен каждый случай такого исцеления, — продолжал вдохновенно врать Вольфгер, — и всегда, всегда исцеление приходило только к достойнейшим!

«Кажется, привычка повторять слова заразна!» — с испугом подумал он.

Старый барон, не вставая с кресла, сделал лёгкий поклон. Он изо всех сил старался выглядеть невозмутимым, но Вольфгер заметил, что стрела грубой лести попала в цель.

— Позвольте ещё раз поблагодарить вас, — церемонно сказал он.

Теперь пришла очередь кланяться Вольфгеру. «Мы похожи на китайских болванчиков», — внутренне усмехнулся барон.

— Как вы себя чувствуете?

— Как чувствую? А, ерунда, уже всё хорошо! Только вот Ульрика не даёт мне вина и мяса! Представьте, господин барон, она ссылается на ваш запрет! Да где такое видано?! Как может рыцарь оправиться от болезни без доброй еды и выпивки, скажите на милость?

— Потерпите немного, — улыбнулся Вольфгер, — вам нужно сначала немного окрепнуть. Если вы не будете соблюдать режим питания, болезнь может вернуться, а меня уже не будет рядом.

— Нечего делать, придётся попоститься, — вздохнул Фюрстенберг, — а что, вы уже собираетесь нас покинуть?

— Завтра проведу ещё один сеанс целительства, и, если всё пройдёт хорошо, а я уверен, что будет именно так, начнём собираться в дорогу, нам пора продолжать путешествие.

— Позвольте узнать, куда вы держите путь?

— В этом нет тайны. Цель нашего путешествия — Виттенберг, мы едем с посольством к доктору Мартинусу Лютеру по поручению его преосвященства Альбрехта Бранденбургского. А вот цели нашего посольства, увы, я вам раскрыть не могу, ибо связан словом.

— Слово дворянина — превыше его жизни, — важно кивнул Фюрстенберг. — Кстати, а как вообще получилось, что вы оказались в моём замке? Ульрика что-то мямлит….

— За это благодарите Господа и вашего сына. Господа — за то, что мы проплывали по Эльбе в нужное время, а Августа за то, что он перегородил реку цепью и выстрелом из пушки принудил нас причалить к берегу.

— Надо же, — удивился старый барон, — похоже, из мальчишки всё-таки может выйти толк. Я-то давно махнул на него рукой, всё бы ему на лютне бренчать, да слезливые миннезанги распевать. С какой стороны за меч берутся, не знает, латы носить толком не умеет, на коне сидит, как ворона на заборе!

— Ну, вот видите, сыновняя любовь свершила чудо, — заметил Вольфгер. — Боясь потерять любимого отца, ваш Август пошёл на поистине отчаянный шаг: ведь если бы мы решили вступить в бой, он с замковым мужичьём продержался бы против нас недолго. Но, к счастью, дело разрешилось миром.

— Жаль, что вы покидаете нас так скоро, фрайхерр фон Экк. Я ещё слишком слаб, чтобы ездить на коне, а то бы мы с вами устроили славную охоту — затравили кабана, а потом закатили бы пир дня на три…. Но — долг есть долг, я понимаю, не будем более об этом.

Август сказал, что вы хотели расспросить меня о чём-то? Я к вашим услугам.

— Да, господин барон, — сказал Вольфгер, — меня очень интересует судьба Франца фон Зиккингена и его Рыцарское восстание.

— Надо же, кто-то ещё помнит о моём дорогом Франце, — удивился Фюрстенберг, — а позвольте узнать, чем вызван ваш столь необычный в наши времена интерес?

— Видите ли, я был знаком с рыцарем Зиккингеном, но много лет назад, когда ещё служил в императорской армии. Образ этого человека почему-то запал мне в душу, но с тех пор я ничего о нём не слышал. Мне было бы интересно услышать о судьбе Франца из уст его друга и соратника.

— Так вы служили под знамёнами императора? — спросил Фюрстенберг, оценивающе глядя на собеседника.

— Конечно, это традиция рода фон Экк, — напыщенно ответил Вольфгер, — я командовал отрядом рейтаров.

— Рейтары… — задумчиво протянул старый барон. — Это значит, пистолеты, аркебузы, кулеврины… Дым, порох, кишки наружу, оторванные руки и ноги…. Не люблю! Честная сталь против честной стали, меч против щита или кольчуги, — вот оружие истинного рыцаря! Так было от века, а теперь любой мужик, сидя в кустах, может всадить в спину рыцарю кусок свинца, и никакой доспех его не спасёт. Хорошенькое дельце!

Война из благородной забавы аристократов превращается в кровавую мужицкую бойню, и даже замки, оплот рыцарства, больше не защита своим хозяевам, ибо строились они тогда, когда об осадных мортирах и понятия не имели. Например, стены моего замка не выдержат и дня пушечной осады, тогда как в прежние времена….

— Я думаю совершенно так же, господин барон, — тактично прервал его Вольфгер, — но огнестрельное оружие пришло в мир, и с этим теперь уж ничего не поделаешь. И оно, это оружие, будет становиться всё смертоноснее, помяните моё слово. К сожалению, чтобы предсказать это, пророческий дар вовсе не нужен.

«А если бы ты увидел четырёхствольный пистолет Рупрехта, тебя хватил бы удар прямо сейчас», — добавил про себя Вольфгер.

— Франца как раз и погубило это дьяволово изобретение, кулеврина! — печально сказал Фюрстенберг.

— Как же это произошло? — спросил Вольфгер.

— Как произошло? Да очень просто! Стоял человек на стене, следил за осаждающими. Кто-то наугад пальнул из пушки, ядро перебило балку, да так неудачно, что она рухнула прямо на голову Францу, в довершение всего он упал со стены на камни внутреннего двора, а стены там высокие. Шлем с бедняги Франца, помню, так и не решились снять, потому что он хоть как-то удерживал мозги в черепе… Впрочем, вас, наверное, интересует вся история, так сказать, по порядку?

— Если вы не устали, я бы с удовольствием выслушал её, — кивнул Вольфгер.

— Да от чего я мог бы устать? От того, что как старая баба сижу в кресле, запелёнатый в облезлые шкуры, и треплю языком? Нет, я пока не устал. И сейчас, когда я стар и немощен, мне сладостно вспоминать времена моей молодости…

Фюрстенберг помолчал, собираясь с мыслями, и вдруг неожиданно спросил:

— Как вы думаете, барон, что главное в военном вожде? Почему за одним люди идут, иногда, между прочим, на смерть и муки, а за другим — нет?

— Смелость? Умение управлять людьми? Талант стратега? — предположил Вольфгер.

— Да, да и ещё раз да, всё это верно, вы правы, но главное всё-таки не в этом.

Господин барон, вон там стоит кубок с разбавленным вином, передайте его мне, пожалуйста. Вам эту бурду не предлагаю, не сочтите меня невежливым.

Старик с явным неудовольствием взял кубок, как следует хлебнул из него, поставил на пол рядом с креслом, вытер усы и продолжил:

— Так вот, вы назвали храбрость, умение водить войска и что-то ещё. Это верно, кто бы спорил, но главное, как я уже имел честь вам доложить, всё-таки не в этом. Главное — в удаче.

Военный вождь должен, нет, просто обязан ухватить фортуну за волосы и крепко держать. Только тогда люди пойдут за ним, даже рискуя своей головой, потому что будут знать: впереди — победы, награды и богатые трофеи. А если удача отвернётся от вождя, он обречён. Его удел — поражение, забвение, смерть.

И Францу, должен вам сказать, чертовски везло, но только до тех пор, пока он не связался с этим проклятым сифилитиком — Ульрихом фон Гуттеном, да будет проклято его поганое имя! Впрочем, извините, я опять забегаю вперёд…

— Сифилитиком?! — переспросил Вольфгер.

— Ну, так болтали… — брезгливо усмехнулся Фюрстенберг, — впрочем, когда наше дело, ну, то есть, Рыцарское восстание, шло к концу, уже всем было видно, что болтали-то не зря.

Знаете, как это иногда бывает, господин барон? Немощное тело, изглоданное смертельным недугом, становится вместилищем мощного и злобного духа. Вот таким и был Ульрих фон Гуттен, тщедушный карлик, весь какой-то перекошенный, нелепый. Но это злобное чучело обладало поистине колдовским влиянием на Франца.

А вот сам Франц был совсем другим человеком. Он был как Зигфрид[66]— высоким, смелым, сильным, красивым. В любом деле он был первым — и в сражении, и в безудержной рыцарской попойке, и на ристалищном поле. Воистину это был последний истинный рыцарь. Франц мастерски владел любым оружием, на турнирах ему не было равных, но в то же время он мог читать и писать на латыни, любил петь, аккомпанируя себе на лютне, хотя голос у него был…. М-да….

Франц считал, что рыцарское сословие — цвет империи, и всегда грудью вставал на защиту его интересов, привечал слабых и обездоленных. В его замках Зиккинген, Ландштуль и Эбернбург вечно жили какие-то обедневшие рыцари, их жёны, дети…. Я ему тогда говорил: «Франц, что ты с ними возишься? Твои замки превращаются в богадельню!» А он только смеялся…. Эти замки так и называли: «убежища справедливости», да….

Зиккинген сражался под знамёнами императора Максимилиана, а когда тот скончался, вложил свои боевые перчатки в руки императору Карлу, принеся тем самым ему вассальную присягу. Кстати, говорят, что именно Зиккинген немало содействовал восхождению на трон Священной римской империи Карла Испанского, о чём впоследствии сильно жалел.

Став императором, Карл отблагодарил Зиккингена, но по-своему. Он назначил его имперским советником и камергером, только все эти пышные титулы, в сущности, ничего не значили и не приносили доходов. Карлу нужен был Зиккинген-военачальник, ведь, несмотря на Имперскую реформу, Максимилиану так и не удалось создать в Германии полноценную армию, так что в случае войн ему постоянно приходилось вербовать ландскнехтов, а командовать наёмниками может не всякий. Зиккинген — мог.

— Выходит, что постоянной армии не было и у Карла? — спросил Вольфгер, — я подал в отставку ещё при Максимилиане.

— Конечно, не было, это слишком дорого, а денежные сундуки империи давно показывают дно. Нынешний император предпочитает обходиться ландскнехтами и ополченцами. После окончания войны их распускают, и они пополняют шайки разбойников, рыщущих по лесным дорогам.

— Вы много сражались рука об руку с Зиккингеном?

— И да, и нет: во всяких мелких делах много, а в крупных походах, кроме Рыцарского восстания, только в одном, его ещё называют Французским походом. Но зато это было славное дельце!

Тогда императору удалось собрать целую армию — двадцать тысяч наёмников! Конечно, в одиночку командовать таким количеством отборных головорезов не мог даже Франц, поэтому он и позвал на войну нас, рыцарей, которых лично знал, и в чьей доблести был уверен. У каждого из нас был свой отряд, а высшее командование он поделил с графом Нассауским.

Мы вторглись во Францию, но с самого начала всё пошло наперекосяк. Французы сопротивлялись как бешеные, с тяжёлыми боями мы смогли дойти всего-навсего до Мезьера.

Тот поход вообще оказался каким-то несчастливым — снабжение с самого начала было из рук вон плохим, ну, и, ясное дело, вскоре начался голод, потому что мы наступали по разорённым местам. Французы, отступая, уносили с собой всё, что могли, а дома сжигали. Потом пришли обычные лагерные хвори — лихорадка, кровавый понос, а кое-где даже чума. Ландскнехты стали роптать, армия таяла прямо на глазах. А тут ещё Франциск I, умело маневрируя своей небольшой армией, наносил нам один удар за другим. Делать нечего, пришлось возвращаться, несолёно хлебавши.

Надо сказать, что именно после провала Французского похода император Карл разочаровался в своём военачальнике, и Франц это вскоре почувствовал.

Я уже говорил, что Франц всегда горой стоял за рыцарское сословие, а кто виноват в обнищании рыцарства? Купцы — все эти Фуггеры, Вельзеры и прочие — курфюрсты и монастыри — вот три ненасытные пиявицы, сосущие кровь из всех, от простого крестьянина до знатного господина. Конечно, в унижении рыцарского сословия свою роль сыграл и «всеобщий и вечный королевский земский мир», принятый на имперском сейме в Вормсе под давлением князей-курфюрстов. Этот мир был выгоден купцам, князьям да монахам, а рыцари, к примеру, потеряли возможность разрешать свои споры войной или честным поединком, как это водилось исстари. Нам объяснили, что войны, видите ли, слишком разорительны…

Искать правду в имперском суде? Ха! Законники — те же попы, они вытянут все твои денежки, но ничем не помогут.

Рыцарское сословие гибло прямо на глазах. И вот тогда Франц, ощутив холодность императора, почувствовал себя свободным от государственных дел и решил взять борьбу за восстановление прав рыцарства в свои руки.

Конечно, один он не мог сделать ничего, Францу нужна была поддержка. Сначала он попытался заручиться помощью лютеран.

Ещё давно, сразу после того, как Папа отлучил Лютера от церкви, Зиккинген через фон Гуттена предложил ему военную защиту от инквизиции и вообще от Рима. Но для этого Лютер должен был переехать из Виттенберга в замок Эбернбург, который принадлежал фон Зиккингену. Франц надеялся, что сторонники Лютера потянутся за своим вождём и станут основой новой армии, армии фон Зиккингена. Однако Лютер разгадал планы Франца, отказался и тем предал его.

— Простите? — переспросил Вольфгер, — я правильно расслышал, вы изволили сказать: «предал»?

— Именно, именно так я и сказал: «предал»! — с нажимом повторил Фюрстенберг. — Судите сами: Лютер раздумывал целых полтора месяца, а потом отказался от защиты под тем предлогом, что, дескать, он и его учение против насилия и кровопролития!

— Но, господин барон, — вежливо возразил Вольфгер, — я вовсе не собираюсь защищать Лютера, однако напомню вам французскую пословицу: «Предают только свои!» Разве Лютер из рыцарей? По-моему, он происхождения самого подлого, сын углекопа. Что у него может быть общего с рыцарством?

— Вы читали трактаты Лютера? — спросил Фюрстенберг.

— Конечно, нет! — высокомерно ответил Вольфгер, — я рыцарь, а не монах!

— Я, признаться, тоже не читал, хотя грамоте и обучен, — миролюбиво поднял руки, показывая, что сдаётся, старый барон, — но мне объяснял фон Гуттен. Этот-то не пропускал ни одной книжки, любил печатное слово, как крыса сыр, да и сам всё время марал бумагу.

Так вот, Ульрих фон Гуттен учил, что Лютер стоит за реформу католической церкви, да такую, что у нас дух захватывало. Монастыри — распустить, церковную десятину отменить, приходских священников выбирает община, иконы, почитание святых — долой, да я сейчас всего и не помню. Но главное, Лютер считал, что реформа церкви должна идти сверху, её должны были проводить курфюрсты под рукой императора. А на деле выходило наоборот: крестьяне, не дожидаясь милостивого приказа князей, сами расправлялись с попами да монахами. Если бы Лютер тогда встал под наши знамёна, за ним пошла вся страна, и мы бы победили. Но Лютер испугался крестьянского бунта и отказался. Поэтому я и говорю, что он предал нас.

— Теперь я понял вашу мысль, — сказал Вольфгер, — продолжайте, прошу вас, всё, что вы рассказываете, необычайно интересно.

— Да… Что же было дальше? — спросил сам себя Фюрстенберг.

Старый барон так разволновался, что отшвырнул шкуры, вскочил с кресла и начал мерять спальню широким шагом — от стены до стены. При этом полы халата время от времени распахивались, но он не обращал внимания на такие мелочи.

— Когда Франц и Гуттен поняли, что с Лютером у них ничего не получилось, они решили зайти с другой стороны и собрали в Ландау что-то вроде рейхстага или, как говорят поляки, сейма имперских рыцарей. Я был там и всё видел своими глазами.

Надо сказать, что рыцари были страшно возмущены и рассержены поведением императора. Всем давно стоял поперёк горла произвол коронного правосудия, корысть курфюрстов и алчность духовенства, многие были недовольны постановлением Вормсского рейхстага, объявившего Лютера вне закона, потому что видели выход из тупика в реформировании церкви по Лютеру, да только не знали, что сам Лютер, заваривший кашу, предпочёл отсидеться в кустах.

Кричали, спорили, пару раз дело доходило даже до поединков, но, в конце концов, Зиккинген добился своего — рыцари заключили союз и подписали документ, который назывался «Братским соглашением». Это был великий день — 13 августа 1522 года…

Все рыцари, подписавшие «Братское соглашение», обязаны были оказывать друг другу военную помощь, а для разрешения споров и ссор между ними устанавливался рыцарский третейский суд, имперские же суды над рыцарями были не властны. Подписывать соглашение могли не только рыцари, но и князья, даже целые города, а вот духовенству туда хода не было. Союз заключили на шесть лет, для управления им выбрали комитет из 12 рыцарей, а его главой, понятно, стал Франц. Это было справедливо: ведь это он всё придумал, он собрал рыцарей, он вёл собрания, и только текст соглашения написал Гуттен.

И вот Союз создан, теперь империя должна узнать о появлении новой силы. Но как? И тогда Зиккинген и Гуттен избрали рискованный способ — военный поход. Гуттен лил в уши Францу льстивый яд, что, дескать, если Лютер решил остаться в стороне, то и Бог ему судья! Теперь во главе Реформации должен встать совсем другой человек — военный вождь — опытный, бесстрашный, бескорыстный, словом, он, Франц фон Зиккинген. Ну, в самом деле, кто такой Лютер? Толстый монах… А Франц — рыцарь, за ним без колебаний пойдут в бой и пахари, и ремесленники, и студиозусы…

Гуттен написал обращение к войскам, в котором объяснял, что будущий поход направлен исключительно против врагов Реформации — епископов и попов. Он придумал даже название для его участников: «Рыцари креста против врагов Евангелия». Целью похода был объявлен Трир. У нас было пятнадцать тысяч солдат, из которых пять тысяч конных.

— Трир? А почему именно Трир? — удивился Вольфгер.

— Да потому, что Трирский курфюрст и архиепископ Ричард фон Грейффенклау-Фольратс был личным врагом Зиккингена, — вздохнул старый барон, опять усаживаясь в кресло. — Не знаю уж, что послужило причиной вражды, но тянулась она много лет, а Франц своих долгов не забывал никогда. Особенно таких.

К тому же, этот самый Грейффенклау-Фольратс был ярым папистом и люто ненавидел сторонников Реформации. Ну, и наконец, Франц считал, что Трирский курфюрст — самый слабый из всех его врагов, и он сможет с ним легко разделаться. Францу, во что бы то ни стало, была нужна победа. Но он жестоко просчитался. Впрочем, тогда мы все просчитались…

Франц убеждал нас, что Трирского курфюрста удастся застигнуть врасплох, город не готов к отражению штурма, а его жители переметнутся на нашу сторону, потому что в епископских городах люди обычно недовольны церковным правлением.

«Соседи Фольратса, — говорил Франц, — не станут помогать ему: курфюрст Пфальца — мой друг; Альбрехт Майнцский не полезет в драку, в которой для него нет явной выгоды, а кёльнский архиепископ Герман фон Вид вообще отгородился от мирских дел горами богословских книг».

Зиккинген надеялся, что император не станет вмешиваться в конфликт, поскольку его величество не любил Трирского архиепископа и считал его не только приверженцем, но даже агентом французского короля.

Мы должны были захватить Трир прежде, чем к Фольратсу подоспеет на помощь его друг и личный враг Зиккингена Филипп, ландграф Гессенский. Но начинать войну совсем уж без повода Франц не хотел. Впрочем, было бы желание, а предлог найдётся всегда… Вышло так, что некий Герхард Бёрнер захватил двух знатных подданных архиепископа Трирского и держал их у себя в плену. По-моему, Бёрнер был обыкновенным разбойником, его надо было просто вздёрнуть, а пленников отпустить на все четыре стороны, но Франц решил иначе. Он выкупил их у Бёрнера за свои деньги и отпустил с условием, что, прибыв домой, те вернут ему выкупную цену, больше пяти тысяч гульденов. Пленные, однако, обретя свободу, платить за неё не захотели и обратились за решением дела к имперскому суду. Они ссылались на то, что обещание об уплате выкупа было получено у них силой. Дело было решено в их пользу. Тогда Зиккинген обратился с жалобой к Трирскому курфюрсту, но тот ответил, что не может по своей воле менять решение суда.

Желанный casus belli был найден, и Зиккинген объявил курфюрсту войну. Фольратс немедленно запросил помощи у соседних князей и императора. Правительство сначала ограничивалось грозными указами и уговорами, а курфюрст Майнцский, как и ожидалось, отказал Фольратсу. Больше того, его подданные помогали нам, а многие даже вступили в армию Франца.

Всё шло как и было задумано, но только под стенами Трира мы поняли, в чём состояла наша ошибка, чего мы не учли. Проклятый Фольратс оказался не епископом, а настоящим воином в рясе! В ожидании обещанной помощи из Гессена и Пфальца он, против наших ожиданий, успел укрепить Трир, да так, что город выдержал пять штурмов, целых пять! Кампания зашла в тупик, и тогда Франц предложил снять осаду за отступные — 200 тысяч гульденов, но Фольратс отказался. Положение «Рыцарей креста» день ото дня становилось всё хуже, к тому же, многие рыцари, давшие клятву «Братского союза», нарушили её и не откликнулись на зов Зиккингена. Словно какой-то бес толкал их на клятвопреступление….

«Я знаю, что это за бес, — про себя усмехнулся Вольфгер, — его зовут Антон Фуггер».

— Ну вот, — потухшим голосом продолжал Фюрстенберг, — а, потом произошло то, что бывает всегда, когда всем становится ясно, что осада не удалась. Закончились боевые снаряды и продовольствие, в лагере начались болезни. «Рыцари креста» стали потихоньку разбегаться. Опасаясь за судьбу остатков своей армии, Франц приказал снять осаду Трира. Наши надежды на помощь отряда Николая фон Минквитца из Брауншвейга не оправдались. Потом мы узнали, что он был отрезан войском Филиппа Гессенского и не смог пробиться к нам.

Окончательно наше дело погубило то, что при отступлении Зиккинген зачем-то приказал разрушать монастыри и церкви. Наёмники стали жечь и грабить всё подряд, и тогда население отвернулось от Франца.

Сторонники Франца успели укрыться в его хорошо укреплённых замках, но все они были осаждены.

Князья, всё-таки пришедшие на помощь к Фольратсу, занялись преследованием помощников и родственников Франца. Они захватили замок Кронберг, а потом выгнали из его владений Фривина фон Гуттена, родственника Ульриха.

Так прошла осень и зима. Франц тщетно слал гонцов по всей стране с просьбами о помощи. Никто не откликнулся. Тогда Зиккинген предложил своим врагам заключить перемирие, но получил отказ.

После Пасхи началась осада замка Ландштуль, где находился сам Зиккинген, его друзья и союзники. Осада продолжалась недолго. После того, как Франц был смертельно ранен, замок пал. Всё было кончено. Так 7 мая 1523 года бесславно закончилось Рыцарское восстание.

Потом все замки Франца были конфискованы, «Братский союз» распался и никогда более не возобновлял своей деятельности.

Победители более не преследовали друзей и сторонников Зиккингена. Я вернулся в свой замок, а Ульрих фон Гуттен, как я слышал, вскоре умер где-то в Швейцарских кантонах.

— Господин барон, позвольте задать вам ещё один вопрос, но, возможно, он покажется вам странным и даже неуместным, — осторожно сказал Вольфгер.

— Ну-с, прошу! — заинтересованно повернулся к нему Фюрстенберг.

— Скажите, как вам показалось, — осторожно подбирая слова, начал Вольфгер, — в деятельности фон Зиккингена и, возможно, фон Гуттена, вы не заметили чего-либо… хм… сверхъестественного?

— Сверхъестественного?! — расхохотался старый барон, — вот уж нет! Я, конечно, не могу назвать безупречно христианскими все поступки Франца, да чего уж греха таить, и свои тоже, но это были поступки обычных людей! Франц фон Зиккинген — не Гёц фон Берлихинген, он не продавал душу дьяволу!

«Что же, и здесь мимо, — подумал Вольфгер, — и не скажу, что я этому не рад. Всё это обычные дела обычных людей, похоже, искать надо не здесь…»

— Простите, господин барон, я задумался и, боюсь, потерял нить ваших рассуждений… — извинился Вольфгер.

— А, бросьте, молодой человек, какая нить, какие рассуждения? — отмахнулся Фюрстенберг. — Да, собственно, я уже рассказал всё, что знал, остались крохи…

Францу фон Зиккингену было отпущено на этом свете немногим более сорока лет. С его гибелью германское рыцарство сдохло, как старая, никому не нужная собака, которая уже не может стеречь дом. Тем, кто уцелел, достались пыльные руины замков, бедность, тлен и забвение. Жалею, что дожил до этого дня, да. Вам, барон, пожалуй, не стоило тратить свой дар на моё лечение. Если бы не вы, я, возможно, уже встретился бы с Францем и со многими моими боевыми товарищами, которые неизвестно ради чего полегли в немецкую, французскую и голландскую землю… — старый барон украдкой смахнул выкатившуюся из круглого глаза слезу.

— Ну-ну, — неловко сказал Вольфгер, — уныние — смертный грех. У вас есть супруга и сын, которые любят вас, и которые готовы пожертвовать ради вас всем. Знаете, не многим Господь даёт такое счастье. Удовольствуйтесь этим.

— Вы правы, вы правы, — пробормотал Фюрстенберг, больше не обращая внимания на гостя, он был поглощён своими невесёлыми мыслями и воспоминаниями.

Вольфгер, стараясь не шуметь, встал и вышел из покоев старого барона. Он узнал всё, что хотел.

Часть 2

Глава 14

13 ноября 1524 г.

Барка скользила по тусклой, впадающей в зимний сон Эльбе. Вода была настолько холодной что, казалось, стала вязкой. Погода совсем испортилась. С угрюмого, похожего на грязный просевший потолок, неба сеялась снежная крупа, которая шуршала по крыше каюты, сугробиками ложилась на планширь и затоптанную палубу, падала в воду и мгновенно таяла. У берегов появились тонкие ледяные корочки.

— Не вмёрзнем мы на полдороге? — спросил отец Иона, зябко кутаясь в плащ.

— Барочник обещал, что сегодня к вечеру мы должны быть в Виттенберге, — ответил Вольфгер. — За день-то река не должна стать. Но ты прав, отец мой, мы еле-еле успеваем до ледостава, зима прямо хватает нас за пятки… Что-то уж очень рано в этом году.

Они сидели в каюте вокруг печки. Несмотря на то, что её топили круглосуточно, было холодно, а главное, сыро и промозгло — замерзающая Эльба за тонким дощатым бортом напоминала о себе.

Карл грелся на палубе, ворочая рулевое бревно, гном хлюпал покрасневшим носом, Ута выглядела грустной и задумчивой, Кот не слезал с её коленей, и только Алаэтэль, как обычно, сияла красотой. Казалось, она не прилагала к этому ровно никаких усилий: Вольфгер ни разу не видел, чтобы она пользовалась пудрой, помадой или какими-нибудь другими женскими снадобьями.

— Как прошло твоё прощание с Августом, госпожа? — спросил он у эльфийки. — Мне стоило больших трудов убедить его остаться в замке. По-моему, он влюбился в тебя без памяти.

— Как влюбился, так и… как это по-немецки? Отлюбился? Правильно?

— Ну, можно, наверное, и так сказать, — улыбнулся Вольфгер, — хотя правильно: «разлюбил». Парень признался тебе в любви, а ты жестокосердно отказала?

— Вроде того, — усмехнулась эльфийка. — Август начал разыгрывать передо мной миннезанг собственного сочинения и очень увлёкся, но мне это быстро надоело, и я сказала ему, что мы не можем быть вместе, потому что я — не человек. Но он мне не поверил.

— А ты что? — спросил Вольфгер.

— А я тогда сказала, сколько мне лет, и он мгновенно увял. Совсем ещё дурачок…

— И сколько же тебе лет? — немедленно влез в разговор Рупрехт.

— Вот когда сделаешь мне предложение, тогда и узнаешь! Возможно! — отрезала Алаэтэль. — А пока лучше нос вытри, а то сейчас капнет.

Гном обиженно фыркнул, но встал и, кряхтя, выбрался на палубу — сморкаться при дамах он считал некуртуазным.

— Как твои ноги, Карл? — спросил Вольфгер.

— Давно зажили, ваша милость, — отмахнулся тот, — на мне всё как на собаке… Так что, пока вы в замке были, мы с гномом от скуки маялись. В кости играть с этим приплюснутым философом никак невозможно — шельмует всё время, а разговоры у него больно уж заумные, у меня от них мозги трещат. Так что мы с ним всё больше молчали. Лошадей по очереди выводили, чтобы не застоялись, все окрестности замка объездили. Скучное здесь место, унылое, посмотреть не на что.

— Ну, место как место, — возразил Вольфгер, — просто время года такое: ни осень, ни зима, грязь, сырость, распутица. Любое место в это время покажется неуютным.

— Может, и так, — не стал спорить Карл, — а всё ж-таки хорошо, что мы, наконец, отчалили. Пора бы нам с этим самым Лютером поговорить. Исполним своё поручение — и домой, в Альтенберг. Вот где по правде хорошо-то!

— Посмотрим ещё, как оно выйдет, — с сомнением ответил Вольфгер. — Только вот есть у меня предчувствие, что в Виттенберге нашему пути не конец.

— Куда же дальше-то? — удивился Карл, — да ещё зимой? Кто же зимой путешествует?

— Не знаю, Карл. Приедем — там видно будет.

— А что это за город такой, Виттенберг? — спросил отец Иона.

— Понятия не имею, отче, — ответил Вольфгер, — я там никогда не был. А ты, Рупрехт?

Гном, который успел вернуться с палубы, отрицательно покачал головой.

— И я не была, — сказала Ута, — но я вообще мало где была…

— Наверное, какой-нибудь заштатный городишко, — пожал плечами барон, — ратуша, пара церквей, рынок, тюрьма, скотобойня… Ах да, раз город стоит на Эльбе, значит, ещё пристани, склады и что там ещё полагается иметь на судоходной реке?

— Мельницы, сукновальни… — подсказал гном.

— Не поверишь, но вот речные, а равно ветряные мельницы меня интересуют меньше всего, — откликнулся Вольфгер. — Пока я хочу знать только одно: где в Виттенберге самый лучший постоялый двор? Устал я сидеть в этой собачьей будке! А ведь плывём-то всего ничего…

— Что поделаешь, сухопутные мы люди… — пожал плечами Карл.

— Да, вот ещё что, господа мои, — серьёзно сказал Вольфгер, — хорошо, что вспомнил. Имейте в виду, что Виттенберг — это неофициальная столица лютеранства, а это течение христианства, в общем, враждебно католичеству. Мы про учение Лютера знаем совсем мало, а о том, какие порядки тут установлены, тем более. Евангелисты позакрывали монастыри, вынесли из храмов иконы, всё убранство и богослужебную утварь, и я понятия не имею, как они вообще относятся к монахам. Во всяком случае, святых здесь не чествуют, а из церковных праздников признают всего несколько. Поэтому, ты, отец мой, на время пребывания в Виттенберге станешь обычным бюргером. Рясу спрячь в мешок и надень то, что мы тебе купили в Дрездене. И не веди ты себя, ради Христа, как монах! Ну, представь, что ты булочник или школьный учитель, что ли…

И вообще, прошу всех быть внимательными и осторожными, гном, тебя — особенно. Кстати, тебе вообще лучше бы не выходить из своей комнаты на постоялом дворе.

— А что я, что я?! — полез в спор Рупрехт.

— Прошу, побереги себя, — терпеливо сказал Вольфгер. — Главное, не мозоль глаза местным и не нарывайся.

— Но… — начал гном и осёкся, потому что в дверь постучали.

— Что надо? — крикнул Вольфгер.

— Дык это… подходим к Виттенбергу, господин хороший, — сказал барочник, заглядывая в каюту, — уже пристань видно.

Вольфгер накинул плащ и вышел на палубу.

День угасал. В его тусклом свете вдоль правого берега Эльбы виднелись какие-то сараи, присыпанные снежком поленницы, кучи угля и лачуги, отдалённо напоминающие жилые дома. Вдоль уреза воды за баркой бежала стая тощих, разномастных собак, оглашая воздух визгливым лаем. Пахло дымом, отбросами, гнилой рыбой и водорослями.

К барону подошёл отец Иона.

— Унылый городишко этот Виттенберг, — сказал он, — и грязный, по-видимому. Интересно, что ждёт нас здесь? Как-то нас встретит доктор Мартинус?

— Послушай, святой отец, — сказал Вольфгер, оглянувшись и убедившись, что они одни, — помнишь икону, что мы нашли в заброшенном доме, я ещё отдал её тебе?

— Конечно, помню, — кивнул монах.

— Ты давно смотрел на неё?

— С тех пор, как в мешок убрал, не смотрел, а что?

— Ты разве не слышал, что я только что говорил? В виттенбергских кирхах, скорее всего, мы не найдём ни одной иконы. А я бы хотел знать, ну… ничего на ликах не изменилось?

— А, вот ты о чём… Я просто тебя не сразу понял. Сейчас пойду переодеваться и взгляну.

— Только не при всех! — предостерёг его Вольфгер.

— Само собой, — кивнул отец Иона и скрылся в каюте.

На палубу вышли Ута и Алаэтэль. Эльфийка, как всегда, была невозмутима, а Ута, оглядывая берега, поморщилась:

— Не город, а сплошная помойка! И что мы будем здесь делать? Ради этих куч мусора мы тащились через всю Саксонию?

— Ну, для начала найдём постоялый двор, самый лучший, — успокаивающим тоном ответил Вольфгер, привлекая девушку к себе и запахивая полами своего плаща. — Устроимся, сходим в мыльню, отоспимся. Потом я поищу контору Фуггеров, возможно, там для меня найдутся какие-нибудь новости или письма, а уж потом во всеоружии нанесём визит доктору Лютеру. В зависимости от того, что он нам скажет, и будем решать, что делать дальше.

Барка медленно и неуклюже подвалила к пристани, которая представляла собой несколько вбитых в дно свай с дощатым, местами проломленным настилом.

Один из сыновей лодочника ловко соскочил на берег, другой кинул ему канат, и они начали подтягивать барку к берегу, громко ругаясь и обвиняя друг друга в тупости и криворукости. Наконец, барка была прочно пришвартована, а с борта на берег перебросили сходни.

— Прикажете выводить лошадей, господин барон? — спросил Карл.

— Пока выводи только свою. Съезди в город, найди постоялый двор, какой понравится, закажи номера на всех и раздобудь какую-нибудь карету или закрытые носилки для дам. Возьми деньги, — Вольфгер перебросил оборотню кожаный мешочек.

— Ну, вот и приехали, господин хороший, — подошёл к Вольфгеру барочник. — Почитай, в самое распоследнее время успели, река уже встаёт, таперича обратно по воде мне не уйти, вмёрзнем в лёд. Что я буду всю зиму в Виттенберге делать, да ещё с этой баркой? Эх, горе-то какое, в убытке я остался, да ещё в каком!

— Я-то тут причём? — равнодушно ответил Вольфгер, понимая, что барочник хочет поторговаться и выжать из него несколько лишних монет. — Откуда я знаю, что тебе с баркой делать? Ну, продай на дрова…

— Кто же её купит? — опять заныл барочник, — дерево сырое, гореть будет плохо, да ещё её надо на берег вытащить, разобрать…

— Отвяжись от меня со своими дровами! — рявкнул барон, — А не то…

Барочник понял, что все его уловки напрасны, вздохнул, сплюнул под ноги и ушёл, бормоча про себя что-то о жадных господах, которые готовы удавиться за лишнюю монету. Вольфгер собрался было отвесить ему пинка, но передумал.

* * *

Карл отсутствовал что-то уж слишком долго, и Вольфгер начал волноваться. Наконец, к пристани, гремя колёсами, подъехал донельзя облезлый возок, запряжённый парой лошадей. За ним верхом ехал Карл.

— Постоялый двор нашёл, ваша милость, — доложил он, спрыгнув с коня, — это как раз было легче всего, потому что он вообще один в городе, и совершенно пустой. Хозяйка как услышала, что к ней вселяются шесть человек, чуть в обморок от радости не упала. А вот повозку еле нашёл. Хозяин, кстати, называет её каретой.

Ута, Алаэтэль, отец Иона и гном кое-как разместились в «карете», пол которой был по-крестьянски застелен сеном, Вольфгер свёл на берег своего коня, и они, не оглядываясь на барку, на которой провели неожиданно много времени, въехали в Виттенберг.

Повозка грохотала по замёрзшим рытвинам и колдобинам, скрипя всем корпусом и опасно кренясь с боку на бок. Карл ехал первым, указывая дорогу. Ближе к центру стали попадаться мощёные улицы, освещённые фонарями и каменные дома в два этажа.

— Как называется постоялый двор? — спросил Вольфгер, подъехав к Карлу.

— Да по-моему, никак не называется, я и вывески там не видел, мне какой-то мальчишка за монетку показал к нему дорогу.

Постоялый двор занимал деревянный двухэтажный дом с двумя флигелями, в одном из которых размещалась кухня, а в другом — конюшня.

Путешественники заняли весь второй этаж. Комнаты оказались маленькими, бедно обставленными, но чистыми.

Вольфгер выглянул в окно и нахмурился: прямо внизу торчали крыши сараев, а ставней не было.

«Н-да, придётся спать вполглаза, — с неудовольствием подумал он, — того и гляди, обворуют».

На столике возле кровати лежало Евангелие. Вольфгер взял его, машинально начал листать и вдруг удивлённо присвистнул: книга была на немецком языке! Первое Евангелие в его жизни не на латыни! Барон с видом знатока и любителя стал рассматривать книгу внимательнее. Она была напечатана в типографии Мельхиора Лоттата в Виттенберге в 1522 году и содержала перевод четырёх канонических Евангелий, сделанный Лютером с греческого языка. Книга стоила полтора золотых гульдена и была богато иллюстрирована гравюрами Лукаса Кранаха.

«Интересно, её здесь забыл кто-то из постояльцев, или хозяйка настолько богата, что может держать в каждом номере своего постоялого двора печатное Евангелие? — подумал Вольфгер. — Кажется, про Кранаха что-то говорил секретарь курфюрста. Этот художник — ещё и бургомистр, надо будет нанести ему визит вежливости. Мало ли, вдруг да пригодится?»

Поужинав куском вестфальской ветчины, хлебом и вином, Вольфгер отправился на поиски отделения торгового дома Фуггеров в Виттенберге. Искать долго не пришлось: как обычно, Фуггеры заняли самое лучшее место, на площади рядом с ратушей.

Время было позднее, и служащие уже запирали тяжёлые, окованные железом ставни, когда Вольфгер вошёл в контору. Ему показалось, что он уже бывал здесь раньше: виттенбергская контора была как две капли воды похожа на дрезденскую. Казалось, что приказчики всех контор торгового дома даже одеты были похоже, и хранили на лицах одинаковое выражение вежливого равнодушия.

Увидев богато одетого посетителя с уверенными манерами и баронской цепью на груди, к нему сразу же подошёл старший служащий. Внимательно глянув на герб, он поклонился и спросил:

— Что угодно господину барону?

— Я — Вольфгер фон Экк, возможно, для меня есть письмо.

Служащий поклонился ещё ниже:

— Письмо есть, господин барон, получено вчера. Извольте присесть.

Старший служащий жестом отпустил своих подчинённых. Дождавшись, когда зал опустеет, он запер входную дверь и достал из ящика с секретным замком письмо.

Вольфгер распечатал его. Служащий поставил рядом подсвечник с горящими свечами и вежливо отошёл.

Письмо было от Антона Фуггера.

Ваша милость, господин барон!

Прежде всего, спешу сообщить, что очередной обоз с известным Вам грузом, слава Господу, благополучно прибыл из Вашего замка и размещён в кладовых торгового дома. Также вместе с ним прибыли средства, переданные Вам для хранения и управления купцом Иегудой бен Цви.

Подробная роспись счетов, как обычно, будет послана Вашему управляющему.

Пользуясь случаем, сообщаю, что упомянутый бен Цви прибыл в Прагу и ныне пребывает в своём доме в Жидовском квартале.

Служащие нашего Пражского отделения сообщили, что его путь в Прагу оказался не вполне успешным: на купца в Рудных горах напали разбойники. Один из приказчиков был убит, а сам Иегуда получил лёгкое ранение, но, к счастью, нападение удалось отбить.

Не получая от Вас никаких вестей, а такожде исполнясь тревоги за Вас и Ваших спутников, я нанёс визит его высокопреосвященству Альбрехту, но, к обоюдной печали выяснилось, что и он не имеет сведений о Вас.

Почтительно прошу Вас, господин барон, держать меня в курсе событий, чтобы я мог оказывать Вам посильную помощь в Вашем многотрудном, небезопасном, но столь важном для всего христианского мира деле.

Удалось ли Вам встретиться с доктором Мартинусом Лютером, и если да, то каковы результаты этой встречи?

P.S. Ответ Вы сможете передать через служащего, который вручит Вам это письмо.

P.P.S. В последние седмицы сего месяца моим людям удалось узнать нечто новое, и я спешу поделиться новостями с Вами.

В империи появилась новая сила. Это человек, который обладает не меньшим влиянием, чем Лютер, но он гораздо более опасен. Его имя — Томас Мюнцер, он священник. Первоначально Мюнцер был убеждённым последователем идей Лютера, однако вскоре разошёлся с ним.

Если Лютер проповедует мир, то Мюнцер — войну.

Сообщают, что оный Мюнцер возомнил себя неким пророком. Он по-своему перетолковывает Священное Писание, творит суд и расправу, приказывает грабить и даже убивать князей, священников и монахов, разорять замки и монастыри. Он творит суд на основании закона Моисеева, и так уверен в своей богоизбранности, что приказывает при своих выходах на люди нести перед ним крест и обнажённый меч.

Он проповедует против роскоши, против поклонения Золотому Тельцу, против римской курии и призывает к кровавому истреблению всех, кого он полагает врагами Христа.

Сообщают, что отряды Мюнцера насчитывают до 10 тысяч человек.

Ныне весьма неспокойно стало в Верхней Швабии и Альгау. Близки к восстанию и смуте крестьяне Кемптенского аббатства. Пока их удаётся удерживать в рамках покорности путём увещеваний и переговоров, но они могут прервать переговоры в любой миг и обратиться к силе оружия.

В Южной Франконии появляются всё новые и новые отряды смутьянов. Их возглавляют некий крестьянин Яков Рорбах, по-видимому, одарённый военный вождь, а такожде обедневший рыцарь по имени Флориан Гейер. Под его рукой ходит так называемый «Чёрный отряд», который чинит жестокие насилия и бесчинства.

Поступают сообщения о немирных настроениях крестьян и в Северной Франконии, Тюрингии и даже в Саксонии. Ситуация постепенно накаляется.

Единственная реальная военная сила империи — Швабский союз — собирает отряды, но ранняя и суровая зима вопиюще затягивает и так небыстрый сбор воинства.

В общем, положение в стране становится всё более и более тревожным. Ради всего святого, заклинаю Вас: будьте осторожны, не рискуйте понапрасну!

При любой потребности без стеснения прибегайте к помощи торгового дома, каковая будет Вам представлена немедленно и в любом потребном объёме.

При сём, остаюсь с почтением

Антон Фуггер,

Писано в Дрездене 10 ноября 1524 года.

Вольфгер перечитал письмо, вздохнул и поднёс лист бумаги к пламени свечи. Дождавшись, когда последние хлопья пепла упадут на каменный пол, он повернулся к служащему:

— Я должен написать ответ. Вы сможете передать его Антону Фуггеру?

— Конечно, господин барон, у нас своя почта, через день герр Фуггер получит ваше письмо. Вот здесь вы найдёте бумагу, перья и чернила.

Служащий вернулся за свой стол и углубился в бумаги.

Вольфгер встал за конторку, быстро описал свои приключения на Эльбе и в замке Фюрстенбергов, запечатал письмо и отдал служащему. Письмо немедленно исчезло в ящике с секретным замком.

— Господин барон, мне приказано оказывать вам любую посильную помощь. Вашей милости стоит только указать, в чём вы нуждаетесь.

— Пока помощь не требуется, — сказал Вольфгер, — но она может потребоваться в любую минуту, какая именно — пока не знаю.

— Где вы остановились?

— Да тут, на постоялом дворе неподалёку, не знаю, как он называется, там нет вывески, деревянный такой, двухэтажный, с двумя флигелями.

— А, понял, у фрау Эльзы. На всякий случай, буду иметь в виду. А я днём всегда здесь. Но если меня всё-таки не будет на месте, назовите своё имя любому приказчику, и меня найдут, где бы я ни находился. Господин барон, вы нуждаетесь в наличных?

— Пока нет, но через день-другой, возможно, и зайду за деньгами. Мне придётся покупать лошадей.

* * *

На улице заметно похолодало, морозец пощипывал щеки. Пошёл крупный, пушистый снег. Мрачный и грязноватый Виттенберг сразу преобразился: зима застелила мостовые и крыши белоснежными скатертями, на карнизы легла нарядная опушка. Снегопад поглотил все звуки, только шуршал снежок под ногами.

Город выглядел совсем пустым, Вольфгер шёл посередине улицы, и его следы сразу же заметало снегом.

«А ведь до Рождества-то остался всего месяц! — вдруг понял он, — пора думать о подарках. Что же я подарю Уте? А Алаэтэли? Вот ещё задачка… Наверняка эльфы не отмечают людские праздники, тем более, церковные, но нельзя же оставить её без подарка! Пожалуй, сделаю так…»

Остаток пути до постоялого двора Вольфгер прошёл, улыбаясь. Его радовало почти забытое предчувствие самого любимого праздника, которого в детстве Вольфгер ждал больше, чем дня именин. «И нынешнее Рождество обязательно нужно встретить как-то особенно светло, по-домашнему!» — решил барон. Конечно, он должен позаботиться о рождественских подарках! И обязательно надо поговорить с отцом Ионой насчёт Рождественского богослужения.

Вольфгер распахнул дверь постоялого двора, стряхнул снег с одежды и прямо от входа, растирая покрасневшие от мороза руки, потребовал кувшин горячего вина с пряностями.

Фрау Эльза, мирно дремавшая за стойкой, встрепенулась и побрела варить глювайн.

Барон поднялся на второй этаж. После прогулки по холодной, заснеженной улице постоялый двор казался ему особенно уютным — и скрипучие, натёртые мастикой лестничные ступени, и настенные коврики с наивными рисунками на библейские темы, и подсвечники с оплывшими свечами…

Он вошёл в комнату и начал неторопливо раздеваться, предвкушая удовольствие от горячего вина, мягкой постели и тишины. За окном, забранным мелким свинцовым переплётом, беззвучно падал снег, засыпая чужой, почти незнакомый и неприятный город. Казалось, к утру на месте Виттенберга останется только большой сугроб чистого скрипучего снега, из которого будут торчать только ребристый шпиль Шлосскирхи и две башни Штадткирхи с соединяющим их мостиком.

Но мечтам Вольфгера о тихом и уютном отдыхе не суждено было сбыться.

Распахнулась дверь, и в комнату ввалился Карл. Обычно невозмутимый оборотень на этот раз выглядел встревоженным и расстроенным.

— У нас беда, — выдохнул он, — Рупрехта стражники замели!

— Как замели? Что значит, «замели»?

— Ну, схватили, арестовали, повязали, — пояснил Карл. — Взяли его за игру в кости, по местным законам, оказывается, азартные игры запрещены. Прямо из нашего трактира и забрали. Схватили, руки заломили и увели. «Ты, — говорят, — карлик, лучше не дёргайся, а то мы тебе, кроме правой, ещё и левую руку сломаем! Тогда будешь ногами кости метать» И давай гоготать… Хотел я одному врезать, да вовремя удержался. А то бы наверняка убил, как крысу помойную!

— Стой, стой, погоди, я ничего не понял! — оборвал его Вольфгер, видя, что оборотень по-настоящему зол. — А ну, рассказывай всё по порядку! — и пододвинул к себе ногой табурет.

— Да рассказывать-то особенно и нечего, — сумрачно сказал Карл, усаживаясь на пол, поскольку в комнате был всего одно место для сидения, а на хозяйскую кровать он сесть постеснялся. — Когда вы в город ушли, фройляйн Ута и Алаэтэль почти сразу же поднялись к себе, а мы с гномом остались в общем зале, ну, так, скуки ради. Я пиво пил, а гном, как обычно, сразу за кости взялся. Сначала всё хорошо было, он с местными по маленькой играл, даже ещё жульничать не начал, но, видно, кто-то выдал его, за стражей сбегал втихаря, ну Рупрехта и скрутили прямо за столом. Он было дёрнуться попробовал, да где там… лбы здоровенные… Я решил не светиться, в трактире драку не затевать, а проследить, куда его потащат, ну, и разузнать, как и что.

— Разузнал? — с мрачным предчувствием спросил Вольфгер. — «Ведь предупреждал же дурня длинноносого! И вот, пожалуйста… В первый же день!»

— А то как же! Он в караульне городской стражи сидит, там у них в подвале, говорят, тюрьма.

— А-а-а, ну, это не страшно, — махнул рукой Вольфгер, — завтра с утра схожу, заплачу за него штраф или взятку дам, подумаешь!

— Не выйдет, ваша милость, — помотал головой Карл, — я разве не сказал ещё? Дельце-то выходит куда как скверное… У них тут нравы крутые: пойманному за игрой в карты, альбо в кости, отрубают кисть правой руки.

— Когда экзекуция? — резко спросил барон.

— Завтра на рассвете, на рыночной площади, перед началом, значит, торговли. Да и то, если в нём гнома не опознают. А вот ежели завтра кто-нибудь из отцов-инквизиторов в камеру зайдёт, поглядит повнимательнее и поймёт, что сидит там вовсе не карлик-уродец, а самый что ни на есть подгорный гном, тогда отрубленной кистью дело не ограничится, тогда — костёр.

— Стало быть, времени у нас до рассвета, я правильно понял?

— В самую точку, господин барон, — ответил Карл, — а ведь уже стемнело…

— Зови всех сюда, будем думать, как гнома выручать, — хмуро сказал Вольфгер, и тут в дверь постучали.

— Войдите! — раздражённо крикнул он.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла улыбающаяся фрау Эльза с дымящимся кувшином в руках, от которого исходил аромат корицы и мёда.

* * *

— Ну, и какие будут предложения? — спросил Вольфгер. — Если бы у нас было побольше времени, я просто-напросто сходил бы к Фуггерам, уж они-то знают, кому и сколько нужно дать. Но до утра контора закрыта, значит, придётся решать самим.

— А если рискнуть и разбудить бургомистра? — спросил отец Иона.

— Оставим этот вариант на самый крайний случай, — ответил Вольфгер. — Во-первых, мы не знаем, каких взглядов на азартные игры придерживается сам герр Кранах, — вдруг он фанатичный лютеранин? И потом, неизвестно, как он относится к гномам, как бы не вышло ещё хуже. Неловко выходит: только приехали, ещё не успели начать посольство, и сразу такой скандал…

— Да пропади оно пропадом это посольство вместе с почтенным герром Кранахом и его законами! — завопила Ута, — вы тут сидите, разговоры разговариваете, а завтра, как солнце взойдёт, гному на рыночной площади руку отсекут, поймите вы это, чурбаки дубовые!

Вольфгер поморщился, но промолчал.

— Ну, самое простое — напасть на караульню, — предложил Карл. — Перебьём стражу, да и всех дел. Ну, сколько их там? Трое, от силы четверо. Я и один управлюсь.

— И тогда нам уж точно придётся убираться из города, — возразил Вольфгер, — такое дело тихо не сделаешь.

— Куда ни кинь… — покачал головой отец Иона, — Время идёт, давайте что-то решать, нельзя же допустить, чтобы этого дурачка изуродовали…

— Послушайте, — внезапно сказала Алаэтэль, — если в этой вашей — как её? — караульне есть всего три или четыре человека, я смогу усыпить их. Ненадолго, на полколокола. Но за это время вы должны успеть вытащить гнома и запереть его камеру. Пусть потом соображают, был ли вообще в камере какой-то карлик, и куда он пропал, если камера заперта, а ключи на месте!

— А если людей там окажется больше? — спросил Карл.

— Я почувствую это, — объяснила Алаэтэль, — и скажу заранее. Ну, значит, кто-то будет спать не так крепко или не вовремя проснётся… Тогда вам придётся убить этого человека. Другого выхода всё равно нет.

— Что ж, на этом и порешим, — хлопнул по коленям Вольфгер, — лучше всё равно ничего не придумаем, риск, по-моему, не так чтобы велик, а Карл?

Оборотень кивнул.

— Пойдём часа в три после полуночи, тогда стражникам спать больше хочется, фройляйн Алаэтели будет легче. Ута и отец Иона, вы остаётесь здесь. Если хозяйка будет проявлять любопытство, скажете, что мы все в своих комнатах и спим. Ясно?

— Я не останусь! — гневно воскликнула Ута, — я же тут с ума сойду от беспокойства! А если с вами что-нибудь случится?

— Ничего с нами не случится, — ответил Вольфгер, — с нами Карл, если что, он один всю стражу перебьёт. Ну, подумай сама: для нас самое важное — сделать дело тихо и быстро, а если мы будем бродить по улицам все вместе, кто-нибудь обязательно донесёт, очень уж у нас компания приметная. А ведь сигнал гасить огни уже был, на улицах имеет право находиться только стража!

Кстати, чтобы нас не увидела и не выдала хозяйка, через трактир не пойдём, придётся вылезти через окно, внизу как раз сараи. Ну, Ута, согласна?

Девушка вздохнула и кивнула, но глаза у неё были подозрительно мокрыми.

— Хоть Коту можно с вами пойти?

— Пусть идёт, если захочет, — пожал плечами Вольфгер.

Кот, который, казалось, сладко спал на руках у Уты, открыл глаза, беззвучно мяукнул и потянулся, показывая кривые когти внушительных размеров.

— Отец Иона, несолидно тебе по сараям скакать, поэтому твоя задача — отвлекать горничных, если будут совать нос, куда не надо, а главное — подготовишь укрытие для гнома. Его надо будет где-нибудь спрятать до утра. Сходи незаметно на чердак, пройдись по службам, может, что-нибудь подходящее и найдёшь.

Монах кивнул.

— Ну что, по кружечке глювайна, пока не остыл? — предложил Вольфгер.

— Не советую, ваша милость, — сказал Карл.

— Почему?

— Слишком много пряностей, да и вино горячее, за десять шагов благоухать будет, а нам это ни к чему…

* * *

Часы на башне Штадткирхе пробили два.

— Пора, — сказал Вольфгер, отворяя окно.

В комнате сразу стало холодно, закружились снежинки.

— Снегопад не прекращается, это хорошо, — заметил Карл, выглядывая в окно, — наши следы сразу заметёт. Ваша милость, вы весите поменьше, идите первым, я вам передам фройляйн, а потом и сам спущусь.

Вольфгер кивнул, неловко взобрался на подоконник, повозился, спустил ноги, повисел на руках и упал на крышу сарая, откатившись на бок. Он боялся, что крыша не выдержит его веса и проломится, но она оказалась сделанной на совесть — даже не прогнулась. Вольфгер осторожно потопал ногами, проверяя ещё раз прочность покрытия, потом поднял голову и негромко сказал:

— Прыгай, госпожа, здесь не очень высоко. Не бойся, я поймаю.

Эльфийка легко взлетела на подоконник и, не раздумывая, прыгнула прямо в руки барона. Вольфгеру не хотелось выпускать девушку, но Алаэтэль сразу же выскользнула из его рук и отошла в сторону. И тут же на крышу рухнул Карл. Он пытался смягчить своё приземление, но оно всё равно вышло довольно громким. К счастью, крыша выдержала и его, только на землю с тихим шорохом сползли целые пласты снега.

Алаэтэль исчезла в темноте и тут же вернулась, неся в руках длинную жердь, которой она прикрыла створку окна.

— Зимой открытое настежь окно выглядит подозрительно, — пояснила она, аккуратно укладывая жердь вдоль стены, — да и комнату за ночь выстудит. Теперь можно идти. Куда нам, Карл?

Оборотень спрыгнул с сарая, помог спуститься эльфийке, минуту смотрел в темноту, соображая направление и, кажется, даже принюхиваясь, потом уверенно сказал:

— Туда!

Они пошли сначала по каким-то задворкам, кучам мусора, присыпанным снегом, перелезли через два забора и несколько раз свернули. Вольфгер в темноте давно потерял направление, но Карл шёл уверенно. Внезапно он остановился, и Вольфгер налетел на него.

— Что? — прошептал он.

— Эта подворотня ведёт на главную улицу, — пояснил Карл, — надо постоять и послушать, не идёт ли кто? Посторонние глаза нам сейчас ни к чему.

Всё было тихо. Бюргеры Виттенберга мирно спали, ночная стража была где-то далеко, даже собаки не лаяли.

Кот, который крутился под ногами эльфийки, проскользнул вперёд и исчез в глубине тёмной улицы.

— Ну, двинулись, — сказал Карл, — кажется, всё спокойно. Если бы Кот что-нибудь учуял, он не дал бы нам выйти на улицу.

Они пошли по улице, прижимаясь к стенам, прячась в тени домов и стараясь идти шаг в шаг, потому что снег отчаянно громко скрипел у них под ногами.

— Это здесь, — наконец сказал Карл.

Вольфгер огляделся. Они стояли на маленькой площади, углы которой терялись в снежной круговерти.

Над дверью, ведущей в караульню, в фонаре с грязными, захватанными стёклами горела свеча.

— А если дверь заперта, что тогда? — прошептал Вольфгер, — Алаэтэль всех усыпит, а мы не сможем войти. Не ломать же её, весь город перебудим!

— Если дверь заперта не на засов, дело поправимое, — прошептал Карл, — я сохранил свои отмычки… Что нам делать, когда мы откроем дверь, фройляйн?

— Войдите внутрь и попробуйте их отвлечь хотя бы на пару минут, — шепнула Алаэтэль, — этого мне должно хватить. Я чувствую в караульне троих, и ещё кто-то есть внизу, но слишком глубоко, я не могу понять, кто это, может, это Рупрехт. А чтобы мои чары не подействовали на вас, вот… — она поочерёдно прикоснулась указательным пальцем ко лбу Вольфгера и Карла, прошептав заклинание.

— Похоже, нам везёт, — сказал Карл, — дверь вроде не заперта. Сейчас попробую.

Он обнажил кинжал и кончиком лезвия осторожно толкнул створку. Раздался протяжный скрип.

— Чёртов ветер! — недовольно буркнул кто-то в караульне, — от этих сквозняков ничего не спасает, кроме хорошего глотка!

Его собеседники засмеялись, послышалось бульканье и стук глиняных кружек.

— Они пьяны, — прошептала Алаэтэль, — это хорошо, мне будет легче работать… Сейчас… Когда волшебство сработает, я буду управлять сознанием стражников. Это нелегко, поэтому пока всё не кончится, не заговаривайте со мной, а главное, не дотрагивайтесь до меня. Это очень важно, запомнили?

Вольфгер и Карл кивнули.

Эльфийка закрыла руками лицо, сгорбилась, стала как бы ниже ростом, минуту-другую простояла совершенно неподвижно, потом отвела ладони, как будто боясь расплескать невидимую жидкость и резко бросила:

— Готово! Можно!

Карл приподнял дверь на петлях, чтобы они не скрипели, и осторожно распахнул.

Первым в караульню, задрав хвост, юркнул Кот и сразу заметался по комнате, обследуя углы. За ним, обнажив клинки, вбежали Вольфгер и Карл, Алаэтэль осталась у двери.

В караульне находились трое, двое немолодых кнехтов и один совсем мальчишка.

Один пожилой солдат спал за столом, положив голову на руки, а второй дремал, откинувшись к стене. У молодого навыки воинской службы ещё не были в достаточной степени развиты: он прилёг на полу, свернувшись в клубок, как дворовый пёс. До того, как солдат сморил сон, они занимались исконным для солдат, но запрещённым в Виттенберге делом, игрой в кости. Молодой так и не выпустил из руки костяной стаканчик.

Вольфгер осмотрелся. В задней стене караульни виднелась запертая дверь, рядом с ней висело большое кольцо с ключами.

— Туда! — негромко сказал он.

Карл с удивительной для его роста проворностью бросился к двери, схватил ключи, заглянул в замочную скважину и с первого раза нашёл нужный. Замок заскрежетал, дверь с пронзительным скрипом отворилась.

— Великие боги! Эти лодыри здесь вообще что-нибудь смазывают? — возмутился оборотень.

— Вниз, вниз! Скорее! — торопил его Вольфгер.

Он сорвал со стены лампу и помчался вниз, прыгая через ступени.

— Осторожно, господин барон, внизу может быть надзиратель! — крикнул ему в спину Карл.

Меч в тесноте подземелья был бесполезен, поэтому Вольфгер на бегу выхватил кинжал.

Лестница заканчивалась маленьким коридором, в который выходили двери четырёх камер. Вольфгер по очереди поднёс лампу к дверным решёткам. Три камеры были пусты, а в четвёртой в углу сидел Рупрехт, уронив голову на колени.

— Ну, что, игрок, допрыгался? — зло сказал барон, — оставить бы тебя здесь, да уж ладно…

Услышав знакомый голос, гном от неожиданности подпрыгнул и зажал себе рот руками, чтобы не заорать. Подоспевший Карл не особенно вежливо отодвинул Вольфгера в сторону и отпёр дверь. Первым в камеру просочился Кот, прыгнул на колени к гному и стал вылизывать ему ухо. Рупрехт, который терпеть не мог кошек, пребывал в прострации и даже не пытался сопротивляться.

— Вставай, чего расселся? Уходим отсюда, быстро! Ты что, в кандалах? — прикрикнул на него Вольфгер.

— Нет, не в кандалах, — потерянно сказал гном, вставая на ноги и стряхивая с себя Кота. Он ещё никак не мог поверить в своё спасение.

Неожиданно из тёмного угла камеры раздался глумливый, пропитой голос:

— Оп-паньки! А у нашего-то карлика неожиданно нашлись богатенькие покровители! Эй, вы, а ну, возьмите меня с собой, а то как закричу сейчас!

— А вот это ты зря, — с сожалением сказал Карл, — сейчас ты сделал свой выбор, парень, и он оказался неправильным. Сам понимаешь, лишний свидетель нам ни к чему.

Он шагнул в темноту, раздался сухой треск, хрип и звук падающего на камни тела.

— Кто там был? — поморщился Вольфгер.

— Да какой-то бродяга… — пожал плечами оборотень.

— Ч-что ты с ним сделал? — дрожащим голосом спросил Рупрехт.

— Свернул ему шею, а что? — невозмутимо ответил Карл. — Твоя любовь к азартным играм стоила жизни человеку.

— Но… Но я не хочу! — фальцетом воскликнул гном, — зачем ты его убил?!

— Бежим, бежим, потом будешь стонать! — прервал гнома Вольфгер. — Если те трое наверху проснутся раньше времени, придётся уложить и их. Скорее! Карл, запирай камеру!

Они помчались по лестнице вверх, причём Карл без малейших усилий тащил на себе совсем обессилившего гнома, а впереди неслышными скачками нёсся Кот.

В караульне ничего не изменилось. Стражники спали, распространяя вокруг себя запах дешёвого вина, немытого тела и кожаных ремней — привычный запах казармы.

На улице их ждала Алаэтэль. Захлопнув дверь караульни, похитители побежали обратно. Вдруг Кот, бежавший впереди, затормозил всеми четырьмя лапами, поднял шерсть дыбом и зашипел.

— Что ещё? — слегка задыхаясь от бега, спросил Вольфгер.

Карл прислушался:

— Сюда идёт городской дозор, я слышу шаги и скрип доспехов. Надо прятаться, и быстро, вот, вроде, незапертая подворотня.

— А куда она ведёт?

— Да какая разница? Скорее, скорее, главное, чтобы нас не заметили!

Они забежали в подворотню, которая, как оказалось, всё-таки оканчивалась запертой дверью, обнялись, чтобы занимать как можно меньше места, и замерли в тени.

Дождавшись, пока топот солдатских сапог замолкнет за углом, Вольфгер сказал:

— Надо решить, куда пойдём теперь. На постоялом дворе прятать гнома, пожалуй, рискованно: хозяйка и прислуга могут его, да и нас заодно, выдать страже. Может, пусть пока поживёт на барке? Барочнику заплатим.

— А барки-то и нет, — хмыкнул Карл.

— Куда же она девалась? — удивился Вольфгер, — барочник всё плакался, что застрял здесь до весны!

— Куда девалась, не знаю, а только нет её. Дело в том, что мне ещё раньше такая мысль в голову приходила, ну, я на пристань и сходил. Нет там барки, даже следов не осталось. Обманул вас барочник, ваша милость.

— Да бог с ним, с барочником, — отмахнулся Вольфгер. — А куда тогда?

— Рупрехт, скажи, а есть в Виттенберге колония гномов?

— Нету, — отрицательно помотал головой тот.

— Совсем скверно… Тогда у нас нет выбора: до утра пусть посидит в своей комнате, а утром я схожу к Фуггерам, они что-нибудь придумают.

До сараев добрались без приключений. Карл поставил на крышу гнома, подсадил Вольфгера и передал ему с рук на руки эльфийку, после чего взобрался сам.

Влезть в окно, не наделав шума, оказалось гораздо труднее, чем вылезти из него, но всё-таки, порвав кое-где одежду и заработав несколько синяков, они оказались в комнате Вольфгера. Карл хотел забросить в окно Кота, но тот укусил оборотня за палец и сбежал.

— Вот дьявольская тварь! — обозлился Карл, облизывая ранку.

— Да ладно тебе, он сегодня нас всех спас, забыл? — сказал Вольфгер.

* * *

В комнате их ждала Ута. Не стесняясь присутствия Алаэтэли, Карла и гнома, она бросилась на шею барону и расплакалась.

Глава 15

14 ноября 1524 г.

Вольфгер решил посетить Фуггеров с самого утра, надеясь, что в конторе ещё не будет посетителей.

Перед тем, как покинуть постоялый двор, он зашёл к гному. Рупрехт сидел, забившись в угол комнаты и зябко обхватив руками плечи. Перед ним лежал обнажённый кинжал. Похоже, до гнома только сейчас по-настоящему дошло, какой опасности он чудом избежал, и его пробрало. Любой громкий звук в коридоре, особенно, шаги, повергали его в ужас. Каждый раз гному казалось, что его всё-таки отыскали стражники. Сейчас они отволокут его на рыночную площадь, чтобы на потеху визжащей и улюлюкающей толпы отрубить руку, а потом сжечь богопротивного гнома на костре. Рупрехт решил сражаться за свою жизнь до последнего. Когда в комнату без стука вошла служанка, чтобы сделать обычную утреннюю уборку, несчастный гном чуть не выпрыгнул в окно. Он едва успел спрятать кинжал. Женщина вскоре ушла, а Рупрехт ещё долго не мог прийти в себя.

— Вот что, гноме, — сказал барон, присаживаясь на его постель, — я сейчас пойду к Фуггерам, там мы будем решать, где тебя лучше спрятать. Потом мы с отцом Ионой пойдём к Лютеру, и вообще, меня целый день не будет дома. Я это к чему? Не вздумай и носа высунуть из этой комнаты, понял? Только до нужного чулана, бегом, вдоль стены — и обратно. Не спускайся в общий зал, проголодаешься — попроси кого-нибудь из наших, чтобы принесли еду сюда. Вчера нам просто сказочно повезло, скажи спасибо Алаэтэли, а во второй раз может и не повезти. И вот тогда… В общем, ты понял.

Гном часто и мелко закивал, его жидкая бородка, продетая через кольцо, смешно тряслась. Вольфгеру стало жаль бедолагу. Он подошёл к Рупрехту и хлопнул его по плечу:

— Ну, ладно, приятель, не казни себя, со всяким могло случиться. Что было, то прошло. Вытащили мы тебя, и слава Богу. Потерпи ещё день-другой, а потом мы из Виттенберга уедем, и ты опять будешь свободен. Ну? Перестань дрожать, говорю тебе! Вино есть? Ну так пей!

— А всё же, к-как он его… — продолжая думать о своём, невпопад пробормотал Рупрехт.

— Кто? Кого? — удивился Вольфгер.

— Как кто? Карл, Ганса…

— Какого ещё Ганса? Тебя что, вчера по голове били? Ты никак заговариваешься? Тогда почему Уте или Алаэтэли не сказал?

— Да нет, не били, — досадливо отмахнулся гном, — и не заговариваюсь я. А Ганс — это бродяга, ну, тот, что со мной в камере сидел. Он зимой нарочно стражников дразнил или воровал что-нибудь на рынке по мелочи, чтобы в тепле переночевать. Утром, понятное дело, его все равно бы выгнали, ну дали бы по шее пару раз, и всё, взять-то с него нечего, а теперь… — гном шмыгнул носом.

— Что делать, он не вовремя проснулся, — пожал плечами Вольфгер. — Жаль, конечно, твоего Ганса, но нам пришлось выбирать — ты или он.

Разве ты ещё не понял, что наша жизнь — это вообще сплошной выбор, и часто выбирать приходится между плохим и просто отвратительным. Вчера ценой твоей жизни оказалась его смерть. Ну, вот мы с Карлом и выбрали.

— Это-то я как раз понимаю… — сказал Рупрехт, поднимая на Вольфгера больные, несчастные глаза, — но, знаешь, я всё никак не могу забыть хруст позвонков… Это мне теперь, наверное, на всю жизнь.

— А ты напейся, поможет, — равнодушно ответил Вольфгер. — Хочешь, прикажу, чтобы принесли пару кувшинов? Ты какое вино больше любишь? Или тебе брентена?

— Нет, спасибо, — помотал головой Рупрехт, — не надо вина. Во-первых, гнома напоить нелегко: мне, чтобы как следует опьянеть, надо много выпить, а, во-вторых, я, когда пьяный, дурак дураком, ещё беды наделаю. Лучше я просто так посижу. Прикажи только, чтобы чего-нибудь поесть собрали, а то у меня совсем живот подвело, в тюрьме-то, знаешь, не кормили, а в кабаке я поесть не успел…

— Ладно, скажу, — кивнул Вольфгер и вышел.

* * *

Зима полностью вступила в свои права: за ночь улицы Виттенберга завалило снегом, который никто не убирал. Горожане протоптали вдоль стен извилистые, узкие тропинки, а серединой улиц завладели верхоконные и повозки.

Аккуратно ступая по заледеневшим дорожкам и обходя жёлтые пятна лошадиной мочи, Вольфгер вышел на рыночную площадь.

По зимнему времени рынок был не очень богатым и уже заканчивал работу, многие продавцы складывали остатки своих товаров в корзины. На снегу валялись вялые капустные листья, луковая шелуха и прочий мусор.

Было немноголюдно, поэтому Вольфгер сразу увидел в дальнем углу площади грубо сколоченный деревянный помост, на котором стояла массивная колода, окованная железными полосами. Колода была покрыта бурыми пятнами и потёками. Вольфгер не сразу понял, для чего нужны помост и колода, а когда сообразил, его передёрнуло. Он вдруг услышал рёв толпы, хряск топора, истошный вопль, глухой стук падающей на помост отсечённой кисти и, отвернувшись от эшафота, ускорил шаг.

Против ожиданий, в приёмной торгового дома Фуггеров уже толпился разномастный люд. Вольфгер, где плечом, а где ножнами меча раздвинул посетителей и подошёл к тому месту, где за барьером сидел вчерашний старший приказчик.

Как и в Дрездене, заметив Вольфгера, приказчик немедленно провёл его в отдельную комнату, тщательно запер дверь и только после этого сказал:

— Доброе утро, господин барон, я к вашим услугам.

Вольфгер коротко рассказал о событиях прошедшей ночи и попросил совета, где спрятать гнома.

Приказчик задумался.

— К сожалению, поселения гномов в Виттенберге нет, это несколько осложняет дело… Простите, ваша милость, я хотел бы уточнить, сколько стражников пострадало?

— Нисколько, — ответил Вольфгер, — их было трое, и они мирно проспали всё самое интересное.

— Но вы упомянули одного убитого.

— Да, пришлось, к сожалению, свернуть шею сокамернику нашего гнома, потому что он оказался слишком любопытным.

— Кто таков?

— А я откуда знаю? По виду какой-то нищеброд.

— А, ну, тогда его можно не принимать во внимание, — небрежно отмахнулся приказчик. — Подведём итог: карлик игрок в кости исчез, причём, как он исчез, никто не видел, стражники побег проспали, камера осталась запертой, и, главное, отцы-инквизиторы о том, что был арестован не карлик, а гном, ничего не знают. Так?

— Так, — кивнул Вольфгер, — вы не упустили ни одной мелочи. И что нам теперь делать?

— Сколько вы планируете пробыть в Виттенберге?

— Не знаю… В зависимости от того, как пойдут дела. Думаю, недолго, от силы, несколько дней.

— Тогда, пожалуй, будет лучше, если гном это время проведёт в своей комнате на постоялом дворе.

— А хозяйка, служанки?

— Они будут молчать, не извольте беспокоиться, это моя забота. Теперь вот что, вам ведь понадобятся припасы на дорогу, лошади, карета для дам?

— Да, верно. Две верховые лошади у нас есть, понадобится ещё одна, а ещё — хорошая дорожная карета с упряжкой, кое-какие припасы, тёплая одежда и, возможно, карты местности. Но это будет зависеть от того, куда мы поедем, пока я этого не знаю.

— Всё будет сделано, господин барон, не беспокойтесь, — поклонился приказчик.

* * *

— Ну что, отче, пожалуй, пришло время встретиться с доктором Мартинусом Лютером, как ты полагаешь? — спросил Вольфгер, зайдя в комнату монаха на постоялом дворе.

— Воистину, пришло, — взволнованно сказал отец Иона, — ведь сколько уже времени потеряно! Скоро Рождество, а дело так и не сдвинулось. Когда пойдём?

— Да вот прямо сейчас и пойдём, одевайся.

* * *

Лютер жил довольно далеко от постоялого двора. Кухонный мальчишка, которого хозяйка отправила в качестве провожатого, радовался неожиданно обретённой свободе и развлекался вовсю. Он, как щенок, носился вокруг Вольфгера и отца Ионы, на ходу лепил снежки и швырял их в резные каменные фигурки химер и горгулий на карнизах и вообще во всё, что попадалось ему на глаза. У парнишки покраснели руки, текло из носа, он то и дело поправлял опорки на ногах и запахивал драный плащ, но холода не чувствовал и выглядел совершенно счастливым. Глядя на него, Вольфгер грустно улыбнулся — настолько незатейливое детское счастье не вязалось с мрачной угрозой, незримо нависшей над миром.

Наконец они подошли к дому, отгороженному от улицы высокой стеной из красного кирпича.

— Это здесь, благородные господа! — заявил мальчишка, вытирая нос рукавом. Поймав на лету брошенную монетку, он взвизгнул от радости, крутанулся на пятках и убежал.

Пройдя под аркой, Вольфгер оказался в узком и неуютном дворе. Что-то в нём было не так.

— Глянь, отче: а снег-то нетоптаный, — заметил барон. — Почему?

— А ведь и правда… А я и внимания не обратил. Но, может, есть другой вход?

— Может, и есть, только дом всё равно кажется каким-то мёртвым, вон, и ставни закрыты, да их, по-моему, с лета не открывали. Сдаётся мне, парнишка перепутал дом, этот выглядит нежилым и каким-то заброшенным.

— Глянь, а из трубы-то дымок вьётся, — сказал отец Иона, — значит, в доме всё-таки кто-то есть. Давай постучим!

Вольфгер подошёл к двери, нашёл молоток на цепочке и несколько раз сильно ударил.

Тишина.

— Похоже, всё-таки никого там нет, — сказал он.

— Постучи ещё.

— Ну, хорошо, — пожал плечами Вольфгер и загрохотал в дверь изо всех сил.

Внезапно монах перехватил руку Вольфгера:

— Стой, стой, хватит! Этак ты весь дом разнесёшь! Кажется, кто-то идёт, не слышишь разве?

Вольфгер отпустил молоток и прислушался. К двери приближались медленные, шаркающие шаги. Загремел засов, дверь приоткрылась и из-за неё показалась голова древней старухи в чепце из серого полотна.

— Никого нет дома! — прошамкала она, — уходите, благородные господа!

— Нам нужно повидаться с доктором Лютером… — начал Вольфгер.

— Нет его! — с той же интонацией повторила старуха, — уходите, уходите, а не то я позову стражу!

— Почтенная фрау, — мягко сказал отец Иона, отодвинув в сторону Вольфгера, который начал злиться на вздорную старуху, — мы приехали в ваш город из самого Дрездена, столицы курфюршества. Столь долгий и опасный путь мы проделали исключительно для того, чтобы повидаться с доктором Лютером. Эта встреча очень важна для нас. Вы говорите, что хозяина сейчас нет дома, пусть так. Но тогда хоть скажите, когда нам прийти в другой раз, чтобы застать его. Прошу вас, ответьте, не захлопывайте дверь у нас перед носом.

Однако даже вид пожилого благообразного человека, похожего на монаха, не смягчил старуху.

— Не смейте ломиться в дом! Доктор Лютер давно не живёт здесь, он уехал, а когда вернётся, не знаю! Я здесь одна, меня оставили, как собаку, стеречь дом! Уходите!

Улучив момент, старуха неожиданно захлопнула дверь. Послышался лязг засова и удаляющиеся шаги.

— Вот и поговорили… — упавшим голосом сказал отец Иона.

— Старая ведьма! — сплюнул на снег Вольфгер. — Ну надо же случиться такому невезению!

— И что теперь делать? — спросил монах, — где мы будем искать Лютера? Куда он уехал? Зачем?

— Понятия не имею, — задумчиво ответил Вольфгер, подбрасывая снег носком сапога. — Хотя, знаешь, мне кое-что пришло в голову. Помнишь, секретарь Альбрехта Бранденбургского называл нам какие-то имена, ну, людей, с которыми можно будет в случае чего встретиться в Виттенберге. Ты их не помнишь?

— Так не помню, — ответил отец Иона, — имена-то я записал, но записи — вот горе! — остались на постоялом дворе, придётся возвращаться…

— Совсем никого не помнишь? Ты же монах, у тебя память должна быть лучше моей!

— А лет-то мне сколько, а? Постой, он что-то говорил про бургомистра. Вроде бы бургомистр Виттенберга — местный богатей, художник и покровитель Лютера. Кажется, его фамилия Кранах или как-то так…

— Ну вот, а ты говоришь — память плохая! — повеселел Вольфгер. — Точно! Теперь и я вспомнил, Лукас Кранах, вот как его зовут! И он не только покровитель, а даже друг Лютера. Пошли к нему, уж бургомистр-то наверняка знает, куда уехал его друг и профессор местного университета!

— Молодец, мальчик мой, — кивнул монах, — это ты хорошо придумал. Но послушай-ка, а бургомистр нас примет?

— Не забывай: я — фрайхерр фон Экк! — задрал нос Вольфгер. — Наш род — один из древнейших и богатейших в империи. Пусть только попробует не принять! Ладно, пошли. Мы вроде бы недалеко ушли от рыночной площади, хотя улицы здесь как моток шерсти. Магистрат у рынка, думаю, не заблудимся.

Они быстро вернулись в центр города и отыскали здание магистрата, но бургомистр, оказывается, сегодня на службу прибыть не изволил, а работает дома. Пришлось идти туда.

В доме бургомистра навстречу барону и монаху вышел толстый слуга в ливрее, на которой был вышит герб Кранахов: крылатый змей с изумрудом в пасти. Такой же герб красовался на щите, висящем на стене.

— Что-то я такого уродца в гербовнике не помню, — тихонько хмыкнул Вольфгер.

— Передай своему господину, что фрайхерр Вольфгер фон Экк желает повидаться с ним по важному делу, — приказал барон слуге, скидывая ему на руки плащ.

Тот важно кивнул и удалился вглубь дома, а Вольфгер подошёл к кафельной печке и с наслаждением стал греть замёрзшие руки. Отец Иона прислонился к печи спиной.

Судя по прихожей, бургомистр Виттенберга был человеком богатым и жил на широкую ногу. Хорошая мебель, чистые вощёные полы, подсвечники с дорогими восковыми свечами, начищенная бронза.

— Господин бургомистр примет вас в мастерской, пожалуйте сюда, — объявил вернувшийся к гостям слуга.

Они прошли через анфиладу парадных комнат и оказались в мастерской, большой прямоугольной комнате, одна стена которой выходила в сад и была застеклена. Несмотря на то, что в мастерской топились две печи, было холодновато, от окна ощутимо дуло. Три другие стены были увешены картинами, рисунками и гравюрами. Некоторые полотна в рамах стояли у стен, а некоторые холсты были свёрнуты в трубки. В комнате пахло краской, скипидаром, растительным маслом и ещё чем-то резким и незнакомым.

Художник стоял перед мольбертом. Справа от него, против света, на небольшом помосте в кресле сидела пожилая натурщица. Женщина замерла в напряжённой и довольно неудобной позе, которая, вероятно, была выбрана художником. Вольфгеру показалось, что натурщица изо всех сил сдерживается, чтобы не моргать, когда Кранах на неё смотрит. Услышав шаги гостей, хозяин повернулся и окинул их намётанным взглядом мастера, выбирающего натурщиков для будущей картины.

Бургомистр и художник, Лукас Кранах, оказался высоким, широкоплечим человеком с жёстким лицом и холёной, окладистой бородой. Глубоко посаженные глаза смотрели из-под густых бровей холодно и настороженно.

«Не похож он на аристократа, — подумал Вольфгер, — скорее, на разбогатевшего ремесленника или на судейского».

— Тысячу извинений, благородные господа, но вам придётся немного подождать, потому что зимний день короток, — не здороваясь, гулким басом сказал Кранах. — Если солнце уйдёт, я не смогу работать, ведь при свечах оттенки цветов совсем иные, а я как раз пишу лицо этой фрау. Мне надо закончить сегодняшний урок.

Гости вежливо поклонились, и Кранах вернулся к работе.

Ждать пришлось довольно долго. От нечего делать Вольфгер принялся разглядывать картины, переходя от полотна к полотну. Среди них преобладали портреты, мужские и женские, было несколько картин на библейские сюжеты и пара жанровых сцен. Художник, несомненно, был мастером. Особенно ему удавались лица: вот влюблённый в молоденькую девушку старик, его лицо изуродовано похотью; вот надменный юноша в пластинчатых латах с топориком на плече — Вольфгер прочитал подпись на холсте, юноша оказался курпринцем[67]Иоахимом II. Адам и Ева в раю, ещё сцена райских кущ, и ещё…

Один портрет привлёк особое внимание барона. На простом желтовато-зелёном фоне без единой прорисованной детали, отвлекающей внимание зрителя, был изображён человек со скуластым крестьянским лицом, тяжеловатым подбородком, чётко очерченными губами и внимательным взглядом. Человек был одет в чёрную хламиду, по покрою напоминающую монашескую рясу. Вольфгер внезапно понял, чей это портрет. Он повернулся к Кранаху, чтобы задать вопрос, но художник, оказывается, видел, что его гость рассматривает картины, и опередил его:

— Перед вами портрет доктора Мартинуса Лютера, коего я имею честью полагать в числе своих друзей. Эту работу я закончил совсем недавно. Она вам нравится?

«Так вот ты, значит, какой, непобеждённый еретик Лютер», — подумал Вольфгер и ответил:

— О да, мне кажется, что я смотрю на живого человека!

— Мне он и самому нравится, — согласился Кранах, — а ведь я писал портрет по памяти…

— И вот этот старик превосходен, — продолжал Вольфгер, переходя от картины к картине, — и этот господин в чёрном с длинным носом. Кто он, кстати?

— Это Иоганн Гайлер фон Кайзенберг. Портрет написан по заказу, довольно давно, оригинал, понятно, находится у заказчика, а это повторение. Я обычно оставляю себе копии тех вещей, которые считаю удачными, — пояснил Кранах.

— Я не большой знаток живописи, но у меня поистине разбегаются глаза! — воскликнул Вольфгер, — здесь столько замечательных работ…

Кранах промолчал, только хмыкнул в бороду, но Вольфгер понял, что он оценил искреннюю похвалу неискушённого гостя.

Наконец художник положил кисть, отпустил натурщицу и сделал шаг назад, чтобы рассмотреть картину, над которой работал. Удовлетворённо кивнув, он осторожно, чтобы не смазать свежую краску, накрыл мольберт куском ткани, позвал слугу, чтобы тот помыл кисти, и только потом подошёл к гостям. Они встали навстречу хозяину, и Вольфгер напыщенно заговорил:

— Я барон Вольфгер фон Экк, а это капеллан моей замковой часовни, отец Иона. Мы прибыли из Дрездена по поручению его императорского высочества курфюрста и архиепископа Альбрехта Бранденбургского для встречи с доктором Мартином Лютером. К сожалению, я не могу открыть вам цель нашей миссии, поелику я связан словом. Наше посольство столь тайное, что его высокопреосвященство не дал нам верительных грамот. Для доктора Лютера таковой должно послужить вот это кольцо, которое его императорское высочество курфюрст Альбрехт изволил снять со своей руки и передать мне. Доктор Лютер знает его.

— Вот как… Тайное посольство… — хмыкнул Кранах, поглаживая бороду. — Должен признаться, что звучит это довольно необычно, если учесть, что курфюрст Альбрехт — католический государь, а мы здесь не признаём власть римской курии, у нас, изволите ли видеть, своя, евангелическая церковь.

— Поверьте, господин бургомистр, цель нашего посольства одинаково важна для всех христиан, независимо от теологических разногласий между ними, — вступил в разговор отец Иона. — Мы понимаем, что между римской курией и лютеранами накопились э-э-э… известные разногласия, но ни в коей мере не собираемся чинить вред ни учению доктора Лютера, ни ему самому. Мы хотели бы задать доктору несколько богословских вопросов и почтительно выслушать ответы, которые никто, кроме него, дать не в силах. Ради этого мы и совершили путешествие через всю Германию. Однако дом доктора Лютера оказался пустым, мы обнаружили там только почтенную фрау, которая известила нас, что хозяин там больше не живёт. И теперь мы в недоумении и затруднении: где же нам искать доктора Лютера? Нам больше не к кому обратиться за помощью, тем более что мы осведомлены о вашей дружбе с доктором.

Кранах долго молчал, испытующе глядя на гостей. Молчание затягивалось, становясь невежливым Хозяин, видимо, это почувствовал. После долгих колебаний он нехотя сказал:

— Да, почтенные господа, вы правы, Мартина нет в Виттенберге. С месяц назад он уехал, но вот куда и зачем — не знаю. Думаю, вам стоит навестить Филиппа Меланхтона, возможно, он знает больше моего.

— Что ж, благодарю вас, господин бургомистр, — холодно поклонился Вольфгер, — мы последуем вашему совету. Не соблаговолите ли сообщить, где живёт господин Меланхтон?

— Вас проводит мой слуга, — сказал Кранах, — это недалеко.

* * *

— Тебе не кажется, что этот высокомерный господин нам не поверил и отделался от нас, свалив ответственность на Меланхтона? — спросил отец Иона у Вольфгера, когда они шли по улице вслед за слугой Кранаха. — По-моему, он знает, где скрывается Лютер, но не хочет говорить.

— Мне тоже так показалось, — негромко, чтобы не услышал слуга, ответил барон, — но что мы можем сделать? Он здесь хозяин, а мы — гости. Причём не больно-то желанные. Будем надеяться, что у Меланхтона нас ждёт более тёплый приём. Хотя, кто их знает, этих евангелистов… Кажется, мы уже пришли, вот его дом.

— А господин Меланхтон явно не бедствует, — заметил отец Иона, рассматривая фасад жёлтого трёхэтажного каменного дома. На каждом этаже на улицу выходило по три окна, забранные зеленоватыми стёклами в частом переплёте. На фронтоне красовались три яруса полуколонн, которые были соединены арками, напоминавшими купола византийских храмов.

Отпустив слугу Кранаха, Вольфгер постучал.

Дверь открыл рослый слуга, который, остановившись на пороге, подозрительно разглядывал непрошеных гостей и не спешил впускать их в дом.

— Что угодно господам? — спросил он.

— Барон фон Экк и отец Иона к господину Меланхтону, — ответил Вольфгер, которому уже начала надоедать подозрительность и недоверчивость здешних слуг. — Хозяин дома? Доложи поскорее!

Слуга неловко поклонился и, поколебавшись, пропустил гостей в темноватую и довольно тесную прихожую. В стену были вбиты кованые железные крючья для одежды, наверх вела крутая деревянная лестница. Слуга ушёл, даже не подумав помочь гостям снять верхнюю одежду.

Вольфгер нахмурился: начало визита не обещало ничего хорошего. Через несколько минут ожидания на лестнице раздались быстрые шаги и к гостям спустился хозяин дома.

— Господа, чем обязан честью посещения? — спросил он.

— Мы прибыли к вам, господин доктор, по делу, которое, возможно, покажется вам странным и весьма необычным, — сказал Вольфгер. — Я — барон фон Экк, а это — мой капеллан, отец Иона. Мы — послы его императорского высочества курфюрста Альбрехта Бранденбургского к доктору Мартину Лютеру, но, поскольку его не оказалось дома, бургомистр, герр Лукас Кранах, указал нам на вас, как на ближайшего друга и сподвижника Лютера.

— Вот как? — удивлённо переспросил Меланхтон, — послы? Тогда что же мы стоим в передней, господа? Прошу вас в мой кабинет, там и поговорим.

Он легко взбежал по лестнице. Вольфгер и монах двинулись за ним.

Кабинет доктора Меланхтона оказался очень уютным, хотя и небольшим. Наверное, это была любимая комната хозяина, в которой он проводил лучшие часы жизни.

Кабинет безраздельно принадлежал книгам. Большие и маленькие, старые и новые, рукописные и печатные, пухлые фолианты в переплётах из потрескавшейся свиной кожи и тощие брошюры вовсе без обложек теснились на полках, грудами лежали на столе и на подоконниках. Кругом были стопки бумаги, рулоны пергамента, перья, перочинные ножички, подсвечники, заплывшие воском — вероятно, хозяин много работал по ночам. Пахло чернилами, пергаментом и книжной пылью — знакомый и любимый Вольфгером запах. В комнате стояла пара кресел, стол, накрытый вязаной скатертью, и конторка — Меланхтон, наверное, предпочитал писать стоя. В комнате было тепло, в углу уютно потрескивала облицованная синими изразцами голландская печь.

Хозяин указал гостям на кресла, а сам остался стоять, опершись на конторку. Было видно, что эта поза для него привычна и естественна.

Вольфгер с любопытством разглядывал ближайшего сподвижника и друга Лютера. Меланхтону на вид было около тридцати, он выглядел как типичный кабинетный учёный, неделями не выходящий из дома — бледный, узкоплечий, с умным, нервным лицом и близорукими глазами. Его длинные русые вьющиеся волосы уже изрядно поредели. Меланхтон был одет в тёплый халат, по покрою напоминающий профессорскую мантию. Из-под рукавов халата выглядывали манжеты крахмальной рубахи. Хозяин вежливо ждал, пока гости начнут разговор.

Вольфгер откашлялся и начал:

— Господин доктор, нас привела к вам череда событий, которые можно назвать поистине удивительными, странными, а, быть может, и страшными. Дело в том, что моему капеллану были явлены неоспоримые признаки приближения конца света.

Меланхтон, который пододвинул к себе лист бумаги и чернильницу, чтобы по привычке записывать разговор, вздрогнул и уронил перо.

— Я… я не ослышался?! Не осмеливаюсь повторить…

— Увы, не ослышались, — холодно сказал Вольфгер. — Речь идёт ни более, ни менее, как о светопреставлении, и мы хотели бы по этому, столь прискорбному поводу получить высокоучёный совет и наставление доктора Мартина Лютера, чей богословский авторитет в стране поистине неоспорим, но, к несчастью, его нет дома, и мы не знаем, где его искать.

— Но… почему вы решили, что речь идёт именно об окончании земного бытия всего сущего? Возможно, это ошибка? Может быть, существует, другое толкование? Признаться, я растерян, совершенно выбит из колеи, и даже не знаю, что сказать вам…

— Это долгий разговор. Вы располагаете временем, герр доктор?

— Конечно, конечно, — кивнул Меланхтон, — все мои дела не стоят ровно ничего в сравнении с ужасной катастрофой, так неожиданно и грозно нависшей над нами! Рассказывайте скорее, прошу вас!

— Ну что ж, отче, вот и пробил твой час, — сказал Вольфгер. — Начинай с самого начала.

* * *

Когда отец Иона закончил рассказ, на Меланхтона было жалко смотреть. Он стоял, вжавшись в угол и обхватив руками узкие плечи.

— Сладчайший Иисусе, — пробормотал он, — за что ты так сурово караешь нас? Что же я скажу Катерине?!

— Кому, простите? — переспросил Вольфгер.

— Моей супруге, фрау Катерине, — пояснил Меланхтон. — Видите ли, господа, я недавно вступил в брак и… моя супруга в тягости. У нас нет тайн друг от друга, я не смогу скрыть от неё ужасную весть, которую вы принесли в мой дом. Мир клонится к закату. Каким он будет, когда в него вступит наше дитя?! И зачем ему появляться на свет Божий, если скоро свершится предсказанное? О, горе, горе!

Он стал читать наизусть, задыхаясь и захлёбываясь:

«И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь;

И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои;

И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих».[68]

Вольфгер вдруг понял, что не стоит ждать помощи от этого маленького, испуганного человека, потратившего жизнь на изучение и перевод греческих текстов, внезапно оказавшихся никому не нужными.

— Как же так, господин Меланхтон, — спросил он, — ведь вы доктор теологии, наверняка изучали эсхатологию[69], читаете по памяти Откровение Иоанна Богослова, и вдруг ужасаетесь вести о неизбежном?

— Да, конечно, разумеется… вы правы… — забормотал Меланхтон, — но, видите ли… мы всегда рассматривали конец света несколько умозрительно… А тут… Понимаете, этот дом, эти стены, эти книги, даже это перо, которое я держу в руках, да и мои руки — ведь всё это по Его воле исчезнет! И я не могу сдержать охватывающий меня ужас…

— Что ж, это понятно и естественно, — мягко сказал отец Иона, — но позвольте задать ещё один вопрос: вы упомянули Апокалипсис. Конечно, все мы знакомы с этой святой книгой, но она написана таким тёмным языком… Как вообще теологи представляют себе конец света?

Меланхтон задумался.

— Вы задали воистину головоломный вопрос, — наконец сказал он. — Вряд ли кто-то из смертных сможет дать на него ответ. Но, знаете что? Я прочитаю вам один текст, это богомильский[70] апокриф, «Тайная вечеря» или «Interrogatio Iohannis», я как раз переводил его на немецкий язык перед вашим приходом, возможно, он послужит хоть каким-то ответом…

Меланхтон взял со стола лист бумаги и начал читать:

«И я стал спрашивать Господа о Судном дне: „Каким будет знамение твоего прихода?“ Он мне ответил: „Это произойдёт, когда число Праведных уравняется с числом падших с неба увенчанных Праведных. Тогда Сатана освободится и выйдет из своего узилища, обуянный великой яростью, и станет воевать с Праведными, и те воззовут к Господу Богу. И Господь тотчас велит своему ангелу затрубить в трубу. Трубный глас ангела разнесётся от небес до преисподней. И тогда солнце затмится, и свет больше не станет светить. Звезды упадут, и четыре ветра развеются, и от них сотрясутся земля и море, равно как и горы и долины. Тотчас содрогнётся и небо, и солнце погаснет на четвёртый час. Тогда явится знак Сына Человеческого, и с ним будут все добрые ангелы, и он поставит престол свой на облаках, и воссядет на престоле своего величия, с двенадцатью апостолами, восседающими на двенадцати престолах его славы. И книги будут развёрнуты, и он станет судить весь мир и веру, кою проповедовал. И тогда Сын Человеческий пошлёт своих ангелов, чтобы они взяли его избранных со всех четырёх сторон света и от вершины небес до их края, и чтобы привели их. И тогда Сын Человеческий пошлёт злых бесов, чтобы они привели к нему все народы, и скажет им: „Придите сюда, те, кто говорил: мы сытно ели и сладко пили, и получили в этом мире свою награду“. И после того, как мы узрим этих демонов, все народы, преисполнясь страха, предстанут перед судьёй. И Книги Жизни будут раскрыты, и там будут показаны все народы. И Господь возвеличит Праведных за их терпение и их добрые дела. Тем, кто слушался ангельских приказов, даны будут слава, честь и бессмертие. Тем же, кто повиновался демону, придётся испытать гнев, обиду, терзания и страх.

Тогда Сын Человеческий отделит своих избранных от грешников и скажет им: „Приидите, благословенные Отца моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира“. И затем скажет грешникам: „Идите от меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и аггелам его“. И все прочие, увидев последнее разделение, столкнут грешников в преисподнюю по приказу незримого Отца.

Тогда души покинут темницу неверующих, мой голос будет услышан, и останется лишь одна овчарня и один пастырь. И из недр земных выйдут тьма и мрак преисподней, и поглотят весь мир от недр земных до воздуха небес. И Господь станет править от небес до глубин земли. Огненное озеро, где будут обитать грешники, столь глубоко, что, если бы человек тридцати лет поднял камень и бросил его вниз, он три года летел бы, прежде чем достичь дна.

И тогда Сатана будет связан со всем своим воинством, и будет брошен в это огненное озеро. А Сын Божий будет прогуливаться со своими избранными по небесам, и заточит Дьявола, сковав его нерушимыми цепями с плачущими и стенающими грешниками, и те скажут: Земля, поглоти нас и истреби нас. И тогда праведники воссияют подобно солнцу в царстве их Отца, и Сын Божий приведёт их к престолу незримого Отца и скажет: „Вот я с чадами, которых Отец дал мне; мир тебя не знал, но я поистине тебя узнал, потому что это ты послал меня“. И Отец тогда ответит своему сыну: „Возлюбленный Сын мой, сядь справа от меня, я брошу к твоему подножию твоих врагов, отрицавших меня и сказавших: мы — боги, и кроме нас нет других богов. Они предали смерти твоих пророков и были гонителями твоих Праведников. Теперь ты сбросил их во тьму, туда, где раздаются плач и скрежет зубовный“.

И тогда Сын Божий воссядет одесную Отца, и Отец станет править своими ангелами. Он поместит избранников своих в ангельские хоры, покроет их нетленными одеждами, даст им нерушимые венцы и незыблемые престолы. И Бог будет среди них. Они не узнают больше ни голода ни жажды, и солнце не опалит их, и жара не сожжёт. И Господь осушит все слезы их глаз. И Сын будет царствовать со своим святым Отцом, и царствию его не будет конца во веки веков“.»[71]

— Вот так представляли себе Светопреставление богомилы, учение которых легло в основу альбигойской или катарской ереси… — тихо сказал Меланхтон. Потом положил рукопись на стол и, помедлив, спросил:

— А всё-таки, как вы думаете, кто был этот человек… или не человек, который, обладая явно сверхъестественными способностями, всё время помогал вам? От света он или от тьмы?

— Мы сами хотели бы получить ответ на этот вопрос, мы надеялись задать его доктору Лютеру, но… — развёл руками отец Иона.

— Да-да, вам непременно нужно увидеться с Мартином! — воспрянул духом Меланхтон, — он обязательно поможет вам разрешить эту сложнейшую теологическую проблему, которая не по моим слабым силам. Возможно, мы совершенно напрасно и преждевременно предаёмся унынию! Ведь кто я? Всего лишь помощник, чернорабочий, секретарь и смиренный ученик гения. Если бы учение Лютера не отринуло культ святых, я бы назвал Мартина святым… К счастью, доктор не слышит этих слов, он был бы весьма недоволен этим уподоблением!

— А где сейчас доктор Лютер? — спросил Вольфгер.

— Далеко… он живёт в замке Вартбург, — ответил Меланхтон и пояснил: — это в Тюрингии, замок стоит на отвесной скале близ города Айзенах. Из Виттенберга примерно седмица пути на лошадях. Ну, а сейчас, зимой, может, и больше.

— Вартбург… — не слышал… — задумчиво сказал Вольфгер. — А что там делает Лютер?

— Видите ли… Он там скрывается, ну, и работает, конечно, — смущённо ответил Меланхтон.

— Скрывается? От кого?

— От бунтующей черни… Ещё два года назад, когда Мартину грозил суд инквизиции и костёр, курфюрст Фридрих Саксонский по прозвищу «Мудрый» ослушался приказа императора и не выдал Лютера, а спрятал его в Вартбурге. Курфюрст якобы тогда сказал, что

«монаха следовало бы куда-нибудь упрятать до будущего рейхстага, к которому император Карл повзрослеет и, бог даст, станет разумнее».

Лютер жил там под именем юнкера Йорга. В келье Вартбургского замка Мартин впервые перевёл на немецкий язык Новый Завет, этот перевод напечатан, сейчас его называют «Сентябрьской Библией» или «Вартбургским Евангелионом».

Потом, когда опасность суда инквизиции миновала, Мартин вернулся в Виттенберг. А вот сейчас он вынужден опять укрыться в Вартбурге, но теперь ему угрожает не столько церковный суд, сколько бунты черни, которая громит замки, захватывает монастыри, деревни и даже города, грабит и убивает священников, рыцарей и монахов, не щадя ни стар, ни млад. Вартбург же неприступен. Там Мартин будет в безопасности, пока волна бунтов не пойдёт на спад.

— Перебраться в Вартбург Лютеру опять посоветовал курфюрст Фридрих? — спросил Вольфгер.

— Нет, не он, — покачал головой Меланхтон. — Фридрих, к несчастью, тяжко болен, он уже стар и, боюсь, не сумеет побороть немочь, он в том состоянии, когда человека уже мало интересуют мирские дела… За курфюрста решает его секретарь, Георг Спалатин. Георг ценит Лютера и заботится о нём…

— Что ж, нечего делать, значит, нам придётся ехать к Лютеру в Вартбург, — вздохнул отец Иона.

— Да, разумеется, — кивнул Меланхтон, — но предварительно вам следует нанести визит Спалатину, без его разрешения вас не впустят в замок. К счастью, Георг сейчас в Виттенберге. Знаете, что? Я напишу ему записку с просьбой об аудиенции, и если он согласится, схожу вместе с вами. Не будем откладывать!

Меланхтоном овладела лихорадочная жажда деятельности. Он бросился к столу, набросал записку, запечатал её своим профессорским перстнем, вызвал слугу и велел отнести послание в замок.

— Подождём, — сказал он, обессиленно падая в кресло. — Замок недалеко. Если Георг на месте и захочет принять нас, мы скоро узнаем об этом.

Внезапно он спохватился, покраснел и извиняющимся тоном сказал:

— Господа, примите мои искренние извинения за то, что я не приглашаю вас к столу, но в нашем доме не едят мясного. У нас нет ни пива, ни вина, боюсь, наша скромная трапеза только отобьёт у вас аппетит…

— Ничего, мы отобедали заранее, — холодновато-вежливо ответил ничего не евший с утра Вольфгер. Отец Иона, который к отсутствию пропитания относился куда более спокойно, только улыбнулся.

— Герр доктор, — сказал он, — может быть, пока у нас есть немного времени, вы окажете нам честь и поясните основные принципы учения Мартина Лютера, так сказать, устами ближайшего сподвижника? Мы много слышали о лютеранстве, но рассказывали о нём в основном либо люди малообразованные, либо церковники, придерживающиеся догматов римской католической церкви. Тем более ценным был бы для нас ваш высокоучёный рассказ.

— Конечно, конечно, с охотой и удовольствием! — воскликнул Меланхтон, ощутив себя в привычной роли университетского преподавателя. Он вскочил на ноги и стал мерять шагами кабинет, нервно потирая руки и прикидывая, с чего лучше начать.

— Учение Лютера часто называют евангелическим, — начал он, — и в этом главная особенность лютеранства. Мы утверждаем непогрешимость Священного Писания. Вы можете спросить: ну и что, ведь римско-католическая церковь утверждает то же самое? Верно, но мы идём дальше: мы отрицаем Священное Предание, то есть сочинения отцов церкви и решения Вселенских соборов. Уже одно это влечёт за собой огромные, поистине небывалые последствия, ведь в Евангелиях ничего не сказано о разделении христиан на священников и мирян, там нет ни единого намёка на существование духовного сословия, а, следовательно, оно и не нужно. Вообще, если вы попросите меня перечислить основные принципы лютеранства, то я назову следующие.

Во-первых, это принцип всеобщего священства — каждый христианин может проповедовать и отправлять религиозные обряды. А раз это так, вся существующая церковная иерархия — от приходского священника до Папы Римского — не нужна, ведь церковь Восточного обряда как-то обходится без папской курии! Папство по Лютеру — это антихристово установление, вся римско-католическая церковь ставится вне закона.

И вообще, у каждого государства должна быть своя, независимая церковь. Церковной жизнью должны управлять Соборы, созываемые монархами и проводимые при участии князей, дворян и представителей сословий.

Во-вторых, из принципа всеобщего священства следует, что священник, которого Лютер называет пастором, не назначается церковным начальством, а выбирается самой общиной.

В-третьих, католическая месса на латыни, непонятная простым прихожанам, отменяется. Вместо неё пастор обязан читать проповеди, посвящённые насущным вопросом жизни общины.

Все церковные праздники и почитание святых отменяются.

Паломничества могут совершаться только в добровольном порядке и если они не мешают прихожанину выполнять его семейные обязанности.

В-четвертых, поскольку в Новом Завете нет упоминания о монахах, монастырях и монашеских орденах, монашество запрещается, монахи возвращаются к мирской жизни, а монастырские земли и собственность распределяются между членами общины.

В-пятых, церковная десятина отменяется, церковь существует на добровольные взносы прихожан.

В-шестых, категорически запрещается продажа индульгенций.

И, наконец, в-седьмых, из 7 таинств остаётся только два: крещение и причастие. Лютер учит, что вера в таинства — это род дурмана, с помощью которого христианин усыпляется и отвлекается от терпеливого несения мирского креста. Спасение заключается только в силе веры. От пастора не зависит ничего, спасение человека зависит только от силы, глубины и искренности его веры.

— Да вы хоть понимаете, на что подняли руку? — потрясённо спросил Вольфгер. — Вот теперь мне окончательно ясно, почему Лютера собирались предать суду инквизиции и сжечь на костре. Нужно быть слабоумным, чтобы не понимать: ваш евангелизм уничтожает всё здание католической церкви, не оставляя от него камня на камне!

— Конечно, мы всё понимали, — кивнул Меланхтон. — Мартин говорил мне, что был близок к тому, чтобы принять венец мученика. Вы скажете, что когда его вызывали на допрос к папскому легату, а потом на рейхстаг в Вормс, ему давали гарантии безопасности. Это так, но сто лет назад Яну Гусу тоже давали гарантии, и они не помешали сжечь его в Констанце на костре из его же книг…

— Говорят, Гус предсказал приход Лютера, — задумчиво сказал отец Иона, — якобы он сказал: «Я-то — Гусь, а за мной придёт Лебедь!» Интересно, правда это?

— Что ж, в предсмертные минуты на некоторых людей нисходит пророческий дар, — кивнул Меланхтон, — я тоже читал об этом. Правда, эта фраза Гуса толкуется по-разному, но так всегда бывает с предсказаниями…

В кабинет вошёл слуга и протянул Меланхтону письмо. Он распечатал его, пробежал и сказал:

— Господа, нам сопутствует удача! Георг Спалатин в замке и готов принять нас. Не будем терять времени!

* * *

Личный секретарь и доверенное лицо курфюрста Фридриха Мудрого Георг Спалатин уже ждал их. Высокий, узколицый человек с длинным носом и хитрыми умными глазами, богато одетый, с тщательно завитыми волосами встретил гостей с улыбкой:

— Я знаю, что в доме у профессора Меланхтона гостей угощают только варёными овощами, поэтому мы сначала пообедаем, а потом займёмся делами. Ну-ну, Филипп, не красней и не обижайся, мы простые люди и твоя аскеза не всем по плечу. Нам остаётся смиренно вкушать мясо, запивать его вином и завидовать твоей стойкости духа!

— Позвольте узнать, как здоровье его королевского высочества курфюрста Фридриха? — вежливо спросил Вольфгер.

Весёлое лицо Спалатина омрачилось:

— К сожалению, у меня нет для вас хороших вестей, господа. Медикусы бессильны, жизнь моего повелителя ныне находится в руце божьей, впрочем, как и все наши жизни, и нам остаётся только горячо молиться, чтобы Господь не прибрал его к себе…

— А курфюрст здесь? — зачем-то понизив голос, спросил отец Иона.

— Конечно, нет, он далеко отсюда, в замке Лохау. Место там не очень здоровое, мы бы хотели перевезти нашего господина в какой-нибудь другой замок, но, конечно, не зимой. Подождём весны, боюсь, зимний переезд убьёт его.

— Но… что же будет с Мартином, что же будет со всеми нами, если Господь призовёт курфюрста Фридриха к себе? — спросил Меланхтон.

— Я думаю, ничего страшного не случится, — ответил Спалатин. — Лет десять назад — да, опасность была бы смертельной, а теперь Лютер — фигура, которую нельзя просто так тронуть, на дыбы встанет вся Германия. Учение Лютера — лучшая защита для самого Лютера. Конечно, было бы лучше, если бы курфюрст прожил как можно дольше, но… Я надеюсь, в крайнем случае, мы найдём защиту у его брата.

Но что же мы стоим, господа? Пока нас не позвали к столу, предлагаю осмотреть замок. Когда ещё представится такая возможность? Филипп, ты рассказал гостям о нашем городе?

Меланхтон вяло улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Тогда это сделаю я! — сказал Спалатин.

— Виттенберг знаменит двумя, то есть, теперь, конечно, тремя достопримечательностями: университетом, Мартином Лютером и богатейшим собранием святых реликвий, составленным усилиями нашего курфюрста. Об университете пусть расскажет Филипп, с Мартином, как я понимаю, вы собираетесь встретиться лично, а вот святые реликвии я вам покажу, они размещены в замковой церкви. Прошу вас, господа, это совсем рядом.

Как вам, несомненно, известно, — начал лекцию Спалатин, когда они вошли в церковь, — римская католическая церковь под грехом разумеет этакое душевное загрязнение, нечистоту, скверну, пятнающую душу, а в небесной благодати, напротив, видит влагу, которая её омывает и очищает. Обычный человек есть сосуд скверны, а вот святые праведники — совсем иное дело. Подвигами веры и мученичества они превратили себя в сосредоточие благодати.

Считается, что для очищения от греха достаточно прикоснуться к останкам праведников или к предметам, которыми они владели при жизни. Воины, принявшие крест, привозили из Палестины частицы мощей и другие святые предметы. Некоторые из них были переданы в дар курфюрсту, а некоторые он попросту купил у поиздержавшихся крестоносцев.

Я взял на себя труд составить опись коллекции. В ней насчитывается ни много, ни мало 5005 предметов. Если поочерёдно прикоснуться к каждому, то можно получить освобождение от чистилища на 127800 лет. Не желаете, кстати? Нет? Напрасно, господа, напрасно, — усмехнулся Спалатин, — теряете редкий шанс, потом будете жалеть.

Вот, рекомендую, здесь собраны зубы апостола Андрея. Раньше они хранились в разных местах, но когда я собрал их вместе, выяснилось, что их заметно больше, чем может быть у обычного человека. Впрочем, некоторые зубы, кажется, вообще женские, так объяснил мне один учёный медикус, который осматривал коллекцию.

Вот это — оправленная в серебро обугленная ветвь от горящего куста, в котором Господь явился Моисею. Эти камни, как клялись их прежние хозяева, были собраны на самой вершине Голгофы. Вот это — сено из яслей, где родился Иисус, да-да, господа, именно так, из самих яслей!

Теперь прошу сюда. Это — обломки креста Христова, всего их насчитывается тридцать пять штук. Я пытался собрать из них хотя бы некое подобие креста, но, признаться, не преуспел.

Что ещё? У нас хранится двести вещей, принадлежавших Богородице, мы можем осмотреть их все. А вот здесь, прошу прощения, несколько неаппетитный экспонат, это мумифицированный труп одного из невинных Вифлеемских младенцев. Что? Да-да, из тех самых, зарезанных по приказу царя Ирода, а вот тут…

— Простите, а это что такое? — удивлённо спросил отец Иона, разглядывая деревянную кадку, заполненную землёй. В середине имелось глубокое отверстие круглой формы.

— Что? А-а-а, это… Это — жемчужина нашей коллекции, — сдерживая смех, торжественно объявил Спалатин. — Это — яма, в которой был установлен крест Господень. Вывезена крестоносцами прямо с Голгофы.

* * *

— Итак, вы, господа, послы от курфюрста и кардинала римской католической церкви Альбрехта к Мартину Лютеру? — спросил Спалатин, когда хозяин и гости вышли из-за стола после роскошного обеда. — Это хорошо, наконец-то Рим начинает понимать, что евангелическая церковь — реальная сила, а власть Лютера, пожалуй, не меньше, чем власть императора Карла. Влияния на умы у неё, во всяком случае, больше. Правда, для осознания этой простой мысли Папе понадобилось всего-навсего десять лет, но лучше поздно, чем никогда. Поезжайте в Вартбург, господа. Комендант замка будет предупреждён. Сколько человек в вашей свите?

— С нами ещё двое мужчин и две дамы, — ответил Вольфгер.

— Вот как? — удивился Спалатин, — это что-то новое, воистину, мир меняется, если благородные дамы принимают на себя риск и неудобства, связанные с путешествием, да ещё в зимнее время. Ну что ж, место в замке найдётся для всех. Но дороги опасны, я получаю сообщения о шайках взбунтовавшихся крестьян, может быть, дать вам военный эскорт?

— Благодарю вас, но, пожалуй, не стоит, — отказался Вольфгер, — отряд сильно задержит нас в пути, кроме того, мы вполне способны постоять за себя и сами.

— Как вам будет угодно, — вежливо развёл руками Спалатин.

Не прошло и суток, как Вольфгер горько пожалел о своём отказе.

Глава 16

18 ноября 1524 г.

Из Виттенберга удалось выехать только через три дня: долгая дорога требовала серьёзной подготовки. Для эльфийки и Уты приобрели крытый пароконный возок, который по зимнему времени поставили на полозья, а остальным предстояло ехать верхом. Часть вещей сложили в ящики возка, остальное распределили по вьюкам. Править возком вызвался гном.

Рупрехт, которому смертельно надоело сидеть в четырёх стенах своей комнаты на постоялом дворе, радовался свободе, как ребёнок. Он на удивление ловко управлял лошадьми, распевая при этом какую-то песню на гномьем языке, судя по молодецкому уханью и посвисту, донельзя фривольную.

Ута морщилась, Алаэтэль равнодушно и ослепительно улыбалась, Карл, как обычно, был невозмутим.

В дороге гном создавал столько шума, что Вольфгеру пришлось прикрикнуть на него — в тихом и торжественном, как кафедральный собор перед Рождеством, лесу вопли Рупрехта разносились очень далеко, и неизвестно, чьё недоброе любопытство они могли разбудить.

После череды тусклых, сырых и снежных дней впервые выглянуло солнце, установился лёгкий морозец, снег скрипел под полозьями возка и под копытами лошадей, искрился сотнями бриллиантовых огоньков. Дорога была почти не наезжена, и отряд продвигался медленно. Вольфгер время от времени сверялся с подробной картой, которую для него подготовили у Фуггеров. По его просьбе на неё нанесли не только дороги и тропинки, но и постоялые дворы, а также монастырские обители, в которые можно было попроситься на ночлег.

В первый день им предстояло ехать до сумерек и заночевать в женском монастыре, к настоятельнице которого у Вольфгера было письмо от Спалатина.

Лес понемногу редел, на смену мрачноватым ельникам пришли берёзовые и осиновые рощицы, заснеженные поля чередовались с перелесками, иногда попадались невысокие холмы, поросшие деревьями и кустарником.

Вольфгер придержал своего коня и, дождавшись, когда к нему подъедет отец Иона, сказал:

— Святой отец, при Меланхтоне спрашивать было неудобно, потом не было времени, а сейчас можно и поговорить. Теперь, после объяснений Меланхтона, что ты скажешь об учении Лютера? Надо отдать должное нашему белобрысому книжнику, объяснять он умеет.

Монах помолчал, а потом задумчиво сказал:

— Видишь ли, Вольфгер… Конечно, учение Лютера выглядит логичным и привлекательным, слов нет. Понятно также, что у него найдётся масса последователей, и, прежде всего, из числа простецов. Ведь священник и наш брат монах никогда не пользовались в народе уважением и любовью, вспомни хоть шванки,[72] в которых они всегда представляются толстопузыми бездельниками, обжорами и развратниками. И, чего греха таить, изрядная доля правды в этом есть. А тут ещё, оказывается, можно не платить церковную десятину и не надо покупать индульгенции! Деньги, сын мой, всё и всегда решают деньги… Но вот что я тебе скажу. Сидит у меня в душе некая заноза, которую я никак не могу вытащить. Понимаешь, веру нельзя придумать из головы, а лютеранство как раз такое — оно холодное, рассудочное. Этакий бог бюргер для бюргеров прихожан. Я, Вольфгер, старый пёс, а старого пса, как говорится, новым штукам не выучишь. Одним словом, лютеранство — не для меня. Умом-то я понимаю, что Лютер прав: папство и вся церковная иерархия — не от Господа, а вот душой это принять не могу, понимаешь? И я наверняка не один такой.

— Да, — сказал Вольфгер, — я тебя понимаю, и я думал о том же, но мне-то проще, я вообще не религиозен, ты же знаешь, поэтому, рассуждая о вере, я не испытываю душевных терзаний. Однако меня поразила смелость этих людей, я имею в виду, прежде всего Лютера, Меланхтона, Спалатина, ну и остальных их друзей и последователей. Ведь лютеране избрали себе врага, с которым никто не может сравниться по мощи и влиянию! Лютер был всего лишь в шаге от костра, да и сейчас ему приходится скрываться. Не знаю, можно ли назвать это везением, Божьим промыслом или кознями сатаны, но он уцелел воистину чудом. Ведь его могли схватить, заточить в какой-нибудь каменный мешок в горном монастыре-тюрьме, наконец, просто подослать наёмных убийц…

— Лютеру повезло в том, что сначала в Риме не разобрались, как следует, с кем имеют дело, — сказал отец Иона. — Они думали, что это теологическая заумь какого-то полусумасшедшего монаха, мало ли таких? Не стоит и время тратить… А вот когда до Святого престола дошло, что в Германии объявилась фигура, куда более опасная, чем Гус и Виклиф,[73] было уже поздно. Сочинения Лютера разошлись по стране, их знает каждый грамотный немец, они-то и защищают своего автора крепче любой брони. Попробуй, тронь его, и в стране полыхнёт бунт!

Рим, конечно, опоздал, но просто так он своё поражение не признает. Помяни моё слово, скоро Папа объявит очередной Крестовый поход против еретиков или придумает ещё что-нибудь в этом роде. Ничего не кончилось, всё только начинается, Вольфгер. Ты же слышал, что курфюрст Альбрехт Бранденбургский, у которого мы так вкусно кушали, откупил у Папы право продавать индульгенции за половину собираемой суммы. Альбрехт должен Фуггерам столько, что по-другому ему просто не расплатиться. Понятно, что он будет защищать католичество и индульгенции до последнего.

А вот Фюрстенберга, как и многих рыцарей, монастыри разорили, поэтому-то они и переходят в евангелическую веру и будут защищать её до последнего вздоха. Вообще, в последнее время мне кажется, что у людей из глаз смотрит не душа, а гульдены… Говорят о вере, а в уме подводят баланс прибылей и убытков.

— Наверное, ты прав, — сказал Вольфгер, удерживая своего коня, которому не нравилось идти шагом рядом со смирной лошадкой отца Ионы, — но скажи мне ещё вот что: ты был в храмах Виттенберга?

— Я понял, что тебя интересует. Конечно, я ходил в кирхи, да только это было бесполезно — они же убрали из храмов иконы, ободрали всё убранство, от этого церкви выглядит не как церкви, а как… ну, не знаю, как аудитории заштатного университета, что ли. Голые, белёные стены, лавки, кафедра, вот и всё. Я не смог почувствовать там присутствие Господа. Спрашивать о Божьей благодати у Меланхтона было бесполезно, ведь он не рукоположен. Спалатин имеет духовный сан, но его насмешливое, скептическое отношение к католицизму отталкивает, поэтому я и не стал задавать лишние вопросы.

— А твоя икона? Ну, та, которую мы нашли в заброшенном доме, помнишь?

— На ней всё без изменений, — ответил отец Иона, — теперь я каждый раз достаю её, когда читаю утренние и вечерние молитвы. И вот что ещё я подумал: а что если Господь, заглянув в разграбленные храмы, увидев брошенные монастыри и поруганные святые таинства, решил отнять длань свою от людей? Тогда в приближении светопреставления виноват ни кто иной, как Лютер.

Мне кажется, что когда он прибивал к двери Замковой кирхи свои Девяносто шесть тезисов, то и не предполагал, что всё зайдёт так далеко. Уж крестьянских бунтов он точно не желал. Зиккинген и Гуттен, пожалуй, оказались прозорливее Лютера…

Разговор барона и капеллана внезапно прервал Рупрехт.

— Великий творец, как же здорово, что мы, наконец, вырвались из этого затхлого городишки, где безумные попы готовы изувечить любого за невинную игру в кости! Свобо-о-ода!!! У-лю-лю-лю!!! — завопил гном, привстав на козлах и раскручивая над головой кнут.

— А ну, замолкни! Тихо ты! — вдруг прикрикнул на него Карл, — слушайте, что это такое?

Гном замолчал и стал прислушиваться.

— Ничего не слышу, — пожал плечами он, — чего ты испугался-то?

— Сейчас ты тоже испугаешься, — мрачно пообещал Карл, — да неужели же не слышишь? А вот сейчас, ну?

— Вроде звери какие-то воют, — несмело сказал гном.

— Какие-то!.. Эх, гноме! Да это же волки! — воскликнул Вольфгер. — И много как! Карл, что будем делать? Уйти сможем?

Оборотень отрицательно покачал головой.

— Дорога не наезжена, упряжка сможет тащить возок только шагом, да и верховые лошади по снегу от волков не уйдут. Женщины могут укрыться в возке, но что толку? Волки задерут лошадей, а зимой в холодной повозке долго не высидишь. Помощи ждать не приходится: мы едем уже полдня, а никого на дороге не встретили. Так что надеяться надо только на себя. Если стая маленькая, скажем, голов в пять, может, и отобьёмся. А вот если больше, нам конец. Сейчас волки далеко позади, но если они почуют нас, обязательно встанут на след. Это ты, пустоголовый гном, привлёк их своими воплями! Зимой, да в поле, звуки разносятся ой как далеко! Рупрехт, ну чего расселся? Погоняй, не жалей лошадей! Или мы их загоним, или волки сожрут. Постарайся отогнать возок подальше, главное — сберечь женщин. Отец Иона, поезжай с ними, будешь охранять возок, а мы с господином бароном постараемся задержать стаю.

Монах кивнул и пришпорил лошадь. Вольфгер догнал отца Иону, вытащил из седельных кобур рейтарские пистолеты и протянул ему:

— Вот, возьми, сможешь стрелять?

— А ты как же?

— У меня ещё один есть, ну, и мечом придётся помахать, вспомнить молодость, — натужно усмехнулся барон.

Из окошка возка выглянула Ута.

— Вольфгер, что случилось?

— Где-то рядом волки, — хмуро ответил тот, — если они почуют нас, придётся отбиваться. Вы должны уехать как можно дальше.

— Я не поеду без тебя! — запротестовала Ута, — я останусь!

— Нет, ты поедешь! — гаркнул Вольфгер, — не время спорить! Пользы от вас сейчас никакой, а мы не сможем драться в полную силу, потому что вместо того, чтобы убивать волков, нам придётся защищать возок!

Карл привстал на стременах и вгляделся назад.

— Вон они! — крикнул оборотень, — всё-таки почуяли, бегут за нами, как стелятся, по снегу! Да как много… Скорее, уезжайте, не теряйте времени, мы их задержим, сколько сможем! Да не медлите же! Гном, чего ты ждёшь?! Погоняй, погоняй!

Рупрехт щёлкнул кнутом, возок тронулся и поехал, скрипя полозьями. Но медленно, слишком медленно…

— Карл, а ты не мог бы… ну… попробовать перекинуться, а? — спросил Вольфгер. — Не отобьёмся мы вдвоём, очень уж волков много, загрызут.

— Вы же знаете, ваша милость, не умею я управлять этим… — убитым голосом ответил Карл, глядя на медленно удаляющийся возок — сейчас бы в самый раз, но…

— А ты всё-таки попробуй, прошу тебя! Что мы теряем? Некоторое время я их удержу, ну, а потом, когда они возьмутся за дело как следует, нам так и так конец — я такой большой стаи и не видел никогда, их не меньше дюжины.

— Хорошо, я попробую, только всё равно ничего из этого не выйдет, — хмуро сказал Карл, — давайте на всякий случай хоть попрощаемся.

— Нет! Никаких прощаний! Скорее! Перекидывайся, они уже близко!

Карл спрыгнул с лошади, стащил плащ, завернулся в него с головой и упал прямо на снег.

Вольфгер обернулся. Волки неслись по снежной целине, заключая двух конников в полукольцо. Они почти не проваливались в снег, сильные, по-своему красивые и смертельно опасные звери. Из-под их лап вздымались клубы сухого, переливающегося на солнце снега. Стая приближалась.

Вольфгер обнажил меч, понимая, что это оружие совсем не подходит для боя с волками. В левую руку он взял пистолет, а за пояс заткнул обнажённый кинжал. Теперь оставалось только ждать.

«Господи! — мысленно взмолился он, — кто бы ты ни был, бог католиков бог евангелистов, или даже сам дьявол, помоги нам выбраться из этой западни! Ну почему, почему я отказался от отряда кнехтов, который нам предложил Спалатин? На большой отряд волки не посмели бы напасть, а теперь они расправятся со всеми, и всё это из-за моей самодовольной тупости! Господи, помоги нам!»

Внезапно плащ, под которым лежал Карл, шевельнулся и отлетел в сторону, отброшенный могучим ударом. Человека под плащом больше не было, на его месте сидел огромный медведь.

«Слава Иисусу, всё-таки перекинулся! Он смог! — с облегчением и надеждой подумал Вольфгер, — теперь у нас есть шанс…»

Медведь встал, помотал уродливой башкой, понюхал воздух и коротко рыкнул. Стая резко замедлила бег — волки почуяли что-то неладное. Посередине бежал огромный седой волк, видимо, вожак, его прикрывали два матёрых самца. Молодые волки и волчицы составляли крылья ловчей сети. Окружив Вольфгера и оборотня, стая нерешительно остановилась. Боковым зрением Вольфгер увидел, что несколько молодых волков бросились догонять возок.

Если бы перед ними был обычный медведь, волки напали бы, не задумываясь, но видя перед собой громадного чёрного зверя, они в глубинах своего сумрачного сознания чуяли, что это добыча необычная, а, следовательно, особенно опасная.

После краткого колебания вожак тявкнул, и два самых крупных волка, сорвавшись с места, бросились с двух сторон на медведя, как они делали несчётное количество раз на охоте. Волки рассчитывали одновременно вцепиться в бока медведя, повалить его и загрызть, но в этот раз они столкнулись с противником, который сочетал звериную силу и ловкость с человеческим разумом. Медведь сделал короткий шаг назад, привстал на задние лапы и поочерёдно взмахнул передними. Два глухих удара — и в воздух взметнулись туши волков. Удары были такой силы, что сломали волкам хребты — они летели, нелепо кувыркаясь и болтая лапами, как тряпичные куклы, роняя на снег кровавую россыпь.

Медведь не стал ждать следующей атаки и напал сам.

Вольфгер не знал, что медведи умеют прыгать. Этот — умел. Он прыгнул без разбега, растянув тело в стремительном броске, и подмял вожака, вцепившись в него страшными кривыми когтями. Раздался визг, короткий хряск, и всё было кончено.

Медведь поднялся с изуродованных останков того, что ещё недавно было красивым, сильным и полным жизни зверем, встал на задние лапы и издал торжествующий злобный рёв.

Потеряв в одно мгновение трёх вожаков, стая шаг за шагом попятилась, потом волчицы и волки-подростки повернулись и кинулись бежать. Вербэр не преследовал их.

Бой был выигран.

Медведь повернулся к Вольфгеру, сделал несколько шагов, вдруг его контуры задрожали, окутались дымкой, и на месте медведя-оборотня возник лежащий навзничь человек.

Барон спрыгнул с лошади и бросился к Карлу. Рывком перевалив оборотня на спину, Вольфгер приложил к его губам лезвие меча. Сталь затуманилась. Карл дышал, но был без сознания. Похоже, с ним всё было в порядке, насколько вообще мог быть в порядке человек, только что побывавшей в медвежьей шкуре и одержавший победу над волчьей стаей. Вольфгер перетащил Карла на плащ, прыгнул в седло и погнал коня вслед за возком.

Далеко отъехать возок не успел. Лошадь, в ногу которой вцепился волк, встала на дыбы, возок развернулся поперёк дороги и застрял в снегу.

Гном забрался на крышу кибитки и, ловко щёлкая кнутом, отгонял от бьющихся в упряжи лошадей волка. Труп другого волка валялся рядом, Рупрехт убил его, истратив все четыре заряда из своего пистолета. С другой стороны повозки отец Иона с мечом в правой руке и пистолетом в левой пытался сражаться ещё с одним волком. Волк вертелся ужом, и монах никак не мог нанести удар. Стрелять он боялся, потому что не мог хорошо прицелиться и боялся истратить впустую драгоценный выстрел. У возка стояли Ута и Алаэтэль.

Эльфийка держала в руках две небольшие кривые сабли, которые по её просьбе Вольфгер купил для неё в Виттенберге, а Ута была вооружена вторым рейтарским пистолетом барона.

В тот момент, когда Вольфгер подскакал к месту боя, один из волков неосмотрительно повернулся к девушке боком. Грохнул выстрел, волк завизжал, он пытался пастью дотянуться до раны и катался по снегу, пятная его кровью. Отец Иона перегнулся в седле и ударом меча перерубил ему хребет.

Воспользовавшись замешательством среди волков, перешла в атаку эльфийка. Свистнула бритвенно заточенная сталь, и волчица захрипела, оседая на передние лапы.

Оставался один, последний волк. Вольфгер ожидал, что он пустится наутёк, но не тут-то было. Припадая на передние лапы и оскалившись, волк медленно отступал, пятясь задом. Вольфгер выстрелил в него из пистолета и промахнулся.

Когда пороховой дым рассеялся, раздосадованный барон увидел, что волк воспользовался своим единственным шансом и всё-таки сбежал. Его пушистый хвост мелькнул на опушке леса и пропал.

— Отбились…Слава тебе, Господи! — тихо сказал отец Иона, роняя пистолет в снег. Он был очень бледен, а губы его приобрели синеватый оттенок.

Вольфгер бросился к нему:

— Отец мой, что с тобой? Ты ранен? Куда? Говори скорее!

— Успокойся, сынок, — сказал монах, натужно дыша, — я вовсе не ранен. Это просто старость, понимаешь? От старости нет снадобий в саду трав… Сейчас всё пройдёт…

— Где Карл?!! — крикнул гном, — он жив?

— Там, — махнул рукой Вольфгер, — жив, лежит без чувств. Он всё-таки смог перекинуться и спас нас всех. Поворачивайте возок, надо положить его на сиденье, а то замёрзнет на снегу.

— Дорога слишком узкая, мы не развернёмся здесь, — возразил Рупрехт, — только завязнем в снегу. Придётся нести его на руках, ну или я могу нарубить ельника, сделаем волокушу.

— Некогда! — сказал Вольфгер. — Попробуем положить его на лошадь, если уж не сможем, потащим волоком. Пошли, скорее!

С огромным трудом бесчувственное тело Карла удалось взвалить на лошадь монаха, самую низкую из всех. В повозке над оборотнем сразу же захлопотали Ута и Алаэтэль.

— Как он? — спросил Вольфгер, заглядывая в возок.

— До сих пор без чувств, — ответила эльфийка, — он потерял слишком много витальных сил, такое бывает после опасного колдовства, но это не есть опасно, он отлежится. Только потребуются тепло и горячая вода. Нужно остановиться и разжечь костёр.

— Костёр? — недоверчиво переспросил Вольфгер, — вряд ли получится, снег ведь кругом…

— Не забывайте: с вами гном! — задрал нос Рупрехт, — а гном может развести костёр и из камней! Выбирайте подходящую поляну, только лучше отъехать подальше от трупов волков, а то падаль может привлечь другую стаю. Эх, жаль, такие шкуры пропадают…

— Ты умеешь обдирать волчьи шкуры? — удивился Вольфгер.

— Я — нет, но я думал… — растерялся гном.

— … что обдирать шкуры умеем мы. Так вот, я не умею. Видел, как обдирают охотники, и, должен сказать, это довольно долгое и неаппетитное дело. И потом, что ты собираешься делать с этой шкурой? Её же надо как-то обработать, иначе она протухнет и завоняет.

— Да, об этом я не подумал, — расстроился Рупрехт, — эх, пропадай наше добро!

— А ты, оказывается, вон какой жадный! — засмеялся отец Иона, — радуйся, что ноги унёс, а то, между прочим, легко могло повернуться так, что твоя бородатая шкура сейчас принадлежала бы волкам.

— Не жадный, а хозяйственный! — огрызнулся гном. — Чего хорошей вещи пропадать?

— Нет, друзья, скорняков из нас не получится, и пробовать не будем, да у нас и времени нет, — сказал Вольфгер. — Как вы думаете, вон та поляна подойдёт? От дороги недалеко и снега на ней, вроде бы, поменьше намело, а?

Возок оставили на дороге, а дрожащих взмыленных лошадей решили выпрячь. Обычно лошадьми занимался Карл и справлялся с ними один, но сейчас он сам нуждался в помощи, поэтому его работа досталась Вольфгеру и отцу Ионе. Путаясь в упряжи, они кое-как выпрягли коней, обтёрли их и отвели на край поляны, повесив на морды торбы с овсом. С верховыми лошадьми управились легче.

Снега на поляне, действительно, было немного, и вскоре Вольфгер докопался до мёрзлой травы. Рупрехт взял секиру Карла и отправился в лес. Вскоре послышались звонкие удары стали о дерево, и вскоре на поляне появился гном, который волок охапку разнокалиберных дров. Отогнав от кострища Вольфгера и отца Иону, которые пытались помогать и давать советы, гном долго колдовал над дровами, складывая их хитрой поленницей, взвешивая на руке и заменяя одну ветку на другую. Потом достал из кармана огниво и чиркнул кресалом. Костёр занялся сразу. Затрещали тонкие веточки, задымила, сворачиваясь, береста, из-под дров вымахнул острый язык рыжего пламени.

— Ну, теперь только не забывать дрова подкладывать, — удовлетворённо сказал Рупрехт, вставая с колен и отряхивая руки.

— Мужчины, возьмите котелок, воды нагрейте! — выглянула из повозки Ута, — а Карла надо положить поближе к костру.

— Поплотнее снег трамбуй, святой отец, — раскомандовался вошедший во вкус гном, — а то когда он растопится, воды будет только на донышке.

— Не учи меня, злобный карла, а то как прокляну до седьмого колена! — огрызнулся монах.

Наконец всё устроилось. Карл лежал у костра, его беспамятство, кажется, перешло в сон, и выглядел он, на взгляд Вольфгера, заметно лучше, чем после первого превращения в медведя — сказались старания эльфийки и ведьмы.

Ута омыла лицо и руки Карла горячей водой, в которую предварительно бросила щепотку каких-то остро и неприятно пахнущих трав.

На обструганных веточках разогрели кусочки мяса и хлеб и, не торопясь, перекусили.

После того, как возбуждение схватки с волками схлынуло и голод был утолён, у спутников Вольфгера проснулось любопытство. Выяснилось, что никто, кроме отца Ионы, не знал, что Карл — вербэр, медведь-оборотень. Пришлось Вольфгеру рассказывать историю своего друга и слуги, опуская некоторые подробности.

Когда он закончил говорить, все долго молчали, обдумывая услышанное, и вдруг Ута с женской практичностью спросила:

— Благородные господа, а где мы будем сегодня ночевать? Надеюсь, не на этой поляне? Здесь не очень-то уютно, да и волки могут бродить поблизости…

— Конечно, не здесь, — встрепенулся Вольфгер, — хорошо, что ты напомнила, а то я что-то разговорился. Судя по карте, здесь неподалёку есть деревня, а за ней — большой женский монастырь. Сначала попросим приюта в деревне, правда, постоялого двора там нет, но, может, удастся пристроиться на ночлег к сельскому старосте или ещё к кому. Если места не найдётся, придётся ехать в монастырь, хотя в женские обители очень неохотно пускают на ночлег путников мужского пола…

Я съезжу на разведку, а вы оставайтесь здесь. Отец Иона, береги женщин, присматривай за Карлом. Рупрехт, поедешь со мной?

— Конечно, поеду, я же не сиделка!

Вольфгер сел на своего коня и подал руку гному. Рупрехт, сунув ногу в стремя, кое-как взобрался в седло, устроился сзади барона и вцепился в его пояс.

— До темноты обернёмся! — крикнул Вольфгер, — никуда не уходите с этого места!

Барон аккуратно объехал стоявшую на дороге повозку и послал жеребца вперёд.

Зимний день быстро тускнел, на лес опускалась кисея сумерек, наступало самое нелюбимое Вольфгером время, граница между днём и вечером — тревожная и неустойчивая.

Дорога повернула, и место привала скрылось из глаз, Вольфгер обернулся, желая проверить, не выдаёт ли их стоянку костёр, но с трудом заметил на фоне неба лишь лёгкий фиолетовый дымок. Гном сработал грамотно и на совесть.

Они ехали примерно полколокола, разглядывая однообразный пейзаж — заснеженный лес, поля, дорогу, по которой почему-то никто не ездил, цепочки следов зайцев и каких-то других мелких животных.

На придорожных деревьях хрипло орали чёрные птицы, перелетая с ветки на ветку и стряхивая на головы путников снег.

— Вот проклятое вороньё! — ругнулся Рупрехт.

— Это не вороны, а галки, — сказал Вольфгер, — ты что, не различаешь обычных птиц?

— Под землёй нет ни ворон, ни галок! На что мне их различать? — ответил гном и опасно покачнулся.

— Ну чего ты там возишься? — недовольно спросил Вольфгер, — сидеть неудобно?

— Сидеть, конечно, неудобно, рыцарский конь — всё-таки крупноватая для гнома скотина, но это ещё ладно. А вот что снег за шиворот сыплется!.. Как под деревом проедем, так непременно эти твои галки мне снегу натрясут! А он мокрый и холодный!

Вольфгер усмехнулся:

— Терпи, гноме, тебя никто силком со мной не гнал. Сидел бы сейчас у костра в тепле…

— Да ну… Скучно…

— Зато тут весело, прямо как в балагане!

Они свернули за очередной поворот и увидели деревню. Вольфгер натянул поводья, и конь стал.

— Рупрехт, тебе не кажется, что в деревне что-то не так? — внезапно посерьёзневшим голосом спросил барон.

Гном выглянул из-за его плеча, осмотрел деревню и сплюнул на снег.

— А как же. Ни из одной трубы дым не идёт — это раз, людей на улице не видно — это два, и собаки не лают, это, стало быть, три. Да, ещё вот что: снег-то на улице нехоженый, а последний раз снегопад ночью был. Это как? С утра никто на улицу, что ли, не выходил? Похоже, деревня-то пустая, брошенная.

— Вот и мне так кажется, — негромко сказал Вольфгер, пробуя, как выходит меч из ножен, — а почему?

— Да какая разница, почему? — удивился гном, — займём любой дом, переночуем, а утром дальше поедем.

— Нет, хватит с меня непродуманных решений. Один раз уже чуть волкам в пасть не угодили, теперь надо быть осторожнее. Кстати, насчёт любого дома ты зря. Если его несколько дней не топили, то дом так промёрз, что мы его до утра не отогреем. Это всё равно, что на улице ночевать. И потом, надо же понять, из-за чего это люди своё хозяйство бросили?

— Ну, так поедем, посмотрим, — предложил гном, — чего на околице-то стоять? Отсюда мы всё равно ничего не увидим.

Они медленно ехали вдоль единственной улицы деревни, заглядывая во дворы. Везде было одно и то же — заброшенные хозяйственные постройки, заколоченные окна и двери, ни кошек, ни собак, ни голубей. Казалось, что жители вывезли буквально всё, что смогли, даже поленницы стояли пустыми.

— Гляди-ка, а тут и печь растопить нечем, — хмыкнул гном, — разве что забор разломать, ну, так его надолго не хватит…

— Давай зайдём в какой-нибудь дом, — предложил Вольфгер, — может, внутри нам что-нибудь подскажет, из-за чего люди ушли из деревни?

— А вдруг там какая-нибудь зараза? — испугался Рупрехт.

— Вряд ли, — пожал плечами Вольфгер, — зараза — это, скорее, летом. Хотя, конечно, всё может быть. Вот, вроде дверь не заколочена, давай в этот дом зайдём. Только ты, пожалуйста, ничего внутри не трогай.

— Не буду, не буду, — закивал гном, — а может, ну его, а? Поедем отсюда. Как-то здесь мрачно, жуткое какое-то место, не нравится мне здесь.

— Раз уж приехали, надо посмотреть, что внутри. Но ты можешь подождать меня на улице.

— Я?! — оскорбился гном, — ты думаешь, я боюсь?

— Да ничего я не думаю, — устало ответил Вольфгер, — раз решили идти, пойдём. Слезай с коня первым, а то мне из-за тебя неудобно.

Гном кое-как сполз на снег и направился к дому, который выглядел побогаче остальных. Его дверь тоже раньше была заколочена, но кто-то отодрал доски.

Положив руку на рукоять кинжала, Вольфгер осторожно вошёл в дом. Как обычно бывает в давно нетопленом помещении, там казалось холоднее, чем на улице. Изо рта барона вырывалось облачко пара. Дом состоял из одной комнаты. Было темно, только косые лучи вечернего солнца пробивались через закрытые ставни.

— Странно, в доме совсем пусто, — негромко сказал Вольфгер, остановившись посредине комнаты и оглядываясь. — Как будто метлой всё вымели, ни одной мелочи не оставили. Значит, уезжали без особой спешки, всё собрали, даже пустяковой детской игрушки не бросили. Ничего не понимаю…

— А это ещё что такое? — вдруг спросил гном севшим голосом.

Вольфгер подошёл к нему и пригляделся.

Гном стоял перед распятием, вырезанным на деревянной стене. Кто-то разрубил его ударом топора.

— Хороший удар, — пробормотал гном, — вон как глубоко лезвие в дерево вошло, пришлось его раскачивать, чтобы вытащить. Со злобой, значит, били…

— Крестьяне — народ суеверный и богобоязненный, — сказал Вольфгер, — не стали бы они просто так распятие топором крушить, тут что-то иное, но вот что — никак не пойму…

— А, по-моему, от страха они ушли, — сказал гном. — Кто-то или что-то им угрожало. Этот дом самый богатый, здесь, наверное, староста жил. Вот представь: приходит к старосте некто и говорит, выметайтесь, мол, отсюда! А для страху топором по распятию и саданул.

— Придумываешь ты, Рупрехт, — недоверчиво покачал головой Вольфгер, — ну кому это надо — крестьян из их убогой деревни выгонять? И кто тогда доски от двери отодрал?

— А это я не знаю, — развёл руками гном, — я ваши людские дела вообще понимаю плохо, а уж если вера замешана…

— Ладно, что тут было, мы всё равно не узнаем, ясно только, что делать нам в этой деревне нечего, переночевать тут не удастся, поехали в монастырь, — вздохнул барон.

Выйдя на улицу, Вольфгер достал карту, сориентировался, и они, проехав через мёртвую деревню, уже в густых сумерках отправились искать монастырь.

Проехали по деревянному мостику через замёрзший ручей, поворот, поворот, пригорок и — вот он, монастырь.

— Солидно! — присвистнул гном, — стены — что у твоего замка, тут можно долго оборону держать.

— Оборону? От кого? — удивился Вольфгер.

— Ну, я не знаю, может, от мужиков? — гоготнул гном. — Укрылись, значит, Христовы невесты за каменными стенами от мирских соблазнов.

— Не богохульствуй!

— Так я же не христианин! Мне можно, и души у нелюдей, как известно, нет!

— Всё равно, не надо, прошу тебя, мне неприятно такое слышать, понимаешь?

— Молчу-молчу! — покладисто сказал Рупрехт, — я же не со зла…

— Знаю, что не со зла, — ответил Вольфгер, — а то бы ты давно во-о-н в том сугробе сидел.

— По-моему, на стене кто-то есть, — сменил опасную тему разговора гном, — правда, далековато, видно плохо, да и темно уже, но что-то там шевелится. Подъедем поближе?

— Знаешь, какое-то предчувствие у меня нехорошее, — хмуро сказал Вольфгер. — И здесь запустение. Ну, ладно, пусть монахини за стены монастыря не выходят, но печи-то они должны топить?

— Должны, факт.

— Вот! А дымом не пахнет. Почему?

— Может, ветер в другую сторону?

— Ладно, так гадать можно до утра, а нам ещё за возком возвращаться. Вон, я вижу ворота, а в них калитка. Давай постучим и попросимся на ночлег.

Вольфгер подъехал к монастырской стене и спешился, взяв коня под уздцы, гном стоял у него за спиной.

Всё было тихо. Вольфгер постучал в калитку рукоятью хлыста. Никто не откликнулся.

— По-моему, здесь не заперто, — сказал гном.

Вольфгер передал ему поводья, нагнувшись, шагнул в калитку и, внезапно получив сильный удар по голове, рухнул на снег. Мир взорвался тысячью искр, вспыхнул радужными кольцами и померк.

Глава 17

19 ноября 1524 г.

От свежего воздуха, чистого снега и ясного неба Вольфгера отделяла стена.

Стена была очень старая, грубо выложенная из кирпича, с застывшими потёками строительного раствора, заросшая паутиной. Почему-то барон знал, что через стену можно пробиться, нужно только посильнее упереться ногами в пол, налечь плечом, и кладка раздастся, лопнет, растечётся. Снова и снова Вольфгер изо всех сил бился в древние камни. Сначала стена подавалась и неохотно пропускала его между кирпичами, но потом становилась всё более вязкой, каждый шаг давался с огромным трудом, и, наконец, Вольфгер окончательно застревал в тягучем, как болотная жижа камне. Руками он тщетно разгребал наползающую массу, но она не давала двигаться, забивала глаза, уши, рот и нос, Вольфгер хрипел, задыхался, терял сознание и… в который раз оказывался перед знакомой до отвращения стеной. Каменная кладка, удушливый запах пыли, шаг вперёд, наползающая, давящая масса…

Вольфгер с трудом открыл глаза.

Тяжёлый, однообразно повторяющийся то ли сон, то ли кошмар нехотя отступил, и барон пришёл в себя. Он лежал на спине, на стылом каменном полу, кожу лица стянуло засохшей кровью. Вольфгер ощупал себя — ран вроде не было, только на затылке набухла здоровенная шишка. И он ничего не видел. Вообще ничего. Вольфгер поднёс ладони к глазам и не увидел их. Вокруг была абсолютная, непроглядная тьма. У него перехватило дыхание: «Неужели я ослеп от удара по голове?! Да нет, не может быть… А где гном?»

— Рупрехт, — позвал он, — ты где?

Во рту у Вольфгера пересохло, язык еле ворочался, поэтому голос барона прозвучал хрипло и очень тихо, но гном услышал его.

— Очнулись, господин барон? — прозвучало откуда-то из темноты, — слава Великому Творцу, а то я уж боялся, что вам дубинкой все мозги вышибли…

— Рупрехт, я ничего не вижу! — пожаловался Вольфгер.

— Так и я ничего не вижу, — жизнерадостно откликнулся гном, — хотя к темноте приучен сызмальства. Очень уж здесь темно, окон-то нет.

— Выходит, я не ослеп? — с громадным облегчением спросил барон.

— Ну, это проверить легче лёгкого, — ответил гном, — щас, подождите, коптилку засвечу.

Он, как огромная крыса, завозился и зашуршал в темноте, потом что-то щёлкнуло, и Вольфгер увидел крошечный язычок света. Лицо Рупрехта подсвечивалось снизу, поэтому на него ложились странные и жутковатые шатающиеся тени. Гном был похож на мертвеца.

— Иисусе… — выдохнул Вольфгер, — я вижу…

— Конечно, видите, господин барон. Вот что я сейчас делаю?

— Коптилкой размахиваешь слева направо, а сейчас — сверху вниз…

— Точно, стало быть, глаза целы. А теперь попробуйте сесть.

Вольфгер оперся руками о пол и попробовал приподняться. В голове взорвалась боль, в ушах зашумело, накатила дурнота. Барон застонал и опрокинулся на спину.

— Эк они вас приложили… — пробурчал гном.

— Кто они-то? — прохрипел Вольфгер. — Слушай, а вода есть?

— Воды нет, — с сожалением ответил Рупрехт, — я тут всё обшарил, пусто, а пить ужас как хочется. Кто нас захватил, я понятия не имею, но это не монахи, мужики какие-то. Вы, когда в калитку вошли, сразу дубиной по голове получили — они за стеной прятались, нас поджидаючи. Наверное, вас шапка спасла, а то бы убили. Мужики-то здоровенные, били со всей дури. Я даже сопротивляться не стал, так, для виду поупирался. Ну, дали пару раз по рёбрам, и всё, подумаешь, дело привычное. Мне руки связали, а вас и связывать не стали, да и скинули вот в этот вот подвал, и даже крышку не заперли. Но люк высоко, никак не достать, я уже по-всякому пробовал, руки-то я себе сразу развязал.

— А что за мужики, не знаешь? — спросил Вольфгер.

— Они не представились, — пожал плечами гном, — и ливрей гербовых на них не было. Со мной они и слова не сказали, а между собой трепались, что утром, дескать, их пастор должен приехать, Штюбнер или как-то так, вот пусть он и решает, что с нами делать. Но, судя всему, ничего хорошего нас не ждёт. Если убьют быстро, считай, повезло.

— Пастор? Значит, секта какая-то евангелическая. Н-да, невесело… Эти сектанты сплошь одержимые. Им убить — как почесаться. Надо нам с тобой выбираться отсюда, пока не поздно. Попробую-ка я всё-таки встать…

Медленно и осторожно Вольфгер сел. В этот раз боль в голове была не такой сильной. Подождав несколько минут, он осторожно встал на колени, а потом поднялся на ноги. Барона пошатывало, но стоял он более-менее твёрдо.

— Рупрехт, а откуда у тебя светильник? — спросил барон.

— Это рудничная коптилка, склянка с земляным маслом, в ней фитилёк и кремень с колёсиком. Моя работа! — с ноткой гордости пояснил гном. — Ни у кого такого нет, а я придумал! Он долго гореть может, только света даёт совсем чуть-чуть. Когда нас обыскивали, оружие забрали, а коптилку не нашли. Повезло…

— Ладно, — сказал Вольфгер, — показывай, где тут люк? Давай я тебя на плечах подниму, попробуй подтянуться.

Они подошли к люку и Вольфгер поставил Рупрехта себе на плечи, придерживая его за ноги. Увесистый гном долго возился в темноте, осторожно переступая на плечах барона, кряхтел, чертыхался, наконец, тяжело спрыгнул на пол.

— Ничего не выходит! Люк-то не закрыт, но там, оказывается, сверху ещё решётка есть, они её не заперли, а чем-то тяжёлым придавили, у меня сил не хватает её сдвинуть, все руки изодрал, не ухватишься толком.

— Сможешь меня на плечах удержать хоть немного? — спросил Вольфгер.

— Попробую… — с сомнением ответил гном.

Но барону тоже не удалось открыть решётку.

— Здесь не выберемся, — прохрипел он, сжимая ладонями пульсирующие виски. — Другого выхода нет? Ты всё осмотрел?

— Весь подвал облазил, да не по одному разу, даже стены простучал. Нет здесь второго выхода. Может, до утра подождём, когда за нами придут? Нападём на это мужичьё, перебьём их, да и все дела…

— Голыми-то руками? Ох, вряд ли… Получим арбалетный болт в спину или копьём в бок. А знаешь, что самое плохое?

— Что? — спросил Рупрехт, — у меня выбор этого самого плохого такой богатый, что я даже не знаю, что выбрать.

— Самое плохое, — не принял шутки Вольфгер, — это то, что, не дождавшись нашего возвращения, девушки, монах и Карл отправятся нас искать, и тоже окажутся в плену. Отца Иону и Карла убьют, а вот о том, что сделают с Утой и эльфийкой, я даже думать не хочу. Нет, надо выбираться отсюда, во что бы то ни стало.

— Надо, — кивнул гном, — кто бы спорил? Мне здесь тоже не больно-то нравится, вот только как?

— Когда я без памяти лежал, — задумчиво сказал Вольфгер, — у меня в голове что-то вроде бреда или кошмара крутилось, будто я сквозь стену пытаюсь пройти. Думаю, это неспроста, должен здесь где-то быть тайный ход.

— Ну, может, и должен, так ведь нету! — возразил гном, — я всё обыскал…

— Значит, это потаённый ход, такие бывают, я читал, — упрямо сказал Вольфгер. — ты какие-нибудь заклятия, открывающие ходы, знаешь?

— Я философ, а не ярмарочный колдун! — обиделся тот.

— Послушай, Рупрехт, — терпеливо сказал барон, — выбор у нас с тобой небогатый, и жить нам осталось всего-то до утра, если не сумеем отсюда выбраться. Скажи на милость, что мы теряем, если ты попробуешь открыть ход заклинанием? Я вот, например, ни одного не знаю, а то бы и просить тебя не стал. Ну?

— Ладно… — нехотя сказал гном, — я попробую. Только всё равно ничего из этого не выйдет, глупость какая-то!

— Давай-давай, пробуй, а я пока прилягу, голова никак не проходит…

— Только не смотрите на меня! Я не могу колдовать, когда смотрят, тогда уж точно ничего не выйдет!

— Я глаза закрою, — покладисто сказал барон, — только ты, уж пожалуйста, попробуй всё, что знаешь.

Вольфгер лёг на спину и, как обещал, закрыл глаза. Гном отошёл в сторону, уселся на пол, скрестив ноги, поставил перед собой коптилку и стал читать заклинания, время от времени делая руками странные пассы.

Вольфгер сначала прислушивался к его бормотанию, потом головная боль стала потихоньку стихать, и он погрузился в поверхностный тревожный сон.

Вдруг барон ощутил, что через опущенные веки пробивается свет. Он открыл глаза и рывком приподнялся.

— Что такое? Откуда свет?!

— Дык это… Кажется, получилось… — изумлённо пробормотал Рупрехт. — Вон оно, смотрите…

Вольфгер повернул голову и увидел, как в дальнем углу подвала постепенно разгорается тусклое, болотно-зеленоватое сияние, освещающее низкую дверцу с полукруглым решётчатым завершением.

— Откуда она взялась? — потрясённо спросил гном, — её же там не было, я смотрел!

— Потом будем рассуждать! — воскликнул Вольфгер и вскочил, — скорее, пока не исчезла!

Они подбежали к дверце, и гном дёрнул за кованую ручку. Дверь без скрипа открылась, за ней виднелся коридор.

— Ну? — сказал Рупрехт, — была, не была! — и шагнул из подвала. Вольфгер бросился за ним.

Перед беглецами лежал ход, выложенный тёсаными каменными плитами. Неровные стены переходили в сводчатый потолок, выход терялся в темноте. Вольфгер оглянулся и охнул: дверь, через которую они только что прошли, исчезла. На её месте была груда битого камня от пола до потолка.

— Расплющи меня предначальный молот, этому завалу лет сто, не меньше, — потрясённо сказал гном, дёргая себя за бороду, — мы же только что здесь прошли, как такое может быть?

— Магия! — ответил Вольфгер, — вот, что я тебе скажу. Пойдём, надо от греха выбираться отсюда.

— Постойте, господин барон, — сказал гном, придерживая Вольфгера, — пропустите меня вперёд. Здесь могут быть устроены всякие ловушки, я-то их увижу, а вы — нет. Кто знает, что эти ваши монахини тут понастроили…

— Вряд ли это построили монахини…

— А кто тогда?

— Не знаю… Монастырь построен давно, очень давно, а кто и в честь какого святого его строил, уже и позабыли. В старых монастырях попадается всякое — и доброе, и злое. Знаешь что, пойдём скорее отсюда, а то мне кажется, будто сейчас кошмар станет явью — стены сомкнутся и раздавят нас.

— Бывает… — равнодушно откликнулся гном, — это просто такая болезнь, не обращайте внимания. У вас, людей, нет привычки жить под землёй, в этом всё дело. Вот выберемся наружу — пройдёт.

— Стены точно не движутся? — нервно прошептал Вольфгер. — Кажется, я схожу с ума!

— Идём, уже идём, — успокоил его гном, поднял коптилку над головой и осторожно двинулся по коридору, держась ближе к правой стене.

Коридор был совершенно пустым и очень, очень старым. На полу лежал толстый слой пыли, которая удушливыми облачками взлетала из-под ног. Как Вольфгер ни старался, никаких следов он не увидел. По коридору не ходили десятки, если не сотни лет.

Поворот, ещё поворот, вдруг гном остановился:

— Чувствуете?

— Ничего не чувствую, а что?

— Стало заметно холоднее и потянуло свежим воздухом, скоро выход, и этот выход открыт!

Двери, действительно, не было, но выход оказался заперт железной решёткой. Гном толкнул её, потряс, решётка не поддавалась.

— Ну, вот, — разочарованно сказал он, — и что теперь делать?

— Отойди-ка, — попросил Вольфгер.

Он упёрся руками в стены коридора, отвёл ногу и изо всех сил пнул сапогом в решётку. В замке что-то щёлкнуло, и решётка подалась.

— Ну, вот, хоть тут не потребовалось сложных решений… — сказал барон.

Гном осторожно приподнял на петлях пронзительно скрипящую решётку. Она открылась на треть и застряла, снаружи что-то мешало.

Вольфгер и гном кое-как протиснулись через щель и оказались во рву под стеной монастыря.

— Слава Богу, выбрались, — облегчённо сказал Вольфгер.

Он зачерпнул ладонью снег и стал жадно сосать его, потом с наслаждением обтёр лицо и руки.

— Куда нам теперь?

— Пойдём вдоль стены, — предложил гном, — как дойдём до ворот, у которых нас захватили, сразу станет ясно, куда идти… Ай!

— Ты чего? — спросил Вольфгер, поднимая под мышки растянувшегося во весь рост гнома.

— Споткнулся обо что-то, сейчас посвечу… Великие боги!.. Господин барон, посмотрите сюда…

— Теперь ясно, что стало с монахинями, — тяжело сказал Вольфгер, — наверное, они все здесь…

Под ногами у них лежали замёрзшие трупы в монашеских рясах. Мёртвые лица были покрыты чёрными потёками и страшно изуродованы.

Рупрехт долго молчал, глядя на седые волосы монахини, вмёрзшие в снег у него под ногами, а потом вдруг неожиданно резким и скрипучим голосом сказал:

— Вот что, господин барон, нам нельзя уходить отсюда.

— Почему нельзя?

— Потому что мы должны отомстить. За них, — гном показал на трупы, — и за нас.

— Как? Голыми руками?

— Хорошо, — сказал гном, — вы правы, уходите. На вас ответственность за весь отряд, вам нельзя рисковать. А я останусь.

— Постой, Рупрехт, — раздражённо сказал Вольфгер, — ты что, считаешь, что я струсил?

— Я ничего такого не говорил, — холодно ответил гном, — но я остаюсь. У меня к этим разбойникам свой счёт, и я буду их убивать. Заберу с собой сколько смогу.

— Но… — начал Вольфгер и вдруг почувствовал, что в овраге стало немного темнее. Он поднял голову и увидел на фоне предутреннего неба маленькую фигуру. Сначала он подумал, что это ещё один гном, но потом понял, что ему здесь появиться неоткуда, и на самом деле это ребёнок. Вольфгер незаметно схватил гнома за руку и прошептал:

— Смотри, Рупрехт, к нам пришёл какой-то малыш! Позови его, ты маленький, он тебя, может, не так испугается.

Гном, стараясь не делать резких движений, вышел из-под стены монастыря и негромко сказал:

— Послушай, э-э-э… дитя, не бойся нас, мы не сделаем тебе ничего плохого!

— Я не боюсь вас, — спокойно ответил ребёнок, — я знаю, вы — большой рыцарь и маленький рыцарь, те самые, которых вчера захватили в плен разбойники. Я шла, чтобы освободить вас, но вы смогли вернуть себе свободу сами, вы — молодцы.

— Откуда ты узнала про подземный ход? — спросил Вольфгер.

— Мать аббатиса учила меня… ещё давно…

— Ты можешь спуститься к нам? — спросил гном.

— Сейчас, — ответила девочка и исчезла.

Вскоре она стояла перед Вольфгером и гномом, спустившись в ров по какой-то незаметной тропинке. Худенький ребёнок лет двенадцати, одетый в немыслимое рваньё.

— Не бойся нас… — зачем-то опять сказал Вольфгер.

— Я не боюсь рыцарей, они добрые. Я боюсь разбойников. Они убили мать аббатису, сестру Анни, сестру Гризельду, сестру…

— Ладно-ладно, — перебил её гном, осторожно кладя девочке руку на голову, — а тебя как зовут?

— Я — Эльза. — Я была послушницей в этом монастыре, потому что мне ещё рано принимать постриг, но мать аббатиса обещала, что через два года… А теперь… — девочка шмыгнула носом.

Вольфгер присел перед Эльзой на корточки и взял в руки её заледеневшие ладошки:

— Да ты совсем замёрзла, простудишься насмерть!

— Я хочу быть с сёстрами, — ломким голосом ответила та, — с сестрой Анни, сестрой Минной, сестрой Гризельдой… Со всеми сёстрами… Они там, — Эльза показала на овраг.

— Скажи, дитя, разбойники убили всех монахинь?

— Нет. Разбойники отобрали шестерых самых молодых, они сидят под замком.

— Зачем? — наивно спросил гном.

— Они хотят сделать с сёстрами… плохое.

Вольфгер натужно сглотнул и повернулся к гному:

— Прости меня, Рупрехт, ты был прав. Мы остаёмся.

Гном промолчал, неразборчиво хмыкнув в бороду.

— Вы должны убить разбойников, — сказала Эльза. — Для этого я и собиралась вас освободить.

— Мы постараемся, — кивнул Вольфгер, — а сколько их?

— Две руки и ещё двое. Двое на стенах, остальные сидят в трапезной. Сначала нужно убить тех, что на стенах

— В монастыре есть какое-нибудь оружие? — спросил гном.

— Нет, только у разбойников, — покачала головой Эльза.

— Ну, нет, так нет, обойдёмся как-нибудь, — вздохнул Вольфгер. — Как подняться на стены? Ты покажешь?

— Конечно, идите за мной.

Она повернулась и быстро пошла вдоль стены, привычно обходя кочки и выбоины. Вольфгер и гном поспешили за Эльзой. Они дошли до угла и свернули направо. В этой стене оказались ещё одни ворота и калитка. Маленькая послушница толкнула её и шагнула на территорию монастыря. Вольфгер и гном, переглянувшись, вошли следом. Девочка быстро шла вдоль стены, выбирая самые тёмные места. Вскоре они подошли к деревянной лестнице, ведущей наверх. Лестница была очень старой и скрипучей. Вольфгер поднимался, стараясь опираться на перила и как можно меньше касаться ногами ступеней, но, всё равно, шуму они наделали много, однако тревога так и не поднялась. Поднявшись на стену, Вольфгер понял, почему.

Снегопад усилился. Ледяной, порывистый ветер, свистел в полуразрушенных бойницах, бросал в лицо снежные заряды, слепил, сбивал с ног. В двух-трёх шагах уже ничего не было видно. С внутренней стороны монастырской стены вместо бойниц шёл сплошной каменный парапет, который скрывал гнома и девочку почти полностью, а рослого Вольфгера по пояс.

Они дошли до угла стены, и там Эльза остановилась.

— За углом сторожевая башенка, — сказала она, — в ней сидит часовой.

— А до другого часового далеко? — спросил гном, — они друг друга видеть могут?

— Далеко, вторая башенка над теми воротами, в которые вы вошли вчера. Отсюда их почти не видно, да и снегопад сегодня сильный…

— Ждите меня здесь, — сказал Вольфгер, разминая пальцы. Он пошевелил плечами, пробуя, не ограничивает ли движение одежда, и, пригибаясь, двинулся вдоль парапета. Снег предательски хрустел под ногами, но часовой, похоже, ничего не слышал. Подобравшись ко входу в башенку, Вольфгер сделал несколько глубоких вдохов и ворвался внутрь.

В башенке на каменной скамье развалился мужик в бараньем тулупе. На его обрюзгшей, щетинистой роже было разлито блаженство. Мужик жрал. Перед ним были разложены хлеб и мясо, а рядом стояла бутыль. Несмотря на сильный ветер, в башенке воняло плохо выделанной овечьей шерстью и немытым человеческим телом.

Вольфгер мельком глянул в лицо часового, и в его памяти тут же всплыли седые, окровавленные волосы, вмёрзшие в снег.

Что было дальше, барон точно не помнил. Его сознание заволокло багровой мутью, он закричал и с какой-то запредельной силой и злобой вцепился в горло часового, ломая его кадык. Мужик захрипел, пару раз дёрнулся и обмяк, но Вольфгер не отпускал мертвеца, продолжая давить на его жирную шею.

— Отпусти его, — проник в сознание барона голос гнома, — ты ему мало что голову не оторвал, с ним уже всё…

Вольфгер не обратил внимания на то, что в минуту опасности обычно вежливый гном перешёл на «ты».

Барон с трудом расцепил сведённые судорогой пальцы и начал оттирать их снегом. Гном быстро обшарил башенку. Его добычей стал скверно откованный меч, охотничий нож и арбалет с полудюжиной болтов. Арбалету гном особенно обрадовался.

— Добротная работа, настоящее боевое оружие! Но как запущено! Тьфу! Руки бы оторвать тому, кто… Впрочем, он своё уже получил. Ну-ка, попробуем!

Гном наложил болт на ложе, повернул рычаг, стальная тетива заскрипела, и болт лёг на своё место.

— Отлично! — довольно сказал Рупрехт, — вот оружие по мне, не то, что эта железная кочерга, — он презрительно кивнул на меч, валявшийся на скамье. — О, да тут кое-что съедобное осталось, может, подкрепимся?

— Я не могу, доедать после этой твари… — покачал головой Вольфгер.

— Это же обычная еда! Что в ней такого? Впрочем, не хочешь — не надо. Ну хоть глотни, тут что-то крепкое, на морозе — самое то.

Вольфгер взял бутыль, недоверчиво понюхал и, преодолевая отвращение, глотнул. В бутыли была сивуха. Вонючая, но крепкая. То, что надо.

— Второй часовой — мой, — с ноткой ревности объявил гном. — Надо арбалет опробовать. Эльза, веди.

Они подобрались к очередному повороту стены, и Вольфгер осторожно выглянул из-за угла. Второй часовой оказался осторожнее первого. Он не сидел в башенке, а ходил по стене, время от времени заглядывая вниз. На поясе у него висели длинный кинжал и сигнальный рог. Часовой был готов поднять тревогу в любую минуту.

Гном лёг в тень наружных зубцов стены и бесшумно пополз. Вольфгер пытался следить за Рупрехтом, но вскоре потерял его из виду в снежной круговерти, перемешанной с утренними тенями.

Внезапно гном появился за спиной часового и громко окликнул его:

— Эй, ты!

Разбойник стремительно обернулся, хватаясь за кинжал, но захрипел и грохнулся на спину, в агонии загребая руками и ногами. Из переносицы у него торчало оперение арбалетного болта.

Вольфгер выскочил из-за угла, подбежал к гному и заорал на него:

— Ты что вытворяешь, ненормальный? А если бы он успел тебя кинжалом пырнуть, а?

— Так не успел же, — пожал плечами Рупрехт, — а в спину я даже разбойникам не стреляю.

— Боги, за какие прегрешения вы послали мне этого твердолобого гнома? — пробормотал Вольфгер. — Что я такого сделал?

— Ладно, не ворчи, — примирительно сказал Рупрехт, — начало положено, двое мерзавцев уже получили своё, это главное. Кое-какое оружие у нас теперь есть, пора идти дальше. Эльза, скажи, чтобы спуститься со стены, нужно идти обратно?

— Нет, здесь есть другая лестница, идите за мной, я покажу.

Лестница, действительно, оказалась рядом, но без Эльзы барон и гном её бы не заметили, поскольку она не выступала над внутренним бортиком стены.

Оказавшись на земле, девочка тихо спросила:

— Теперь куда, господа рыцари?

— Теперь нам бы нужно вернуть свои вещи, — ответил гном, — ты не знаешь, где они могли бы быть?

— Наверное, в покоях матери-аббатисы, где же им ещё быть? Больше негде…

— Ты можешь отвести нас туда? Покои не заперты?

— В монастыре нет замков, — ответила Эльза, — пойдёмте, только чур я первая.

Они шли по территории монастыря, и Вольфгеру казалось, что их ведёт не обычная девочка, худенький и несчастный ребёнок, а демон мести — холодный, безжалостный и беззвучный, как ночной кошмар.

Внезапно Эльза, свернувшая за угол какого-то строения, резко отшатнулась и упёрлась ручками в грудь Вольфгера.

— Дальше нельзя, — прошептала она, — там!

— Что там?

— Там разбойник. Стоит…

— Один?

— Я видела одного…

— Этого попробуем взять живым и допросить, — сказал барон.

Он половчее перехватил охотничий нож часового и выглянул из-за угла. Перед ним лежала маленькая площадь, на другой стороне которой виднелся дом с освещёнными окнами, по-видимому, трапезная. Оттуда доносились пьяные крики. Посередине площади выделялась засыпанная снегом клумба, в которую было вкопано распятие с фигурой Христа. Перед распятием стоял вдребезги пьяный человек в распахнутом полушубке и, качаясь, мочился на него. Он был так увлечён своим занятием, что не услышал шагов Вольфгера у себя за спиной.

Разбойник задушенно ахнул, когда почувствовал у горла холодное и острое лезвие ножа.

— Ты кто такой? Ты это чего? — прохрипел он, не делая попытки вырваться, потому что чувствовал, как по шее бежит струйка крови от пореза.

— Я-то? — усмехнулся за спиной незнакомец. — Ну, считай, что я твоя смерть. Иди вперёд, и не вздумай дёргаться. И спаси тебя Господь орать. Понял?

— Понял, понял… Не убивайте!

Они зашли за стену трапезной, Вольфгер убрал нож, дёрнул полушубок за воротник, спустив его с плеч разбойника и, таким образом, лишив его возможности шевелить руками, и повернул лицом к себе. Он увидел белые от ужаса глаза и дрожащие губы невзрачного человечка.

— Ты?.. — изумлённо пробормотал он, — как же это ты выбрался? А ведь я говорил…

— Заткнись! — пнул его ногой в голень Вольфгер.

Человек взвизгнул и замолк.

— Кто вы такие? — спросил барон.

— Мы-то? — Да мы-то известно кто. Мы — перекрещенцы.

— Перекрещенцы? А, понял, анабаптисты…

— Ну да, вроде так нас называют, ну те, которые образованные.

— Сколько вас?

— Дюжина… Десять вон там, — мужик кивнул на трапезную, — и двое часовых на стенах. И ещё дюжина утром вернуться должна.

— Вернуться? Откуда? А ну, отвечай, живо!

— Дык за пропитанием они уехали, и пастор наш, отец Штюбнер, значить, с ними. Раньше-то мы продукты в одной деревне брали, ну, той, что рядом с монастырём, а крестьяне взяли, да и сбежали. Все пожитки свои собрали, и сбежали, значить, чтобы не платить оброк. А другие деревни далеко, вот и приходится теперь надолго уезжать…

— Поня-я-ятно, — протянул Вольфгер. — Теперь скажи-ка мне вот что: монахинь кто убил?

— Дык, мы же их и того… По приказу отца Штюбнера.

— За что?

— Вам бы отца Штюбнера послушать… По его выходит так, что светопреставление скоро. А монастыри есть семя греховное, диавольское, и тот, кто монаха порешит, значить, душу свою спасёт от пламени адского…

— А шестерых монахинь зачем оставили?

— Дык, эта… перекрещать их будем в истинную веру! — заржал мужик, потом вдруг забулькал, захрипел, и мягко завалился под ноги Вольфгера, который не выдержал и ударил его ножом в сердце.

— Осталось девять, — невозмутимо заметил гном, отпихнув носком сапога сведённую предсмертной судорогой руку разбойника. В руке была горсть подтаявшего снега.

— Всё равно, многовато, — ответил Вольфгер. — Может, устроим засаду у трапезной? Должны же они выходить до ветру? Будем их резать по одному.

— Не выйдет, — помотал головой гном. — Одного, ну, двоих, мы тихонько прикончим, а потом остальные поднимут тревогу и все вместе вывалятся на улицу. Не отбиться нам. Но у меня есть идея получше, только бы до своего мешка добраться!

— А что за идея?

— Увидишь! — таинственно сказал гном, — Эльза, пошли в покои аббатисы.

Войдя в дормиторий[74] и закрыв за собой дверь, Рупрехт засветил коптилку и огляделся.

Перед ними лежало пустое, неуютное помещение без мебели, пол которого был засыпан соломой.

— Куда дальше? — спросил он у Эльзы.

— Это комната, где спали сёстры, справа лестница на хоры, а нам вон туда.

Недлинный коридор привёл их в келью аббатисы. Простая кровать, шкаф для одежды, стол, распятие на стене, перед ним деревянная подставка, покрытая вытертым ковриком, на которую она вставала на колени, когда молилась, вот и всё убранство.

В углу кельи были свалены вещи барона и гнома.

— Смотри, Вольфгер, вот твой меч и кинжал! Целёхоньки! — радостно воскликнул Рупрехт, — а вот и мой мешочек. Ну-ка поглядим, не совал ли в него кто-нибудь свои грязные, загребущие лапы?

Гном развязал мешок и стал перебирать его содержимое. Наконец он выудил какой-то свёрток, бережно положил его на стол и развернул несколько слоёв ткани. Вольфгер нагнулся и при тусклом свете коптилки увидел два шара, изготовленных из тусклого зелёного стекла. Каждый был размером с кулак Карла.

— Что это за штуковины?

— А это как раз и есть то, что поможет нам покончить с разбойниками, — весело сказал Рупрехт, завязывая мешок. — Скоро сам всё увидишь.

— Какие красивые… — прошептала Эльза, осторожно поглаживая шар.

— Смотри, чтобы на пол не скатились, — поспешно предупредил её гном, — а то, знаешь… Мне нужна верёвка. Можно её здесь найти?

— Длинная? — спросила девочка, не отрывая заворожённого взгляда от блестящего стекла.

— Чем длиннее, тем лучше!

Эльза вздохнула, с трудом оторвалась от необычной игрушки, прошла вглубь кельи и вытащила из шкафа нечто, похожее на верёвку.

— Вот, запасная подпояска матушки, — сказала она, — подойдёт?

— Пожалуй, подойдёт, — сказал гном, прикидывая её длину на руке. — Теперь пошли к трапезной! Там, внутри, какие-нибудь перегородки есть? — спросил он у Эльзы.

— Нет. У входа в стену вбиты крючья, на которые зимой вешают тёплые плащи, посередине трапезной стоит длинный стол и лавки, а больше там ничего нет.

— Ну, и хорошо! Ты, Эльза, стой за углом, и вообще, близко не подходи, поняла?

Девочка кивнула.

Рупрехт на цыпочках, подкрался к двери трапезной, привязал к ручке верёвку и отдал её Вольфгеру.

— Стань вот тут, у стены, — сказал он, — когда махну рукой, дёргай за верёвку. Как дверь откроется, сразу падай и закрывай голову руками.

— Что ты задумал?

— А вот сейчас увидишь, — ответил гном, занимая место у закрытой двери. — Готов?

Вольфгер кивнул.

— Тяни!!!

Вольфгер рванул верёвку на себя, но падать, как велел гном, не стал, а только присел. Он увидел, как Рупрехт размахнулся и метнул в трапезную шар зелёного стекла, потом, перехватив второй шар из левой руки, метнул и его и тут же отпрыгнул, прижавшись к стене.

В трапезной раздался двойной громовой удар и истошные вопли, из двери вырвался клуб известковой пыли, зазвенели выбитые стёкла.

Гном выхватил кинжал и бросился внутрь трапезной, Вольфгер, не раздумывая, обнажил меч и последовал за ним.

В трапезной слоями плавала пыль, и воняло чем-то кислым. Все освещавшие комнату факелы погасли, кроме одного, уцелевшего каким-то чудом. В его шатающемся свете Вольфгер разглядел обломки столешницы, растопыренные козла, опрокинутые лавки, осколки глиняной посуды, разбросанную еду и — части человеческих тел. Барон увидел оторванную у локтя руку и отшвырнул её ногой. На полу сидел разбойник и раскачивался, охватив виски руками и подвывая. Из-под пальцев у него текла кровь. Вольфгер перехватил меч поудобнее и одним ударом отрубил разбойнику голову вместе с кистями рук. Затем он огляделся в поисках новой жертвы и заметил, что с другой стороны опрокинутого стола стоит гном, держа в руке кинжал и глядя себе под ноги.

— Ну, кажется, живых здесь не осталось, — удовлетворённо произнёс он, вытирая кинжал.

Внезапно внимание Вольфгера привлекло какое-то движение. Он обернулся и увидел Эльзу, которая шла по трапезной, сжимая в руке большой хлебный нож. Увидев труп разбойника, она подошла к нему и со словами: «Он убил сестру Анни, сестру Минну, сестру Гризельду…» с недетской силой вонзила нож ему в грудь. Брызнула кровь, но девочка и не подумала поберечься. Она с трудом вытащила нож из тела мертвеца и перешла к следующему: «Он убил сестру Анни, сестру Минну, сестру Гризельду…» Новый удар. Кровь на руках девочки, кровь на ноже…

— Она помешалась! — с ужасом сказал Вольфгер, повернувшись к гному. У того глаза были на пол-лица.

Рупрехт бросился к Эльзе, обнял её за плечи и силой оттащил от мертвецов. Девочка не сопротивлялась.

— Теперь пойдём выручать сестёр, оставшихся в живых, — сказала она, глядя в лицо гнома, — я покажу, где их заперли.

— Пойдём, конечно, пойдём, деточка, — бормотал Рупрехт, выводя Эльзу на улицу. Губы его тряслись. — Только давай сначала умоемся, а то сёстры тебя испугаются: ты же вся в крови!

— Хорошо, — равнодушно сказала Эльза. Она зачерпнула из сугроба пригоршню снега и стала тереть лицо. Снег сразу покраснел.

— Э-э-э, нет, так не пойдёт! — остановил её гном, — постой-ка!

Он порылся в своём мешке, достал невесть как там оказавшийся платок, и начал осторожно оттирать лицо и руки послушницы.

— Ну вот, теперь ничего, — сказал он, — на, возьми платок, пусть будет у тебя. Теперь говори, где твои монахини?

— Вон в том доме, — показала пальцем девочка, — они набили на дверь засов и повесили замок, а где ключ, я не знаю…

— Зачем ключ, когда рядом с тобой гном, а в его мешке — отмычки? — засмеялся Рупрехт. — Сейчас откроем.

Вольфгер придержал гнома за плечо.

— Послушай, Рупрехт, чем ты взорвал разбойников?

— Ну, это тот состав, который я использовал в шахтах, помнишь, я рассказывал?

— Так ты что, всё время таскал эти шары с собой, в своём мешке? — вытаращил глаза Вольфгер.

— Ну да, а что тут такого?

— А если бы ты поскользнулся, уронил мешок и разбил свои шарики? Пустоголовый гном! Да от нас и клочьев бы не осталось!

— Ну-ну, не кипятись, ведь не взорвались же, правда? А больше у меня всё равно нет, делать надо…

— Да откуда я знаю, что у тебя ещё в мешке?!! — продолжал бушевать Вольфгер, — а может, там дракон в яйце или отрава какая?!!

— Ничего опасного! — поднял руки Рупрехт, — ну, хочешь, вытрясу мешок на снег прямо сейчас? Только не злись, прошу тебя.

— Тьфу ты! — зло сплюнул Вольфгер, — наказание Божье, а не гном! — Не хочу!

— Тогда не кричи, ребёнка до смерти напугаешь, ей и так хватит с преизбытком….

Они вошли в дом, про который Эльза сообщила, что это продуктовый склад. На одну из дверей был прибит грубо откованный засов, в ушках которого висел здоровенный замок. Из-за двери слышалось негромкое пение. Вольфгер прислушался и вздрогнул. Монахини тянули литанию,[75] они служили заупокойную мессу по себе.

— Эльза, — позвал барон, — подойди сюда. Монахини знают твой голос, скажи им, что опасность миновала, пусть не боятся.

Девочка послушно подошла к двери и позвала:

— Сестра Катарина, ты слышишь меня?

Пение за дверью оборвалось.

— Эльза? — раздалось из-за двери, — как ты сюда попала? Что случилось?

— Не бойтесь, сёстры, два рыцаря, большой и маленький, которых разбойники вчера взяли в плен, сегодня вернули себе свободу и перебили нечестивцев. Сейчас маленький рыцарь откроет замок, и вы обретёте свободу.

Гном достал из мешка отмычки, покопался, выбрал нужную, сунул её в замок и привычным движением повернул. Замок щёлкнул, дужка выпала.

— Разве это замок? — презрительно фыркнул он, — только железо потратили. Я бы из него десять таких замков сделал!

— Ладно тебе хвастаться, нашёл время, — беззлобно прикрикнул на него Вольфгер, — помогай!

Они с трудом открыли перекошенную дверь, и в коридор стали выходить испуганные и бледные монахини. Некоторые, не скрываясь, плакали, а одна вдруг закинулась в припадке истерического хохота, её било и ломало, две монахини подхватили её под руки, а та, кого Эльза называла сестрой Катариной, молодая, некрасивая, скуластая женщина, с размаху отвесила ей две пощёчины. Истерика сразу же прекратилась, несчастная монахиня только икала и всхлипывала.

— Я — барон Вольфгер фон Экк, — представился Вольфгер, — а это — почтенный гном Рупрехт из клана Серебряной Наковальни. Ничего не бойтесь, вы находитесь под нашей защитой. Собирайте свои вещи, мы уезжаем из монастыря в Виттенберг, вам здесь больше нельзя оставаться. Скоро сюда может вернуться вторая половина банды, а сражаться с ними не входит в наши планы. Берите с собой только самое необходимое.

— У нас нет личных вещей, — пожала плечами сестра Катарина, — мы можем идти прямо сейчас. Только вот далеко ли мы уйдём по снегу…

— В конюшне стоят сани, на которых приехали разбойники, можно взять их, — предложила Эльза. — Только сначала нужно похоронить мать аббатису, сестру Анни, сестру Минну, сестру Гризельду…

— Не сейчас, деточка, — положил ей руку на голову гном. — Чтобы выкопать могилы, нужно долго греть землю кострами, а у нас нет ни времени, ни дров. Мы приведём из города большой воинский отряд, они расправятся с разбойниками и совершат погребальный чин по всем правилам, хорошо?

— Я останусь с сестрой Анни, сестрой Минной, сестрой Гризельдой, со всеми сёстрами! — вывернулась из-под его руки Эльза.

— Нет, ты поедешь с нами! — властно сказала сестра Катарина, беря маленькую послушницу за руку. — После смерти матери аббатисы я здесь старшая, и ты должна слушаться меня! Поняла?

— Поняла… — поникла Эльза, — я сделаю, как ты велишь, сестра, — добавила она потухшим голоском.

— Ну, вот и прекрасно! — сказала Катарина, — а теперь, — живо в конюшню!

* * *

Подъехав к воротам монастыря изнутри, Вольфгер спешился и хотел откинуть засов, но гном, правивший санями, остановил его:

— Стой! Ты что? Разве так можно?!

— А в чём дело?

— Хочешь получить ещё раз по голове, теперь секирой от Карла? Смотри!

Он слез с саней, подошёл к воротам и позвал:

— Карл, ты здесь? Карл, отзовись, это я, Рупрехт!

Некоторое время за воротами было тихо, потом знакомый низкий голос отозвался:

— Гном, это ты, что ли?

— Я, я! Не вздумай махать секирой!

— Слава богам! Что с вами случилось?

— Потом расскажу. Вольфгер открывает ворота, помогай!

Барон отодвинул засов, нажал на воротину и чуть не вылетел наружу из-за того, что Карл изо всех своих сил рванул её на себя. Ворота распахнулись, и Вольфгер увидел Карла, который на всякий случай успел отскочить и принять боевую стойку с секирой наизготовку. Рядом с ним стоял отец Иона.

— Живы?! — рявкнул Карл, — а мы уж собрались монастырь штурмовать! Да что случилось-то?

— Монастырь захватили разбойники, которые называют себя перекрещенцами, — пояснил Вольфгер, — ну, мы по глупости и угодили к ним в плен. Хорошо, что гном сумел найти тайный ход из подвала, в который нас засадили. Половина банды уехала за пропитанием, а с половиной удалось расправиться с помощью гномова взрывательного снадобья. Но уехавшие могут скоро вернуться, поэтому — ходу! Возвращаемся в Виттенберг!

— А кто это с вами? — спросил отец Иона.

— Это уцелевшие монахини, — объяснил барон, — разбойники собирались надругаться над ними, отвезём их в Виттенберг.

— Ну, тогда поехали, — сказал Карл, — ждать нечего.

— А где наши девушки? — спросил его Вольфгер.

— Да там же, где вы их оставили, ваша милость, не волнуйтесь, с ними всё в порядке, их Кот стережёт. Такая оказалась зверюга…

— А ты-то как себя чувствуешь после этого?

— На удивление хорошо! В прошлый раз, помните, я три дня почти без памяти лежал, а сейчас — совсем другое дело. Я думаю, это фройляйн Ута и Алаэтэль помогли. Как думаете, господин барон, может, я когда-нибудь научусь перекидываться по собственному желанию?

— Не знаю, Карл, а разве в этот раз?..

— Нет, ваша милость, в этот раз вообще получилось занятно. Лежу это я под плащом и понимаю, что дело наше кругом пропащее, в медведя мне по своей воле ни за что не перекинуться, и сейчас нас волки рвать начнут. И вот тут в меня что-то вошло… Не знаю, как сказать… Какое-то создание — бог, дьявол, не знаю кто, для меня это всё пустые слова… Ощущение было такое, что он взял меня за шкирку, и из человеческой шкуры зашвырнул в медвежью, а когда всё кончилось — обратно.

— Пожалуй, это кое-что мне напоминает, — сказал Вольфгер.

Карл ждал продолжения, но барон промолчал.

Они подъехали к поляне с костром. Ута, спотыкаясь в снегу, бросилась к Вольфгеру. Барон спрыгнул с коня, побежал навстречу и подхватил девушку. Она уткнулась ему в плечо.

Когда суматоха улеглась, общими усилиями развернули возок, запрягли застоявшихся лошадей и поехали обратно.

Вскоре показалась поляна, на которой они сражались с волками. Снег уже занёс волчьи трупы, и только едва различимые бугорки выдавали места, где их настигла смерть.

— Может, хоть одну шкурку, а, Вольфгер? — умильно спросил гном. — Нет? Ну, нет, так нет, чего ругаться-то…

* * *

В Виттенберге выяснилось, что у пяти из шести монахинь в городе есть родственники. Измученных женщин развезли по домам, осталась только сестра Катарина, которая то ли вообще была сиротой, то ли у неё не было близких в этом городе. Вольфгер не понял толком, а переспрашивать не стал.

Они поехали прямо к бургомистру. Господин Лукас Кранах оказался дома. Выслушав Вольфгера, он потемнел лицом.

— Перекрещенцы? Нападение на монастырь, убийство аббатисы и сестёр монахинь? Да ведь это же тяжелейшее преступление! Я немедленно отправлю в монастырь отряд городской стражи, думаю, и Спалатин выделит воинов из замкового гарнизона. Не беспокойтесь, господин барон, всё будет сделано надлежащим образом. И позвольте выразить вам благодарность от имени города за спасение сестёр монахинь и уничтожение разбойников.

Вольфгер сдержанно поклонился.

— А вы, госпожа… — обратился Кранах к монахине.

— Моё имя — Катарина фон Бора, — сказала та. — Раньше меня звали сестра Катарина, но теперь моего монастыря больше нет, и я должна вернуться в мир.

— Рад познакомиться, сест… простите, фройляйн фон Бора, несмотря на столь трагические обстоятельства нашего знакомства, — вежливо поклонился художник. — Предоставляю свой дом в ваше распоряжение, вы можете жить здесь, сколько пожелаете, пока мы не найдём ваших родственников или вы не найдёте достойного человека, с которым пожелаете связать свою судьбу.

— Связать свою судьбу? — хмыкнула бывшая монахиня, — в монастыре я как-то не думала об этом, хотя и читала труды доктора Лютера «О вавилонском пленении церкви», «О свободе христианина» и другие. Теперь всё, конечно, по-другому. Раз Лютер считает, что монахини должны жить жизнью мирян, что ж… Кстати, скажите, герр Лукас, а сам Лютер женат?

— Лютер? — растерялся Кранах, — н-ну… насколько я знаю, нет, но он и не собирался…

— Жаль, — лукаво улыбнулась Катарина, — вот за такого человека я бы вышла, не раздумывая.

И было непонятно, шутит она, или говорит серьёзно.

* * *

Когда отряд Вольфгера возвращался из дома бургомистра на уже знакомый постоялый двор, к барону подъехал отец Иона.

— Сын мой, — тихо сказал он, — я хотел тебе кое-что сказать.

— Да? Говори, я слушаю…

— Икона. Та самая, помнишь, из забытого дома? Так вот, я сегодня молился и увидел: Богоматерь тоже заплакала кровью.

Глава 18

25 ноября 1524 г.

— Ого, да это настоящая крепость! — с уважением сказал Рупрехт, который, задрав голову, разглядывал высоченные стены и квадратный бергфрид замка Вартбург. — Такую, пожалуй, штурмом не возьмёшь, только осадой!

— Ишь, развоевался, — ворчливо прикрикнул на него отец Иона, — мы въедем в замок как почтенные люди, мирно, через ворота. И не вздумай обсуждать с комендантом слабые места в обороне крепости, народ здесь простой и суровый, шуток не понимает. Не поглядят, что мы послы, возьмут за руки и за ноги, да и вышвырнут со стены. Сам видишь, лететь вниз ой как далеко…

— Да ладно! — надулся гном, — тоже мне, послы! Второй месяц мотаемся по Саксонии, как собачий хвост, и всё без толку! Я уже две пары сапог стоптал, а сапоги, между прочим, отменной гномьей работы!

— Прекратите сейчас же! — оборвал перебранку Вольфгер, — что вы как дети, в самом деле? Надоели мне ваши склоки до смерти! Вон, наверное, комендант крепости нам навстречу едет. Рупрехт, отец Иона, прошу, помолчите хоть немного!

Путь от Виттенберга до замка Вартбург, в котором гостил Лютер, занял целую седмицу, и на этот раз обошёлся без приключений. Правда, морозы сменила оттепель, дороги превратились в грязную снежную кашу, поэтому ехали медленно — от одного постоялого двора к другому. Каждый раз приезжали мокрые, перемазанные грязью, усталые и злые. Чтобы избежать нападения перекрещенцев, Спалатин выделил Вольфгеру и его спутникам десяток кнехтов, которые каждый вечер однообразно напивались, а их лейтенанта, который попытался было затащить в постель Уту, Карл вышвырнул в окно вместе с рамой. Узнав об этом, Вольфгер рассвирепел, Уте стоило больших трудов успокоить его и уговорить оставить в живых несчастного дурака. Перетрусивший лейтенант до конца путешествия старался держаться от барона как можно дальше. Кнехтам делать было нечего — ни люди, ни звери к отряду не приближались.

В женском монастыре, мимо которого отряд проехал во второй раз, царило запустение. Начальник Виттенбергской стражи, руководивший погребением монахинь, доложил, что вторая половина банды перекрещенцев так и не появлялась. То ли решили не возвращаться, то ли были перебиты стражниками какого-нибудь курфюрста или барона, а может, увидев охрану, просто решили бросить своих товарищей и не ввязываться в бой с профессиональными солдатами.

Правда, несколько раз за время пути Вольфгер ощущал на себе чей-то тяжёлый, неприятный взгляд, но поймать шпиона или хотя бы понять, кто и откуда следит за отрядом, не удалось.

В общем, поездка вышла нудной и неприятной, и все с облегчением вздохнули, когда на окраине Айзенаха увидели мощные стены замка.

Замок Вартбург стоял на узкой и высокой скале, повторяя форму её основания, и поэтому был сильно вытянут в длину. Попасть в него можно было через единственные ворота в узкой части стены. Подъездная дорога вилась серпантином и насквозь простреливалась с надвратной башни. Глядя на неё, Вольфгер поёжился.

Комендант замка Берлепш оказался седоусым воякой лет пятидесяти, с багровым, морщинистым лицом, изрядным носом и хриплым, каркающим голосом, которому он безуспешно пытался придать приличествующую случаю любезность.

— Приветствую вас, ну, значит, это, в замке Вартбург, прелестные фройляйн и благородные господа! Я предупреждён о вашем прибытии, комнаты приготовлены. Прошу не судить, ну, значит, это, строго: Вартбург — боевая крепость, а не дворец курфюрста, мы здесь живём скромно. Но всё необходимое в соответствии с приказом советника Спалатина вам будет предоставлено. А вот ваша охрана в замок въехать не может. Сожалею, но, значит, это, таков приказ. Лейтенант, веди свою банду в Айзенах. Советую остановиться на постоялом дворе «Весёлый поросёнок», вам его всякий покажет.

Лейтенант выругался и махнул рукой, рейтары повернули лошадей и потянулись за ним.

— А почему охрану завернули перед воротами, господин комендант? — удивился Вольфгер.

— А зачем она нам тут нужна? — в свою очередь удивился комендант. — Солдатня — она и есть солдатня. Начнутся, ну, значит, это, попойки, шлюхи, азартные игры и прочие безобразия. Нет уж, пусть о них болят головы у айзенхаских стражников.

Вольфгер с усмешкой взглянул на предусмотрительного коменданта, который мало чем отличался от кнехтов Спалатина, но промолчал.

Отряд въехал под надвратную башню.

Внутри крепость была расчищена от снега, поэтому возок на полозьях там проехать не мог. Его оставили у барбакана, а девушки пересели в паланкин.

Замок был очень старым, его строили и перестраивали много лет. Здания, сложенные из камня, соседствовали с фахверковыми и кирпичными строениями. Узкие, мощёные камнем улицы причудливо изгибались.

По пути комендант считал своим долгом давать пояснения:

— Замковая скала — высокая, ого-го! Целых четыреста локтей! А сам замок начали строить ещё в XI веке по приказу Людвига Скакуна. Есть легенда, что граф Людвиг, увидев эту скалу, изволил сказать историческую фразу: «Wart’, Berg, du sollst mir eine Burg werden».[76] Отсюда и появилось название замка.

— Людвиг Скакун? А кто это? — с удивлением спросила Алаэтэль, высунувшись из окошка паланкина, — и почему такое странное прозвище? Или это имя?

— О, фройляйн, это старинная история, — с готовностью ответил Берлепш, который, видимо, считал её жемчужиной своей небогатой коллекции. — Изволите ли видеть, Людвиг был ландграфом[77] Тюрингии. Он возжелал и соблазнил супругу пфальцграфа[78] Фридриха Саксонского Адельгейду, а потом убил самого пфальцграфа, который мешал их связи. За это преступление Людвиг по приказу императора Генриха IV был заточён в замок Гибихенштейн, из которого ему, однако, удалось бежать. Но при побеге, ну, значит, это, ему пришлось совершить весьма рискованный прыжок с седла в реку Заале, за что он и получил своё прозвище.

— Как интересно… — вежливо сказала Алаэтэль, — а что же было дальше?

— После смерти пфальцграфа Фридриха Людвиг всё-таки женился на его вдове. Однако человек он был беспокойный, мирная семейная жизнь ему претила, поэтому Людвиг постоянно ввязывался во все случавшиеся в округе мятежи. Дело кончилось тем, что по приказу следующего императора, Генриха V, он 2 года провёл в темнице, откуда был освобождён какими-то восставшими, но кто это был и зачем им понадобился этот беспокойный ландграф, уже никто не помнит.

Под конец жизни, говорят, Людвигу наскучила мирская суета, и он ушёл в монастырь. Простите меня, фройляйн, но всё это было очень давно, я слышал эту историю от нашего замкового капеллана, человека начитанного и многоучёного, а больше ничего о Людвиге и не знаю.

— Скажите, господин комендант, а доктор Мартин Лютер в замке? — спросил Вольфгер. — Собственно говоря, мы и приехали, чтобы встретиться с ним.

— А как же, в замке, живёт в домике управляющего, в той же самой келье, которую занимал, когда жил здесь в первый раз под именем юнкера Йорга, но теперь-то мы знаем, кто он.

— Когда мы сможем увидеться с ним?

— Я даже и не знаю, господин барон, — развёл руками Берлепш, — мы и сами не видим доктора Лютера по целым седмицам, он, не разгибаясь, трудится в своей келье, сжигает уйму свечей, ни с кем не разговаривает. Правда, иногда гуляет в одиночестве по крепостной стене.

— Как же нам быть? Мы обязательно должны поговорить с доктором Лютером, и чем раньше, тем лучше.

— Я доложу ему о вашем приезде. Будем надеяться, что он пожелает спуститься к ужину не сегодня, так завтра… Сами понимаете, не в моей воле что-либо приказывать ему, ведь он, ну, значит, это, личный гость его королевского высочества курфюрста!

Изнутри замок выглядел странно и неряшливо. За пять веков он много раз переходил от одного владельца к другому, и каждый достраивал и перестраивал его сообразно своим вкусам, потребностям и толщине кошеля. В результате из роскошного парадного зала можно было попасть в коридор с убогими кельями-комнатёнками. В замке было полно запутанных коридоров, неизвестно куда ведущих лестниц и неожиданных тупиков, одним словом, гостю ничего не стоило в нём заблудиться.

Бросив вещи в своей комнате, которая показалась Вольфгеру холодной и неуютной, он зашёл к Уте. Девушка грустно сидела на кровати, перебирая свои немногочисленные наряды, которые предстояло уложить в открытый сундук, из которого пахло мятой и лавандой. Вольфгер отодвинул разложенное на постели платье, подсел к Уте и обнял её.

— Что случилось, почему глаза на мокром месте? — ласково спросил он.

— Ох, Вольфгер, ты даже не представляешь, как я устала, — ответила Ута, опустив голову и не глядя в лицо барона. — Уже месяц прошёл, как я уехала из дома, а конца-краю нашему путешествию и не видно… Все эти постоялые дворы, неуютные комнаты, скверные постели, чужая, непривычная и невкусная еда… Что стало с моим домом, со служанками, кто знает? Мой маленький, привычный и уютный мир в одночасье рухнул. Почему люди стали хуже бродячих псов, которые рвут себе подобных даже не от голода, а от злобы? Иногда мне кажется, что мы окружены бесноватыми. Они кривляются, хватают нас за одежду, пытаются ущипнуть или ударить… Что произошло? Я не понимаю…

— Никто не понимает, Ута, — тихо ответил Вольфгер. — Ради того, чтобы понять суть происходящего, мы и отправились в путь.

— Ну и как? — с горечью спросила Ута, — что-нибудь уже прояснилось?

— Пока нет, но вот что я тебе скажу. Во-первых, у нас есть цель, и мы знаем, как её достигнуть. Может быть, мы уже на пороге разгадки тайны, может быть, встреча с Лютером всё прояснит. Ведь мы ради этого проехали всю Саксонию… Во-вторых, я встретил тебя, и это самое главное, что вообще случилось в моей жизни. Страшно подумать, что было бы, если бы мы не послушались твоего Кота и не отправились за ним в деревню… Кстати, а где Кот? Что-то я давно его не видел.

— Да вот же он, — улыбнулась Ута, — дрыхнет.

Она откинула одеяло, и Вольфгер увидел Кота, который развалился у девушки за спиной, положив мордочку на подушку. Услышав, что говорят о нём, Кот приоткрыл щёлочки глаз, вытянул в сторону Вольфгера когтистую лапу, мурлыкнул и опять задремал. Ута ласково почесала его за ухом. Кот, не открывая глаз, вывернулся, как меховая варежка, чтобы ей удобнее было гладить живот.

— Вот кому хорошо живётся, — позавидовал Вольфгер, — ни забот, ни хлопот, гладят, кормят, за ухом чешут…

— Ну, хочешь, я и тебя за ухом почешу? — засмеялась Ута, — мурлыкать будешь?

— Надо попробовать, вдруг понравится? Эй, господин Кот, не соизволите ли вы освободить постель, я, видите ли, рассчитываю прилечь на ваше место, — сказал Вольфгер и легонько толкнул кота. Тот выбрался из-под одеяла, недовольно дёрнул хвостом и направился к двери, встал на задние лапы и принялся царапать её, оглядываясь на хозяйку. Ута выпустила кота, и они остались одни.

* * *

— Вольфгер, а что было в монастыре? — спросила Ута, положив голову барону на плечо, — ты так ничего и не рассказал…

— Да, понимаешь, страшно там было, не хочется вспоминать, ну, и, в общем, непонятно как-то. Монастырь захватила банда из крестьян-перекрещенцев.

— Кто такие перекрещенцы?

— Перекрещенцы — иначе анабаптисты, это, как я понимаю, люди, исповедующие своеобразную и крайнюю форму учения Лютера, — начал объяснять Вольфгер. — Анабаптисты — они, Ута, вроде бы евангелисты, но если разобраться, ничего в их вере от лютеранства нет. Их пасторы учат, будто первое крещение, которое ребёнок принимает в детстве, происходит не по его решению, а по воле родителей. Оно не осмысленное, а значит, не от Бога, а от дьявола. Вот поэтому-то все члены секты, чтобы избыть грех, принимают повторное крещение, а детей они вообще не крестят. Перекрещенцы отрицают все установления римской католической церкви, они выбирают себе пастора, который и исполняет у них роль священника, учителя и наставника. Обряды у каждой секты свои, у некоторых они странные, а иногда страшные и богомерзкие. Говорят, доходит даже до человеческих жертвоприношений. Кое-где эти пасторы во время молитвенных бдений доходят до исступления, становятся как безумные, ранят себя, а у некоторых перекрещенцев сборища заканчиваются свальным грехом, многие из них — содомиты.

Ута захихикала:

— Интересно было бы посмотреть на содомитскую мессу!

— Да ну тебя! — отмахнулся Вольфгер, — это ты сейчас так говоришь, а увидела — и стошнило бы тебя. Они, знаешь, не красавцы и моются не больно-то часто.

— Ты, Вольфгер, что-то совсем перестал шутки понимать! — озабоченно сказала Ута, — что же с тобой дальше будет?

— А вот то и будет! — засмеялся Вольфгер, повернулся на бок и положил руку на грудь девушки, но она убрала её:

— Подожди, ты ещё про анабаптистов не дорассказал!

— Вот наказание… Да на что они тебе? Полусумасшедшие мужики, вот и всё. Таких всегда полно во время войн и усобиц. Ну, ладно. На чём я остановился? А, ну да, мессу, значит, они не признают, иконы, святых, само собой, тоже. А ещё у них главная книга — Апокалипсис. Перекрещенцы считают, что вот-вот, то есть буквально со дня на день произойдёт светопреставление, после которого на земле воцарится рай — не будет ни богатых, ни бедных, ни сильных, ни слабых, исчезнут больные и несчастные.

«Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок и молодой лев и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детёныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи»[79]

— нараспев прочитала Ута. — Мне всегда нравилось это место в Писании…

— Не одной тебе — вон, художники сколько картин на этот сюжет понарисовали, — заметил Вольфгер и как бы невзначай опять придвинулся к Уте.

— Опять ты за своё! — притворно рассердилась девушка, — рассказывай, не отвлекайся, а то сейчас на пол скину, а пол холодный!

— Жестокость — вот имя твоё, о дева! — с завывающей интонацией миннезингера произнёс Вольфгер. — Вообще-то, мне и рассказывать больше нечего…

— Как нечего? А в монастыре всё-таки что было?

Вольфгер поморщился:

— Ну, хорошо, хорошо, расскажу… В общем, разбойники как-то проникли в монастырь и поубивали почти всех монахинь, да так жестоко, что меня, когда я увидел их тела, чуть наизнанку не вывернуло, а я в жизни много чего повидал, уж поверь мне.

— Зачем же они их… так?

— А это у перекрещенцев считается богоугодным делом, не у всех, понятно, а у самых фанатичных, у тех, у кого вера на грани безумия. Они считают, что раз католическая церковь, иконы, святые, монастыри от дьявола, то уничтожая всё это и убивая священников и монахов, они покупают себе место в Царстве Небесном, и чем больше убьют людей, изломают и испакостят церковной утвари, тем больше у них будет заслуг перед Богом. Один там, в монастыре, даже на распятие мочился. Ну вот… А шестерых монахинь, тех, что помоложе, они убивать не стали, оставили себе на потеху. Вера верой, а мужики мужиками, а уж кого они насиловать будут — монахиню или бабу деревенскую, им всё равно. Ну и пришлось нам этих мужиков… Двое на стенах были, одного я придушил, другого Рупрехт из арбалета застрелил, а остальных он же своим взрывательным снадобьем изничтожил. Вот и всё… Правда, в монастыре только половина банды была, а где была вторая половина и главарь, я не знаю. Не стали мы их дожидаться, монахинь забрали, и обратно в Виттенберг. Ну, дальше ты знаешь. Всех монахинь по домам развезли, а одна, Катарина фон Бора, и девочка-послушница в доме бургомистра остались.

Кстати, Катарина изъявила желание выйти замуж за Лютера, — улыбнулся Вольфгер, — не знаю уж, как он к этой новости отнесётся.

— Н-да, фройляйн своего явно не упустит, — хмыкнула Ута. — А если он откажется?

— Наверное, сведёт всё к шутке. Она это сказала так, что и не поймёшь, шутила она или говорила серьёзно. Но Лютеру её слова я передам, пусть думает и решает сам.

— А когда ты увидишься с ним? — с острым интересом спросила Ута.

— Понятия не имею. Ты же слышала, Берлепш сказал, что Лютер живёт в замке отшельником, почти ни с кем не общается, еду ему приносят, гуляет тоже в одиночестве. Комендант обещал сообщить ему о нашем приезде, может, Лютер и придёт на сегодняшний ужин в нашу честь. У тебя есть какой-нибудь красивый наряд? Я хочу, чтобы ты выглядела просто ослепительно.

— Тебе стоило подумать об этом чуток пораньше, например, в Виттенберге, — сварливо ответила Ута, — но, так уж и быть, я что-нибудь придумаю. Иди, не мешай мне. Нужно же ещё причесаться, привести в порядок платье и сделать тысячу других вещей, а служанки у меня здесь нет!

— Хочешь, пришлю Карла? — спросил Вольфгер. — Всё-всё, ухожу, — поспешно сказал он, увидев, что Ута замахнулась подушкой.

* * *

— Когда в замке бывают почётные гости, мы пируем в зале Певцов, вот в этом самом зале, господа, — торжественно сказал Берлепш, входя в огромный двусветный зал. Кессонный потолок морёного дуба с затейливой резьбой опирался на полуколонны, украшенные лепниной. Зал освещался люстрами, в которых горело множество свечей, вдоль стен были расставлены резные деревянные скамьи. Посредине стоял красиво сервированный стол. О богатстве хозяев свидетельствовало то, что пирующим предстояло сидеть не на лавках, а на стульях с высокими резными спинками.

Пока все приглашённые не прибыли, хозяева и гости разговаривали стоя, а Берлепш изо всех сил старался выглядеть светским кавалером.

Кроме Вольфгера и его друзей на ужин был приглашён капеллан замковой церкви, высокий, худой монах-августинец, и управляющий замком, человек с незапоминающимся лицом.

— Вот, господа, ну, значит, это и есть тот самый зал, в котором, начиная с XIII века, проводились знаменитые состязания миннезингеров. Как известно, условием состязания была смертная казнь для певца, чей миннезанг судьи признают худшим. И вот, как-то раз, по велению Германа, графа Тюрингии и Саксонии, в этом зале собрались шесть певцов. Каждый спел сочинённый им миннезанг, и победителем был признан Вальтер фон Фогельвейде, а проигравшим — Генрих фон Офтердингер из Австрии. Вот здесь, дамы и господа, как раз висят их портреты. Вот этот господин — Фогельвейде, а рядом портрет Офтердингера, правда, он изрядно потемнел.

Ну, граф, как и было условлено, приказал казнить Генриха фон Офтердингера, но супруга Германа, графиня Софи, ну, значит, это, взмолилась о милосердии. Тогда ему предоставили год отсрочки, чтобы неудачливый певец сочинил новый миннезанг и с ним попытал счастья ещё раз. Однако австриец не захотел рисковать и, как гласит легенда, прибегнул к магии, вызвав некую адскую собаку, на которой и улетел. Позже за предсказание рождения принцессы Елизаветы Венгерской, которой суждено было стать женой принца Людвига, он был помилован.

— Красивая легенда, — скрипучим голосом заметил капеллан, — но не подтверждённая хрониками. Есть подозрение, что её сочинили сами же миннезингеры для привлечения интереса к своему ремеслу. Вряд ли у владетеля Вартбурга могла возникнуть мысль казнить какого-то актёришку.

— Ну вот, святой отец, вечно вы всё портите, — поморщился Берлепш.

Видно было, что монах неизменно выступал в роли язвительного скептика и портил коменданту удовольствие от изложения красивой легенды.

— Замок Вартбург, господа, от фундаментов до шпилей башен пропитан магией, — продолжил Берлепш. — Многие по ночам встречают привидения, а Лютер, говорят, даже видел чёрта и изгнал его, кинув во врага рода человеческого чернильницу. Попросите доктора, может быть, он покажет вам чернильное пятно на стене своей кельи, я специально приказал не забеливать его как знак победы добра над силами тьмы.

— А где же сам доктор Лютер? — спросил отец Иона.

— Обещал прийти, когда закончит свой дневной урок, — пояснил комендант. — Подождём ещё немного, а уж если он не появится, не будем дольше ждать, сядем за стол без него. А пока приглашаю вас осмотреть коллекцию гобеленов, среди них есть поистине великолепные работы!

Гобелены, и правда, были яркими и нарядными — на них оживали сцены охоты, пиры, рыцарские турниры и волшебные звери. Галантно приседали в реверансах дамы, одетые по давно забытой моде, менестрели играли на старинных музыкальных инструментах, горами лежала битая дичь, вазы были наполнены цветами и фруктами…

У Вольфгера зарябило в глазах, и он переходил от одного гобелена к другому просто из вежливости, гадая, придёт на ужин Лютер или нет.

Осматривая очередную потускневшую от времени фруктовую корзину и тщательно скрывая зевок, Вольфгер вдруг заметил, что в залу вошёл невысокий, коренастый человек, одетый в чёрное, и быстро направился к столу. Барон с волнением понял, что это и есть знаменитый отец Реформации, доктор Мартинус Лютер.

Увидев Лютера, комендант прервал цветистые пояснения и бросился навстречу важному гостю. Начались представления, расшаркивания, поклоны, зазвучали увёртливые и вежливые слова.

Вольфгер, не скрываясь, с любопытством разглядывал Лютера. У него было простое крестьянское лицо с тяжёлым подбородком, глубоко посаженные умные глаза, начинающие редеть волосы. Тонзуру Лютер не выбривал. Вольфгер знал, что Лютеру сорок лет, но выглядел он старше своего возраста, казался озабоченным и встревоженным.

Доктор был одет в чёрный глухой не то кафтан, не то камзол, из-под которого выглядывал воротничок белой рубахи, чёрные штаны и грубые башмаки с пряжками. Он напоминал огромного, недовольного, взъерошенного ворона, готового в любую минуту каркнуть и улететь.

Вольфгер внутренне улыбнулся этому сравнению.

— Так это вы, господин барон, и есть посол от его высочества курфюрста Бранденбургского? — спросил Лютер.

Говорил он с вкрадчивыми интонациями, выработанными долгими годами монашества, руки держал сложенными на груди и время от времени потирал пальцы, как будто мёрз.

— Да, доктор, я и мои друзья прибыли к вам с миссией, для выполнения коей проехали всю Саксонию, преодолев целый ряд препятствий. Мы хотели бы задать несколько вопросов и почтительно надеемся получить на них ответы.

— Что ж, у вас будет возможность исполнить посольство. Но сейчас я предлагаю отдать должное поистине великолепному ужину, приготовленному по милости нашего доброго коменданта. Прошу, господа! Но, уговор: за столом — никаких серьёзных разговоров. Хорошая еда и хорошее вино — сами по себе важные вещи!

Вольфгер и отец Иона быстро переглянулись. Было похоже, что беседа с Лютером откладывается. В ответ на вопросительный взгляд монаха Вольфгер пожал плечами: «Что я могу поделать? Будем ждать!»

Роскошный ужин длился долго. За столом царили Ута и Алаэтэль. Ута для ужина выбрала бархатное платье цвета старой бронзы, янтарное ожерелье и браслеты с белым янтарём с Данцигского поморья. Глубокое декольте скрывал соболиный палантин. Эльфийка оделась в закрытое чёрное платье и надела серебряные украшения тончайшей работы. Лёгкий макияж подчёркивал совершенные черты лица девушки. Вольфгер вообще впервые увидел, как она пользуется косметикой.

Не привыкшие к присутствию за столом красивых, изящных и умных женщин, комендант и его спутники изо всех сил старались быть галантными, путались в пространных комплиментах, смущались и гасили неловкость вином.

Скоро обстановка за столом разрядилась.

Лютер ел и пил мало, почти не разговаривал, на вопросы отвечал коротко и сдержанно, сам же не спрашивал ни о чём. Вольфгер иногда ловил на себе его напряжённый, испытывающий и колючий взгляд, брошенный исподтишка. Увидев, что его взгляд замечен, Лютер тут же опускал голову.

Единственное, что привлекло внимание Лютера, оказались украшения Уты.

— У вас очень красивый янтарь, фройляйн, — улыбнулся он. — Не за столом будь сказано, но считают, будто он предотвращает появление камней в почках. Вам об этом думать рано, а я, старик, всегда ношу янтарь в кармане, он и сейчас при мне.

Словно желая доказать свои слова, Лютер достал из кармана и показал кусочек янтаря, но не белого, как у Уты, а соломенно-жёлтого, прозрачного.

Когда ужин был в самом разгаре, доктор внезапно встал:

— Господа, позвольте покинуть вас. В монастыре вырабатывается привычка ложиться с заходом солнца, я и так просидел за столом недопустимо долго, а мне ещё предстоит совершить вечерние молитвы. Увидимся завтра, господа. Желаю вам приятного аппетита.

Лютер сделал общий поклон и вышел.

Отец Иона наклонился к Вольфгеру:

— Похоже, он не горит желанием узнать, зачем мы приехали… Не ожидал…

— Напротив, отец мой, напротив, — негромко ответил барон. — Ты не понял: Лютер изнывает от любопытства, он взволнован и даже испуган, в замок прибыли какие-то странные послы с непонятной ему миссией. Ведь мы не говорили Спалатину, зачем едем, а если Меланхтон и написал Лютеру, то письмо вряд ли нас обогнало.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что Лютер специально пришёл, чтобы посмотреть на нас и попытаться понять, кто мы такие. Теперь он будет думать и готовиться к встрече с нами. Помяни моё слово, он не будет затягивать эту встречу. Как только продумает свою линию поведения, сразу пришлёт за нами.

— Не слишком ли он пуглив и осторожен для создателя новой веры? — хмыкнул отец Иона.

— Человек, едва не угодивший на костёр инквизиции, не может быть слишком осторожным, — в тон ему ответил Вольфгер. — Его предусмотрительность как раз понятна… Подождём.

Глава 19

26 ноября 1524 г.

— Во-о-ольфгер, береги-и-ись!!!

Крик вырвал барона из сладкой утренней дрёмы. Сначала он никак не мог понять, снится ему этот крик, или кричат на самом деле. И вдруг как хлыстом обожгло: крик — не сон! И кричит отец Иона, кричит изо всех сил, отчаянно, предупреждая его, Вольфгера, о какой-то грозной опасности.

Барон отшвырнул одеяло, соскочил на ледяной пол и, дёргая крючки и застёжки, стал торопливо одеваться. Схватив меч и кинжал со стойки, Вольфгер рванул дверь и вылетел в коридор.

Сеть путаных коридоров… Лестница… Вниз! Направо! Ещё раз направо! Дьявольщина, вверх! Теперь опять вниз!

Наконец Вольфгер выскочил на улицу, обнажил меч и кинжал, оскальзываясь на покрытых инеем камнях, встал в боевую стойку и, напряжённо водя остриём меча за линией взгляда, осмотрелся. Пусто! Но откуда же кричал монах? Ага, кажется, оттуда! Скорее, к воротам!

Вольфгер побежал вниз, опять поскользнулся и притормозил, стараясь удержать равновесие. Это и спасло ему жизнь, потому что за углом барон почти в упор столкнулся с тремя здоровенными мужиками, вооружёнными разномастным и нелепым оружием. Мужики обалдело уставились на неизвестно откуда появившегося человека, пытаясь сообразить, кто это такой и надо ли на него нападать.

Реакция у Вольфгера, которого учили воинскому ремеслу с детства, оказалась лучше. Колющим ударом в шею он свалил ближайшего мужика и отскочил, чтобы сохранить между собой и нападающими необходимое для мечного боя расстояние.

Раненый, булькая, хрипя и брызгая кровью, повалился на к мостовую, а двое уцелевших с рёвом бросились в атаку. К счастью для Вольфгера, сражаться парой они не умели, поэтому только мешали друг другу, толкаясь и сбивая напарнику удар. Это были просто сильные, злые, но совсем неопытные в ратном деле крестьяне, вооружённые чем попало. Один размахивал мечом как топором, бестолково рассекая воздух, а у второго был боевой цеп — оружие поистине грозное, но только в умелых руках. Молотить солому и сражаться с бывалым воином — отнюдь не одно и то же, и нападающий скоро это понял.

Вольфгер легко отражал чрезвычайно сильные, но легко предугадываемые атаки своих противников, потихоньку отступая и выбирая удачную позицию, чтобы напасть на одного и не попасть под ответный удар другого, но тут к нему неожиданно пришла помощь.

Видимо, Карл тоже услышал крик монаха, а может, его внимание привлёк лязг оружия, который в утренней тишине разносился на весь замок.

В других условиях оборотень выглядел бы смешно: он был в одних шоссах, нижней рубахе и сапогах, но выражение его лица и яростный рёв мгновенно отбили у нападающих охоту веселиться. Не раздумывая ни секунды, Карл размахнулся и, обхватив рукоять двумя руками, врубил свою любимую секиру в шею ближайшему мужику, как в деревянную колоду. Удар был настолько силён, что оказался палаческим: отрубленная голова слетела с плеч нападающего, с тупым стуком ударилась о землю и покатилась вниз, к воротам.

Третий мужик, увидев, что его напарник, только что полный сил и жизни, валяется без головы на мостовой, нелепо дёргаясь в предсмертных судорогах, на мгновение растерялся. Это его и погубило. Вольфгер перехватил рукоять меча двумя руками и нанёс косой рубящий удар. Секунду ничего не происходило, потом мужик выронил цеп, высоко и пронзительно завизжал, обхватил руками живот, из которого вываливались пульсирующие внутренности, и мягко повалился на камни, подтянув колени к груди.

— Где монах? — крикнул Карл.

— Не знаю, бежим вниз, может, там! — задыхаясь, ответил Вольфгер.

Карл кивнул, и они побежали вниз.

А внизу уже ждал основной отряд нападающих. Их было много, человек десять-двенадцать во главе с вожаком — высоким чернобородым человеком без шапки и с какой-то книгой в левой руке.

— Вот они!!! — истошно заорал предводитель, увидев Вольфгера и Карла, — сами пришли!!! Господь за нас! Их смерть угодна ему! Бей-убивай!

Отряд с рёвом набросился на Вольфгера и Карла.

Их положение мгновенно стало угрожающим. Воинское умение позволяло им держать нападающих на изрядном расстоянии, но долго так продолжаться не могло: двое не могли сражаться против дюжины. Вожак в драку не лез, он осмотрительно держался за спинами своих людей, пытаясь оттуда управлять боем. Впрочем, пока ему это не удавалось — вожака просто никто не слушал. Вот упал один нападающий; зажимая рану на руке, откатился другой; потом рухнул третий.

Уяснив, что сейчас потеряет половину отряда, вожак решил сменить тактику.

— Ганс, Конрад! — заорал он, — где арбалеты?! Бейте им по ногам, возьмём живыми, а потом отправим на костёр! Ну!

Вольфгер услышал скрип тетивы взводимого арбалета и понял, что дело обстоит совсем скверно. «От арбалетного болта не увернёшься и мечом его не отобьёшь. Положим, стреляют нападающие скверно, но рано или поздно…»

Он стал оглядываться, подыскивая укрытие, за которым можно было бы занять оборону, но ничего подходящего не попадалось — кругом были высокие каменные стены.

— Бежим! — крикнул Вольфгер, — может, успеем оторваться! — но Карл помотал головой:

— Подождите, я слышу, лязгает железо, снизу кто-то бежит, вдруг это стража?

Слух не подвёл оборотня. Через несколько ударов сердца на площадку, где кипел бой, вломился отряд замковой стражи во главе с комендантом, и расклад сил сразу изменился. Стражники, в отличие от нападавших, были опытными, хорошо обученными воинами, умеющими сражаться, помогая друг другу. Они были одеты в кольчуги, имели поножи и наручи, а также носили салады[80]без забрала. Каждый был вооружён мечом и длинным кинжалом. Щитов у стражников не было. Разбившись на тройки, они заученно стали отбивать от массы нападающих по одному человеку. Первый стражник отвлекал его внимание на себя, а второй и третий нападали с боков. Атака, два-три удара, и окровавленный труп падает на камни, а стражники выбирают новую цель.

— Берлепш, осторожно! — крикнул Вольфгер. — У них арбалеты!

— Копья, ать! — рявкнул комендант.

Двое стражников тут же отбросили мечи, выдернули из-за спин короткие копья и метнули куда-то за спины нападающих. Один попал, и на камни рухнул арбалетчик, выронив своё оружие. Копьё вошло ему в грудь, а окровавленное лезвие выставилось между лопаток. Второй стражник промазал, его копьё звякнуло о камни, но арбалетчик сообразил, что пока он будет перезаряжать своё оружие, его истыкают копьями. Он отшвырнул арбалет и схватился за меч, но прожил ненамного дольше своих соратников.

В горячке боя никто не заметил, когда и куда успел исчезнуть вожак нападающих. Двое выживших мужиков, оба уже легко раненые, увидев, что остались одни, побросали оружие.

— Уф, вроде, отбились, — буднично сказал комендант, нагибаясь и вытирая меч о ближайший труп.

— Кто это был? — спросил Вольфгер.

— Понятия не имею. Мужичьё какое-то. Но наглое. Напали на привратную стражу, ну, значит, это, двоих убили, и добрались, почитай, до самого бергфрида. Нам ещё повезло, что их вовремя обнаружили дозорные и подняли тревогу. Эй, Пауль, какие у нас потери?

— Кроме двоих убитых у ворот, ещё один убитый и трое раненых, причём один из них по виду тяжело, — доложил десятник Пауль.

— Проклятье, много, слишком много! — расстроился комендант. — Понести такие потери от навозников, которые и меч-то в руках толком держать не умеют! Пауль, это ты виноват — мало своих бездельников гонял, и вот тебе результат!

— Дык а чего я-то?! — выкатил наивные голубые глаза гигант Пауль, — сами же знаете, рази их заставишь!..

— Главаря надо найти, вот что, — сказал Вольфгер, — он под шумок куда-то смылся, а, может, в замке и ещё кто-то прячется.

— А ведь и верно! Скакал ведь тут один с чёрной бородой и книжкой в руке, а потом куда-то исчез. Как же это я сам не сообразил? — искренне удивился комендант и тут же начал распоряжаться:

— Закрыть ворота! Никого не впускать и не выпускать! Ты, ты и ты — старшие, возьмёте по три кнехта каждый, перетряхнуть замок до дна, всех неизвестных — связывать и ко мне! Живо! Ты и ты! Падаль убрать, предварительно обыскав. Все найденные бумаги, вещи и оружие — ко мне на стол. Могилы не копать, ну, значит, это, много чести! Пусть пленные на речке пробьют для своих полынью, трупы — под лёд, живых — заковать и в каземат!

— Господин комендант, а вы нашего монаха не видели? — спросил Вольфгер, — прикажите солдатам, пусть и его поищут.

— А чего искать-то? — небрежно сказал Пауль, — вон он там внизу и лежит.

— Мёртвый?! — ахнул Вольфгер.

— Почему мёртвый? Разве я сказал: «мёртвый»? — удивился тугодум Пауль. — Нет, не мёртвый, вроде живой, но то ли раненый, то ли ушибли его…

Вольфгер и Карл, не дослушав десятника, побежали в указанном направлении.

Отец Иона полулежал на мостовой, прислонившись спиной к стене и зажимая руками бок под плащом. Вольфгер наклонился над ним:

— Жив, отче?!

— Жив… пока… — пробормотал монах.

— Ранен? Куда? — продолжал допрашивать его барон, — да не молчи ты, говори толком!

— В бок… мечом пырнули… я из церкви шёл…

— Скорее, в замок его! — приказал Вольфгер.

Карл нагнулся, осторожно взял монаха на руки и побежал наверх. Вольфгер пошёл за ним. Напряжение и ярость боя схлынули, навалились усталость, пустота и непонятное раздражение.

Вольфгер медленно, ногу за ногу, поднялся по лестнице и вошёл в комнату отца Ионы. Монах лежал на кровати и тихонько стонал, вокруг него суетились эльфийка, Ута и Карл.

— Как он? — спросил Вольфгер, тронув Уту за плечо.

— Ранение лёгкое, касательное, лёгкие не задеты, — громко, так, чтобы раненый её услышал, ответила девушка. — Повезло: меч скользнул по рёбрам, по сути — царапина, скоро заживёт.

И, отойдя в сторону, чтобы отец Иона уже не мог услышать этих слов, добавила:

— На камнях он пролежал долго — вот что плохо, как бы не простудился, ну, и крови потерял многовато для его возраста. Но на всё воля Творца, думаю, выходим старика.

Вольфгер поблагодарил её кивком и вышел, в комнате монаха сейчас он был лишним — в тесноте барон не хотел путаться под ногами у целительниц.

В замковом дворе Вольфгер прислонился к стене и стоял, приходя в себя и хватая ртом кружащиеся в воздухе снежинки.

К барону подошёл комендант.

— Поймали, ваша милость! — самодовольно улыбаясь, сказал он.

— Кого? — удивился Вольфгер. В хлопотах вокруг монаха он уже забыл, что главарь нападавших куда-то исчез.

— Как кого? Главаря этих… мужиков. Сейчас его приведут, допрашивать буду, желаете послушать?

— А что? Пожалуй, желаю, — кивнул Вольфгер, — у меня к нему будет пара вопросов.

* * *

Вслед за комендантом Вольфгер спустился в подвал, стараясь не упасть на истёртых, скользких ступенях, и, пригнув голову, шагнул в низкий дверной проём. В подвале было темно: зарешёченное оконце под потолком почти не давало света, от чадящих факелов толку тоже было немного. На сыром каменном полу лежал человек со стянутыми за спиной руками. Увидев вошедших, он зарычал, и, извиваясь как червяк, попытался освободиться от верёвок. Рядом с ним стояли два стражника. Один из них пнул пленного носком сапога под рёбра. Человек затих.

В подвал спустился третий стражник, бережно неся пюпитр. За ним шёл замковый капеллан.

— Поставь к свету, сын мой, — приказал он, — и дай мне табурет.

Усевшись, капеллан развинтил висевшую у него на шее чернильницу, бережно поставил её на пюпитр и приготовился записывать.

Комендант терпеливо ждал.

— Готовы, святой отец? — спросил он, — ага, отлично, вижу. Тогда начнём. Поднимите его!

Стражники схватили пленника за кольца верёвки и вздёрнули на ноги.

— Назови своё имя, — скучным голосом сказал Берлепш.

— Моё имя — Марк Штюбнер, я — жезл железный в деснице Божьей, — хрипло ответил пленный. — Воды дайте.

— Дайте ему воды, — приказал комендант.

Стражник зачерпнул в бочке деревянный ковш, поднёс к губам пленного и небрежно наклонил. Вода потекла по его лицу и шее, Штюбнер торопливо и жадно глотал.

— Ну? — спросил комендант, — будешь говорить?

Пленный кивнул.

— Ну что ж, значит, это, тогда покамест обойдёмся без палача. Ты, парень, всё равно с ним встретишься, но чем позже, тем для тебя лучше, верно? Ну, а нам-то, как ты понимаешь, всё равно. Чем зарабатываешь на жизнь?

Пленный помолчал, прикидывая, как лучше ответить. Наконец он разлепил спёкшиеся губы и нехотя произнёс:

— Я — магистр свободных искусств, окончил курс в Виттенбергском университете.

— Вот как? — удивился комендант, — из образованных, значит… Ну-ну. И что же, ты добывал себе пропитание свободными искусствами?

— Я учил, — коротко ответил Штюбнер.

— Ты — учил? Кого и чему, позволь узнать? Детей в приходской школе счёту?

— Не юродствуй! — рявкнул пленный, — ты прекрасно знаешь, кого и чему я учил!

— Я? Откуда? Да я твою рожу вижу первый раз в жизни, откуда я могу знать, чему ты учил? Ты не Лютер.

— Лютер — еретик! Я слушал Лютера! Я пошёл дальше него! Там, где Лютер трусливо остановился, мой путь только начался!

— Оч-чень интересно, просто необыкновенно интересно, — мягким, вкрадчивым голосом почти пропел комендант, — оказывается, ты даже знаком с доктором Лютером. Тогда я думаю, будет правильно, если мы попросим его принять участие в допросе. Как вы полагаете, ваша милость?

Вольфгер кивнул.

Комендант повернулся к одному из кнехтов:

— А ну, бегом к доктору Лютеру, скажи, комендант Берлепш извиняется и нижайше просит его на малое время прервать свои высокоучёные занятия. Скажи, комендант готов предъявить нечто интересное для него. Проси, чтобы он шёл елико возможно быстро и не задерживался. Запомнил, дубина?

Стражник нерешительно кивнул.

— Ну, беги! И смотри, повежливее там, доктор Лютер не привык к казарменному рёву.

Кнехт, бухая сапогами, взбежал по лестнице.

— Эх, мне бы самому надо было к доктору сходить, — задумчиво глядя вслед стражнику, пробормотал Берлепш, — ведь обязательно что-нибудь перепутает! Тупые они у меня, как дрова, — не стесняясь присутствия второго кнехта, сообщил комендант, — но мечом машут исправно, а что ещё от солдата потребно? Вот так и живём… Пойдёмте, ваша милость, пока на улицу, чистым воздухом подышите, а то воняет здесь чем-то, плесенью или рыбой тухлой, не пойму. Сколько не пробовали подвалы осушать и чистить, ничего не помогает — воняют. Что ты будешь делать?

— А в тюрьме всегда так воняет, — усмехнулся Вольфгер. — Сколько лет здесь содержат заключённых?

— Да лет триста, наверное.

— Ну вот, что же вы хотите? За это время даже камни должны были пропитаться тюремной вонью.

— И то верно, — засмеялся Берлепш, — тюрьма есть тюрьма, нам, слава Иисусу, в ней не сидеть, пойдёмте на улицу, я сейчас прикажу вина подать.

— Я, с вашего позволения, схожу к себе, тёплый плащ накину, как бы не простудиться, да и старика надо проведать, беспокоюсь я за него, возраст всё-таки не тот, чтобы вот так о камни с маху…

Вольфгер поднялся во дворец и зашёл к Уте. Та сообщила, что отец Иона заснул, лихорадка у него пока не открылась, и это вселяет надежду, что монах скоро пойдёт на поправку.

— Что у вас там случилось? — нервно спросила она, — кто напал на замок? Кто ранил отца Иону? С тобой хоть всё в порядке?

— Подожди-подожди, — улыбнулся Вольфгер, привлекая к себе девушку и зарываясь лицом в её волосы, — столько вопросов сразу! Как зерно из худого мешка… Ну, не сердись! Отвечаю по порядку. Со мной всё хорошо, хотя пришлось немножко подраться. Не ранен и даже не оцарапан. Повезло. Карл вроде тоже цел и невредим. На замок напали какие-то разбойники, они вырезали часовых у ворот замка и случайно наткнулись на отца Иону, который шёл из церкви после утренней молитвы. Он успел крикнуть, я услышал его, выскочил на улицу и ввязался в драку. К счастью, на меня навалились не все сразу, а то пришлось бы несладко. Потом на помощь пришёл Карл, двоих нас одолеть уже было непросто, ну, а потом прибежал комендант с отрядом замковой стражи. Нападавших перебили, троих взяли в плен, причём один из них — главарь, сейчас его допрашивают. Кто они такие и зачем напали на замок, я пока не знаю, хотя кое-какие подозрения у меня есть. Если ты меня отпустишь, я спущусь в подвал и узнаю всё до конца.

— А я тебя и не держу, — оттолкнула его Ута. — Это ты полез обниматься! Кстати, я тебе не говорила, что ты просто притягиваешь к себе неприятности? Ну неужели я так нагрешила, что Господь послал мне этакое наказание?! Ну да, я, как любая женщина, знаю за собой кое-какие грешки, но чтобы настолько…

— Торжественно обещаю, что отныне буду являть собой верх осторожности и благоразумия! — лицемерно заявил Вольфгер, подняв руку для присяги. Он снова обхватил девушку за талию, прижал к себе, приподнял и закружил в воздухе. Ута обняла его за шею, прижалась и потёрлась носом.

Открылась дверь напротив и в коридор выглянул недовольный, заспанный гном.

— Почему с утра в замке шум, гам, роняют железо на камни, орут, бегают, а теперь ещё и целуются в коридоре, да ещё прямо у меня под дверью?! Могу я хоть раз спокойно выспаться?! — заворчал он, разглаживая всклокоченную бородёнку.

Вольфгер поставил девушку на пол и склонился в придворном поклоне:

— Тысяча извинений за то, что осмелились нарушить сон почтенного гнома. Но дело в том, что оный гном соизволил продрыхнуть нападение на замок, которое нам пришлось отбивать без его сильномогучей помощи!

Ута фыркнула.

С Рупрехта разом слетел сон:

— Что-о?! На замок напали? Кто? Почему меня не разбудили? — завопил он.

— Извини, не успели, — ухмыльнулся Вольфгер, — некогда было, пришлось атаку отбивать.

Гном опустил глаза и вдруг заметил, что стоит перед девушкой в исподнем. Ойкнув, он метнулся в комнату и захлопнул за собой дверь.

Вольфгер и Ута переглянулись и дружно рассмеялись. Вольфгер вдруг почувствовал, что утреннее напряжение отпустило его, и он успокоился.

* * *

— Господин доктор, вы знаете этого человека? — спросил Берлепш.

Лютер, кутаясь в тёплый плащ, тяжело поднялся с табурета, услужливо принесённого для него в подвал солдатом, подошёл к пленному и заглянул ему в лицо. Тот попытался плюнуть, но во рту у него пересохло, и Штюбнер смог только пожевать губами.

— Нет, я не знаю его, — равнодушно сказал Лютер, вновь усаживаясь на табурет.

— А он утверждает, что учился у вас, — с ехидцей заметил капеллан.

— Возможно, — пожал плечами Лютер, — у меня многие учились. Обычно учителя запоминают свой первый выпуск, а потом в памяти остаются только лучшие и худшие, но даже их имена и лица забываются. Как зовут этого человека?

— Он утверждает, что его зовут Марк Штюбнер, — ответил капеллан, заглянув в протокол допроса.

— Хм… Штюбнер… Да, кажется, был у меня студиозус с такой фамилией, но кто он и что он, не помню совершенно, увы… Господин комендант, я удовлетворил ваше любопытство? Я бы хотел вернуться к своим занятиям. Утренние часы, знаете ли, самые плодотворные…

— Одну минуту, герр доктор, если позволите, — сказал комендант, — только один вопрос пленному.

Он обернулся к Штюбнеру:

— Зачем ты и твои люди напали на замок?

— Я хотел убить вот этого, — Штюбнер мотнул головой в сторону Вольфгера, — и его спутников, а также, если повезёт, и этого вот попа.

— Что ты сказал? — с изумлением воскликнул Лютер, — повтори! Ты хотел убить меня? Но за что? С какой целью?

— Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками.

И будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца моего.

И дам ему звезду утреннюю, напыщенно молвил пленный.[81]

— Что он говорит? — удивлённо спросил Берлепш, — бредит, что ли?

— Нет, это не бред. Штюбнер цитирует Апокалипсис, — пояснил Лютер, повернулся к пленному и спросил:

— Так ты анабаптист?

— Да, я исповедую повторное крещение, ибо первое, принимаемое в младенчестве — от диавола. Спасение обретут только вновь крещённые, ибо грядёт, грядёт светопреставление, и земля уже корчится и содрогается под тяжестью шагов того, кому дано судить. Слышите Его шаги, вы, нечестивые?!!

— За что ты хотел убить доктора Лютера? Ну, отвечай! — с угрозой сказал комендант, — не то…

— Римская католическая церковь — вавилонская блудница, кубло антихристово. Кто будет уязвлять её жезлом железным, тот будет спасён, пред тем откроются врата Царствия Небесного! Так угодно Ему, так написано в святой книге!

— Так значит, это ты и твои люди предали лютой смерти монахинь из монастыря под Виттенбергом? — подался вперёд Вольфгер.

— А как же, мои! И этого, и ещё других. Увидишь попа — убей его! Увидишь монаха или монашку — убей! Так угодно Господу!

— Лжёшь, дьяволов выблядок! — неожиданно мощным голосом, заполнившим весь подвал, выкрикнул Лютер, обличающе вытянув руку в сторону пленного. — Лжёшь, червь в гноище, смрадная свинья, пожирающая свои нечистоты! Бог есть любовь! Господь никогда не требовал убивать!

— Ну да, — ухмыльнулся Штюбнер, — это ты студиозусам своим рассказывай, а вот Гуса кто спалил, а? Что молчишь? Так я скажу: попы! Инквизиция, псы господни! Да тебя самого чуть не сожгли! А Крестовые походы на чьей совести? Или неверные уже и не люди вовсе?!

Вольфгер вздрогнул: в голосе связанного, избитого человека звучало столько силы, страсти и фанатичной убеждённости в своей правоте, что барону на секунду показалось, будто все они — подсудимые, а Штюбнер — обвинитель.

Голос Берлепша, прозвучавший сухо и скучно, развеял наваждение:

— Святой отец, ты записал показания взыскуемого Штюбнера о богомерзком преступлении — избиении беззащитных монахинь?

— До последнего слова! — взволнованно подтвердил тот и перекрестился, — они приняли воистину мученический венец!

— Позвольте мне, господин комендант, — сказал Вольфгер.

Берлепш кивнул и отошёл в сторону, пропуская барона.

Вольфгер наклонился над Штюбнером и заглянул ему в лицо. Тот смело встретил взгляд.

— Почему ты хотел убить меня и моих спутников?

— Я должен был отомстить за гибель моих духовных детей. Ты и твой приплюснутый дружок убили их. За это полагается смерть. Монах подвернулся под руку случайно, а девок твоих мы бы не тронули. Наверное…

Вольфгер подавил жгучее желание ударить Штюбнера и, с трудом сдерживаясь, задал следующий вопрос:

— Откуда ты узнал, что это сделали мы?

— На стене было не двое, а трое часовых, про третьего послушница не знала, а у него хватило ума спрятаться и досмотреть представление до конца. Дождавшись, когда вы уедете, он побежал навстречу мне и рассказал всё. Мы не пошли в монастырь, дурню было ясно, что туда вот-вот заявятся из города стражники.

Мы укрылись в лесу и дождались, пока вы проедете мимо, а потом следили за вами всю дорогу. Сначала я хотел напасть в пути, но с вами было слишком много солдат, и я решил не рисковать своими последними детьми. Потом мой прознатчик подслушал, что вы едете в Вартбург, чтобы встретиться с Лютером. Тогда я решил выжечь сразу всё гнездо, но мне не повезло. Господь отказал мне в счастии мести.

— Ты знаешь, что тебя ждёт?

— Догадываюсь, но ты думаешь, я боюсь? Да, моя презренная плоть дрожит, но дух… дух радуется, ибо скоро я войду в светлые врата, открытые для меня и для чад моих Господом. А вот у тебя под ногами уже разверзлась геенна огненная. Слепец! Ты ещё не видишь её, не обоняешь запаха пылающей серы и смолы адской, но стоит тебе сделать всего один шаг…

— Заткнись! — небрежно сказал Берлепш и пнул Штюбнера под рёбра. Пленный болезненно охнул и замолк.

— Думаю, господа, больше ничего интересного этот, как его, Штюбнер нам не скажет. Не смею более вас удерживать, а мне предстоят часы скучного допроса, надо же записать все преступления этого нечестивца, прежде чем им займётся палач.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросил Лютер.

— Я? Ровным счётом ничего. Вот закончим допрос, и отошлю с гонцом записи курфюрсту. Пусть он и решает, тут, значит, это, дело государственное: убийство монахинь, покушение на жизнь господина барона и доктора Лютера — не шутка.

— Курфюрст болен, и ему сейчас не до разбойников-перекрещенцев, лучше пошлите записи Спалатину, — посоветовал Вольфгер, — в конечном счёте, решение всё равно будет принимать он.

— А и правда! — обрадовался комендант, — светлая всё ж-таки у вас голова, ваша милость, я бы отродясь не додумался! Так и поступим!

— Пойдёмте, господин барон, — вздохнув, сказал Лютер, и тяжело встал. — Сегодняшний день для работы всё равно потерян, а мы с вами так и не поговорили. Пошлите слугу за вашим капелланом.

— Он ранен, — покачал головой Вольфгер. — подвергся нападению людей Штюбнера, когда шёл из церкви.

— Весьма жаль, — довольно равнодушно, как показалось Вольфгеру, ответил Лютер, — что ж, значит, мы будем говорить вдвоём. Или вы желаете пригласить ваших дам?

— Дам? Нет… А вот то, что отец Иона не сможет принять участие в нашем разговоре, очень обидно — он долго ждал его и тщательно готовился, а я, увы, в теологии не силён…

— Так у нас будет теологический диспут?! — поднял брови Лютер, — это становится всё более интересным. Я уже не жалею о несделанной этим утром работе. Прошу в мою келью! Я живу в доме управляющего замком, это вон там.

* * *

Комната, в которой жил человек, бесстрашно вступивший в борьбу с престолом святого Петра, вдохновитель Реформации, поразила Вольфгера. Она больше походила на тюремную камеру, чем на монастырскую келью, не говоря уже о дворцовом покое. Маленькое холодное помещение с узким окном, голые стены в пятнах и потёках, неровный каменный пол, стол, заваленный рукописями и книгами, стул, пара табуретов, в углу кувшин с водой и медный тазик. За отдёрнутой занавеской даже не кровать, а деревянные нары. Ни шкафа, ни сундука, одежда висит на вбитых в стену крючьях.

Лютер заметил удивление барона и улыбнулся:

— Это хорошая и удобная комната, я привык к ней. В Чёрном монастыре августинцев у меня не было и такой. Я ведь из крестьянской семьи и привык к скромной жизни. В Виттенберге у меня есть дом, и он гораздо больше того, что мне нужно. Но там я доктор университета, я обязан принимать гостей, студиозусов, у меня бывают приходские священники, заходит бургомистр… А здесь я просто гость, у меня есть всё, что мне потребно, здесь тихо, как в раю, и хорошо работается.

Я ведь гощу в этом замке второй раз. Четыре года назад было хуже. Тогда я был вынужден скрываться под личиной тупоумного мелкопоместного дворянчика. Ох, господин барон, как это было мучительно! Чтобы не выдать себя, приходилось охотиться и пировать, изъясняясь на ужасном языке, который только и понимали окружающие. Мой отец любит повторять: «Кто не любит женщин, вина и песен, остаётся на всю жизнь дураком». Так-то оно, конечно, так, но от пьянства и обжорства, которому предавались обитатели замка, у меня потом долго болел желудок, ведь в монастыре и университете я привык к умеренной и постной пище.

А эти охоты! Убивать ради развлечения — тяжкий грех, а для нашего коменданта охота — любимая и, по-моему, единственная забава. Однажды я чуть не погиб: взял на руки раненого зайчонка, а охотничьи собаки почуяли кровь и набросились на меня всей сворой — их еле успели оттащить… Помню, охотники тогда смотрели на меня, как на умалишённого, — рассмеялся Лютер. — Но зато как прекрасно мне работалось здесь! Вы, наверное, уже знаете, что я исполнил здесь труд, который изначально ужасал меня своей грандиозностью, я перевёл Новый Завет на немецкий язык. Насколько я знаю, мой перевод — первый за всю историю Германии. Это нужно было обязательно сделать, потому что у наших бюргеров Писание не в голове, а на голове!

— То есть? — удивился Вольфгер.

— Даже среди священников мало кто знает латынь в достаточной степени для того, чтобы понимать библейские тексты, а что говорить о простых мирянах? — пояснил Лютер. — Молитвы ведь просто заучивали наизусть, не понимая, что именно учат. Льщу себя надеждой, что мой перевод позволил добрым христианам сделать хотя бы шаг к пониманию библейской мудрости. Я не стал переводить на немецкий Вульгату[82] святого Иеронима. Зачем же делать перевод с перевода и повторять чужие неточности и ошибки? Я решил обратиться к оригинальному тексту, и сделал перевод Нового Завета с койне[83]. В одиночку я с такой задачей, конечно, не справился бы, мне помогали Меланхтон и его ученики. Филипп — умница, — с неожиданной теплотой сказал Лютер, — он, как никто в Германии, знает греческий, без него я бы погиб… Вообще, Филипп — моя правая рука! Впрочем, простите великодушно, я, кажется, опять оседлал любимого конька. Давайте перейдём к делу, ради которого вы прибыли. Я слушаю вас.

Лютер откинулся на спинку стула и выжидательно смотрел на Вольфгера. Барон секунду помедлил, потом мужицким жестом почесал в затылке, откашлялся и начал говорить.

Говорил он долго, почти целый колокол. И по мере того, как перед Лютером развёртывалась удивительная история, завязавшаяся два месяца назад в замке Альтенберг, выражение его лица менялось. Равнодушное, и даже немного сонное лицо отца Реформации теперь выражало живейший интерес. Он давно уже вскочил со стула и ходил по келье, заложив руки за спину. Вольфгер заметил, что это хождение для Лютера, должно быть, давно вошло в привычку, он делал строго определённое количество шагов и поворачивался в привычных местах, ловко двигаясь по маленькой комнате.

Когда Вольфгер закончил свой рассказ, он уже не думал о плачущих кровью иконах, грядущем светопреставлении и поручении от курфюрста. Всё это вылетело у него из головы. Никогда в жизни Вольфгер не говорил так долго, поэтому сейчас он хотел только одного: пить!

«Попросить у него вина, или неприлично?» — подумал барон и, плюнув на куртуазию, охрипшим голосом спросил:

— Доктор, а у вас тут случайно не найдётся бокала вина?

— Что? А? — вздрогнул, выведенный из размышлений Лютер, не сразу сообразив, о чём его спрашивают. — Вина? Нет… А хорошо бы… Или пива… Иисусе, как вы правы, господин барон! Кружка доброго пива — вот что сейчас нужно нам обоим! Но, к несчастью, пива у меня нет. По монашеской привычке я не держу в келье ничего съестного.[84] Слуг в доме тоже нет, звать некого. Так что за пивом нам с вами пришлось бы идти во дворец. Поэтому давайте уж ограничимся водой, она вон там, в кувшине.

Лютер поставил на стол оловянный кувшин и вдруг рассмеялся, хлопнув себя руками по бокам:

— А ведь у меня и кубок только один! Я, знаете ли, ни разу не принимал здесь гостей… Вы пейте, пейте, вода свежая.

Вольфгер жадно выпил полный кубок и прокашлялся.

— Не умею я долго и складно говорить, — пожаловался он, — вот если бы здесь был отец Иона… Вы, наверное, и половины не поняли из моего сумбурного рассказа.

— Нет, отчего же, господин барон, я понял почти всё, кроме, разве что, одного, — сказал Лютер. — Какова цель вашего посольства? Чего, собственно, от меня хочет курфюрст? Мне кажется, его королевское высочество полагает меня кем-то вроде наместника Господа Бога на земле, и совершает тем самым тяжкий грех. Я всего лишь простой смертный, маленький грешный человек, и я не знаю ответов на стоящие перед вами вопросы.

Вольфгер нахмурился и, опершись на колени, встал с табурета:

— Значит, всё было напрасно? Что ж…

Лютер подошёл к барону, положил ему руки на плечи и мягко усадил обратно.

— Не горячитесь, друг мой, не горячитесь. Конечно же, я постараюсь помочь вам всем, чем могу, но не ждите от меня слишком многого… Прежде всего, я должен заметить, что вы неверно трактуете библейскую эсхатологию, и от этого…

— Эсхатологию? Вот непонятное слово! Простите, доктор, — перебил его Вольфгер, — но, если разговор с самого начала уходит в такие дебри, то, боюсь, мне будет трудновато угнаться за вашей мыслью.

— Да-да, конечно, на самом деле, это я должен просить прощения, — смутился Лютер, — я вечно забываю, что нахожусь не на университетской кафедре. Проклятая преподавательская привычка! Попробуем иначе…

Он несколько минут расхаживал по келье, шурша по каменным плитам полами своей мантии. Вольфгер опять подивился сходству Лютера с большой, взъерошенной, недовольной птицей. «Сейчас каркнет, — с усмешкой подумал он, — или клювом в лоб долбанёт».

Наконец доктор остановился перед столом, взял с него какую-то книгу, перелистал, закрыл и начал размеренно говорить, постукивая корешком по столешнице.

— Ваша ошибка, господин барон, состоит в том, что вы рассматриваете светопреставление как некий вселенский катаклизм, ну, вроде землетрясения, наводнения, не знаю, всеобъемлющего пожара, в котором погибнет всё сущее. Между тем, для христианина окончание его земного существования означает не гибель, распад и переход в небытие, а воссоединение с Создателем, переход в Царство Божье. Истинно верующий должен страшиться не того, что он до срока покинет земную юдоль, а того суда, на котором Господь будет взвешивать всё добро и зло, совершённое человеком в его жизни. Да, грешная плоть содрогается от страха, но душа трепещет от радости в предвкушении неизъяснимого счастья.

«Хм… где-то я уже слышал про грешную плоть, которая содрогается от страха», — подумал Вольфгер и сразу же вспомнил скорчившегося на сырых камнях допросного подвала Марка Штюбнера.

— Вы что-то хотели сказать, господин барон? — осведомился Лютер.

— Нет-нет, ничего, прошу вас, продолжайте.

— Да… Так вот… Итак, истинный христианин не должен бояться Светопреставления… Впрочем, это я уже говорил…

— Ну, здесь дело, наверное, в силе веры, — заметил Вольфгер, — честно говоря, в ожидании конца света я не ощущаю в себе радостного трепета…

— Истинная вера — повседневный тяжкий труд, — нравоучительно сказал Лютер. — Римская католическая церковь учит, что для спасения души достаточно механического исполнения обрядов и покупки индульгенции, а мы опровергаем это ложное утверждение! Как можно спасти свою душу, купив отпущение? Ведь некоторые грехи ускользают из нашей памяти, а некоторые поступки мы в своём невежестве и вовсе не полагаем греховными. Нет, спасение зависит исключительно от Божьей Благодати, которая снизошла на нас благодаря жертвенной смерти Христа. Каждый должен молиться, каяться, совершать добрые дела, и тем спасётся. А то, когда наступит конец света, ведомо только Создателю — им всё началось, им всё и закончится. И вообще, если бы люди знали, что завтра или, скажем, через седмицу наступит конец света, никто бы не стал работать.

— Но как же явленные признаки приближения светопреставления — они истинны?

— Не знаю, — ответил Лютер, устало опускаясь на свой стул. — Писание не содержит ответа на этот вопрос. Скажу лишь, что история церкви хранит память о множестве таких признаков, которые считались совершенно бесспорными, и которые, как вы понимаете, не сбылись. Возможно, и сейчас… Надо ждать, верить и молиться. Гораздо больше меня интересует другой вопрос: Кто был этот человек… или не человек, который возник в вашей алхимической лаборатории и который помогал вам на протяжении всего наполненного опасностями путешествия? Кто он, ангел Божий или, напротив, слуга нечистого, а может быть, даже сам князь Тьмы?

— То есть, вы хотите сказать, дьявол? — уточнил Вольфгер. — А вот, кстати, скажите, доктор, а как бы, на ваш взгляд, отнёсся дьявол к вести о приближающемся конце света?

Лютер долго молчал, с некоторым удивлением разглядывая своего гостя, потом сказал:

— Вы, ваша милость, задали чрезвычайно глубокий и чрезвычайно сложный вопрос. Не скрою, я в известной растерянности, потому что никогда не думал над этим. Я мог бы, конечно, высыпать на вас ворох бесполезных цитат из сочинений так называемых отцов церкви, но не стану этого делать. Это глупо и бессмысленно. Кто может угадать мысли врага рода человеческого?!

С одной стороны, светопреставление повлечёт за собой грандиозную битву сил добра и сил зла, в которой силы зла будут окончательно повержены, и вообще, в Царстве Божьем нет места для Сатаны. С другой стороны, милость Господа неисчерпаема, и, возможно, он помилует и дьявола. Наконец, враг рода человеческого ведь тоже создан Им, как же создание может противиться воле Творца?!

Да… Дьявол… Знаете, господин барон, мысли о дьяволе сопровождают меня всю мою жизнь. Я появился на свет в шахтёрском посёлке, а шахтёры — очень набожный и суеверный народ, ведь спускаясь под землю, они ежедневно, ежечасно рискуют жизнью. Рудокопы верят, что пробиваясь под землю, они движутся в сторону Преисподней, и в один далеко не прекрасный момент могут встретиться с самим дьяволом. Для них дьявол — не абстрактный религиозный символ, а вполне реальное существо. Многие годы и я думал так же. Меня всегда преследовало ощущение собственной греховности, душевной нечистоты, за которую я обязан понести наказание. Не выдержав духовных терзаний, я решил скрыться от мира в монастыре и там обрести душевный покой. Но в монастыре было ещё хуже, дьявол искушал меня и там. Когда все молились и плакали в умилении, на меня нападала беспричинная злоба, мне хотелось крушить иконы, изрыгать брань, бить, кусать и пинать своих собратьев. Отец настоятель смотрел на меня с удивлением, а простые монахи с трепетом. Им казалось, что я одержим. В ужасе я изнурял себя постом и молитвой, лежал крестом на ледяных камнях церкви, в одной ветхой ряске часами стоял на морозе. Я соблюдал установления ордена так строго, что теперь могу сказать, что коли мог бы монах попасть на небеса через своё монашество, то это был бы я. Вся знавшая меня монастырская братия согласится с этим. Продолжай я и далее подобным образом, я бы довёл себя бдениями, молитвами, чтением и другой работой до болезни, а то и до смерти. Но я не добился ничего. Дьявол не отступал. Монастырь, который я считал местом для умиротворённых, спокойных размышлений, оказался для меня адом. Я был на грани умоисступления. И тогда отец настоятель, не снимая с меня монашеских обетов, решил, что я должен вернуться в мир. Это спасло меня.

Сейчас-то я считаю, что все истязания духа и плоти, которым я подвергал себя, были глупыми и бесполезными, они ни на волос не приблизили меня к Богу. Скорее, наоборот, я на своей шкуре постиг всю бессмысленность монастырского бытия.

Я пытался уйти от дьявола, который искушал меня в монастыре, но это оказалось не так-то просто. Мне кажется, что куда бы я ни пошёл, где бы я ни жил, мой дьявол всегда со мной, я ношу его за плечами. Однажды он показался мне даже здесь. Как-то ночью я засиделся за переводом, а когда оторвал глаза от рукописи, увидел его козлиную морду. Я швырнул в него чернильницей, и он исчез, а клякса на стене осталась. Вот она, видите?

— А это точно был дьявол? — с сомнением спросил Вольфгер.

— Не знаю, возможно, конечно, это был плод моего переутомлённого разума. Во всяком случае, больше он не являлся. В ту ночь я больше не мог работать, потому что у меня не было другой чернильницы. Теперь-то я держу в келье их несколько, но нечистый больше не беспокоит меня. Похоже, я открыл новый обряд экзорцизма — изгнание дьявола с помощью чернил, которыми пишут текст Библии.

— А вообще, что такое или кто такой есть дьявол?

— И снова глубокий и сложный вопрос, на который у меня нет ответа, — вздохнул Лютер.

— Но… Как же так?

— Да уж вот так…

— Не понимаю! Вы, богослов, человек, изучивший Писание, читавший его на латыни, на греческом, на иврите, и даже сделавший перевод Евангелия на немецкий язык — и не знаете?

— Так ведь никто не знает. Вопрос о дьяволе чрезвычайно сложен и запутан, и чем глубже мы, взыскуя истины, пытаемся постичь суть святых книг, тем больше мы от неё отдаляемся и впадаем в ересь. Этот парадокс уже стоил веры многим, тем, чьи христианские догмы в начале пути были крепче алмаза. Единственная защита от ереси, которой владеет христианская церковь — это максима Тертуллиана «Credo quia absurdum est».[85]

Возьмём самую первую книгу Библии «Бытие». Вы помните предание о грехопадении Адама и Евы, соблазнённых Змеем? Ну, разумеется. Так вот, сейчас наши богословы считают, что первые люди пали, не устояв перед соблазном дьявола. Если же мы попросим их раскрыть Библию и показать слово «дьявол», нас обвинят в ереси! А в «Бытии», на самом деле, ни о каком дьяволе и речи нет! Там говорится о Змее! В дьявола змея превратили гораздо позже отцы церкви.

И вот резонно спросить себя, почему же в святой книге, в которой описывается создание всего сущего, не упомянута такая важная часть мироздания, как дьявол, ведь он — сосредоточие мирового зла! Да и вообще, древнееврейское слово «satan» означает просто-напросто противника, любого противника. А на греческий язык его уже перевели словом «diabolos», да ещё с определённым артиклем. Подозреваю, что именно тогда из абстрактного, в чём-то умозрительного божественного «противника» и возник вещественный дьявол, дьявол-сущность. Но и это ещё не тот дьявол, которым сейчас монахи пугают суеверных крестьянок. Нынешний дьявол — омерзительное существо, враг рода человеческого, получеловек-полукозёл, поросший шерстью, с копытами, рогами и хвостом — это странная помесь библейского, мистического дьявола с дохристианскими низшими духами, вера в которых ещё очень сильна у простецов. И вот монахи, из которых хорошо если один из дюжины может нацарапать на пергаменте своё имя, тащат на костры таких же неграмотных мирян, потому что точно так же, как и они, верят в нечистую силу и в меру своих никчёмных сил пытаются бороться с ней… А насаждают это изуверство не что иное, как монастыри!

Кстати, о монастырях и монашеских орденах я писал в своей книге «Обращение к христианскому дворянству», вы читали её?

— Н-ну… — замялся Вольфгер.

— Жаль, нам было бы легче понять друг друга, но, ничего. Говорят, что после выхода в свет этого трактата монастыри в Германии изрядно опустели — монахи и монахини не пожелали далее влачить бессмысленное существование и ушли в мир. Многие стали заключать браки, обзаводиться детьми.

— Кстати, я не говорил вам, что одна из монахинь, которых нам удалось спасти от банды Штюбнера, выразила желание выйти за вас замуж? — с оттенком ехидства спросил Вольфгер.

— Что-о?! — поперхнулся Лютер. — Но я не собирался…

— Ну да, дело было в доме бургомистра Кранаха, — пояснил Вольфгер. — Герр Лукас предложил одной из монахинь, Катарине фон Бора, у которой не было в Виттенберге родственников, пожить в его доме, пока она не найдёт себе достойного супруга. Фройляйн Катарина спросила, женаты ли вы, и, услышав, что нет, с улыбкой заметила, что сочла бы вас достойным супругом. Я не понял, в шутку или всерьёз она это сказала, но женщин вообще нелегко понять, а уж когда они говорят о браке, в особенности.

— Вот оно, значит, как… — протянул Лютер. — Катарина фон Бора… Мне незнакомо это имя.

— Она сказала, что видела вас, когда вы якобы приезжали в их монастырь.

— Монастырь помню, и аббатису их помню. Жаль, что она приняла такую страшную смерть. А вот монахинь не помню… Впрочем, неважно. Мне невозможно отказать ей. Ведь это я выдвинул тезис об уходе монахов в мир. Я не имею права лгать, совершая поступки, противоречащие моим убеждениям. Ложь — как снежный ком. Чем дольше её катают, тем больше она становится. Мой отец всегда мечтал, чтобы я женился на девушке из благородной семьи. Похоже, надеждам старого Ганса суждено сбыться, правда, самым неожиданным образом, — хмыкнул Лютер. — Господин барон, а… она хорошенькая?

— Пожалуй, фройляйн не в моём вкусе, — осторожно ответил Вольфгер, — но она молода, на вид ей лет двадцать пять, и она вполне сохранила девичье обаяние. Я думаю, Катарина будет хорошей женой и матерью ваших детей.

Лютер облегчённо вздохнул:

— Знаете, это… ну, я хочу сказать, так неожиданно… После ухода в монастырь и принятия обетов я как-то не думал о том, что у меня будет семья, а уж дети… Несомненно, это требует основательных размышлений!

— Я понимаю, женитьба в жизни монаха — дело серьёзное, — улыбнулся Вольфгер, — но, если позволите, я хотел бы вернуть вас к теме нашей беседы.

— Homo sum, humani nihil a me alienum puto![86] — засмеялся в ответ Лютер, вновь усаживаясь на стул.

— Я хотел бы задать вам ещё один вопрос, доктор, — нерешительно сказал Вольфгер, — но не знаю, как к нему подобраться. Возможно, он покажется вам ну…

— Что такое? Говорите смелее!

— Ну, хорошо… Как вы думаете, ваше учение… евангелизм… оно не могло послужить причиной того, что Он отнял свою руку от нашего мира?

— Иными словами, вы предполагаете, что Реформация приблизила сроки конца света? — прищурился Лютер.

— Я не знаю, я спрашиваю… Но ответ на этот вопрос хотел бы получить и его королевское высочество курфюрст…

— Так в этом, значит, и состоит цель вашего посольства! Понятно теперь!

Лютер тяжело вздохнул.

— Сколько бессонных ночей я провёл в молитвах и раздумьях! Сколько раз, обливаясь слезами, я вопрошал: «Один ли я мудр, господи?!» Я крепок в вере, и когда в Вормсе сказал, что на том стою и не могу иначе, не кривил душой. Знаете, я больше боюсь своего сердца, чем римского Папу с кардиналами. У меня внутри свой Папа — моё «я», и в этом смысле я чист перед Богом. Но всё-таки меня не оставляет мысль: а вдруг всё то, что я написал и сделал, всё то, что я проповедовал, всё это — по дьявольскому наущению? Ведь такая глыба сдвинулась! Временами мне бывает до оторопи страшно.

Когда я служил свою первую мессу, я с трепетом и надеждой ждал, что на меня снизойдёт Божья Благодать. Но увы… Она не снизошла ни тогда, ни позже. Я вообще не испытал её ни разу, входя в храм. И это повергает меня в тяжкие раздумья. К моим душевным терзаниям добавляется ещё и то, что мои идеи, мои труды некоторые понимают неправильно! Ведь сказано:

Кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и нет в нём соблазна;

А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идёт, потому что тьма ослепила ему глаза.[87]

И ещё сказано:

Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.[88]

Но вот сегодня мы видели главаря анабаптистов Макса Штюбнера, который полагает грабежи и убийства богоугодным делом и проповедует насилие. Его грехи и заблуждения чудовищны, а он готов идти за них на смерть. Его вера ужасна и богопротивна, но это его вера. Я и не предполагал, что живое дерево Реформации даст такой уродливый побег. К несчастью, анабаптистов в Германии много, очень много. Не все они разделяют взгляды Штюбнера, но я считаю себя в ответе и за них. А ведь есть ещё крестьянская армия бесноватого Томаса Мюнцера, безбожника и кровавого преступника! Весной, когда сойдёт снег, я собираюсь отправиться по городам и весям Саксонии, буду пытаться разъяснять заблуждения, возвращать заблудших на путь истинной веры.

— Боюсь, весной в Саксонии вспыхнет настоящая война, — хмуро сказал Вольфгер, — людям будет не до теологических споров, они по обыкновению будут жестоко и бессмысленно истреблять друг друга. И, если вы подвернётесь под руку озлобленным крестьянам…

— Я не страшусь! — резко возразил Лютер.

— Да разве в этом дело?! Только глупец будет сомневаться в мужестве человека, избравшего себе противником всю римскую католическую церковь. Я только хочу сказать, что ваша гибель будет лишена смысла, ведь вас могут убить, даже не поняв, кого убили. Просто так, потому что вы одеты лучше, чем они, потому что у вас в руке нет иного оружия, кроме Библии, потому что они злы и голодны, а вы сыты и полны миролюбия!

— До наступления весны ещё много времени, — примирительно сказал Лютер, — наспоримся ещё. А что собираетесь делать вы?

— Не знаю. Напишу курфюрсту и буду ждать его распоряжений, но пока отец Иона не поправится, конечно, мы не сможем покинуть замок. Надеюсь после Рождества получить ответ.

* * *

Вернувшись в свою комнату, Вольфгер написал два письма. Одно содержало краткий отчёт для курфюрста Альбрехта и вопрос о том, что делать дальше, и второе, подробное, предназначалось Антону Фуггеру.

На следующий день, высекая искры подковами своих лошадей, из замка вылетели на галопе два гонца. Один поскакал в Дрезден, везя письма Вольфгера, а другой отправился в Виттенберг с донесением Берлепша советнику Спалатину. Ждать их возвращения следовало не раньше, чем через две седмицы.

Глава 20

10 декабря 1524 г.

Прошло две седмицы.

Отец Иона поправлялся. К счастью, его рана оказалась лёгкой, меч только скользнуло по рёбрам. Вольфгер каждый день приходил навестить монаха, стараясь развлечь его и скрасить одиночество старика.

Раненый занимал небольшую, но уютную и хорошо обставленную комнату. По приказу коменданта слуги приволокли из парадного зала удобное кресло, в котором отец Иона проводил большую часть дня.

Когда Вольфгер, стараясь не шуметь, вошёл в комнату, монах дремал, укрывшись тёплым плащом. Толстые каменные стены глушили посторонние звуки, в комнате царила уютная тишина, которую подчёркивало пощёлкивание дров в облицованной кафелем печке и шорох снежинок, кружащихся за окном. Казалось, стылая громада замка Вартбург каким-то волшебством исчезла, и они вернулись в привычное, обжитое, знакомое до последней мелочи родовое гнездо фон Экков.

На полу рядом с креслом лежала Библия в потёртом кожаном переплёте. Золотое тиснение давно стёрлось, и распятие на обложке можно было обнаружить только на ощупь.

Вольфгер вздохнул. Он гнал от себя тревожные мысли, но, каждый раз, приходя к монаху, видел, как тот одряхлел. Это не могло быть следствием ранения. С лица монаха исчез румянец, а его губы приобрели пугающий синеватый оттенок. Вольфгер несколько раз замечал, как отец Иона морщится и украдкой потирает левую сторону груди. Он стал жаловаться, что по утрам у него немеют руки и ноги. Ута хмурилась, поила старика травяными отварами, а на вопросы Вольфгера о здоровье монаха отвечала уклончиво или отмалчивалась.

Увидев, что отец Иона спит, барон на цыпочках повернулся, чтобы уйти.

— А-а-а, Вольфгер, сынок, куда же ты? Посиди со стариком…

— Здравствуй, отец мой, я думал, ты спишь, ну и решил зайти попозже.

— Что ты, разве это сон? Так, сморило. Проходи, проходи, садись. Какие новости? Как погода?

— Новостей никаких, — сказал Вольфгер, пододвигая табурет поближе к креслу монаха, — гонцы ещё не вернулись, ждём их со дня на день. Все, слава Богу, здоровы. У тебя, я вижу, тепло, даже завидно, а вот моя комната угловая, дров уходит пропасть, а всё равно холодно. Не знаю уж, как её прогреть. Этой ночью завернул знатный мороз, давно такого не было. Гном говорит, что у него уши в трубочки сворачиваются. А сейчас пошёл снег, ну, и потеплело. Комендант наш с утра поехал на охоту, по-моему, это вообще его единственное развлечение. А, с другой стороны, эта охота нас всех кормит, ведь такую ораву гостей прокормить нелегко!

Знаешь, Алаэтэль оказалась заправской охотницей. Берлепш подобрал ей охотничий лук и копьё по руке, и теперь эта Брунгильда носится вместе с ними по замёрзшим болотам. Комендант и его свита с неё глаз не сводят, — усмехнулся Вольфгер, — только успевают слюни утирать.

— Но они, надеюсь, ведут себя достойно? — встревожился монах.

— Попробовали бы они вести себя недостойно. Во-первых, Алаэтэль и сама отлично может постоять за себя, а, во-вторых, с ней Карл.

— А ты что не охотишься, Вольфгер?

— Ты же знаешь, не люблю я охоту, — отмахнулся Вольфгер. — Так, пару раз из вежливости съездил, когда комендант особенно настаивал. Тут и так охотников больше, чем дичи. Без меня обойдутся.

— Ну, хорошо, оставим охоту. Скажи мне, сын мой, что мы будем делать дальше? Как ты считаешь, теперь-то наша миссия завершена?

— Домой хочешь? — улыбнулся Вольфгер, — понимаю, сам хочу, ночами наш Альтенберг снится, замковый лес, озеро с ундиной… Не знаю, что тебе и сказать. Ты сам-то как думаешь?

— Да я уже всю голову сломал, — с досадой ответил монах, — ничего толкового придумать не могу. Получается, всё зря… Курфюрст Альбрехт — не кто-нибудь, кардинал — только пожимает плечами. Уж как на Лютера надеялись, а, вышло тоже напрасно. Что же теперь делать? У кого совета просить? Не в Рим же ехать?

— Нет, в Рим мы не поедем, — покачал головой Вольфгер, — ещё посчитают нас еретиками и на костёр отправят! Я, конечно, не Ян Гус, да и ты тоже, но гореть у столба мне что-то неохота. А Лютер… Знаешь, мне кажется он смертельно боится.

— Лютер, боится? Чего?

— Ну, подумай сам: простой монах из крестьян, человек, которого никто не знал, взял и написал свои тезисы против индульгенции. Сначала, как я понимаю, он рассчитывал на обычный теологический диспут, которых в церковном мире ежегодно бывают десятки, если не сотни. О них никто не знает, кроме их участников, они как разгораются, так и гаснут. Вот и в Риме подумали, что имеют дело с обычным полоумным монахом, одуревшим от воздержания, постов и чтения сочинений отцов церкви. А получилось так, что эти тезисы подняли на дыбы всю страну. Жалкий ручеёк неожиданно разбух и превратился в мощный поток, сносящий на своём пути берега, мосты и плотины. В одночасье рухнуло здание католической церкви, которое создавалось веками. Лютер рассчитывал, что на смену одному порядку, по его мнению, неправильному, придёт другой порядок, правильный, честный, такой, как заповедано в Евангелии. А что вышло? Бунт и война. Лютер полагал, что реформация церкви пойдёт под управлением императора и курфюрстов, князей и землевладельцев. А вместо этого крестьяне стали жечь монастыри, убивать монахов и своих господ.

Мы разгромили только одну банду анабаптистов, но, похоже, в стране их сотни, а что начнётся весной, когда сойдёт снег и просохнут дороги, я и подумать боюсь. Иегуда бен Цви был прав: грядёт война всех против всех, то есть самая страшная, кровавая и беспощадная война, в которой брат пойдёт на брата, а отец на сына. И Лютер винит в этом себя и свои трактаты. А тут ещё мы с вестями о грядущем конце света. А что если действительно светопреставление кара за Реформацию?! Не знаю, как Лютер выносит на душе этакую тяжесть.

— Понимаю, — вздохнул отец Иона.

Он нашарил на полу Библию и прочитал:

И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время.

И раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце своём.

И сказал господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных истреблю; ибо я раскаялся, что создал их

Ной же обрёл благодать пред очами Господа.[89]

Отец Иона замолчал, молчал и Вольфгер, поражённый мрачной красотой и величием древних слов.

— Где же нам найти воистину праведного? — наконец спросил монах, — а, Вольфгер? Может быть, ему, а не богословам и князьям церкви откроется истина?

— Не надо искать истинно праведного, — тихо сказал барон.

— Не надо? Почему?

— Потому что истинно праведный и так среди нас, — убеждённо ответил Вольфгер

— Что ты такое говоришь, сын мой?! Остерегись богохульствовать! — повысил голос отец Иона. — Кто же он, по-твоему?

— Ты.

— Я? Да ты что?!! — почти закричал монах, привставая с кресла.

— Тихо, тихо, не волнуйся ты так, — сказал Вольфгер, усаживая старика обратно в кресло и укрывая сползшей с колен медвежьей шкурой. — Ну, посуди сам: кто шёл к людям с верой и молитвой, облегчая их горести, исцеляя и успокаивая? Ты? Ты. Кто чувствовал в храме Божью Благодать? Ты? Ты. Сколько людей мы ни спрашивали, никто, слышишь, никто, кроме тебя — от кардинала и доктора теологии до простого приходского священника — не чувствовал снисхождения на них Божьей Благодати. А ты чувствовал. Да и поход наш состоялся по твоему слову. И вовсе не потому, что именно ты так уж боишься страшного суда. Ты больше не можешь помогать людям, крестьянам, живущим близ замка, вот что тебя по-настоящему страшит. Всем наплевать, а ты, уже немолодой человек, ринулся в странствие. Так кто воистину свят?

— Ты и взаправду так думаешь, сынок? — дрожащим голосом спросил монах.

— Конечно, а разве я тебе когда-нибудь лгал? — твёрдо глядя старику в глаза, сказал Вольфгер.

— Благослови тебя Господь, — выдохнул монах, смахнув набежавшую старческую слезу. — Но на самом-то деле ты заблуждаешься: я всего лишь недостойный и грешный человек, никакой святости во мне нет и в помине. Дай-ка мне руку…

Вольфгер осторожно вложил ладонь в руку своего старого учителя, безвольно лежащую поверх шкуры, и почувствовал слабое пожатие.

— А теперь иди, — сказал отец Иона, — мне, пожалуй, будет над чем подумать. Приходи завтра, только не с самого утра, а то я что-то полюбил долго спать. Да, знаешь что? Скажи, чтобы подогрели для меня кувшинчик хорошего красного вина. Оказывается, я не пил вина с того момента, как меня ранили. Представляешь, Вольфгер?! Две недели без вина!

— Слава Иисусу! — облегчённо сказал барон, — теперь-то я точно знаю: ты идёшь на поправку! Я, пожалуй, попрошу, чтобы с вином тебе принесли свежего хлеба и ломоть ветчины, а?

Отец Иона улыбнулся и кивнул.

* * *

— Вольфгер, можно к тебе? — в комнату заглянул улыбающийся гном.

— Входи, Рупрехт, что-то тебя давно не было видно. Где пропадал? Небось, со Штюбнером в кости играл на его кандалы?

— С кем? — удивился гном, — А-а-а, с этим… Нет, конечно. Я тут… Э-э-э… Ну, в общем…

— Что «в общем»? — насторожился Вольфгер, — давай уж рассказывай, не мямли.

— Ну, понимаешь, Вольфгер, — сказал гном, усаживаясь на табурет, — я тут немного помог коменданту, внёс кое-какие улучшения в лафеты крепостных пушек, ну, он меня и отблагодарил.

— Могу себе представить благодарность нашего коменданта, — усмехнулся барон, — что, разрешил в караул сходить?

— Да ну тебя! — притворно обиделся гном и шмыгнул носом, — в какой ещё караул?! Он мне ключи отдал от лаборатории алхимика, вот! Понимаешь, оказывается, в замке раньше жил алхимик, ну, и у него была своя лаборатория. Куда этот алхимик делся, я не знаю, но лаборатория целёхонька и неплохо оборудована, есть даже два атанора и «пеликан»…[90] Только пыльно там очень было. Ну, это ничего, я уже всё прибрал.

— Скажи, Рупрехт, а ты в лаборатории пятен на потолке или стенах не видел? — с невинным видом осведомился Вольфгер.

— Каких пятен? — удивился гном.

— Ну, разных… Может быть одно большое, а могут быть этакие мелкие брызги.

— Нет, не видел. А причём тут какие-то пятна? А… А-пчхи!

— Как причём? Ты же интересовался судьбой предыдущего хозяина лаборатории, так вот, пятна — это всё, что могло от него остаться. Обычная судьба алхимика.

Гном надулся, покраснел, исподлобья посмотрел на Вольфгера, потом не выдержал и визгливо захихикал, раскачиваясь на табурете.

— И в кого ты такой ехидный уродился, а? — спросил он, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Не было там никакого взрыва, всё стоит на своих местах, даже посуда расставлена по размеру, алхимик, видно, был большим аккуратистом.

— Тогда остаётся одно, — невозмутимо продолжал Вольфгер, — твоего алхимика сожгли на костре. Может, наш комендант, простая душа, и сжёг.

— Как это? — спросил гном и снова чихнул.

— Ну, как? Заподозрили в чёрной магии, передали отцам инквизиторам, а у тех разговор короткий… Ты смотри, с Берлепшем не откровенничай, а то кто его знает… Кстати, чего это ты чихаешь? Где простудился?

— Да в лаборатории этой, — гнусаво ответил гном, — она же в подвале, а там холодно и сыро, вот и простыл… Но шутки шутками, а простуда простудой. Знаешь, Вольфгер, а ведь, пожалуй, ты прав, надо бы мне за языком своим длинным последить.

— Вот! Хвала Создателю! Наконец-то! — картинно воздел руки Вольфгер.

— Да ведь я же не спорю, — миролюбиво отмахнулся гном, — но, вообще-то, я к тебе, Вольфгер по делу. Дай мне на время свою книгу.

— Какую книгу? — притворно удивился барон.

— У тебя что, много книг? — немедленно отомстил ему гном, — а я и не знал! Ну, ладно-ладно, ты не Лютер, не притворяйся, ты знаешь, о какой книге идёт речь. О той, что ты купил у этого, как его, Иегуды бен Цви. Ты ещё давал мне её читать на барке.

— А зачем она тебе?

— Да, понимаешь, описан там один ритуал… Хочу попробовать Врата открыть.

— Ты что, спятил, гноме?! — вытаращил глаза Вольфгер. — Никак забыл, что осталось от дома колдуна-недоучки в Дрездене, а? Ну, так я напомню: яма! Яма, полная какого-то нехорошего дыма. А самого колдуна разнесло в клочья! Ты что, хочешь, чтобы от замка осталась кучка оплавленных камней? Не дам, и не проси!

— Ну-у, Вольфгер, — заныл гном, — ну чего ты… Сравниваешь какого-то колдунишку с настоящим учёным! Обидно даже… У меня всё будет как по маслу, вот увидишь! Никакой опасности! Я уже всё приготовил, нужна только книга, сегодня ночью можно было бы и попробовать.

— Да на что тебе Врата?

— Как на что? Эльфийку отправим обратно.

— Разве она тебе мешает?

— Мне-то как раз не мешает, но ты вокруг посмотри: в замке из-за неё скоро друг друга резать начнут, а она ходит и всем мило улыбается. Вот помяни моё слово, не кончится это добром! И потом, мы же обещали отправить её обратно.

— Ну, обещали, — недовольно сказал Вольфгер, наливая себе и гному вина в кубки, — твоё здоровье! Но это же не значит, что для этого надо головой рисковать.

— Говорю тебе, никакого риска! Ты что, мне не веришь? — обиженно спросил гном, слегка задыхаясь, так как неосмотрительно выхлебал содержимое своего кубка залпом. — И кому? Мне, истинному философу?!

— Гм… Как-то мне тревожно, знаешь ли, — сказал Вольфгер. — Если в мире существует ходячая неприятность, то её зовут Рупрехт.

— Так дашь книгу? — насупился по-настоящему обидевшийся гном.

— Ладно, на, возьми, — вздохнул Вольфгер и достал из сундука книгу, завёрнутую в кусок ткани, — только…

— Спасибо! — завопил гном, поспешно выхватывая книгу из рук барона. — Сегодня ближе к полуночи я за тобой зайду. Отправим твою эльфийку в её план бытия в лучшем виде, даже не сомневайся!

Гном вскочил и, боясь, что Вольфгер передумает и отберёт книгу, юркнул за дверь, прижимая свёрток к груди.

Вольфгер вздохнул, покачал головой и налил себе ещё вина.

* * *

Приближалось обеденное время, и Вольфгер решил сначала зайти к коменданту, чтобы узнать, не прибыл ли гонец. Покои, которые занимал Берлепш, выглядели скорее как караульное помещение или шорная мастерская — большая комната была завалена оружием и конской сбруей. По углам, как жерди, стояли связки копий, на полу громоздились щиты самых разных размеров и форм, а на стенах висели подпруги, сёдла, стремена, какие-то кожаные ремни с пряжками и пара пробитых кольчуг. Пахло кожей, хорошо смазанным железом и почему-то опилками.

Комендант был занят очень важным и интересным делом: бросал метательные ножи в грубо размалёванную деревянную куклу в рост человека, стоявшую в углу комнаты. Судя по тому, что стена за болваном была изрядно выщерблена, получалось у него неважно.

Берлепш оглянулся на звук открываемой двери:

— А, ваша милость! Прошу, прошу! Я вот тут, ну, это… упражняюсь. Не желаете ли попробовать?

— Пожалуй, — сказал Вольфгер.

Комендант уступил ему место у столика, на котором лежали метательные ножи. Вольфгер взял один и взвесил на ладони. Нож был неудобным: слишком большой, с перетяжелённой рукоятью. Но делать было нечего. Барон пристроил нож на ладони, несколько раз качнул рукой для пробы и затем, вспомнив уроки старого десятника, который много лет назад учил его обращаться с метательными ножами, швырнул его в манекен. Раздался короткий сухой удар, и нож вонзился в деревянное горло.

— Ого, да вы, ну, значит, это, мастер! — с уважением сказал комендант. Он попытался выдернуть нож, но тот засел глубоко. Берлепш с некоторым трудом всё-таки выдернул его и осмотрел лезвие, не осталось ли на нём зазубрин.

— Говорят, умением метать ножи славятся сарацины, у неверного учились, господин барон?

Вольфгер рассмеялся:

— Видели бы вы этого сарацина: старый пьянчуга-десятник с красным носом и трясущимися руками. Я выставлял ему бочонок крепкого пива, и он за пару колоколов опустошал его. Но, странное дело, когда старый десятник брал в руки метательный нож, кинжал или меч, да вообще любое оружие, дрожь, как по волшебству, пропадала. Мне удавалось выиграть у него в лучшем случае одну схватку из пяти. Даже не знаю, что бы он сделал со мной в свои лучшие годы, если бы нас свёл бой. Кстати, сарацин я видел только на картинках.

— А что стало с этим десятником? — заинтересованно спросил комендант, — я бы взял его в замковую стражу, учить моих дуболомов.

— Не получится. Старик умер смертью истинного пьянчуги: зимой, выйдя из кабака, прилёг под кустом и заснул. Нашли его только утром, да и то случайно — споткнулись о его труп, который совсем замело снегом…

Берлепш перекрестился:

— Н-да, спаси Господь нас от такой смерти… А у меня для вас новость!

— Гонец прибыл? — быстро спросил Вольфгер, — откуда? Из Дрездена или Виттенберга?

— Из Виттенберга. Утром ворота открыли, а он уже ждёт… Вот грамота от советника Спалатина, капеллан мне её уже прочитал, сам-то я, ну, значит, это… слаб в грамоте.

«…а посему, учитывая тяжесть преступлений, совершённых Штюбнером и его богопротивным ковеном,[91] властью, препоручённой мне его королевским высочеством курфюрстом, определяю помянутого Штюбнера подвергнуть казни максимально суровой, коя будет возможна, а прочих повесить. Казнь Штюбнера должна совершиться на глазах разбойников, в замке. О казни разбойников жителей Айзенаха не оповещать, посторонних лиц на казнь не допускать».

— В замке есть палач? — спросил Вольфгер.

— Нет, — ответил Берлепш, — зачем он нам? Для того чтобы вздёрнуть вора или нищеброда, много умения не надо, а других преступников у нас не бывает. Я велел прийти городскому палачу, наверное, он уже ждёт.

Комендант постучал рукоятью метательного ножа по шлему, лежавшему на столе, и, не дождавшись ответа, заревел:

— Ганс! Ганс, дубина стоеросовая, ты что, не слышишь? Я же тебя зову!!!

Наконец в дверь заглянул стражник:

— Звали, господин комендант?

— Нет, хорал сочиняю!!! — ощерился на него комендант, — сколько можно орать?!!

— Дык я это…

— Что это, ну что?!

— Извиняюсь, за нуждой ходил…

— Тьфу! Ладно… Палач пришёл?

— А как же… Давно вас дожидается.

— Чтоб ты пропал! Не меня, идиотина, накаркаешь ещё! Почему сразу не доложил?

— Дык я это…

— Позови палача и убирайся с глаз моих, чтоб не видел!

Стражник, видимо, давно привыкший к манере коменданта выражать свои мысли, радостно осклабился, кивнул и исчез.

В комнату вошёл лысоватый человек лет пятидесяти, плотного телосложения, одетый добротно, но неброско, по виду — преуспевающий купец.

— Моё почтение, господин комендант, чем могу служить? — поклонился палач.

Увидев Вольфгера, стоявшего в стороне, он отвесил вежливый поклон и ему:

— Ваша милость…

Вольфгер в ответ небрежно кивнул.

— Вот что, Людвиг, — сказал комендант, — ну, значит, это, дельце есть по твоей части. У меня тут три преступника образовались, надо их того…

— Не извольте беспокоиться, господин комендант, всё сделаем в лучшем виде и по самой умеренной цене, — спокойно ответил палач. — Род казни? Топор? Виселица?

— Двое — мелкая сошка, этих надо просто вздёрнуть, — стал объяснять комендант, — а вот третий — главарь банды, с ним придётся повозиться. Оттуда (Берлепш с важным видом ткнул пальцем в потолок) пришёл приказ казнить его, ну, это, сурово. Что присоветуешь, Людвиг?

Палач пожал плечами:

— Да как обычно… Позвольте предварительно узнать, казнимый — мужчина?

— Мужчина, — кивнул комендант, — а какая тебе разница?

— Так если мужчина, значит, сначала его надо будет оскопить, — невозмутимо пояснил Людвиг, — а уж потом — колесование и сдирание кожи заживо. Ежели это была бы женщина, тогда, значит, сначала отрезание грудей…

— А он, ну, это, не помрёт после оскопления? — с сомнением спросил комендант.

— У меня не помрёт, — заверил палач, — я своим ремеслом почитай тридцать лет занимаюсь. Ещё можно сварить казнимого в масле, но сейчас холодно, надобно будет много дров, да и масло стоит недёшево. Распинание может вызвать ненужные ассоциации. Иногда практикуется посажение на кол и…

— Достаточно! — прервал его слегка побледневший комендант, которому предстояло руководить казнью, — делай, как сказал сначала.

— То есть оскопление, колесование и сдирание кожи?

— Да, да, вот тебе задаток! — сказал Берлепш и бросил на стол мешочек с монетами. — Когда всё будет готово?

— А где будем казнить, в замке или в городе?

— В замке, и чтобы никаких посторонних! В городе о казни, смотри, молчок!

— Господин комендант, я тружусь в Айзенахе вот уже пятнадцать лет, и никто не был в обиде на мою работу! Даже казнимые, — ухмыльнулся Людвиг. — Я знаю, что такое важная государственная тайна.

— Вот и хорошо, — облегчённо вздохнул комендант, — так когда будем казнить?

— Сегодня десятое, — стал загибать пальцы палач, — две виселицы надо изготовить и установить, колесо у меня есть, делать не надо, помост сколачивать будем?

— Нет, зачем? Зрителей же не будет.

— А, ну да, я и забыл. Можно тринадцатого на рассвете, но тринадцатое — нехорошее число, лучше четырнадцатого.

— Боишься, что тринадцатого осуждённым не повезёт? — захохотал комендант, — какая, ну, значит, это, трогательная забота!

Вольфгер от приступа комендантского юмора поморщился.

— В общем, решено: тринадцатого! — сказал Берлепш палачу, — и не затягивай дело!

— Слушаюсь, — поклонился тот, — но позвольте дать один совет. Главного приговорённого в оставшиеся дни кормите получше.

— Это ещё зачем?

— А чтобы на экзекуции дольше продержался, — невозмутимо пояснил палач. — Слабый помрёт быстро, и все старания напрасно. А сейчас позвольте мне откланяться, надо идти к плотнику.

— Постой-постой, Людвиг, ну, значит, это, о чём я ещё хотел тебя попросить-то? — поспешно сказал комендант, — чуть, понимаешь, не забыл! Спина же у меня, спина! Видно, от сырости — ноет, сил нет, особенно ночью. Уж и примочки делал, и камни тёплые прикладывал, ничего её, заразу, не берёт! А вы, палачи — костоправы отменные, это все знают. Может, по дружбе помнёшь спину, а?

— Конечно, господин комендант, о чём разговор? Пойдёмте, посмотрим, что с вашей спиной. У меня рука лёгкая, это все говорят, ничего даже и не почувствуете!

Палач хихикнул, а Берлепш радостно заржал.

* * *

После ужина в комнату Вольфгера, который, лёжа на кровати, мирно беседовал с Утой, ворвался возбуждённый гном. Постучать он, как обычно, забыл.

— Ну, у меня всё готово, — сообщил он, потирая руки. — Предупреди эльфийку.

— Что, прямо сейчас идти? — недовольно спросил Вольфгер, которому лень было выходить из тёплой и уютной комнаты.

— Нет, сейчас ещё рано, это ночная магия, пойдём ближе к полуночи. Я просто зашёл, чтобы предупредить вас, — пояснил гном.

— Ну, так сходи к эльфийке и предупреди её сам. Отца Иону не тревожь, пусть спит, обойдёмся без него. И в следующий раз, когда придёшь, не забудь постучать, понял?

— Понял, ваше баронство, — скорчил рожу Рупрехт, сделал рукой неприличный жест и стремительно выскочил за дверь, поскольку Ута швырнула в него туфлей.

— Вот ведь маленький мерзавец! — сказала девушка, — теперь за ней по холодному полу шлёпать.

Вольфгер встал, чтобы подобрать туфлю. Этим немедленно воспользовался Кот, который прыгнул на постель, развалился на месте Вольфгера и демонстративно закрыл глаза. Ута засмеялась, взяла Кота и посадила его к себе на колени. Кот выгнулся дугой, потоптался, устроился поудобнее и замурлыкал.

— Куда это нас зовёт Рупрехт? — спросила Ута, почёсывая Кота за ухом.

— Нашёл в замке алхимическую лабораторию, хочет открыть Врата, чтобы сплавить Алаэтэль обратно в её мир.

— А ты этого не хочешь? — с непонятной интонацией спросила Ута.

— У-у-у, фройляйн, вы никак опять меня ревнуете? Разве я давал повод?

— Не увиливай, просто ответь.

— Пожалуйста. Я вовсе не прочь, чтобы она вернулась в свой мир, но вот способ… Понимаешь, я опасаюсь шкодливых рук нашего гнома. В монастыре я видел, на что способны созданные им артефакты. Ему ничего не стоит разнести замок до голой скалы, да и от нас хоронить нечего будет.

— Колдовство вообще дело рискованное, — пожала плечами Ута. — Занимаясь магией, всегда ходишь по самому краю, за которым — бездна. К этому просто надо привыкнуть.

— То есть ты считаешь, что Рупрехту надо дать возможность попробовать?

— Конечно. Где мы возьмём ещё одного мага? Не может же эльфийка вечно таскаться за нами!

Вольфгер вздохнул и молча откинулся на подушку, заложив руки за голову.

— Почему ты молчишь? — подозрительно спросила Ута. — Вообще, в последнее время ты стал какой-то колючий, замкнутый, неласковый. Что с тобой? Я что-то сделала не так? А может, я просто надоела? Тебе стоит только сказать, и я навсегда исчезну из твоей жизни.

— Знаешь, Ута, — нехотя сказал Вольфгер, — сегодня в замок приходил палач. Через два дня в замке казнят Штюбнера и его людей.

— Ну и что? Ясно же, что эти люди обречены. После всего, что они натворили…

— Понятное дело, но я не о том, — досадливо поморщился Вольфгер, — как бы объяснить? Палач — он такой… такой… ну, обыкновенный, добропорядочный бюргер, наверное, хороший отец семейства, игрушки детям покупает. И вот они с комендантом обсуждали, как со Штюбнера заживо будут сдирать кожу, примерно как с поваром обсуждают меню рождественского ужина.

— Я и не знала, господин мой, что ты такой чувствительный, — холодно удивилась Ута. — Когда вас с гномом чуть не убили в монастыре, никто из банды Штюбнера не страдал приступами гуманизма. А про рану монаха ты уже забыл?

— Не забыл, но всё же…

В коридоре кто-то раскатисто чихнул.

— Вот, слышишь? — поднял палец Вольфгер, — уже гном явился, значит, пора нам собираться. Накинь тёплый плащ, а то Рупрехт жаловался, что в лаборатории сыро и холодно.

В комнату, опять забыв постучать, ввалился гном. Он непрерывно чихал и вытирал нос рукавом. Следом за ним вошли Алаэтэль и Карл.

— Зачем мы здесь есть собраны? — спросила эльфийка.

Волнуясь, она начинала странно строить фразы.

— Рупрехт нашёл в замке алхимическую лабораторию и хочет попытаться открыть Врата для тебя, госпожа, — пояснил Вольфгер.

— Это есть заметно опасно, — нахмурилась Алаэтэль.

— Всё будет в порядке — апчхи! — не волнуйся, — влез в разговор гном. — В книге Вольфгера содержатся подробные указания о том, как правильно и безопасно провести обряд.

— Ну, смотри у меня, — тихо и угрожающе произнёс Карл, показывая своему приятелю увесистый кулак, — если что не так, ходить тебе без половины бороды. Без какой половины — правой или левой — так уж и быть, решишь сам.

Гном хотел по своей привычке презрительно фыркнуть, но из-за насморка эффект оказался неожиданным, пришлось срочно искать платок.

— Ох, алхимик сопливый на мою голову… — вздохнул Вольфгер. — Ладно, нечего терять время, пошли. Факелы там хоть есть?

— Факелы надо взять с собой, — засуетился Рупрехт. — Там же подземелье, темно там, понимаешь, какое дело…

— Идти далеко? — капризно спросила Ута.

— Не очень… В боковой стене бергфрида есть дверца, а за ней — лестница вниз, нам туда.

Вольфгер первым вышел на ночной морозец и с удовольствием потянулся. Луна спряталась за облаками, по ногам мела сухая позёмка. Барон и Карл несли факелы, их смолистый аромат смешивался с запахом зимней ночи. Тени от факелов плясали на стенах, и замок от этого напоминал вычурные декорации дворцового театра.

Рупрехт, не обращая внимания на ночные красоты, обогнул Вольфгера и деловито потопал к бергфриду, буркнув через плечо:

— Идите за мной, да не копайтесь, полночь скоро!

Вольфгер вздохнул, ругнул в душе приземлённого гнома и нехотя пошёл за ним, освещая факелом дорогу Алаэтэли и Уте. Замыкал процессию, как обычно, Карл.

За фасадом башни обнаружилась короткая потерна, заканчивающаяся железной дверцей. Спустившись по ступеням, гном подошёл к ней.

— Карл, посвети факелом, — попросил он, — а то темно тут, как у медведя в… Гм…

Оборотень плюнул, но отвечать злоязычному гному не стал и молча поднял факел, проследив, чтобы капли горящей смолы падали Рупрехту на башмаки.

— Эй, эй, ты что делаешь, орясина?! — заорал тот, почувствовав запах палёного.

— Свечу, как ты просил, а чего?

— Ни-че-го! Ну совершенно ни-че-го!!! — прошипел разъярённый гном.

Он порылся в спорране, извлёк оттуда ключ и с трудом отпёр замок.

— Ну что, пошли? — спросил Рупрехт и потянул за дверное кольцо, которое держал в пасти какой-то зверь, испорченный ржавчиной до неузнаваемости.

Дверь с оглушительным скрипом открылась, и гном скрылся в темноте, Вольфгер последовал за ним. За дверью оказался короткий сводчатый коридор, выложенный почерневшим от времени кирпичом, и винтовая лестница с железными, изъеденными ржавчиной ступенями. Перил не было, в стенах остались только крюки для их крепления.

— Нам вниз, — деловито сказал Рупрехт и загрохотал башмаками по ступеням.

— А она не провалится? — опасливо спросил Вольфгер, пробуя ногой ступеньку, — проржавело-то всё как…

— Не провалится, не провалится, — откликнулся снизу гном, — я уже две седмицы здесь хожу туда-сюда, а я потяжелее вашей милости буду, спускайтесь смело! Да тут, если чего, и невысоко, — хихикнул он.

— Вот спасибо… — хмыкнул Вольфгер и начал спускаться. — Ута, Алаэтэль, руку дать?

— Не надо, лучше факелом на ступени посвети, — ответила сверху Ута.

Она подобрала подол платья и начала спускаться, а за ней, казалось, едва касаясь ногами ступеней, ступала эльфийка.

— Эй, Карл, прикрой за собой дверь, — крикнул снизу гном, — только замок не защёлкивай.

— Угу. Тут полено какое-то лежит, так я на всякий случай дверь им распёр, — донеслось сверху.

Спустившись с лестницы, Вольфгер очутился в небольшой комнате. Он поднял над головой факел и осмотрелся. Комната была совершенно пустой, за исключением скамьи у стены. Окон в этой комнате не было. Неровная, кое-где выкрошившаяся, но мощная кладка создавала ощущение темницы или крепостного арсенала, из которого давным-давно вынесли бочки с порохом и оружие.

— Тут вроде как приёмная была у алхимика, — пояснил Рупрехт, — а нам дальше, вот сюда.

В задней стене комнаты обнаружилась дверь, сколоченная из толстенных дубовых досок. Вольфгер обратил внимание, что дверь и её короб были покрыты причудливым узором из непонятных знаков и рисунков, глубоко выжженных в дереве. Поверх узора были прикреплены полосы серебра и серебряные монеты, пробитые посередине серебряными же гвоздями. Из монет была составлена какая-то руническая надпись.

— Это зачем? — спросил Вольфгер.

— Оберег, — пояснил гном, — чтобы ничего из заклинательного покоя даже случайно вырваться не смогло. Магия — первый сорт, но я на всякий случай малость добавил и от себя. Под ноги смотрите! Видите, перед дверью насыпаны защитные круги? Не наступайте на них, а то заклятье прервётся!

— А из чего они? — спросила Ута.

— Железные опилки и соль, — ответил гном. — Ни одна магическая тварь их преодолеть не сможет, а-апчи! Просто перешагни их и входи.

Вторая комната оказалась больше первой, но тоже была без окон, зато в ней было много мебели — старинной и очень грубой. На столах в образцовом порядке была расставлена алхимическая посуда, многие банки с непонятным содержимым были подписаны руническим шрифтом, причём многие руны были Вольфгеру незнакомы. От алхимической печи к потолку уходила железная труба, в ящике рядом с печью виднелась горка угля. Пахло гнилью и плесенью.

— Это лаборатория, а нам ещё дальше, — нетерпеливо сказал Рупрехт, — заклинательный покой вон там.

Только теперь Вольфгер заметил в лаборатории ещё одну дверь, тоже испещрённую магическими надписями и обитую серебром. Со стороны лаборатории дверь была заперта на массивный засов. Гном отодвинул его, и все вошли в заклинательный покой, остановившись у порога. Это была квадратная комната с идеально ровным полом, исчерченным сложной вязью магических фигур. На пересечении линий кое-где стояли разноцветные свечи, лежали самоцветные камни, сушёные гады, ещё что-то непонятное и на вид неприятное.

Посредине был нарисован пентакль — пятиконечная звезда, обведённая тремя концентрическими окружностями. В центре пентакля стоял пюпитр с двумя свечами, чёрной и белой — по краям. На пюпитре лежала раскрытая книга Вольфгера.

— Становитесь вон туда, видите, где часть комнаты отделена солью и опилками, только смотрите, не заденьте их, а то защита будет прорвана! — командовал гном. — Стойте молча и ничего не бойтесь. Что бы ни случилось, вы в полной безопасности. Алаэтэль, как только откроются Врата, прыгай, не медля, долго держать открытыми я их не смогу. Поняла?

Эльфийка кивнула.

— Тогда поехали!

Не торопясь, он вошёл в пентакль, зажёг свечи и замолчал. Потянулись минуты.

— Чего мы ждём? — наконец спросил Вольфгер.

— Полуночи! — ответил гном, и как раз в этот момент до них слабо донёсся бой замковый часов.

— А вот теперь пора! — внезапно севшим голосом сказал Рупрехт. Он откашлялся и начал читать заклинание. В руке гнома неизвестно откуда появился кинжал, которым он стал чертить в воздухе причудливые знаки.

Сначала не происходило ничего, и Вольфгер уже злорадно решил, что за весь балаган, придуманный этим недоделанным философом, он завтра ответит полной мерой. Вдруг Ута приглушённо ахнула:

— Смотри, Вольфгер, кинжал!

Барон пригляделся и увидел, что за лезвием в воздухе тянутся огненные нити, которые несколько мгновений держатся в воздухе и медленно угасают. Потом вдруг сами по себе вспыхнули свечи в пентакле. Гном стал читать заклятия громче, дрожащим от напряжения голосом. По его лицу струился пот, но стряхнуть его Рупрехт не мог. Вольфгер пригляделся и заметил, что лицо гнома странно исказилось. Сначала барону показалось, что Рупрехт корчит какие-то ритуальные рожи, но потом до него вдруг дошло, что маг недоучка изо всех сил сдерживается, чтобы не чихнуть.

Барон подавил смешок и стал смотреть, что будет дальше. Внезапно в дальнем углу заклинательного покоя возник туманный клубок. Клубок начал расти, пухнуть, образующая его субстанция текла, переливалась, пульсировала, меняла цвет, постепенно как бы твердея и приобретая форму арки. Гном уже почти выл, размахивая кинжалом, с которого стекало и брызгало холодное пламя. В арке начал открываться проём, сквозь который уже можно было разглядеть незнакомые деревья, развалины какого-то замка и пересохший фонтан.

— Смотрите, смотрите! — Это есть Эльфланд! — возбуждённо воскликнула обычно невозмутимая Алаэтэль.

— Врата, — подтвердил Карл, — как есть Врата! Ну, Рупрехт, алхимическая твоя душа…

Эльфийка уже приготовилась, чтобы нырнуть в портал, как вдруг случилось непредвиденное. На какой-то особенно высокой ноте Рупрехт не выдержал, пару раз беззвучно, как вытащенная из воды рыба, открыл рот, попытался зажать его ладонями, не успел, выпучил глаза и оглушительно чихнул. При этом белая свеча мигнула и погасла.

По заклинательному покою пронёсся порыв затхлого ветра, все свечи и факелы, как один, погасли, проём во Вратах помутнел и затянулся, видение Эльфланда исчезло.

Гном с ужасом смотрел на недостроенные врата. Вдруг они начали колебаться, пучиться, раздуваться, и из них полезло, раздвигая тесную арку не то руками, не то лапами, бесформенное существо, состоящее, казалось, из одних конечностей, вооружённых крюками, клешнями и зазубренными костяными пиками. На некоторых конечностях колебались пучки щупалец, а на двух или трёх пучились налитые кровью глаза.

— Бежим!!! — первой опомнилась Алаэтэль, — эта тварь из Иномирья, она нам не по силам! Все бросились к выходу, гном бежал последним. Вольфгер оглянулся:

— Книга!!! — рявкнул он.

Рупрехт споткнулся на бегу и с усилием заставил себя остановиться. Опасливо косясь на тварь, которая уже наполовину вылезла из Врат, он схватил книгу с пюпитра и выскочил за дверь. Вольфгер с грохотом захлопнул её и задвинул засов. Они вернулись в лабораторию.

— Ну, что будем делать? — спросил барон у гнома.

— Через эту дверь ему не пройти! — дрожащим голосом сообщил тот. Как бы в опровержение этих слов изнутри послышался шорох множества конечностей по камню, и на дверь обрушился мощный удар. Доски заметно прогнулись, с двери слетело несколько серебряных монет.

— Не пройти, значит? — с сомнением переспросил Вольфгер, — ну-ну… Только я думаю, что нам лучше поскорее убраться из лаборатории и запереть вторую дверь. Что это вообще за тварь?

— Понятия не имею… — растерянно сказал Рупрехт.

— Не имеет он… Философ! — зло передразнил его Вольфгер. — И что теперь делать? Ну? Как нам загнать эту дрянь обратно в преисподнюю?

— Это есть тварь из Иномирья, — вмешалась Алаэтэль, — очень, очень опасная. Она будет жрать всё живое, что встретится на её пути, и будет расти, расти, расти…

— Тогда её нельзя выпускать отсюда! — воскликнул Карл, перехватывая поудобнее свою секиру, — она сожрёт весь мир! — Скажи, госпожа, железом её взять можно?

— Можно только задержать, да и то ненадолго, против этого врага мы бессильны.

В лаборатории с грохотом рухнула сорванная с петель дверь, зазвенела сброшенная на пол посуда, потянуло мерзкой вонью химикатов и вторая дверь задрожала под ударами.

Незадачливые маги переглянулись:

— Что же делать? — спросил Вольфгер. — Ну, гном!

— Знаю! — завопил Рупрехт, дёрнув себя за бороду. От волнения он перестал чихать. — Помнишь, ты рассказывал, как у себя в замке вызвал незнакомца, ну, того, который нам помогал?

— Допустим, и что дальше?

— Как что?! Вызывай его! Это наш последний шанс!

— Но…

— Никаких «но»! Ты можешь придумать что-нибудь другое? Да скорее же!!! Сейчас оно разнесёт и эту дверь! Ему плевать на серебро и руны!

— Ну… хорошо, — нерешительно сказал Вольфгер, — я попробую, но не знаю…

Он взял из рук гнома книгу, перелистал несколько страниц, нашёл нужное заклинание и, запинаясь от волнения, прочитал его.

Тут же с негромким хлопком перед ними появился уже знакомый Вольфгеру человек в тёмной одежде с бородкой клинышком.

— Ну, в чём дело на этот раз? — с ноткой недовольства в голосе спросил он, как будто возникать в полночь в подземелье незнакомого замка для него самое обычное дело.

— Там! — ткнул дрожащим пальцем на дверь Рупрехт.

— Что «там»? Потрудись изъясняться более отчётливо, мастер гном!

— Чудовище… — простонал гном, — я его вызвал, случайно… А теперь не могу загнать обратно!

— Ах, вот как… — протянул человек с бородкой, — чудовище? Любопытно… — и он положил руку на засов.

— Осторожно! — взвизгнул гном.

— А, да, действительно, — спокойно сказал человек, — вам лучше отойти подальше.

Дождавшись, пока все отойдут в дальний угол приёмной алхимика, незнакомец резко отодвинул засов и шагнул в сторону. Дверь распахнулась и грохнула об стену. В проёме появилась туша чудовища, по которой пробегали разноцветные волны. Человек, склонив голову набок, несколько секунд с неподдельным интересом рассматривал зверя из Иномирья, потом осуждающе покачал головой и поднял руки. С его ладоней потекли ленты зеленоватого пламени, которые устремились к зверю и тонкой плёнкой растеклись по его туше. Не издавший до этого мгновения не единого звука зверь пронзительно и резко зашипел и задёргался. Бездымное пламя стремительно окутало его, оно вгрызалось в тушу, истончало конечности, разъедало бугристую кожу. Отвратительное лицо посередине паучьего туловища исказилось гримасой злобы и боли. Тварь отступила назад, но человек шагнул за ней, не опуская рук. Несколько мгновений — и всё было кончено, туша мягко обтекла на пол грудой слизкого праха. Неизвестный могучий маг не убирал пламя с рук, упорно и терпеливо дожидаясь, пока и эти жалкие останки монстра сгорят дотла.

Пол в лаборатории раскалился, камень стал малиновым и потёк. Только когда последний дымок от сожжённого монстра рассеялся под потолком, незнакомец опустил руки.

— Ну, вот и всё, — буднично сказал он, — вашей твари больше нет, а мне, пожалуй, пора. В следующий раз будьте осторожнее, потому что меня может и не оказаться на месте, и ваш вызов останется без ответа.

— Подождите! Куда вы? — воскликнул Вольфгер, — позвольте вас спросить…

— Не сейчас, — мягко улыбнулся незнакомец, — ваш путь ещё не окончен, идите по нему, не сворачивая. А в конце я сам найду вас и отвечу на все вопросы, обещаю. Пока же прощайте.

И незнакомец исчез.

Неудачливые заклинатели стояли посредине разгромленной лаборатории и молча смотрели друг на друга. Наконец, гном прервал молчание:

— Если Берлепш узнает — убьёт! Апчхи!

Глава 21

13 декабря 1524 г.

Настало утро казни.

Предыдущим вечером Вольфгер спросил, кто пойдёт смотреть на экзекуцию. Карл заявил, что насмотрелся на казни на десять жизней вперёд, испытывает к ним отвращение, и если господин барон не будет возражать, он не пойдёт. Ута сказала, что постарается спрятать голову под подушку, чтобы не слышать криков жертв, а эльфийка просто пожала плечами. Вольфгеру идти тоже не хотелось, но он чувствовал, что обязан в последний раз взглянуть в лицо Штюбнера и, если получится, обменяться с ним парой слов. А вот гном объявил, что смотреть казнь пойдёт обязательно и не уйдёт с площади до самого конца. Ута осуждающе посмотрела на него, но Рупрехт сделал вид, что не заметил её взгляда.

Ночью пришла оттепель, и с низкого скучного неба капал мелкий дождик.

На замковой площади было пусто, только два подпалачика возились около свежеошкуренных столбов виселицы, перебирая в плетёной корзине лязгающие инструменты. Сбоку дымился костерок, на котором булькала кастрюлька с каким-то густым, едко пахнущим варевом. Палача не было видно. По мостовой бродили голуби, ворковали, что-то выклёвывали из щелей между камнями. Птицы были сытые, равнодушные, с тугими сизыми перьями и красными лапками.

Глухо ударили часы на башне. Раз, другой… Испуганные голуби разом вспорхнули, описали круг над площадью и исчезли. С шестым ударом колокола на площадь вступила мрачная процессия.

Осуждённые были одеты в длинные, грубые и запачканные рубахи-саваны. Они шли босиком, руки и ноги были закованы в цепи. За время заключения осуждённые сильно обросли, их грязные, спутанные волосы сбились в колтуны. Штюбнер шёл первым, старясь выглядеть гордо и независимо, но было заметно, что его бьёт озноб. Второй разбойник всё время затравленно озирался по сторонам, словно ища путь к спасению, а третий шёл, тупо глядя прямо перед собой.

Вольфгер шагнул к Штюбнеру, но стражник, шедший сбоку от осуждённых, преградил ему дорогу алебардой и зло процедил: «Осади, твоя милость! Таперича они уже боговы». Штюбнер даже не взглянул на барона.

Комендант замка Вартбург Берлепш, осознавая важность момента, шёл, надутый как индюк, не глядя по сторонам. Обычно вежливый и предупредительный, в этот раз он даже не кивнул Вольфгеру, а только мазнул по нему взглядом и отвернулся. Приближение того таинственного момента, когда по воле одних людей будет насильственно прервана жизнь других, ещё не старых и полных жизни, придавала всем пустяковым подробностям этого утра, последнего для осуждённых, особую значимость. Происходило нечто, разделяющее всех присутствующих на замковой площади на две части: одни, дождавшись окончания казни, вернутся в замок, будут дышать, есть, пить и смеяться, а другие перейдут в какое-то другое, таинственное состояние и останутся лежать под виселицами в грубо сколоченных деревянных ящиках. И вот этот приближающийся момент перехода в одних вызывал непреодолимый животный страх, а в других — брезгливое, болезненное и обострённое любопытство, в котором они постеснялись бы признаться друг другу.

Осуждённых подвели к месту казни, и тут откуда-то появился палач. Оно пошептался с Берлепшем, и казнь началась. Приговор осуждённым зачитывать не стали, не было и священника. Стражники подтащили двоих разбойников к виселицам, и подпалачики привязали их к столбам так, чтобы они могли видеть казнь Штюбнера.

С предводителя банды перекрещенцев сорвали рубаху и опрокинули его на огромное колесо. Он попытался было вырваться, но стражники и подпалачики держали крепко. Пока его руки и ноги привязывали к спицам колеса, Штюбнер лежал, задрав бороду и молча глядя в зимнее небо.

Подпалачики отошли, палач Людвиг взглянул на Берлепша, тот важно кивнул. Палач достал из корзины нож, а подпалачик, наклонившись к паху Штюбнера, сноровисто захватил и оттянул клещами часть его плоти.

Тогда Штюбнер хрипло закричал:

— Братья мои во Христе! Слушайте меня, л-ю-юди…

В этот момент палач коротко и сильно ударил его рукоятью ножа по губам. Штюбнер поперхнулся кровью и замолк.

Палач перехватил нож и, не торопясь, начал, делать надрез за надрезом. Штюбнер завыл неожиданно высоким и пронзительным голосом. Его тело задёргалось, он пытался вырваться, но верёвки держали прочно. Через несколько минут, показавшихся побледневшему Вольфгеру вечностью, подпалачик поднёс клещи к пустой корзине и стряхнул в неё окровавленный комок. Другой подручный ловко снял с огня кастрюльку и передал палачу, который выплеснул её содержимое на рану казнимого. Штюбнер зашёлся криком. Завоняло горелой плотью и смолой.

Палач отошёл, с видом мастера полюбовался раной, закрытой нашлёпкой из застывающей смолы, и взялся за лом. Короткими, резкими ударами он, не торопясь, перебил руки и ноги Штюбнера, переломал ему рёбра и, аккуратно примерившись, нанёс удар поперёк живота.

Наступил заключительный и самый длительный этап казни — сдирание кожи. Палач вытащил из корзины другой нож и взялся за дело. Постепенно тело Штюбнера превращалось в бесформенную, окровавленную груду мяса. Кричать он уже не мог, только хрипел.

Одного осуждённого к повешению мучительно рвало, а другой, похоже, лишился рассудка и стоял у столба, тупо глядя прямо перед собой.

Вольфгера тоже замутило.

— Пойдём? — спросил он у гнома.

— Ты иди, — упрямо мотнул головой Рупрехт, — а я досмотрю до конца. Я хочу своими глазами увидеть, как сдохнут эти выродки. Можешь считать меня жестокой и бездушной скотиной, но я остаюсь.

Вольфгер молча повернулся и ушёл.

Барон отошёл от места казни уже далеко, но в ушах у него всё ещё стоял мучительный хрип Марка Штюбнера…

* * *

Вольфгер медленно шёл по замковой улице, подбрасывая носком сапога льдинку, и размышляя, на что потратить день, начавшийся кровью и смертью.

Возвращаться к себе ему не хотелось: делать в пустой, надоевшей комнате, знакомой до последней трещинки на потолке, было нечего. Ута любила поспать и рано не поднималась, а беспокоить отца Иону, единственного, с кем можно было поговорить по душам, Вольфгер не хотел. Он в нерешительности остановился. Прогуляться по стене? Взять лошадь и съездить в Айзенах? Сходить к Карлу? Ничего не привлекало, всё казалось скучным, унылым и раздражающим. «Возьму пару кувшинов вина и надерусь! — зло подумал он, — а там видно будет».

И вдруг его осенило: Алаэтэль! Вольфгера вдруг мучительно потянуло к эльфийке, захотелось увидеть её точёный профиль со странно высокой переносицей, заглянуть в раскосые, нечеловеческого разреза глаза, пропустить между пальцами прядь блестящих чёрных волос…

Вольфгер знал, что Алаэтэль всегда просыпается на рассвете, и не боялся разбудить её. Но под каким предлогом зайти? Как объяснить свой визит в такую рань? Барон долго топтался на месте, чесал в затылке, чертыхался, краснел, бледнел, но так ничего и не придумал. «А, будь что будет!» — махнул он рукой и отправился на кухню.

В замковой кухне готовили завтрак, в дыму сновали поварята, недовольно вопили дородные поварихи, а старший повар раздавал звонкие удары ложкой на длинной деревянной рукояти. Пахло углём, свежим хлебом, поджаренным мясом и растопленным маслом.

Вольфгер остановился в дверях в растерянности, не зная к кому обратиться. Потом ухватил за шиворот поварёнка, который на своё несчастье пробегал мимо.

— Завтрак! — рявкнул он, — на двоих! Быстро!

Мальчишка ткнул пальцем в одну из поварих, ловко вывернулся из рук Вольфгера и сбежал.

Повариха, уяснив пожелание господина барона, не выказала ни малейшего удивления, сняла с крюка корзину, поставила на стол и стала наполнять её снедью. Закончив работу, она накрыла потяжелевшую корзину салфеткой, подвинула Вольфгеру и тут же забыла про него, потому что на сковороде, стоящей на плите, внезапно загорелось масло. Старший повар заорал, поварихи вторили ему на разные голоса, масло шипело и брызгало, а поварята визжали и скакали в кухонном чаду, как бесенята.

Барон, неловко держа корзину, поднялся к покоям эльфийки. Поставив корзину на пол, он нерешительно постучал:

— Госпожа, можно к тебе?

— Можно, да, — удивлённо ответила та из-за двери, — что-нибудь произошло э-э-э… нежелательное? Почему ты так рано?

Вольфгер вошёл и взглянул на девушку. Алаэтэль отложила книгу, которую листала, лёжа в постели. В замке была небольшая библиотека, и эльфийка от скуки брала читать всё подряд. Барон взял томик и, с трудом разбирая причудливые буквы на обложке, прочитал: «Вольфрам фон Эшенбах. „Парцифаль“. Книга была старинной, рукописной, с цветными миниатюрами, виньетками и буквицами, настоящее произведение искусства. Но написана она была на незнакомом диалекте, который Вольфгер разбирал через два слова на третье.

— Ты понимаешь, что тут написано?

— Более-менее, — улыбнулась эльфийка, — заодно и выучаю, да? немецкий язык.

— Изучаю…

— Да, верно, изучаю… Немецкий язык — вообще очень трудный. И, потом, почему у вас разные книги пишут э-э-э… разными словами, разве такое может быть?

— В каждом курфюршестве говорят немного по-своему, а в горах в ходу такой немецкий, что я ни слова не понимаю. У нас нет единого языка.

— Спасибо, я этого не знала…

— А разве у вас не так?

— Нет, у нас, эльфов, не так. Мы говорим на едином языке, который понимают все. Он, конечно, меняется со временем, но очень-очень медленно, но ведь мы и живём э-э-э… длительно.

— Долго.

— Да, вот правильное слово: долго. Но всё-таки, скажи, что привело тебя ко мне? Раньше ты не приходил по утрам.

— Н-ну… Я вот решил позавтракать с тобой, — замялся Вольфгер, — подумал, чего тебе идти утром куда-то, пока все спят? Лучше мы поедим вдвоём, вот тут свежий хлеб, свинина, масло, вино…

— Хорошо, мы позавтракаем, — сказала Алаэтэль, отводя от лица прядь волос, — поставь пока корзину вон туда. Но мне кажется, ты есть чем-то взволнован. Нет?

— Да, ты права… Сегодня на рассвете я наблюдал за казнью тех троих, что захватили в замке, Штюбнера и его людей, вот я и решил… Я не мог один…

— Ах, во-от оно что… — протянула эльфийка, — теперь я есть понимаю, тебя привело ко мне вожделение.

— Что?!

— Вожделение, а ты разве не знал? Смерть и чувственность ходят рядом, зрелище смерти часто возбуждает желание обладать. У мужчины — женщиной, у женщины — мужчиной. И теперь я понимаю, почему ты не пошёл к своей девушке. Ты пожелал запретной близости.

Барон мучительно покраснел.

— Ты ведь и раньше смотрел на меня с вожделением, не так ли?

— Д-да, — выдавил Вольфгер.

— Я чувствовала твоё желание и удивлялась, почему ты не сказал мне о нём. Ведь тебе же было трудно.

— Ну… наверное, потому, что у нас не принято говорить девушкам такие вещи…

— Да? А почему? В зове тела нет ничего постыдного.

— Конечно, но… Условности сильны…

— Эльфы не подвержены влиянию людских условностей, и если ты не передумал…

Вольфгер, стараясь не смотреть на девушку, трясущимися руками стал сдирать с себя одежду.

Алаэтэль ждала его, заложив руки за голову.

* * *

Барон лежал, плавая в блаженном, сонном тумане. Эльфийка оказалась восхитительной любовницей. Сначала она вела себя холодно-сдержанно, но постепенно, уступая поспешным и пылким ласкам Вольфгера, стала отвечать ему, сначала еле заметно, а потом всё с большей силой и страстью. Их тела сплетались и расплетались, одеяло давно сползло на пол, Вольфгер с наслаждением погружал лицо в пышные ароматные волосы эльфийки, а она смеялась и сильными тонкими руками то прижимала его к себе, то отталкивала. Наконец, они в изнеможении рухнули на постель, жалобно заскрипевшую под их телами.

— А я и не знала, что вы, люди… такие…

— Какие? — с плохо скрытой ноткой самодовольства спросил Вольфгер.

— Ваша раса ещё совсем молода… Для вас обладание женщиной подобно схватке, я видела в твоих глазах животное… ой, нет, прости, я не то хотела сказать… зверя. Да, сильного, молодого зверя. Наши мужчины ведут себя совсем иначе…

— Как можно вести себя в постели иначе? Разве выбор настолько богат?

Алаэтэль улыбнулась и подсунула ладонь Вольфгеру под щёку, щекоча его изящными пальчиками.

— Эльфы живут долго, очень долго, по человеческому счёту они почти бессмертны. А за многие века ну… от многого устаёшь. Поэтому мы соединяемся только для того, чтобы зачать ребёнка, да и то когда предсказания благоприятны. Я, признаюсь, уже и забыла, что может быть иначе. Слова „любовь“, „страсть“, вожделение» у нас давно не в ходу…

— Скажи, Алаэтэль, а от нашей близости ты можешь зачать ребёнка?

— Нет, это есть невозможно и…

Объяснения эльфийки прервал стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошла Ута.

— Скажи, Ал, у тебя есть… — с разгону начала она и вдруг, увидев Вольфгера осеклась. Секунду она потрясённо молчала, затем развернулась на каблуках и выскочила из комнаты.

— Дьявольщина! — ругнулся Вольфгер, — ты что, не заперла дверь?

— В комнату вошёл ты, — напомнила Алаэтэль, — а я лежала в постели. Как я могла запереть дверь?

— Да, действительно… Ну надо же…

— Что-то случилось?

— То есть как «что-то»?! Ута же нас видела!

— Ну и что? — удивилась Алаэтэль, — что тут такого? Обычная близость. Эльфы не скрывают таких вещей…

— К сожалению, Ута — не эльфийка! И я не представляю, что теперь будет.

— Я вижу, ты расстроен, мне… мне досадливо это.

— Надо говорить «мне жаль», — по привычке поправил Вольфгер.

— Хорошо, мне жаль. Но я вижу, что ты полностью удовлетворил своё желание, — сказала Алаэтэль, причём Вольфгер уловил в её голосе лёгкую насмешку, — поэтому давай завтракать.

Девушка выскользнула из-под одеяла, совершенно обнажённая, и Вольфгер невольно залюбовался её идеальной, невозможной для смертной женщины, фигурой.

Но желания в его взгляде уже не было.

* * *

Барон ввалился в свою комнату и, не сняв сапог, рухнул лицом вниз на постель. На душе у него было скверно до тошноты, как будто Вольфгер наглотался червей. Ута, которую за месяцы путешествия он уже воспринимал как свою собственность, иногда капризную, иногда надоедливую, со своими женскими причудами, беспричинной переменой настроения, болтливостью, вдруг оказалась невероятно важной и нужной, и её потеря стала бы настоящей катастрофой. Вольфгер понял, что он за годы одинокой жизни просто отвык от постоянного общения с молодыми женщинами, и во многом причинами капризов Уты был он сам. С мужским эгоизмом он жил, как привык, не думая о человеке, который постоянно находится рядом и терпит его только из любви. А теперь он предал эту любовь.

Вольфгер не забыл их ночной разговор в Дрездене, когда Ута сказала ему, что предвидит такое развитие событий, но одно дело сказать, а другое — увидеть. Барон понятия не имел, что ему делать. Идти к Уте с какими-то глупыми и беспомощными объяснениями было невыносимо стыдно, а не идти тоже было нельзя, это означало окончательный разрыв.

Время шло, а Вольфгер не мог прийти ни к какому решению. Он злился, мычал сквозь зубы, вертелся с боку на бок, колотил подушку. Решение не приходило.

Вдруг скрипнула дверь, и Вольфгер почувствовал, как на постель кто-то прыгнул. «Кот», — подумал он.

— Ну, чего тебе? — не поворачиваясь, спросил он, — где твоя хозяйка? Иди сюда, поглажу, пузо почешу.

— Ну да, вот сейчас самое время пузо чесать… — произнёс скрипучий, нечеловеческий голосок у Вольфгера за спиной.

Барон рывком сел на кровати.

Там, где должен был сидеть Кот, стояло, опершись на спинку кровати, странное и страшноватое существо. В целом оно напоминало человека, только маленького, ростом локтя полтора, и очень уродливого. У человечка была серая бугристая кожа, длинные, свисающие до плеч уши, узкое, безгубое лицо и жёлтые глаза с вертикальными зрачками-щёлочками. На голове клочьями росли не то волосы, не то пучки мха. В общем, страшилище, но мелкое.

— Ты кто такой? — удивлённо спросил Вольфгер, прикидывая, сумеет ли он одним прыжком добраться до меча, висевшего на крюке у двери.

Человечек перехватил его взгляд:

— Даже и не думай, убить ты меня всё равно не сможешь, я не живое существо, а воплощённый дух.

— Так ты… Кот?

— Можно сказать и так, — скривился человечек, — но это сейчас не важно.

— А что важно?

— Идиот! — каркнул человечек, — Ута ушла!

— К-куда ушла?

— Из замка! После того, как ты позабавился с эльфийкой, — всё больше раздражаясь, пояснил Кот. — И она ушла, чтобы умереть! Это ей, положим, не удастся, но после попытки самоубийства ведьма превращается в такое чудовище, что… В общем, ты намерен её спасать, или так и будешь сидеть, глазами хлопать, а? Мне, знаешь ли, поддерживать эту телесную форму ой как трудно!

— Я идиот! — хлопнул себя по лбу Вольфгер.

— А я что говорил? — зловредно поддакнул Кот. — Одевайся скорее, не зли меня, а то превращу в мышь и сожру!

Вольфгер накинул плащ, схватил меч и выскочил в коридор, человечек юркнул за ним.

Барон, перепрыгивая через ступени, с грохотом летел вниз по лестнице, оскальзываясь на поворотах. Кот не отставал ни на шаг. Выскочив из башни, Вольфгер метнулся к замковым воротам.

— Куда, болван?! Так ты её не догонишь! Лошадь возьми! — завопил человечек.

Вольфгер повернул к конюшне, крикнув через плечо:

— Жди меня здесь! А то если тебя увидят конюхи, крику будет…

— Не увидят! Я — существо магическое, меня дано видеть не всем. Скорее!

Вольфгер влетел в конюшню, оттолкнул конюха и, дёргая ремни сбруи, начал седлать своего жеребца. Кот пританцовывал рядом, подгоняя его хриплыми криками, которые никто, кроме Вольфгера, не слышал.

Наконец барон вывел жеребца из конюшни и прыгнул в седло. Он оглянулся в поисках Кота, но перед глазами мелькнула серая смазанная тень, и дух в изящном, невозможном для живого существа прыжке, взлетел на шею коня. Жеребец захрапел и попытался сделать свечку. Вольфгер осадил его.

— Куда? — спросил он духа.

— За ворота, а там я покажу, да поспеши, а то будет поздно.

Рискуя не удержать жеребца на скользких камнях, Вольфгер всё же послал его в галоп.

Услышав приближающийся грохот копыт, эхом отражающийся от стен домов, стражники отскочили от ворот, Вольфгер вылетел из замка и оказался на раскисшей дороге.

— Ну?! Теперь куда? — спросил он у духа, который с трудом удерживался на коне, вцепившись в гриву.

— Ох… Сейчас… Дай подумать, — человечек прикрыл глаза, повертел головой и ткнул корявым пальцем:

— Туда!

Вольфгер повернул коня и дал ему шпоры. Не привыкший к такому обращению жеребец помчался вперёд. Барон полуослеп от сумасшедшей скачки: ветер резал лицо, слёзы мешали видеть хоть что-то впереди, а отпустить поводья, чтобы протереть глаза, было невозможно, падение с седла означало бы верную смерть. Приходилось полагаться на чутьё странного спутника, которому ветер совершенно не мешал.

Через четверть колокола безумной скачки Кот радостно взвизгнул:

— Вот она! Успели! За ней!

Вольфгер осадил жеребца и, наконец, смог осмотреться. Они оказались в совершенно незнакомом месте, барон никак не мог сообразить, в какой стороне замок. Впереди виднелся язык чистого белого снега, а по нему, спотыкаясь и оставляя за собой цепочку набухающих водой следов, брела Ута. Вольфгеру показалось, что она идёт, не разбирая дороги.

— Ута-а-а! Стой! — закричал он, — подожди, это я, Вольфгер! А со мной Кот!

Ута не оглянулась, казалось, она не слышала крика.

— Проклятье! — прошипел барон и послал коня вперёд, однако жеребец упирался, фыркал и не хотел идти.

— Да что с ним такое сегодня?! — зло крикнул Вольфгер и пришпорил коня.

Жеребец взвизгнул от боли, прыгнул и внезапно ухнул под воду, погрузившись по самую грудь. Белый язык оказался поверхностью замёрзшей реки. Лёд из-за оттепели подтаял и не выдержал тяжести боевого жеребца и его всадника.

Речка была мелкой, но ледяная вода мгновенно промочила одежду Вольфгера до пояса, а испуганный жеребец бился в полынье, ломая вокруг себя лёд и не давая барону спешиться.

Дух спрыгнул с седла на лёд, но помочь Вольфгеру он ничем не мог.

Внезапно жеребец запутался в поводьях, которые выронил барон, и с тяжёлым хрустом, ломая лёд, завалился на бок, придавив всадника. Ситуация стала совсем отчаянной. Вольфгер не мог выбраться из-под упавшего жеребца и рисковал в любой момент захлебнуться. Синяя, ледяная вода колыхалась у него прямо перед глазами, а колотый лёд напоминал обломки костей какого-то гигантского животного. Кричать Вольфгер уже не мог, он только хрипел.

«Сейчас сдохну… — с отчаянием подумал он, — ну и хорошо, — вот так всё и решится…»

Барон уже решил прекратить сопротивление, как вдруг внезапно почувствовал, что нога его свободна. Вольфгер окунулся с головой, но сумел выбраться из-под жеребца и, дрожа и задыхаясь, выбрался из полыньи. С него ручьями лила вода и, мелодично позванивая, осыпались мелкие льдинки.

Перед полыньёй, держа в руке нож, стояла Ута. Оказалось, что Кот метнулся за ней и чуть ли не насильно привёл обратно. Мгновенно сообразив, что нужно делать, девушка перерезала поводья, освободила насмерть перепуганного жеребца и с неженской силой выволокла Вольфгера на крепкий лёд.

— Ты пришла… — едва шевеля заледеневшими губами, пробормотал барон, и его лицо растянула улыбка, похожая на гримасу.

— Ута, я…

— Дурак ты, хоть и барон, — всхлипнула Ута, — даже девушку толком спасти не можешь, промок вот до нитки, чуть не утоп, что теперь с тобой делать?

— В замок его! Скорее! — дёрнул Уту за полу плаща дух.

— Сама знаю! — огрызнулась та, связывая ремни поводьев, — вот ещё умники на мою голову, что один, что другой. А ну, в седло! Придержи стремя!

* * *

До Вартбурга оказалось гораздо дальше, чем думал Вольфгер. Когда они под удивлёнными взглядами стражников въехали в ворота, барон уже не чувствовал своего тела.

Кадка горячей воды, в которой Ута продержала его битый час, растирания и травяные настои не помогли. К вечеру Вольфгер уже метался в жесточайшей лихорадке, и оставался между жизнью и смертью две седмицы.

Глава 22

27 декабря 1524 г.

Вольфгер лежал на камнях замкового двора и смотрел в тусклое, зимнее небо, с которого сеял редкий снежок. Он пытался поймать растрескавшимися губами снежинки, и иногда это ему удавалось, но снежинки были горячими, солёными и не утоляли жажды. И камни под лопатками Вольфгера тоже были горячими, мокрыми и скользкими, как в мыльне. Барон, срывая ногти, пытался удержаться, но каждый раз срывался и тошнотворно плавно скользил, скользил, скользил… под ноги палачу, который уже ждал его, держа в руках заострённый кол. А когда Вольфгер, заходясь от ужаса, подкатывался ему под ноги, палач с размаху вгонял ему кол в грудь, выбивая воздух из лёгких. Барон хрипел, захлёбывался кровью, дёргался, пытаясь протолкнуть в лёгкие хоть немного обжигающе горячего воздуха, но палач, налегая всем телом, ввинчивал кол ему в грудь, и Вольфгер проваливался в липкий туман беспамятства, чтобы опять очнуться на камнях замкового двора.

Самым мучительным было бесконечное ожидание и монотонное повторение одного и того же кошмара. Воспалённое, измученное сознание молило об избавлении, о смерти, которая казалась недосягаемым покоем, освобождением от мук, вечной прохладной тишиной. Вольфгер мечтал о смерти, но смерть не приходила, потому что нечто тёплое, пахнущее мятой и липовым цветом, исполненное любви и воли держало его на самом краю мрака.

Чистенький, благообразный и аккуратный Людвиг в очередной раз вогнал кол в грудь Вольфгеру. Он в очередной раз приготовился к муке, надеясь на смерть, и вдруг палач наклонился к нему, ласково улыбнулся и сказал почему-то женским голосом: «Всем известно, что палачи — отменные костоправы, и сейчас тебе станет легче, мой любимый…»

И правда, каким-то чудом кол из рук палача исчез, живительный воздух хлынул в лёгкие. Он был ароматным и прохладным, он пах свежим полотняным бельём, лавандой, свечным воском и ещё чем-то невыразимо приятным. Вольфгер с наслаждением вдохнул этот воздух, закашлялся, лёгкие резануло новой болью, от которой он непроизвольно открыл глаза.

Мутное, расплывчатое пятно, возникшее перед глазами, постепенно обрело образ женщины, которую Вольфгер когда-то знал, но сейчас не мог вспомнить её имя. Женщина держала в руках свёрнутый в несколько раз кусок полотна, который она отжимала над тазиком.

Почувствовав взгляд Вольфгера, она ахнула, выронила полотно, прижала ладони к щёкам и вскрикнула:

— Карл, Карл, скорее, он пришёл в себя! Боги, вы вняли моим молитвам! Наконец-то… — и она заплакала. Вольфгер не понял, почему. Он был занят важнейшим делом: осматривал окружающую его крохотную часть мира и привыкал видеть, слышать и чувствовать. Это было очень трудно.

Потом над ним склонился ещё один человек, громадный, тоже смутно знакомый, и, изо всех сил стараясь говорить тихо, произнёс:

— Ваша милость, это я, Карл, вы узнаёте меня?

Вольфгер хотел ответить, что не узнаёт, пусть этот большой и страшный человек уйдёт и позовёт красивую и ласковую женщину, которая была рядом с ним раньше, но из горла у него вырвалось слабое сипение.

Карл исчез, его место заняла уже знакомая женщина. Она приподняла голову барона и стала ловко и осторожно поить его чем-то тёплым и невыразимо вкусным, пахнущим вином, мёдом и липовым цветом.

Вольфгер пил, вспоминая, как надо глотать, чтобы не захлёбываться. Он боялся, что женщина заберёт лекарство, но она, казалось, чувствовала его жажду и держала кубок, пока он не напился. Барон обессиленно уронил голову на подушку, ещё минуту смотрел на свою сиделку, потом вдруг вспомнил, что умеет улыбаться, растянул губы в болезненной гримасе и, утомлённый этой попыткой, провалился в беспамятство. Но это уже не был душный кошмар умирающего, это был обычный сон, содержание которого барон не смог вспомнить, проснувшись на рассвете следующего дня.

Началось его выздоровление.

* * *

Известие о том, что Вольфгер фон Экк пошёл на поправку, очень обрадовало обитателей замка Вартбург, Уте пришлось установить строгую очерёдность посещений, потому что Вольфгер от разговоров быстро уставал, и у него начинался лающий кашель. Кроме Уты у постели барона дежурили Алаэтэль и отец Иона, полностью оправившийся от раны. Бестолкового и шумного гнома до дежурств не допускали.

Берлепш заявил, что залог скорейшего выздоровления — полноценное питание, и под этим предлогом целыми днями пропадал на охоте, впрочем, в замке ему всё равно делать было нечего.

Рупрехт неожиданно оказался отменным поваром, и варил из болотной дичи наваристые бульоны, заправленные никому не известными травами, которые он возил в своём бездонном мешке. Постепенно в бульоны он стал добавлять кусочки мяса, и Ута терпеливо кормила Вольфгера с ложечки горячим, ароматным варевом. Потом в дело пошли свежий хлеб, овечий сыр, разбавленное красное вино и местное густое пиво.

Вскоре Вольфгер уже мог сидеть в кровати, а потом и бродить по комнате.

Когда Рупрехт заметил, что барон с трудом ходит, пошатываясь от слабости, он дёрнул себя за бороду, глубокомысленно пробурчал: «Угу!» и на два дня заперся в приведённой в порядок лаборатории, после чего торжественно преподнёс Вольфгеру лёгкую и необыкновенно прочную трость с костяной рукояткой, покрытой затейливой резьбой. В рукояти скрывался длинный стилет странной синеватой стали. Чтобы превратить безобидную с виду вещь в грозное оружие, нужно было особым образом нажать на два незаметных выступа. Вольфгер был в восторге от трости и не расставался с ней. Польщённый Рупрехт пообещал весной выковать Вольфгеру полный доспех тяжёлой панцирной пехоты гномов, который не пробьёт даже аркебузная пуля.

Приходил Лютер, принёс в подарок свой перевод Евангелия, и отец Иона в часы своего дежурства, уютно устроившись в кресле, негромким баском читал вслух. Барон в блаженной истоме выздоровления слушал, иногда проваливаясь в лёгкую, как кисея, дрёму, и древняя книга открывалась для него в новом, непривычном свете. Мёртвая, чужая латынь, выхолаживала смысл Библии, а теперь, когда она зазвучала на родном языке, её притчи обрели плоть и кровь, наполнились смыслом, и величественная драма жертвы Христа взволновала Вольфгера, как будто он узнал о ней впервые.

Иногда барон начинал спорить с отцом Ионой о прочитанном, но монах, щадя пока ещё хрупкое здоровье Вольфгера, уклонялся от дискуссии. Барон начинал сердиться, и тогда отец Иона бережно закрывал книгу и грозил уйти, если тот не успокоится. Дело заканчивалось кубком кислого местного вина, которое монах пил неразбавленным, а Вольфгер, кривясь и морщась, пополам с отваром, приготовленным Утой.

Так шёл день за днём. Подошёл к концу старый 1524 год, в сырых метелях, заносивших Вартбург снегом, ему на смену шёл новый, 1525 год.

Рождество встретили тихой, почти семейной вечеринкой в комнате Вольфгера, пили вино и пиво, ели жареную колбасу, гадали на картах. Ута и эльфийка надели свои лучшие наряды и украшения, а вот у мужчин праздничных одежд не нашлось.

Рупрехт взялся показывать карточные фокусы, проявляя при этом невероятную ловкость рук. Когда все отсмеялись, со своего места встала Алаэтэль, с задумчивой улыбкой по-особому сложила пальцы, и на столике, заставленном тарелками и кубками, внезапно появилась ониксовая ваза с рождественским букетом. Иллюзия была настолько полной, что все почувствовали тонкий, изумительный запах. Волшебные цветы простояли на столе весь вечер и исчезли только после того, как Рупрехт неосторожно дотронулся до одного из них.

Карл поставил на пол горящую свечу и пальцами показывал на стене тени зверей, птиц, людей и даже схватку двух медведей.

Вольфгер, лёжа на подушках, и не заметил, как уснул. Тогда гости, стараясь не шуметь, встали и на цыпочках вышли. Осталась только Ута. Она убрала остатки еды и погасила свечи. Потом выскользнула из платья, ёжась от холода, пробежала по каменным плитам, юркнула под одеяло, прижалась к барону, вздохнула и обняла его за плечи.

Вольфгер улыбнулся. Ему снилось, что он дома, и вместе с дедом, который, оказывается, вовсе не умер, приехал к волшебному озеру. За последним поворотом тропинки они увидели знакомую тёмную воду, россыпь камней на берегу, а на самом большом, плоском камне, на котором любил валяться маленький Вольфгер, сидит ундина, улыбается и показывает ему на место рядом с собой. Девушка обнажена, её тело скрывают только роскошные волосы. Путаясь в стременах, Вольфгер спрыгивает с коня и бежит навстречу своей мечте. Ундина весело смеётся, закинув голову, обнимает Вольфгера, целует его, и вот она уже невеста в роскошном свадебном платье и в фате, скрывающей лицо. Поверх фаты надет тонкий золотой обруч с сияющим драгоценным камнем. Вольфгер откидывает покрывало с лица девушки и видит, что ундина — это Ута. Он счастливо смеётся, потому что мечта и реальность слились воедино, целует свою невесту, и вот они уже в брачном покое.

Внезапно в комнате оказывается посторонний. Это уже знакомый человек в тёмной одежде с бородкой клинышком. Он грозит Вольфгеру пальцем и, посмеиваясь, говорит:

— Рано, рано, ты барон собрался жениться, успеешь ещё, ведь за тобой должок!

— Да как ты смеешь?! — кричит Вольфгер, хватаясь за меч, но меча на поясе нет. Барона пробивает холодный пот, а бородатый гримасничает, показывает язык, скалит зубы, белые и острые, как у обезьяны, потом вдруг расплывается дымом и исчезает. Вольфгер пытается схватить клубы дыма и просыпается.

Тихо, темно, только на столике, потрескивая фитильком, догорает ночник. Вольфгер в своей комнате в замке Вартбург. Рядом уютно посапывает Ута. Вдруг она, как мать, почувствовавшая, что в колыбели проснулся ребёнок, открыла глаза, увидела, что её мужчина не спит, и шёпотом спросила:

— Что случилось, милый? Тебе нехорошо? Хочешь попить?

— Нет, спасибо, Ута, — шепчет Вольфгер, — так, приснилось тревожное. Наверное, за ужином выпил лишнего, вот с непривычки и снится…

— Спи, Вольфгер, мы с Котом будем отгонять от тебя злые сны, — сказала Ута и положила голову ему на плечо. Вольфгер тут же почувствовал, как на ноги ему прыгнул тяжёлый Кот, повозился, устраиваясь, пару раз выпустил когти, словно проверяя, есть ли под одеялом ноги барона, и заурчал. Барону стало тепло и уютно, и он спокойно заснул, теперь уже до утра.

* * *

Вольфгер стоял, опершись о парапет замковой стены, и смотрел на чёрные стволы деревьев замкового парка, на шпили церквей и крыши Айзенаха, полускрытые сейчас зимней дымкой. За спиной он услышал скрип снега под тяжёлыми шагами и обернулся. К нему шёл Карл.

— Господин барон, фройляйн Ута просила вас поскорее вернуться в свою комнату.

— Что случилось?

Разрешение на короткие прогулки он получил от Уты совсем недавно, и возвращаться в опостылевшую за время болезни комнату ему не хотелось.

— Да вроде ничего, — пожал плечами Карл, — просто к вам прибыл один весьма важный господин. Он как приехал, потребовал немедля провести его к вам, а когда узнал, что вы ушли на прогулку, очень удивился и, по-моему, даже рассердился.

— Да кто он такой, и что ему надо, не знаешь?

— Ута вроде бы обмолвилась, что этот тип — личный целитель Антона Фуггера, — ответил оборотень, — наверное, лечить вас приехал, в самое, что называется, время.

— Этого ещё не хватало, — поморщился Вольфгер. — Ну, что же делать, пойдём. Карл, дай мне руку, пожалуйста, а то здесь ступени пока для меня слишком крутые, да они ещё и обмёрзли…

Оборотень не стал ждать, пока барон, держась за стену, спустится вниз. Он легко поднял своего хозяина на руки и понёс во дворец.

* * *

Вольфгер едва успел по настойчивому требованию Уты переменить рубашку, как в комнату вошёл, а точнее, вкатился приехавший врач. Это был толстячок с короткими ножками, упитанным животиком и круглой физиономией, с крошечными глазками-изюминками, розовыми щёчками и длинными, аккуратно завитыми полуседыми волосами. Он прямо-таки излучал вокруг себя здоровье и оптимизм, всем своим видом подтверждая торжество медицинской науки над всякоразличными хворями.

— О-о-о, господин барон, позвольте засвидетельствовать вам моё почтение, — с порога затараторил целитель, поклонившись, насколько ему позволял живот. — Герр Фуггер мне сообщил, что вы, якобы, находитесь при смерти, и приказал, не теряя ни минуты, мчаться в Вартбург и использовать все мои скромные знания и умения для вашего спасения. А вы, оказывается, уже совершаете прогулки! Это приятный сюрприз! Знаете, наша гильдия, пожалуй, единственная, члены которой искренне радуются, когда у них мало работы. Я слышал, что какой-то восточный владыка платил дворцовым лекарям весьма высокое жалование, но только тогда, когда чувствовал себя здоровым. Это весьма, весьма разумная практика! Я рад, что вы не нуждаетесь в моих услугах! — с чувством заявил лекарь, хотя Вольфгер уловил в его голосе нотку разочарования и обиды признанного мастера, которого лишили возможности продемонстрировать свои таланты.

— Позвольте узнать ваше имя, герр доктор.

— Ох, тысяча извинений господин барон, тысяча извинений, — смутился коротышка, — тряска в карете по ужасным немецким дорогам совсем выбила у меня из головы правила хорошего тона. Шлюттер, Ганс Шлюттер, лейб-медик[92] его императорского высочества курфюрста Альбрехта и личный врач герра Антона Фуггера, к вашим услугам.

— Рад нашему знакомству, — в тон ему ответил Вольфгер, — для меня большая честь, что его императорское высочество соизволил прислать ко мне своего медикуса, рискуя сам остаться без врачебной помощи. Я ценю это, и при личной встрече не премину принести свою почтительную благодарность.

— Позвольте же, ваша милость, перейти к исполнению своих профессиональных обязанностей и осмотреть вас, — принимая профессиональный тон, сказал лекарь, — и расскажите мне, что с вами случилось, ибо причины болезни часто помогают понять её следствия.

— Да ничего особенного не случилось, — поморщился Вольфгер, — сам виноват, всё из-за моей невнимательности. Скакал на лошади, был разгорячён и не заметил, что выехал на лёд замёрзшей реки. А ночью была оттепель, ну, лёд и не выдержал моего жеребца, ухнули мы с ним в воду. Хорошо хоть, не глубоко там было, не захлебнулись, выбрались кое-как. Пока до замка доехал, простудился. Вроде бы обычная хворь, лет десять назад я бы и внимания на неё не обратил, а тут чуть не умер. Старею, наверное. Благодарение Господу, всё-таки выжил, а выходили меня фройляйн Ута и мои друзья, им я и обязан жизнью.

Ута, стоявшая рядом с кроватью Вольфгера, слегка покраснела.

Лекарь повернулся к ней:

— Вот как? Не ожидал найти коллегу в лице очаровательной фройляйн. Какой же, позвольте узнать, вы изволили поставить диагноз больному, и какое назначили лечение? — спросил он, перейдя на латынь.

Ута покраснела ещё больше и стала с запинкой отвечать, мешая латинские и немецкие слова. Лекарь внимательно и доброжелательно её слушал, время от времени подбадривая кивками.

— Благодарю вас, фройляйн, — наконец сказал он, — теперь причины и течение болезни мне совершенно ясны. Поистине радостно встретить столь образованную и ясно мыслящую сестру по профессии, позвольте мне, старику, вас так называть. Но всё-таки я должен сам осмотреть больного. Прошу понять меня правильно, фройляйн, и не обижаться, это мой профессиональный долг.

Вольфгер понял, что отвертеться от осмотра не удастся, вздохнул и начал стягивать рубаху.

Лицо Ганса Шлюттера немедленно стало необычайно серьёзным и сосредоточенным. Он попросил Вольфгера лечь, долго щупал его пульс сначала на левой руке, потом на правой, наконец на шее, причём пальцы у него оказались сухими, тёплыми и на удивление сильными. Закончив изучать пульс, лекарь некоторое время раздумывал, нахмурившись и глядя в окно, затем сказал: «Гм!» и стал выслушивать Вольфгера, прикладывая ухо к его груди и щекоча бакенбардой. Вольфгер с трудом сдерживался, чтобы не захихикать, и поэтому обычные докторские «Дышите, не дышите» выполнял не с первого раза.

Лекарь сунул нос Вольфгеру подмышку и, смешно сопя, долго изучал запах его пота, потом извлёк из своего мешка склянку и потребовал наполнить её мочой. Вольфгер хотел возмутиться, но поймал взгляд Уты, вздохнул, забрал склянку и отправился в отхожее место. Мочу лекарь долго рассматривал на свет, нюхал, и Вольфгеру в какой-то момент показалось, что он сейчас отхлебнёт из склянки, но, слава богам, обошлось без этого.

Закончив осмотр, Шлюттер объявил, что, по его мнению, в данный момент угроза жизни Вольфгера отсутствует, и пациент находится на пути к выздоровлению, о чём он будет рад почтительно доложить курфюрсту и герру Фуггеру. Назначенное лечение целитель также считает в целом верным, однако, полагает полезным установить диету, то есть ограничение в потреблении некоторых продуктов питания, что, несомненно, должно ускорить исцеление.

Ута почтительно слушала учёного медикуса, но Вольфгер не сомневался, что после его отъезда она всё равно всё будет делать по-своему. Поэтому барон решил извлечь из визита лейб-медика хоть какую-то пользу.

— Позвольте узнать, господин доктор, что врачебная наука думает о пользе или вреде красного, а равно и белого виноградного вина при исцелении больных вроде меня? — елейным тоном спросил он.

— Хм, вина? — не уловив подвоха, переспросил лекарь. — Я полагаю, что в разумных количествах… Вполне…

— Ута, тогда будь добра, прикажи принести нам с герром доктором кувшинчик красного, — решил закрепить успех Вольфгер, — мне хотелось бы начать лечение прямо сейчас.

Ута скорчила недовольную гримаску, но спорить с Вольфгером в присутствии постороннего человека не стала.

— О-о-о, превосходное вино! Ваше здоровье, господин барон! — причмокнул Шлюттер, с явным удовольствием отхлёбывая из кубка.

— Благодарю вас, доктор, ваше здоровье, — вежливо ответил Вольфгер. — Я понимаю, что вы устали с дороги и с моей стороны было бы невежливым донимать вас расспросами, но поймите и меня: мы живём вдалеке от столиц, новости до нас не доходят. Не соблаговолите ли рассказать, что происходит в стране?

— Хм… Что происходит? — задумчиво переспросил Шлюттер. — Да пожалуй что ничего не происходит, какие же могут быть новости зимой? А вот когда наступит весна и растает снег, вот тогда и начнутся новости, и, клянусь кровью Спасителя, это будут скверные новости.

— Почему вы так думаете?

— Понятно, почему, всё дело в Реформации, которую затеял доктор Мартинус Лютер. Знаете, легко можно столкнуть вниз камешек, лежащий на склоне, просто пнув его. Это может сделать любой мальчишка, но вот предугадать, куда он покатится и какие камни потащит за собой, не смогут и сто мудрецов. И, если гора высокая, то камнепад будет крушить всё на своём пути, пока не остановится в низине, завязнув в каком-нибудь болоте. И след, который оставит за собой этот камнепад, будет кровавым, очень кровавым.

Многие у нас сейчас думают, что Лютер совершил огромную ошибку, не подумав о последствиях своих Девяносто шести тезисов, прибитых к дверям Виттенбергского собора.

— И каковы же будут эти последствия, как по-вашему?

— Они уже привели, — хмуро ответил лекарь, внезапно перестав излучать довольство и оптимизм, — к крестьянским бунтам по всей империи они привели, вот к чему. Не обманывайте себя, не уподобляйтесь некоторым князьям, которые думают, что с подавлением Рыцарского восстания и восстания Башмака всё кончилось, наоборот, всё только начинается. Пожар крестьянского бунта нельзя потушить водой, его можно залить только кровью. И эта кровь скоро прольётся, помяните моё слово. Где и когда — не знаю, но она прольётся обязательно.

— Вот как… — расстроился Вольфгер, — я, признаться, не ожидал, что дела зашли так далеко. Но скажите, кто же встанет во главе крестьян? Ведь бунта без вожаков не бывает, а Франца фон Зиккингена и Ульриха фон Гуттена давно нет на свете…

— Вы требуете от меня слишком многого, ваша милость, — покачал головой лекарь, — ведь я всего лишь врач. Впрочем, я совсем забыл: ведь я должен был передать вам письмо от господина Фуггера, вот проклятая память! Может быть, в нём вы найдёте ответы на свои вопросы?

Шлюттер порылся в мешке, достал оттуда запечатанный пакет и протянул его Вольфгеру.

— Позвольте мне оставить вас, господин барон, я уже немолод и хотел бы отдохнуть. Я пробуду в Вартбурге ещё день-два, и если вы соизволите написать ответ, я с удовольствием отвезу его в Дрезден.

Дождавшись ухода лекаря, Вольфгер распечатал пакет и обнаружил в нём длинное письмо и какой-то денежный документ. Устроившись поудобнее на подушке и повернув письмо к свету, Вольфгер стал читать.

Письмо было написано неразборчивым, летящим почерком человека, привыкшего много писать и не особо заботящегося об аккуратности и красоте документа. В тексте попадались зачёркивания и подчистки, а в одном месте красовалась клякса, правда, небольшая и срезанная с пергамента, но так, что на листе образовалась дырка. Видимо, Антон Фуггер, не желая доверить столь важный документ секретарю, написал его собственноручно.

Ваша милость, господин барон!

С искренним беспокойством я узнал от гонца, что Вас постиг тяжкий недуг. По соизволению его королевского высочества курфюрста посылаю к Вам его лейб-медика Ганса Шлюттера. Он человек умелый и опытный, хотя и немного болтливый и надоедливый, как все медикусы. Надеюсь, что его помощь придётся кстати. Не стесняйтесь задерживать его у себя столько времени, сколько сочтёте необходимым.

Если Вы нашли время и силы продвинуться в чтении сего письма далее первого абзаца, это, полагаю, означает, что Ваши дела повернулись к лучшему, и Ваше здоровье идёт на поправку. В таком случае, я бы хотел перейти к делу. Если же Вы всё ещё недужны, отложите чтение до лучших времён, ибо время, по-видимому, пока ещё терпит.

Итак, господин барон, позвольте ввести Вас в курс дел, поскольку новости вряд ли своевременно достигают Вартбурга.

Прежде всего, считаю должным сообщить Вам, что его королевское высочество курфюрст Альбрехт потерял интерес к затронутому Вами вопросу, и, как мне кажется, почти забыл о Вашей миссии, поскольку он обременён множеством забот, которые ежеминутно ложатся на плечи властителя, и, кроме того, говоря между нами, он — человек, склонный к некоторому легкомыслию. Его королевское высочество рассудил, что поскольку событие, которого мы все так страшились и которое я не могу поименовать в письме, ибо оно волею случая может оказаться в чужих руках, не произошло, то и думать о нём более нечего. Я же думаю иначе, ибо признаки приближения упомянутого события, которые мы обсуждали в Дрездене, не исчезли, а, напротив, продолжают являться то тут, то там.

Мне доносят о рождении шестипалых младенцев, ягнят без копыт и восьминогих телят. Сообщают также о происходящих тут и там подлинных битвах в небе аистов с галками и вороньём. Конечно, такие события случались и раньше, но сейчас они происходят особенно часто. Священники получили негласный приказ скрывать плачущие кровью иконы, и пока это удаётся, но в любой момент тайна может быть раскрыта, а это грозит опасной паникой во всей империи, а такожде и за её пределами. Поэтому нам следует довести начатую миссию до конца, уяснив, с чем всё-таки мы имеем дело, и каким образом нам следует действовать дальше.

Я внимательнейшим образом изучил Ваш отчёт о беседах с доктором М. Л. Позвольте поблагодарить Вас за точное, ясное и исчерпывающее изложение событий.

На мой взгляд, М.Л. и его сподвижники находятся в таком же положении, как Вы, я и Ваш капеллан, то есть они не постигают разумом истинной, глубинной сути происходящего. Полагаю, что дальнейшие беседы с М.Л. лишены смысла.

Что же нам следует предпринять дальше?

Положение дел в Саксонии я бы кратко охарактеризовал как затишье перед бурей. Крестьяне отнюдь не оставили бунтарских помыслов, вызванных идеями Реформации, но холодная зима пока хранит нас от их активных выступлений. Несомненно, однако, что весной это положение изменится, и изменится к худшему. Немалую тревогу также внушает положение в городах, ибо плебеи уже открыто выражают свои симпатии крестьянам и оказывают им помощь, в том числе, и оружием. Надежды на противоречия между главарями бунтовщиков и самопроизвольный распад очагов крестьянских бунтов не оправдываются, напротив, отдельные очаги заразы сливаются, крестьяне объединяются с городскими низами, а власти пока не имеют сил для борьбы.

Ergo:[93] Грядёт крестьянская война.

К несчастью, большинство князей, да и его королевское высочество курфюрст, не видят или не желают видеть надвигающейся грозной опасности, что, впрочем, одно и то же.

Наша единственная надежда на подавление бунта заключается в Швабском союзе, военным вождём которого является Георг Трухзес. Он отчётливо понимает грозящую империи опасность во всей её остроте и собирает войска. Трухзес происходит из рода имперских графов фон Вальдбургов, для которых должность трухзеса[94] — родовая привилегия, и от того даже вошла в имя.

Возможно, Вы спросите, кто же стоит во главе крестьянских бунтов, ведь не могут же тупые и необразованные крестьяне противостоять всей мощи империи? Такой вождь у них есть, его имя — Томас Мюнцер.

Томас Мюнцер, по слухам, родился в семье чеканщика монет. Сейчас ему около тридцати пяти лет. Окончил Лейпцигский университет, где изучал философию, теологию и медицину. Обладая блестящими способностями, получил степени магистра свободных искусств и бакалавра теологии.

С юности отличался радикальными взглядами. В возрасте двадцати двух лет Мюнцер основал тайное общество в Галле с целью заговора против архиепископа Магдебургского. Заговор был раскрыт, а Мюнцер бежал.

Затем служил учителем в гимназии в Брауншвейге, откуда вынужден был уйти из-за беспокойного нрава.

Поступил капелланом и духовником в монастырь бернардинок[95]Бейтиц близ Вейсенфельса, однако через несколько месяцев его выгнали за то, что он осмелился перекраивать богослужение на свой лад.

Проповедовал в Ютерборге, откуда опять-таки был изгнан католиками.

Далее отправился в Виттенберг, где встретился с Лютером. Мюнцер понравился Лютеру, и тот выхлопотал для него в 1520 г. место проповедника в Цвиккау.

В своих проповедях Мюнцер сразу стал яростно нападать на богатых монахов из нищенствующих по их уставам орденов. Его резкий, непримиримый тон вскоре начал тревожить магистрат, поскольку Мюнцер пошёл куда дальше Лютера, а городская беднота ловила каждое его слово. Власти начали аресты среди его сторонников, готовились схватить и самого Мюнцера, но он успел бежать.

Из Цвиккау Мюнцер отправился в Чехию, где завязал тесные связи с гуситами. Его проповеди в пражской Вифлеемской часовне первоначально вызывали большое воодушевление, так как чехи ошибочно увидели в Мюнцере сторонника Лютера, имя которого там у всех на устах. Однако вскоре в пражском магистрате поняли свою ошибку и выслали Мюнцера из страны. Тогда он вернулся в Германию и получил место проповедника в малоизвестном городке Альштедт, что в курфюршестве Саксония, где быстро приобрёл заметное влияние на прихожан. Мюнцер осмелился отменить все католические обряды и ввёл богослужение на немецком языке. В своих проповедях он кощунственно призывал относиться к католическим храмам, как к идольским капищам. Последствия не замедлили явиться — взбунтовавшаяся чернь сожгла в Маллербахе часовню, знаменитую своей чудодейственной иконой. Дело это наделало много шума и обратило на Мюнцера общее внимание.

В Альштедте Мюнцер женился на бывшей монахине Оттилии, на эту Пасху она родила ему сына.

Ныне забытый Богом и императором Альштедт приобрёл значение второго Виттенберга.

Вы спросите, меня, ваша милость, зачем я отвлекаю Ваше внимание рассуждениями о каком-то проповеднике из захолустья? Сейчас Вы поймёте, почему.

Мюнцер учит, что приближающаяся Крестьянская война — это начало времён Апокалипсиса, когда Бог руками восставшего народа истребит злодеев и нечестивцев. По Мюнцеру мировой переворот должен произойти благодаря насильственным действиям верных ревнителей дел Божьих. Антихрист также будет сокрушён руками людей, которыми овладеет Дух Божий.

Эта идея — центральная во всем учении Мюнцера. Скажите, господин барон, Вам она ни о чём не напоминает?

Я переписываю часть одной его проповеди, которые во множестве распространяются по стране в печатном виде.

«Современный мир, погрязший в пороках, близок к своему концу. Развратных правителей и безбожных попов ждёт кара. Если князья не хотят быть сброшенными с престола, они должны помочь народу в его освобождении. Оставьте пустую болтовню, будто сила Божия должна сделать это без помощи вашего меча. Тех, кто противиться божественному откровению, следует убивать без всякого милосердия, ибо иначе христианская церковь не сможет вернуться к своим исконным началам. С наступлением жатвы следует вырвать плевелы из вертограда[96]Божья. Господь сказал „Не жалейте безбожников, разбейте их алтари, разбейте и сожгите идолы их, чтобы гнев Мой не обрушился на вас“».

Пожалуй, первым всю опасность проповедей Мюнцера ощутил доктор Лютер. Для того чтобы разъяснить, к чему клонятся выступления Мюнцера, он написал «Послание саксонским князьям о мятежном духе»:

«Я обращаюсь к вам только потому, что понял из его писаний, что этот сатана не ограничится словами, а намерен пустить в ход кулаки, применить силу против властей и поднять настоящий бунт».

Узнав об этом послании и ощутив опасность ареста, Мюнцер в очередной раз скрылся, бросив жену и ребёнка. Где он скрывается, неизвестно, но мои люди ищут его по всей стране. Его видели в имперском городе Мюльхаузене. Там же был напечатан ответ Лютеру — памфлет «Защитительная речь», цитировать который нет смысла, ибо он полон нечестивой брани. Выступления Мюнцера становятся все более непримиримыми, создаётся впечатление, что они написаны одержимым.

Люди, знакомые с ним, утверждают, что в поведении Мюнцера происходят разительные перемены. Ранее личные потребности Мюнцера были чрезвычайно скромными. Он довольствовался самой простой пищей и не думал о новой одежде. Единственная роскошь, которую он себе позволял, были книги. Ныне же он выступает в роскошных одеяниях, напоминающих церковные ризы, и ведёт себя как некий пророк. Мюнцер утверждает, что ему было Божественное откровение, и его устами вещает сам Господь. Иногда он называет себя пятым евангелистом.

Похоже, что именно вокруг этого человека и будут складываться основные события надвигающегося крестьянского бунта.

Полагаю, что Вам, господин барон, стоит встретиться с Томасом Мюнцером. Не исключаю, что череда известных нам обоим событий есть следствие его богопротивных проповедей, возмущения народа и кощунственных деяний в отношении церкви.

Во всяком случае, я не знаю, что ещё, кроме этого, мы можем предпринять. Встретьтесь с Мюнцером, и мы сможем умыть руки, сделав всё, что в человеческих силах. Встретьтесь с ним, и наша совесть будет чиста, и мы сможем с открытым лицом встретить то, что уготовал нам Господь.

PS: Поскольку поиски Мюнцера могут потребовать значительных финансовых затрат, в этом письме Вы найдёте открытый лист, который Вы можете учесть в любом отделении дома Фуггеров. Вам будет выдана любая сумма, которую Вы соизволите указать, и будет оказана любая помощь, которая Вам потребуется. Указания всем отделениям торгового дома мною выданы. Не стесняйтесь тратить деньги и обращаться за помощью, ибо дело, которому Вы и ваши спутники служите, воистину важнее всего.

PPS: Отправляться на поиски Мюнцера до наступления весны, пока не просохнут дороги, думаю, нет смысла. Таким образом, у Вас в запасе есть три месяца, чтобы полностью оправиться от недуга и тщательно подготовиться к путешествию. За это время, надеюсь, мои люди сумеют обнаружить местопребывание Мюнцера. Как только это произойдёт, я не премину сообщить Вам, и вообще, постараюсь держать Вас в курсе событий.

Остаюсь покорнейшим слугой вашей милости,

Антон Фуггер

Писано в Дрездене в году 1524 от Рождества Христова

Пока Вольфгер читал письмо, Ута молчала, тревожно заглядывая ему в лицо. Наконец, дождавшись, когда барон окончит чтение, спросила:

— Ну, что там? Что-нибудь плохое?

— Да как тебе сказать… — задумчиво ответил Вольфгер, складывая письмо, — похоже, наши странствия в Вартбурге не кончаются. Я-то надеялся, что весной мы отправимся домой, в Альтенберг, но, похоже, возвращение откладывается.

— Куда же теперь?

— Ещё не знаю. Нам предстоит встретиться с Томасом Мюнцером и задать ему те же вопросы, что и Лютеру. Но где он, пока неизвестно. Мюнцер прячется, потому что курфюрст приказал схватить его. Но люди Фуггера, думаю, отыщут его первыми и дадут нам знать. В путь мы двинемся не раньше весны, так что пока время есть. Думаю, что на этот раз я поеду один, возьму с собой только Карла, а вы подождёте нас здесь, незачем месить весеннюю грязь всем вместе.

— Даже и не думай об этом, барон Вольфгер фон Экк! — решительно сказала Ута. — Не знаю, как другие, а я поеду с тобой.

— Хорошо, хорошо, — примирительно поднял руки Вольфгер, — там увидим, может, и поедешь, не будем сейчас спорить об этом, хорошо?

— Пусть так, но и ты мои слова запомни, я тебя одного не отпущу.

Глава 23

Март 1525 г.

В тот год пришедшая в Саксонию весна не принесла долгожданного облегчения после тяжёлой зимы и не дала надежд на будущее. Все, от неграмотных крестьян, с восхода до заката копающихся в своих огородах, до дворян, рыцарей, землевладельцев и князей церкви ощущали давящую предгрозовую атмосферу, окутавшую империю. То в одном, то в другом курфюршестве громыхали первые раскаты приближающейся бури крестьянского восстания. Полыхали замки и монастыри. Трупы повешенных, как страшные, созревшие преждевременно плоды, раскачивались на голых сучьях, копоть пожарищ пятнала снег. Приближалось время сева, но крестьяне не выходили в поле, а ночами копали ямы, чтобы спрятать зерно на случай голода.

А над замершей в смертельном ужасе империей, подобно нетопырю, тошнотворным, вихляющим полётом метался полубезумный Томас Мюнцер и пророчил, пророчил, грозил страшным судом и геенной огненной, звал к оружию, учил страшному. Рушились вековые устои почитания церкви, таял страх перед помещиком, бургомистром и сельским старостой. Всё становилось призрачным, непрочным и непонятным. И заскорузлые мужики, насадив на сучковатые палки серпы и косы, наточив вилы и ржавые охотничьи ножи, уходили в отряды к Мюнцеру, предварительно спалив сельскую кирху и изрубив топорами не успевшего ничего понять священника. За крестьянскими отрядами из деревень выезжали телеги с женщинами и детьми постарше, они ехали грабить. В домах оставались только древние старики и грудные дети. Великая крестьянская смута, которой было суждено поставить на дыбы всю Европу, неумолимо приближалась к своему пику.

А в замке Вартбург время текло размеренно и сонно. Казалось, его волны бессильно разбивались о подножие скалы, на которой сотни лет назад была возведена твердыня Людовингов.

Вольфгер давно оправился от болезни и каждый день на ристалище, засыпанном песком, отражал осторожные атаки Карла, восстанавливая навыки мечного боя. Пару раз к ним присоединялся Берлепш и свободные от службы стражники, но скоро они поняли, что барон и его странный слуга — противники им не по плечу, и перешли в разряд зрителей.

Рана отца Ионы совсем зажила, но всё-таки не прошла для монаха бесследно. Он заметно постарел, и Вольфгер с грустью замечал, что его учитель теряет интерес к жизни, становится молчаливым и задумчивым. Монах полюбил дремать на весеннем солнышке, и кухонный мальчишка за мелкую монетку с утра до вечера таскал за ним раскладной стульчик.

Гном пропадал в алхимической лаборатории, насквозь пропах дымом и едкими декоктами, ходил с обожжёнными пальцами и подпалённой бородой. На вопросы о том, чем он занят, не отвечал, только загадочно улыбался и, значительно поднимая палец вверх, сообщал, что скоро, очень-очень скоро весь учёный мир будет до крайности изумлён результатами его изысканий. Вольфгер ему не верил.

Алаэтэль оставалась Алаэтэлью — изящным ледяным цветком. Она всё так же ослепительно и равнодушно улыбалась всем, всё так же, очертя голову, носилась на белой кобыле, подаренной Берлепшем, всё так же без промаха била из охотничьего лука и показывала чудеса фехтовального искусства с двумя лёгкими саблями, но мужской интерес к ней сам собой угас. Не добившись от эльфийки ничего, постоянные обитатели замка вернулись к своим подружкам из Айзенаха, которые были этому несказанно рады, и одарили своих изменчивых поклонников всеми ласками, на которые были только способны.

А Вольфгер смотрел только на Уту.

По мере того, как весна вступала в свои права, просыпалась и оживала природа, девушка, наоборот, становилась замкнутой и раздражительной. Видно было, что её что-то пугает и волнует. Вольфгер полагал, что Ута страшится окончания спокойной и размеренной жизни в замке и новых странствий, полных дорожных неудобств и опасностей, поэтому не терял надежды уговорить её остаться.

До тех пор, пока соглядатаи Фуггера не узнали, где скрывается Мюнцер, Вольфгер решил неудобных разговоров с Утой не заводить, был нежен и терпелив, втайне удивляясь сам себе — раньше его отношения с женщинами были куда более простыми. Очередное смазливое личико на подушке быстро надоедало и как-то незаметно, само собой, исчезало, сменяясь новым. С Утой всё оказалось не так.

* * *

Дни шли за днями, размеренные, ленивые, однообразные. Гонцы от Фуггера прибывали редко, важных новостей не привозили, и Вольфгер уже стал подумывать о том, чтобы плюнуть на всё, бросить опостылевший Вартбург и уехать домой, как вдруг всё резко изменилось. Очередной гонец не въехал в замок ленивым шагом, как все предыдущие, а влетел галопом. Загнанный конь хрипел и тяжело поводил израненными шпорами боками, его глаза налились кровью, с морды хлопьями летела жёлтая пена. Он был по брюхо в весенней грязи. Гонец сполз с коня, еле удержавшись на дрожащих ногах, и протянул вышедшему на шум Вольфгеру запечатанный пакет. Барон сделал несколько шагов в сторону, сломал печать, пробежал глазами короткое письмо и повернулся к стоящему рядом Карлу:

— Собери всех в моей комнате. Немедленно.

— Нашли? — понимающе спросил Карл.

— Почти… Потерпи немного, скоро всё расскажу.

Дольше всех пришлось ждать гнома. Недовольный Рупрехт явился, не сняв кожаного фартука, заляпанного пятнами непонятного происхождения и в двух местах прожжённого. Он вертелся на своём табурете и порывался уйти, пока Вольфгер на него не прикрикнул:

— Ну что ты крутишься, как будто тебя на ежа усадили?!

— Так яйцо же… — смутно пояснил гном.

— Какое ещё яйцо?!

— Да уж не гусиное! — обозлился Рупрехт, — известно какое, алхимическое! Сосуд такой стеклянный, снизу он как шар, а сверху конический, закрывается плотно. Гермес Трисмегист утверждал, что алхимическое яйцо есть символ макрокосма и непременный элемент Великого Делания. «Помести в него ворона, павлина, лебедя и феникса, смешай со всем тщанием, нагревай три дня и тогда субстанция обретёт вид чёрного порошка, а потом…»

— Подождёт твоё яйцо, никуда не денется! — перебил его Вольфгер, — посиди тихо, дай сказать.

— Да-а, потерпи! А если оно взорвётся?!

— Тогда иди, не мешай, ради Христа!

Гном надулся, но замолчал.

Вольфгер оглядел своих спутников, которые за прошедшие месяцы стали ему особенно близкими и родными.

Отец Иона сидел, прислонившись затылком к стене и закрыв глаза. Его бледное лицо было задумчивым и печальным. Уте нездоровилось, в такие дни она бывала язвительной и раздражительной. Алаэтэль безмятежно улыбалась, почёсывая за ухом Кота, который разлёгся у неё на коленях, а Карл был невозмутим. Как всегда.

— Друзья мои, — дрогнувшим голосом начал Вольфгер, — сегодня гонец привёз весть, которую мы ждали все эти месяцы. Прознатчикам Фуггера всё-таки удалось напасть на след Мюнцера. Они обнаружили его следы в Мюльхаузене, но он и оттуда сумел скрыться. Однако удалось установить, куда он уехал. Оказывается, в Прагу, на тайную встречу с тамошними гуситами. И вот я должен перехватить его — на пути в Прагу или из Праги, а может, в самой Праге — это безразлично. После этой встречи нашему путешествию конец, независимо от того, что скажет Мюнцер.

Я принял решение: после встречи с Мюнцером мы возвращаемся домой. И я приглашаю фройляйн Уту, госпожу Алаэтэль и тебя, мастер гном, быть моими гостями.

Но времени, для того, чтобы перехватить Мюнцера, у нас мало, поэтому скакать придётся быстро. Я считаю, что всем ехать и не нужно — это сильно затянет время в пути, да и погода пока не располагает к длительным поездкам, ночи ещё холодные. Поэтому я поеду вдвоём с Карлом, если он, конечно, согласится меня сопровождать. По моим расчётам, за десять дней, максимум, за две седмицы мы доберёмся до Праги, два-три дня там, две седмицы на обратный путь. В середине апреля мы будем в Вартбурге, а уж отсюда все вместе тронемся в Альтенберг. Что скажете?

— У меня в лаборатории зреет яйцо! — немедленно сообщил Рупрехт, — я ехать не могу!

— Так, отлично, — кивнул Вольфгер, — а ты, Карл?

— Зачем вы спрашиваете, господин барон? — спросил оборотень. — Куда вы, туда и я.

— Отец Иона, не обижайся, но я думаю, что предстоящая нам скачка тебе будет не на пользу, лучше останься в замке, — осторожно сказал Вольфгер.

— Конечно, сын мой, поезжай и обо мне не беспокойся, — на удивление легко согласился монах, — похоже, я и правда уже стар для таких путешествий.

— Госпожа Алаэтэль? — обернулся Вольфгер к эльфийке.

— Я не люблю ваших городов, — сморщила носик та, — там трудно дышать, слишком сильно ментальное давление множества злобных и мелких душ. Если моё присутствие не есть обязательно, я предпочитаю остаться.

— Ну, а ты, Ута? — обратился к девушке барон. — Может, всё-таки, останешься? Я знаю, тебе нездоровится, а мы выедем уже завтра, рано утром. Боюсь, тебе будет трудно…

Ута нехотя кивнула. Оба помнили разговор о том, что Ута не отпустит Вольфгера одного, но теперь выходило, что ей ехать нельзя.

— Отлично! — с облегчением сказал Вольфгер, который не рассчитывал на столь быструю победу, — значит, решено. Ну, нам с тобой, Карл, собираться недолго, вещей много брать не будем, места там обжитые, еду будем покупать по дороге.

— Я больше не нужен? — сварливо спросил Рупрехт. — Мне надо идти, а то если пропустить стадию павлиньего хвоста, все труды насмарку. А сейчас как раз…

— Да иди уже, — отмахнулся Вольфгер, — смотри только, чтобы половина замка не взлетела на воздух!

Гном с грохотом отодвинул табурет и выскочил из комнаты.

— Кто-нибудь знает, кто такой этот Гермес Трисмегист? — с усмешкой спросил Вольфгер.

Никто ему не ответил.

* * *

Как и планировали, Вольфгер и Карл покинули Вартбург на рассвете. Никто их не провожал.

Ехали о двуконь, каждый всадник вёл в поводу заводную лошадь, на которую было навьючено нехитрое походное имущество. Отдохнувшие лошади бежали резво, и замок вскоре скрылся из виду.

Весна выдалась ранняя и дружная, солнце пригревало, и снег на открытых местах уже растаял, обнажив мёрзлую землю, по которой гулко стучали лошадиные копыта. Под деревьями и в тени ещё оставались языки грязноватого, осевшего снега, из-под которых бежали ручейки талой воды. На деревьях орали и склочничали галки, иногда через дорогу длинными скачками перелетал облезлый, клочкастый заяц.

После зимы, проведённой среди мощных замковых стен, Вольфгеру казалось, что он вырвался из тюрьмы, поэтому чувствовал себя молодым, сильным и весёлым. Густой весенний воздух, настоянный на запахах тающего снега, земли и пробуждающихся после зимних холодов растений, пьянил, как молодое, пенистое, мутное вино, ударяющее в голову, заставляющее плясать, хохотать во всё горло и без счёта швырять гульдены.

Карла пробуждение природы, казалось, не трогало. Он ехал за Вольфгером собранный, внимательный и молчаливый, с отточенной, сияющей синеватой сталью секирой под рукой, готовый отразить любое нападение.

Вскоре знакомые места, которые Вольфгер и Карл посещали во время конных прогулок вокруг замка, закончились, и дальше ехали, сверяясь с картой, присланной Антоном Фуггером. Карта была на диво подробной, с указанием всех городов, деревень, рек и мостов, через которые предстояло проехать. Дорога маленького отряда лежала через Хофский перевал невысоких Рудных гор, потом надо было въехать в Богемию, а там, минуя Хеб и Карлсбад, достичь Праги.

Сначала Вольфгер рассчитывал останавливаться на ночлег в попутных городках и сёлах, но на первой же ночёвке оставил эту идею. Их встретили с такой неприкрытой враждебностью и насторожённостью, что о ночлеге нечего было и думать. Правда, напасть на двух хорошо вооружённых и бывалых путешественников всё-таки не рискнули, но Вольфгер не мог поручиться, что ночью им, сонным, не попытаются перерезать горло. Карл опасался того же, поэтому, купив втридорога хлеба, пива и деревенской колбасы для себя и по торбе овса для лошадей, путешественники решили заночевать в лесу. Ночи, правда, были ещё холодноваты, но выбора не оставалось. Нашли уютную поляну, разожгли костёр, приготовили ужин, сделали лежанки из лапника и спокойно, правда, по очереди, проспали до утра. Так стали поступать и в следующие ночлеги.

Перед тем, как въехать в горы, решили устроить привал подлиннее, чтобы как следует отдохнуть. Долго не могли найти подходящее место, но звериное чутьё Карла не подвело, и, в конце концов, они нашли маленькую поляну, через которую бежал ручей. Карл натаскал валежника, разожгли костёр, над лежанками растянули плащи, не торопясь, поужинали и разлеглись на пахнущих хвоей ветках, потягивая крепкое пиво, бочонок которого Карлу удалось купить в придорожном трактире. Невдалеке пофыркивали стреноженные лошади.

Холодало, по поляне поползли клочья тумана.

— А не сварить ли нам глювайна, а, Карл? — спросил Вольфгер. — От этого пива делается только холоднее.

— А что? Можно… Во вьюке моей лошади, вроде бы оставался бурдючок с вином, сейчас принесу.

Он встал, собираясь идти к лошадям, и вдруг застыл.

— Что с тобой? — встревожился Вольфгер.

Карл не ответил, только приложил указательный палец к губам, прося тишины.

Вольфгер прислушался. Ничего… Лишь шумит в ветвях ночной ветерок, журчит ручей, шумно хрупают овсом лошади. Но Карл явно что-то слышал.

— Вот… опять… — напряжённо сказал он, — слышите, господин барон?

Вольфгер покачал головой, он ничего не слышал. И вдруг на пределе слуха до него дошёл звериный рёв.

— Вот теперь слышу, вроде зверь какой-то ревёт. Что это, Карл?

— Медведица… — странным голосом сказал вербэр, — и она зовёт. Я должен… Должен идти…

Он обхватил плечи руками и вздрогнул, как от холода.

— Куда ты, Карл? Постой!.. — крикнул Вольфгер, но было уже поздно.

Вокруг оборотня сгустилось серое облачко, а когда оно рассеялось, на месте человека сидел огромный чёрный медведь. Не глядя на Вольфгера, он рыкнул, прислушался и, видимо, расслышав ответ, скользнул во тьму. Для такого громадного зверя, вербэр двигался удивительно тихо — под ним не треснула ни одна ветка.

— Карл, возвращайся! Пожалуйста! — крикнул вслед ему Вольфгер. — Я буду тебя ждать! Столько, сколько потребуется! Не забывай обо мне!

Оборотень не ответил.

Вольфгер вернулся к костру и уселся на лапник. Ему стало одиноко, теперь поляна показалась холодной, опасной и чужой.

Барон был так расстроен неожиданной трансформацией и уходом Карла, что не сразу заметил появление на поляне незнакомца. Сначала Вольфгеру показалось, что вернулся Карл, но он быстро понял свою ошибку: пришелец был так же высок, как оборотень, но куда уже в плечах. Незнакомец спокойно стоял, ожидая, что Вольфгер заметит его.

Стараясь не делать резких движений, барон отодвинулся в тень и потянулся за мечом. Незнакомец, однако, заметил это движение и произнёс глубоким и мелодичным голосом, который странным диссонансом прозвучал на лесной поляне:

— Барон Вольфгер фон Экк, ничего не опасайся, я и мои воины не причиним тебе вреда. Смотри, я безоружен.

Человек распахнул плащ и показал, что при нём нет ни меча, ни кинжала.

— Я пришёл не сражаться, а говорить. Но ты, если всё-таки боишься меня, можешь оставить оружие при себе.

— Что ж, раз так, добро пожаловать, — сказал Вольфгер, тем не менее, не выпуская рукояти меча, — у огня места хватит всем.

— Благодарю тебя, — сказал незнакомец, — но мои люди останутся в лесу и будут следить за тем, чтобы нашему разговору не помешал ни зверь, ни человек.

Он говорил по-немецки свободно, но чувствовалось, что этот язык для него не родной. Незнакомец подошёл к костру и легко опустился на землю, откинув полы плаща. Когда его лицо осветило пламя, Вольфгер сразу понял, что перед ним не человек, а эльф.

На узком, скуластом лице сияли миндалевидные глаза. Эльф не носил ни усов, ни бороды, не было заметно и следов бритья. Это придавало гостю некоторое сходство со скопцом. По лицу эльфа невозможно было понять, сколько ему лет — то ли тридцать, то ли пятьдесят, а может, и сто пятьдесят. Незваный гость был одет в зелёную куртку и штаны, на ногах у него были высокие кожаные не то сапоги, не то чулки со шнуровкой до самого верха. Длинные волосы были прихвачены плетёным ремешком. Никаких украшений эльф не носил.

— Вот ты и догадался, кто я, — улыбнулся незнакомец, перехватив взгляд Вольфгера. — Теперь ты понимаешь, что мы и правда не причиним тебе вреда?

Вольфгер кивнул, с облегчением отложил меч и уселся поудобнее. Он знал, что эльфы не лгут, и если эльф сказал, что пришёл говорить, а не сражаться, значит, так оно и есть.

— Выпьешь вина? — предложил Вольфгер, указывая на котелок с булькающим глювайном, — ночи ещё холодные, согрейся немного.

— У людей принято пить за знакомство, — улыбнулся эльф, — раз к тебе пришёл я, давай сначала выпьем моего вина. — Он отстегнул от пояса флягу и протянул Вольфгеру.

— Твоё здоровье, господин! — сказал Вольфгер и сделал глоток.

Вино было необычным, с очень тонким ароматом. Скорее, это было даже не вино, а смесь вина с травяным настоем. И вкус тоже был странным. С непривычки эльфийское вино напоминало лечебный декокт, но первый же глоток мгновенно отозвался приятным теплом и запахом цветущего луга. Вольфгер не удержался, сделал ещё один глоток и передал флягу эльфу. Тот отпил из фляги и вернул её Вольфгеру:

— Прими её в дар от меня.

— Спасибо, — сказал Вольфгер, принимая флягу, — но мне нечем отдарить тебя…

— Ты выслушаешь меня и, быть может, согласишься сделать то, о чём я попрошу, это и будет твоим подарком.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал заинтригованный Вольфгер, — говори.

— Я не представился, прости мою невежливость, ведь твоё имя мне известно. — Меня зовут — Алаэтор, я отец Алаэтэли и гм… военный вождь эльфов. Да, пожалуй, так, «военный вождь», я не могу подобрать более точное слово по-немецки, хотя оно и не совсем правильно передаёт смысл моих обязанностей. Можно было бы сказать: «король», но это ещё хуже, потому что мы живём в народоправстве.

— Я рад нашей встрече, — кивнул Вольфгер, — хотя, честно говоря, не ожидал встретиться в ночном лесу с отцом девушки, которая… — он слегка покраснел.

— Не смущайся, — мгновенно понял его эльф, — моя дочь — взрослая женщина и сама решает, с кем разделить ложе.

Вольфгер облегчённо вздохнул, постаравшись, однако, чтобы эльф не заметил этого вздоха.

— Ты сказал: «военный вождь», — решил он сменить скользкую тему, — а с кем вы воюете? Разве у эльфов есть враги?

— Нет, мы уже очень давно не обнажаем оружие, — ответил Алаэтор, — поэтому я и сказал, что перевод моего сана с эльфийского на немецкий неточен. Народ эльфов вообще мало нуждается в вождях, так что военный вождь у нас, скорее, дань тысячелетним традициям, чем необходимость. Но не будем терять время, потому что мне нелегко находиться в мире людей.

Я пришёл, чтобы вернуть в наш мир Алаэтэль. Мы рассчитывали, что она будет с тобой, но её нет, и теперь всё усложняется. Скажи, как она оказалась в вашем мире? Наши маги теряются в догадках, потому что раньше ничего подобного не было.

— Я знаю о случившемся очень мало, — пожал плечами Вольфгер. — Алаэтэль рассказала, что гуляла в лесу, и вдруг какая-то сила вышвырнула её из вашей реальности в нашу. Вышло так, что она оказалась в лесу, была сильная гроза, и, то ли из-за случайного удара молнии, то из-за магической энергии, высвободившейся при переносе, рухнуло дерево и придавило твою дочь. Мы проезжали мимо и услышали её крик. Девушка была без чувств, но, к счастью, не получила никаких ран. Нам удалось вытащить Алаэтэль из-под ствола, и с тех пор она с нами. Не могли же мы бросить эльфийку в чужом мире, в ливень, в лесу!

Мы дважды пытались вернуть твою дочь домой, но обе попытки закончились неудачей. В первый раз произошёл магический взрыв, и маг, строивший Врата, погиб, а во второй раз из Междумирья вылезла какая-то прожорливая тварь, которую едва-едва удалось загнать обратно.

— Вы поступили благородно, но необдуманно, — покачал головой эльф. — Этот раздел магии чрезвычайно опасен и доступен только опытнейшим чародеям. Даже эльфы, многие века изучающие волшебный мир, прибегают к нему чрезвычайно редко и только всем магическим конклавом. Чародей-одиночка обречён. Кроме того, планы бытия людей и эльфов расходятся, и в последнее время это расхождение заметно ускорилось. Открыть Врата всегда было непросто, а скоро будет и вовсе невозможно. У моей дочери остаётся всего один шанс вернуться в наш мир, в последний раз мы откроем Врата осенью этого года, в тот же день и тот же час и в том же лесу, в котором она была ввергнута в ваш мир. Если Алаэтэль не воспользуется этими Вратами, она навсегда останется в мире людей, потому что мы больше не сможем собрать достаточно сил на то, чтобы открыть другие Врата. Передай это моей дочери. В этом и состоит моя просьба.

— Я сделаю, как ты просишь, — сказал Вольфгер. — Но мне предстоит путешествие в Прагу, во время которого может случиться всякое. Что, если я не вернусь в Вартбург, и Алаэтэль не узнает о твоих словах? Может быть, тебе лучше встреться с дочерью самому?

Алаэтор на секунду задумался.

— Ты вернёшься, — сказал он, — я предчувствую это. Что же касается моей встречи с Алаэтэлью… Конечно, я хотел бы увидеть дочь, но сейчас это невозможно. Эльфы не могут входить в города людей. Эманации душ тысяч людей, теснящихся в каменных катакомбах, непереносимы для нас, так что, увы…

— А как же выдерживает Алаэтэль? — удивился Вольфгер. — Пойми меня правильно, я не сомневаюсь в твоих словах, но она уже полгода живёт среди людей и, слава Богу, выглядит здоровой и весёлой.

— Наверное, это потому, что Алаэтэль — эльфийка только наполовину. Её мать — смертная женщина. Союз эльфийки и человека всегда бесплоден, а вот у эльфа и женщины из мира людей может быть ребёнок. Такое случается очень, очень редко, но всё-таки случается. Её мать давно уже ушла за край бытия, а дочь унаследовала долгий век отца. Тэль очень похожа на мать, и мне было бы больно расстаться с ней навеки.

— Я выполню твою просьбу, будь уверен, — сказал Вольфгер, — и сделаю всё, что от меня зависит, чтобы твоя дочь вернулась домой. Не знаю, правда, захочет ли она… Её вообще очень трудно понять, её разум, желания, чувства — тайна для меня.

— Кто из мужчин рискнёт сказать, что вполне понимает женщин? — засмеялся эльф. — Будем считать, что мы достигли согласия. Я благодарен тебе за то, что ты заботишься о моей дочери, попавшей в чужой для неё мир. Я не предлагаю тебе вознаграждение, ибо знаю, что ты делал это от чистого сердца, и такое предложение оскорбило бы тебя. Поэтому скажу просто: я в долгу у тебя, а эльфы своих долгов не забывают никогда. Чтобы моя дочь поверила твоему рассказу, возьми вот это, — эльф снял с пальца кольцо и протянул Вольфгеру. — Надень его, оно изменит свой размер по твоему пальцу и никогда не потеряется. Алаэтэль знает эту вещь.

— Кольцо волшебное? — спросил Вольфгер, надевая его на мизинец левой руки.

— Каждая вещь, сделанная руками эльфов, содержит частицу магии, — пожал плечами Алаэтор, — но творить чудеса с его помощью ты не сможешь, это просто кольцо.

— А для людей любая эльфийская вещь волшебная, — улыбнулся Вольфгер, — мы вообще склонны считать вас волшебными существами. И, познакомившись с твоей дочерью, я думаю, что люди не так уж и не правы. Если все эльфийки так прекрасны и загадочны…

— Вот и ты попал под чары эльфийских женщин, — заметил Алаэтор и по его лицу скользнула тень грустной улыбки. — Мы, эльфы, привыкли к своим женщинам, и для нас, наоборот, часто более желанны представительницы вашей расы. Когда-то и я не устоял, — с грустной улыбкой сказал он. — Она была воистину прекрасна, я любил её, как только мужчина может любить женщину, но ваш век так короток… И вот, я один, а моя дочь вернулась в мир людей, впрочем, как я теперь понимаю, не по своей воле.

Что ж, все слова сказаны, нам пора прощаться. Мы никогда больше не увидимся с тобой, Вольфгер фон Экк, поэтому в качестве прощального дара предлагаю тебе задать мне любой вопрос. Обещаю, что отвечу на него. Эльфы владеют многими знаниями, скрытыми от людей. Я слушаю тебя.

— Скажи, почему мир людей и мир эльфов расходятся? — неожиданно для себя спросил Вольфгер.

— Не ожидал от тебя такого вопроса, — удивлённо сказал эльф, — но я дал слово, и сдержу его.

Всё Обетованное устроено необычайно сложно. То, что кажется нам незыблемым и вековечным, на самом деле, подвижно и изменчиво, только человеческой жизни недостаточно для того, чтобы ощутить эти изменения. Представь себе реку, по которой течение несёт льдины. Они кружатся, сходятся и расходятся, иногда ударяются друг о друга и раскалываются, но всё равно их несёт течением. Течение — это река времени, величайшее создание Творца всего сущего, постоянная в своей изменчивости, непрерывная, мощная и всесокрушающая. Время воздвигает и разрушает горы, меняет границы суши и моря, время может всё. Работа времени сочетает в себе величайший хаос и тонкую упорядоченность. Многие тысячелетия река времени несла в одном потоке мир людей, мир эльфов и других волшебных существ, множество других миров — мёртвых и населённых странными и страшными существами. Иногда они сходились, иногда расходились, иногда соударялись и частично пересекали друг друга, так в ваш мир, например, попали драконы и некоторые другие существа, породившие множество легенд. Но иногда бывает так, что в мир приходит некая могучая сила и нарушает естественный порядок вещей, как будто в реку времени бросили камень. Тогда чаши незримых весов выходят из равновесия, и случаются катаклизмы. Проходят века, поверхность реки времени успокаивается, чаши весов устанавливаются в новом положении равновесия, и всё опять идёт по-прежнему. Но может случиться и так, что брошенный камень окажется слишком большим, тогда поток времени будет разделён на отдельные рукава, и миры людей и эльфов разойдутся навсегда. Если же брошенный камень сорвёт чаши весов с коромысла, нашему миру придёт конец, но на смену ему придёт какой-то другой мир. Какой — эльфы не знают. Наши предания не сохранили, да и не могли сохранить память о таком катаклизме…

— И сейчас в наш мир пришла именно такая сила? — сдавленным голосом, преодолевая волнение, спросил Вольфгер.

— Да, — просто ответил Алаэтор, — она пришла. Я чувствую её.

— Что же это за сила? Мы, люди, тоже чувствуем её, но по-другому. Я со своими спутниками для того и отправился в путь, чтобы постичь смысл происходящего. Я хочу знать, кто раскачивает наш мир, потому что если верить нашим священным книгам, близок конец света. Мы видим его признаки, в церквах иконы заплакали кровью, зимой расцветают розы, а летом выпадает снег, люди и животные порождают уродов, брат идёт войной на брата, доселе мирные пахари убивают женщин, стариков и детей, жгут усадьбы, кругом кровь, плач и стоны…

— Я ничего не понимаю в вашей религии, извини, — покачал головой эльф, — поэтому мне трудно понять тебя. Но сила пришла, и это не подлежит сомнению. Я чувствую её мощь и содрогаюсь. Она изменит мир, да, собственно, уже меняет, просто ты не видишь этого, или видишь только внешние проявления.

— Странно, но примерно то же самое я уже слышал полгода назад, — задумчиво сказал Вольфгер.

— От кого же? — приподнял брови эльф.

— От лесного гоблина, которого мы встретили в самом начале путешествия при странных обстоятельствах.

— Гоблин… вот как… — пробормотал эльф, — а я-то думал, что они давно покинули круг вашего мира.

— Они и покинули, — подтвердил Вольфгер, — этот оставался последним.

— Что ж, гоблины — древний и по-своему мудрый народец, они владеют собственной магией и имеют отменное чутьё на подобные вещи. Значит, я был прав в своих предчувствиях.

— Но что же делать нам, людям? — воскликнул Вольфгер, — посоветуй, ты, мудрый и бессмертный!

— Мудрый не даёт советов, — покачал головой Алаэтор, — это тоже может нарушить течение реки времени, так что пусть всё идёт своим чередом. Впрочем, я, пожалуй, нарушу правило и один совет всё-таки дам. Забирай своих друзей и поезжай домой, возвращайтесь в свой Альтенберг. Живите спокойно, а там — будь что будет. Осенью отвезёшь мою дочь в лес, туда, где ты её нашёл, и круг замкнётся.

— Я не могу вернуться с полдороги, — невесело возразил Вольфгер. — Во-первых, я обещал съездить в Прагу и не могу нарушить данного слова, а, во-вторых, я должен дождаться своего друга. Возможно, ты будешь удивлён, но он — оборотень, вербэр, он неожиданно перекинулся в медведя и убежал в лес. Я не могу уйти без него.

— Я не буду удивляться, — улыбнулся эльф. — Нам, знаешь ли, стоило большого труда найти медведицу, которая выманила бы твоего друга с поляны. Он агрессивен и мог помешать нашему разговору.

— Так, значит, медведица — обман? — нахмурился Вольфгер.

— Разве я сказал, что она — обман? — удивился эльф. — Нет, медведица настоящая и самая обычная. Мы умеем находить общий язык с животными, так что скоро твой друг станет отцом семейства… медвежат. Не беспокойся, к утру он вернётся.

— А медвежата тоже будут оборотнями?

— Нет, скорее всего, это будут самые обычные медвежата, — легко поднимаясь на ноги, ответил эльф.

— Прощай, барон фон Экк, да будут твои дороги счастливы на много лет. А сейчас ложись и спи спокойно, ты в полной безопасности, заклятия эльфов будут хранить тебя до самого утра.

Алаэтор повернулся и исчез во тьме.

Вольфгер долго и задумчиво смотрел ему вслед, потом вздохнул, завернулся в плащ, улёгся на лапник и спокойно заснул.

Его разбудил запах жареной грудинки.

Вольфгер открыл глаза и увидел Карла, который, сидя на корточках, жарил на завтрак кусочки свинины, нанизанные на ивовые прутики.

— Карл! — радостно воскликнул Вольфгер, — ты вернулся! Как и предсказал эльф!

— Какой эльф? — удивился Карл, оборачиваясь к своему хозяину, — здесь не было никакого эльфа, на поляне нет чужих следов и запахов. Вам, наверное, что-то приснилось.

— Ну, не было, и хорошо, — радостно сказал Вольфгер, — а медведицы тоже не было?

— Не знаю, господин барон, я не помню ничего из того, что было со мной в медвежьей ипостаси, — ответил Карл, но по его довольному лицу Вольфгер понял, что оборотень всё отлично помнит.

Глава 24

Март 1525 г.

— Вот не знал, что в Богемии умеют варить такое вкусное пиво, — сказал Карл, с наслаждением прихлёбывая из громадной деревянной кружки. — По мне, так оно лучше саксонского! Может, ещё по кружечке, а, господин барон?

— Можно, — засмеялся Вольфгер, — тащи!

Путешественники сидели в придорожном кабачке. Перед ними на замызганном столе стояло большое глиняное блюдо с тушёной бараниной в густой подливе. Мясо они уже съели, и теперь, не торопясь, макали ломти свежевыпеченного хлеба в подливу и, блаженствуя, запивали каждый кусок пивом.

— Я бывал в Брабанте, — сказал Вольфгер, — там варят совсем не такое пиво, как здесь, оно тёмное, густое и крепкое, как вино. Больше двух кружек, пожалуй, и не выпьешь…

— А где это, Брабант? — с любопытством спросил Карл.

— Как я тебе объясню? Вернёмся в замок, напомни мне, покажу на карте.

— Да не умею я разбирать карту, господин барон.

— Научишься!

— А зачем мне? — спокойно спросил оборотень, — Вы-то, господин барон, в картах разбираетесь отменно, а я уж при вас…

— Ну, коли так, скажу просто: Брабант на северо-запад отсюда, там примерно, — Вольфгер махнул рукой.

Карл равнодушно взглянул в указанном направлении, кивнул и отвернулся.

— Ну вот, до Праги мы доехали, — сказал он, — а что будем делать дальше? Вы бывали в Праге?

— Нет, ни разу, я знаю, что нам нужен Жидовский квартал,[97] но понятия не имею, где это. Попробуем найти проводника из местных. Так… А это ещё кто такой?

Один из посетителей кабачка, который сидел по соседству и слышал разговор Вольфгера и Карла, встал и, стянув с головы шапочку, приблизился к их столу.

— Тысячу извинений, господа, что позволяю себе вмешиваться в ваш разговор, но мне послышалось, что вы нуждаетесь в проводнике по Праге?

— Ну, допустим, нуждаемся, — настороженно сказал Вольфгер, который терпеть не мог кабацких прилипал, одинаковых во всех странах, — и что дальше?

— Я готов стать вашим Вергилием, — ещё раз поклонившись, сказал незнакомец.

Вольфгер открыто разглядывал его. Перед ними стоял невысокий человек лет тридцати, круглолицый, с заметным животиком. Его светлые волосы уже сильно поредели, и как большинство людей, подверженных облысению, он пытался компенсировать недостаточную густоту волос их длиной: светлые и не особенно чистые пряди свисали до плеч.

— Ого! Богемские пьяницы читают «Божественную комедию?» — весело удивился барон.

— С вашего позволения, я не пьяница, а студиозус медицинского факультета Каролинума, сиречь Карлова университета Праги. Ян Бржихачек, к вашим услугам, — сказал он и похлопал себя по животу, радостно улыбаясь своей шутке[98].

— Если ты студиозус, то почему с утра в кабаке, а не на занятиях? — спросил Вольфгер.

— Да какие там занятия… — пренебрежительно махнул рукой Бржихачек, — изволите ли видеть, после того, как ректором Каролинума стал Ян Гус, преподаватели-немцы в знак протеста покинули университет, а от тех, кто остался, толку мало. Вот если бы мне удалось накопить денег и поступить в Лейпцигский или Гейдельбергский университет… Но на это надежды мало. Чтобы зарабатывать медициной, нужно иметь степень бакалавра или хотя бы магистра, вступить в гильдию и платить взносы, а чтобы стать магистром, опять-таки нужны гульдены, которых у меня нет. Вот и получается заколдованный круг. Хватает только на пиво и кнедлик с подливкой без мяса, да на оплату жилья. Вот дежурства в больнице и правда пропускать нельзя, но моя очередь только завтра в ночь, так что пока я ничем не занят и могу попытать счастья заработать хоть что-нибудь, поступив во временное услужение к благородному господину.

— Уговорил, по рукам. — сказал Вольфгер. — Мы не знаем чешского языка, а твой немецкий вполне сносен.

— Здесь почти все говорят по-немецки, ну, разве что, кроме неграмотных крестьян, — пояснил Бржихачек, — а уж студиозус, кроме немецкого языка, должен понимать ещё и латынь.

— Ты знаешь, где находится Жидовский квартал? — спросил Вольфгер, — у нас там дело.

— Конечно, это недалеко, я проведу вас.

— А может, ты знаешь купца по имени Иегуда бен Цви? Это богатый купец, вряд ли в Праге таких много.

— Увы, господин мой, не знаю, — покачал головой тот, — но если он и вправду богат, в Жидовском квартале на его дом укажет любой мальчишка.

— Тогда поехали, нечего терять попусту время — решил Вольфгер. — Карл, одна вьючная лошадь у нас свободна, пусть на неё сядет наш проводник, правда, седла для неё нет. Умеешь ездить без седла? — спросил он у Яна.

— Лучше я пойду пешком и поведу ваших лошадей в поводу, господин, — ответил тот, — в Праге весьма узкие улицы, народу в этот час много, так что лошадей всё равно придётся вести под уздцы. Видите башню над стеной, а в ней ворота? Нам туда, только нужно заплатить пошлину за въезд. У вас есть пражские гроши?

— Нет, у меня только гульдены, — сказал Вольфгер, — нам что, придётся искать менялу?

— Стражники с удовольствием возьмут любые монеты, лишь бы они были полновесными, — усмехнулся Бржихачек.

Он взял под уздцы коней Вольфгера и Карла и повёл их к воротам, покрикивая на крестьян, недостаточно быстро, по его мнению, уступавших дорогу благородным господам.

— А почему башня какая-то ну… недостроенная? — спросил Карл.

— Этому виной гуситские войны, господин мой Карл, — ответил Ян. — Изволите ли видеть, вот уже сто лет в нашей многострадальной земле никак не могут решить, как правильно принимать причастие. Ведь это так важно, чтобы все причащались одинаково: под одним видом, то есть только хлебом, или под обоими — хлебом и вином. Чашники, утраквисты, табориты… Их вражда уже стоила жизни десяткам тысяч людей, а конца-краю этой вражде не видно. Какой смысл что-то строить сегодня, если завтра правящая партия будет изгнана из Праги, а ратушу займут её враги? Вот и не строят ничего нового, а начатое уже давно забросили.

Они проехали под аркой башни и оказались на тесной и кривой улице.

В нос ударил резкий запах конской мочи и гниющих отбросов. Из подворотен смердело так, что перехватывало дыхание. Вольфгер поморщился: «Что же здесь творится летом, в самую жару?» — подумал он.

— Эта улица называется Целетна, — жизнерадостно пояснил Ян, — потому что тут живут пекари, которые выпекают цалны, по-вашему — крендели. Хотите кренделёк?

— Спасибо, в другой раз, — поспешно сказал Вольфгер, непроизвольно сглотнув.

— А вот там — Монетный двор, — не заметив реакции барона, продолжил рассказ Бржихачек.

— А университет твой где? — спросил Вольфгер, разглядывая окружающие дома.

— За Монетным двором, если господа желают, мы можем осмотреть его.

— Нет времени, веди нас в Жидовский квартал.

— Слушаюсь, мой господин, это уже совсем недалеко. Целетна улица выведет нас на Ратушную площадь, оттуда направо, и вот он, Жидовский квартал.

— Кстати, а что означает название вашего города? — поинтересовался Вольфгер.

— По легенде, — начал объяснять Бржихачек, смешно задирая голову, чтобы заглянуть в лицо Вольфгера и увидеть его реакцию на рассказ, — дева Либуше послала своих людей в лес, там они увидели некоего человека, вытесывающего топором порог, по-чешски — «prag», он-то и дал название городу.

— Постой-постой, что-то я ничего не понимаю, — поморщился Вольфгер, — что за человек, зачем он тесал порог, да ещё в лесу, и, кстати, кто такая эта Либуше?

— Ну, это ведь всего лишь легенда, а легенде полагается быть смутной и непонятной, так красивее. Лично я думаю, что на самом деле в легенде речь шла о порогах на Влтаве, по-вашему — Мольдау, из-за них река совсем не подходит для судоходства, а Либуше — это дочь князя Крока. Вообще-то, у него было три дочери — Тэтка, Кази и Либуше, но Либуше была самой мудрой, она-то после смерти отца и стала править страной. Но потом народ взбунтовался и отказался повиноваться женщине, тогда Либуше вышла замуж, избрав себе в мужья простого пахаря Пржемысла. Она родила ему троих сыновей, Незамысла, Радобыля и Людомира. Так возникла династия Пржемысловичей — первых природных королей Чехии.

— Ну и имена… — покачал головой Вольфгер, — язык сломаешь.

— Чужие имена всегда непривычны, — пожал плечами Ян, — а чешский язык вообще труден для неславян. Мадьярский или польский, кстати, ничуть не легче. Но вот мы и пришли, Жидовский квартал вон там, за стеной, ворота, кстати, единственные, других нет. Я, с вашего позволения, не пойду туда, поэтому…

— Постой, постой, — оборвал его Вольфгер, — сначала объясни, кто эти бородатые люди в странной одежде и в жёлтых шляпах с рогами? Я уже троих таких видел!

— То есть как это кто? — удивился Ян, — жиды… Мы же пришли к Жидовскому кварталу, вот они и попадаются нам навстречу.

— А зачем они носят эти шутовские колпаки?

— Разве в Саксонии иудеи выглядят по-другому? — в свою очередь удивился Ян.

— Наверное, по-другому, — задумался Вольфгер, — что-то я не помню у нас таких, я бы заметил…

— Так, может, у вас и жидов нет?

— Жиды-то есть, а вот жидовских кварталов в саксонских городах, по-моему, нет, они живут на одних и тех же улицах с немцами.

— Четвёртый Латеранский собор матери нашей римской католической церкви постановил, что иудеи должны носить одежду, явным образом отличающую их от христиан, — гнусавым голосом, явно кому-то подражая, объявил Бржихачек, — вот они и носят, куда же им деваться? Не будут носить — из Богемии вон, а то и в мешок, и с моста во Влтаву, у нас это быстро делается… Ну, а жёлтый цвет, как известно, есть цвет золота и дьявола.

Прерывая разглагольствования Яна, Вольфгер вложил в его руку пару гульденов.

— Премного благодарен! — поклонился студент, быстро пряча монеты. — Если я вам ещё понадоблюсь, ищите меня в одной из пивниц[99] возле Каролинума. Ян Бржихачек всегда или в больнице, или в пивной.

Вольфгер кивнул, прощаясь со словоохотливым чехом, и они с Карлом, ведя лошадей в поводу, вошли в Жидовский квартал. Ворота никто не охранял, и платы за въезд с них не потребовали.

За воротами Вольфгер остановился и осмотрелся, решая, куда идти дальше.

Знаменитый пражский Жидовский квартал, окружённый ветхой каменной стеной, являл собой беспорядочное скопление домов, среди которых были и богатые каменные особняки, и грязные лачуги, которыми, наверное, побрезговали бы и дворовые собаки. Стоял чад подгоревшей пищи, обильно сдобренной чесноком и незнакомыми пряностями, на пустырях гнили кучи мусора, который никто не убирал. Ни взрослые, ни играющие в уличной грязи дети не обращали на чужаков ни малейшего внимания.

Вольфгер окликнул мальчика, который выглядел постарше других.

— Эй, приятель, послушай, ты знаешь, где живёт купец Иегуда бен Цви? Можешь проводить нас к нему?

Мальчик посмотрел на барона, улыбнулся и не ответил. Похоже, он не понял ни слова.

Карл подошёл к мальчишке и присел на корточки.

Смуглый, большеглазый и курчавый ребёнок доверчиво улыбнулся и ему.

— Иегуда бен Цви, — чётко сказал Карл, потом ткнул пальцем в себя и Вольфгера и показал двумя пальцами на ладони шагающего человечка.

Мальчишка несколько раз кивнул и протянул ладошку, сложенную лодочкой.

— Истинный сын своего племени, — усмехнулся Вольфгер и положил в ладонь гульдинер.

Маленький иудей сжал монету в ладошке, повернулся и вприпрыжку побежал по улице, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться в том, что его спутники не отстали. У одного из домов в центре квартала он остановился, ткнул пальцем в дверь и снова протянул руку за новой монетой.

— Иегуда бен Цви? — на всякий случай переспросил Вольфгер.

Мальчик кивнул и потряс ладошкой. Получив второй гульдинер, он радостно взвизгнул, видно, не надеясь на такую удачу, и поскакал вдоль улицы, слушая, как звенят монеты в маленьком кулаке.

— Это не купеческий дом, а прямо крепость какая-то, — хмыкнул Карл.

Оглядев дом, Вольфгер подумал, что Карл, пожалуй, прав. Толстые каменные стены, узкие окна на уровне третьего этажа, забранные толстыми железными решётками, и наглухо запертые ворота, обитые железом, выглядели довольно угрюмо и неприветливо.

— А вот и дверь, — сказал Вольфгер, — и по-моему, она не заперта. Подержи лошадей, Карл, а я схожу на разведку. Вдруг этот иудейский ангелочек решил подшутить над нами и завёл не туда? Сейчас окажется, что здесь живёт почтенный раввин ста лет от роду, и меня вышвырнут на улицу за осквернение чего-нибудь. Впрочем, посмотрим…

Барон шагнул в низкую дверь и остановился у входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. Оказалось, что он попал в лавку.

Темноватое помещение с закопчёным потолком было разделено на две части прилавком, за которым стояли два приказчика, старый и молодой. Полки за их спинами были завалены всякой всячиной: тканями, посудой, хозяйственной утварью и другими предметами, которые Вольфгер не рассмотрел. В лавке пахло чесноком, толчёным перцем и ещё чем-то едким. Несмотря на то, что на улице было прохладно, в лавке царила духота. Молодой приказчик ожесточённо торговался с единственной покупательницей, старый стоял рядом, прислонившись к полке, и благодушно наблюдал за ними.

Когда Вольфгер подошёл к прилавку, торг сам собой прекратился. Все трое обернулись к барону и молча, выжидательно, с явной неприязнью посмотрели на него.

— Я — барон фон Экк, — представился Вольфгер. — Мне нужен ваш хозяин, Иегуда бен Цви. Позовите.

Женщина, так ничего и не купив, поджала губы и вышла из лавки, а приказчики заспорили между собой на непонятном барону языке, в котором, впрочем, проскальзывали слова, похожие на немецкие. Градус спора быстро повышался, казалось, что приказчики сейчас вцепятся друг другу в бороды. Вольфгера стало раздражать бесцельное стояние в душной лавке, он вытащил кинжал, резко постучал его рукоятью по прилавку, а когда приказчики, прервав спор, обернулись к нему, ткнул пальцем в молодого и зло сказал:

— Ты! А ну, позови хозяина! Пошёл!

Старый что-то отрывисто сказал молодому, тот пожал плечами и вышел из лавки через заднюю дверь, которая обнаружилась между полками.

Вольфгер стоял, выстукивая кинжалом по прилавку такты императорского марша. Старый приказчик смотрел на него уже с нескрываемой злобой.

Текли липкие, пахнущие корицей и засахаренными фруктами минуты. Барон уже окончательно потерял терпение и прикидывал, с чего он начнёт разгром лавки, как вдруг в дверь влетел, как от пинка под зад, молодой приказчик, а за ним появился сам Иегуда бен Цви.

За прошедшие полгода купец почти не изменился, разве что в его густой бороде прибавилось серебра, да походка казалась немного неуклюжей, видно, полученная рана всё ещё давала о себе знать: купец, чтобы не тревожить её, старался поворачиваться всем корпусом.

— Что угодно благородному господину? — холодно начал он и вдруг, разглядев, кто стоит перед ним, осёкся и воскликнул:

— Праотец Авраам, да почиет он в мире, не обманывают ли меня глаза?!! Ваша милость, господин барон! Какими судьбами? В моей лавке! В Праге! Не может быть! Да это воистину счастливый день! Нижайше прошу прощения за то, что заставил вас ждать, но этот сын паршивой ослицы и зловонного верблюда даже не смог толком объяснить, кто меня спрашивает! Он, видите ли, не запомнил имя! У-у-у, бестолочь! — замахнулся купец на приказчика. Тот, видимо, хорошо зная тяжесть хозяйской руки, резво отскочил и спрятался за мешками.

Иегуда откинул доску прилавка:

— Прошу вас сюда, господин барон! Осторожно, здесь темно и ступеньки наверх. Извольте подать мне руку.

— Не спеши так, купец, — остановил его Вольфгер, — на улице стережёт лошадей мой слуга Карл. Помнишь его? Сначала распорядись, чтобы лошадей завели во двор, а его провели к нам.

Иегуда что-то отрывисто сказал, молодой приказчик сорвался с места и выскочил на улицу. Вольфгер услышал, как залязгали засовы, и ворота с громким скрипом распахнулись. Он протянул руку Иегуде и вошёл за ним в дом.

Они шли по узким и тёмным коридорам, поднимались и спускались по кривым лестницам. Казалось, дом был построен без всякой системы, как гигантский муравейник. Время от времени из темноты доносились женские голоса, детский плач, кухонные запахи и почему-то скрежет напильника по металлу. Дом жил своей, потаённой от глаз чужаков, жизнью.

Наконец они вошли в светлую комнату, в которой из мебели были только сундуки, расставленные вдоль стен. Пол был застелен яркими коврами, на которых были разбросаны расшитые цветным шёлком подушки. Иегуда осторожно, чтобы не потревожить рану, опустился на ковёр и прислонился к стене, подложив под лопатки подушку. Вольфгер неловко сел поблизости. Купец по восточному обычаю скинул туфли. Вольфгер был в сапогах, снимать которые ему показалось неловко и неуместно, но и пачкать дорогие ковры тоже не хотелось. Он постарался сесть так, чтобы ноги оказались на полу. Иегуда заметил это и хлопнул в ладоши. В комнату сразу же вбежал мальчик-слуга. По команде хозяина он, став на колени, бережно стянул с гостя сапоги и унёс их из комнаты.

Карл устроился в углу.

— Как ты добрался до Праги? — спросил Вольфгер. — От Фуггера я узнал, что в пути на вас напали. Так ли это?

— Увы, да. Что поделаешь, купеческое ремесло всегда было опасным, а сейчас оно стало опасным вдвойне. Мы уже почти добрались до перевала в Рудных горах и возблагодарили Его, надеясь вскоре увидеть земли Богемии, но…

— Кто же на вас напал?

— Не знаю, — пожал широченными плечами купец, — по-моему, это были обычные разбойники. Да они, собственно говоря, не подстерегали именно наш обоз, они просто засели у дороги и ждали первых попавшихся путников. К нашему и их несчастью, дождались нас. К нашему, потому что в схватке был убит Аарон, мой старший приказчик, с которым я путешествовал много лет, а к их, потому что добыча оказалась им не по зубам. Мы убили троих, остальные сбежали. Мы не стали преследовать их. Похоронили несчастного Аарона и двинулись дальше. Вот там-то я и получил удар ножом в бок. Рана оказалась неопасной — нож просто скользнул по рёбрам, но эти мерзавцы даже за своим оружием как следует не ухаживали: нож был тупым и зазубренным, как пила. Разбойника, который на меня напал, я уложил, но вот пустяковая рана загноилась… В общем, до Праги мне было доехать нелегко.

— Но теперь, как я вижу, всё в порядке? — вежливо спросил барон.

— В полном, — кивнул Иегуда и в свою очередь спросил:

— Позвольте узнать, а как обстоят дела в Саксонии?

Вольфгер собрался было ответить, но тут в комнату вошла немолодая женщина и о чём-то заговорила с купцом. Сначала он отвечал ей спокойно, потом повысил голос, а под конец что-то сердито приказал. Женщина фыркнула, демонстративно повернулась и, задрав нос, вышла. Вольфгер с некоторым удивлением смотрел на эту сцену.

— Это моя недовольная жена Мириам, — вздохнул Иегуда.

— Почему она сердилась? Мы что-то сделали не так?

Купец небрежно махнул рукой:

— Не обращайте внимания, настоящая еврейская жена недовольна всегда и всем.

— Ну, а всё-таки?

Иегуда замялся.

— Дело в том, — наконец сказал он, тщательно подбирая слова, — что в доме правоверного иудея гоим, то есть неевреи, бывают нечасто. Иудей вообще не должен сидеть за одним столом с христианином, но с этим-то как раз просто: в этой комнате вообще нет стола. Мириам спросила у меня, какую посуду для вина подать гостям? Я ответил, что самую лучшую, серебряную, ну, она и подняла крик.

— А что тут такого?

Купец смущённо крякнул и потёр колени.

— По нашей вере посуда, до которой дотрагивались гоим, считается осквернённой, поэтому после использования её следует выбросить.

— А-а-а, и твоя жена пожалела серебро? — усмехнулся Вольфгер, — теперь понимаю. Скажи ей, пусть не беспокоится, мы сейчас уйдём.

— Вы принимали меня в своём доме, фрайхерр Вольфгер, — насупился Иегуда, — сидели со мной за одним столом, пили со мной одно вино. Теперь вы мои гости, и вы таки будете пить лучшее вино из лучшей посуды!

В комнату вошла Мириам и поставила на ковёр поднос, на котором стояло блюдо с пирожками, обсыпанными сахарной пудрой, чаша с вялеными фруктами, кувшин и костяные стаканчики. Увидев, что жена поступила всё-таки по-своему, купец побагровел, но Вольфгер накрыл его ладонь своей:

— Прошу тебя, почтенный, не ссорься из-за нас с госпожой, нам подойдут любые стаканчики, лишь бы в них можно было налить вино.

Иегуда обиженно засопел, но промолчал и стал разливать густое, почти чёрное вино.

Мириам вышла, Вольфгер обернулся к Карлу:

— Иди сюда, выпей с нами.

Карл с поклоном взял стаканчик и вернулся на своё место.

Вольфгер попробовал вино и с трудом проглотил: оно было немилосердно переслащённым и, к тому же, сдобрено каким-то пряностями. От приторного пирожка рот наполнился слюной сладкой, как сироп.

Вольфгер с трудом сглотнул, поставил стаканчик на поднос и вежливо похвалил вино.

— Да, — самодовольно сказал Иегуда, — это хорошее, весьма дорогое вино. У нас вообще любят сладкие вина. Но позвольте всё-таки повторить свой вопрос, господин барон, как обстоят дела в Саксонии? Поверьте, я спрашиваю не из пустого любопытства…

— Что тебе сказать? — задумчиво ответил Вольфгер. — Помнишь наш разговор в замке Альтенберг прошлой осенью? Так вот, к несчастью, твои опасения сбываются. Страна стоит на пороге крестьянского бунта, и как только дороги просохнут, война полыхнёт, словно стог сухого сена. Чтобы его поджечь, достаточно будет крохотной искры, а вот потухнет он только тогда, когда на месте стога останется чёрное выжженное пятно.

Купец закрыл лицо руками и, раскачиваясь, горестно простонал:

— За что, за что так жестоко уязвляешь Ты народ свой, Господи?! Чем провинились мы перед тобой? За что ты отнял от нас руку Свою и превратил избранных Тобой в народ-изгой, народ-скиталец?

— Прости меня, почтенный Иегуда, — сдержанно удивился Вольфгер, — но, боюсь, я не вполне понимаю причину твоей скорби. Ну, не будешь ты торговать с Саксонией, так что? Разве мало вокруг Богемии других стран?

— Торговля… Да причём тут торговля? — мрачно ответил Иегуда, — дело вовсе не в торговле… Смотрите сами.

Давно, двести с лишком лет назад король Эдуард I Английский издал указ об изгнании из страны всех иудеев, а спустя пятнадцать лет король Филипп IV Красивый приказал выселить их из Франции. На выселение был дан один месяц, а вся собственность была конфискована. Каждый иудей мог взять с собой только 12 су. Здания синагог король раздал своим придворным, говорят, что здание парижской синагоги он в насмешку над народом нашим подарил своему кучеру…

Всего тридцать лет назад его католическое величество король Испании Фердинанд II Арагонский подписал Альгамбрский декрет, который требовал от иудеев в течение трёх месяцев либо принять крещение, либо покинуть страну. Всякий некрещёный иудей, оставшийся в Испании после этого срока, объявлялся вне закона, поскольку, как говорилось в декрете,

«разговоры и связи с иудеями причиняют великий ущерб христианам. Всякому известно, что иудеи всегда стараются всевозможными способами и средствами отвратить верующих христиан от святой католической веры и отдалить их от неё и привлечь и совратить их в свою нечестивую веру».

В Испании иудеям, которые избрали бегство, всё-таки предоставили право распродать имущество и увезти свои вещи, только вот продать дома им не разрешили, а золото, серебро и драгоценные камни просто отобрали.

Мои соплеменники тогда бежали в Португалию, Турцию, Италию и в Африку, но потом их изгнали и из Лиссабона. Тех, у кого не нашлось денег, чтобы купить себе место на корабле, продали в рабство.

То же самое было в Австрии, в Швейцарских кантонах, в других странах, о которых я сейчас не буду говорить.

Вы видите, ваша милость, что происходит? Нам нет места в этом мире. Волна преследований, убийств и насильственных обращений поднялась на западе, она неумолимо катится на восток и несёт на себе несчастный народ наш.

В Богемии дела тоже становятся всё хуже и хуже. Унизительные рогатые колпаки, которые заставляют носить за пределами гетто моих соплеменников, вы уже видели, а недавно явилась новая беда. Иудеев стали загонять в соборы, где невежественные монахи пытаются убедить их в греховности иудаизма, проповедают о спасении души и пользе крещения. Церковные служки и доносчики инквизиции внимательно следят за тем, чтобы иудеи внимательно слушали. Один бедняга случайно заснул, так его обвинили в ереси и сожгли на костре…

Мы обращали взгляды в сторону Германии, полагая её последней нашей надеждой, ибо ваши князья, как правило, относились к иудеям с терпением и пониманием. Конечно, бывало всякое. Когда в Европе Чёрная смерть[100]собирала свою страшную жатву, обезумевшие от ужаса горожане обвиняли иудеев в том, что они отравляли колодцы. Тогда многие наши общины в Германии были уничтожены, а иудеев изгнали из большинства городов и сел. Но потом, когда болезнь отступила, а здравый смысл взял верх, иудеям было разрешено вернуться. Мы надеялись, что если гонения на народ наш не ослабнут, Германия даст нам приют. Теперь же эта надежда рассыпается прахом, мы не можем ехать в страну, охваченную войной.

Я надеялся дожить свой век в этом доме, за каменными стенами Жидовского квартала, а вот теперь у меня нет уверенности в этом. Видно, опять придётся бежать… Всё повторяется, повторяется… Горе нам!

— Куда же на этот раз? — тихо спросил Вольфгер.

— Теперь не знаю. На восток. Всё дальше и дальше на восток… Другого пути для нас нет. Мы пойдём в земли ляхов, а потом, может, и ещё дальше. Там тоже живут какие-то народы, быть может, они согласятся принять нас, у нас есть чем заплатить за право жить на их земле. Мы — народ мудрецов, целителей и искусных ремесленников.

— Скажи, почтенный Иегуда, но, может быть, вам, иудеям, все же стоит принять крещение и стать полноценными подданными христианских империй?

— Что вам ответить, господин барон? — задумчиво ответил Иегуда. — Раввины учат, что только вера сохраняет наш несчастный народ как единое целое. Если иудеи примут христианство или ислам, они исчезнут, растворятся, как кусок сахара в горячем вине. Поэтому у нас принято поминать иудеев, предавших веру праотцов, как умерших. Скажите, слышали вы о марранах?

— Нет, а кто это?

— Это испанские иудеи, принуждённые к принятию христианства, по-вашему, выкресты, а по-нашему — анусим. К слову, по-испански marrano означает «свинья». Марраны, предав свою веру, рассчитывали такой ценой купить себе жизнь. Однако многие всё-таки не смогли предать и стали христианами только для виду. Но инквизиция быстро раскусила их. Достаточно было найти в доме маррана Тору[101] или уличить его в соблюдении дня субботнего, как его объявляли еретиком и отправляли на костёр. Как видите, вероотступничество — не выход.

— Но это в Испании! А у нас времена Риндфлейша[102] давно прошли! В замке Вартбург я беседовал с доктором Лютером. Слышал о нём?

Купец утвердительно кивнул.

— Ну, так вот, когда Лютер узнал, что я должен посетить Жидовский квартал, он вручил мне своё сочинение. Карл, подай, пожалуйста мою сумку… Вот оно, называется «О том, что Иисус был рождён евреем». Слушай, что пишет Лютер:

«Католики обращались с иудеями как с псами, а не как с людьми. Иудеи не видели от них ничего хорошего, только проклятия и грабежи. Я советую и прошу всех хорошо обращаться с иудеями и учить их Новому Завету; в таком случае они перейдут на нашу сторону. Мы должны хорошо принять их и позволить им свободно состязаться с нами, зарабатывая себе на жизнь, а если некоторые из них станут упорствовать, то что из того? Ведь и мы не все добрые христиане».

Ну, что скажешь на это?

— Что ж, ваша милость, пусть с книгой спорит книга, — ответил Иегуда. Он, кряхтя, встал, открыл сундук и достал из него толстый растрёпанную том в потёртом переплёте.

Купец быстро нашёл нужную страницу и прочитал:

«Если найдётся среди тебя в каком-либо из жилищ твоих, которые Господь Бог твой даёт тебе, мужчина или женщина, кто сделает зло перед очами Господа, Бога твоего, преступив завет Его;

И пойдёт и станет служить иным богам, и поклонится им, или солнцу, или луне, или всему воинству небесному, чего я не повелел;

И тебе возвещено будет, и ты услышишь,

То выведи мужчину того, или женщину ту, которые сделали зло сие, к воротам твоим, и побей их камнями до смерти».[103]

— Что это за книга?

— Это Тора, — просто ответил Иегуда, — книга наших праотцов.

— Что ж, значит, вы всегда будете жить в гетто, — пожал плечами Вольфгер, — вы сами выбрали свою судьбу.

— Но мы не живём в гетто!

— А что же тогда вокруг нас? — иронично спросил Вольфгер.

— Жидовский квартал.

— Мне кажется, ты играешь словами: гетто, жидовский квартал — какая разница?

— И, тем не менее, с вашего позволения, господин барон, она есть. Когда христиане хотят отделиться от иудеев, они загоняют их в гетто, как поступили, например, в Венеции десять лет назад. А когда иудеи хотят жить отдельно от христиан, они покупают землю и строят квартал, такой, как здесь. В нём есть всё, что нужно иудею, от синагоги до кладбища. Правда, земли у нас мало, и кладбище давно заполнено, поэтому могилы роют одну поверх другой, но это наша земля и наше кладбище.

— Значит, ты считаешь, что христиане и иудеи не могут жить в мире? — спросил Вольфгер.

— Почему же? Мы живём в мире, но… Вы ведь знаете, что христианам запрещено заниматься отданием денег в рост?

— То есть ростовщичеством?

— Можно сказать и так… Так вот, иудеи всегда умели считать деньги, поэтому рано или поздно оказывалось, что слишком многие христиане в долгу у иудейских банкиров, даже князья и короли. И вот, вместо того, чтобы возвращать занятые деньги, должники предпочитают избавляться от своих кредиторов самым простым способом: изгнанием или убийством.

— Так не давайте в долг!

— А на что нам жить? Многие ремёсла запретны для нас… Из этого бесконечного круга нет выхода, — безнадёжным тоном возразил Иегуда, а потом сменил тему разговора:

— Но не будем о нас. Иудей может стонать и жаловаться на судьбу день и ночь напролёт. Поговорим лучше о ваших делах. Догадываюсь, что вы приехали в Прагу не потому, что соскучились по купцу Иегуде бен Цви?

— Ты угадал, — усмехнулся Вольфгер. — Нам нужно найти одного человека, но как это сделать, ума не приложу. Кроме тебя, я в Праге никого не знаю, может, ты поможешь в поисках…

— Что за человек? — спросил купец, — как его зовут, чем он занимается?

— Его имя — Томас Мюнцер, он проповедник.

— Господин барон стал интересоваться делами церкви? — удивился Иегуда.

— Господин барон стал интересоваться проповедниками, которые готовят вооружённый мятеж, — хмуро ответил Вольфгер.

— Вот как? Интересно… — протянул купец. — Мюнцер, Мюнцер… Что-то знакомое, но что именно, припомнить не могу. Где я мог про него слышать? Дел у меня с ним точно не было. Нет, не помню… Ну, хорошо. Сделаем так. Заночевать вам у меня нельзя, потому что на закате ворота закроются, и к этому времени все гоим обязаны покинуть квартал. Я советую вам остановиться в Унгельте.

— А что это — Унгельт?

— Унгельт,[104] иначе «Весёлый двор», это постоялый двор для иноземных купцов, приезжающих в Прагу. Отсюда недалеко: когда выйдете на Староместский рынок, перед вами будет храм Девы Марии перед Тыном, а за ним стоит храм святого Иакова, так вот, Унгельт как раз между ними. Мой приказчик проводит вас.

Когда я что-нибудь узнаю о Мюнцере, я сам найду вас там.

* * *

Весёлый двор был обнесён каменной стеной, доступ к которой защищал ров, впрочем, без воды и почти доверху заваленный мусором. У ворот в тени, повесив шлем на ржавую алебарду, дремал толстый стражник. Услышав топот копыт, он встрепенулся, встал на ноги, кое-как нахлобучил шлем и с грозным видом перегородил ворота алебардой:

— За въезд в Унгельт у нас полагается платить и эта, значить, оружие сдавайте, с оружием у нас нельзя!

— Олух, ты что, не видишь, кто едет? — рыкнул на него из-за спины Вольфгера Карл, — перед тобой не купчишка задрипанный, а его милость фрайхерр фон Экк! А ну, с дороги!

Разглядев баронскую цепь на груди у первого всадника, его богатую одежду и длинный меч, стражник впал в тяжёлую задумчивость, из которой его вывела монета, брошенная Вольфгером. С необыкновенным проворством стражник поймал гульден и тут же потерял к приезжим интерес. Монета мигом исчезла, стражник стянул с головы шлем, привычным жестом нахлобучил его на алебарду и с блаженным стоном рухнул на траву.

Вольфгер и Карл, проехав через каменную арку, оказались в Унгельте. Прямоугольный, мощёный булыжником двор с четырёх сторон был ограничен постройками. С одной стороны стоял длинный и низкий дом без окон с запертыми на висячие замки дверьми, наверное, склад, с другой стороны была конюшня, потом, судя по шипению мехов и ударам по железу, кузница, и, наконец, Вольфгер увидел то, что искал — трёхэтажный постоялый двор.

— Похоже, нам туда, — сказал он Карлу.

Внутри было прохладно, тихо и сонно. Вольфгер долго стучал рукоятью кинжала по конторке, но никто так и не появился. Тогда Карл пошёл по коридору, открывая все двери подряд, и, наконец, вероятно, по могучему духу пива и чеснока обнаружил в одной из комнат мирно спящего хозяина и с трудом разбудил его.

Сонный трактирщик еле доплёлся до конторки, что-то нацарапал в книге, бросил им здоровенный кованый ключ на кольце, ткнул пальцем в одну из дверей, раздирающе зевнул и побрёл обратно — досыпать.

— Хорошая страна — Богемия… — задумчиво сказал Карл, — если я доживу до старости, переселюсь сюда, чтобы умереть во сне, обпившись пива. А что? Достойная смерть!

Комната оказалась маленькой, бедно обставленной, но чистой и прохладной. Из мебели имелись нары с соломенными матрацами, пара табуретов и обитый железом сундук. В оконный проём была вделана солидная кованая решётка. Было ясно, что хозяин заботится не столько об удобстве гостей, сколько о защите их имущества от воров.

— Кстати, о пиве, — сказал Вольфгер, закончив осмотр комнаты, — пошли в трактир. А то после иудейского угощения у меня в животе бурчит, — некуртуазно добавил он.

Трактир Унгельта размещался в полуподвале и был разгорожен на две части: побольше — для простого народа, и поменьше, за занавеской, для благородных. Карл остался в первой, а Вольфгер решил занять стол во второй.

Помещение для благородных было почти пустым, только в дальнем углу мрачно хлебала пиво какая-то компания. Вольфгер по привычке сел так, чтобы видеть вход. Ничего особенного в кабаке не было: вымощенный каменными плитами пол, деревянные столы с выскобленными столешницами, табуреты, лавки. Под потолком на цепях висело тележное колесо с множеством разномастных свечей.

Голодный Вольфгер заказал яичницу, жареную колбасу, пирог с почками и кувшин пива. С яичницей он расправился быстро, но когда принесли шипящую колбасу на деревянной доске, Вольфгер понял, что пирог он заказал, наверное, зря. «Ладно, — подумал он, — спешить ведь некуда, посижу, попью пива, может, и до пирога дело дойдёт».

Опершись о стену, Вольфгер неторопливо прихлёбывал крепкое, густое пиво. Его внимание привлекла вошедшая в зал девушка. По её платью с распущенной шнуровкой спереди, разрезами до середины бёдер на боках и слегка вихляющей походке было видно, каким ремеслом она зарабатывает на жизнь.

Девушке на вид было лет шестнадцать. Невысокая, хрупкая, черноволосая и черноглазая, с густыми, почти сросшимися бровями и матовой кожей, она, несомненно, была соплеменницей Иегуды бен Цви. Вольфгер удивился, он не знал, что иудейкам разрешено торговать своим телом.

Девушка окинула взглядом зал и, не торопясь, направилась к столу Вольфгера.

— Красавчик, можно посидеть с тобой? — спросила она по-немецки с заметным акцентом.

— Нашла красавчика… — усмехнулся Вольфгер.

— А я люблю мужчин в возрасте, — не смутившись, ответила девушка, — от молодых всё равно толку никакого, только сопят, да слюни пускают. Так можно?

— Садись…

Девушка устроилась за столом и заглянула в кувшин.

— Что ты пьёшь? Пиво? Фу…

— Разве в Богемии есть хорошее вино?

— В Богемии нет, но для тех, кто понимает и может заплатить за удовольствие, хозяин держит мадьярские и даже итальянские вина. Хочешь попробовать?

— Я уже полкувшина пива выпил, наверное, не стоит, — отказался Вольфгер, — а ты, если хочешь вина, закажи себе.

Подошёл хозяин с блюдом пирогов.

— Томаш, принеси бутылку итальянского вина, ну, того, помнишь? — попросила девушка.

Трактирщик вопросительно взглянул на Вольфгера, тот кивнул.

— Хочешь пирога? — спросил Вольфгер, пододвигая к девушке поднос.

— Ой, вот здорово, пирог с почками! — как ребёнок, захлопала в ладоши девушка. Она выбрала самый румяный кусок и стала есть. Вольфгер искоса, чтобы не обидеть свою непрошеную гостью, наблюдал за ней. Она была голодна, ела быстро, но аккуратно и изящно. На узких запястьях позванивали серебряные браслеты, перевитые чернёной нитью.

Трактирщик принёс кувшин, осторожно откупорил и налил вино в кубок. Девушка схватила его двумя руками и отхлебнула.

— Чудесное вино, только очень дорогое, нечасто мне достаётся, — сказала она, облизывая губы острым язычком. — Неужели не хочешь попробовать?

— Я не большой охотник до вина, — улыбнулся Вольфгер.

— Похоже, сегодня Господь в своей милости явил мне встречу с ангелом! — закатила глаза девушка, — впервые в жизни встречаю мужчину, который отказывается от хорошего вина. Откуда ты, красавчик?

— Не называй меня красавчиком, хорошо? Моё имя Вольфгер фон Экк, я из Саксонии. А как тебя зовут?

— Лия, — ответила девушка.

— Такую красавицу родители должны были назвать Рахилью, а не Лией,[105] — улыбнулся Вольфгер.

— Ой-ой-ой, в Саксонии благородные господа читают Тору? — округлила глаза Лия.

— «Бытие» — это самая первая книга христианской Библии, я по ней учился читать.

— А, ну да, я и забыла, что у христиан и иудеев некоторые священные книги общие, прости меня, — сказала Лия.

— Тебе не за что извиняться, ты не сказала ничего обидного для моей веры, — ответил Вольфгер, — да я и не очень-то религиозен. Ты ешь, а то пирог остынет, только не торопись, никто его у тебя не отберёт.

Лия странно посмотрела на Вольфгера. Барон перехватил её взгляд:

— Ты что?

— Ты сейчас сказал так, как говорила моя старенькая служанка, когда я в детстве плохо вела себя за столом… Почему-то я вспомнила её, — ответила Лия и смахнула слезинку. — А, к демонам воспоминания! — она налила в кубок вина и залпом выпила. — Пойдём к тебе?

— Может, позже?

Вольфгеру нравилась Лия, но он не хотел использовать её как обычную кабацкую шлюху. Опыт немолодого мужчины подсказывал ему, что потом обаяние девушки исчезнет, и останется только брезгливость и раздражение.

— Боюсь, со мной ты потеряешь вечер, — сказал он, — может, тебе ещё не поздно присоединиться вон к той компании?

— Да ты что?! — удивилась Лия, — это же купцы!

— Ну и что?

— А то, что они скорее обслужат друг друга под хвост, чем потратят на удовольствие хотя бы грош, уж я-то знаю!

— Откуда ты можешь это знать? — не подумав, спросил Вольфгер.

— Оттуда! Ты думаешь, я здесь первый день? — усмехнулась Лия, — и не смотри на меня так, моё ремесло не хуже, чем у других. У одних мозоли на руках, а у меня… — она, не смущаясь, употребила простонародное словцо.

Вольфгер фыркнул:

— Язычок у тебя, однако…

— И на него ещё никто из мужчин не жаловался! — отпарировала Лия, — а ты, может, ещё передумаешь? Я много чего умею, ты же, надеюсь, не евнух?

От такого вопроса Вольфгер слегка опешил.

— Ну вот, теперь мы уж точно пойдём ко мне, никто ещё не ставил мои мужские силы под сомнение!

Лия лукаво улыбнулась.

— Это совсем другое дело! Только давай ещё немножко посидим, ладно? Здесь так хорошо… Ты ведь никуда не торопишься?

— Нет, весь вечер и вся ночь принадлежит нам.

— Договорились! — воскликнула Лия и, оглядев Вольфгера уже новым, хозяйским взглядом спросила:

— А что это за медальон ты носишь на шее?

— Это? Это баронская цепь.

— Так ты, значит, барон?! — охнула Лия.

— Ну да, а что? Разве я не сказал?

— Нет, ты только назвал своё имя. Знаешь, теперь я робею, у меня никогда не было баронов…

— У нас всё, как у обычных людей.

— Да? Это мы сейчас проверим, — промурлыкала Лия, кладя руку на колени Вольфгеру.

Внезапно она ойкнула и отдёрнула руку.

— Что случилось, укололось обо что-то? — удивился Вольфгер, который всё внимание сосредоточил на девушке и совсем не обращал внимание на то, что происходит в зале.

— Там, у входа стоит отец Иржи, дьявол бы его забрал! Теперь быть беде… — упавшим голосом ответила Лия.

— Какой ещё отец Иржи?

— Монах. По-моему, он помешанный, ходит со своими подручными по городу и везде выискивает грешников.

Вольфгер повернул голову и увидел, что в господский зал вошёл худощавый монах в серой рясе, подпоясанной верёвкой, в деревянных сандалиях на босу ногу и с массивным распятием в руках. За его спиной маячили два дюжих парня, по виду — лавочники.

— Ага! — завизжал монах, увидев Лию, — опять ты здесь, блудница вавилонская! Мерзкая иудейка, оскверняющая своим зловонным дыханием воздух, которым дышат добрые христиане! Продажная девка! Сосуд диавольский! Я ведь предупреждал, чтобы ты не попадалась мне, ну, всё, теперь пеняй на себя, гореть тебе на костре! А ну-ка, парни…

Лия не испугалась. Она демонстративно закинула ногу на ногу, так, чтобы они обнажились до самых бёдер.

— Ну, ты, угол от мыльни, самый тёмный и обоссанный, — громко и насмешливо сказала она, — чего тебе здесь надо? Не видишь, это заведение для господ! Иди, отдохни у тихой речки, или прикажи своему подручному подставить задницу, ведь на женщину у тебя никогда не было денег. А хочется, ой, как хочется, верно?

— Ах, ты, дрянь! — зашёлся злобой монах. Лицо его сильно побледнело, а на скулах выступили красные пятна. — Чего вы смотрите? — заорал он своим подручным, — хватайте её!

— А ну, полегче, — вмешался Вольфгер, — я уже заплатил девочке, и она никуда не пойдёт, пока не отработает своё.

— Молчи, еретик! — не унимался монах, — тот, кто удовлетворяет похоть с иудейкой, тешит дьявола! Как бы тебе не оказаться на костре вместе с потаскухой! Хватайте и его тоже!

Парни замялись и переглянулись. Они были готовы схватить хрупкую девушку, заодно облапав её, но связываться с сильным мужчиной из благородных, по виду бывалым воином, да ещё при оружии, им явно не хотелось.

Нерешительность их и сгубила.

На шум из-за занавески вынырнул Карл. Не церемонясь, он зашёл за спины парней и стукнул их головами. Раздался тупой неприятный звук, и подручные отца Иржи рухнули, как будто им подрубили ноги. У монаха ещё была возможность отступить, но он, казалось, впал в неистовство. Размахивая распятием как дубиной, блюститель нравственности двинулся вперёд, намереваясь ударить Вольфгера по голове. Барон вскочил, отшвырнул ногой табурет, увернулся от удара тяжёлой деревяшкой и двинул кулаком монаха в челюсть, вложив в удар всю силу. Зубы отца Иржи лязгнули, он не удержался на ногах и опрокинулся на спину, сильно ударившись затылком о каменный пол. Его глаза закатились, под головой появилась красная лужица.

— Что ты натворил, глупец! — ахнула Лия, — Ты убил монаха! За это — смертная казнь!

— Может, просто оглушил? Сейчас посмотрим.

— Не трогай его, беги, скорее! — крикнула Лия, — Спасайся!

— А ты? Ты со мной? Что будет с тобой? — спросил Вольфгер, не трогаясь с места.

— Да беги ты, наконец! — толкнула его в спину Лия, — обо мне не беспокойся, не впервой, отсижусь в Жидовском квартале, не я же убила монаха! Беги, прощай! — она быстро поцеловала Вольфгера в губы и скрылась за низенькой дверцей, на которую Вольфгер раньше не обращал внимания.

— Пожалуй, ваша милость, нам, и правда, самое время поискать какое-нибудь убежище, — сумрачно сказал Карл. — Кстати, там, в общем зале сидит этот, как его, Ян…

— Бржихачек?

— Ну да, он, не выговариваю я их варварских имён, может, он нас спрячет?

— А что? Это мысль! Иди, седлай лошадей, а я поговорю с Яном и заберу из комнаты наши вещи. Встретимся в конюшне.

Он огляделся и увидел, что зал опустел. Компания купцов исчезла, но вот когда они ушли — до или после драки — Вольфгер не помнил. Он досадливо вздохнул, бросил несколько монет на стол, вышел в общий зал и подошёл к студенту.

— А-а-а, господин барон, раз вас видеть! — обрадовался тот, — никак снова нужна моя помощь?

— Ты можешь нас с Карлом спрятать? А то вышла тут маленькая неприятность с одним надоедливым монахом…

— Приголубили-таки отца Иржи? — догадался Ян, — что ж, он давно напрашивался, вот и получил своё, поделом ему. Но дельце и вправду неприятное. Спрятать я вас могу, только надо поспешить.

— Куда?

— Нам надо перебраться на левый берег Мольдау, — пояснил Бржихачек, — мост всего один, и на ночь его запирают. Мы должны успеть до заката.

— Тогда пошли! Карл, наверное, уже оседлал лошадей. Сколько ты должен трактирщику? Я заплачу.

— С нашего брата деньги берут вперёд, — усмехнулся студент, — пойдёмте.

* * *

Лошади с грохотом мчались по узким и кривым улочкам Старе-Место. Дробное эхо от топота копыт шарахалось от дома к дому. Редкие в этот час прохожие отскакивали с дороги, прижимались к стенам, попадая в зловонные канавы, грозили кулаками и посылали проклятия в спины маленькому отряду. Вольфгер боялся, что одна из лошадей поскользнётся на булыжной мостовой и со всего маха рухнет на камни, а это — верная смерть для всадника. Но, к счастью, обошлось. Безумная скачка вскоре закончилась, они вылетели на маленькую квадратную площадь и осадили коней. Перед ними была река.

— Вот он, Каменный мост! — радостно воскликнул Бржихачек, — повезло, вроде успели!

Решётка в Надвратной башне была ещё отпёрта, и стражники спокойно сидели на своих местах. Вольфгер заплатил пошлину и они, не спеша, чтобы не привлекать внимания, въехали на мост. За невысоким парапетом бурлила мутная, грязная, разбухшая от таяния снегов в Шумавских горах Влтава. Вольфгер чувствовал, как от мощного напора воды гудит под ногами каменная кладка моста.

— На том берегу сразу направо, — махнул рукой студент, — если проскочим Чертовку, считай, вырвались, за ней нас уже никто не найдёт!

— Что такое Чертовка? — спросил Карл.

— Речка такая, — ответил Бржихачек, — за ней — поселение, называется Мала Страна, это по-чешски, а по-немецки — Kleiseite.

— А почему не найдут? — поинтересовался Вольфгер, придерживая коня.

— Да потому, что искать не будут. Стражники сюда и нос сунуть боятся, знают, что войдут в Малу Страну своими ногами, а вот обратно уже поплывут по Влтаве, мёртвые, как брёвна.

— А мы?

— А вы — со мной! — напыщенно ответил Ян. — Ну, поехали, только осторожно, мостик здесь малость похуже Каменного, уж извините.

Мост через Чертовку оказался просто четырьмя брёвнами, скреплёнными между собой ржавыми железными скобами. Студент спокойно переехал на другую сторону, а Вольфгер не рискнул последовать его примеру, он спрыгнул на землю и перевёл храпящего и упирающегося коня на другую сторону. Карл последовал за ним.

Они углубились в лабиринт узких, грязных, немощёных улочек. Там и сям виднелись остатки разрушенных домов со следами пожара, покосившиеся сараи, хижины под соломенными крышами, неряшливые огороды. Вольфгер быстро потерял ориентировку, однако река была всё время справа. «Может, он нас нарочно путает?» — с подозрением подумал барон и незаметно проверил, легко ли выходит меч из ножен. Но тревожился Вольфгер напрасно. У высокого, почерневшего от времени и речной сырости забора студент остановил лошадь и спрыгнул на землю.

— Слава Иисусу, добрались! — с облегчением сказал он, — сейчас ворота открою. Вы лучше с коней сойдите, а то вас издалека видно. Хоть и темнеет уже, а всё-таки, лишняя предосторожность не помешает.

Бржихачек открыл пронзительно заскрипевшую калитку и скрылся во дворе. Вскоре послышался лязг засова, и воротина отъехала внутрь.

— Заводите коней! — выглянул наружу покрасневший от натуги Ян. — Сарай для них вон там, а я пойду с хозяйкой договариваться.

Он ушёл и вскоре вернулся с растрёпанной, неряшливо одетой старухой.

— Вот, матушка Элишка, надо на пару дней приютить двух хороших людей. Но так, чтобы об этом никто не узнал. Найдётся местечко? — прокричал он ей на ухо. Матушка Элишка, как видно, была глуховата.

Старуха молча протянула руку со сложенной ковшиком ладонью.

— Надо же, какой знакомый жест, — буркнул Вольфгер, высыпая ей в ладонь монеты. Матушка Элишка внимательно осмотрела каждую, осталась довольна осмотром и что-то по-чешски буркнула Яну, ткнув корявым пальцем в дом.

— Ну вот, всё и уладилось, — с облегчением сказал Ян, — матушка не больно-то разговорчива, вы не обращайте внимания, она всегда такая, зато и языком болтать, где попало, не станет. Верный человек, проверенный. Пойдёмте, я покажу вашу комнату.

Комната оказалась крохотной и донельзя грязной. Чиркнув кресалом, Вольфгер зажёг свечу и увидел, как по стенам врассыпную бросились тараканы.

— Знаешь что, Ян, мы, пожалуй, переночуем на сеновале, — сказал он.

— Как хотите, — пожал плечами Бржихачек, — только ночью ещё холодно — от реки тянет, да и потом, старуха всё равно деньги за постой не вернёт.

— Бог с ними, с деньгами, — отмахнулся Вольфгер, — видел, сколько там тараканов? Наверное, и клопов полно, загрызут ночью. А на сеновале этой нечисти нет. Будет холодно — в сено зароемся, ну и плащи у нас тёплые, не замёрзнем.

— Как хотите, — ещё раз повторил Ян. — Что-нибудь ещё вам нужно?

— Тут трактир где-нибудь поблизости есть? — спросил Вольфгер.

— А как же, конечно есть, только вам туда лучше не ходить, чужаков тут не любят. И вообще, чуть не забыл предупредить, вы без меня со двора не выходите.

— Тогда ты сам сходи, — сказал Вольфгер, — вот тебе деньги, купи бочонок хорошего пива и поесть что-нибудь, чтобы до утра хватило, ну, сам сообразишь.

— Пиво — это правильно! — повеселел Ян, — тогда уж и сливовицы, верно? Я сейчас!

Вольфгер и Карл вошли в сарай, и в полутьме стали устраивать себе место для ночлега.

— Какой сегодня день был длинный, — сказал Карл, со вздохом вытягиваясь на сене, — ведь только утром приехали, а кажется, будто мы в Праге уже седмицу, не меньше.

— Да, денёк выдался — не приведи Господь, — согласился Вольфгер. — Что-то я от всего этого уставать стал, а ты, Карл?

— Домой бы, — мечтательно протянул оборотень, — в Альтенберг, и чтобы лес кругом, озёра, горы, всё родное, знакомое. Человека раз в день встретишь — и то хорошо. Воздух чистый, прозрачный, вкусный. А здесь… Скажите, господин барон, ну почему здесь везде воняет?

— Там, где много людей, всегда воняет, с этим уж ничего не поделаешь. А матушка Элишка ещё и скотину держит…

— Нет, навоз — это дело привычное, — возразил Карл, — я о другом…

— Потерпи, недолго уже осталось, вот найдём Мюнцера, поговорим с ним, и тогда уж домой…

— А как же его теперь искать? Из Унгельта мы сбежали, Иегуда про это место не знает, а нам в городе появляться никак нельзя, схватят за милую душу.

— Думал уже, — ответил Вольфгер, — а что если Яна попросить поискать? Он же целыми днями по городу шныряет, пока все трактиры не обойдёт, небось, домой не приходит. Предложу ему денег, пусть поищет.

— Это вы хорошо придумали, господин барон, — сказал Карл. — Только… как вы думаете, не выдаст он нас?

— А зачем ему нас выдавать? Мы же ему хорошо платим.

— Так и за наши головы, может, награда назначена, и немалая, вдруг соблазнится?

— Ну, может, и так, только у нас с тобой выхода всё равно нет, придётся ему довериться. По крайней мере, ночь проведём здесь, а утром подумаем.

Они замолчали.

Вольфгер уже дремал, когда, наконец, вернулся Ян и стал шумно расставлять принесённую еду, деревянные кружки и тарелки. Вольфгер и Карл так устали, что ели мало и неохотно, отдали должное только пиву, которое оказалось на удивление свежим и холодным, а Бржихачек ел и пил за троих, урча и чавкая, как барсук.

Когда все кнедлики были съедены, миска с соусом опустела, а пиво в бочонке плескалось на дне, Вольфгер, откинувшись на солому, негромко спросил:

— Послушай, Ян, а ты не мог бы помочь нам ещё кое в чём?

— Сделаю всё, что — ик! — смогу! — с готовностью ответил студент, стараясь подавить сытую отрыжку.

— Надо найти одного человека, а нам в город, сам понимаешь, нельзя.

— Если он в Праге — найду! — самоуверенно ответил Ян. — А как его зовут? Кто он такой?

— Он, понимаешь ли, проповедник, приехал из Саксонии, а зовут его Томас Мюнцер, — ответил Вольфгер.

— Хм… Мюнцер… Мюнцер… — забормотал Ян и вдруг хлопнул себя по лбу: — Во дела! Так я же его знаю!

— Откуда? — спросил Вольфгер, которому подозрения Карла стали казаться всё более обоснованными.

— А я его проповедь — ик! — слушал! — не замечая холодка в голосе барона, пояснил Ян. — В Вифлеемской часовне.

— А где эта Вифлеемская часовня? — вмешался Карл.

— Рядом, здесь всё рядом, но на той стороне, вам всё равно туда нельзя.

— А о чём была проповедь, не помнишь? — спросил Вольфгер.

— Точно не помню, всё-таки это давно было, но что-то о конце света, о том, что люди, дескать, своими грехами его приближают, и что долг истинно верующих перебить всех грешников, и вот после этого на земле воцарится Царство Божье. Он мне тогда показался бесноватым, что ли, не знаю, как лучше сказать. Может, для крестьян неграмотных такая проповедь и сойдёт, а у нас в Праге народ учёный, ко всяким проповедникам привык, любит, чтобы речь гладкая была, логика, доказательства, словом, всё по канонам благородной риторики. Не пришёлся Мюнцер здесь, с холодком слушали, ну, он, конечно, это почувствовал. Больше я на его проповеди не ходил, потому что неинтересно. Что с ним стало, не знаю. Но теперь я понял, кого вы ищете. Зачем — не спрашиваю, но если этот Мюнцер в Праге, я его найду и вам предоставлю, будьте благоуверены.

Я ночевать здесь не буду, а вы никуда со двора не уходите, ждите меня. Завтра к вечеру я приду и всё как есть доложу. Спокойной вам ночи, господин барон, и вам, герр Карл.

Ян ушёл. Карл повозился на сене и заснул, дыша, как всегда, беззвучно. Вольфгер ни разу не слышал, чтобы оборотень храпел или стонал во сне. Барону не спалось. Он вышел из сарая и присел на колоду для рубки дров.

Было тихо, только шумела на перекатах Влтава, тихонько фыркали лошади, возились в своём закутке куры, да где-то орал пьяный, которого, должно быть, вышвырнули из кабака. Ночное небо было высоким и почти безоблачным, светили весенние, яркие, чисто вымытые звёзды, от реки тянуло сыростью. Пахло хлевом и сырым деревом. Мир казался на удивление прочным и вещественным. Казалось, в нём не было места грязным, фанатичным монахам, безумным проповедникам, призывающим к бунту, добропорядочным пражанам, для чего-то заставляющим иноверцев носить дурацкие колпаки с рогами… И, тем не менее, всё это было. Вольфгер знал, что весенняя ночь, которая милосердно скрыла грязь, кровь, жадность, похоть и сластолюбие, скоро кончится, и жизнь продолжит свой бесконечный круговорот.

«Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?

Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки.

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чём говорят: „смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».[106]

Вольфгер вздохнул и тихо, чтобы не разбудить Карла, улёгся на своё место на сеновале.

* * *

Наступивший день прошёл в вялой полудрёме. Они спали до полудня, потом съели обед, принесённый из трактира матушкой Элишкой, потом опять заснули. Вольфгер впал в какое-то оцепенение, ничего делать не хотелось, голова была пустой и гулкой, как винный кувшин.

Ян появился только на закате. Он одним духом выпил кружку пива, перевёл дух, крякнул, вытер губы и сказал:

— Ну, так. Нашёл я вашего Мюнцера, вернее, не нашёл.

— Как это? Что ты несёшь? — нахмурился Вольфгер.

— Не сердитесь, ваша милость, устал я, целый день на ногах, соображаю плохо, вот и несу невесть что. Словом, и правда, был в Праге Томас Мюнцер, жил почти месяц, а седмицу назад уехал. Приезжал он в гуситскую общину, говорят, хотел отряд навербовать для своего войска. Деньги сулил, да только никто не согласился. Плюнул он, изругал всех и уехал.

— А куда уехал, не сказал? — спросил Вольфгер.

— Сказал, а как же, — ответил Ян, — и гуситы мне передали, да только вот беда, название я не запомнил, как следует. В этот, как его… Миль… Мель…

— В Мюльхаузен? — подсказал Вольфгер.

— Во, ваша милость, в самую точку, в этот самый Мюль… хаузен! — обрадовался Ян.

— Ну что ж, значит, опять нам не повезло. Выходит, что в Праге нам больше делать нечего, завтра утром уедем обратно в Саксонию.

— Только через Прагу вам ехать нельзя, — озабоченно сказал Бржихачек. — Монаха вы не убили, он, слава богу, жив, и подручные его живы, но отец Иржи плох, лежит пластом и, похоже, у него insultus:[107] говорить не может и правая половина тела не ворочается… Так что стража землю роет, сыскные листы по всему городу развешаны. Поезжайте по левому берегу вверх по течению, отъедете подальше, там найдёте брод или лодку какую для переправы.

— Так мы и сделаем, — устало сказал Вольфгер, — сколько я тебе должен за труды?

Глава 25

Апрель 1525 г., канун дня св. Вальбурги

Обратный путь из Праги выдался на удивление спокойным. Переправились через Мольдау ниже по течению, в двух днях пути. Никакого моста там, понятно, не было, зато удалось найти паром — пару больших лодок с дощатым настилом. Правда, для двух лошадей паром оказался маловат, так что пришлось переправляться по очереди.

Сначала ехали с опаской, настороженно глядя на каждого встречного и объезжая стороной деревни, но, убедившись, что погони за ними нет, постепенно успокоились.

— Неужто все беды, которые судьба насыпала для нас в мешок, закончились? — с улыбкой спросил Карл. — А может, в мешке протёрлась дырка, наши беды высыпались на дорогу, и теперь достанутся какому-нибудь жадине, который их подберёт?

— Сплюнь! — посоветовал Вольфгер и скрестил пальцы на левой руке.

Карл заметил это и рассмеялся:

— Оборотни, в отличие от людей, не верят в приметы! Хоть в этом нам проще живётся.

Суеверный, как все воины, Вольфгер решил от греха сменить опасную тему.

— Понравилась тебе Богемия, Карл? — спросил он.

— Ну, пиво хорошее… — уклончиво ответил оборотень.

— А кроме пива что, ничего не понравилось?

— Да как сказать? Вот, к примеру, едем мы сейчас по лесу. Чем лес в Богемии отличается от леса в Саксонии?

— Пожалуй, что ничем.

— Вот и я так думаю, ничем, а Прага чем от Дрездена отличается? Богатые дома, бедные дома, рынки, церкви, площади, всё похоже, как будто никуда и не ездили. Чему там нравиться? Люди тоже одинаковые, даже говорят по-немецки. Мольдау вон и та в Эльбу впадает. Кстати, господин барон, а почему бы нам не спуститься по реке до Дрездена?

— Была у меня такая мысль, — ответил Вольфгер, — но Ян объяснил, что ничего из этого не выйдет. Мольдау не судоходна, барка по ней не пройдёт, значит, пришлось бы продавать лошадей, да и маленькую лодку всё равно пришлось бы на руках перетаскивать через пороги. Нет, пусть уж лучше кони несут нас, чем мы лодку. Да и потом, мне жалко было бы расставаться со своим вороным.

— Ну, что ж, раз так, поедем и дальше верхом, нам с вами не привыкать. А по поводу Богемии я вот что скажу. Когда я был маленьким, мне казалось, что за лесом, окружавшим нашу деревню, лежит совсем другая, чудесная земля. Там всё не так, как у нас: и живут легко, и едят сладко, и так мне хотелось за лесом побывать, аж до слёз. Матушка ещё удивлялась, чего это я плачу, ай, обидел кто? А как ей объяснишь? Ну и молчал я. А потом, когда… ну, словом, когда деревни не стало, вы знаете, о чём я, господин барон, вот тогда и прошёл я через лес. Он, кстати, и не таким большим оказался, а за ним — такая же земля, и люди такие же, и всё у них обычное, скучное, серое… Тогда я решил: ну, уж в городе-то! Непременно мне надо город повидать, неважно какой, лишь бы город. Там люди в каменных домах живут, на серебре едят, каждый день вино пьют… Что ж, побывал я и в городе, да не в одном. И там нехорошо… Что делать, куда податься? Теперь вот с вами в другой стране побывал, а она от нашей ничем и не отличается. Те же люди, то же горе, только на свой лад. Как говорится, в каждом домике свои гномики. Конечно, если совсем далеко уехать, к сарацинам, например, там, может, и правда, всё совсем другое. Да только мне это другое не нужно. Поверите ли, во сне Альтенберг видеть стал… Домой нам пора. Забирайте вы, ваша милость, фройляйн Уту, монаха, и поедемте мы с вами домой. А уж будет конец света или не будет, то не нам решать. Мы, что могли — исполнили, совесть нас тревожить не будет. Я так думаю.

Произнеся эту непривычно длинную речь, Карл замолчал.

Вольфгер удивлённо посмотрел на своего обычно молчаливого и сдержанного спутника, от которого не ожидал так откровенно прорвавшейся тоски по дому.

— Прав ты, Карл, кругом прав, — со вздохом сказал он, — так я и сделаю. Вот доберёмся до Вартбурга, вещи соберём, и домой… А Фуггеру я напишу, что всё, мол, конец нашему анабазису…

— А что это — анабазис?

— Это из греческой истории, в переносном смысле — вроде как военный поход в земли, населённые врагами, — пояснил Вольфгер.

* * *

Вартбурга путешественники достигли в полдень, но, против обыкновения, замковые ворота оказались запертыми.

— Что это они? — удивился Вольфгер. — Карл, постучи.

Карл громыхал в ворота рукоятью секиры до тех пор, пока в них со скрипом не открылось зарешёченное окошко.

— Чего шумим? Кто такие? Чего надо? — лениво спросил невидимый стражник.

— Открывай ворота, барон фон Экк приехал! — рявкнул Карл.

Вольфгер молча встал так, чтобы его можно было разглядеть через окошко.

— А-а-а, ваша милость, господин барон! — облегчённо воскликнул стражник, — с возвращением вас! И слуга ещё, значит, с вами, ага. Привет, Карл! Только уж не гневайтесь, пока господин комендант приказ не отдаст, я вас впустить не могу.

— Это ещё почему? Что за новые порядки?

— Не могу знать, господин барон, так уж герр комендант Берлепш приказал. Строго-настрого запретил держать ворота открытыми и пускать в замок без его самоличного разрешения. Да он сейчас сам сюда придёт, Ганс за ним побежал…

— Не пойму, чума, что ли, в Айзенахе? В замке все здоровы, не знаешь?

— Как есть, все здоровы, господин барон, — словоохотливо отвечал скучающий стражник, — и фройляйн Ута, и фройляйн Ала… Атала… ну, эта…

— Да понял я, понял, Алаэтэль, — досадливо прервал его Вольфгер, — а отец Иона как?

— Это монах-то? Здоров, видел я его вчерась, — ответил стражник. — И мастер Рупрехт здоров, только вот отмыться долго не мог, воняло, извиняюсь, от него…

— Чем воняло?!

— Дык яйцо его алхимическое… Сначала протухло, а потом и рвануло, да так, что двери вынесло. Ну и запах опять же. Это он сам так объяснил, когда заикаться перестал. Ох, вон и комендант поспешает, извиняйте, не положено мне на посту разговаривать!

Стражник быстро отошёл от ворот, не закрыв окошко, и Вольфгер услышал, как комендант сходу начал орать на своё воинство:

— Кто там?! Господин барон фон Экк?! Олухи! Немедленно впустить! Открыть ворота! Ну что стоишь, дубина?! Бросай алебарду, она тебе сейчас не понадобится, помогай Фрицу, ну!

Ворота медленно открылись, Вольфгер и Карл въехали в замок. За барбаканом их ждал взмокший от быстрой ходьбы и ругани комендант. Он снял шляпу и раскланялся, подметая камни мостовой уже изрядно посёкшимися орлиными перьями.

— Добро пожаловать в Вартбург, господин барон! Покорнейше прошу извинить моих остолопов за то, что они, ну, это, заставили вас ждать перед закрытыми воротами!

— А почему ворота днём закрыты? Мор, что ли в городе?

— Никак нет, — ответил комендант, привычно нахлобучивая шляпу ударом кулака, — но вот, значит, это… ну, хуже мора.

— Хуже мора? Что же может быть хуже?

— Смерды, ваша милость, смерды. Их шайки так и рыщут вокруг замка, как эти, ну, волки. Вот я и приказал держать ворота на замке.

— Ах, вот оно что… Начинается, стало быть… Тогда понятно…

— Похоже, начинается, — кивнул Берлепш, — третьего дня стражники со стен столб дыма видели, что-то горело, но не в городе, а дальше. И хорошо, видно, горело: чёрный дым столбом до самых облаков стоял. Это не сено горело, и не сарай какой-нибудь, это жильё горело, и, может, с людьми внутри.

— Не посылали стражников узнать, в чём дело?

— Нет, ваша милость, не посылал, у меня людей, ну, это, кот наплакал. А меньше десятка посылать тоже нельзя — передушат, как хорёк курей. Так что, сами понимаете…

И, чтобы перевести разговор с неприятной темы, комендант спросил:

— Надеюсь, ваше путешествие было успешным?

— Это с какой стороны посмотреть, — пожал плечами Вольфгер. — Никто на нас не нападал, в драки не вмешивались, разве что одному нахальному попу пришлось физиономию поправить, пива богемского попили. Но вот с Мюнцером встретиться не вышло: мы в Прагу, а он, оказывается, из Праги, так что, выходит, зря проездили, только время потратили.

— Вот как… Не повезло, значит. Это, ну, досадно. Зато вы прямо к прощальному ужину угадали. Кабанятина будет, болотная птица, рыба опять же…

— А кто уезжает?

— Так доктор Лютер и уезжают, — ответил комендант.

— Как уезжает, куда, зачем?

— А невеста за ним приехала, фройляйн фон Бора. Он и раньше по весне уезжать собирался, а тут, значит, как раз такой случай. Да вы сами его вечером обо всём и расспросите! А вы идите, идите во дворец, фройляйн Уте уже, наверное, доложили, что вы приехали. Да и устали вы с дороги, а я, дурак старый, разболтался, держу вас на ногах…

* * *

Стол для прощального ужина накрыли в Обеденной зале, на первом этаже дворца. Помещение было мрачноватым и холодным, не спасал и огромный камин, в котором пылали дрова. В белёных стенах были прорезаны глубокие оконные амбразуры, отделанные тёмно-красным кирпичом. Таким же кирпичом были окантованы дверные проёмы с полукруглыми сводами. Почерневшие от времени деревянные потолочные балки поддерживали колонны с богато украшенными квадратными капителями. Пол был выложен крупными каменными плитами в два цвета.

Чтобы хватило места для всех приготовленных для пира яств, Берлепш приказал принести самый большой стол, который только нашёлся в замке. В результате за ужином гостям и хозяевам пришлось сидеть на таком расстоянии друг от друга, что разговаривать было почти невозможно — кричать никому не хотелось. Из сундуков достали самую лучшую посуду — тяжёлые и громоздкие кубки, серебряные тарелки с гербами давно забытых родов, причудливые графины с узкими горлышками, огромные вазы, напоминающие тазы.

Пока слуги суетились, принося и расставляя запоздавшие блюда, господа стояли в стороне, негромко беседуя о пустяках, ждали только Лютера и его невесту.

Спустя несколько минут в коридоре послышались быстрые шаги, и вошёл доктор Мартин Лютер, ведя под руку Катарину фон Бора. Он, как всегда, был одет в чёрное. Лютер выглядел побледневшим и расстроенным, он явно нервничал, предстоящий ужин его не радовал. Фройляйн Катарина, напротив, лучилась улыбкой, её некрасивое лицо сияло, став милым и привлекательным. Она оделась под стать жениху, во всё чёрное, накинув вуаль из фламандского кружева, напоминающую фату. В левой руке бывшая монахиня по привычке перебирала янтарные чётки.

— Господа, прошу извинить нас за опоздание, — сказал Лютер, поклонившись. — Фройляйн фон Бора и я благодарны вам за то, что вы почтили своим присутствием этот ужин, который, как я вижу, будет не скромной трапезой, как я хотел, а роскошным пиром.

Комендант смущённо кашлянул.

Лютер ещё раз поклонился и пригласил всех к столу. Слуги с грохотом отодвинули тяжёлые стулья. Дождавшись, когда дамы усядутся, остальные заняли места за столом.

Вольфгер давно проголодался и ждал, когда слуга нальёт ему вина и положит на тарелку первую перемену кушаний, но, оказывается, он забыл, что перед трапезой полагается выслушать молитву.

Лютер встал. Вольфгер нечестиво надеялся, что молитва окажется не слишком длинной. Так и вышло.

Господи, благослови нас и эти Твои дары, которые ныне сподобимся вкушать. Да послужат они нам в силу, а Тебе во славу. Через Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь.

Мгновение помолчав, Лютер сел на своё место, комендант подал знак, за спинами гостей засуетились слуги, и ужин пошёл своим чередом.

Низкорослый гном, на стул которого слуги заранее положили большую подушку, азартно ел за троих, запивая каждый кусок дичи хорошим глотком вина, не отставал от него и Берлепш, которому душевные терзания были чужды. Вольфгер после скудноватой дорожной еды старался быть сдержанным. После жареного лебедя, которого подали на стол целиком, с растопыренными крыльями и изогнутой шеей, принесли насаженных на вертела чирков, за ними последовала кабанятина, потом речная рыба и пироги с разнообразной начинкой. Сласти Вольфгер есть уже не мог, да и другие к ним почти не прикоснулись.

Подали горячее вино с пряностями, и Берлепш предложил перейти к камину, чтобы в приятной, неторопливой беседе провести остаток вечера. Воспользовавшись этим предлогом, Ута и Алаэтэль попрощались с Лютером и его невестой, поблагодарили коменданта и удалились в свои комнаты.

Вольфгер заметил, что в этот раз обычно сдержанный Лютер не отказывался, когда виночерпий наполнял его кубок, и сейчас лицо его порозовело и казалось не таким тревожным — морщины разгладились, исчез тревожный блеск в глазах.

— Может быть, мы попросим господина доктора спеть? — неожиданно предложила Катарина. И, уже обращаясь к Лютеру, с улыбкой добавила:

— О ваших музыкальных способностях, герр Мартин, рассказывают чудеса!

— Спеть? Но я… — на мгновение растерялся Лютер, — впрочем, хорошо, я спою, ибо сказано: «Кто не любит женщин, вина и песен, остаётся на всю жизнь глупцом!»

— Что вы будете петь, господин мой? — спросила Катарина.

— Пожалуй, я спою один свой хорал, он больше других нравится мне самому.

Лютер кашлянул, проверяя голос, и негромко запел. Без музыкального сопровождения в пиршественной зале церковный хорал звучал необычно, но искренность исполнения и простые слова вскоре заставили забыть об этом.

Господь — могучий наш оплот,

Надёжный меч и латы.

Нас от напасти он спасёт,

Которой мы объяты.

Сам царь адских сил

Сгубить нас решил.

Лукав и силен,

Он в бой вооружён.

И нет ему подобных.

Мы с нашей силой в грозный час

Разбиты скоро будем;

Но муж-защитник есть у нас,

Что Богом послан людям.

То — наш властелин,

Христос, Божий сын,

Господь Саваоф,

И нет иных богов;

Одержит он победу.

И если сонмы духов тьмы

Нас поглотить грозятся,

То их не убоимся мы,

Нам всё должно удаться.

Князь мира сего

И слуги его

Для нас не страшны:

Они осуждены,

Словечко их повергнет.

Да, слово, истинный завет,

Нетронуто врагами;

Его дары, и дух, и свет

Вовеки будут с нами.

Пусть отнял злодей

Добро, жён, детей

И смертью грозит —

Он всё ж не победит,

И царство Божье — наше.[108]

— Ну вот, фройляйн фон Бора, и вы, герр доктор, нас и покидаете, — выдержав приличествующую случаю паузу, сказал Берлепш, потягивая из кубка горячее вино. — Я так понимаю, что и господин барон с его спутниками вскоре также уедут из Вартбурга.

Вольфгер кивнул.

— Должен признаться, — дрогнувшим голосом произнёс комендант, — что за прошедшие месяцы я так привык к вам, мои господа, что теперь, оставшись один, буду мучиться от тоски. Пожалуй, я подам прошение об отставке, вот что я сделаю! Хватит мне уже сидеть в этом замке, как филину в дупле!

— Куда же вы поедете, господин Берлепш, если получите отставку? — спросил отец Иона.

— В свой замок, конечно, — пожал плечами комендант. — Он, разумеется, не так велик, как Вартбург, не так хорошо укреплён, победнее убран, но это мой дом… Хватит скитаться по свету, пора бы уже хозяину наведаться домой.

— Но ведь в таком случае вы меняете один замок на другой, только и всего, — пожал плечами монах, — какой же в этом смысл? Разве там не будет той же скуки, что и здесь?

— Знаете, а ведь я об этом как-то не подумал… — растерялся комендант, — что же мне тогда делать?

— От себя не уедешь, — вздохнул монах, — ваша скука будет сидеть на коне сзади вас и приедет в ваш замок вместе с вами…

— Да и потом, я не думаю, что курфюрст разрешит вам покинуть Вартбург, — вмешался Вольфгер, — по крайней мере, не сейчас. Ведь крестьяне…

— А, мужичьё, — перебил его подвыпивший комендант и взмахнул рукой с зажатым в ней кубком, так, что вино чуть не выплеснулось на пол, — я не воюю с мужичьём!

— Но мужики не станут спрашивать, хотите вы с ними воевать или нет, — возразил Вольфгер. — В один далеко не прекрасный день они осадят Вартбург, и что вы тогда станете делать?

— Да ничего особенного. Закрою ворота. Водой замок обеспечен — здесь есть колодец, вы его видели, провизии тоже хватит надолго. Этот замок не взять даже с помощью осадных мортир, а у мужиков нет пушек. Нет у них и опытного и умелого вождя. Постоят под стенами день-два, ну неделю, и уберутся восвояси.

— Вам знакомо имя Готфрида фон Берлихингена? — спросил Вольфгер.

— Нет, а кто это?

— Готфрид фон Берлихинген по прозвищу «Железная рука» — прославленный рыцарь, опытный военачальник. По слухам, он-то и командует крестьянской армией Томаса Мюнцера. И он не один такой. Я слышал имена и других рыцарей, правда, менее известных, перешедших на сторону бунтовщиков. Так что недооценивать их я бы не стал.

— А почему его зовут «Железная рука»? — спросил отец Иона.

— Сейчас фон Берлихингену, должно быть, около пятидесяти, а смолоду он был тем, кого итальянцы называют кондотьерами, то есть командовал отрядом наёмников, таких же головорезов, как он сам, воевал то за одного князя, то за другого, любил вино, женщин и, по слухам, не брезговал грабить купцов. При осаде Нюрнберга Берлихингену ядром оторвало руку, и тогда искусный железных дел мастер сработал ему механическую руку с пятью пальцами на пружинах, и он смог владеть мечом с тем же искусством, что и прежде. Это опытный воин, жестокий и бездушный человек, для него нет ничего святого.

— Знаете, а ведь я когда-то читал про него! — удивлённо сказал Лютер, и все повернулись к нему, ожидая продолжения рассказа.

— Известно, что проповедник обязан иметь хорошую память — продолжил доктор, — ведь нельзя же читать проповеди с листа — поэтому я приучен запоминать всё, что прочитал, почти дословно. Так вот, в каком-то манускрипте я вычитал про рыцаря фон Берлихингена прелюбопытнейшие вещи… Сейчас… А, вот…

Как уже сказал господин барон, сей рыцарь не гнушался разбоем, а добычу он прятал в тайниках своего замка. Автор манускрипта утверждает, что фон Берлихинген заключил договор с дьяволом. В его отряде была ведьма, некая «чёрная женщина». Она умела вызывать нечистую силу и заговаривать от копий, пуль и мечей. Для своих нечестивых обрядов она использовала жир убитых врагов, который добывала, вспарывая им животы. Она же смогла заколдовать железную руку фон Берлихингена так, что та стала неким магическим артефактом, почти живым существом, охраняющим своего хозяина. Дьявольский дар невозможно было потерять, он всегда возвращался к своему владельцу. Пока рыцарь владеет своей железной рукой, он бессмертен и непобедим.

Как-то раз в Генте фон Берлихинген напился допьяна и потерял железную руку. Протрезвев на следующее утро, он прогнал слуг и заперся в своей комнате. Что там делал рыцарь, неизвестно, но слуги, которые подслушивали под дверью, в ужасе рассказывали, что слышали странные голоса и видели под дверью нездешний свет. Наконец Берлихинген, страшно бледный и измождённый, покинул комнату, вызвал к себе начальника городской стражи и назвал ему адрес некоего дома, где якобы спрятана его рука.

Войдя в этот дом, солдаты сразу увидели железную руку Готфрида фон Берлихингена. Она мирно лежала на столе. А вот на полу, рядом со столом, лежали мёртвые хозяева дома, оба были задушены…

В манускрипте говорилось также, что раз в месяц, в полнолуние, железная рука покидает своего хозяина и отсутствует всю ночь. Где она пропадает и что делает, неизвестно, но утром Берлихингену неизменно приходится смывать с неё следы засохшей крови.

Нечестивый рыцарь по дьявольской указке рыщет по стране в поисках древних языческих капищ, а когда находит, совершает странные церемонии, напоминающие обряды чёрной магии.[109] Вот что я прочитал в манускрипте, — сказал Лютер. — Не помню, как этот манускрипт попал ко мне, и куда потом делся.

— Но… ведь это же легенда, всего лишь легенда, не правда ли, доктор? — спросил слегка дрогнувшим голосом Берлепш.

— Кто может знать, где заканчивается правда и начинается вымысел?

— Нет-нет, не может быть, волшебная железная рука… клады… ведьмы… да ну, сказки какие-то! — уже твёрдо сказал Берлепш.

— Может, и сказки, — заметил Вольфгер, — но вот то, что рыцарь Готфрид фон Берлихинген существует, не сказка. И то, что он перешёл на сторону бунтующих крестьян, по-видимому, тоже. Во всяком случае, я бы не стал преуменьшать опасность встречи с его отрядами. Он, знаете ли, умеет брать крепости…

Впрочем, оставим это, — сказал барон, видя, что Берлепш расстроен, — поговорим лучше о цели вашего путешествия, доктор. Если не секрет, куда вы собираетесь?

— Конечно, это не секрет, мне пора возвращаться в Виттенберг, нужно отвезти домой Катарину, но по дороге я собираюсь заехать в Эрфурт и Лейпциг, а также в селения, которые попадутся на пути.

— Вы избрали кружной путь, сейчас это небезопасно.

— Опаснее всего, когда нет никакой опасности, и потом, у меня ничего нет, мне нечего бояться.

— Мы отнюдь не сомневаемся в вашей храбрости, доктор, — мягко возразил Вольфгер, — но времена сейчас неспокойные. Ведь вы собираетесь по дороге проповедовать, не так ли?

— Это мой долг! — горячо сказал Лютер, — ведь я — проповедник, и на мне лежит груз ответственности за происходящее в стране. В конце концов, всё началось с Девяносто шести тезисов, прибитых к дверям Виттенбегской кирхи… Если бы я тогда знал!..

Мною начато, мне и заканчивать. Меня терзают чувства вины и раскаянья за то, что начатое мной дело повлекло за собой такие последствия. Я всегда призывал к миру, а моя проповедь обернулась бунтом. Я всё ещё надеюсь убедить крестьян сложить оружие. Все их требования можно решить миром. Главари и мятежники — совсем другое дело, им не может быть пощады! Вы читали мой памфлет «Против разбойничьих и грабительских шаек крестьян»?

«Всякий, кто может, должен их бить, душить, колоть тайно или явно и помнить, что не может быть ничего ядовитее, вреднее, ничего более дьявольского, чем мятежник. Его надо убивать как бешеную собаку».

— И вот это вы собираетесь проповедовать крестьянам? — удивился барон, — да они вас на вилы поднимут!

— Это мой долг! — упрямо повторил Лютер. — Мною началось, мне и заканчивать.

— Мне кажется, доктор, что вы впадаете в грех гордыни, — неожиданно вмешался отец Иона. — Да, маленький камешек, лежащий на склоне горы, способен вызвать осыпь и даже обвал, но если убрать этот камешек, устраним ли мы возможность обвала? Очевидно, нет. Вы, доктор, своими трудами вызвали в империи воистину мощный обвал, католическая церковь под его напором рухнула, но если бы не было вас, нашёлся бы кто-нибудь другой, не столь вдохновенный, не столь талантливый, но и его слабого голоса было бы достаточно, чтобы вызвать бурю. Вы не согласны со мной?

— Может быть, вы и правы, — задумчиво ответил Лютер, — но я больше боюсь своего сердца, чем римского Папу с кардиналами. У меня внутри свой Папа — моё «я», моя совесть. И она не обретёт покой, пока я не сделаю всё, чтобы принести мир в мою истерзанную страну.

— Вы не принесёте мир, — вздохнул Вольфгер. — Немецкий крестьянин от века пребывает в одном из двух состояний: рабского терпения и жестокого, зверского бунта. Когда крестьянин ковыряется в своём огороде, он слеп и глух, вы можете с утра до вечера читать проповеди у него над ухом — он останется равнодушен. Но вот когда он с толпой себе подобных идёт жечь княжеский замок, проповедовать ему о мире не только бессмысленно, но и опасно. В слепой злобе он готов убить любого, кто встанет на его пути.

— Что же, по-вашему, побуждает крестьян к бунту? — спросил Лютер.

— Учёные мужи извели не одну бочку чернил, чтобы объяснить, почему прошлое сложилось так, а не этак. Читаешь и радуешься, так у них всё хорошо, логично и убедительно. Один пишет одно, другой — другое, и ведь всем веришь! Да только вот беда: ни один из этих многоучёных господ не смог ничего предсказать, а без этого их теориям грош цена.

Не нужно много ума, чтобы объяснить то, что уже произошло, а вот того, чему суждено быть, не знает никто. Записи о крестьянских бунтах встречаются в летописях столько, сколько существуют сами летописи. А почему крестьяне восстают, одному Богу известно. Мы можем назвать и ту причину, и эту, но будут ли они главными или хотя бы существенными? Вот через много лет после нашей смерти учёные мужи растолкуют всё вдоль и поперёк.

— Значит, по-вашему, всё напрасно и бунт неизбежен? — спросил Лютер.

— Теперь — да, — ответил Вольфгер. — Бывают краткие моменты, когда чернь только начинает пробуждаться и ещё не набрала достаточно сил для бунта. Вот тогда проповеди падают на подготовленную почву. Но это время прошло, теперь всё, поздно. Бешеный пёс сорвался с цепи и будет носиться по стране, кусая всех без разбора, пока его не прикончат или пока он сам не сдохнет от голода и жажды. Именно поэтому я и говорю, что ваша поездка лишена смысла для паствы и опасна для вас. Вас могут просто убить, даже не разобрав, кого убили. Потом, может, хватятся, покаются, но будет поздно.

Лютер слушал Вольфгера с мрачным видом, упрямо и совсем по-крестьянски набычившись. Барон понял, что все уговоры бесполезны.

— Послушайте меня, герр доктор, — сказал он, — возьмите с собой хотя бы несколько кнехтов, я надеюсь, комендант Берлепш не откажет вам…

— А вот это ты, сын мой, придумал совсем плохо, — сказал отец Иона. — Авторитет проповедника никогда ещё не укрепляло оружие охраняющих его солдат. Доктору следует либо ехать без охраны, либо вообще не ехать.

— Вы правы, герр капеллан, — кивнул Лютер, — я поеду один, точнее, со слугой, которого я нанял в Айзенахе. У меня есть возок, в котором я приехал в Вартбург, и пара упряжных лошадей. Буду молить Господа, чтобы он вразумил крестьян и защитил раба своего.

— А как же фройляйн Катарина? — спросил Вольфгер, — вы же не возьмёте её с собой?

— Конечно, нет, она вернётся в Виттенберг. С каким наслаждением я поехал бы вместе с ней! Моя душа рвётся на части! Как жаль, благородные господа, что вы не можете поехать со мной…

— Увы, нам пора возвращаться в Альтенберг, — покачал головой Вольфгер, — а господин комендант, полагаю, не может оставить без присмотра вверенный ему замок.

— Что ж, господа, тогда этот вечер — последний, который мы проведём вместе. Завтра рано утром мы уедем. Кто знает, быть может, Господь ещё подарит нам встречу. Мы надеемся сыграть свадьбу в начале лета и пришлём вам приглашения. Вам и вашим спутникам, господин барон, в Альтенберг, а вам, господин комендант, сюда, в Вартбург.

Кстати, господин барон, я всё забываю вас спросить: вы встречались в Праге с тем купцом-иудеем, о котором говорили мне перед поездкой?

— Встречался, — ответил Вольфгер, — и даже имел с ним длительную беседу, правда, не скажу, что она оказалась плодотворной.

— Я спросил о нём вот почему, — продолжил Лютер, — я хотел узнать ваше мнение о возможности перехода иудеев в христианство и об их переселении в Германию.

— Возможно, иудеям скоро придётся переселяться в Германию, это верно. Злоба и нетерпимость христианского населения стран Запада гонит их всё дальше на восток, Германия и Польша лежат на их пути. Но вот насчёт перехода в христианство, по-моему, дело безнадёжное.

— Почему вы так думаете? Ведь если мы пообещаем им…

Вольфгер жестом остановил Лютера.

— Позвольте задать вам всего лишь один вопрос, доктор: согласились бы вы ради личного благополучия перейти в иудаизм?

— Понятно… — тяжело вздохнул Лютер, — ваш аргумент поистине убийственен… Вот и ещё одна надежда рухнула… Прощайте господа, пришло время вечерней молитвы.

Все встали, Лютер серьёзно и грустно оглядел гостей, будто стараясь сохранить в памяти их лица, взял под руку невесту и, не оглядываясь, вышел из залы. Таким Вольфгер и запомнил великого реформатора церкви и непобеждённого еретика на всю жизнь.

* * *

На следующее утро Вольфгер проснулся поздно. После обильного пира есть не хотелось, и он решил взяться за дело, которое долго откладывал — нужно было написать Фуггеру о путешествии в Прагу.

Барон, стараясь не испачкать пальцы, осторожно налил чернил из бутыли в чернильницу, очинил перо и принялся писать. Вскоре, однако, оказалось, что писать он не то чтобы разучился, но вместо благородных и изящных строк, достойных образованного дворянина, из-под пера выходили каракули. Буквы, как тараканы, разбегались со строчек, ложащихся на бумагу вкривь и вкось.

Вольфгер ругнулся, смял бумагу, при этом всё-таки измазал пальцы непросохшими чернилами, ругнулся ещё раз, поискал, чем вытереть руки, не нашёл, разозлился ещё сильнее и чуть не запустил, подобно Лютеру, чернильницей в стену. Чтобы успокоиться, ему пришлось встать и походить по комнате.

Со второй попытки дело пошло вроде бы лучше. Вольфгер был так поглощён писанием, что не заметил, как в комнату вошла Ута. Девушка присела напротив барона, подождала, пока он, оторвавшись от письма, заметит её, и робко сказала:

— Прости, ты не очень занят? Нам надо поговорить.

Опыт общения с женщинами подсказывал Вольфгеру, что ничего хорошего от такого разговора ждать не стоит. Он положил перо и сказал:

— Доброе утро, любовь моя. Вот, наконец, собрался написать Фуггеру, надо же ему рассказать, как мы съездили в Прагу. Но ничего страшного, подождёт Фуггер. Да и у меня, по совести сказать, с непривычки уже пальцы свело, потом допишу. Я слушаю тебя. Что-нибудь случилась?

Ута явно нервничала и теребила в руках носовой платок. Вольфгер видел, что она хочет сказать ему что-то неприятное, но чрезвычайно важное для неё. Барон накрыл ладонью её руки.

— Да что с тобой? — встревоженно спросил он, — ты не заболела?

— Нет, я здорова, дело не во мне… Ну, то есть, во мне… Вернее, и во мне тоже…

Барон терпеливо ждал.

— Скажи, Вольфгер, ты знаешь, день какой святой отмечается первого мая? — наконец спросила Ута.

— Конечно, нет, католических святых сотни, разве можно их помнить наизусть? Спроси у отца Ионы, может, он знает.

— Да нет, ты не понял, я-то знаю, я хотела узнать, помнишь ли ты.

— Я уже сказал, что не помню, — пожал плечами Вольфгер, — а это важно?

— Очень важно. Первого мая — день святой Вальбурги.

— Ну и что? Вальбурги так Вальбурги. А кто она такая? Хотя, постой… А-а-а, вот оно что! Ну, конечно! Вальпургиева ночь, верно? Праздник ведьм. А ты же ведьма…

— Ты угадал, именно Вальпургиева ночь. И я должна быть там.

— Где это «там»?

— На горе Броккен.

— А где эта гора?

— Недалеко. От Вартбурга — два или три дня пути верхом, точно не знаю, я никогда не ездила туда на лошади.

— То есть, я так понимаю, ты уже бывала на Броккене в Вальпургиеву ночь? — поднял брови Вольфгер.

— Да, была, — коротко ответила Ута, — и в этот раз ты должен там быть со мной.

Вольфгер, который в это время потягивал вино, поперхнулся:

— Я?! А я-то зачем? Я же не…

— Пожалуйста, не спрашивай! — со слезами в голосе сказала Ута, — просто пообещай мне. Я не могу сказать зачем. Ты должен, я чувствую.

— Ну, хорошо, хорошо, конечно, — поспешно согласился барон, который, как и большинство мужчин, страшился женских слёз. — А как мы туда попадём? Полетим на мётлах? Ух ты!

— Если бы я была одна, я смогла бы пройти по моим путям, но тебя они не выдержат, — не приняла шутливого тона Ута. — Мы поедем на лошадях, только ты и я. Чтобы успеть к Вальпургиевой ночи, нужно выехать завтра. Так ты поедешь?

— Конечно, я же обещал. Но вдвоём сейчас ездить опасно, давай возьмём с собой Карла.

Ута хотела возразить, но Вольфгер знаком остановил её:

— Он проедет с нами столько, сколько будет можно, а потом останется и будет ждать нас. Дальше мы поедем вдвоём. Хорошо?

Ута кивнула, с облегчением вздохнула и вытерла глаза. Вольфгер обнял её, привлёк и хотел поцеловать, но девушка упёрлась ладонями ему в грудь:

— Нет-нет, Вольфгер, прости меня, но до ночи святой Вальбурги — нельзя.

— Ну-у, вот этого я ей никогда не прощу!

— Молчи! Нельзя про неё такое говорить! — с непритворным испугом воскликнула Ута и закрыла ему ладошкой рот. Вольфгер воспользовался оказией и поцеловал её в ладонь.

Ута неожиданно покраснела, как маленькая девочка.

* * *

Стояли чудесные, солнечные, не жаркие дни. Путешествие на Броккен могло превратиться в лёгкую и приятную прогулку, если бы не тревожное и мрачное настроение Уты. Девушка чего-то явно боялась, но о причинах своих страхов говорить отказывалась и сразу замыкалась в себе. Вскоре Вольфгер махнул рукой на попытки разговорить её, стараясь быть с девушкой ласковым и внимательным. Кот не отходил от Уты ни на шаг.

Карл сохранял обычное спокойствие, впрочем, держал секиру под рукой, а Вольфгер выбирал дорогу внимательно и осторожно, опасаясь встречи с какой-нибудь разбойничьей шайкой или с отрядом крестьянской армии.

Они выбирали узкие, заросшие кустарником, заброшенные дороги, объезжали стороной деревни и ехали так, чтобы в случае опасности можно было сразу нырнуть в лес. Для Уты на вьючной лошади везли маленький шатёр, мужчины спали на земле.

В полдень, не отходя далеко от дороги, сделали привал. Ута легла под тенистое дерево, накрылась плащом и задремала, а Вольфгер и Карл тихонько беседовали, разглядывая карту, взятую у Берлепша.

Вдруг Карл насторожился и привстал:

— Господин барон, слышите? Что это?

— Ничего не слышу, ты не сравнивай слух оборотня с человеческим. Что там?

— По-моему, по дороге идёт большой отряд, но какой-то странный, не пойму, кто это, очень уж шумят. Надо взглянуть на всякий случай.

Барон подошёл к Уте и дотронулся до её плеча. Она рывком сбросила плащ:

— Что случилось?!

— Тихо, тихо… На дороге какие-то люди, мы с Карлом пойдём посмотреть. Я тебя разбудил, чтобы ты не испугалась, проснувшись в одиночестве.

— Да я и не спала, так лежала… А можно мне с вами?

— Не надо. Во-первых, часть пути нам, может, придётся ползти, а потом, ты лучше последи за лошадьми, чтобы, спаси Христос, не заржали. Услышат с дороги — не миновать драки.

Ута кивнула и пошла к лошадям.

Вольфгер и Карл, пригибаясь, двинулись к дороге и залегли за кустами.

Шум нарастал. Слышался топот многих ног, громкие голоса, скрип телег и конское ржанье. Наконец из-за поворота появилась голова отряда. Это были не кнехты и не разбойники, а простые крестьяне, которые, загребая ногами пыль, без всякого порядка шли по дороге. Большинство было в обычной крестьянской одежде, но на некоторых были помятые, ржавые шлемы, куртки-бригантины, наручи и поножи, драные кольчуги. Всё это воинское имущество лязгало, скрипело и гремело, цепляясь друг за друга. Мужики были вооружены косами и серпами, насаженными на длинные, кривые древки, вилами и другим крестьянским инструментом, наскоро превращённым в оружие. У некоторых Вольфгер разглядел невесть как попавшие в крестьянские руки алебарды, мечи и даже моргенштерны. За пешцами ехали телеги, запряжённые одной крестьянской лошадью или о двуконь. В телегах сидели женщины, перекликавшиеся высокими, пронзительными голосами. Вдоль колонны с лаем носились тощие собаки, сновали грязные дети. С дороги потянуло едким лошадиным потом, дёгтем и немытым человеческим телом. Вольфгер поморщился:

— Экое пахучее войско, право слово…

— Тихо, господин барон, — прошептал Карл, — у них собаки, как бы они не почуяли нас…

— Не почуют, ветер же на нас.

Они лежали в кустах, боясь пошевелиться, и ждали, пока это странное войско не промарширует мимо. Наконец, когда последняя телега скрылась за поворотом, Вольфгер встал и сказал Карлу:

— Ну, кажется, все. Пошли обратно, а то Ута, наверное, волнуется.

— Пригнитесь, ваша милость, а то, не ровен час, какой-нибудь воин, отставший от отряда по надобности, увидит нас и поднимет тревогу.

— Ты прав, Карл, их слишком много, чтобы рисковать…

На поляне их ждала встревоженная Ута.

— Что случилось? Почему вы так долго? Я чуть с ума не сошла от тревоги!

— Нельзя было встать, пока отряд не пройдёт, — пояснил Вольфгер.

— Что за отряд? — удивилась Ута, — здесь, в лесу?

— Крестьяне, — коротко пояснил оборотень, — причём вооружённые, человек пятьдесят. Куда и зачем идут, не знаю.

— А я вот, пожалуй, догадываюсь, куда, — сказал Вольфгер. — Скажи, Карл, ты видел, что они тащили на пике в голове отряда?

— По-моему, драный башмак.

— Верно, а зачем?

— Понятия не имею! Я думал, подцепили по дороге, ну и тащат ради смеха…

— Нет, Карл, смеха тут мало. Башмак — это старинный символ крестьянского бунта.

— Башмак — символ бунта? — удивился Карл. — Но почему башмак?

— Не знаю, но насчёт символа — не сомневайся, про башмак мне Иегуда рассказывал ещё прошлой осенью. Интересно другое: вот откуда крестьяне, не умеющие ни читать, не писать, знают, что было символом бунта в прошлый раз, двадцать, тридцать, даже пятьдесят лет назад? И почему каждый раз, как только где-нибудь в Германии крестьяне начинают бунтовать, они поднимают над головами этот драный символ? А раз этот отряд не банда разбойников, то ясно как день, куда они идут. В Мюльхаузен они идут, в армию Мюнцера.

— А женщин-то они зачем с собой тащат? — поинтересовался Карл.

— Ну, как обычно: еду готовить, стирать и всё такое, но главное — грабить. Они, Карл, за добычей едут, а не просто так. Слава Богу, мы не встретились с ними на дороге… Давай-ка поищем тропинку в лесу. Что-то мне больше не хочется на дорогу выходить, думаю, что такой отряд не один…

* * *

К исходу второго дня пути Ута остановила лошадь и сказала подъехавшему к ней Вольфгеру:

— Дальше ехать нельзя, надо искать место для привала. Карл останется здесь, а мы продолжим путь пешком.

Вольфгер осмотрелся. Они стояли на небольшой, уютной полянке, за которой начинался густой ельник. Между деревьев вилась едва заметная тропа. Местность впереди заметно повышалась.

— Да можно прямо здесь остановиться, — сказал он, — как по-твоему, Карл? Воды только нет…

— Воду я найду, — ответил оборотень, — а поляна хорошая, другую искать, пожалуй, не будем.

— Ута, когда нам надо идти? — спросил Вольфгер.

— Как начнёт темнеть, так и пойдём, — ответила девушка, — только мне надо переодеться.

Она отвязала от седла мешок и направилась к кустам.

— Далеко не ходи! — крикнул ей в спину барон, — если что — кричи, мы рядом будем.

Ута повернулась, странно глянула на него и сказала:

— Здесь нам ничто земное уже не угрожает.

— Земное не угрожает… А какое угрожает? Что она хотела сказать? Как думаешь, Карл?

— Я чувствую магию этого места, — неохотно ответил оборотень, — сильную и очень недобрую. А дальше, наверняка, будет ещё хуже. Будьте осторожны, ваша милость. Я буду ждать вас здесь столько, сколько потребуется.

Вольфгер вздрогнул. Карл сейчас почти точно повторил слова Вольфгера, произнесённые на лесной поляне, когда оборотень позвал своё медвежье обличье. Это не могло быть случайным. Их приключения ходили каким-то странными кругами.

— Ладно, — сказал он. — Вальпургиева ночь — это ведь всего только одна ночь, утром мы должны вернуться. Ну, если, конечно…

— Не надо здесь об этом, — оборвал хозяина Карл, чего он себе почти никогда не позволял.

Из-за кустов вышла Ута в своём самом лучшем платье и новых туфельках. На запястьях у неё были массивные серебряные браслеты. Раньше Вольфгер их не видел. Волосы девушка распустила по плечам.

— У нас есть ещё пара часов, может, поужинаем? — спросил Вольфгер.

— Карл пусть ест, если хочет, — ответила Ута, — а нам с тобой до полуночи нельзя.

— Н-ну, хорошо, пусть так. А идти нам далеко?

— И да, и нет, не спрашивай ни о чём, сам увидишь.

Вольфгер замолчал.

Карл развёл костёр, но, чтобы не дразнить голодного Вольфгера, ничего готовить не стал.

День кончался, из ельника лёгкой кисеёй выползли сумерки, под вечерним ветром зашумел лес, на небе появились первые бледные звёздочки, хотя край неба, подобно остывающему металлу, ещё отсвечивал багровым.

Ута встала.

— Нам пора! — звенящим голосом сказала она.

— Факел возьмём?

— Нет, факел не понадобится.

— Так ведь темно, ноги переломаем!

Ута молча повернулась и пошла к лесу. Вольфгер про себя чертыхнулся и поспешил за ней.

Кот побежал следом.

* * *

Сначала идти было тяжело: Вольфгер поминутно спотыкался, цепляясь ногами за выступающие корни, а невидимые ветки хлестали по лицу. Тогда Ута взяла его за руку и повела как слепого. Идти стало легче.

Через некоторое время лес стал наполняться призрачным, гнилостным зеленоватым свечением. Откуда оно исходило, барон не понял, но тропинка под ногами стала различимой.

Ута уверенно вела его вперёд. Поворот, ещё поворот. Тропинка не сужалась, но и не расширялась, было непонятно, кто и зачем её проложил.

За очередным поворотом перед ними возникла некая смутная преграда, и Вольфгер никак не мог разобрать, из чего она. Ута тянула его вперёд, и, подойдя ближе, Вольфгер понял, что это туман, только очень странный, как бы ограниченный невидимой стеной. Туман клубился, менял формы, перетекал расплывчатыми струями, но ни одна его прядь не пересекала чёткой границы.

Ута смело шагнула за невидимую черту, Вольфгер последовал за ней. На секунду у него закружилась голова. В тумане мерцали крошечные звёздочки, слышался неразборчивый шёпот множества голосов, невидимая паутина липла к коже.

Наконец полоса тумана кончилась, и мир перед ними сразу изменился. Вольфгер и Ута оказались у склона горы, усыпанного камнями, щебнем и обломками скал. Ни деревца, ни кустика, ни травинки. Безжизненный мир, злые, ледяные звёзды на тусклом небе. Под ногами у них оказалась тропинка, которая, петляя между камнями, вела к вершине.

Они стали подниматься, и Вольфгер почувствовал, что воздух наполнился бесформенными тенями, которые порхали вокруг, обдавая затхлым холодом, иногда слышалось злорадное хихиканье и звуки, напоминающие скрежет когтей по камню.

Ута сжала руку Вольфгера. Её ладонь была ледяной. Барон передвинул под руку меч, проверил, легко ли он выходит из ножен. Сталь неожиданно ярко сверкнула, за спиной что-то злобно взвизгнуло. Вольфгер резко оглянулся — никого.

— Пойдём, любимый, — тихо сказала Ута, — не обращай внимания, это духи, они чувствуют живые души и горячую кровь. Они нам ничего не сделают… надеюсь.

Через некоторое время Вольфгер заметил, что идти стало как-то необыкновенно легко, казалось, они потеряли большую часть веса, и теперь скользят над землёй, как во сне.

Наконец подъём закончился. Они стояли на сглаженной ветрами вершине горы Броккен, а перед ними в подобии кресла, образованного несколькими плоскими камнями, скорчилась отвратительная старуха в лохмотьях. Она была так стара, что не могла сидеть ровно, а кое-как удерживалась, опершись на клюку, которую держала перед собой.

Старуха была совершенно неподвижна, казалось, что она давно мертва, и в каменном кресле сидит иссохшая мумия.

Пространство на вершине горы постепенно заполнялось тенями. Мерцали зелёные и красные светлячки — глаза таинственных созданий, слышались вздохи, приглушенные неприятные и непристойные звуки.

Все чего-то ждали.

Внезапно перед старухой возник обнажённый мужчина огромного роста с чудовищно развитой мускулатурой. Чресла мужчины были обёрнуты звериными шкурами. Лица его Вольфгер не видел.

Мужчина преклонил колена перед троном старухи и что-то ей сказал. Та не пошевелилась.

Тогда гигант встал и притянул из темноты за рога козла. Сверкнул нож, и из перерезанного горла животного хлынула чёрная в полумраке кровь. Откуда-то возникла чаша, гигант наполнил её козлиной кровью и протянул старухе. Из кучи тряпья метнулись сморщенные лапы и схватили чашу. Старуха поднесла её ко рту, глотнула, и…

Чаша со звоном покатилась на камни, дымящееся кольцо крови, расширяясь, скользнуло по вершине, и там, где оно прошло, из небытия возникали люди — в основном, женщины — животные и странные создания, которых Вольфгер видел только на картинах, изображающих ад и страшный суд — гигантские нетопыри, безобразные карлики, поросшие клочкастой шерстью великаны, словно вышедшие из ночных кошмаров полу-люди, полу-животные и полу-птицы.

Вольфгер посмотрел вперёд. Старухи больше не было, исчезло и каменное кресло.

На троне из чёрной стали сидела прекрасная женщина с распущенными волосами, обнажённая до пояса. Вольфгер глянул в её лицо и обомлел. Глаза женщины не имели зрачков и сияли ледяным голубым светом. Казалось, она была наполнена этим пламенем, пробивающимся сквозь глазницы.

— Великая Богиня, пришла Великая Богиня! Слава! Слава! Эвана! Эвой! — послышалось вокруг, и создания, окружавшие трон, стали валиться на колени.

Мужчина, принёсший в жертву козла, отступил за трон и скрылся в тени.

Богиня подала знак, и пришедшие по очереди стали подходить, целовать подножье трона и молча отступать на своё место.

Богиня молча принимала знаки поклонения.

Внезапно Вольфгер ощутил, что настала их очередь. Он взглянул на Уту, она кивнула. Они сделали шаг вперёд и оказались перед троном. Ута опустилась на колени, Вольфгер, который никогда в жизни ни перед кем не вставал на колени, остался стоять.

Богиня медленно повернула в его сторону голову. Казалось, это движение стоило ей неимоверных усилий.

— Человек?! Здесь?! — молвила она, и её голос, мощный и мелодичный, потряс Вольфгера до глубины души.

Внезапно из-за кресла выступил мужчина и что-то прошептал на ухо Богине.

— Ах, вот как? Редкий случай, очень редкий. — В голосе богини проскользнул смешок. — Ну, что ж…

Ответствуй мне. Ты — девица, наречённая Утой?

— Да, Великая Мать…

— И ты любишь этого смертного так, что готова ради него пожертвовать моим даром?

— Д-да, Великая Мать, прости меня, если сможешь…

— А ты, человек? Любишь ли ты эту девушку и понимаешь ли, какую жертву она готова принести ради тебя?

— Да, Великая Мать! — ответил Вольфгер, опускаясь на одно колено.

— Да будет так! — торжественно изрекла богиня, и её слова эхом отдались меж камней. — Девица, наречённая Утой, я освобождаю тебя от дара ведьмы! Отныне — ты простая смертная. Кот, иди сюда!

Кот, сидевший у ног Уты, прыгнул, на лету превращаясь в уродливого карлика, которого Вольфгер уже видел в замке Вартбург.

— Теперь все счёты до поры сведены. Прощай, Ута, и ты, смертный. Вы уйдёте отсюда невозбранно, но больше никогда сюда не вернётесь. Это место отныне запретно для вас. Но эта ночь — твоя, Ута, и твоя, Вольфгер — богиня впервые назвала барона по имени — помните, она особая. До рассвета ещё далеко, постарайтесь не потратить даром ни одной минуты!

Богиня закинула голову и расхохоталась, окружающая её нечисть ответила радостным лаем, воем и визгом. Какая-то могучая сила подхватила Вольфгера и Уту, миг — и они уже за стеной тумана. Окружающая местность разительно изменилась, сначала Вольфгер даже подумал, что их вынесло на противоположный склон горы. Угрюмый ельник исчез, его сменил светлый, чистый лиственный лес. Перед ними была уютная поляна с маленьким гротом, устланным свежей травой, в песчаном русле журчал ручеёк.

Ута потянула Вольфгера на поляну, одним движением распустила шнуровку платья и, дождавшись, когда оно упадёт к её ногам, обняла своего избранника, заглянула в глаза и прикоснулась к его губам в робком поцелуе.

Мир исчез, и двое, ставшие одним, опустились на траву и ночные цветы, пахнущие дурманной горечью.

* * *

Они проснулись на рассвете и, взявшись за руки, тихие и полные тем, что с ними произошло этой ночью, стали медленно спускаться. Вольфгер с изумлением увидел, что его тело окружает радужный, светящийся ореол. Точно такой же ореол появился вокруг Уты.

— Что это? — изумлённо спросил он.

— Броккенское диво. Я слышала о нём, но никогда не видела. Говорят, это знак особой милости Великой Богини, она отметила нас.

— Ты — как ангел Господень, у тебя вокруг головы нимб, и лицо сияет…

Ута нежно улыбнулась и приложила пальчик к его губам.

Они пошли вниз, где на поляне их ждал Карл.

Вальпургиева ночь закончилась.

Начинался новый день.

Глава 26

13 мая 1525 г.

— Ну, вот он, имперский город Мюльхаузен, — сказал Вольфгер, придерживая коня у ворот в крепостной стене.

— Надо же — город… — хмыкнул Рупрехт, выглядывая из-за плеча отца Ионы, с которым ехал на одной лошади, — судя по укреплениям, — это не имперский город, а имперский замок, построено-то на совесть!

Действительно, городские стены и сторожевые башни, сложенные из серого камня, выглядели внушительно.

— А что есть такое — имперский город? — поинтересовалась Алаэтэль.

— Это значит, что горожане платят налоги в казну императора, а не курфюрста, — пояснил Вольфгер, — и подчиняются только власти императора. Имперских городов в Германии немало, и это всегда богатые города, ведь чтобы получить этот статус, нужно внести в казну очень много денег. Вот Дрезден, например, не имперский город, и Виттенберг тоже нет, а Нюрнберг и Вормс смогли купить автономию.

— И что же мы будем делать в сём славном городе? — спросил гном.

— Ты — как обычно, будешь сидеть в трактире и накачиваться пивом, а я пойду искать контору Фуггеров. Только я тебя прошу, Рупрехт, никаких карт или костей!

— Вот когда особенно остро ощущаешь тягость изгнания! — пафосно воскликнул тот.

— Не пойму, чего ты возмущаешься, — сказал Карл, — разве у гномов разрешены азартные игры?

— Сравнил тоже! Конечно, запрещены! Ну должны же быть хоть какие-то маленькие развлечения у гнома на чужбине? Чем ему сгладить невыносимые страдания и тоску о доме, скажи, ты, медведь волосатый?!

Ута хихикнула, а Вольфгер исподтишка показал гному кулак.

Город, стиснутый крепостными стенами, оказался совсем небольшим, под стать ему была и река, скорее даже ручеёк, протекающий через Мюльхаузен.

— Да через эту речку и воробьиная струя перелетит! — гоготнул Рупрехт и тут же смутился:

— Ох, простите, фройляйн…

Ута махнула рукой, а Алаэтэль просто не обратила внимания на разухабистые шуточки гнома.

Вскоре на пути маленького отряда оказался постоялый двор, который понравился всем. Оставив своих спутников устраиваться на новом месте, Вольфгер отправился искать контору Фуггеров. Он успел привыкнуть к тому, что её хозяева всегда выбирают места в центре, поэтому пошёл, ориентируясь по шпилю самой большой церкви, которая носила имя святой Марии — Мариенкирхе. Однако рядом с ней конторы не оказалось. Не было её и на рыночной площади. Вскоре, обследовав весь центр, Вольфгер понял, что торговый дом Фуггеров по какой-то причине обошёл Мюльхаузен стороной. Это озадачило его, теперь предстояло решить, что делать дальше. Вернувшись на постоялый двор, барон зашёл в трактир и огляделся.

Народа в зале было много, стоял привычный трактирный гомон, пахло жареным мясом, пивом и сырыми опилками, которыми был усыпан пол.

Рупрехта и Карла Вольфгер обнаружил за столом в глубине зала. Гном уже успел изрядно набраться, и, как обычно в пьяном виде, пребывал в состоянии беспросветной тоски. Он что-то бормотал на своём языке, горестно качал головой и надолго припадал к кружке. Карла напоить было практически невозможно, он потягивал кружку за кружкой, незаметно, но цепко следя за залом.

Вольфгер подошёл к столу, ногой пододвинул табурет, уселся, и, подозвав служанку, тоже заказал пива.

— Ну, как, господин барон? — спросил Карл, — удачно сходили?

— Как раз неудачно. Мюльхаузен — первый на нашем пути город, в котором нет конторы Фуггеров. Не знаю, почему. И что теперь делать? У кого нам узнать про Мюнцера, не привлекая излишнего внимания? Ума не приложу…

Внезапно в зале раздались одобрительные крики: «Ого-го, шпильман,[110] шпильман пожаловал!» и стук кружек по столам. Вольфгер обернулся. На свободное место между столами вышел человек с испитым лицом в пёстром шутовском наряде. Служанка принесла ему табурет, он уселся, вытащил из-за спины фидель[111] и смычок, пристроил инструмент на левом колене, извлёк пару негромких аккордов, склонив голову набок и прислушиваясь к звучанию, затем подкрутил колки, ударил смычком по струнам и, притоптывая правой ногой, запел:

Хотите песенке внимать,

Что пелась про князей да знать,

Высокоблагородных

Теснителей народных?

Мюльхаузен — крепость хоть куда.

Но рухнет древняя стена,

И доктор в том виною

С багряной бородою.

Так нам мюльхаузенский совет

Немало понаделал бед,

Из злобы и из мести

Нас бьют на лобном месте.

И даже тех, кому князья

Свободу дали, видел я,

Прислужники хватали

И насмерть убивали

Людей не милуют они.

Господь, теснителей казни!

Пусть черти с хворостиной

Их примут в час кончины…

Посетители трактира встречали каждый куплет песенки радостным рёвом и хохотом, отбивая такт ударами кружек по столу.

— Интересно, кто этот доктор «с багряной бородою»? — задумчиво спросил Вольфгер, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Это Томас Мюнцер, ваша милость, — внезапно прозвучало из-за его спины.

Вольфгер резко обернулся. У стола, выступив из густой тени, стоял пожилой человек в тёмно-коричневой одежде с невзрачным лицом и с длинными седеющими волосами, стянутыми на затылке ленточкой.

— Кто вы такой? — резко спросил барон, кладя руку на рукоять кинжала.

— Не надо хвататься за оружие, ваша милость, да ещё в кабаке, — негромко, холодноватым тоном сказал незнакомец, — не ровен час, начнётся драка. Мой хозяин — Антон Фуггер. Надеюсь, вам известно это имя?

— От кого бы вы ни были, почтенный, ведёте вы себя неосторожно, — пробурчал Вольфгер, — могли бы запросто получить пол-локтя стали в живот.

— Это вряд ли, — усмехнулся незнакомец, — мы — люди тёртые, осторожные…

— Ладно, тёртый и осторожный господин, садитесь и рассказывайте, что велел передать Фуггер. Вам пиво, вино, а может, брантен?

— С вашего позволения, вино… Не беспокойтесь, я закажу сам.

Прихлёбывая маленькими глотками вино и настороженно поглядывая по сторонам, незнакомец начал свой рассказ.

— Герр Фуггер узнал из вашего письма, что вы намереваетесь встретиться с проповедником Мюнцером в Мюльхаузене. Поскольку конторы Фуггеров здесь нет, хозяин приказал мне ехать навстречу вам. Я жду вас в этом городишке уже третий день и уже начал беспокоиться, ибо дороги сейчас небезопасны, но вот сегодня, наконец, трактирный мальчишка донёс, что на постоялый двор прибыл некий благородный господин в сопровождении двух фройляйн, монаха, слуги и карлика. Ясно как день, что это как раз те, кого я жду.

— У нас, и правда, весьма живописная компания, — усмехнулся Вольфгер, — но с этим уж ничего не поделаешь. Слава Богу, хоть кот от нас отстал, а то мы были бы похожи на бродячих музыкантов из Бремена. Кстати, вы знаете наши имена, а сами забыли представиться.

— Прошу прощения за бестактность. Называйте меня ну… хоть Венделем.

— Что ж, Вендель, так Вендель, имя не хуже других… Итак, господин Вендель, что же всё-таки поручил вам герр Фуггер?

— Прежде всего, позвольте узнать, нуждаетесь ли вы в деньгах? Если да, то нужную сумму я завтра легко получу у Вельзеров или Гохштаттеров.

— Благодарю, деньги я снял со своего счёта у Фуггеров ещё в Айзенахе.

— Тогда, может быть, нужно что-нибудь другое?

— Нет, благодарю, мы хорошо подготовились к поездке. Сейчас меня интересует только Мюнцер. Где он, чем занимается, и что делал после исчезновения из Праги? Вы что-нибудь знаете о нём?

— Разумеется, ваша милость, я и подобные мне люди за это и получаем жалование. Хозяева торгового дома Фуггеров должны знать не меньше, а может, и больше, чем глава имперской тайной полиции.

Вендель устало прикрыл глаза, и Вольфгер заметил, какие у него тяжёлые, набрякшие веки немолодого и, видимо, не очень здорового человека, вынужденного многие годы спать, где придётся, и есть, что попало.

Музыкант тем временем закончил одну песню и, осушив поднесённую ему кружку, затянул следующую:

Под утро, в понедельник,

Портняжка вышел в сад.

Навстречу — чёрт: «Бездельник,

Пойдём со мною в ад! Теперь мы спасены!

Сошьёшь ты нам штаны,

Сошьёшь нам одежонку,

Во славу сатаны!»

И со своим аршином

Портняжка прибыл в ад.

Давай лупить по спинам

Чертей и чертенят.

И черти смущены:

«Мы просим сшить штаны,

Но только без примерки,

Во славу сатаны!»[112]

— В Богемии, господин барон, Мюнцер был не один. С ним был его друг, некий Пфейфер, монах, бросивший свой монастырь, — начал Вендель. — В Прагу Мюнцер поехал в надежде навербовать среди тамошних гуситов отряд для участия в крестьянском бунте, а также, чтобы ознакомиться со способами применения в бою их знаменитых телег. Однако гуситы не захотели иметь с ним дела и даже не польстились на весьма значительные суммы в золоте, которые оный Мюнцер предлагал им.

Из Богемии Мюнцер и Пфейфер, не солоно хлебавши, отправились в Южный Шварцвальд, где стали возмущать крестьян. Следует сказать, что первоначально чернь там была настроена довольно миролюбиво. Из рук в руки переходила грамота под названием «Двенадцать статей», сочинённая неизвестно кем. Требования, изложенные в ней, пожалуй, можно назвать разумными, справедливыми и вполне исполнимыми. Крестьяне просили отменить штрафы за потравы, разрешить им охотиться в господских лесах и вообще восстановить старые вольности. Сверх того, они требовали от проповедников, чтобы те поучали их правой, по их мнению, вере, то есть евангелическому учению Лютера. О миролюбии крестьян свидетельствовала последняя, двенадцатая статья грамоты. В ней говорилось, что если на основе Священного Писания крестьянам докажут, что их требования несправедливы, они откажутся от «Статей».

Возможно, дело и кончилось бы миром, но подстрекательство Мюнцера и Пфейфера стало приносить ядовитые плоды, и вскоре пролилась кровь. Бунтовщики захватили в плен и казнили, прогнав сквозь пики, вюртембергского фогта [113] графа Людвига фон Гельфенштейна и тринадцать его сторонников. Фогт предложил за свою жизнь и за жизнь своих людей выкуп — тридцать тысяч гульденов, огромные деньги, но, неслыханное дело, крестьяне от них отказались.

Весть о казни Гельфенштейна разнеслась по стране подобно удару грома и вызвала у имущих ужас, а у неимущих — злобную радость и укрепление уверенности в своих силах. «Сегодня господин ты, а завтра господином захочу стать я!» — вот как они заговорили. Вскоре вожаки бунтовщиков уже требовали раздачи монастырских земель и отмены всех пошлин. Налоги они соглашались платить раз в десять лет, причём не курфюрстам, а только в императорскую казну.

Вендель на минуту прервался, чтобы промочить горло вином.

Вольфгер повернулся к трактирному певцу. Тот продолжал распевать свою нечестивую песенку, каждый куплет которой посетители встречали радостным хохотом, а «Во славу сатаны!» орали все вместе.

Портной аршин отставил

И ножницы достал.

И вот, согласно правил,

Хвосты пооткромсал.

«Нам ножницы странны!

Изволь-ка шить штаны.

Оставь хвосты в покое,

Во славу сатаны!»

С чертями трудно сладить.

Портной согрел утюг

И стал проворно гладить

Зады заместо брюк.

«Ай-ай! Ужель должны

Нас доконать штаны?

Не надо нас утюжить,

Во славу сатаны!»

Шпильман играл неважно: струны фиделя жалобно взвизгивали, скачущая музыка царапала слух, но посетителей это ничуть не беспокоило. Многие вскочили со своих мест, и, расхватав визжащих служанок, пустились в пляс. Те, кому женщин не досталось, танцевали друг с другом. Пары так старательно отбивали ногами такт, что из щелей в полу взлетали клубы пыли. Трезвому смотреть на забавы пьяных всегда неприятно. Вольфгер поморщился и отвернулся. Вендель заметил его гримасу.

— «Во славу сатаны»… Что творится с нашим некогда чинным и богобоязненным народом?! А ведь мы в лучшем трактире города, здесь собирается не голь и рвань, а почтенные лавочники и преуспевающие мастеровые. В дешёвых кабаках, ваша милость, дела обстоят ещё хуже, там уже совершенно открыто обсуждают грядущую расправу с господами… Но вернёмся к Мюнцеру.

Возмутив крестьян в Шварцвальде, он вернулся сюда, в Мюльхаузен и взялся за испытанное оружие — проповеди, которые становились всё опаснее. Мюнцер призывал распустить магистрат, ввести в городе «евангельское правление» и передать власть некоему придуманному им Вечному совету.

Бюргеры с заплывшим жиром мозгами, составлявшие магистрат, растерялись. Арестовать Мюнцера или выслать его из города, конечно, уже было нельзя, он стал слишком влиятельной фигурой, а вот нож под ребро в тёмном переулке ещё мог поправить дела… Но отдать решительный приказ было некому, и вскоре магистрат был распущен, а вместо него, как и хотел Мюнцер, в тот же день избрали Вечный совет.

Мюнцер схитрил: он не занял в этом совете никакой должности, но без его участия не проходит ни одно заседание, Мюнцер единолично правит советом, объявляя, насколько то или иное решение соответствует «божьему слову».

По указанию Мюнцера католическое богослужение в Мюльхаузене отменили, а церковное имущество частично распродали, а большей частью разграбили.

Бунты вспыхнули в Швабии, Гессене и в Гарце.

Мюнцер пишет и рассылает по всей стране множество писем — часть нам удалось перехватить и прочитать — и без устали проповедует. Некоторые проповеди я слышал. И, знаете, господин барон, что я вам скажу… По-моему, Мюнцер теряет рассудок. Мне и раньше доносили о странностях в его характере, но я не придавал этому особенного значения — вдохновенные проповедники — они часто малость того… Обычное дело. Но с недавних пор поведение Мюнцера разительным образом изменилось и стало внушать здравомыслящим людям изумление и страх. Теперь он изображает некоего ветхозаветного пророка: носит хламиду, расшитую золотом и серебром, отпустил для солидности бороду, и требует, чтобы перед его явлениями пастве торжественно выносили меч и чашу. Только народ всё равно потешается: лицо у Мюнцера круглое и похоже на кошачью морду, поэтому, когда он злится, кажется, что вот-вот зашипит и зафыркает. Да ещё и борода эта… Она у него рыжая и выглядит несуразно, как будто приклеена. Про неё уже песенки сочиняют, да вы только что сами слышали. Ну, тогда пришлось Мюнцеру бороду покрасить…

— А о чём были те проповеди, которые вы слышали? — спросил Вольфгер.

— Говорит Мюнцер подолгу и, надо отдать ему должное, складно, по-моему, заранее не готовится, полагаясь на вдохновение, поэтому все проповеди у него выходят по-разному, но гнёт он всегда к одному. Дескать, нынешний мятеж угоден Богу и начат по его воле, что в этом мятеже должны погибнуть все враги истинной веры, потому что только так можно очистить мир от греха и приблизить наступление царства Божьего. Над народом не должно быть никакой власти, кроме Божьей, а раз так, простолюдины должны истребить никчёмных трутней — господ.

«Не давайте доступа жалости к вашему сердцу! Не взирайте на вопли безбожных, не давайте крови остывать на вашем мече. Настало время разорить гнездо орлиное».

Вот что он говорит.

К несчастью, проповеди Мюнцера падают на благодатную почву: к нему толпами стекается народ.

— Это верно, — подтвердил Вольфгер, — по дороге в Мюльхаузен мы видели большой отряд вооружённых крестьян.

А шпильман пел:

Затем он вынул нитку,

Чертей за шкуру — хвать!

И пуговицы начал

Им к брюху пришивать.

И визг и плач слышны:

«Проклятые штаны!

Он спятил! Он рехнулся,

Во славу сатаны!»

Портной достал иголку

И, не жалея сил,

Своим клиентам ноздри

Как следует зашил.

«Мы гибнем без вины!

Кто выдумал штаны?

За что такая пытка,

Во славу сатаны?!»

— А что же князья, император? — спросил Вольфгер.

— Его королевское величество Карл V слишком занят войной с королём Франции Франциском I, — ответил Вендель. — После блистательной победы при Павии[114] король вернулся в Испанию, Германия его сейчас не интересует… Кроме того, нас постигло несчастье: в начале мая скончался курфюрст Фридрих Мудрый, а новому курфюрсту Саксонскому Иоганну Твёрдому ещё предстоит разобраться в государственных делах, пришедших в небрежение за время болезни его предшественника. Впрочем, говорят, что он, как и его покойный старший брат, втайне сочувствует евангелическому учению Лютера.

Можно сказать, что князья Тюрингии поначалу растерялись и не смогли противостоять бунту. Швабский союз существовал только на бумаге, нужно было набирать войско, а казна была пуста. Как обычно, князья не спешили развязать кошели, боясь оказаться слишком щедрыми. Тогда, понимая угрозу, нависшую над империей, свою помощь предложил мой господин. Именно на средства торгового дома Фуггеров удалось набрать и вооружить наёмное войско. Командующим был назначен Георг Трухзес.

— Какими силами располагает Трухзес?

— Сейчас в его распоряжении пять тысяч ландскнехтов князя Филиппа, ландграфа Гессенского, но со дня на день ожидается прибытие отряда курфюрста Иоганна Твёрдого. Вместе с отрядами герцога Георга Саксонского и герцога Генриха Брауншвейгского общим счётом будет примерно восемь с половиной тысяч человек, из них две с половиной тысячи рейтаров при двадцати бомбардах. Трухзес — опытный и осторожный военачальник, он не распыляет силы, а громит отряды бунтовщиков один за другим.

— А что же Мюнцер? На что он надеется?

— Безумие сжигает его душу… Неподалёку от Мюльхаузена есть городок Франкенхаузен, там тоже восстали крестьяне. Узнав об этом, Мюнцер пришёл в страшное возбуждение. Он объявил, что именно там, на горе Битв, должно состояться решающее сражение сил Правды и сил Лжи. Вчера он собрал своих наиболее рьяных приспешников числом до трёхсот человек и увёл их во Франкенхаузен, на помощь восставшим. Туда же гонят все прибывающие крестьянские отряды.

— Дьявольщина! — стукнул кулаком по столу Вольфгер, — значит, Мюнцера нет в городе? Опять мы разминулись с ним! Когда же это кончится?

— Скоро, — усмехнулся Вендель. — Армия Швабского союза даст сражение Мюнцеру под Франкенхаузеном. Когда — точно не знаю. Трухзес ждёт только отряд курфюрста саксонского. Если вы хотите встретиться с Мюнцером, поспешите, потому что битва начнётся со дня на день, и её исход, я думаю, ясен…

— Что ж, — устало вздохнул Вольфгер, — значит, завтра на рассвете мы едем во Франкенхаузен. Карл, буди гнома, нам пора.

Пока оборотень пытался добудиться сладко похрапывающего Рупрехта, Вольфгер в последний раз взглянул на певца. Тот охрипшим голосом под восторженный рёв слушателей пел заключительные куплеты:

На стену лезут черти —

Шитье всему виной.

«Замучил нас до смерти

Бессовестный портной!

Не слезем со стены!

Не будем шить штаны!

Иначе мы подохнем,

Во славу сатаны!»

Тут сатана явился.

«Ты, парень, кто таков?

Как ты чертей решился

Оставить без хвостов?

Коль так — нам не нужны

Злосчастные штаны.

Проваливай из ада,

Во славу сатаны!»

«Ходите с голым задом!» —

Сказал чертям портной.

И, распрощавшись с адом,

Отправился домой.

Дожив до седины,

Он людям шьёт штаны,

Живёт и не боится

Чертей и сатаны!

Певец резко ударил смычком по струнам, и одна из них с резким хлопком оборвалась. Вольфгер повернулся к Венделю, но его место пустовало. Посланец Фуггера исчез, даже не попрощавшись.

* * *

Вернувшись в свою комнату, Вольфгер с удивлением обнаружил, что в ней собрался весь его маленький отряд. Отец Иона дремал, устроившись в уголке с раскрытой Библией на коленях, а Ута, Алаэтэль и Рупрехт увлечённо играли в Глюкхауз.[115] Ещё в Вартбурге, чтобы как-то побороть зимнюю скуку, гном вырезал доску для этой детской игры, раскрасил и подарил Уте. Вещица оказалась настолько изящной и удобной, что девушка не пожелала с ней расстаться и взяла с собой в дорогу.

— Твой ход, Алаэтэль! — сказала Ута.

Эльфийка взяла стаканчик с костями, встряхнула и сделала бросок.

— «Свадьба», «Свадьба» выпала! — захлопала в ладоши Ута, — на свадьбу всегда делают подарки, клади монетку!

Алаэтэль улыбнулась и положила на клетку доски пфенниг.

— Теперь ты, Рупрехт! — продолжала распоряжаться игрой Ута.

— Совсем ты меня разорила, госпожа, — усмехнулся в усы гном. Он долго встряхивал стаканчик и выбросил кости, как-то особенно повернув его.

— Пусто… — разочарованно сказал он и тоже положил на доску монетку.

— Что, гноме, обыгрывают тебя? — громко спросил Вольфгер, чтобы привлечь внимание игроков.

— Мой господин, наконец-то ты вернулся! Какие новости ты принёс? — с улыбкой воскликнула Ута, но, увидев расстроенное лицо Вольфгера, посерьёзнела и замолкла. В комнате повисла неловкая тишина.

Вольфгеру стало стыдно, что он помешал простому домашнему отдыху людей, давно ставших ему близкими и дорогими, но делать было нечего. Он подсел к столу, осторожно отодвинул доску с разложенными на ней монетками и сказал:

— Новости неважные. Надо посоветоваться, что делать дальше. Алаэтэль, пожалуйста, разбуди отца Иону.

Монах тут же открыл глаза:

— А я вовсе и не сплю, сын мой, — сказал он, хотя Вольфгер видел, как за минуту до этого старик мирно посапывал, — что стряслось? Рассказывай.

— Да, в общем, пока ничего особенного, но беда в том, что Мюнцер опять улизнул от нас.

— Куда на этот раз? — спросил монах.

— Во Франкенхаузен.

— А это далеко?

— Нет, не очень, но дело не в расстоянии. Плохо то, что у Франкенхаузена расположен военный лагерь восставших крестьян, и туда же стягиваются отряды Швабского союза, ждут только подхода войска Иоганна Твёрдого. Со дня на день грянет битва.

— Иоганн Твёрдый? — удивлённо переспросил отец Иона, — а это ещё кто такой?

— Новый курфюрст Саксонии. Я забыл сказать, что Фридрих Мудрый, Саксонский Лис, скончался седмицу назад.

— Упокой его душу, господи! — набожно сказал монах и перекрестился.

— Так вот, как я уже сказал, будет битва. Королевский стольник Георг Трухзес фон Вальдбург не упустит шанс разбить крестьянскую армию Мюнцера. Пока он медлит, но кто знает, сколько времени у нас в запасе? Мюнцер, узнав о подходе войска Трухзеса, навербовал в Мюльхаузене отряд и ушёл с ним на помощь крестьянской армии. Встретиться с Мюнцером всё-таки надо, иначе начатое дело не будет доведено до конца, но ехать во Франкенхаузен опасно. Давайте посоветуемся, как быть? Я думаю, нам с Карлом надо завтра на рассвете ехать к Мюнцеру, а вам — выезжать из города в сторону Альтенберга. Где-нибудь в условленном месте мы встретимся.

— Сын мой, мне не нравится то, что ты предлагаешь, — сказал отец Иона.

— Почему? — удивился Вольфгер.

— Потому что в опасное время разделяться — это не есть правильно, — сказала Алаэтэль.

— Вольфгер, я поеду с тобой! — решительно заявила Ута.

— Та-ак… — растерялся барон, — это что же, бунт? А ты что скажешь, Рупрехт?

Гном многозначительно погладил бороду и сказал:

— Нельзя нам сейчас разлучаться. Мало ли что может случиться? Когда мы вместе, нас просто так не возьмёшь, а порознь — передушат, как котят…

— Да ведь там опасно, понимаете вы или нет?! — начал сердиться Вольфгер. — Оборони Бог, окажемся между двумя отрядами — раздавят ведь как орех, и даже не заметят!

— А мы не окажемся! Голова нам на что дадена? Не только чтобы шлем носить, ей иногда и думать полагается! — ядовито возразил гном.

— Ну-у… Раз думать, то конечно. Тогда я спокоен, ведь ты с нами! — отпарировал Вольфгер.

Гном начал багроветь и уже раскрыл рот для продуманного, изысканного оскорбления, но его прервал монах:

— Дети мои, не ссорьтесь. Вольфгер, ты не прав. Подумай, что будет с нами, если из отряда уйдут два лучших бойца.

Вольфгер уронил руки на стол и выдохнул:

— Ну, хорошо, будь по-вашему, поедем вместе. Тогда собирайтесь, завтра на рассвете мы должны покинуть Мюльхаузен.

* * *

До Франкенхаузена маленький отряд добирался весь день, и достиг окраины городка уже в ранних весенних сумерках. Улицы, по которым они ехали, были совершенно безлюдными.

— Что у них тут, чума, что ли, прошла? — с опаской спросил Рупрехт, — где все? Почему людей не видно? Даже собаки не лают…

— Попрятались, наверное, сидят по погребам, — ответил Вольфгер, — а может, в лес подались, от греха подальше. Наверняка до них дошли слухи о грядущей битве. Кто бы её ни выиграл, мирные жители всё равно останутся внакладе, и они это отлично знают. Им, считай, ещё повезёт, если город не сожгут, а только разграбят…

— Что будем делать? — деловито спросил Карл. — Будем искать место для ночлега или сразу поедем к Мюнцеру?

— Пожалуй, остановимся на ночлег, — подумав, решил Вольфгер, — отдохнём, приведём себя в порядок, а уж завтра с утра начнём поиски. Надеюсь, до этого времени ему не придёт в голову уехать куда-нибудь ещё.

Отец Иона не участвовал в разговоре. Весь день он неважно себя чувствовал, потирал грудь и морщился. Вольфгер с тревогой поглядывал на старика.

— А где же мы будем ночевать? — поинтересовалась Ута, — здесь, поди, и постоялого двора нет…

— Зайдём в любой брошенный дом, — пожал плечами Вольфгер, — всё равно, в какой, лишь бы крыша над головой была. Думаю, хозяева на нас не обидятся, если вернутся и обнаружит свой дом занятым, ну, а если обидятся, заплатим им за постой.

— Не вернутся, — со знанием дела объявил Рупрехт, который уже успел осмотреть ближайший двор и даже сунуть нос в дом, — уехали не торопясь, вещи вывезли подчистую, дрова и сено — и те забрали и пол подмели, ни щепочки, ни соломинки…

— А чем же мы печь топить будем? — не унималась Ута, — надо ужин приготовить, есть ужасно хочется.

— Дерева кругом полно! — беспечно сказал Рупрехт, — можно, например, забор разломать. Колодец здесь недалеко, я видел.

— Ну, что ж, устраиваемся, — облегчённо сказал Вольфгер. — Но спать будем по очереди. Кто хочет первым дежурить?

* * *

Утро следующего дня выдалось холодным и туманным. Волглая сырость сочилась в щели нетопленого дома, забиралась под одежду, разгоняя сладкий утренний сон.

Вольфгер проснулся, размял затёкшие от сна на полу руки и ноги и огляделся. Ута и Алаэтэль лежали в разных углах комнаты, укрывшись плащами, гном похрапывал, раскинув руки, отец Иона полусидел с закрытыми глазами, прислонившись спиной к стене. Карла не было видно.

Стараясь не шуметь, Вольфгер вышел во двор. К нему подошёл оборотень.

— Доброе утро, господин барон.

— Доброе утро, Карл, — кивнул Вольфгер, пряча в кулак зевок и ёжась от холода, — всё спокойно?

— Вроде да, с рассвета тихо, как на погосте, по улице никто не проходил. Нам пора идти?

— Да, Карл, давай поторопимся. Вдруг Трухзес решит дать сражение сегодня?

— Завтракать будем?

— Потом, сейчас не до еды. Пойдём, разбудим монаха и отправимся на поиски Мюнцера.

Вольфгер вернулся в дом, нагнулся над отцом Ионой и положил руку ему на плечо.

— Отец мой…

Монах открыл глаза.

— Просыпайся, отец мой, нам надо найти Мюнцера и побыстрее исчезнуть из этого города.

Отец Иона болезненно сморщился:

— Вот что, Вольфгер… сынок… Ты иди… вместе с Карлом… А я лучше полежу здесь, хорошо? А ты потом мне всё расскажешь…

Вольфгер нахмурился:

— Тебе нехорошо?

— Так… Ничего особенного… Ты не беспокойся… Не думай обо мне… Идите…

Вольфгер пригляделся и увидел, что за ночь лицо старого монаха посерело, глаза запали, а губы приобрели синеватый оттенок.

— Ута, — позвал он, — посмотри, что с отцом Ионой, он даже говорит с трудом.

Ута выбралась из-под плаща, присела возле монаха и взяла его за запястье. Вольфгера болезненно кольнул вид исхудавшей старческой кисти с безвольно распущенными пальцами.

— Говорю же, со мной всё в порядке! — попытался повысить голос отец Иона и тут же схватился за грудь.

Ута порылась в своём мешке, отлила из склянки в кубок какое-то снадобье, развела водой и дала монаху. Отец Иона выпил и закрыл глаза. Вольфгер поймал взгляд Уты и кивнул на дверь. Они вышли на крыльцо.

— Что с ним? — спросил Вольфгер.

— По-моему, что-то с сердцем.

— Это опасно?

— В его возрасте всё опасно, — вздохнула девушка, — мы с Алаэтэлью сделаем всё, что сможем, но…

— Он не умрёт, пока мы ищем Мюнцера? Что-то он совсем неважно выглядит.

— Ответ на этот вопрос знает только Господь, могу только сказать, что в данный момент он не умирает.

Вольфгер обратил внимание, что после того, как на Броккене Ута была лишена дара ведьмы, она стала упоминать имя Бога, чего не делала никогда раньше.

— Ох, как мне не хочется идти… — пробормотал барон, — но надо, надо! Дьявольщина!

— От того, что ты будешь сидеть рядом с отцом Ионой, ничего не изменится, ты всё равно не сможешь помочь ему. Делай что должно, и будь что будет, — непривычно жёстко сказала Ута.

Барон подавил вздох, махнул рукой поджидавшему его во дворе Карлу и вышел на улицу.

* * *

Около городской кирхи Вольфгер заметил дом, у дверей в который скучал часовой — крестьянин с рогатиной. Металлического наконечника у рогатины не было, деревяшку просто обстругали и обожгли на костре.

— Наверное, это здесь, — сказал Вольфгер и подошёл к часовому.

— Эй, приятель, послушай-ка, мне нужен проповедник Томас Мюнцер, он здесь?

— Здеся… — угрюмо ответил часовой.

— Пропусти нас к нему.

— Благородным не велено!

Часовой попытался направить рогатину на Вольфгера, но древко оказалось слишком длинным и упёрлось в стену.

— Почему не велено? Кем не велено?

— Не велено и всё тут! — решительно повторил часовой.

— Тогда позови караульного начальника!

— Как же я его позову? Ежели я пойду за начальником, вы в дом и вопрётесь.

— Ну, так крикни ему!

— Не-е… Не услышит он, он на чердаке с женой дрыхнет… — сказал часовой и почесал ногу об ногу.

— Что же делать? — растерялся Вольфгер, но тут на помощь пришёл Карл.

— Слышь, брат, вот я — не благородный?

— Ну, кажись, нет — с подозрением ответил часовой, — и чё?

— Чё-чё… Давай так сделаем: я за тебя покараулю, а ты за начальником своим сбегаешь, мне-то ты доверяешь? Я же свой!

Часовой тяжко задумался. Мыслительный процесс у него сопровождался сопением, чесанием в затылке и топтанием на месте. Наконец, он выдавил:

— Ну, ин ладно… держи рогатину!

Карл, пряча усмешку, принял оружие и встал в дверях.

Ждать пришлось долго. Вольфгер уже собирался плюнуть на караульного начальника и «впереться в дом» без разрешения, как вдруг из тёмного коридора появился часовой, забрал у Карла рогатину и буркнул, пряча глаза:

— Ладно, идите. Начальник сказал: можно. Вы это, ну, не серчайте на меня…

Вольфгер молча хлопнул часового по плечу и вошёл в дом. Карл остался на улице.

Пройдя по коридору, он оказался в большой, грязноватой комнате с низким потолком, из которой зачем-то вынесли всю мебель — на затоптанном полу виднелись светлые прямоугольники, наверное, здесь раньше стояли сундуки и поставцы с посудой. Справа были три окна с мутными стёклами в свинцовых рамах, а слева в стену была вделана печь. Посредине комнаты стоял большой стол, а вокруг него теснились скамьи и табуреты. За столом сидел человек, кутавшийся в парчовый плащ с меховой опушкой, на голове у него была круглая шапочка. Человек внимательно разглядывал большой лист пергамента, углы которого были придавлены книгами.

Услышав шаги, сидящий поднял голову, и Вольфгер сразу понял, что перед ним тот, в поисках кого он проехал половину Германии. Круглое лицо, нелепая, крашеная борода, дёргающийся в судороге рот…

— Кто вы такой? — спросил Мюнцер резким, неприятным, неожиданно высоким голосом, — кто вас сюда пустил?!

— Я — фрайхерр Вольфгер фон Экк, — ответил барон подчёркнуто спокойным, вежливым тоном.

— Что?! Барон? Соглядатай Трухзеса? Сейчас же повесить! Эй, стража!

— Я не соглядатай, — возразил Вольфгер, — я не служу никому. Я проехал половину Германии, чтобы…

— А-а-а, так вы хотите вступить в армию Добра? Что же вы сразу не сказали? Это другое дело!

— Я не говорю «да» и не говорю «нет», окончательного решения я ещё не принял.

— И что вас останавливает, позвольте спросить? Вера? Опрометчиво данный обет? Я освобожу вас от него! Мне нужны опытные командиры, потому что сражение вот-вот грянет.

— Позвольте объяснить… Есть один вопрос, ответ на который для меня чрезвычайно важен. Я задавал его множеству учёных людей, и никто, даже Лютер…

— Лютер? — перебил барона Мюнцер — Эта стыдливая вавилонская блудница! Нашли учёного человека, ха! Спору нет, он неплохо начинал, но потом позорно струсил, предал Христово дело, предал свою паству и переметнулся на сторону князей. Не упоминайте при мне его имя!

— Как вам будет угодно, но, всё-таки, не соблаговолите ли вы выслушать мой вопрос и дать на него ответ? Возможно, тогда и я смогу оказать вам встречную услугу…

— Услугу? — быстро переспросил Мюнцер, — а какую? Деньги? Деньги — тлен, сейчас деньги уже не значат ничего. Грядёт битва, в которой воинство Добра сойдётся с армией Зла… Вам доводилось воевать?

— Разумеется, в имперской армии я командовал отрядом рейтаров.

— Превосходно, превосходно, это то, что надо. Садитесь! Вот сюда!

Вольфгер кивком поблагодарил Мюнцера и уселся на табурет. Наконец-то ему удалось вблизи рассмотреть лежащий на столе пергамент. Это была старинная, вычерченная от руки карта окрестностей Франкенхаузена. Вольфгер надеялся разглядеть на ней расположение отрядов мятежников, а, может, и войск Швабского союза, но на пергаменте не было ни одной пометки. Мюнцер, видимо, просто изучал местность.

— Расскажите мне о войске Швабского союза, — потребовал вождь мятежников. — Как оно устроено? Из чего состоит? В чём его сила и в чём слабость?

Вольфгер задумался. С одной стороны, рассказывать всё, что он знал, ему не хотелось, это было похоже на предательство. С другой стороны, он не знал, насколько осведомлён о противнике Мюнцер, вдруг он поймает его на лжи или умолчаниях? Пришлось на ходу изобретать полуправду.

— Главная сила войск Швабского союза в коннице и пушках. Конница объединена в отряды, которые называют ренфанами. У каждого ренфана есть свой штандарт, обычно на нём изображены скрещённые красные мечи на чёрно-белом фоне и что-нибудь ещё, у каждого ренфана своё.

— Для чего в сражении используют эти ренфаны?

— Они обучены взламывать на поле боя каре пикинёров, прикрытые аркебузирами. Тяжёлая рыцарская конница беззащитна перед залпами аркебуз, потому что пули пробивают любые доспехи, а в стремительных кавалеристов ренфана попасть гораздо труднее.

Пехота — это наёмники, ландскнехты. Они разделены на полки, в каждом полку несколько рот. Их легко отличить по флагам. Если рота набрана в каком-то одном городе, то на флаге обычно герб этого города. Ротой командует капитан, ему помогают лейтенанты. Полк — это для командиров, а вообще ландскнехты привыкли воевать ротами. Наёмники обязательно выбирают круг капитанов, который решает все спорные вопросы.

— Сколько человек в роте?

— По-разному… От ста до трёхсот.

— Понятно, — кивнул Мюнцер, делая быстрые заметки, — дальше.

— В роте есть мастер-оружейник, мастер табора, мастер обоза, мастера караула, обычно их четыре, также четыре фельдфебеля и ещё всякая мелкая ротная сошка. Рота делится на десятки, у каждого десятка свой командир. Да, вот ещё что: ландскнехты обычно тащат за собой огромный обоз — с кухнями и гулящими девками, это сильно снижает их подвижность, потому что обоз очень неповоротлив.

— Сатанинская мерзость! — поморщился Мюнцер. — Она их и погубит!

— Возможно, — пожал плечами Вольфгер, — но вообще-то, когда им хорошо платят, ландскнехты могут довольно лихо драться…

— Оставим это… А что вы можете сказать о пушках?

— Тяжёлые осадные мортиры берут с собой в поход только тогда, когда предстоит брать какую-нибудь крепость, вряд ли Трухзес будет связываться с ними в весеннюю распутицу — они завязнут в первом же болоте, а вот фальконеты[116] и шланги[117] у войск Швабского союза есть наверняка. Умелые пушкари с их помощью могут буквально выкашивать врага, хотя в сражении они обычно успевают дать только один залп, ведь стволы пушек должны остыть…

Мюнцер молчал, нервно барабаня пальцами по столу. Наконец он поднял голову и взглянул в лицо Вольфгеру, уголок рта у него дёрнулся, и проповедник прижал его пальцем.

— Какую же тактику сражения вы посоветуете нам избрать?

— Тактику? Какая тут может быть тактика? У крестьянской армии нет ни единого шанса, в первой же стычке она будет разбита как льдина, налетевшая на каменную опору моста. Допустим, вы построите вагенбург,[118] окружите его рвом и укроете людей за телегами. А Трухзес расстреляет ваши укрепления из пушек, а потом в проломы между телегами ворвётся конница и начнётся резня, потому что вагенбург превратится в смертельную западню. Единственное разумное решение — избегать сражения. Уводите своих людей в лес, пока не поздно.

— Поздно! — выкрикнул Мюнцер, — уже поздно! Лазутчики донесли, что войско Трухзеса замкнуло кольцо вокруг Франкенхаузена, теперь один Господь рассудит нас! На его милость уповаю, ибо сказано… Он потянул со стола Библию и нараспев прочитал:

«Никто не устоит пред тобою во все дни жизни твоей; и как Я был с Моисеем, так буду и с тобою; не отступлю от тебя и оставлю тебя.

Будь твёрд и мужественен; ибо ты народу сему передашь во владение землю, которую Я клялся отцам их дать им.

Только будь твёрд и очень мужественен, и тщательно храни и исполняй весь закон, который завещал тебе Моисей, раб Мой; не уклоняйся от него ни направо, ни налево, дабы поступать благоразумно во всех предприятиях твоих».[119]

С именем Божьим под знаменем Семицветья с молитвой и открытым сердцем мы пойдём навстречу врагу и победим!

Мюнцер пафосным жестом указал куда-то за спину Вольфгера. Барон обернулся и увидел, что на стене растянуто белое полотнище, на котором изображена радуга, а под ней вышит девиз: «Знак нашего вечного союза с Богом».

— Я ответил на ваши вопросы, как же быть с моим? — напомнил Вольфгер.

— Время вопросов миновало! — изрёк Мюнцер, — пришло время меча, который даст ответы на все вопросы, если такова будет Его воля!

— Что ж, как вам будет угодно, — сухо сказал Вольфгер и встал, — в таком случае, не смею более тратить ваше время.

Мюнцер внезапно передумал.

— Подождите, барон, э-э-э, как вас там… — небрежно сказал он, — куда же вы? До начала совета у меня есть несколько минут, что вы хотели узнать?

— Я хотел бы узнать следующее, — чётко сказал Вольфгер, не садясь и глядя прямо в лицо Мюнцеру. — Явлены неоспоримые признаки приближения конца света, как то: нарушение смены времён года, моровое поветрие, неурожай и голод, рождение уродов среди людей и животных, повсеместное возмущение и бунты черни. Этими признаками можно было бы пренебречь, поскольку засухи, и болезни случались и раньше, но вот иконы в храмах, плачущие кровью… такого не помнит никто. И я хотел бы спросить вас, проповедника, слову которого внимают сотни и сотни людей: действительно ли грядут последние времена? И, если это так, можно ли предотвратить или отсрочить их наступление? Как к ним готовиться? И возможно ли, что Он отнял от нас руку свою из-за отпадания от римской католической церкви целых курфюршеств благодаря проповедям Томаса Мюнцера?

Проповедник отшвырнул табурет и вскочил, лицо его покрылось красными пятнами, губы дёргались:

— Да! — закричал он, — грядёт, грядёт последнее сражение воинства добра и бесовских ратей, и сгорит зло в очистительном пламени, и погибнут грешные, а праведные вступят в Царствие Небесное, которое наступит на земле! Верую! Верую в это! И да поможет мне Господь!

Дверь открылась, и в комнату заглянул часовой:

— Брат Томас, вы давеча велели людей собрать, так они того, во дворе ждут…

Мюнцер поднял с пола табурет, рухнул на него и потухшим голосом сказал:

— Зови…

О Вольфгере он, казалось, забыл.

В комнату вошло человек десять. Это были крестьяне, пёстро и небогато одетые, но увешанные с ног до головы разнообразным и дорогим оружием, которым они, наверное, и не умели толком пользоваться. Выделялись среди них монах и господин средних лет в кожаном кафтане с характерными потёртостями от доспехов. На лице монаха блуждала профессионально умильная улыбка, рыцарь был мрачен. Не обращая внимания на Вольфгера, вошедшие расселись вокруг стола.

Мюнцер долго молчал, переводя тяжёлый взгляд с одного из своих соратников на другого. Крестьяне стали нервничать — вздыхать, кряхтеть, чесать в затылках, стараясь не смотреть в лицо проповеднику. Наконец, когда молчание стало уже почти невыносимым, Мюнцер поднялся со своего места и возгласил:

— Возлюбленные братья! Грядёт час великой битвы, и сегодня я собрал вас здесь, чтобы…

Эффект от тщательно продуманной и отрепетированной речи пропал даром. В комнату неожиданно ввалился давешний часовой и прервал Мюнцера на полуслове:

— Брат Томас, тут эти, ну, как их… парле… парли… припёрлись. Из господ.

— Парламентёры, что ли? — недовольно спросил проповедник.

— Во, точно! Они самые! Что с ими прикажешь делать? Может их того, на вилы? Так мы мигом…

— Не надо. Люди Трухзеса и так уже помечены проклятьем Божьим. Веди их сюда, дабы узрели они нашу веру и устрашились!

Через несколько минут в комнату вошёл герольд, мальчишка лет пятнадцати, бледный от страха, но ужасно гордый порученным делом. В руке у него было знамя — на жёлтом фоне три чёрных льва и красная полоса поверху.

Герольд стукнул об пол древком и срывающимся голосом объявил:

— Парламентёры от его милости стольника Георга Трухзеса фон Вальдбурга, благородный рыцарь Конрад фон Штюлинген и его преподобие каноник Иоганн Майер Экк!

«Вот тебе на! — с досадой подумал Вольфгер и отодвинулся в самый тёмный угол, — надо же, как некстати объявился дорогой родственничек! Не дай бог, Мюнцер сообразит, что у нас с попом одна и та же фамилия, и начнёт задавать неудобные вопросы…»

Но Мюнцер то ли не обратил внимания на совпадение имён, то ли не расслышал герольда, а может, просто забыл про Вольфгера. Он напряжённо смотрел на парламентёров, переводя взгляд с одного на другого.

— Что вам угодно, господа? — наконец спросил он.

— Говорить будет его преподобие каноник! — выкрикнул герольд.

Экк неторопливо выступил вперёд, перебирая в сложенных на животе руках чётки.

— Братья! — начал он бархатистым, хорошо поставленным голосом, — прежде, чем я начну говорить, давайте вместе возблагодарим Создателя! — и он затянул молитву на латыни, однако Мюнцер сразу же прервал его.

— Послушай, поп, сейчас нет времени для твоих молитв, которые, конечно, не доходят до Господа! — выкрикнул он и все вздрогнули, таким резким и крикливым по контрасту с мягким голосом каноника показался вопль Мюнцера. — Говори кратко, что вам надо, и уходите прочь!

Парламентёры переглянулись, Экк кивнул герольду. Тот опять выступил вперёд:

— Говорить будет благородный рыцарь Конрад фон Штюлинген!

Второй парламентёр был высок и широкоплеч. На вид он был ровесником Вольфгеру. Его прищуренные серые глаза смотрели пристально и холодно, губы кривила злая усмешка. Длинные, седеющие волосы свободно лежали на наплечниках золочёных максимилиановских[120] доспехов. Рыцарь был без оружия, только на поясе висел кинжал мизерикордия.[121]

— Слушайте меня внимательно, вы, бунтующие холопы, и ты, лже-поп! — пролаял он с сильным верхнегерманским акцентом. — Франкенхаузен окружён, пушки на позициях, фитили дымятся, конница готова к атаке. Ваша навозная армия не продержится и пяти минут. Но его милость стольник Георг фон Вальдбург не желает понапрасну проливать христианскую кровь, даже если она принадлежит таким шелудивым псам, как вы. Наше условие: выдайте нам вот этого фигляра и его подручного Пфейфера, сдайте оружие, и все будут прощены. Вы сможете вернуться в свои дома без наказания. Порукой тому — слово фон Вальдбурга, я говорю его устами. Других слов не будет. Решайте, и решайте быстро.

Наступила тяжёлая тишина. Крестьяне сидели, опустив головы и изо всех стараясь не встретиться взглядом с Мюнцером. Все понимали, что на самом деле речь идёт не о сражении. Рыцарь предложил им обменять их собственные жизни на жизнь двоих — Мюнцера и Пфейфера, и от того, какое решение будет сейчас принято, зависит, кто доживёт до вечера, а кто будет убит или умрёт под пыткой.

Никто не осмеливался говорить. Наконец монах, сидящий за столом совета, обвёл взглядом присутствующих и заговорил:

— Братья! Не о себе должно нам думать в эту минуту, а о воинах армии добра, которые вверили свои жизни нам. Если падут они, всё будет потеряно, ибо нет у нас другой армии, и не будет во веки веков, а жёны, отцы, матери и дети бессмысленно погибших проклянут нас. Мы, командиры, должны сделать всё, чтобы спасти их, даже самой страшной, последней ценой. Вложим же нити своих жизней в руки победителей и будем смиренно надеяться на их милость и молить Господа о прощении.

Рыцарь, сидевший рядом с монахом, поддержал его:

— Брат Матиас высказался как пастырь, а я скажу как воин: наше положение безнадёжно. Вступить в сражение — означает без всякой пользы погубить нашу армию. У нас нет конницы, мало пушек и огнеприпасов, люди плохо обучены и не выстоят против кнехтов Трухзеса.

Среди крестьян прошёл одобрительный ропот.

И тут до Мюнцера, оцепеневшего от такой реакции ближайших соратников, вдруг дошло, что ещё минута-другая, и его скрутят и передадут парламентёрам на суд и расправу Трухзеса.

Проповедник смертельно побледнел, вскочил, сорвал с головы шапочку, швырнул её об пол и завопил:

— Изменники! Иуды! Негодяи! Вы решили предать меня и наше дело, чтобы спасти свои жалкие, никчёмные жизни! Не бывать этому! Стража! Стража! Стража!!!

В комнату ввалились напуганные истошным криком Мюнцера крестьяне, охранявшие дом:

— Брат Томас, что стряслось?

— Измена!!! Измена в самом сердце армии, люди, которым я доверял как братьям, предали меня! Вот этот монах и этот рыцарь! Взять их! Обезглавить! Немедля!

Стражники схватили опешивших монаха и рыцаря, заломили им руки за спину и выволокли из комнаты. Через несколько ударов сердца с улицы раздался отчаянный вопль и хряск топора. Потом ещё один, и всё было кончено. Окаменевшие от ужаса командиры с трепетом смотрели на своего вождя.

Мюнцер повернулся к парламентёрам. Сейчас он выглядел как настоящий безумец — дикий взгляд, искажённое лицо, синюшная бледность.

— А вы — вон! — крикнул он, — ваша миссия исполнена, более вам делать здесь нечего! Господь защитит десницей своей правых и поразит виновных! Убирайтесь!

Рыцарь фон Штюлинген, лязгая доспехами, первым вышел из комнаты с высоко поднятой головой и презрительной усмешкой на губах, за ним, шелестя рясой, семенил Экк, последним покинул комнату герольд.

Проповедник оглядел оставшихся.

— Не устрашайтесь ничего, слабодушные маловеры! Господь с нами, это говорю вам я, его пророк Томас Мюнцер. Вы всегда верили мне, и я вёл вас от победы к победе, почему же вы сейчас ослабли духом? Измена искоренена, и теперь здесь остались только верные. Не бойтесь! Я поведу вас на битву и буду ловить пули рукавами вот этой мантии, вражеская армия падёт и расточится, подобно туману пред светом солнца, и на смену мраку воссияет радуга, которая изображена на нашем знамени!

В этот момент дом содрогнулся, зазвенели стёкла, одно окно распахнулось — пушки Трухзеса открыли огонь.

— Что это, братья? — удивлённо спросил Мюнцер, постепенно выходя из состояния ораторского экстаза.

— Известно что, пушки… — пробурчал один из крестьян.

— Чьи пушки?

— Да уж не наши. Обвели нас вокруг пальца, вот что я скажу, брат Томас. Пока поп да рыцарь нам зубы заговаривали, Трухзес к битве готовился. Посекут теперь наших, как траву…

— Догнать парламентёров! Схватить! Казнить! — взвыл Мюнцер.

— Поздно, брат Томас, их, должно быть, лошади ждали, не догоним мы их, да и стоит ли? У нас теперь забота другая…

— Да! Верно! — вскочил Мюнцер, — скорее, на холм Хаусберг, в вагенбург! За мной, братья!

Он выбежал из комнаты, крестьяне, толкаясь, устремились за ним. Миг — и в комнате остался один Вольфгер, о котором никто и не вспомнил. Он вздохнул, подошёл к столу и несколько секунд рассматривал карту монастырских земель, стараясь её запомнить, потом махнул рукой, пробормотал: «А, ему она уже не понадобится!», забрал карту и поспешно вышел из комнаты.

Во дворе было пусто, только у калитки Вольфгера ждал заметно нервничающий Карл.

— Ну, как господин барон, получилось? — спросил он.

— О разговоре с Мюнцером потом, Карл! Слышишь пушки Трухзеса? Сражение началось. Город обложен войсками Швабского союза, скоро крестьян разобьют, и в городе начнётся резня. Надо бежать, пока не поздно. Забираем наших и уходим. Может, ещё успеем просочиться через кольцо окружения. Если нет, придётся пробиваться. Скорее!

Оказалось, что спутники Вольфгера тоже услышали пушечную пальбу и сделали правильные выводы. Они давно собрали вещи и ждали Карла и Вольфгера, держа лошадей в поводу.

— Скорее, в сёдла! — крикнул барон, не въезжая во двор, — каждая минута на счёту! Рысью! Отец Иона, держись!

Маленький отряд вихрем пролетел по пустой улице и вскоре покинул Франкенхаузен.

Дорога, огибая рощицу, делала поворот, и Карл сделал знак остановится. Он спрыгнул с лошади и осторожно заглянул за поворот.

— Дальше ехать нельзя! — напряжённо сказал он, — впереди кнехты.

— Много? — спросил Вольфгер, — может, раскидаем их и прорвёмся?

— Опасно, я видел конных, а у некоторых кнехтов вроде бы есть арбалеты. Неохота получить болт в спину…

— Тогда в рощу! — приказал Вольфгер, разглядывая взятую со стола Мюнцера карту, — может, удастся лесом уйти!

Они свернули с дороги, продрались через густые и колючие кусты и оказались на поляне.

— Теперь нам туда, — махнул рукой Вольфгер, — за кустами должен быть перелесок.

— Я схожу, посмотрю, — вызвался гном, — я быстро, а вы ждите здесь.

Он слез с лошади отца Ионы и ужом юркнул в кусты.

Вольфгер прислушался.

— Что это такое? — спросил он, — или мне кажется?

— Нет, не кажется, — ответил монах, — это же молитва «Прииди, Святый Душе, Боже Правый!», наверное, крестьяне поют…

— А вот и радуга в небе… — заметила Алаэтэль, — как красиво… И лесом здесь пахнет… Давно я не дышала полной грудью…

— Есть поверье, что радуга приносит счастье. А ещё, там, где рога радуги упираются в землю, обязательно зарыт клад, — сказала Ута. — Интересно, кому в сегодняшней битве радуга принесёт счастье?

— Только не Мюнцеру и его людям, — раздался у них за спиной спокойный мужской голос. — Наконец-то удалось вас найти, а то я, признаться, уже начал беспокоиться. Нам пора убраться отсюда.

Вольфгер обернулся. Перед ним стоял человек с седеющей бородкой клинышком, в чёрном дублете, коричневых кожаных штанах и высоких сапогах. На поясе у него висел меч с простым эфесом.

— Да кто вы такой? Почему вы преследуете нас? Что вам надо? — резко спросил барон.

— Обещаю, что отвечу на все ваши вопросы, но чуть позже, — сказал незнакомец, — а сейчас неподходящее время. Как вы и предполагали, вагенбург продержался недолго и сейчас туда ворвётся конница. Покончив с крестьянами, они двинутся навстречу оцеплению, а оно уже близко, прислушайтесь!

Вольфгер напряг слух и, действительно, услышал пока ещё отдалённый топот многих ног, лязг железа и брань

— Куда вы собираетесь нас забрать?

— Ну… в мои владения, скажем так.

— Кто вы такой? — повторил свой вопрос барон, — вы — дьявол?

— Я — дьявол?! — искренне изумился незнакомец, — почему вы так решили?

— Н-ну… у вас борода, — не подумав, ляпнул Вольфгер, — и вообще…

— Вы считаете, что для того, чтобы быть дьяволом, бороды достаточно? Уверяю вас, я человек, и я…

В этот момент из кустов выбрался гном и одновременно с другой стороны поляны появились три кнехта, наверное, разведчики. Они не ожидали увидеть здесь вооружённых людей, но навыки бывалых солдат не подвели: один вскинул арбалет, выстрелил и промахнулся, другой бросился вперёд и выпадом меча ранил Карла в руку, а третий напал на незнакомца. Тот не стал обнажать меч, а сделал резкий жест, как бы отталкивая кнехта от себя. Беднягу проволокло по траве и впечатало спиной в дерево. Толстый ствол вздрогнул, из кроны посыпались листья и мелкие сучья, а мертвец буквально стёк на землю. Казалось, у него не осталось ни одной целой кости.

Изрыгая проклятия, Карл пытался вырвать из-за спины секиру левой рукой, но явно не успевал отразить следующий удар, а Вольфгер стоял от него слишком далеко, чтобы помочь. Грохнул выстрел, за ним ещё один. Первая пуля попала кнехту в нагрудник, а вторая угодила прямо в лицо. Брызнула кровь и солдат рухнул на траву. Третий кнехт, увидев жуткую и внезапную гибель своих товарищей, бросился бежать, но Карл здоровой рукой швырнул ему вслед кинжал, угодивший беглецу под лопатку. Солдат споткнулся и рухнул лицом вниз, судорожно царапая пальцами траву.

— Он позвал бы на помощь… — извиняющимся тоном пояснил оборотень.

— Все целы, никто не ранен? — крикнул Вольфгер, оглядывая свой маленький отряд.

Вдруг он увидел, что монах оседает на траву.

— Отец Иона, что с тобой, ты ранен? Скажи, куда? — кинулся к нему барон и едва успел подхватить старика. — Ута, Алаэтэль, скорее помогите!

Эльфийка присела рядом с монахом, положила ладонь ему на лоб, несколько мгновений просидела с закрытыми глазами, потом встала и печально сказала:

— Отец Иона не ранен, он есть умерший…

Незнакомец оттолкнул Алаэтэль, рухнул на колени перед монахом, наложил руки ему на виски и несколько мгновений простоял с закрытыми глазами. Потом встал, печально посмотрел на барона и сказал:

— Разрыв сердца. Здесь я ничего не могу сделать… Слишком поздно. Он ушёл навсегда.

Вольфгер склонился над телом своего старого учителя и друга, закрыл ему глаза и заплакал.

— Барон, нам пора уходить, — мягко напомнил незнакомец. — Скоро на этой поляне будет не протолкнуться от солдат Трухзеса, и тогда, чтобы спасти наши жизни, мне придётся убить многих, а я этого не хочу.

Вольфгер колебался:

— Вы так и не ответили ни на один мой вопрос.

— Ну, хорошо… Я — маг, сильный маг, по вашим понятиям — необыкновенно сильный маг, мои возможности весьма велики. Я собираюсь перенести вас в мой замок, там вы будете в полной безопасности, обещаю. Вы сможете покинуть его, как только захотите.

Вольфгер молчал.

— Подумайте о своих спутниках, барон, — продолжал уговаривать незнакомец, — Карл ранен, ему требуется помощь целителя, подумайте, что может сотворить с девушками разъярённая солдатня, вы ведь не сможете защитить их… Ну, решайте!

Вольфгер повернулся к своим спутникам. За всех ответил Рупрехт:

— Чего уж там… Будь что будет… Поехали…

— Хорошо, мы согласны, но если…

— Потом, потом, все разговоры потом! Встаньте в круг, возьмитесь за руки, быстро!

— Но как же отец Иона? Мы не можем оставить его здесь…

— Карл! Возьми монаха, скорее! — крикнул маг.

Оборотень легко поднял тело отца Ионы и взвалил на здоровое плечо, не забыв прихватить его мешок.

— Ута, Алаэтэль, возьмите Карла под руки, не размыкайте кольца! Гном? Барон? Готовы? Раз! Два!! Три!!!

Проломившиеся через кусты кнехты увидели на пустой поляне только несколько осёдланных лошадей и страшно изуродованные трупы своих товарищей.

Глава 27

Они стояли, взявшись за руки, на поляне, окружённой светлым лиственным лесом. Это был очень ухоженный и уютный лес, без мусорного подлеска, неопрятных кустов и бурелома. Каждое дерево росло вроде бы само по себе, но казалось, что место для его посадки выбирал очень опытный и прилежный садовник. Деревья с разными оттенками листвы создавали сложные, очень красивые узоры, журчал ручеёк, берега которого были обложены разноцветными камешками, в воде серебряными искорками посверкивали рыбки. Клумбы ярких, невиданных цветов источали медовый аромат, над цветами вились пчёлы. В траве, не обращая внимания на людей, паслись упитанные кролики, под кустом, положив голову на лапы, дремал волк, а вдалеке прошли олени.

— Как в раю… — мечтательно сказала Ута, полной грудью вдыхая лесные запахи, — здесь, наверное, можно обходиться без еды, очень уж воздух вкусный…

— А где же херувим с пылающим мечом?[122] — хмыкнул Вольфгер.

— Никакого херувима нет. Кстати говоря, змей здесь нет, опасных зверей тоже, нет даже комаров и других неприятных и кусачих насекомых. И вообще, добро пожаловать в мои владения, — улыбнулся маг.

— Где мы? Что это за место? — спросил Вольфгер.

— Как ни странно, ответить на этот вопрос труднее, чем вы думаете. Если исходить из ваших представлений об окружающем мире, то мы нигде.

— Как это?! — аж подпрыгнул от любопытства Рупрехт.

— Наберись терпения, почтенный гном, — ответил маг, — я постараюсь ответить на все вопросы, но не сейчас. Меня беспокоит состояние здоровья некоторых из вас, и я намерен заняться целительством немедля. Прошу в дом.

— Вот это есть дом?! — с изумлением спросила Алаэтэль, глядя на странное сооружение, похожее на гигантские мыльные пузыри, лежащие на земле — тёмно-зелёные, синие, бордовые. Пузыри были разного размера, они причудливо наползали друг на друга, образуя головоломные пересечения.

— Да, это мой дом, надеюсь, он вам понравится, — кивнул маг, — вы быстро привыкнете к нему. Парк, окружающий дом, довольно обширен, вы можете гулять в нём, где заблагорассудится. Опасных зверей здесь нет, нет даже комаров и других неприятных и кусачих насекомых. Здесь можно есть любые ягоды и фрукты, среди них нет ядовитых. Вообще, делайте, что хотите. Существует единственный запрет, это запрет на охоту. Звери и птицы здесь ручные, они не боятся человека, и я буду очень расстроен, если им будет нанесён вред. В доме вы найдёте еду на любой вкус, а те олени и кролики, каких вы сегодня видели — это мои друзья. Надеюсь, и вы с ними подружитесь.

— А где же вход? — спросил Рупрехт, разглядывая матовую, совершенно гладкую стену пузыря, на которой каким-то чудом держался густо разросшийся плющ.

— А ты приглядись и увидишь, — ответил маг, указывая на арку, образованную зелёными плетями.

Вольфгер присмотрелся и увидел в стене еле заметный контур проёма.

— Входите, — повторил хозяин, потом шагнул прямо в стену и исчез за ней.

— Ух ты, здорово! Как он это сделал?! — завопил гном и бросился за магом. За ним в дом вошли остальные.

Внутри было тихо и прохладно, пахло чем-то горьковатым, но очень приятным. Проходя через плёнку, солнечный свет становился рассеянным и приобретал тёплый светло-коричневый оттенок. Откуда-то из-под потолка наигрывала тихая, необычная музыка.

— Оружие и доспехи можно оставить здесь, — сказал маг, — они вам не понадобятся, вы в полной безопасности и под моей защитой, а она кое-чего стоит, уверяю вас. Однако если вы опасаетесь, можете взять их с собой, только вам будет неудобно таскать всё это тяжёлое железо.

Вольфгер первым отстегнул меч и снял доспехи, оставив только кинжал на поясе, потом помог разоблачиться Карлу, поскольку раненая рука не позволяла ему сделать это самостоятельно. Гном повздыхал, поколебался, но тоже положил свой пистолет.

Зал, в котором они оказались, был обставлен предметами, назначения большинства из которых Вольфгер не понимал. Некоторые, впрочем, были отдалённо похожи на кресла и столики. Здесь не было острых углов, всё было скруглённым, как бы текущим, одна форма неуловимо переходила в другую, преобладали тёплые, приглушенные оттенки. И ещё — цветы и вьющиеся растения, пышные, ухоженные, нарядные. Посредине зала журчал фонтан.

— Готовы? — спросил маг, — тогда прошу за мной, это недалеко.

Они прошли через несколько залов, везде были цветы, странная мебель и странные предметы. Вольфгер заметил, что в доме нет ни картин, ни скульптур, ни дорогой посуды, ни коллекций оружия, которыми обычно украшают богатые замки.

Наконец они оказались в зале, разделённом перегородками на несколько секций. В каждой размещалось огромное, в рост человека кремовое яйцо с прозрачной крышкой. Под крышкой ходил волнами не то дым, не то туман. Рядом с каждым яйцом стояла узкая тумба с наклонной панелью, на которой мерцали разноцветные огоньки.

Маг обернулся.

— Это… хм… машины для лечения. Каждый, кто нуждается в нём, должен снять с себя всю одежду и все украшения и лечь внутрь. Это совершенно безопасно и абсолютно безболезненно, я гарантирую вам полное исцеление во сне.

— Машина? — с изумлением переспросил вылезший вперёд гном, — а как она работает?

— Боюсь, я не смогу объяснить тебе этого в двух словах, мастер Рупрехт. Скажу только, что в них нет ни на волос магии.

— Машина — это камнемёт, куранты, ну, мельница водяная, а это… какая же это машина? У машины должны быть рычаги, шестерни, приводные ремни… — не унимался гном.

— И, тем не менее, это машина, — терпеливо ответил маг, — только она неизмеримо сложнее всего того, с чем тебе приходилось сталкиваться. Чтобы понять, как она работает, надо учиться долгие годы.

— А вы… знаете? — почтительно спросил гном.

— Подробно — нет, но при желании могу разобраться.

— А если она сломается?

— Мои машины никогда не ломаются, — ответил маг, — не будем терять время. Господин барон, не хотите ли быть первым?

Вольфгер кивнул.

Они вошли в первый отсек с белым яйцом, маг дотронулся до светящейся точки на тумбе, и между ними и остальными возникла матовая стена. Вольфгер быстро скинул одежду и вопросительно посмотрел на мага: куда её положить?

— Бросайте прямо на пол. Пока вы будете спать, её приведут в порядок. Если захотите, наденете старую одежду, или подберём для вас новую.

Он нажал ещё на один огонёк, и крышка яйца с тихим жужжанием откинулась.

— Забирайтесь и ложитесь на спину.

Вольфгер улёгся в яйцо. Изнутри оно было мягким и прохладным. Барон боялся, что ему будет трудно дышать дымом, но оказалось, что это не так. Пахло свежескошенным сеном и немного грозой.

— Какой запах вы предпочитаете? — донёсся до него голос мага, — просто представьте его себе, и он появится. Дышите спокойно и глубоко.

Вольфгер закрыл глаза и вспомнил озеро с ундиной, запах речной воды, нагретых солнцем камней, сосновой хвои и мокрого песка — запах детства — и тут же ощутил его.

Через несколько ударов сердца барон глубоко спал, на его лице была счастливая улыбка.

Маг закрыл крышку яйца и некоторое время внимательно наблюдал за игрой огоньков на поверхности тумбы. Потом удовлетворённо кивнул, вышел из отсека и сказал:

— Ну вот, барон фон Экк спит, и, надеюсь, видит счастливые сны. Теперь вы, Карл, прошу вас.

— Сударь маг, — нерешительно сказал Карл, — видите ли, возможно, мне не следует подвергаться вашему лечению… Дело в том, что я не совсем человек, а может, и совсем не человек…

— То есть?

— Я — вербэр, оборотень…

— А-а-а, вот в чём дело, — улыбнулся маг, — не беспокойтесь, это совершенно неважно, машина сама определит, кого ей предстоит лечить, вашему дару не будет нанесено никакого урона.

— А можно ещё спросить? — нерешительно произнёс Карл, — понимаете, сударь маг, вышло так, что я не умею управлять своим даром, и вот если бы мне научиться… Ну, словом…

— Понимаю, это совсем просто. Я помогу вам, только к моей лечебной машине это не имеет никакого отношения. Целительство — это одно, а магия — другое.

Последней в лечебное яйцо улеглась Ута, которая предварительно что-то долго шептала на ухо магу. Гном и Алаэтэль от лечения отказались, сославшись на то, что чувствуют себя совершенно здоровыми.

— Не смею настаивать, — кивнул маг, — отказаться — ваше право. Лечение наших друзей продлится как минимум до завтра, поэтому я приглашаю вас на обед или ужин, уж не знаю, как его назвать.

— Обед — это замечательно! — потёр ладони гном, — со вчерашнего вечера во рту ничего не было, а голодный гном — никудышный гном!

* * *

В небольшой комнате, которую Рупрехт про себя назвал столовой, на троих был накрыт круглый стол. На втором столе, поменьше, были расставлены бутылки, кувшины и хрустальные графины с разноцветными напитками. Искусно расписанные тарелки и вазы были изготовлены из неизвестного гному материала. Рупрехт повертел в руках изящную, невесомую тарелку:

— Из чего это она сделана? Кость? Нет, не кость… Не глина, не металл…

— Это фарфор, мастер гном, — объяснил маг, — особым образом обожжённая глина с добавками, у вас он ещё неизвестен.

— «У вас»? — хмыкнул гном, внимательно посмотрел на мага и ничего не сказал.

— Друзья мои, я понимаю, что у вас ко мне множество вопросов, но давайте отложим ответы на них до тех пор, когда к нам присоединятся наши друзья, в противном случае мне придётся отвечать на одни и те же вопросы дважды. А пока займёмся обедом, надеюсь, он неплох. Прислуги из людей у меня нет, поэтому обслуживать себя будем сами. Разумеется, я с громадным удовольствием исполню роль слуги при фройляйн Алаэтэль, — маг вежливо поклонился красавице эльфийке.

Девушка подарила ему ослепительную улыбку:

— Мой господин, позвольте узнать, как есть ваше имя?

— А разве я не представился? — удивился маг, — впрочем, действительно, кажется, нет. Прошу меня извинить! Забыл! Эта суматоха у Франкенхаузена у кого хочешь отобьёт память! Итак, как же меня зовут?

— Вы забыли ваше имя, господин? — удивлённо спросила Алаэтэль.

— Нет, конечно же, нет, не в этом дело. У меня много имён, на разных языках они звучат по-разному, и вам, пожалуй, будет трудновато запомнить и произносить некоторые из них. Вот что: я буду Адамом. Да-да, называйте меня Адам.

— Хорошо, мой господин… Адам, — кивнула эльфийка, — наши имена вам известны?

— Разумеется, известны, ведь я давно наблюдаю за вашими приключениями.

— Давно? — переспросил Рупрехт.

— Ответ на этот вопрос мы тоже отложим на завтра, — терпеливо сказал маг, — давайте же кушать, не знаю, как вы, а я проголодался. Вот здесь вина разных сортов, в этом кувшине — пиво, а здесь — крепкие напитки, их нужно пить маленькими рюмками, мастер гном.

— А что вот это такое, нарядное, ярко-жёлтое? — спросила эльфийка.

— Это сок тропического фрукта, который называется ананас, — пояснил Адам, — он очень сладкий, поэтому его лучше пить на десерт.

На некоторое время разговор прервался, наконец, гном, откинувшись на спинку стула, погладил себя по животу и удовлетворённо заявил:

— Клянусь наковальней, я никогда в жизни так вкусно не ел! Больше не могу проглотить ни кусочка! Со мной такое впервые! Господин Адам, вы сказали, что в доме нет слуг, но кто же тогда приготовил этот роскошный пир, кто накрыл стол?

— Я не говорил, что у меня нет слуг, — ответил Адам, потягивая тягучий коричневый напиток из высокой узкой рюмки, — я говорил, что у меня нет слуг-людей. Я живу один, но слуги у меня, конечно, есть, только они особенные.

— А-а-а, магия?

— Ну, пусть будет магия. Это очень несложная магия, поверьте мне.

— Но очень вкусная! — сказал Рупрехт, незаметно ослабляя поясной ремень.

— Еда — одно из важнейших удовольствий, а в жизни их не так уж много, — заметил Адам.

— А как же грех чревоугодия? — с ехидцей спросил гном.

— Грех? Что такое грех? А, да, я вспомнил… Но, видите ли, я не религиозен, не поклоняюсь никаким богам, следовательно, для меня понятие греха не существует.

— Волшебник, да ещё и безбожник! Сожгут, как есть сожгут на костре! — сказал гном, — как вот меня чуть-чуть не сожгли за невинную игру в кости.

— Я думаю, это будет нелегко сделать, — отмахнулся Адам. — Желающие меня сжечь будут сильно разочарованы, ну, если, конечно, вообще уцелеют после этой неосмотрительной попытки.

— Вот как? Вы есть великий воин, мой господин? — с интересом спросила эльфийка, — какое же оружие вы предпочитаете?

— Магию, конечно. То есть мечом, саблей и кинжалом я тоже владею, но размахивать заточенной железкой, чтобы убить одного противника, слишком хлопотно, кроме того, есть риск получить удар в спину… Нет-нет, моё оружие — магия. Правда, я стараюсь избегать насилия, но, к сожалению, это получается не всегда.

— А скажите, герр Адам, — начал Рупрехт, его глаза горели от любопытства.

— Мы же договорились, главные вопросы — завтра, когда наши друзья завершат лечение. Давайте лучше поговорим о вас. Вот ты, мастер Рупрехт, чем собираешься заняться? Ведь ваше путешествие, можно сказать, окончено.

Гном погладил бороду:

— Н-ну… в Рудные горы мне хода нет… Вообще-то, Вольфгер звал меня в гости, говорил, что у него есть неплохая лаборатория, наверное, поработаю пока у него, а там видно будет.

— А над чем ты собираешься работать, если не секрет? — спросил Адам.

— Над Философским камнем, над чем же ещё? Надеюсь, что в последнее время я сделал важный шаг к Великому деланию, и у меня есть ещё пара идей…

Адам внимательно посмотрел на гнома, секунду поколебался и осторожно сказал:

— Я должен тебя разочаровать, Рупрехт. Ты тратишь силы своей души на пустое дело. Философский камень невозможно создать, поверь мне.

— Почему невозможно? — вскинулся заметно побледневший гном — что этому мешает?

— Природа вещей. Видишь ли, Философского камня просто никогда не существовало, да и не могло существовать, этот мир создан без его помощи. Ты, конечно, можешь возразить, что человек научился создавать вещи, которых никогда не было, например, колесо, его природа не знает. Это верно, но беда в том, что существование Философского камня противоречит законам природы, для него нет места в сложном и гармоничном храме мироздания. Идея алхимиков о первоэлементах неверна в принципе. А раз неверна теория, то, как её реализовать на практике? Поверь, мне жаль, что я разрушил твою мечту.

— Но тогда выходит, что и… и бессмертия не существует? — дрогнувшим голосом спросил Рупрехт

— Абсолютного — нет, не существует. Всё сущее смертно, хотя по человеческим меркам срок его жизни может быть очень продолжительным. Небытие, смерть — это обратная сторона бытия, без жизни нет смерти, а без смерти нет жизни.

— Что ж, пусть! Пусть нет бессмертия, пусть нельзя избавить людей от страданий и болезней, но хоть золото из свинца сделать можно? — с отчаянной надеждой спросил гном.

— Можно, — кивнул Адам.

— Ага!!! Слава Творцу! И вы научите меня, господин?! — аж подпрыгнул на своём стуле гном.

— И опять я тебя огорчу, мастер Рупрехт. Ты кое-чего не учёл.

— Чего же?

— Стоимости трансформы. Из свинца и правда можно получить золото, но процесс настолько сложен и дорог, что это золото окажется неизмеримо дороже обычного, его будет просто невыгодно делать. И потом, скажи, зачем тебе по-настоящему много золота?

— Чтобы покупать! — не задумываясь, выпалил гном.

— Я ждал именно такого ответа, но давай подумаем вместе, к чему это приведёт? Если ты выбросишь на рынок слишком много золота, оно сразу упадёт в цене. Золото — это не железо, не медь и не бронза, из него можно делать только монеты и украшения. Золото в цене только тогда, когда его мало. А ты хочешь обрушить рынок…

— Я буду тратить понемногу!

— Можно и так. Но тебе не удастся долго хранить в тайне способ производства золота. Можешь не сомневаться, что все власть имущие этого мира, объединившись на время, пойдут на тебя войной, чтобы завладеть этим секретом. И тогда золото превратится в обычный металл вроде меди, а его место займёт, например, платина. Так что смысла в изготовлении дешёвого золота нет никакого.

— Платина? То есть серебришко?[123] Что такое платина? — заинтересовался гном.

— Драгоценный металл, действительно, немного похож на серебро. Ах, да, прости, я и забыл что платина в Европе, кажется, ещё неизвестна. У этого металла интересная судьба. В Европе месторождений платины нет. Нашедшие её в Америке испанцы сначала топили слитки на глубоких местах, потому что платина хорошо сплавляется с золотом и уменьшает его стоимость. Ценность платины поняли гораздо позже.

— Неизвестна, — подтвердил Рупрехт, — я знаю всё о металлах, но это неважно. Что мне в какой-то платине, когда моя жизнь потеряла цель и смысл, а в душе пусто!

Гном чуть не плакал. Он молча сидел за столом, рассеянно чертя вилкой на скатерти узоры.

Адам положил руку гному на плечо.

— Не грусти, мастер Рупрехт, в мире ещё столько тайн и загадок, а ты тратишь жизнь в бесплодных попытках поймать тень. Знаешь что? Я могу взять тебя в ученики. Поверь, я знаю несравнимо больше любого учёного вашего мира и могу многому научить тебя. Сильным магом ты вряд ли станешь, для этого нужны врождённые способности и долгие годы ученичества, но попробовать всё-таки стоит. Я ощущаю у тебя некие задатки, попробуем их развить.

— Мне? Учиться у вашей милости?! — задохнулся гном, — клянусь наковальней, да я об этом и мечтать не смел! Грамоту подписывать кровью? Я готов!

— Зачем кровью? — удивился Адам, — ты, никак, тоже считаешь меня дьяволом? Повторяю: я — человек. Не совсем обычный, но всё-таки человек. Считай, что мы договорились. Какое-то время поживёшь у меня, а потом мы подыщем тебе приличный дом на Земле.

— Вы сказали: «на Земле». А разве мы не есть на Земле? — удивилась Алаэтэль.

— Скажем так, не совсем на Земле. Мы пребываем в особом плане бытия, попасть в который без моего позволения не может никто. Здесь мой маленький Универсум, моя Вселенная.

— Вот как… — удивлённо протянула эльфийка. — Но это означает, что вы, господин мой Адам, можете перемещаться между планами бытия?

— Конечно, могу. Кстати, я в любой момент могу открыть Врата Миров, ведущие на порог твоего дома. Смотри.

Адам взмахнул рукой и в воздухе перед ним стал разгораться овал, в котором стала видна комната. За столом сидел человек в зелёной тунике и что-то писал. Его длинные седеющие волосы были схвачены серебряным обручем с дымчатым камнем.

— Отец! — крикнула Алаэтэль, и гном понял, что перед ними король эльфов.

Алаэтор удивлённо поднял голову на голос:

— Тэль, дитя моё, где ты, как ты оказалась в этом странном месте? Скорее иди сюда, пока Врата не закрылись!

— Отец, — потупилась эльфийка, — прости, но мне… мне нравится жить в мире людей, позволь мне пожить здесь подольше!

— Я ждал и боялся услышать эти слова, — печально сказал Алаэтор, — ведь ты рождена земной женщиной. Естественно, что тебя тянет в мир людей, это зов крови… Ты вольна сама выбирать себе жизненные пути, у меня нет права приказывать тебе. Помни, однако, что Врата Миров откроются этой осенью воистину в последний раз, и если ты не пройдёшь сквозь них, ты больше никогда не вернёшься в Эльфланд, барон Вольфгер предупредил тебя об этом?

— Да, отец, но вот рядом со мной господин Адам. Он — величайший маг и может открывать Врата Миров в любое время, путь домой не закрыт для меня. Но без твоего позволения мне будет тяжело жить среди людей, я буду чувствовать вину…

— Хорошо, дочь моя, — спокойно сказал Алаэтор, — ты вправе оставаться в мире людей столько, сколько захочешь. Позволение я даю по доброй воле, без принуждения, без гнева и обиды.

Древняя эльфийская формула прозвучала неожиданно торжественно, Алаэтэль склонила голову, и Врата закрылись.

— Я рад, фройляйн, что вы решили погостить у меня. Постараюсь, чтобы вам не было скучно.

Эльфийка тепло улыбнулась.

— Ну вот, а теперь самое время отдохнуть. Пойдёмте, я покажу вам ваши комнаты. Они не совсем такие, к каким вы привыкли на Земле, но это ничего, скоро вы оцените их удобство. Если я вам понадоблюсь, просто подумайте о том, что хотите увидеть меня. Я услышу.

Адам предложил руку эльфийке, и они в сопровождении гнома ушли в лабиринт странного дома, построенного магом неизвестно где. Дверь затянулась, и стало тихо, только журчала вода в маленьком фонтане.

* * *

К завтраку Алаэтэль переоделась. Одежду мужского покроя, которую эльфийка носила в дороге, она сменила на белое платье без рукавов и с узким глубоким вырезом. На плечах и на груди оно было скреплено изящными фибулами, а на запястья девушка надела золотые браслеты. Густые чёрные волосы она убрала в сложную причёску, слегка подведённые глаза казались глубокими и таинственными.

Увидев эльфийку, простодушный гном хлопнул себя по бокам:

— Ух, ты! Совсем другое дело! Я всегда говорил, что штаны и сапоги — не женская одежда! Жаль Вольфгер тебя не видит, уж он-то оценил бы этакую красоту!

— Ошибаешься, мастер гном, — с некоторой горечью улыбнулась Алаэтэль, — фрайхерр Вольфгер смотрит только на Уту…

— Позвольте выразить моё восхищение, фройляйн, — поклонился Адам, — Рупрехт совершенно прав, я никогда в жизни не видел столь совершенной красоты.

Эльфийка изящно присела, подобрав подол платья, и гном заметил, что её смуглые щёки слегка порозовели.

— А откуда у тебя это платье, Алаэтэль? — спросил он, — раньше ты его не надевала, не видел я его у тебя…

— Я попросила у дома новое платье, и дом подарил мне его, а ещё — туфли, украшения и многое другое…

— Как это — попросила у дома?!

— Этот дом полон магии. Разве почтенный хозяин не объяснял тебе его возможности?

— Вообще-то объяснял, — смутился гном, — но я вчера малость… ну, в общем, устал очень, плохо соображал, вот! Ты уж объясни мне, пожалуйста, ещё раз…

— Да нечего объяснять, всё очень просто. Тебе просто нужно представить себе вещь, которую хочешь получить, и она появится. Не знаю, как это делается. Только нужно представлять во всех подробностях, понимаешь? А то результаты могут быть — как это по-немецки? — неожиданными. В общем, попрактикуйся, только начинай с вещей попроще, потом сам поймёшь.

— Поговорим позже, завтрак стынет, прошу к столу! — прервал их Адам.

Любопытный гном быстро сунул нос во все судки, горшочки и миски. Его внимание привлёк небольшой кувшин с изогнутым носиком. Гном снял крышку и понюхал, из кувшина исходил приятный, незнакомый аромат.

— Что здесь, господин маг?

— Где? А-а-а, так ведь это кофе.

— Что такое кофе?

— Кофе варят из поджаренных и размолотых зёрен особого растения. В Европе он пока неизвестен, а вот арабы и турки без него жить не могут. Попробуй, мастер гном, очень приятный и бодрящий напиток.

Рупрехт, по примеру Адама, который с удовольствием пил кофе, налил себе тёмно-коричневой, почти чёрной жидкости в маленькую чашку и осторожно попробовал.

Пожевав губами, он сморщился, с трудом проглотил кофе и заявил:

— Горько! И… горячо!

— Кофе пьют с сахаром и не торопясь. Со временем ты не сможешь начать день без чашки кофе, поверь мне!

— Где же я его возьму, если его нет в Европе?

— Разве ты передумал идти ко мне в ученики? — вскинул брови Адам, — я думал, мы вчера договорились…

— Конечно, не передумал! — воскликнул гном, — кто же отказывается от такого предложения, я ещё не выжил из ума! Только ведь не вечно же я буду злоупотреблять вашим гостеприимством, когда-то мне придётся жить самому, а если я привыкну пить кофе…

— К этому времени ты станешь достаточно умелым магом, чтобы по своему желанию получать любую еду и питьё, не переживай по этому поводу.

— Правда? — обрадовался Рупрехт, — ух, здорово! Скорей бы!

Адам хотел что-то ответить, но на массивном браслете, украшавшем его левую руку, вспыхнула красная точка, и раздался мелодичный сигнал.

Маг мельком взглянул на браслет и сказал:

— Ну вот, лечение наших друзей окончилось, вы продолжайте завтрак, а я схожу за ними, это не займёт много времени.

* * *

— Как вы себя чувствуете? — спросил Адам после того, как Ута, Вольфгер и Карл заняли место за столом.

— Странное ощущение… Я как будто помолодел лет на двадцать, — удивлённо ответил Вольфгер. — После того, как я в полынье искупался, привязался ко мне кашель, надоедливый такой, противный, а теперь от него не осталось и следа! И дышится легко…

— А мне такие сны замечательные снились, — мечтательно сказала Ута, — я их, правда, уже не помню, но ощущение свежести и какого-то детского счастья осталось, как будто я во сне летала над цветущим лугом…

— А что с твоей рукой, Карл? — спросил Вольфгер.

— Даже шрама не осталось! Я сначала подумал, что перепутал, и ранили меня не в правую руку, а в левую, но и там его нет, да и старые шрамы куда-то исчезли… Вот это магия!

— Да, мои лечебные машины своё дело знают, — улыбнулся Адам. — Сейчас время завтрака, и я прошу вас пока быть умеренными, потому что сразу после окончания лечения вредно наедаться, но зато вечером мы устроим настоящий пир!

Ута, Карл и Вольфгер принялись за еду, удивлённо поглядывая на роскошную сервировку стола. Гном, который легко осваивался в любом незнакомом месте, старательно ухаживал за ними, предлагая разнообразные блюда и напитки. Вольфгер не утерпел и съел кусок ветчины, которая буквально таяла на языке, Ута намазала маслом ломоть ещё тёплого душистого пшеничного хлеба, а Карл послушно пил бульон.

Когда с едой было покончено, посуда со стола исчезла, остались только графины с напитками и хрустальные бокалы, покрытые чудесной тонкой резьбой.

— Какое у тебя платье, Тэль, — восхищённо сказала Ута, и, хотя девушка говорила искренне, в её голосе прозвучала нотка зависти. Адам мгновенно её уловил.

— Когда мы закончим нашу беседу, фройляйн, я научу вас командовать домом, и вы сможете выбрать себе любой наряд и любые украшения.

— Да я совсем не это хотела сказать… — покраснела Ута.

— Любовь к нарядам — что может быть естественнее для молодой и красивой девушки? — улыбнулся Адам, — пожалуйста, не стесняйтесь, фройляйн. В сущности, это такие мелочи…

Маг повернулся к своим гостям:

— Ну что ж, пришло время вопросов и ответов, верно? Давайте поступим так. Сначала я расскажу вам свою историю, а потом отвечу на ваши вопросы. Должен предупредить, что мой рассказ временами может показаться совершенно невероятным, но, клянусь вам, в нём нет ни слова лжи. Я вообще никогда не говорю неправды. Вместо ответа на вопрос я могу промолчать, но солгать — никогда. Итак, с вашего разрешения, я приступаю.

Маг взял высокий бокал, слил в него соки из нескольких кувшинов, добавил прозрачной жидкости из высокой бутылки, кинул в бокал несколько кубиков льда, перемешал, с явным удовольствием отхлебнул и начал свой рассказ.

— Вам, друзья мои, как я понимаю, приходилось немало путешествовать? Да? Ну, так вот, если вы изберёте начальной точкой своего путешествия Дрезден, то, в зависимости от выбранного направления, можете попасть в страну ляхов, в Богемию, Бургундию или Ломбардию, и так далее. Вы можете подняться на какую-нибудь гору, например, Броккен (Ута вздрогнула) или опуститься в шахту рудника. Всё это доступно любому человеку, не так ли? Влево, вправо, вперёд, назад, вверх, вниз, к этим направлениям движения мы привыкли с детства. Но есть кое-что ещё, ещё одно, если можно так выразиться, направление путешествий, о котором обычно не вспоминают.

— Какое же? — с огромным интересом спросил Рупрехт.

— Время. Время, мой добрый гном.

— Но время это… это… Как можно двигаться по времени?! И вообще, что такое время?

— Время, на первый взгляд, это очень простая штука, но стоит попытаться понять, что к чему, всё страшно запутывается. Можно сказать, что время определяет длительность бытия и последовательность смены состояния всех вещей и процессов в этом мире. Кроме того, время не существует само по себе. Ведь если нет вещей, изменение состояния которых оно характеризует, то нет и самого времени.

Гном потряс головой:

— Сударь маг, это слишком сложно для моей головы…

— Ничего, Рупрехт, скоро ты привыкнешь. Давайте рассмотрим такой пример. Пусть время — это река, а мы с вами плывём по этой реке в лодке без вёсел. Река, как ей и положено, течёт с гор в море, иными словами — из прошлого в будущее. Скорость времени всегда одинакова, и нам остаётся только следить за проплывающими мимо нас берегами. Пассажиры лодки сменяют друг друга, приходят и уходят поколения, а она всё плывёт и плывёт.

Теперь представьте себе, что пассажиры лодки сделали вёсла и получили возможность подняться вверх против течения, спуститься вниз или причалить к одному из берегов. Значит, поднимаясь против течения, мы попадает в прошлое, а…

— А двигаясь вниз — в будущее! — воскликнул Вольфгер, — но это же невозможно!

— Возможно, господин барон, вполне возможно, в этом-то всё дело.

— Постойте, я что-то не поняла, — сказала Ута, — а что произойдёт, если лодка причалит к берегу?

— Отличный вопрос, милая фройляйн! У вас светлый ум, поздравляю вас! Если причалить к берегу, река времени продолжит свой бег, а лодка останется неподвижной. Это означает, что для её пассажиров время остановится. Мой замок — как раз такой берег, здесь нет времени. Для вас время остановилось в тот момент, когда вы исчезли с поляны под Франкенхаузеном. С тех пор вы не постарели ни на миг.

— То есть, если не покидать ваш замок, можно жить вечно? — спросил Карл.

— В общем да, хотя абсолютного бессмертия всё-таки не существует, мы находимся в особом плане бытия, который я создал специально для своего замка, сюда без моего ведома не сможет попасть ни одно живое существо.

— А что же будет с нами? — спросил Вольфгер.

— Вы — мои гости, но как только вы изъявите желание, я доставлю вас в любое место на Земле, в какое только пожелаете.

— Вот здорово! — не удержался Карл, — значит, чтобы вернуться в Альтенберг, нам не придётся тащиться через всю Саксонию?

— Совершенно верно. Итак, возвращаясь к нашему примеру, мы видим, что обладая некими приспособлениями, назовём их «вёслами времени», люди могут совершать путешествия в прошлое и в будущее.

— Значит, вы — человек, не принадлежащий нашему времени? — тихо спросил Вольфгер.

— Именно так.

— Вы из прошлого или из будущего? — спросила Ута.

— Конечно, из будущего, — ответил маг, — причём из будущего, отстоящего от вашего времени так далеко, что мне нет смысла называть год. Поверьте, нас разделяет океан времени.

— Могу ли я спросить, а зачем вы совершили это путешествие? — поинтересовалась молчавшая до этого Алаэтэль.

— Этот вопрос переносит нас ко второй части нашей беседы, я отвечу и на него. Признаюсь, я с радостью вижу, что вы спокойно восприняли столь необычную для вас новость о возможности путешествий во времени.

— Позвольте, но если путешествия во времени возможны, то почему же наш мир не наполнен путешественниками? — спросил Вольфгер.

— Да потому, что сделать «вёсла времени» невероятно трудно, для этого требуются колоссальные знания и умения… Ответил я на ваш вопрос?

Вольфгер кивнул.

— Отлично. Теперь приступим к ответу на вопрос «зачем?» Это будет нелегко. Мир, из которого я прибыл в ваше время, очень стар. Мы прошли огромный, необозримый путь, полный лишений, труда, борьбы и побед. В нашем мире нет богатых и бедных, нет государств, нет войн, мы живём единым сообществом свободных людей. Мы победили болезни, люди научились продлевать свой век до того предела, пока они сами не устанут от жизни. Мы уничтожили огромные горы мусора, которые достались нам от предыдущих поколений, засыпали старые, истощённые шахты, восстановили поголовье истреблённых зверей и птиц, вырастили густые леса на месте мёртвых вырубок, словом, мы превратили наш мир в некое подобие христианского рая.

И вот, когда мы опустили натруженные руки и оглянулись вокруг, то увидели, что содеянное нами хорошо. Но после того как усталость рассеялась и пришло время перейти к новым делам, вдруг выяснилось, что дел для наших рук больше нет. Понимаете? Мы сделали всё, что хотели и могли. Конечно, часть людей — скульпторы, музыканты, писатели, художники — продолжали жить по-прежнему, для них, в сущности, не изменилось ничего, но остальные испытали чувство тревоги и растерянности. Мы увидели предел, край жизни, за которым — тьма и небытие. Нам стало незачем жить.

— Для меня не есть возможно это понять… — сказала Алаэтэль. От волнения она говорила по-немецки хуже, чем обычно.

— Конечно, у вас, эльфов, иная философия жизни. Вы растворены в природе, можно даже сказать, что вы — часть природы. Вы не преобразуете природу, вы просто плывёте в едином потоке с её вечными в своём постоянстве изменениями: время зелёных листьев — время сбора урожая — время увядания — время зимнего сна… Но мы, люди, так не можем. Мы — созидатели и творцы, мы не следуем за природой, а изменяем её. Так вот, когда мы поняли, что в нашем мире для нас больше нет дел, соразмерных нашей мощи, мы обратили свой взор к иным мирам.

Известно ли вам имя Николая Коперника? — Адам обвёл взглядом своих гостей.

— Нет, — ответил Вольфгер за всех, — а кто это?

— Ваш современник. Лях по национальности, правда, его мать — немка. Родился в Кракове, учился в Италии, сейчас опять живёт в Кракове. Он богослов, врач и астроном. Его книге «О вращении небесных сфер» суждено войти в историю науки и прославить имя автора в веках. Правда, она будет напечатана только через двадцать лет… Учение Коперника опровергает Птолемееву[124] систему мира, в соответствии с которой наша Земля является центром мироздания. Коперник многого не знает, многого не сможет понять до конца жизни, но в главном он прав: наш мир не одинок во Вселенной. Правда, об этом ещё раньше писал рабби Иегуда Крескас,[125] но его труды в христианском мире остались неизвестными.

Мы научились летать к иным мирам, надеясь найти там живых существ, нуждающихся в нашей помощи, а нашли только мёртвые каменные шары, не имеющие атмосферы, или окутанные ядовитыми газами. Мы не нашли дыхания жизни нигде. Наш мир оказался уникальным, единственным, а создавать некое выморочное подобие мыслящих существ мы не захотели.

Это был страшный удар, казалось, наша цивилизация зашла в тупик, но спасение пришло, откуда не ждали — из прошлого. Конечно, мы давно научились совершать путешествия во времени, но понимали, что они таят в себе страшную опасность.

— Почему опасность? Какую? — спросил Вольфгер, — ведь вы здесь, в прошлом, и ничего страшного не происходит.

— Немного терпения, — остановил его Адам. — Представьте себе, например, что я захочу вмешаться в ход битвы при Франкенхаузене, чтобы спасти Мюнцера…

— Спасти? А с ним что-то случилось? — спросила Ута.

— Увы, да. Армию Мюнцера постиг страшный разгром. Крестьяне не смогли выстоять против обученных ландскнехтов, а Трухзес приказал пленных не брать. На поле брани осталось лежать около шести тысяч убитых и раненых, которых потом просто добили. Мюнцеру удалось ускользнуть, он добрался до города и укрылся в бюргерском доме, притворившись тяжело больным. Но когда кнехты обшаривали город, один солдат его узнал. Мюнцера схватили, его будут пытать, а через две седмицы обезглавят. Хроники сообщают, что Мюнцер под пытками не являл пример мужества и твёрдости, а перед смертью изъявил желание вернуться в лоно римской католической церкви…

Так вот, представьте себе, что я пожелал вмешаться в битву. Мои возможности таковы, что я легко мог бы истребить всё войско Трухзеса. А вдруг среди павших от моей руки оказался бы мой отдалённый предок? Что произошло бы тогда? Ясно, что правильное течение реки времени оказалось бы нарушенным и, в конечном счёте, мне не суждено было бы родиться, а значит, я не смог бы принять участие в битве. Возникло бы чрезвычайно опасное явление, которое мы называем петлёй времени.

А если бы убитый оказался предком какого-нибудь короля, учёного или другого важного для истории лица? Ход событий изменился бы непоправимо и, главное, совершенно непредсказуемо. Поэтому, посещая прошлое, мы ограничивались только наблюдениями, избегая сдвинуть даже соломинку в стоге сена.

Однако глубокое изучение проблемы и осторожные, тщательно поставленные опыты показали, что река времени устроена гораздо сложнее, чем полагали мы, мудрые и многоопытные! Наши учёные обнаружили интереснейший эффект: оказалось, что в момент, когда пришелец из будущего материализуется в прошлом, река времени делится на два рукава! Один — это тот, по которому течёт «старый» поток, а другой — новый, созданный прибытием в прошлое человека из будущего. Место разделения реки времени мы называем точкой невозврата.

В первый момент оба рукава совершенно одинаковы, но по мере того, как пришелец из будущего совершает какие-то поступки и тем самым воздействует на свой рукав реки времени, между ними начинают накапливаться различия. И чем активнее пришелец вмешивается в жизнь этого мира, тем быстрее он удаляется от своего прародителя, создавая свой, особый план бытия.

— И в каком же мире, то есть плане бытия, мы сейчас находимся? — спросил Вольфгер.

— Разумеется, в новом, созданном моим прибытием в ваш мир осенью 1524 года от Рождества Христова.

— Это не укладывается в голове! — воскликнула Ута, — это значит… значит, что где-то живёт другая Ута, другой Вольфгер, другой Карл?!!

— Совершенно верно, фройляйн, они живут в изначальном рукаве реки времени, вот только тот Вольфгер и та Ута, скорее всего, не встретятся, а той Уте суждено сгореть на костре.

Девушка побледнела и прижалась к Вольфгеру, барон обнял её за плечи.

— Близкие планы бытия взаимодействуют очень сложным образом, — продолжал Адам, — предсказания ближайшего будущего, двойники, призраки, видения мёртвых — это всё отголоски пересечения миров, иными словами, планов бытия.

— Вот оно что… Мудрейшие из мудрых эльфов не предполагали ничего подобного… Ваш рассказ многое объясняет… — прошептала Алаэтэль.

— Но всё-таки, для чего же вы ушли из своего благополучного и красивого мира в далёкое прошлое, где войны, убийства и моровые поветрия — обычное дело? — спросил Вольфгер.

— Как, вы ещё не поняли? Да от скуки! Ведь мы, путешественники во времени, обладаем огромными знаниями, колоссальной мощью, мы можем влиять на ход истории, подправлять её, делать лучше, справедливее!

— Но это означает, что вы становитесь богами нашего мира! — воскликнул барон.

— Богами? А что такое, по-вашему, бог? — прищурился Адам.

Вольфгер растерялся.

— Эх, отца Ионы нет, уж он бы сумел ответить… Ну, ладно, а если так? Бог — это некая сущность, способная творить чудеса.

— Тогда я снова спрошу: а что такое чудо? — немедленно возразил Адам, которого эта теологическая дискуссия явно забавляла.

— Чудо, чудо… Чудо — это и есть чудо! — сказала Ута и сама засмеялась своему детскому ответу. — Предположим, что чудо — это нарушение естественного хода вещей.

— Не годится, — покачал головой Адам, — смотрите.

Он взял из вазы красивое, румяное яблоко.

— Что будет, если я сейчас выпущу его из руки?

— Оно упадёт! — пожала плечами Ута.

— Да неужто? — засмеялся Адам. Он разжал пальцы, но яблоко не упало, а повисло в воздухе. Маг медленно поднял руку, и яблоко поплыло вверх следом за ней.

— То, что вы видите, попадает под ваше определение чуда, не так ли?

— Н-ну, да, наверное…

— Получается, что я бог? — наседал Адам.

Ута промолчала.

— На самом деле, господа мои, вы затронули очень сложный и глубокий вопрос. Полёт яблока вы называете чудом, потому что никогда не видели, чтобы яблоко без видимой причины летело снизу вверх. Но ведь это может быть обычным фокусом, как если бы я, например, заранее прикрепил к яблоку невидимую ниточку. Но это самое простое объяснение. А вот более сложное: я знаю о законах природы больше, чем вы, и использовал одни законы для того, чтобы нарушить другие. Но, на самом деле, никакого нарушения нет, и если бы я объяснил вам, как управлять яблоком, вы смогли сделать бы то же самое.

— Кто же тогда, по-вашему, бог? — спросил Вольфгер.

— Прежде всего, я должен заметить, что богов или бога — в вашем понимании — не существует вовсе.

— К-как? — выдавил барон.

— Да уж так… Но позвольте мне ответить на заданный вопрос. Всё сущее, весь окружающий нас материальный мир подчиняется законам природы. Так вот, бог — это некая сущность, которая может изменять законы природы по своему произвольному желанию. Именно изменять, это очень важно. Например, сделать так, чтобы сорвавшиеся с дерева яблоки не падали на землю, а улетали в небо. Такое изменение, правда, привело бы к немедленной гибели нашего мира, потому что с поверхности земли улетело бы всё, что на ней находится, в том числе, и воздух. Я могу использовать известные мне законы природы очень сложным образом, но не могу изменять их, создавать новые или прекращать действие старых. Это не в моих силах, и вообще в ничьих силах. Следовательно, я не бог, и богов не существует!

— Но как же… церковь… Библия… чудеса Господни?… — пролепетал поражённый Вольфгер.

— Когда я прибыл в ваш мир, то сразу обнаружил в нём присутствие некоего существа, назовём его сущностью, которое вы принимали за бога. Это не бог, но и не вполне человек. К сожалению, это существо прибыло также из нашего мира, но оно перестроило себя и использовало свои возможности во вред людям. Оно питалось человеческими эмоциями, но светлые чувства, такие как любовь, радость, счастье для него несъедобны. Страх, ненависть, горе, страдания — вот его пища. Это существо немедленно ощутило моё появление и вступило в борьбу, чтобы изгнать меня из этого плана бытия. Для того чтобы набраться сил, оно пустило в ход трюк о конце света, страшном суде и прочих подобных вещах. Ужас людей, ожидающих безвременной смерти, питал его, а иконы, плачущие кровью — несложный трюк — только добавляли ему сил. К счастью, у ваших священников хватило ума скрыть от простых людей сказку об Апокалипсисе, иначе мир рухнул бы, а у меня, возможно, не хватило сил для борьбы. Но я победил, сущность исчезла из этого плана бытия и никогда не вернётся.

— Значит, религии больше не будет? — спросила Ута.

— Почему же? С исчезновением этого существа для людей ничего не изменится.

— Но как же? А Благодать Господня, о которой говорил отец Иона, Его чудеса? Ведь их не будет! Или вы…

— Нет-нет, я не собираюсь занять место бога… Мне это не нужно. И потом, подумайте сами: многие ли из священников, с которыми вы говорили, за исключением отца Ионы, испытывали в храме Благодать Господню?

— По-моему, никто… — ответил Вольфгер.

— Вот именно! Поэтому для них не изменится ровным счётом ничего, они просто будут более изощрённо обманывать своих прихожан, которые и вовсе останутся в неведении. Со временем люди вообще перестанут поклоняться богам, но произойдёт это очень-очень нескоро.

— Значит, конца света не будет?

— Совершенно точно — не будет, вы можете жить спокойно.

Сидящие за столом молча переглянулись.

— У меня такое чувство, — наконец вымолвил Карл — будто я стоял на эшафоте, и меня в самый последний момент помиловали…

— Что ж, давайте выпьем за это помилование по кубку вина! — предложил Адам, — какое предпочитаете, белое, красное?

* * *

Когда я перенёсся в ваш мир, — продолжил маг, — я сначала создал вот этот дом и парк вокруг него, а потом начал знакомиться с вашим планом бытия, всё-таки моё и ваше время разделяет громадная пропасть времени. Случайно вышло так, что в это время вы, господин барон, прочитали заклятие, которое нашли в книге, купленной у иудея. Оно привлекло моё внимание, и я стал приглядываться к вашей жизни. В принципе, мне было всё равно, с кого начинать, но так получилось, что вы оказались первым. А потом к вам пришёл отец Иона, рассказал о плачущих иконах, и я заинтересовался. Пришлось заняться этим делом всерьёз, но тут очнулась сущность, о которой я вам говорил, и нанесла свой первый удар. Пришлось вступить в борьбу, которая отнимала у меня много времени и сил, поэтому я не мог непрерывно наблюдать за вашим походом. Я решил, что наблюдая за вами, я смогу наилучшим образом изучить ваше время, поэтому поход ни в коем случае не должен был прерваться в самом начале. Это я приказал лесному гоблину найти вас, чтобы передать мои слова. Чтобы отряд получился более разнообразным, я перенёс фройляйн Алаэтэль из её плана бытия в ваш и сделал так, чтобы вы встретились…

— А Кота на лесной тропе к Вольфгеру привели тоже вы? — спросила Ута.

— Кота? Нет, не я. Думаю, у него хватило разума сделать это самостоятельно, — улыбнулся Адам, — а вот призрак смерти на речной переправе вызвал я. Кроме того, я помог Вольфгеру вылечить старого барона и загнал в Междумирье монстра, которого так неосмотрительно вызвал мастер гном. К сожалению, я не мог помогать вам так часто, как того следовало, но вы и сами отлично справились. Простите меня за то, что я без вашего позволения использовал вас для своих целей. Чтобы загладить свою вину хотя бы в малом, позвольте вручить вам маленькие подарки.

Начнём с главы вашего отряда. Фрайхерр Вольфгер фон Экк, моя лечебная машина сообщила, что фройляйн Ута в тягости, хотя сама она об этом ещё не знает. Пройдёт положенное природой время, и она подарит вам сына, восьмого барона фон Экк. Теперь вы не последний в своём роду. Потом у вас будут ещё дети…

Ута покраснела. Поражённый и обрадованный Вольфгер вскочил со стула, поднял, закружил её в объятиях и расцеловал.

— Карл, отныне ты можешь управлять свой медвежьей половиной по своему желанию. Ты можешь в любой момент обращаться в медведя, сохраняя человеческий разум.

Оборотень встал и низко поклонился.

— Так, Рупрехт поступает ко мне в ученики, он позже сам выберет себе дар, а фройляйн Алаэтэль согласилась погостить у меня, мой подарок ей мы обсудим позже. Но, может быть, у вас, друзья мои, есть заветные желания? Просите, чего хотите. Всё, что в моих силах — исполню. А силы у меня немалые…

— Домой… — выдохнул Вольфгер, — в Альтенберг… Правда, Ута? — Девушка кивнула. — А ты, Карл?

— Я с вами, господин барон, — сказал оборотень, — тем более, Вилда… Но… как же наши лошади?

— С лошадьми придётся распроститься. Я возвращался на поляну под Франкенхаузеном, лошадей там нет, наверное, их увели кнехты. А дальше я уж не стал искать… Итак, пришёл горький час разлуки.

— Постойте! — воскликнул Вольфгер, — что же, мы вот так расстанемся… навсегда?..

— Я подумал об этом, — ответил Адам и открыл шкатулку, стоящую на столе, — наденьте эти браслеты и никогда не снимайте. Они настроены на меня, стоит вам только подумать об Адаме, и я явлюсь к вам так быстро, как только смогу. А если вы подумаете об этом доме, вы окажетесь здесь, где бы ни находились. Помните, что вы всегда желанные гости… На браслетах заклятие — их нельзя потерять, а посторонний их не увидит и не сможет отнять.

Теперь вот ещё что: скажите, господин барон, где должен обрести последний приют отец Иона?

— В церкви Альтенберга! — не раздумывая, ответил Вольфгер.

— Хорошо, когда вы вернётесь в свой замок, вы найдёте там его гробницу. А теперь…

— Постойте! — прервал его Вольфгер. — Я хочу, чтобы по солдатской традиции каждый взял что-нибудь из вещей отца Ионы в память о нём. Карл, принеси, пожалуйста, мешок монаха.

Вольфгер принял из рук оборотня истрёпанный мешок, развязал его и достал икону, лежавшую сверху. Он бережно развернул кусок ткани, в которую она была завёрнута, глянул на икону и обомлел.

Кровавые слёзы на ликах бесследно исчезли. Адам позаботился и об этом.

Примечания

1

Фрайхерр (нем. freiherr) — барон в Священной Римской империи.

2

Бергфрид (нем. bergfried) — В средневековой Германии так называлась главная башня замка.

3

Топфхелм (нем. topfhelm) — кавалерийский рыцарский шлем с узкой прорезью впереди.

4

Рейтары (нем. reiter) — бронированная кавалерия, вооружённая крупнокалиберными пистолетами и мечами.

5

Фюрст (нем. fürst) — аристократический титул в Священной Римской империи, примерно соответствующий русскому князю.

6

Ландскнехт (нем. landsknecht) — в Средневековой Германии наёмный пехотинец.

7

Рондель (фр. rondelle — круглый) — диск на холодном оружии, защищающий кисть руки воина.

8

Атанор — алхимическая печь.

9

Alba Regia (лат. Белый город) — так в Средние века называли Секешфехервар (современная Венгрия).

10

«Summa theologica» (лат. «Сумма теологии») — один из важнейших трудов доминиканского монаха Фомы Аквинского, которого католики причисляют к «учителям церкви».

11

Т.е. от Карла V Габсбурга, императора Священной Римской империи. Его мать, Хуана Безумная, после смерти мужа потеряла рассудок и несколько лет не позволяла захоронить его тело, кладя труп в супружескую постель.

12

Эрцканцлер (нем. erzkanzler) — одна из высших государственных должностей Священной Римской империи, глава имперской канцелярии и второе лицо в государстве после императора.

13

Дигерирование — у алхимиков нагревание твёрдого тела с жидкостью без доведения её до кипения.

14

Камедь — древесная смола, выделяемая некоторыми породами растений при повреждении коры.

15

Барбакан (лат. barbecana) — в средневековом замке башня, охраняющая подступы к мосту и воротам.

16

Откровение Иоанна Богослова, глава 13, стихи 1–9. (Здесь и далее библейские цитаты даются по Синодальному изданию РПЦ в современной орфографии).

17

Евангелие от Матфея, глава 16, стих 28.

18

Там же, глава 24, стих 36.

19

Капеллан (лат. capellanus) — в Средневековой Европе «домашний» священник в богатых домах.

20

Дублет (фр. doublet) — короткая закрытая куртка на пуговицах или шнуровке, подбитая ватой. Часто надевалась под доспехи.

21

Вира — денежное возмещение за убийство.

22

Брентен (нем. brenten) — разговорная форма слова brantewein, сорт старинной немецкой водки.

23

Суфлёр (от фр. «souffle» — дуть, раздувать). Так называли подмастерьев алхимиков, раздувавших меха алхимических горнов, не понимая сути опытов своих хозяев, в переносном смысле — шарлатанов.

24

Глювайн (нем. gluhwein от gluhender Wein — пылающее вино) — традиционный немецкий спиртной напиток, подогретое красное вино с добавлением корицы, гвоздики, аниса, мёда и имбиря.

25

Бригантина (нем. brigantine) — кожаная куртка с наклёпанными на неё железными пластинами.

26

Морион (фр. morion от исп. morriуn) — железный шлем с высоким гребнем и сильно загнутыми спереди и сзади полями.

27

Витальные силы (от лат. vitalis) — жизненные.

28

Гульдинер — серебряная монета, имевшая хождение в Саксонии.

29

Фахверковый дом — (нем. fachwerk — каркас) строился из деревянных, видимых снаружи балок, пространство между которыми заполнялось глинобитным материалом, кирпичом или деревом.

30

Шоссы — средневековые нательные мужские штаны в обтяжку.

31

Спорран (англ. sporran) — шотландская кожаная поясная сумка-кошель.

32

Бомбарда — одно из первых в истории артиллерийских орудий. Бомбарды имели очень короткий ствол, стреляли каменными или железными ядрами, использовались при осаде крепостей.

33

Котта — средневековая верхняя одежда до колен, род куртки.

34

Булла (лат. bulla — печать) — в Средние века основной распорядительный документ папского престола.

35

Кондотьеры (итал. condotta — договор о найме на военную службу) начальники наёмных военных отрядов.

36

Целибат (лат. coelibatus) — обет безбрачия и целомудрия, который давали при принятии церковного или монашеского сана. Включал полный отказ от половой жизни.

37

Altmarkt — одна из самых старых площадей Дрездена, на которой в Средневековье был рынок и многочисленные лавки купцов.

38

Сигнатура (лат. signature, обозначать) — указания для больного о порядке приёма лекарства.

39

Ганза (нем. hanse) — группа, союз, в переносном смысле — шайка.

40

Евангелие от Матфея, глава 5, стих 28.

41

Конкубина (лат. concubina, буквально — «возлежащая рядом») — в Средние века сожительница высокопоставленного священника, давшего обет безбрачия.

42

Послание к галатам св. апостола Павла, глава 5, стих 17.

43

Матиас Грюневальд — немецкий живописец, крупнейший мастер эпохи Возрождения.

44

Симония (по имени иудейского волхва Симона) — продажа и покупка церковной должности или духовного сана.

45

Юстинианов кодекс — свод римского гражданского права, составленный в 529–534 годах при византийском императоре Юстиниане Великом.

46

Глоссы — здесь — краткие комментарии.

47

Августинцы — первоначально нищенствующий монашеский орден, созданный в 1256 году. Существует и поныне.

48

Институтор — наставник.

49

Альбрехт Дюрер — великий немецкий живописец и график.

50

Капитул (лат. capitulum) — собрание старших членов монашеского ордена, обладал правами управления орденом.

51

Ян Гус — чешский священник, проповедник, мыслитель, ректор Пражского университета, идеолог чешской Реформации. В 1415 году римская курия обманом выманила его из Чехии. Гус был сожжён вместе со своими трудами, его казнь стала одной из причин Гуситских войн.

52

Папский легат (лат. legatus papae) — личный представитель Папы римского, направляемый им для особых поручений.

53

Интердикт (лат. interdictum — запрещение) — в римско-католической церкви в отношении человека означал отлучение.

54

Ингольштадт — город в Баварии.

55

Каноник — здесь — церковный теоретик.

56

Summa angelica — сочинение доминиканского богослова Анжело де Чиавассо, в Средние века — католическая теория благочестия.

57

Замок Вартбург — замок в Тюрингии близ города Айзенаха, возведённый на высокой скале.

58

Юнкер (нем. junger herr) — «молодой господин», в Средневековой Германии — молодой помещик.

59

Лукас Кранах — крупнейший немецкий живописец и график.

60

Георг Спалатин — капеллан, затем секретарь курфюрста Фридриха Мудрого, его доверенное лицо, убеждённый сторонник Реформации.

61

Василий Валентин — известный немецкий алхимик, монах бенедектинец, живший в XIV или XV веке в Эрфурте.

62

Раубриттер (нем. raubritter) — рыцарь-разбойник или барон-разбойник. В XV–XVI веках в континентальной Европе представляли серьёзную опасность для путешественников.

63

Евангелие от Марка, Глава 16, Стихи 17,18.

64

Миннезанг (minnesang, старонем.) — рыцарская любовная песня.

65

Вольфрам фон Эшенбах — один из крупнейших эпических поэтов немецкого Средневековья.

66

Зигфрид — герой средневековой германской эпической поэмы, непобедимый воин, победитель нибелунгов.

67

Курпринц (нем. kurprinz) — титул официально объявленного преемника курфюрста в Священной Римской империи.

68

Откровение св. Иоанна Богослова, глава 6, стихи 12–14.

69

Эсхатология (от греч. ἔσχατον — «конечный», «последний» + λόγος — «слово», «знание») — система религиозных взглядов и представлений о конце света, искуплении и загробной жизни.

70

Богомилы — еретическая секта, существовавшая в Европе в X–XV веках.

71

Каратини Р. «Катары» М., «Эксмо», 2010, с. 330–332.

72

Шванк (нем. schwank) — небольшой сатирический рассказ, стихотворный или в прозе, получивший широкое распространение в немецкой литературе XIII–XVII веков.

73

Виклиф Джон (англ. John Wycliffe) — английский богослов, профессор Оксфордского университета, реформатор и предшественник протестантизма. Первый переводчик Библии на среднеанглийский язык.

74

Дормиторий (лат. dormitorium) — спальное помещение в католическом монастыре.

75

Литания(лат. litania) — католическая молитва, состоящая из повторяющихся коротких воззваний.

76

«Wart’,Berg, dusollstmireineBurgwerden» (нем.) — «Жди, гора, ты станешь мне крепостью».

77

Ландграф — (нем. landgraf) — в Священной Римской империи граф, который в своих владениях подчинялся только императору, но не герцогу или фюрсту.

78

Пфальцграф (нем. pfalzgraf) — в Священной Римской империи титул владетельного князя.

79

Книга пророка Исаии, глава 11, стихи 6–8.

80

Салад (фр. salade) — Средневековый пехотный или кавалерийский шлем с назатыльником.

81

Откровение св. Иоанна Богослова, глава 2, стихи 26–28.

82

Вульгата — (лат. vulgata versio — «общепринятая версия») — латинский перевод Священного Писания, сделанный в IV веке секретарём Папы Дамасия I Иеронимом. В Римской католической церкви до конца XX века, т. е. 1600 лет, считался официальным переводом Библии и не пересматривался.

83

Койнé — (греч. Κοινὴ Ἑλληνική «общий греческий») — распространённая форма греческого языка, возникшая в античную эпоху. Иногда койне называют новозаветным греческим.

84

Устав католических монастырей запрещал хранить в кельях продукты питания.

85

Тертуллиан — раннехристианский теолог. Ему принадлежит знаменитая максима «Верую, ибо абсурдно».

86

Homo sum, humani nihil a me alienum puto (лат.) — Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

87

Первое послание св. апостола Иоанна Богослова, глава 2, стихи 10–11.

88

Там же, главы 4, 8.

89

«Бытие», глава 6, стихи 5–8.

90

«Пеликан» — алхимический перегонный куб, изогнутые трубки которого напоминали шею этой птицы.

91

Ковен (от лат. convenire — идти вместе) — здесь: еретическая секта.

92

Лейб-медик — врач у особ царствующего дома.

93

Ergo (лат.) — итак, следовательно.

94

Трухзес (нем. truchsess) — стольник, в Священной Римской империи — высокая придворная должность, примерный аналог сенешаля в Средневековой Франции.

95

Бернардинцы, бернардинки — члены католического монашеского ордена, созданного в память св. Бернарда Клервоского.

96

Вертоград (устар.) — сад, виноградник.

97

В чешском, польском и немецком языках нет слова «еврей», а слово «жид» не несёт оскорбительной коннотации. По-чешски «Еврейский квартал» — «Židovskй město». Автор пользуется этим названием.

98

Бржихачек в переводе с чешского языка — пузатый.

99

Пивница (pivnice, чешск.) — пивная.

100

Чёрная смерть — эпидемия бубонной чумы в Европе в 1346–1353 гг.

101

Тора — у иудеев — Пятикнижие Моисеево, первые пять книг Ветхого Завета.

102

Риндфлейш — саксонский рыцарь, организатор еврейских погромов. Повешен по приказу курфюрста.

103

Пятая книга Моисеева Второзаконие, глава 17, стихи 2–5.

104

Ungelt (нем.) — таможенная пошлина.

105

«Лия была слаба глазами, а Рахиль была красива станом и красива лицом». «Бытие», глава 29, стих 17.

106

Книга Екклезиаста, или Проповедника, глава 1, стихи 3, 9-11.

107

Insultus (лат.) — апоплексический удар, инсульт.

108

Хорал Лютера в переводе Д. Усова.

109

Железная рука Готфрида фон Берлихингена действительно существует. Она была обнаружена немецкими археологами в развалинах монастыря Файлосдорф в 70-х годах XIX века. Правда, о её волшебных свойствах автору ничего неизвестно. Ныне рука хранится в музее города Эйсфельд (земля Тюрингия).

110

Шпильман (нем. spielmann — играющий человек) — в Средневековой Германии — бродячий певец, поэт и музыкант.

111

Фидель (нем. fiedel) — старинный музыкальный инструмент, далёкий предшественник скрипки.

112

Перевод с немецкого языка Л. Гинзбурга.

113

Фогт (нем. vogt) — в Средневековой Германии — наместник императора и судья.

114

Битва при Павии 24 февраля 1525 года — ключевое сражение в ходе Итальянских войн между испанцами и французами. Испанцы победили, а Франциск I был пленён и пробыл в плену целый год.

115

Глюкхауз (нем. gluckshaus — «Домик счастья») — старинная немецкая настольная игра, род лото.

116

Фальконет (итал. falconetto — молодой сокол) — средневековое артиллерийское орудие под ядро весом в 1–3 фунта.

117

Шланг (нем. schlange — «змея») — средневековое лёгкое орудие, на Руси его называли пищалью, а во Франции — кулевриной.

118

Вагенбург (нем. wagenburg) — полевое укрепление в виде телег, установленных в круг, защищённых деревянными щитами и скреплённых цепями.

119

Книга Иисуса Навина, глава 1, стихи 5–7.

120

Максимилиановские доспехи — рыцарские доспехи, появившиеся при императоре Максимилиане. Отличались вертикальной гофрировкой, которая придавала нагруднику сходство с раковиной.

121

Мизерикордия (фр. misericorde — «милосердие, пощада») — кинжал с узким трёхгранным или ромбовидным клинком для проникновения между сочленениями доспехов.

122

«…и поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни». Бытие, глава 3, стих 24.

123

Платина (исп. platina) — серебришко.

124

Птолемей — древнегреческий астроном, астролог и математик. В труде «Альмагест» изложил собрание астрономических знаний древней Греции и Вавилона и сформулировал геоцентрическую модель мира.

125

Хасдай бен Иегуда Крескас — иудейский философ и теолог, раввин Сарагосы.

Content

Михаил Крюков
ЕРЕТИЧЕСКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ К ТОЧКЕ НЕВОЗВРАТА

Часть 1

Саксония в XVI веке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 2

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания