Артур Бартоу

Актерское мастерство. Американская школа

Редактор Юлия Быстрова

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректор М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки Максим Кардопольцев, CINEMOTION

© Arthur Bartow, 2006

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2013

© Электронное издание. ООО «Альпина Паблишер», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Друзьям и коллегам: Роберту Белле, Перу Браге, Фрицу Эртлю, Виктории Харт, Тому Оппенгейму, Мари Оверли, Кэрол Розенфельд, Луису Шидеру, Анне Страсберг, Стивену Вангу, согласившимся рассказать о деле своей жизни в надежде, что книга увидит свет. Спасибо за самоотверженность, с которой вы посвящаете в тайны профессии будущие поколения актеров.

Theatre Communications Group и Терри Немету, издавшим эту книгу.

Джудит – той, которая меня вдохновляет.

Предисловие к русскому изданию

Книга Артура Бартоу, которую вы держите в руках, носит название «Актерское мастерство: Американская школа». Задача нашей Актерской школы CINEMOTION ACTING SCHOOL – дать как можно больше инструментов, чтобы начинающий актер мог успешно работать в театре, кино и на телевидении. За последнее столетие в мировой практике накоплен огромный опыт различных техник, методов и систем преподавания актерского мастерства. На мой взгляд, очень важно, с одной стороны, понимать, что все они созданы на базе системы Станиславского и не могут существовать в отрыве друг от друга, а с другой – для того, чтобы стать профессионалом, необходимо рассматривать все возможные подходы и изучить все техники актерской игры.

Так вышло, что я сперва начала играть, а учиться этому стала уже намного позже.

Когда мне было четыре года, моя бабушка, работавшая в Вильнюсском государственном оперном театре, определила меня на роль сына мадам Баттерфляй. Собственно, я в этом театре уже долгое время околачивалась, это фактически был мой детский сад, поскольку иногда меня попросту некуда было девать. И вот в какой-то момент мальчик, игравший сына мадам Баттерфляй, трагическим образом состарился, и на смену ему пришла я. В то же самое время в Вильнюс приезжала некая примадонна из Италии. Ее звали Вирджиния Зиани. Меня специально коротко постригли – там консул по сюжету поет про локоны из чистого золота, у меня точно такие и были. И я прекрасно помню первые свои аплодисменты в жизни, причем снискала я их не на сцене. После спектакля эта самая Вирджиния вручила мне огромного розового ваньку-встаньку и отдала все подаренные ей цветы, поскольку я, как выяснилось, оправдала ее надежды, точнее, опровергла ее опасения. Мои родственники потащили за мной эту охапку роз, и когда мы вышли из служебного входа, то наткнулись на толпу, ожидавшую примадонну. Завидев меня, они отчаянно зааплодировали. Может быть, я сумасшедшая, но все это отчетливо помню.

Потом я переиграла массу персонажей один круче другого – например, цыпленка в «Докторе Айболите» (хотя моей мечтой было сыграть в этом спектакле обезьяну, потому что обезьян набирали из хореографического училища и у них были более завидные номера. Роль же цыпленка состояла в том, что меня в маске из папье-маше провозили по сцене в коляске). Кроме того, я играла чертенка в «Фаусте», маленькую Эсмеральду в балете «Собор Парижской Богоматери», ангела в «Демоне», размахивала веером в «Аиде» и т. д. Позднее сама стала ставить спектакли, дико, помнится, на всех орала.

При этом я понятия не имела, что такое актерская школа и как всему этому учиться. Например, мне всегда казалось, что театр – это в первую очередь опера и балет, а если люди в театре просто разговаривают, это звучит ненатурально. Не очень понятно, почему я принимала одну условность, но отвергала другую.

Но потом мне повезло. Я попала на курс к литовскому режиссеру Йонасу Вейткусу, метод которого состоял в том, чтобы знакомить нас с самыми разными актерскими техниками – от Гротовского до Ли Страсберга. По этому принципу он и подбирал нам педагогов – например, он нашел нам учителя карате и йоги, что было вообще немыслимо по советским временам. Зачем это было нужно, тогда я толком не осознавала. Я только недавно узнала, что в конце жизни Станиславский стал изучать йогу и утверждал, что она необходима для актера. И теперь я понимаю, что стала актрисой именно благодаря тому, что меня учили разным подходам к игре. И эта книга для меня – как возвращение в блаженные ученические времена, поскольку она подчинена тому же самому принципу многообразия актерских техник.

Эта книга, возможно, не придаст вам стопроцентной сценической уверенности, но научит вас свободе мысли и восприятия – важнейшему для актера качеству. К тому же, как походя заметил мне по окончании курса мой учитель Йонас Вейткус, если уж совсем начистоту, в случае с актерством ЭТО или дано или не дано.

Ингеборга Дапкунайте,

актриса, руководитель Школы актерского мастерства

CINEMOTION ACTING SCHOOL

Актерское мастерство – индивидуальное и сокровенное средство, помогающее нам проявить себя с лучшей стороны.

– Хьюм Кронин

Формулы, способы мышления и самовыражения подчинены логической последовательности. Искусство, таким образом, делает те же шаги, что и человечество.

– Эмиль Золя

Предисловие

Вогромном разнообразии методик, по которым учат актерскому мастерству в Америке, будущему студенту легко запутаться. Как художественному руководителю драматического отделения Школы искусств Тиша при Нью-Йоркском университете мне часто приходится объяснять разницу между многочисленными курсами, предлагающимися в программе. На нашем отделении 12 студий, и каждая работает по своей методике, над которыми много лет трудились признанные мастера театрального искусства. Одни из них считаются традиционными (на основе системы Станиславского), другие были созданы в противовес устоявшимся. Почти все они изначально заимствовались из Европы и прошли процесс американизации. Эти методики составляют американскую школу актерской подготовки.

Однажды я завтракал с отцом абитуриента, и он застенчиво поинтересовался, выпускники какой студии гарантированно получают работу. Он полагал, что есть какое-то «тайное знание» или волшебные слова, которые заведомо обеспечивают успех. Я смог утешить его лишь тем, что из всех наших студий выходят действительно настоящие актеры. Секрет подготовки (если такой существует) состоит лишь в том, чтобы направить студента на ту программу, которая ближе его собственному творческому характеру, – тогда ему не придется ломать себя в процессе.

Техника, при всей ее важности, – это еще не искусство. Она дает фундамент, на котором актер строит и развивает свой талант. Актерская подготовка дает базу – как работа у станка для танцора, гаммы и сольфеджио у пианистов и певцов. Ключевое слово здесь «мастерство». Актер с поверхностным представлением о технике не сможет освоить профессию во всей полноте. На это нужно время, а американские актеры склонны ограничиваться лишь необходимым для текущей задачи минимумом. Полезно и даже необходимо владеть несколькими техниками, если актер стремится к разносторонности. Молодость, экспрессия, талант и опыт когда-нибудь могут подвести, и без надежной базы артисту не на что будет опереться. Вклад в технику – это инвестиция, которая в течение жизни окупится не единожды. Именно благодаря технике поет молодым голосом Барбара Кук, которой далеко за восемьдесят, и завораживала зрителя своей игрой восьмидесятилетняя Ута Хаген, ныне покойная.

Поскольку конкретики в том, как каждая из методик развивает актерское мастерство, по-прежнему не хватает, нам кажется полезным собрать их все в одной книге, чтобы сопоставить, показать различия, посмотреть, где они пересекаются, и рассказать об истории развития каждой. Я попросил десятерых педагогов, знающих эти методики в совершенстве, описать их в том виде, в котором они преподаются сейчас. Все эти специалисты так или иначе связаны с создателями методик, либо, как Мари Оверли, автор теории шести точек зрения, сами выступают основоположниками своей школы. Разумеется, подходы менялись со временем в соответствии с требованиями общества. Однако в книге они приводятся и анализируются в наиболее близком к замыслу их создателей виде.

Август 2006 г., Нью-Йорк

Благодарности

Авторы благодарят за помощь, ценные отзывы и поддержку: Эллен Адлер, Актерскую студию Стеллы Адлер, Кэрол Аксель, Иду Багус Алит, Иду Багус Аном, театр Atlantic и актерскую школу Atlantic, Джудит Бартоу, Студии Герберта Бергхофа, Лендли Блэка, Ли Бруера, Уильяма Гардена, Майкла Гренхема, Розмари Куинн, Кевина Кюльке, Пола Лэнгленда, Мэри Маккэнн, Дэвида Мэмета, Майкла Масси, Уильяма Мейси, Эдит Микс, Аолу Миллер, Майкла Миллера, Нью-Йоркский университет, Отделение экспериментального театра при Нью-Йоркском университете, Джеффа Пальяно, Нила Пепе, Дарси Пиколта, Райана Трессера, Мэгги Фланниган, Джозефа Харта, Меган Харт, Ребекку Харт, Уильяма Эспера, Диану Эшер, Дэвида Яффе…

…и особая благодарность – редакторам Theatre Communications Group Молли Уилсон, Кейти Сова и Кассандре Джонсон.

Введение

Актерскому искусству нельзя научить – актером нужно родиться. А вот технике, мастерству, в котором воплощается талант, учить можно и нужно.

– Ричард Болеславский

Театр в Америке

История умалчивает, когда в Америке появились первые профессиональные актеры. Известно, что еще в 1598 г. на землях, которые впоследствии вошли в состав Соединенных Штатов, игрались любительские спектакли. Имеются данные о некоем бродячем актере, прибывшем из Англии в 1703 г. Театр – скорее всего первый – был построен в 1716 г. в Вильямсбурге, штат Вирджиния. Возглавляли его труппу Чарльз и Мэри Стэгг, сведений о которых практически не осталось.

Уолтер Марри и Томас Кин руководили труппой комедиантов, выступавших в 1749 г. в Филадельфии, в 1750 г. – в Нью-Йорке и в 1751 г. – в Вильямсбурге, однако за дальнейшие 20 лет своего существования труппа так и не добилась успеха. Первопоселенцам было не до театра, им хватало других забот – кров, пища, молитва, охрана жизни. Весь свой культурный багаж они привезли с родины, колонизированная Америка еще не накопила собственного социального наследия.

Первую труппу профессиональных «лицедеев» привез в колонии Льюис Халлам (1714–1756), брат британского антрепренера Уильяма Халлама (1712–1758). Лондонская антреприза Уильяма Халлама разорилась, однако великодушные кредиторы позволили оставить костюмы, реквизит и передвижные декорации. Отчаянно желая выкарабкаться из долгов, Льюис решился вывезти репертуар из 24 пьес в дикую Америку. В 1752 г. он отправился в американские колонии вместе с десятью актерами, а Уильям остался в Лондоне, так и не увидев, как играет заокеанская часть его труппы. Актеры обосновались в роялистском Вильямсбурге, считая тамошнюю атмосферу более благоприятной для театра, чем в пуританской Новой Англии. Одиннадцать месяцев труппа играла в Вильямсбурге, и к 1753 г. получила разрешение выступать в северных колониях. Именно тогда они выстроили в Нью-Йорке первый театр. Однако недовольство влиятельного духовенства и россказни священников о том, что актеры якшаются с дьяволом, отвращали публику от театра, и труппе приходилось львиную долю времени гастролировать по другим городам. Преодолеть религиозные предубеждения местных старост и добиться разрешения играть в немногочисленных крупных городах, обеспечивающих достаточные сборы, было нелегко.

Театру с его сложившейся еще в XVII в. иерархической структурой трудно было прижиться в стране, активно рвущей все связи с аристократией. Еще больше претила местным властям мысль, что средства, необходимые общине, уйдут на сторону, каким-то гастролерам. Города были небольшими, население – небогатым, поэтому гастролирующим труппам приходилось, чтобы как-то повысить сборы, менять репертуар от представления к представлению. «Гастролеры» преобладали в Америке вплоть до Войны за независимость, когда актерам-британцам стало опасно колесить по стране. Во время войны труппа Халлама отсиживалась в Вест-Индии.

В период между революцией и Гражданской войной Соединенные Штаты активно расширяли границы, а население страны каждые десять лет увеличивалось вдвое. В крупных городах появились стационарные театры, и поскольку одни актеры стали пользоваться большей популярностью, чем другие, сложилась система «звезд». Они могли играть параллельно в нескольких труппах, а остальные актеры фактически выживали за счет них. И хотя число актеров множилось, учились они кустарно, опираясь на наставничество старших и собственный опыт игры на сцене.

Вторая промышленная революция, свершившаяся после Гражданской войны, кардинально изменила весь уклад американской жизни. С появлением конвейера, где рабочий без конца повторял одну и ту же операцию, на производстве возникло понятие эффективности трудозатрат. Эта практика перекочевала и в театр: звезды стали ограничивать свой репертуар, актеров на роли второго плана возили из города в город, а на третьестепенные роли набирали местных. Однако тяжелая экономическая ситуация 1870-х вынудила большинство местных актеров оставить свое ремесло, поэтому гастролирующим звездам пришлось обходиться собственными силами. В результате труппа стала возить из театра в театр один-единственный спектакль, а звезда играла одну и ту же роль. Благодаря появлению железных дорог, связавших разные концы страны, одну и ту же пьесу можно было играть годами. Так делал, например, Джеймс О’Нил (1849–1920), отец драматурга Юджина О’Нила (1888–1953), который озолотился благодаря роли Эдмона Дантеса, 30 с лишним лет играя в «Графе Монте-Кристо».

К 1880-м Нью-Йорк – деловой центр страны и ворота иммиграции – стал театральной столицей Америки. Переселенцы обладали солидным культурным багажом, в котором любовь к театру и зрелищам занимала не последнее место. Полным ходом шло строительство театров – с электрическим освещением, вращающейся сценой и новинкой – объемными декорациями. Бродвейские постановки копировалась, и их «клоны» отправлялись на гастроли по железной дороге. Иногда одну популярную пьесу играл целый ряд гастролирующих театральных трупп. Громоздкие декорации было неудобно перевозить и дорого строить, поэтому спектакль должен был идти как можно дольше, чтобы окупиться. В таких труппах актеров учили копировать сценическую манеру звезд исконного спектакля, чтобы зритель в дальних уголках страны увидел на сцене то же, что видит зритель в Нью-Йорке.

Первые режиссеры и первая актерская школа

Две тысячи лет театр держался на драматурге и актере или управляющем, пока наконец не появилась новая фигура – режиссер-постановщик, перед которым стояла задача объединить все постановочные процессы. К концу XIX в. режиссер стал в театре главным действующим лицом. Звезды ценились по-прежнему, однако большинство актеров стали теперь лишь одной из многих «шестеренок» постановки. Первым американским режиссером был Августин Дейли (1838–1899), за ним последовали Дэвид Беласко (1853–1931) и Стил Маккей (настоящее имя – Джеймс Моррисон Маккей, 1842–1894).

Стил Маккей был режиссером, драматургом, актером, театральным управляющим, изобретателем и мечтателем, который хотел сделать американский театр истинным искусством. Будучи человеком разносторонним, он начал с изучения живописи и увлекся французской Барбизонской школой, куда входили живописцы, положившие начало реалистическому пейзажу. В 1873 г. он первым из американцев сыграл Гамлета на лондонской сцене. Из-под его пера вышли 30 пьес, 19 из которых были поставлены в Нью-Йорке. Часть из них продолжали играть и в XX в. Маккей многое изменил в конструкции театральных зданий, на его счету свыше ста изобретений, включая откидные сиденья кресел, верхнее освещение, огнеупорные декорации и первый сценический подъемник для быстрой смены декораций. Его становление как первого профессионального американского режиссера пришлось как раз на то время, когда театр завоевывал позиции в Нью-Йорке.

Маккей хотел создать гармоничную труппу по образу виденной им в придворном театре герцога Георга II Саксен-Мейнингенского (1826–1914). Труппа герцога вдохновила и Андре Антуана (1858–1943), основавшего в 1887 г. в Париже свой Théâtre Libre, и Константина Сергеевича Станиславского (1863–1938), который вместе с Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко (1859–1943) создал в 1898 г. Московский художественный театр. Маккей искал способы перенести на американскую почву сценический реализм, развивающийся в Европе. Однако для создания труппы ему требовалась методика, позволяющая добиться одной манеры игры от всех участников – создать единый сценический язык. В 1884 г. Маккей основал первую в Америке школу актерского мастерства – Lyceum.

Образцом для театра Lyceum стала Парижская консерватория, в основу программы легла методика Франсуа Дельсарта (1811–1871), у которого Маккей учился в Париже. Дельсарт преподавал вокал и сценическое движение. Проповедуя реализм в театральном искусстве, он разработал сложный лексикон мимики и телодвижений, наполненных драматическим смыслом. Маккей добавил к системе подготовки Дельсарта собственные гимнастические упражнения. (Его техника выступала предвестницей кинесики, рассматривающей телодвижения и мимику как элементы коммуникативного поведения.) Дельсарт, очевидно, пытался пробиться извне к внутреннему миру актера, предвосхищая в своих поисках психодинамические теории Зигмунда Фрейда (1856–1939), которые, в свою очередь, повлияли на последующие эксперименты Станиславского, искавшего способ помочь сознанию черпать из эмоциональных глубин подсознательного. К сожалению, насколько можно судить по результатам, пределом реализма по дельсартовской методике служила манера, не выходившая из моды со времен Эдвина Форреста (1806–1872). Об игре Форреста современный ему критик отзывался так: «Мускульная школа, мышечное искусство, эстетика бицепсов, трагические икры, бычья драма, буйство, рев и невнятица» [1]. Сценическая манера Форреста была направлена скорее на то, чтобы «завести» публику, чем добиться достоверности. Известность Форресту принесли роли бунтарей – в первую очередь, гладиатора Спартака и индейца Метаморы (которого он играл целых 40 лет). Это не значит, что в Америке не существовало более тонкой манеры – сдержанной игрой Эдвина Бута (1833–1893), принадлежавшего к следующему после Форреста актерскому поколению, восхищались не меньше, но ее сложнее было сымитировать и перенять.

Lyceum, хоть и не заложил фундаментальные основы сценического движения, сыграл существенную роль в развитии системы подготовки актеров, преобразовавшись впоследствии в Американскую академию драматического искусства (The American Academy of Dramatic Arts – AADA). В AADA методику Дельсарта сменило учение, близкое к системе Станиславского. Эта школа существует и поныне, обучение в ней строится преимущественно на технике Мейснера.

В университетах постепенно возникали актерские факультеты – первопроходцем стал Мичиганский университет в 1906 г. Драматургия как учебная дисциплина преподавалась уже два года – курс, который в 1904 г. начал вести в Рэдклиффе Джордж Пирс Бейкер (1866–1935), в 1905 г. переместился в Гарвард, и именно из него вышла первая плеяда признанных американских драматургов. Гарвардский курс дал стране первоклассных писателей, однако утверждать, что первые театральные факультеты как-то повлияли на актерскую профессию, было бы ошибочно. Они могли в лучшем случае познакомить общество с зарубежными пьесами и новыми театральными веяниями, но кузницей профессиональных актерских кадров они стали лишь в 1960-х.

В Европе поиск новых форм сценического искусства привел к экспериментам в рамках натурализма, начавшимся около 1887 г. Противовесом этому течению почти сразу же выступил «нереалистичный» театр, представленный постановками, созданными в 1890 г. французским поэтом-символистом Полем Фором (1872–1960) и в 1896 г. писателем-сюрреалистом Альфредом Джарри (1873–1907), а также сценографией швейцарца Адольфа Аппии (1862–1928) и англичанина Эдварда Гордона Крейга (1872–1966). Америка в 1920-х медленно догоняла Европу, потрясая зрителя экспрессионистскими экспериментами драматургов Юджина О’Нила и Элмера Райса (1892–1967). Однако американская публика нереалистичные течения по-прежнему принимала неохотно. Даже в стилизациях американский зритель видел актерскую манеру, приближенную к его представлениям о реалистичности. Для американца окружающая его действительность – синоним достоверности. Предпочтение это сложилось не сразу: в XIX в. самой популярной формой реализма была мелодрама, которую мы сейчас назвали бы наигранной и неискренней. Поначалу реализм в американском театре обеспечивала не актерская игра, а правдоподобные сценические эффекты. Постановщику Дэвиду Беласко принесли успех проработанные до мелочей декорации, создававшиеся иногда переносом на сцену реально существующих интерьеров, и механические спецэффекты – например, ливень, текущая из крана вода и шипящий на сковороде бекон. Сами пьесы при этом оставались третьесортными мелодрамами, высоты актерского мастерства демонстрировали разве что редкие звезды, способные пробудить чувства у зрителей.

Пример блестящего, отточенного и слаженного исполнения американцам явил приехавший в ноябре 1911 г. с гастролями дублинский театр Abbey, а затем знаменитый немецкий режиссер Макс Рейнхардт (1873–1943), который в январе 1912 г. привез в Америку экспрессионистский спектакль «Сумурун». В 1923 г. Нью-Йорк был покорен Московским Художественным театром, на методиках которого будет впоследствии строиться вся школа актерского мастерства в Америке.

Станиславский и фундамент актерской школы в Америке

В 1923 г. Константин Сергеевич Станиславский, основатель и режиссер Московского Художественного театра, уже разрабатывал свою теорию актерской игры, отталкиваясь от собственного сценического опыта и обобщая подмеченное у великих актеров своего времени. Работе над созданием воспроизводимой методики он посвятил большую часть жизни. В общей сложности Станиславский изучал актерское мастерство около 40 лет, превратив Художественный театр в лабораторию, где из постоянно развивающейся теории ковалась знаменитая «система».

К 1906 г. 43-летний Станиславский накопил огромный багаж знаний и опыта по актерскому мастерству и уже интуитивно понимал, что игра на сцене не сводится к искусственным шаблонам, которые актер легко может воспроизвести. Еще в начале своей театральной карьеры Станиславский разрабатывал идеи, касающиеся сценического искусства, однако для подготовки труппы они, в силу своей разрозненности и беспорядочности, не годились. Он начал изучать законы актерской игры, намереваясь выстроить их в систему. Он исследовал творчество итальянцев Томмазо Сальвини (1829–1915) и Элеоноры Дузе (1858–1924), считавшихся величайшими реалистическими артистами своего времени. Станиславский хотел проанализировать и систематизировать все составляющие их гения.

Как раз в это время на авансцену выдвинулись современные научные методы и начала развиваться психология. Станиславский полагал, что ключом к творческой интуиции должны служить эмоции и правда, а путь к естественности лежит через подсознание. В повседневной, обычной жизни подсознание автоматически дирижирует тысячами сиюминутных решений и действий, однако в воображаемом мире сцены оно, «понимая», что имеет дело с вымыслом, теряет свою привычную функцию. На сцене подсознание перестает срабатывать автоматически. Станиславский хотел найти путь от сознания к подсознанию и обратно, воссоздать веру в реальность воображаемого, следствием которой станет правдоподобность поведения актера. Он первым попытался разработать психотехническую систему актерской подготовки. Этот подход отвечал духу времени и, как мы еще убедимся, тенденциям, намечавшимся в других видах искусства. Искусство не становится лучше со временем, оно просто меняется в зависимости от воззрений эпохи.

Актеры Московского Художественного театра исповедовали реализм, когда ряд американских драматургов от него уходил. О’Нил и Райс экспериментировали с экспрессионизмом и символизмом, однако основной репертуар американских театров по-прежнему составляли романтические мелодрамы, поэтические спектакли, комедии и постепенно сходящие со сцены шекспировские пьесы. Актеры Станиславского поразили Нью-Йорк глубиной чувств и совершенством техники, слаженностью исполнения, не характерной для стиля игры того времени, разноплановостью, проявляющейся в характерных и возрастных ролях. Казалось, что им по плечу любой персонаж, возраст не имел значения, они совершенно в новой манере играли каждую роль, каждый спектакль. Московский Художественный театр пробудил у американцев желание «играть глубже» и подготовил почву для экспериментов, которые в итоге и определят американскую сценическую манеру.

Ричард Болеславский (1889–1937), бывший актер МХТ, уехавший из России после революции, в начале 1920-х перебрался в Нью-Йорк и уже там в 1923 г. встретился с приехавшими на гастроли бывшими коллегами. Во время гастролей (спектакли игрались на русском языке) Болеславский провел несколько лекций на английском, рассказывая о методике Станиславского. Благодаря этим лекциям он получил финансовую поддержку, позволившую основать Американскую театральную лабораторию (American Laboratory Theatre). Преподавать в Лаборатории он уговорил актрису МХТ Марию Успенскую (1876–1949). Когда в 1924 г. МХТ вернулся в Россию, Успенская, уволившись, осталась в Лаборатории – учить по системе Станиславского, подразумевавшей психологическое включение и слаженную игру. Среди первых учеников Лаборатории были Ли Страсберг (1901–1982) и Стелла Адлер (1901–1992), сыгравшие ключевую роль в развитии американского театра.

Ли Страсберг занимался в Лаборатории недолго, освоив лишь азы методики Станиславского в изложении Успенской. Болеславский и сам утверждал, что американцам нужно искать собственный способ применения этих приемов, и Страсберг, вняв его завету, предпочел экспериментировать дальше самостоятельно. Самообразование не было для него в новинку: из школы он тоже ушел рано и доучивался по книгам.

Играя в «Гарриковых дурачествах» (Garrick Gayeties) на музыку Роджерса и стихи Харта, поставленных в 1925 г. театром Guild, Страсберг подружился с помощником режиссера Гарольдом Клерманом (1901–1980). Они сблизились на целых пять лет, вынашивая идею создания нового, общественно значимого театра, который привьет американскому зрителю понимание истинных ценностей. Им нужна была труппа, способная на слаженную игру, а не сборная солянка из артистов, не обладающих общей техникой. В итоге Клерман стал теоретиком и подвижником театра Group, а Страсберг помогал идеями, позволяющими применить теорию на практике.

В 1931 г. Ли Страсберг работал в театре Guild вместе с Гарольдом Клерманом и Шерил Кроуфорд (1902–1986). Guild представлял собой объединение бродвейских актеров, функционирующее как некоммерческий художественный театр. Из всех бродвейских театральных союзов он был самым динамичным. Но даже такой театр казался Страсбергу, Клерману и Кроуфорд слишком коммерческим. Страсберг экспериментировал как режиссер и педагог, расширяя познания, полученные в Лаборатории. Втроем с Клерманом и Кроуфорд они создали театр Group (набрав туда 28 актеров, большинство из которых стали легендами американской сцены) и вступили на тернистый девятилетний путь. Труды их не пропали зря – труппа Group по сей день считается величайшей в театральной истории Америки. Ли Страсберг взял на себя обязанности режиссера. В своей книге «Жаркие годы» (The Fervent Years) Гарольд Клерман описал работу труппы под руководством Страсберга: «Никакой наигранности. В основе глубинные, психологически сложные личные переживания, обостренное осознание противоречий и страданий человеческой натуры, особая чувствительность» [2].

Guild сделал неоперившемуся театру Group щедрый подарок в виде прав на пьесу Пола Грина «Дом Коннелли» и 2500 долларов на постановку, а потом предоставив площадку для спектакля [3]. Первый спектакль театра Group был выпущен с воодушевлением и принят с восторгом. Страсберг сплотил труппу своей верой в актерскую подготовку. Как вспоминает Клерман, «Страсберг фанатично искал подлинные чувства. Все остальное было для него второстепенно. Он вытягивал их с инквизиторской дотошностью, на дух не вынося шаблонов. Для актеров это было нечто неизведанное, первобытное, почти священное. На театр снизошло откровение, и Страсберг был его пророком» [4].

Участник труппы Роберт Льюис организовал при театре Group школу с целью обучить следующее поколение актеров и заработать денег для театра. Школа просуществовала всего год, не выдержав напряженного гастрольного графика труппы, однако вдохновила на создание других школ, и Бобби Льюис стал в итоге главным режиссером, преподавателем и соучредителем знаменитой Актерской студии[1].

Сегодняшним актерам остается только восхищаться и вдохновляться девятилетней одиссеей театра Group (существовавшего с 1931 по 1940 г.). Он подарил Америке не одного великого актера, а также ряд знаковых постановок, в том числе по пьесам Клиффорда Одетса, начинавшего в этом театре как актер. В горниле театра ковались ставшие впоследствии фундаментальными для Америки направления актерской техники. Group воплотил в жизнь свою мечту – познакомить американскую публику с театром идей, однако бродвейские стандарты помешали ему удержать успех. Восхищение зрителя – это хорошо, но на Бродвее нужно зарабатывать деньги. Group существовал ровно столько, сколько мог прокормить себя, а из пьес других драматургов немногие имели успех, сравнимый с успехом произведений Одетса.

И хотя главной причиной гибели театра стали финансовые неурядицы, немалый урон нанесли ему и внутренние разногласия из-за постановок. Через несколько лет некоторые участники труппы почувствовали, что топчутся на месте. Несмотря на признание публики, считавшей их лучшими актерами Америки, они понимали, что нужно продолжать экспериментировать и расти. Часть артистов во главе со Стеллой Адлер, дочерью выдающегося еврейского актера Якова Адлера (1855–1926), не принимала стремление Страсберга держать труппу в ежовых рукавицах и жестко контролировать манеру игры. В 1934 г. Адлер несколько недель проработала со Станиславским в Париже и, вернувшись, объявила, что Страсберг, считая эмоции главной направляющей силой для актера, неправильно интерпретирует систему. Станиславский к тому времени главным двигателем сценического действия считал воображение. Адлер пересказала остальным то, чему научилась в Париже, тем самым пошатнув позиции Страсберга как главного педагога, обучающего «по Станиславскому». Постепенно Адлер доросла до создания в 1949 г. собственной студии. Другой признанный актер Group, Сэнфорд Мейснер (1905–1997), начал педагогические эксперименты в 1935 г., отталкиваясь от почерпнутого у Страсберга и Адлер, а также опираясь на личный опыт, приобретенный в труппе.

Сценическое искусство, развивавшееся в Америке в XX в., либо брало на вооружение отдельные аспекты метода Станиславского, либо начисто их отвергало. Страсберг, Адлер и Мейснер представляли три разных направления в интерпретации системы Станиславского в Америке, поскольку брали за основу разные пласты его системы. Проще говоря, у одного во главу угла ставились эмоции, у другой – воображение, у третьего – спонтанность. У всех троих имелись преданные последователи, все трое воспитывали талантливых актеров.

Несмотря на восхищение публики артистами Group, их подход и работа над сценическим мастерством вошли в американскую культуру благодаря стечению обстоятельств, сложившихся после Второй мировой войны.

О том, как это случилось, мы узнаем из главы 1 данной книги, в которой Луис Шидер объясняет данный культурный феномен появлением Ли Страсберга в нужное время в нужном месте.

Однако прежде давайте выстроим хронологический контекст для возникновения и развития сценических техник, описанных в данной книге.

Педагоги и обучение

Чтобы стать актером, нужно 20 лет.

– Сэнфорд Мейснер

Актерская подготовка в Америке прошла путь от кустарных методов (когда все приемы перенимались младшим поколением труппы от маститых актеров) до учебы у мастеров, открывающих собственные профессиональные студии, а затем до университетских курсов, которые остаются основной кузницей актерских кадров по сей день. Нельзя не признать, что на этом последнем витке развития – от профессиональных студий к академической подготовке – преподавание стало более мягким. Прежняя система обучения, когда молодежь натаскивали старшие актеры в стиле «делай, как я говорю, или вон отсюда», сменилась большей заботой об эмоциональном здоровье будущих актеров.

Почему так много молодежи интересуется сегодня актерской профессией? Только на курс драмы Нью-Йоркского университета ежегодно подается почти 3000 заявлений. Вряд ли желание играть на сцене продиктовано лишь мечтами о звездной славе. Самое правдоподобное объяснение предлагает Вики Харт в главе, посвященной методике Мейснера: «Наши ощущения – это картина окружающего нас мира. Студенты должны научиться улавливать эти ощущения, находить к ним путь и правильно с ними обращаться. Цель этого процесса – поиски собственной истины». Когда общество требует единообразия, а эмоции и мнения лучше держать при себе из опасений насмешки или осуждения, как еще проявить себя, если не в воображаемом мире, где молодежи разрешается раскрыть все грани своей личности?

Начиная с 1950-х по всей стране как грибы после дождя стали появляться профессиональные некоммерческие театры. Одновременно с этим закатилась звезда Бродвея, и бродвейские продюсеры винили некоммерческие театры в своих убытках. Однако на самом деле пенять стоило на высокую стоимость постановок, невозможность пробиться новым драматургам и актерам и недостаток на Бродвее хороших театров. Новоиспеченные некоммерческие театры держали постоянные труппы, поэтому им требовались подготовленные актеры, способные играть в разных стилях. Справляться с ограниченным набором амплуа, позволявшим блистать в кино, на телевидении и на Бродвее, было недостаточно. Вузы, в которых уже имелись действующие театральные факультеты, меняли программу в соответствии с нуждами новых театров. Актеры должны были с равным мастерством играть и классику, и современные пьесы, причем не только в реалистичном жанре; эти требования и обусловили появление специальных программ в университетах.

В данной книге представлено десять наиболее часто изучаемых подходов к актерской подготовке. Большинство из них широко распространено в Соединенных Штатах. Очередность глав примерно соответствует хронологическому порядку появления и освоения этих подходов. Каждый из них в какой-то степени заимствует что-то у предыдущего или возник как реакция на него. Все подходы так или иначе берут начало в системе Станиславского – самой полной на сегодняшний день. Одни рассматриваемые методики сосредоточены на каком-то отдельном аспекте его системы, другие развивались как оппозиция ей, однако все они отталкиваются от языка, выработанного Станиславским. Существуют и другие теории, не вошедшие в данный обзор, но знакомые образованному актеру, – например, труды Антонена Арто (1896–1948), биомеханика Всеволода Эмильевича Мейерхольда (1874–1940), философия и упражнения Бертольда Брехта (1898–1956). Они очень часто попадают в поле зрения американского актера, однако редко берутся им за основу для подготовки.

Чтобы завоевать признание, актерская игра должна отражать текущие воззрения общества. Адептами и разработчиками каждой новой методики двигало убеждение, что предыдущие подходы не отвечают духу своего времени, да и впоследствии все описанные в данной книге технологии адаптировались под текущие нужды. Cтановление актера всегда индивидуально, поэтому каждый артист ищет ту форму или совокупность форм обучения, которые помогут ему раскрыть собственный творческий дар. Многие из этих методик содержат упражнения, помогающие проникнуть во внутренний мир актера. Однако, чтобы исследование внутреннего мира не пропало даром, актеру необходимо с равным усердием заниматься поисками выразительных средств, владеть голосом, музыкальным ритмом, собственным телом. Не менее важно интересоваться историей, политикой, психологией, искусством. Актер, по мнению многих педагогов, учится всю свою сознательную жизнь.

Некоторые из методик, описанных в данной книге, спорят друг с другом; некоторые, наоборот, дополняют или повторяют друг друга. Однако все они служат одной цели – взрастить разносторонний, глубокий актерский талант.

Если бы все люди откликались на одни и те же «раздражители» одинаково, мы все были бы на одно лицо и мир был бы скучен и однообразен. Поскольку это не так, методик у нас много, и рассматривать их мы начнем с системы Ли Страсберга. Именно он был первопроходцем в развитии и популяризации американского сценического метода. Своей методике он, как и Станиславский, посвятил не одно десятилетие размышлений и экспериментов. Тем не менее американская культура приняла его идеи лишь в 1950-х.

Метод Ли Страсберга глазами Анны Страсберг

В актерской игре все делается бессознательно, по памяти.

– Ли Страсберг

Ли Страсберг видел слаженную игру труппы Станиславского собственными глазами, однако близко познакомиться с техникой, применяемой русским мэтром, он смог лишь на занятиях в Американской театральной лаборатории, возглавляемой Ричардом Болеславским и Марией Успенской. Болеславский играл в МХТ с 1906 по 1919 г., когда Станиславский только начал свои изыскания. Затем он попробовал себя в качестве режиссера Первой студии МХТ. Он познакомил с методом Станиславского американцев, а после успешно режиссировал постановки на Бродвее и в кинематографе.

В 1933 г. Болеславский выпустил небольшое пособие, в котором описывал шесть необходимых актеру навыков – сосредоточение, эмоциональная память, драматизм, трактовка, наблюдательность и чувство ритма. Эти навыки стали для Ли Страсберга откровением, однако, постигнув их важность, он сразу же покинул Лабораторию. Он чувствовал, что сможет лучше воплотить эти принципы в жизнь посредством собственных экспериментов. Занятия в Американской театральной лаборатории, особенно по сосредоточению и эмоциональной памяти, стали фундаментом многолетнего труда Страсберга. Он называл свою систему «Метод», и известность она обрела именно под этим названием, так напоминающем название системы Станиславского, которую в Америке тоже называют методом.

По отзывам современников, Страсберг был противоречивой натурой: грубый напор сочетался в нем с огромным интеллектом. Он учил своих актеров выражать правдивые эмоции, однако сам делал это с трудом. Он невероятно много внес в манеру игры актеров Group, но из-за конфликтов с Клерманом и Кроуфорд вынужден был в 1937 г. оттуда уйти.

Без поддержки Group Страсбергу пришлось снова испытать все прелести работы в коммерческом театре и кино. Последующие десять лет его карьеры в Нью-Йорке и Голливуде малопримечательны, и, возможно, Страсберг так и остался бы хоть и значимой, но не ключевой фигурой в театральной истории, если бы не обстоятельства, сложившиеся после Второй мировой войны. Так получилось, что Элиа Казан (1909–2003), бывший актер Group, выдающийся театральный режиссер Америки и один из лучших кинорежиссеров Голливуда, был вынужден попросить своего давнего наставника и соперника Страсберга возглавить актерскую и режиссерскую подготовку в Актерской студии. Казан основал эту студию вместе с Робертом Льюисом и Шерил Кроуфорд, чтобы обучать актеров искусству игры на сцене и в кино. Отклонив поначалу предложение Казана, Страсберг затем все же согласился. Через три года Казан признавал, что Актерская студия фактически держится на Страсберге.

Всю жизнь Страсберг, как и Станиславский, магнитом притягивал тех, кто либо пытался подражать ему, либо отвергал его концепцию, создавая собственные сценические техники. В любом случае Страсберга можно назвать отцом американской актерской школы.

Анна Страсберг (урожденная Мизрахи), бывшая ученица Ли, вторая жена и вдова, ныне художественный руководитель Театрального института Ли Страсберга в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе (Lee Strasberg Theatre and Film Institute), излагает метод Страсберга в том виде, в котором он преподается сегодня в Институте, с почтительным вниманием ко всем аспектам его наследия. Поскольку преподавал Страсберг долго и его принципы пользовались популярностью во времена, когда театр и кино занимали господствующее место в культуре, именно его метод оказался самым цитируемым и подробно описанным, самым почитаемым и порицаемым, самым признаваемым и отвергаемым среди американских сценических методик.

Техника Стеллы Адлер глазами Тома Оппенгейма

Как говорил Яков Адлер, либо вы помогаете зрителю вырасти над собой, стать лучше, – либо не играйте вовсе.

– Стелла Адлер

Стелла Адлер происходила из блестящей театральной династии. Ее отец, Яков Адлер, выдающийся актер еврейско-американского театра, родился в России и иммигрировал в Америку в 1887 г. Его Шейлок в «Венецианском купце» поражал воображение настолько, что спектакль давали даже на Бродвее – в 1903 и 1905 гг., и Адлер играл на идише, тогда как остальной текст шел на английском. Когда он умер, проводить его в последний путь собралось 150 000 человек. Мать Стеллы Адлер, Сара, была известной актрисой, заслужившей признание независимо от мужа; брат Лютер, сестра Джулия и племянница Перл тоже были актерами и пользовались популярностью у зрителей. Кузина Стеллы, Франсин Ларримор (1898–1975), блистала на Бродвее, сыграв за свою долгую театральную и кинокарьеру Рокси Харт в «Чикаго», Китти Браун в «Давайте веселиться» и Эбби Фейн в «Кратком миге». У Сары и Якова было пятеро общих детей и по одному от прежних браков. В общем и целом под фамилией Адлер одновременно выступало 16 артистов. Ходила даже присказка, что ни один спектакль в Нью-Йорке не обходится без какого-нибудь Адлера. Актерский талант, казалось, был у них в крови. Они не учились актерскому мастерству, просто выходили на сцену и играли. Сегодня «адлеровскую искру» несет в себе внук Стеллы, Том Оппенгейм, художественный руководитель Студии актерского мастерства Стеллы Адлер в Нью-Йорке (Stella Adler Studio of Acting). (Отец Оппенгейма, Дэвид, блестящий кларнетист, выступал в Нью-Йоркском симфоническом оркестре под управлением Леонарда Бернстайна, а затем был ректором Нью-Йоркской школы искусств Тиша.)

Поступив в театр Group в 1931 г., Стелла Адлер сыграла под режиссерским руководством Ли Страсберга в «Доме Коннелли» Пола Грина, «Ночи над Таосом» Максвелла Андерсона, «Истории успеха» и «Аристократке» Джона Говарда Лоусона. В труппу она пришла уже профессиональной актрисой. Характер у нее был взрывной, поэтому неудивительно, что она конфликтовала со Страсбергом и возглавила группу несогласных с его железным убеждением, будто ведущую роль в актерском мастерстве играет эмоция. Несогласие достигло пика, когда она приехала в Париж и сообщила Станиславскому: «Мне нравился театр и игра, пока не появились вы, а теперь я это все ненавижу». Станиславский послушал сцену из «Аристократки» в исполнении Адлер и спросил, как ее учат играть. Когда она описала ему подход Страсберга, мэтр сказал, что все правильно, но сам он к этому времени уже выводил на первый план действия, или «такты», обеспечивающие достоверность общей логики пьесы, которую он называл «сверхзадачей». Теперь Станиславский считал, что эмоция появится сама по себе, если актер будет верен «действенному стержню» своего персонажа, воплощая сквозное действие, логически ведущее к сверхзадаче. Вернувшись из Парижа, Адлер победоносно раскритиковала подход Страсберга к актерской технике. Страсберг, защищая свои убеждения, утверждал, что действие без эмоции бессмысленно. Однако абсолютный контроль над труппой Страсберг с этого момента утратил, а в Америке начало развиваться второе направление актерской подготовки по Станиславскому.

Как мы уже знаем, театр и стиль игры меняются вместе с обществом, поэтому одни стили какому-то периоду времени более созвучны, чем другие. Возможно, упор на действие, а не на эмоции больше соответствовал 1930-м с их переворотами в сознании общества. Однако то, что при Страсберге актеры Group завоевали славу величайших в Америке мастеров слаженной, ансамблевой игры, – неоспоримый факт. К сожалению, неоспоримо и то, что Group не стал прибыльным. Представления Страсберга об актерской технике закрепились и стали признанными и востребованными лишь в 1950-х. Время все расставило по местам.

Стелла Адлер открыла свой театральный институт в 1949 г. Ее метод основан на анализе текста и упражнениях на воображение. Известно, что в день смерти Ли Страсберга в 1982 г. Адлер, попросив своих студентов подняться, сказала: «Умер театральный деятель. Теперь театру понадобится сто лет, чтобы оправиться от потери».

Техника Сэнфорда Мейснера глазами Виктории Харт

Основа актерской игры – реальность поступка.

– Сэнфорд Мейснер

Сэнфорд Мейснер третьим из участников театра Group разработал собственный метод актерской подготовки на основе системы Станиславского. (Четвертый, Роберт Льюис, преуспел как режиссер и педагог, но не оставил теории и внятной и последовательной учебной программы.)

Мейснер всегда ссылался на Страсберга как на учителя, однако сам разработал метод, открывающий актеру доступ к собственным эмоциям, не основанный на чувственной памяти, а побуждающий актера к спонтанной реакции. Казалось, что может быть проще, однако, как выясняется, самое сложное для театрального актера – это слушать. Мейснер единственный делал основной упор на упражнения, вызывающие у актера спонтанный и потому естественный отклик в процессе диалога. Для этого он сосредоточивал внимание актера на его партнере по сцене. Его знаменитое упражнение на бесконечные повторы одной и той же сцены, по сути, берет артиста измором, вызывая спонтанный отклик.

Мельчайшая социальная единица – это не один человек, а два. В жизни мы тоже развиваем друг друга.

– Джон Уиллетт

У актера, неважно, опытного или нет, как у любого человека, имеется естественная защита, которая препятствует искренней, ненаигранной читке текста и эмоциональному отклику. Другими словами, как заставить артиста, который знает сценарий, сюжет, задачу пьесы, реагировать спонтанно? Особенно это сложно, когда спектакль предъявляет высокие требования к актеру в физическом и эмоциональном плане. Мейснер считал, что отыскал свой способ добиться этого.

Метод Михаила Чехова и его дальнейшее развитие глазами Пера Браге

Для артиста с развитым воображением образы – живые существа, которых он видит внутренним взором столь же явственно, как мы видим окружающие предметы.

– Михаил Чехов

Михаил Александрович Чехов (1891–1955) – великий характерный актер XX века и блестящий ученик Станиславского – внес огромный инновационный вклад в развитие актерского мастерства. Он стал рассматривать актерскую игру как «духовную логику». Соответственно, свои упражнения и теорию Чехов разрабатывал с большим (по сравнению с остальными) уклоном в метафизику. Артисты с тонким внутренним миром с готовностью откликаются на приемы, с помощью которых Чехов стимулировал актерскую психику. Его образы апеллируют непосредственно к внутреннему миру артиста, требуя не предварительного логического осмысления, а воображения, мышления сугубо образного.

Поступив в 21 год в Московский Художественный театр, Чехов работал под руководством Евгения Багратионовича Вахтангова (1883–1922) в экспериментальной Первой студии МХТ. Несмотря на глубокую приверженность системе Станиславского, он часто спорил с мэтром во время репетиций. Однако Станиславский не мог не признать, что Чехов добивается необыкновенных результатов в раскрытии характера своих героев. Чехов считал воображение более полезным инструментом, чем эмоциональная память, на которую делал упор Станиславский. Чехов побуждал актеров опираться не на личные переживания, а выстраивать образ в голове, перед мысленным взором. Возможно, именно под влиянием Чехова Станиславский тоже перешел от эмоциональной памяти к экспериментам с воображением. Когда в 1930-х Стелла Адлер встретилась с мэтром в Париже, тот сказал ей, что нужно обязательно поработать с Михаилом Чеховым, если представится такая возможность.

К опоре на воображение у Чехова добавлялась вера в антропософию. Учение это разработал австриец Рудольф Штайнер, утверждая, что «когда-то человек полнее участвовал в мировых духовных процессах благодаря своему открытому сознанию, но со временем привязанность к материальному ограничила его возможности. Чтобы возродить восприятие духовного, необходимо научить сознание возвышаться над материальным. Умение достичь этой цели упражнением ума теоретически считается для человека врожденным» [5]. А значит, его можно развить и воплотить в художественном движении, которое Штайнер назвал эвритмией и которое широко использовали экспрессионисты, изображавшие людей как символы. Весь этот комплекс убеждений воплощался у Чехова в сценических образах, которые Станиславскому казались излишне ходульными, гротескными. Шарль Бодлер (1821–1867) отзывался о гротескной комедии так: «В основе гротеска – подражание существующим в природе элементам. Смех, порожденный гротеском, несет в себе что-то нутряное и примитивное».

Независимо от того, какими средствами пользовался Чехов, разрабатывая и совершенствуя свои приемы, от других теоретиков актерского мастерства его отличает понятный актерам лексикон. Подобранные им слова и образы воспринимаются и усваиваются актерами интуитивно, не требуя осмысления.

С методом Чехова датский педагог Пер Браге познакомился, преподавая в России. Он увидел, что духовные составляющие чеховских экспериментов отлично дополнят его работу с маской, вдохновленную, в свою очередь, балийскими танцами. Браге объединил эти три театральные дисциплины в одну исполнительскую теорию.

Метод Уты Хаген глазами Кэрол Розенфельд

Одного таланта недостаточно. Можно и нужно воспитывать и развивать характер и этику, суждение об окружающем мире и эрудицию.

– Ута Хаген

Кэрол Розенфельд рассматривает упражнения, разработанные Утой Хаген (1919–2004) для занятий в студии Герберта Бергхофа, и рассказывает о своем опыте их преподавания под руководством Хаген. Многие из терминов, фигурирующих в этих упражнениях, знакомы читателю из системы Станиславского, а также из других методик.

В отличие от страсберговской техники, в этих упражнениях нет акцента на непосредственном пробуждении эмоций – Хаген избавляется от сентиментальности в актерской игре и сосредоточивается на развитии воображения и спонтанности (так же, как Мейснер). Хаген делает упор на использование реалистичного реквизита и декораций, создающих достоверное окружающее пространство.

В актерской и педагогической работе Уты Хаген нашли отражение ее поиски достоверности. Когда на девятом десятке она выходила на сцену, молодые могли позавидовать живости и свежести ее игры. Она сыграла немного ролей, посвятив себя в первую очередь преподаванию, однако эти немногочисленные роли становились легендами. Ее Марту из пьесы Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?» (1962), единожды увидев, невозможно забыть. Я помню, как смотрел этот спектакль из последнего ряда верхнего яруса Театра Билли Роуза, отчетливо слыша каждое слово и ощущая каждую интонацию. Несколько недель спустя мне довелось побывать на генеральном прогоне спектакля, когда Хаген со своим партнером по роли Артуром Хиллом готовили замену на второстепенные роли Ника и Хани для лондонской постановки. На этот раз я сидел в третьем ряду партера и убеждался, что Хаген умеет донести образ до зрителя на галерке в том же объеме, что и до первых рядов. Игра Хилла вблизи казалась слишком нарочитой, поскольку он ориентировался именно на галерку. Хаген не преувеличивала ничего. Она вообще не играла. Она наполняла зал собой.

Стремлением добиваться «подлинной жизни на сцене» Хаген заразил участник Group Гарольд Клерман, когда ставил «Больше, чем весь мир» (The Whole World Over) с ее участием в 1947 г. Вот еще один пример того, как мастерство и преданность делу передавались от одного актерского поколения другому.

Сценическое движение по Ежи Гротовскому глазами Стивена Ванга

У тела нет памяти, оно само – память.

– Ежи Гротовский

Ежи Гротовский (1933–1999) получил традиционную актерскую подготовку по Станиславскому у себя на родине, в Польше. Закончив Государственную высшую театральную школу в Кракове, он поступил на режиссерское отделение Государственного института театрального искусства имени А.В. Луначарского (ГИТИС) в Москве. Там он познакомился с теориями Всеволода Мейерхольда, разработанными в противовес методике его наставника и коллеги Станиславского. Мейерхольд экспериментировал с «телесным» подходом к театральному искусству, который он называл «биомеханикой». Кроме того, Гротовский освоил вахтанговский синтез, агрессивные выразительные средства и восточные театральные приемы, применяемые в пекинской опере, индийском катхакали и японском театре но.

Он приобщился и к трудам Дельсарта, «эстетическая гимнастика» которого легла в основу программы первой актерской школы в Америке. Если методика Дельсарта не помогла американским актерам добиться достоверности на сцене, то Гротовский сумел увязать эти физические упражнения с более глубоким пониманием человеческой натуры. В методе Гротовского сочетались интеллектуальность, строжайший физический контроль над телом, социальность и мистицизм.

В 1959 г. Гротовский начал эксперименты по развитию новой эстетики для театра в польском Ополе, получив в руководство от местных властей «Театр 13 рядов». Народный совет Ополе выделил крошечную субсидию и дал разрешение учредить единственный в Польше экспериментальный театр. Даже с субсидией театр настолько бедствовал, что актеры жили впроголодь, и театр стали называть «Бедный». Уже потом «Бедный театр» превратился в концепцию. Гротовский исповедовал идею ансамблевой игры и превращения актерского мастерства из ремесла в искусство. Его метод требовал усиленной физической подготовки, совершенного владения собственным телом, развития вокальных данных. Репетиции в коммунистической Польше не подвергались цензуре, в отличие от выпускаемых спектаклей, поэтому лабораторные эксперименты Гротовского оказывались интереснее постановок. Спектакли служили, прежде всего, средством исследовать взаимодействие между актером и зрителем. В дальнейшем подобные эксперименты стали основной составляющей работы Гротовского.

В 1967 г. Стивен Ванг месяц отучился у Ежи Гротовского в Нью-Йоркском университете. Гротовский только обретал международную известность, и это был первый его курс в Америке. Ванг не скрывает, что преподает «по Гротовскому», но, поскольку тот делал упор на эксперимент и постоянно развивался, преподавание метода Гротовского в строгом смысле слова невозможно. По-видимому, он никогда и не ставил целью создать систему, которой надлежит следовать досконально, а даже если бы и ставил, такая напряженная физическая и эмоциональная работа потребовала бы слишком большого упорства, на которое способны лишь фанатично преданные делу актеры. Однако у Гротовского имеется немало последователей, разделяющих его убеждение, что путь к вершинам мастерства лежит через точность и дисциплину.

Шесть точек зрения Мари Оверли

Важнейшая характеристика нового направления в динамике, известного как теория хаоса, – это развитие целого ряда новых приемов извлечения полезной информации из, казалось бы, беспорядочных действий.

– Энциклопедия «Британника»

Мари Оверли, создательница теории шести точек зрения, прошла такой же долгий путь, как Станиславский и Страсберг, пытаясь определить суть художественной деконструкции [6] и найти ей практическое применение. Свои теории она опробовала сначала на собственной танцевальной труппе, затем преподавала их целому поколению будущих актеров и режиссеров. Если Станиславский наблюдал за величайшими реалистическими актерами своего времени и классифицировал приемы, дающие возможность воспроизвести их игру, то Оверли наблюдала с той же целью за актерами, играющими в авангардной манере.

Свои наблюдения относительно классических и современных театральных форм в применении к актерской игре Оверли разделила на шесть категорий и уравняла между собой. Эти деконструированные категории затем можно восстанавливать в любом сочетании или иерархической последовательности либо применять по отдельности. С помощью деконструкции актер открывает новую для себя информацию, которую традиционными методами не добудешь. Этот постмодернистский прием крайне демократичен, все категории потенциально равноправны. Возможно, именно из-за этого акцента на демократичности художественных элементов теория точек зрения стала первой по-настоящему американской техникой актерской подготовки и игры. Ли Страсберг пытался американизировать рожденную на русской почве систему Станиславского, направленную на создание реалистичной игры. Оверли же разъяла иерархичную систему на отдельные компоненты. И хотя авангардное искусство до того, как прижиться на американской почве, развивалось во Франции, метод Оверли не был заимствован из-за рубежа, однако акцент на описания традиционной западной художественной формы в нем присутствует. Актеры, уже занимавшиеся по общепринятым методикам, без труда постигают смысл деконструкции, поскольку легко узнают в шести выделенных Оверли категориях, или точках зрения, неотъемлемые элементы классического и современного театра.

Вот эти шесть категорий:

• Пространство (способность воспринимать физические взаимодействия).

• Сюжет (способность воспринимать и обобщать информацию в течение периода времени и делать выводы).

• Эмоция (способность воспринимать эмоциональные состояния и самому пребывать в эмоциональных состояниях).

• Форма (способность воспринимать форму).

• Время (способность воспринимать продолжительность действия или состояния, а также механизмы и инструменты, призванные регулировать продолжительность).

• Движение (способность идентифицировать кинетические состояния с помощью памяти).

Главным адептом концепции точек зрения стала известный педагог и режиссер Энн Богарт, которая познакомилась с этой теорией, преподавая вместе с Оверли. Затем Богарт создала труппу на основе собственного, переосмысленного лексикона теории точек зрения, добавив к нему гимнастику Тадаси Судзуки, выдающегося деятеля современного японского театра. Его приемы, призванные вписать японских актеров в новую азиатскую театральную традицию, используются в Америке в основном в качестве упражнений на концентрацию и развитие мышечной силы.

Теория точек зрения особенно полезна для актеров, которым необходимо снять зажимы, мешающие обрести уверенность в себе и сосредоточиться на работе. Поскольку техника эта избегает оценочности и нацелена на изучение, открытие, подспудное наблюдение, направленное не на себя, а на окружающий мир, молодой актер естественным образом начинает свободнее существовать на сцене.

Теория точек зрения Оверли служит одновременно практическим пособием по применению постмодернистской деконструкции.

Практическая эстетика Дэвида Мэмета глазами Роберта Беллы

Все, что вам подвластно, составляет ваше намерение.

– Дэвид Мэмет

Почвой для практической эстетики послужили элементы мейснеровской техники. Подобно тому как теория шести точек зрения позволяет разделить на части иерархически выстроенные элементы театральной игры, чтобы исследовать ее в поисках новой информации, практическая эстетика дробит традиционную подготовку, выделяя в ней работу над эмоциями и образом.

В 1983 г. драматург Дэвид Мэмет прочитал цикл лекций на факультете драмы Нью-Йоркской школы искусств Тиша, излагая свои теории актерской игры. Восхищенная группа студентов попросила Мэмета взять их в ученики и создать театральную труппу. Под руководством Мэмета и актера Уильяма Мейси студенты два года устраивали летние семинары в Вермонте. К лету 1984 г. они созрели для написания под руководством Мэмета «Практического актерского пособия». В этой книге изложены принципы его практической эстетики. Также вскоре была создана труппа театра Atlantic, обосновавшаяся в Линкольн-центре, художественным руководителем которого был старый друг Мэмета, знакомый ему еще по Чикаго, режиссер Грегори Мошер. Труппа благополучно начала работу с постановки «Жизни мальчика» (Boy’s Life) Говарда Кордера. Сегодня у театра Atlantic имеются собственное помещение на 20-й улице и школа при Нью-Йоркском университете, где преподается трехгодичный курс на основе практической эстетики.

Практическая эстетика – это, наверное, первая созданная драматургом теория, превращенная в программу подготовки актеров. Брехт тоже строил теории и оставил список упражнений, однако учебного плана на их основе составить не удалось. Мэмет был в первую очередь драматургом, как Станиславский – актером. Так один из крупнейших американских драматургов рубежа XIX–XX вв. разработал технику актерской работы, ориентированную на нужды сценариста.

Мэмет какое-то время учился у Сэнфорда Мейснера, что наверняка было нелегким испытанием для обоих. Вряд ли писателю-драматургу понравилось бы мейснеровское замечание, что «лучше грамм действия, чем килограмм слов». Мэмет бросил занятия после первого курса, посвященного спонтанности актерских реакций, а упражнения на развитие образа начинаются как раз на втором курсе. Он начисто отвергал техники, сталкивающие актера лицом к лицу с собственными эмоциями. Мэмет перенял мейснеровское убеждение, что актерская игра – это поступки, а не чувства персонажей. Чувства не передают замысла драматурга. Он считал, что учить ремеслу можно прямым методом, который способен воспринять любой. Возможно, добиться от актера увлеченности можно только при наличии у него таланта, однако отсутствие его, как полагает Мэмет, не является препятствием к освоению ремесла.

Персонажи в пьесах Мэмета нередко испытывают эмоциональную скованность или скупы на выражение эмоций. Они отражают современное общество в самом его угнетенном состоянии, способное полноценно выразить лишь гнев. Однако при этом Мэмет не имеет ничего против актеров, владеющих своими чувствами, ему просто кажется бесполезным тратить время на попытки ухватить такую эфемерную вещь, как искренняя, воспроизводимая эмоция. Он очень резко отзывается о методиках, в которых все нацелено на ловлю эмоций и которые ставят актера во главу угла. Как драматург он, несомненно, встречал артистов, пытающихся разгадать подтекст его пьес в ущерб действию. И он не видит для актера другого пути, кроме тщательного изучения текста.

Единственный прием, который Мэмет перенял у Мейснера, – это упражнение на повторы. Мэмет оценил его эффективность в тренировке спонтанного отклика и получении подлинной эмоциональной реакции актера. Он соглашался с Мейснером в том, что «играть – значит действовать», поэтому именно действие, выводимое из анализа текста сценария, становится стержнем практической эстетики.

Кроме того, Мэмет считает, что работа над образом – это лишняя трата времени для актера. «Невозможно перевоплотиться в своего персонажа. Персонаж – это иллюзия, создаваемая на сцене с помощью текста и мизансцен, заданных драматургом и физическими действиями актера» [7]. Мэмет избавляет актера от тяжкого груза перевоплощения. Как и теория точек зрения, практическая эстетика по-американски демократична. Ты то, что ты говоришь. (Политики давно это осознали.) Как ни парадоксально, убеждение Мэмета, что актер и есть персонаж, схоже со страсберговским представлением о том, что актер должен вкладывать в роль себя. Однако при этом Мэмет и не требует от актера внутренней работы, подобной страсберговским упражнениям на аффективную эмоциональную память. Кроме того, читатель заметит некоторое пересечение идей философии с неоклассическим взглядом на театр Луиса Шидера.

Практическая эстетика – еще молодой метод, который продолжает обкатываться в работе театра Atlantic. Он поистине американский. Быстрый, без лишних наслоений, доступный, требующий лишь упорного труда. Как читатель еще увидит, практическая эстетика действительно во всех отношениях практична.

Междисциплинарная подготовка глазами Фрица Эртля

Театр Group требовал базового понимания сложного художественного принципа: все люди, связанные с этим театром – актер, художник, драматург, режиссер и т. д., – должны прийти к единой точке зрения, которая выражена также в замысле пьесы.

– Стелла Адлер

Эта глава исчерпывающе описывает способ обучения, который в каком-то смысле возвращает актерскую подготовку к ее истокам. Образ разностороннего актера, знакомого со всеми аспектами театрального дела, переносит нас в прошлое, во времена Стила Маккея, который занимался всем этим не как профессиональный актер, а как театральный работник.

Эртль доказывает, что для полного осознания своего назначения актеры должны изучать и другие дисциплины – в данном случае режиссуру. Он рассказывает о своей работе по междисциплинарной подготовке в школе при театре Playwrights Horizons Theatre, которая является частью факультета драмы Нью-Йоркской школы искусств Тиша. Эртль утверждает, что в каком-то смысле лучшие актеры выступают и режиссерами для самих себя. Они наравне с режиссером и драматургом создают сценическое пространство. Происходит что-то вроде круговорота. Эртль готовит разностороннего актера, выступающего в разных ипостасях – актера, драматурга, режиссера, художника и т. д. Таким образом актера возвращают в те времена, когда театр еще не был массовым производством, а артист выступал главным действующим лицом театра. Возможно, за этим подходом будущее – театр периодически обращается к прошлому, чтобы взглянуть на себя через призму современного восприятия.

Неоклассическая подготовка глазами Луиса Шидера

В идеале в школе все должно быть как в лаборатории, где гипотезы предлагаются, проверяются, перерабатываются и снова проверяются.

– Луис Шидер

Эта глава посвящена современным принципам постановки классических пьес. И хотя автор применяет свой подход только в постановках Шекспира, подразумевается, что он годится и для других текстов – классических, современных или авангардистских.

Многие школы предлагают классическую актерскую подготовку. Однако что в действительности стоит за этим определением, если на самом деле студенты работают не только с классическими текстами? В большинстве случаев классическая подготовка означает, что на курсе уделяется равное внимание и постановке голоса, и работе с текстом, и сценическому бою, и пению, и релаксации, и координации движений, и танцу, и традиционному (по системе Станиславского) актерскому мастерству, и сценической работе, и исполнению. Именно в результате взаимодействия этих отшлифованных граней актерской профессии и достигается эффект синергии.

Шидер называет этот подход к актерскому мастерству «мыслью в действии» – текст как подтекст, персонаж и действие, слитые воедино. Он не пытается наслоить текст на сценические приемы и наоборот – скорее, утверждает, что правильная подача текста и есть прием.

Луис Шидер разрабатывал и опробовал свои теории в качестве режиссера Классической студии с усложненной программой подготовки при драматическом факультете Нью-Йоркского университета.

Артур Бартоу, редактор.

Август 2006 г.,

Нью-Йорк

Примечания и ссылки

Эпиграфы

1. Quoted by Edith J. R. Isaacs in her introduction to Acting: The First Six Lessons by Richard Boleslavsky, New York: Theatre Arts Books, 1933.

2. Quoted by Sydney Pollock in his introduction to Sanford Meisner on Acting by Sanford Meisner and Dennis Longwell, New York: Vintage, 1987, p. xv.

3. Hull, S. Loraine, Strasberg’s Method as Taught by Lorrie Hull, Woodbridge, CT: Ox Bow, 1985, p. 19.

4. Adler, Stella, Stella Adler on Ibsen, Strindberg, and Chekhov, Barry Paris, ed., New York, Knopf, 1999; Vintage, 2000, p. 3.

5. Meisner, Sanford, and Dennis Longwell, Sanford Meisner on Acting, p. 16.

6. Willet, J., Brecht on Theatre, London: Methuen, 1964, p. 197.

7. Chekhov, Michael, On the Technique of Acting, Mel Gordon, ed., New York: HarperCollins, 1991, p. 4.

8. Hagen, Uta, with Haskel Frankel, Respect for Acting, New York: Wiley, 1973, p. 13.

9. Wolford, Lisa, «Grotowski’s Vision of the Actor», Twentieth Century Actor Training, Alison Hodge, ed., London: Routledge, 2000, p. 203.

10. Encyclopaedia Britannica, «17th and 18th Century Mathematics» (article 1, article 2), analysis, ordinary differential equations, dynamical system theory and chaos, Ultimate Reference Suite CD-ROM, 2003.

11. Mamet, David, Introduction to A Practical Handbook to the Actor by Melissa Bruder et al., New York: Vintage, 1986, p. xi.

12. Adler, Stella, Stella Adler on Ibsen, Strindberg, and Chekhov. (Page xl)

13. Scheeder, Louis, Neo-Classical Training (essay included in this book).

Ссылки

[1] Curtis, George William, The Editor’s Easy Chair, Harper’s Magazine, vol. 28, December 1863, pp. 132–33.

[2] Clurman, Harold, The Fervent Years: The Group Theatre & the ’30s, New York: Knopf, 1945; Da Capo Press, 1983, p. 61.

[3] Ibid., p. 55.

[4] Ibid., p. 44–45.

[5] «Steiner, Rudolf» Encyclopaedia Britannica Online, 2006.

[6] Деконструктивизм начинался как философская практика, разрабатываемая после Второй мировой войны во Франции философом Жаком Дерридой. В 1970-х она обрела популярность в Соединенных Штатах, и авангардисты стали сознательно или неосознанно применять ее в своем творчестве. В некрологе Дерриды, написанном Джоном Канделлом (New York Times, vol. CLIV, no. 52, Oct. 10, 2004, p. 1), сообщалось, что, согласно деконструкции, «любой текст полон нестыковок и противоречий», поскольку автор не может «преодолеть внутренние противоречия самого языка». Эта теория применялась в исследовании фундаментальных противоречий западной культуры.

[7] Mamet, David, Introduction to A Practical Handbook to the Actor by Melissa Bruder et al., p. 74.

Рекомендуемая литература

Bentley, Eric, The Theory of the Modern Stage, New York, Applause, 1997. (В книге Бентли собрано 15 эссе о десяти деятелях современного театра и ряд исторических экскурсов. Эссе Дэвида Магаршака о Станиславском дает точное описание ранних разработок великого теоретика, превосходя в четкости изложения труды самого мэтра.)

Boleslavsky, Richard, Acting: The First Six Lessons, New York: Theatre Arts Books, 1933. (В своем небольшом пособии Болеславский дает обзор занятий, которые он вел во времена первого знакомства Америки с методом Станиславского.)

Hewitt, Barnard, Theatre U.S.A., 1665 to 1957, New York: McGraw-Hill, 1959. (Хьюитт написал полновесный фундаментальный труд по истории американского театра, объединив увлекательное повествование с историческими обзорами.)

Hodge, Alison, ed., Twentieth Century Actor Training, New York: Routledge, 2000. (Элисон Ходж собрала под одной обложкой великолепные эссе, повествующие об истории актерской подготовки в международном масштабе. Среди них есть и американские методы, однако большинство описанных в книге теорий более популярны и признаны в Европе, чем в Штатах.)

Rimer, J. Thomas, trans., The Way of Acting: The Theatre Writings of Tadashi Suzuki, New York: Theatre Communications Group, 1986. (Своей работой, служащей интересам японского театрального искусства во всем его многообразии, Тадаси Судзуки заинтриговал весь мир. На семинарах в крошечной деревне Тога, духовной родине его труппы, побывали многие американские актеры. Ряд его приемов, прежде всего помогающих в концентрации и укреплении мышц нижней части тела, заимствовали некоторые американские программы сценической подготовки.)

Smith, Wendy, Real Life Drama: The Group Theatre and America, 1931–1940, New York: Knopf, 1990; Grove / Atlantic, 1992. (Увлекательная сага о театре Group и актерах, трудившихся в нем на протяжении девяти лет его существования.)

Метод Страсберга и развитие актерского мастерства в Америке

Луис Шидер

Во времена холодной войны и тягот маккартистской эпохи Ли Страсберг превратил российскую театральную методику в символ свободы, возвысив американскую актерскую игру до международного уровня. Страсберг разрабатывал свой Метод в два этапа – сначала как основатель и режиссер театра Group, затем как художественный руководитель Актерской студии. В 1930-х Страсберг трудился над созданием богатого эмоционального мира актера, а в 1950-х искал способы высвободить его и перенести на сцену. Страсберг считал «фундаментальной задачей актера» [1] развитие способностей к внутреннему переживанию.

Когда Страсберг, Клерман и Кроуфорд учреждали театр Group, доминирующими были идеи Станиславского. Однако эти трое были не просто идеалистами, а самыми настоящими революционерами в области техник актерского мастерства [2]. Страсберг, изучив «другие революции, политические и художественные», сознательно устроил «художественный переворот» [3]. Позже он называл историю своего театра «реализацией предыдущих открытий на сцене» [4].

В первые годы существования Group большинство спектаклей ставил Страсберг, прилежно применяя метод Станиславского – то есть приемы на основе аффективной памяти. Протест против приверженности Страсберга эмоциям вспыхнул в труппе в 1934 г., когда Стелла Адлер съездила в Париж и побеседовала там со Станиславским. И хотя мэтр успокоил ее, сказав, что в общем его система понята верно, одновременно он подчеркнул, что «стержнем всей системы» считает концепцию «линии сквозного действия и сверхзадачу». Вместо того чтобы делать акцент исключительно на эмоции, он требовал от актера сосредоточиться на сквозном действии, под которым он понимал психологический настрой персонажа, выраженный вербально [5]. Он пришел к убеждению, что в каждый отдельный момент действия актер должен работать над тем, чтобы его персонаж выполнял поставленную для конкретной сцены задачу. Адлер вернулась в Нью-Йорк полная решимости применить полученные знания в театре Group, и в конце концов, в марте 1937 г., Страсберг из театра ушел, не выдержав раскола и разногласий [6]. Он продолжал режиссировать на Бродвее – без особого успеха, – а потом подался в Голливуд, где готовил актеров к пробам. Там Страсберг преуспел: роль в итоге получали свыше 95 % пробующихся. Однако при других режиссерах большинство страсберговских протеже не дотягивали до планки, заявленной на пробе, тем самым наглядно демонстрируя, чего стоит страсберговская методика [7]. После Второй мировой войны Страсберг вернулся в Нью-Йорк, возобновил режиссерскую карьеру, преподавал актерское мастерство и учил актеров, оставаясь при этом на вольных хлебах и не принадлежа ни к каким институтам.

Осенью 1947 г. основательница Group Шерил Кроуфорд вместе с ветеранами труппы Элиа Казаном и Робертом Льюисом создала Актерскую студию. Теперь троим бродвейским профессионалам требовался резерв подготовленных актеров, из которого они могли бы набрать состав для своих постановок. Они разделили Студию на два класса – Казан работал с молодыми учениками, а Льюис с более опытными актерами. Казан делал основной упор на упражнения, в том числе этюды с образами животных и импровизацию, подчеркивал важность действия. Он требовал от актеров определять цель, или задачу, каждой сцены. Льюис вдохновлял более опытных артистов, давая им второстепенные роли, которые при обычном раскладе им бы не достались. Казан отмечал, что Льюис уделяет основное внимание «более дерзкой, творческой стороне игры, вместо того чтобы выводить на первый план внутренние переживания» [8]. Несмотря на общую договоренность о преподавании по системе Станиславского и в соответствии с традициями Group, педагоги и ученики различали «метод Льюиса» и «метод Казана» [9]. Льюис, однако, ушел из Студии через год из-за личного конфликта с Казаном. В результате Казану и Кроуфорд пришлось искать, кому поручить Студию, поскольку первый все больше занимался кинорежиссурой, а вторая – театральными постановками [10].

Ранее Казан категорически отказывался подпускать Страсберга к Студии [11]. Роберт Льюис вспоминал, что «Казан был настроен против Страсберга с самого начала. Когда понадобился преподаватель, они рассматривали кандидатуры Мейснера, Логана – кого угодно, лишь бы не Страсберга» [12]. Шерил Кроуфорд как самая ярая сторонница Страсберга во времена Group, напротив, ратовала за то, чтобы привлечь его к работе в Актерской студии [13]. Когда Казан наконец обратился к Страсбергу с предложением, тот «колебался, артачился, ставил условия, уворачивался изо всех сил» [14]. Ситуация складывалась патовая: с одной стороны, Казан уже давно сомневался в собственных преподавательских способностях, с другой – Страсберг не принимал концепцию Казана, где основное внимание уделялось «действию». В сентябре 1948 г. Казан все же уговорил Страсберга стать одним из преподавателей Студии. На следующий год Страсберг уже вошел в руководство Студии и получал самое высокое преподавательское жалованье, которое, как покажет практика, будет нерегулярным [15]. Провал поставленного Страсбергом в январе 1951 г. ибсеновского «Пер Гюнта» (с Джоном Гарфилдом в главной роли) стал последней каплей, заставившей Страсберга покинуть коммерческий театр и перейти на постоянную работу в Студию [16]. К осени 1951 г. он был там единственным педагогом актерского мастерства и занимал должность художественного руководителя.

Студия создавалась как продолжение театра Group, однако вскоре между двумя этими институтами наметились существенные различия. Group пытался создать альтернативу бродвейской организации и этике, однако не сумел побороть систему прямым противостоянием. Тем не менее Страсберг решился на вторую – гораздо более успешную – революцию, вместе со своими актерами продолжая возрождать американское сценическое искусство. Они задались целью «внедриться в коммерческую систему и изменить ее целиком изнутри» [17]. Пока Стелла Адлер, Роберт Льюис, Сэнфорд Мейснер и другие ветераны Group оспаривали друг у друга право называться настоящими преемниками традиций Станиславского, Страсберг порвал с «мэтром» и создал сценический стиль, в котором воплотились переживания и тревоги послевоенной Америки. Концепция упора на действие и замысел, которую привезла из Парижа Стелла Адлер, как нельзя лучше подходила театру Group и всей стране времен 1930-х, однако к 1950-м общество уже созрело для восприятия Страсберга и его увлечения эмоциональной памятью. Его Метод вышел на первый план в тот период, когда Америка отвлеклась от социальных проблем и погрузилась в «личные переживания и частную жизнь» [18]. Для послевоенной эпохи Страсберг оказался «нужным человеком в нужном месте в нужное время» [19].

Сенатор Дэниел Патрик Мойнихан относительно недавно отметил, что секретность в этот период американской истории «принимала оттенок ритуала», становясь «инструментом, призванным отделить своих от чужих» [20]. Отдача, с которой Страсберг работал в Студии, была очень заметна на фоне страха, порожденного черным списком Голливуда – негласной практикой отказа в работе на основании политических убеждений и симпатий. Когда федеральные суды назначили тюремные сроки первой «голливудской десятке», комиссия при Конгрессе США начала второй, более масштабный виток расследований предполагаемого коммунистического влияния на киноиндустрию. Бывшие участники театра Group Джон Гарфилд, Джей Эдвард Бромберг и Моррис Карновский, отказавшись сотрудничать с комиссией, попали в черные списки кино-, радио– и телекомпаний. Другие ученики Group, в частности, Клиффорд Одетс и руководитель Студии Элиа Казан, напротив, участвовали в публичном «разоблачении», обнародовав имена коллег, которые состояли в Коммунистической партии, еще до того, как ее объявили вне закона.

Распространенное убеждение, что в театре черных списков не было, не означает, будто профессиональные антикоммунисты не пытались его создать, и что отношение к серьезным пьесам осталось прежним. Даже если казалось, что Бродвею нипочем бушующие вокруг бури, на самом деле они коснулись и его, заставляя театры менять свою политику. Драматурги и режиссеры почувствовали, что пришло время других пьес. Четыре десятилетия спустя, оглядываясь на эпоху черных списков, Артур Миллер заметил, что «теперь воздействие маккартизма на культуру очевидно. В том числе и в театре. Слишком долго идея театра как отражения общества сходила на нет, пока он не стал просто развлечением и не потерял своего зрителя» [21]. На конференции новых драматургов в 1956 г. Артур Миллер, говоря о «злободневных социальных проблемах», заявил, что американцы уже «не придают значения воле отдельного человека», считая «хорошим гражданином» того, кто «умеет приспосабливаться и подстраиваться». Миллер видел, что большинство «чувствует беспомощность перед жизненными обстоятельствами, поскольку не может найти точки опоры» [22]. Гарольд Клерман обнаружил, что «политическое притеснение», начавшееся в 1947 г. и «достигшее апогея» в 1953-м, «отбило почти у всех охоту придерживаться любых воззрений, кроме верноподданнических». По мнению Клермана, «политический террор, повлекший за собой политическое затишье, постепенно отучил нас вступать в серьезные дискуссии и, по большому счету, вообще мыслить» [23]. Клерман признавался: «В итоге мы в большинстве своем стремились лишь к одному – стать незаметными» [24].

В подобной атмосфере секретности, политических расследований и конформизма Актерская студия превратилась в отдельный мир, крошечный творческий островок; участников «часто предупреждали о том, что не стоит упоминать о своей принадлежности к Студии в анкетах». В изобличающем досье под названием «Красные каналы» (Red Channels)[2] у всех очерненных и внесенных в злополучные списки участие в Студии подчеркивалось особо [25]. В стенах же Студии «Страсберг ловко уводил учеников от обсуждения отношений между актером и зрителем и возможной политической подоплеки актерской манеры игры» [26]. Он «был ценным советчиком на тему, чего делать не следует. Придерживался мнения, что человеку искусства не место в политике» [27].

Поскольку целью творческих поисков в эти тревожные времена стал процесс, а не результат, Страсберг превратил Актерскую студию в исследовательскую лабораторию. Политика закрытых дверей «порождала интригу и позволяла сохранять совершенную секретность (курсив авторский)» [28]. Метод Страсберга, названный «совершенно секретным изобретением», предполагал, что лишь избранным доведется постичь тайны творчества и игры на сцене [29]. Во времена «охоты на ведьм» Студия превратилась в закрытый, напряженно работающий институт, тайное общество, сродни ЦРУ и студенческим братствам Лиги плюща.

Страсберг использовал завесу секретности, чтобы выработать «абстрактное, трудноопределимое понятие национализма в актерской игре», отвечающее нуждам холодной войны. Если другие выходцы из Group клялись в верности Станиславскому, то Страсберг «методично подчеркивал непреложное превосходство американской школы» над российской [30]. Стараниями Страсберга игра по его Методу стала «культурным маркером, утверждающим статус национальной культуры» во времена холодной войны [31]. Страсберг взял теорию Станиславского, которую прежде считали «наростом на теле американского театра» [32], и превратил ее в «символ патриотизма, а не коммунизма» [33]. Новый стиль актерской игры провозглашал главенство индивидуального над коллективным, личного над общественно-политическим.

Переосмысление Страсбергом русской теории соотносится с еще одним великим американским приобретением. Серж Гильбо утверждал, что во время и после Второй мировой войны Нью-Йорк «украл» современное искусство у французов и превратился в творческую столицу [34]. Страсберг провернул похожий маневр, в результате которого Нью-Йорк – и даже сама Студия – стали центром послевоенной театральной жизни. Тем самым он поднял американский театр на новый уровень, возвысив его от зрелища до искусства.

Изобретя свой Метод, Страсберг задал новую планку искренности в англоязычной актерской игре. В довершение всего он отдал роль культурного противника ближайшим союзникам американцев – британцам, раскритиковав их за наигранность, позерство, шаблонность и чрезмерную четкость, а американцев превознося за спонтанность и эмоциональную насыщенность. Подобно доктрине Трумэна, провозглашающей подчинение Америке бывших сфер европейского влияния, Метод Страсберга вытеснял европейские стили игры.

Несмотря на масштабное международное влияние Метода, сама революция, устроенная Страсбергом, оказалась камерной, поскольку ее зачинщик не уставал провозглашать свои и студийные разработки исключительно американскими. Убеждение в исключительности Америки он продемонстрировал, когда заявил в интервью британскому журналу Plays and Players: «Мы в Студии гордимся тем, что наша работа вызвала такой интерес в других странах. Однако наши находки и методы на экспорт не идут» [35].

Актер, играющий по Методу, становился символом свободы и независимости, творя от себя, в соответствии с внутренними ощущениями. Он отказывался строить образ на основе традиционных трактовок, отвергал приемы, ассоциирующиеся с европейскими моделями. Ключ к созданию новой трактовки героя крылся в неповторимости американского характера – актер играет не роль, актер «играет себя» (курсив авторский) [36]. Задача актера, владеющего Методом, – «отыскать в собственной личности новые черты, который подойдут к изображаемому персонажу» [37].

Если Group упивался текстом и языком, то Актерская студия относилась к тексту с недоверием. Актеры 1930-х верили в силу слова, они знали, что слова позволяют выразить идею, а в идеях часто заложен протест. Метод же «по крайней мере, негласно проявлял настороженность к языку как инструменту мышления и выражения мысли» [38]. Страсберг учил своих актеров, что эмоция должна превалировать над текстом пьесы. Возможно, его недоверие к языку было продиктовано бессознательным стремлением еще раз продемонстрировать «американский характер» и отмежеваться от российских культурных установок.

Метод допускал если не коллективный, то индивидуальный культурный протест, выражавшийся не в тексте и диалогах, а в движениях и жестах. Движение стало для страсберговского актера чем-то вроде «тайного письма». Если Group овладевал языком, то Актерская студия возносила на пьедестал жест, давая актеру установку– «играть между строк» [39]. Все приемы страсберговского актера – ужимки, хмыканья, бормотания, пожимания плечами – освобождали его, но при этом принижали, стирали и искажали текст. Страсберговский актер из исполнителя превращался в соавтора драматурга.

И когда актер поднялся до статуса равноправного сотворца, критики стали описывать Актерскую студию с помощью религиозных метафор. В журнале Theatre Arts Морис Золотов описывал «зачастую мучительные и ужасающие обряды», проходящие в Студии, которую он назвал «храмом, церковью, святилищем», где актеры «кладут себя на алтарь драматического эксперимента, словно жертвенные агнцы. Актерская студия перестала быть местом обучения ремеслу, теперь этот источник был источник “вдохновения”» [40].

Метод помогал актеру успешно демонстрировать независимый, индивидуализированный эмоциональный отклик в широком спектре ролей. Однако лучше всего эта техника проявила себя в кино и других развлекательных жанрах, например, на телевидении и в популярной музыке, где эмоционально насыщенное зрелище вызывало восхищение критиков и публики. Добиться же достоверности и «правды» оказалось сложнее, поскольку то, что выглядело достоверным в учебном классе, зачастую совершенно не годилось для сцены. Гарольд Клерман, обеспокоенный несостоятельностью послевоенного американского театра, сокрушался, что актеров, «обладающих широтой и размахом», сменяют «ограниченные, почти все на одно лицо», способные лишь на «новомодный жалкий натурализм». Клерман порицал упор на психологию и сокрушался по поводу недостаточного внимания «к внешним – зрительному, музыкальному, графическому, формальному – аспектам» [41].

Умышленный антитеатральный натурализм Страсберга породил радикальную критику Метода. Разногласия по этому поводу дошли и до широкой публики. Сначала Гарвардский университет пригласил Майкла Редгрейва выступить с лекциями на конференции памяти Теодора Спенсера в 1956 г.; затем, весной следующего года, Роберт Льюис прочитал цикл из восьми лекций под общим названием «Метод – или помешательство?» в бродвейском театре Playhouse. Льюис был вынужден попросить желающих записываться заранее – послушать соображения режиссера о новой актерской технике собралось «около 5000 человек» [42]. Наблюдая такой ажиотаж, организаторы в 1958 г. издали оба лекционных цикла в виде сборников [43].

Редгрейв назвал Страсберга «уклонистом», искажающим исконный Метод, разработанный Станиславским [44]. Он признавал принципы, установленные театром Group, и отдавал дань уважения таким корифеям, как Брандо, Джули Харрис и Эли Уоллах, а также Гарольд Клерман и Казан. Еще три года назад Редгрейв утверждал, что «лучшие идеи» Станиславского живы «благодаря трудам Элиа Казана и его Актерской студии» [45]. Однако к 1956 г. он уже выступал с участниками Студии на Бродвее, называя убеждение Страсберга в «первостепенности актерской работы над собой… парализующим и губительным» [46]. Редгрейв призывал задумываться больше о форме и содержании спектакля, чем об эмотивности исполнителя. Однако, утверждая, что слово «стиль» «стало чуть ли не ругательством», он, видимо, отдавал себе отчет, что ввязывается в настоящую войну и пора трубить стратегическое отступление от вражеских берегов [47].

Льюис в своих лекциях задался целью «приподнять завесу мнимой таинственности» с Метода [48]. Он призывал вернуться к принципам Станиславского, одержавшим верх в театре Group после ухода Страсберга. Еще он упоминал «дурные замашки некоторых приобщенных “идеологов веры”», потрясал изданиями «Работы актера над собой» и «Работы актера над ролью» Станиславского, разъясняя, что «достаточно прочитать эти два тома, там есть все» [49]. Он приводил слова Редгрейва в доказательство того, что Метод в чистом виде применим ко всем актерам и может использоваться в классических театральных постановках, а не только в камерных семейных драмах [50]. До Льюиса, судя по всему, никто не выносил на публичное обсуждение проблемы, вызванные расхождением между двумя главными трудами Станиславского, в результате которого и появился чрезмерный акцент на эмоциях. Но Льюис сражался с призраками прошлого. По свидетельству театроведа Дуэйна Краузе, Льюис, как и Стелла Адлер, полагал, что Страсберг «заблуждается» и что Актерская студия «позволила ему снова и снова наступать на те же грабли» [51]. Противники Страсберга не понимали, что Метод отталкивался от переживаний и страхов послевоенного времени, разительно отличавшихся от политико-экономических проблем, волновавших умы во времена Великой депрессии.

Сам Страсберг, которого претенденты на звание преемников Станиславского обвиняли в вероотступничестве, никогда и не называл себя строгим последователем русского режиссера. Он считал, что в Group «ставили во главу угла элементы, которым [Станиславский] не придавал значения, и, наоборот, игнорировали те, которые он мог счесть более важными». Кроме того, Страсберг «критиковал применение Станиславским его собственных принципов в некоторых постановках» и называл методы и Group, и Актерской студии «адаптациями системы Станиславского» [52].

Доработка и переосмысление методики Станиславского в Актерской студии продолжились. Перечитав постулат мэтра о необходимости «публичного одиночества» актера, Страсберг создал упражнение на уединение, вызвавшее немало споров, несмотря на свою эффективность. Разработка его в 1956–57 гг. послужила негласным подтверждением правоты Клермана, огорченного утратой театральности из-за расцвета страсберговских натурализма и эмоциональности. Страсберг видел в этом упражнении «лекарство» для актеров, которых смущает присутствие зрителя. Проигрывая момент истинного одиночества перед залом, Страсберг заставлял актера встретиться лицом к лицу со своим «зажимом» и побороть его. Страсберг хотел «усилить экспрессивные способности актера», побуждая его «выйти за рамки обыденного, привычного поведения», ограничивающего сценические возможности [53].

Страсберг понимал, что «есть вещи, которые мы позволяем себе только наедине с собой, и сознаем, что они личные, именно потому, что при ком-то мы не будем ими заниматься». Таким образом, в упражнении на уединение от актера требуется сделать что-то, «что он делает в обычной жизни, но не будет заниматься этим в присутствии постороннего» [54]. Упражнение побуждало актера к большей степени сосредоточения, которое, в свою очередь, обостряло чувства и делало исполнение более «театральным». Упражняясь, актеры пели, танцевали и даже производили какие-то гигиенические манипуляции. Разумеется, упражнение это было не для всех. «Одним оно подходит как нельзя лучше, – замечал Страсберг, – другим не дает ничего» [55]. Тем не менее многим актерам, как он сам видел, удавалось достичь «поразительного самозабвения» [56].

Поскольку основной упор делается на одиночество, чаще всего это упражнение выполнялось в помещении, не в людном месте. Актера просили создать декорацию для своего пространства с помощью предметов обихода. Упражнение можно назвать еще и «тайным занятием», поскольку в основе его лежит не столько уединение, сколько скрытность – ведь действие, которое предполагается выполнять, должно прекращаться при появлении «посторонних глаз». Страсберг уже не закрывался в раковине, он расширял методологию, вынося личное на публику [57].

Новое упражнение Страсберга театральное сообщество раскритиковало в пух и прах. Очень скоро его стали считать воплощением всех недостатков Метода, критики называли его «потаканием похабщине и эксгибиционизму» [58]. Ближайшая сторонница Станиславского Соня Мур обвинила Страсберга в том, что из «публичного одиночества» русского мэтра он устроил «уединение для пошлых целей». Она назвала упражнение «ересью, оскорбительной как для имени Станиславского, так и для человеческого достоинства» [59]. В неопытных руках упражнение становилось вуайеристским аттракционом, пип-шоу для учебной аудитории. Один из участников Студии высказался так: «В той или иной форме это упражнение выполняется по всему городу. И в большинстве своем это постельные сцены» [60]. Наступали 1960-е, нравы менялись, и актеры нередко уходили в развитии концепции слишком далеко от первоначального замысла. Обнаженные тела и новые стандарты сексуальности в искусстве требовали от профессионалов умения работать над аспектами, которые прежде не выводились ни на сцену, ни на экран. Однако Страсберг разработал свое упражнение на уединение задолго до сексуальной революции как этюд для зрелых, профессиональных актеров, а не как тренажер для новичков.

В этот период Страсберга презрительно называли «психиатром для бедных». Он действительно нередко обсуждал психологические проблемы со студийцами и учениками, но исключительно из личного участия, и нередко призывал их, хотя и не настаивая, обратиться к специалисту [61]. Одни обращались, другие опасались потерять в результате психоанализа творческие способности. В 1957 г. статья в The Saturday Evening Post раскрыла глаза на то, какое значение в Студии придавали психоанализу: по утверждению Страсберга, «насколько психоанализ помогает актеру познать себя, настолько же он повышает его актерские способности» [62]. Джеральдин Пейдж занималась с психоаналитиком, готовя роль Альмы в «Лете и дыме» по Теннесси Уильямсу; пользу психоанализа в работе подтверждала и Энн Бэнкрофт [63]. Подход Страсберга к актерской игре основывался на личной, внутренней психологии человека – эмоциях, памяти, страхах, сомнениях и мечтах, и неудивительно, что некоторые участники Студии и студенты впадали в нарциссизм и страдали неврозами.

Страсберг, к сожалению, почти не оставил записей [64]. Вернувшись из поездки в Россию в 1934 г., он публично заявил о своем недоверии к текстам в хвалебной статье о Мейерхольде для журнала New Theatre, где превозносил русского экспериментатора, которому удалось показать «остроту мольеровского гротеска, не усыпив зал долгими монологами и непонятными диалогами» [65]. В предисловии 1947 г. к книге «Актерская игра. Пособие по методу Станиславского» (Introduction to Acting: A Handbook of the Stanislavsky Method) он хвалил мэтра за «резкий отрыв от традиционного преподавания» и за вдохновляющие работы, «не повторяющие одна другую» [66].

Страсберга упрекали в том, что он оратор, а не писатель, хотя это можно вменить в вину не только ему, но и всем, кто следовал устной традиции обучения актерскому мастерству. Тем не менее в этом упреке есть доля истины. Чтобы понять Страсберга, нужно рассматривать его как артиста, а не как писателя. Его главное наследие – серия аудиозаписей, расшифрованных Робертом Хетмоном в середине 1950-х [67]. Помимо его появлений в «Крестном отце 2» и других фильмах имеются и другие видеопленки с его участием: в Театральном институте Ли Страсберга хранится собрание видеозаписей с занятий 1970-х. Однако до каталогизации и распространения им еще далеко – они до сих пор остаются засекреченными.

Примечания и источники цитат

[1] Strasberg, Lee, A Dream of Passion, New York: Plume, 1987, p. 116.

[2] Vineberg, Steve, Method Actors: Three Generations of an American Acting Style, New York: Schirmer Books, 1991, p. 51.

[3] Kazan, Elia, Elia Kazan: A Life, New York: Anchor Books, 1989, pp. 61–62.

[4] Strasberg, pp. 92–93.

[5] Garfield, David, New York: Macmillan, 1980, p. 35.

[6] Hirsch, Foster, «Standing Up for Strasberg», American Theatre, March 2001, p. 55.

[7] Adams, Cindy Heller, Lee Strasberg: The Imperfect Genius of the Actors Studio, Garden City, NY: Doubleday, 1980, p. 189.

[8] Kazan, p. 302.

[9] Garfield, pp. 56–58.

[10] Kazan, p. 302.

[11] Rogoff, Gordon, «Lee Strasberg: Burning Ice», Tulane Drama Review, Winter 1964, p. 136.

[12] Gray, Paul, «Stanislavsky and America: A Critical Chronology», Tulane Drama Review, Winter 1964, p. 43.

[13] Smith, Wendy, Real Life Drama: The Group Theatre and American, 1931–1940, New York, Knopf, 1990, p. 418.

[14] Ciment, Michel, Kazan on Kazan, New York: Viking, 1974, p. 37.

[15] Garfield, pp. 80–82.

[16] Kazan, pp. 302–303.

[17] Carnicke, Sharon M. Stanislavski in Focus, Amsterdam, the Netherlands: Harwood Academic Publishers, 1998, p. 48.

[18] Smith, p 182.

[19] Ibid., p. 418.

[20] Moynihan, Daniel Patrick, Secrecy, New Haven and London: Yale University Press, 1998, p. 18.

[21] Fariello, Griffin, Red Scare: Memories of the American Inquisition, New York: W. W. Norton, 1995, p. 345.

[22] Broadway’s Fabulous Fifties: How the Playmakers Made It Happen, New Dramatists Alumni Publications Committee, ed., Portsmouth, NH: Heinemann, 2002, p. 66.

[23] Clurman, Harold, The Fervent Years: The Group Theatre & the ’30s, New York: Knopf, 1945; Da Capo Press, 1983, p. 285.

[24] Ibid, p. 285.

[25] Garfield, p. 88.

[26] McConachie, Bruce, «Method Acting and the Cold War», Theatre Survey, May 2000, p. 57.

[27] Navasky, Victor, Naming Names, New York: Viking, 1980, p. 219.

[28] Baron, Cynthia, «The Method Moment: Situating the Rise of Method Acting in the 1950s», Popular Culture Review, August 1998, p. 100.

[29] Ibid., p. 89.

[30] Rogoff, p. 137.

[31] Conroy, Marianne, «Acting Out: Method Acting, the National Culture, and the Middlebrow Disposition in Cold War America», Criticism, Spring 1993, p. 250.

[32] Clurman, p. 279.

[33] Baron, p. 90.

[34] Guilbaunt, Serge, How New York Stole the Idea of Modern Art: Abstract Expressionism, Freedom, and the Cold War, Chicago and London: University of Chicago Press, 1983.

[35] «Actors Studio is Not a School», Plays and Players, February 1957, p. 9.

[36] Easty, Edward Dwight, On Method Acting, New York: Ballantine Books, 1981, p. 45.

[37] Ibid., p. 18.

[38] Braudy, Leo. «No Body’s Perfect’: Method Acting and ’50s Culture», Michigan Quarterly Review, Winter 1966, p. 198.

[39] Ibid., p. 198.

[40] Zolotow, Maurice, «A Study of the Actors Studio», Theatre Arts, August 1956, p. 91.

[41] Clurman, Harold, «Actors in Style – and Style in Actors», New York Times Sunday Magazine. December 7, 1952, pp. 34, 38.

[42] Lewis, Robert, Method – or Madness? New York: Samuel French, Inc., 1958, p. 6.

[43] К ноябрю – декабрю 1990 г., когда Роберт Льюис повторил и дополнил свой знаменитый цикл лекций, театральный климат успел разительно измениться. «Метод – или помешательство?» был прочитан в крошечном театрике в Сохо. Всего набралось около 60 слушателей, часть из них составляли гости спонсора.

[44] Redgrave, Michael, Mask or Face: Reflections in an Actor’s Mirror, New York: Theatre Art Books, 1958, p. 62.

[45] Redgrave, Michael, The Actor’s Ways and Means, London: Nick Hern Books, 1995, p 32.

[46] Redgrave, Mask or Face, p. 29.

[47] Ibid., p. 63

[48] Lewis, p. 7.

[49] Ibid., p. 7.

[50] Ibid., p. 4.

[51] Krause, Duane, An Epic System, Acting (Re) Considered: Theories and Practices, Philipp B. Zarilli, ed., London: Routledge, 1995, p. 268.

[52] Garfield, pp. 168–169.

[53] Strasberg, p. 143.

[54] Hethmon, Robert, ed., Strasberg at the Actors Studio, New York: Viking, 1965: Theatre Communications Group, 1991, p. 118.

[55] Ibid., p. 115.

[56] Ibid., p. 116.

[57] Упражнение на уединение подготовило почву для появления представлений-перформансов, набравших популярность на рубеже 1970-х – 1980-х. Во многих случаях представлением становился сам процесс. Ричард Шехнер описал эту генеалогию перформанса в своем эссе 1981 г. По его словам, «исполнителей побуждают продемонстрировать зрителю не только персонаж, но и потаенные уголки своей натуры. От упражнения к упражнению идея “публичного одиночества” Станиславского и Страсберга уходила все дальше от первоначального замысла, и в конечном итоге эти этюды предназначались уже не для того, чтобы помочь актеру сыграть роль или выстроить образ персонажа. На публику выносился сам процесс подготовки и репетиции». (Schechner, Richard, «The Decline and Fall of the [American] Avant-Garde», Part Two, Performing Arts Journal 15, 1981, vol. V, no. 3, p. 11)

[58] Garfield, p. 172.

[59] Moore, Sonia, Training an Actor: The Stanislavsky System in Class, New York: Viking, 1968, p. 40–41.

[60] Gray, Paul, «Stanislavski and America», Tulane Drama Review, Winter 1964, p. 49.

[61] Свидетельство очередного разрыва с политическим прошлым. Коммунистическая партия традиционно выступала против психоанализа, утверждая, что он оправдывает неравенство, объясняя системные недостатки личными ошибками. Кроме того, коммунисты опасались нарушить секретность своей организации, поскольку, подвергаясь психоанализу, человек должен был полностью открыться аналитику. (Navasky, p. 131) В Советской России психоанализ тоже запрещался как «противоречащий государственной политической идеологии» (Fermi, Laura, Illustrious Immigration: The Intellectual Migration from Europe 1930–1941, Chicago and London: University of Chicago Press, 1968, p. 146).

[62] Zolotow, Maurice, «The Stars Rise Here», The Saturday Evening Post, May 18, 1957, p. 86.

[63] Gray, p. 47.

[64] Влияние и зависимость от публикаций наглядно показаны в книге Джозефа Роуча The Player’ Passion. В этом исследовании «науки актерской игры», как гласит подзаголовок, Роуч никак не отделяет Страсберга от других американских театральных деятелей XX в., помещая его (вместе с Гарольдом Клерманом и Стеллой Адлер) в группу приверженцев «научной психологии» Ричарда Болеславского. (Roach, Joseph R., The Player’s Passion: Studies in The Science of Acting. Cranbury, NJ: Associated University Presses, 1985, pp. 215–216).

[65] Strasberg, Lee, «The Magic of Meyerhold», New Theatre, September 1934, p. 15.

[66] Strasberg, Lee, Introduction to Acting: A Handbook of the Stanislavsky Method, Toby Cole, ed., New York: Lear, 1947.

[67] Противники Страсберга доказывают, что именно появление магнитофона на занятиях Студии с 1956 г. способствовало резкому повышению «болтливости» педагога, поскольку он начал вещать для потомков. (Garfield, p. 145)

Метод Ли Страсберга

Анна Страсберг

Я не учу вас играть, я учу вас жить.

– Ли Страсберг

Ли Страсбергу, навсегда.

А.С.

Вкниге Макса Рейнхардта, великого режиссера и преподавателя актерского мастерства XX в., есть строки, которые перекликаются с идеями Ли: «Прежде чем завораживать зрителя, заворожи себя».

Ли принадлежал к тому редкому типу людей, которые изучают все и любят учить. Ему приходилось узнавать что-то новое каждый день. Он был любознательным, все узнанное шло впрок. Он рылся в книгах, штудировал корифеев театрального искусства – Станиславского, Вахтангова, Мейерхольда, Рейнхардта – и все когда-либо существовавшие театральные формы еще до того, как эти труды стали обязательными к прочтению для всех актеров и режиссеров. Он читал шедевры мировой литературы, работы великих философов и ученых. Ли обладал энциклопедическими знаниями по всем видам искусств.

В свое время его до глубины души поразила игра Элеоноры Дузе в «Привидениях» и «Женщине с моря». Он вышел из театра потрясенный. «В чем ее великий талант? Она не особенно шикарна, не говорит по-английски, однако, когда она играет, я чувствую ее боль как свою. Я проникаюсь пьесой и не могу выбросить ее из головы». Если Дузе хотела опереться о ствол дерева, она пристально рассматривала его и сливалась с ним воедино. Я думаю, именно здесь надо искать истоки Метода Ли.

Ли учил актеров не играть, а жить, выражая свою истину, а затем, уже как актеру, достоверно проживать образ. Возьмите любую подборку разработанных Ли упражнений и убедитесь, насколько они жизненны. Ли никогда не просил актеров абстрагироваться, ни в одном упражнении. Он говорил: «Нельзя давать абстрактные ответы на проблемы пьесы. Нужно взять конкретную проблему и решать ее. Актерская игра – это не теория. Теория – это что-то недоказанное, а актерское искусство полноценно и истинно. Наша работа – это эстетика. Которая у каждого человека своя». Он учил создавать личные ассоциации, творя собственную действительность, собственный опыт, собственное ощущение истины. Прежде чем отвергать его упражнения, их нужно изучить и понять.

Техника Ли учит людей тому, что они знают и так. Суть в том, что мы живем в обществе, наполненном отрицанием и запретами. Ребенок познает мир с помощью органов чувств, но стоит ему потянуться к стеклу, и он тут же слышит: «Нельзя, не трогай!» Все, на тактильные ощущения поставлен блок. Общество перенастраивает наше восприятие. Однажды некая известная актриса, занимавшаяся у Ли, расплакалась после исполнения сцены в учебном классе. Ли спросил: «Что я с вами делаю? Всего-навсего знакомлю вас с самой собой». Он помогал ей нащупывать связи со своим эмоциональным миром. Метод учит актеров воссоздавать – не копировать, не изображать, а находить известное вам и использовать в образе персонажа. Простые вещи творят простую действительность. В основе своей Метод учит актеров пользоваться пятью органами чувств. Они начинают с себя, с личности, с собственной уникальности и неповторимости.

Первые упражнения, о которых мы расскажем, основа основ Метода, – это расслабление и сосредоточение. Не освоив искусство сосредоточения и расслабления, вы не добьетесь ничего.

Расслабление

Ли говорил: «Процесс расслабления воздействует на привычки, мешающие самовыражению, зажимающие его. Мы должны помочь вам найти новые способы самовыражения, преодолев привычку». Ни один другой подход к актерским проблемам не принимает во внимание роль привычки и самовыражения, разве что в чисто внешних и механических проявлениях. Отработанное поведение человека выливается в шаблонное поведение актера. Самоощущение – это важный фактор, заставляющий нас делать то, что мы делаем, и вести себя так, как мы себя ведем. Большинство людей обладают очень слабым самоощущением, и им сложно взглянуть на себя со стороны.

Силу привычки нужно преодолевать. Привычка создает помехи импульсу. На занятиях мы начинаем с того, что, сосредоточиваясь, напрягаем лоб – и расслабляем, затем проделываем то же с глазами, которые поддаются труднее всего. Расслабляем их, затем расслабляем мышцы рта. Нас всегда учили сдерживать эмоции, не быть правдорубами. Ребенку велят: «Иди поцелуй тетю Марту!» – «Не хочу я ее целовать!» – «Иди и поцелуй!» Бедняга через силу целует тетю, напрягая мышцы рта и губ, и начинает выстраивать защиту. Вот так в нашем арсенале обычно появляется первая ужимка.

Расслабление не имеет ничего общего с буддийской медитацией. Мы не отключаемся от реальности – это лекарство от стресса, а мы не лечим стресс. Стресс и напряжение – разные вещи. Мы учим актеров расслаблять лицо, шею, затем спину, потому что именно в спине находятся все мышцы, связанные с легкими. Легкие похожи на кузнечные меха – если воздух не поступает, неоткуда взяться звуку. Мы учим студентов распознавать, где сосредоточено напряжение. У некоторых оно в глазах. Для многих часть тела от шеи до бедер просто не существует, потому что нас приучают ее стыдиться. Вы видели, как люди пытаются целоваться, подавшись вперед, вытягивая шею, не соприкасаясь грудью? Этот зажим снимается только во время танцев. Вот где человек дает себе волю, сбрасывает напряжение в спине, бедрах и ногах. Именно такого расслабления мы и пытаемся достичь с актерами.

Сосредоточение

Ли любил спорт. Он говорил: «Посмотри на этого бейсболиста. Вот он встает на точку, собираясь отбить мяч. Он сосредоточен. Но при этом не вцепляется в биту намертво и не застывает». Я помню, один бейсболист сказал в интервью: «Я не распыляюсь, когда прихожу на стадион. У меня есть задача, поэтому мне нужно сосредоточиться». Перед спектаклем все наши импульсы словно с цепи срываются, поэтому их нужно успокоить и сосредоточить. Упражнения на сосредоточение учат фокусироваться на предметах, на окружающей обстановке, на тактильных ощущениях. Нужно сосредоточиться на хорошо знакомом предмете, ощутить его вес, его тепло, его внешний вид, образ. Нужно обращать внимание на самое привычное, то, что уже перестаешь замечать, – запах, вкус. Концентрироваться на простых вещах.

Ли всегда говорил: «Я не учу играть. Я учу вас проживать на сцене или перед камерой жизнь персонажа, прописанного в сценарии». Как раз для достоверности этого проживания и требуется сосредоточение. Нужно уделять внимание мелочам. Это как игра на фортепиано: сперва мы учим ноты, затем ставим руку, потом развиваем гибкость и подвижность пальцев, овладеваем техникой игры. Успех зависит от усердия и внимания, с которым мы заучиваем ноты, слушаем и отдаемся музыке. Актерское мастерство на самом деле мало чем отличается от других видов искусства. Многие начинающие актеры, проучившись полгода или год, заявляют: «Теперь я все знаю, я научился плакать!» И все, больше он ничего не умеет. Выучил один прием и гордится. Актерами же становятся те, кто на этом не останавливается.

В первый год обучения мы не работаем над эмоциями – мы лишь возвращаемся к своим ощущениям, открываем их заново, нащупываем с ними связь. Здесь сочетаются техника и внутренние переживания. Мы, нынешние, ходим и держим себя так, будто не вылезаем из джинсов с резиновыми сапогами. Глядя на студентов с пирсингом в носу и голыми животами, можно подумать, что уж они-то свободны. Вот и нет. Они прокалывают бровь и оголяются как раз потому, что зажаты, но очень хотят быть как все. Будущий актер, человек, собирающийся творить, играть на сцене, как раз избавляется от этой стадности.

Аффективная память

Когда Станиславский сказал, что эмоциональная память не действует, Ли заявил: «Он прав. Но почему она не действует?» Станиславский обнаружил, что актер должен переживать искренние чувства – другими словами, актер должен быть человеком. Пробуждение актерского воображения зависит от способности стимулировать эмоциональную память. Станиславский пытался выяснить, существует ли способ контролировать эту память и питать тем самым творческий настрой или дух. Может ли актер намеренно вызывать у себя какие-то эмоции и произвольно их выражать? Станиславский говорил, что эмоции нельзя включать или стимулировать, их можно лишь нащупать через память ощущений.

Ли, проверяя эти гипотезы со своими студентами, пришел к выводу, что именно в эмоциональной памяти содержится ключ к тайне творчества. Когда человек творит, он подсознательно использует воспоминания об ощущениях и эмоциях. Эмоциональная память есть у всех, но не все умеют воссоздавать ранее пережитые чувства. Овладеть этой техникой помогает упражнение на эмоциональную память. Она требуется для напряженного сценического переживания, и Ли всегда знал: обучать этому приему нужно очень осторожно, поскольку не каждый ученик выдержит мощный эмоциональный шквал. «Первый раз лучше всего выполнять эти упражнения с преподавателем, который поможет сбросить страх и тревогу, которые вам, возможно, еще не удается контролировать, – говорил он. – Однако в осознанном и намеренном переживании ничего опасного нет».

Чувственная память играет ключевую роль в создании эмоционального арсенала для актерской работы. Ли просил актеров: «Опишите, где вы, что вы видите, слышите, чего касаетесь, вкус, запах, двигательные ощущения – все, что сообщают вам пять органов чувств. Перенеситесь туда мысленным взглядом. Переживите эти ощущения. Опишите форму, размер, материал, длину, толщину, цвет предмета, который вы видите. Есть ли в помещении свет? Яркий, тусклый? Есть ли отражения? Тепло там или холодно? Что вы чувствуете и в каких именно участках тела? В помещении чем-то пахнет? Чем вы ощущаете этот запах – носом, ртом, горлом? Спросите себя, что у вас под ногами. Скажите: “Я слышу, я ощупываю”. Вот тогда начнет действовать. Контролируйте ощущения. Распознайте их как можно подробнее. Сосредоточьтесь на мелочах, сфокусируйтесь, пусть все станет четким и ясным». Актеры при этом пытаются рассказать Ли какой-то сюжет, потому что иначе они не могут, но сюжет ему не нужен. Ему нужно то, что, пропитывая этот сюжет, выходит за его рамки.

Эти упражнения не предназначены для исполнения на публике. Это домашняя работа актера. Их цель – помочь в случае затруднений. И использовать их все разом тоже не нужно – возьмите какой-то один элемент и с его помощью пробуждайте нужные вам эмоциональные связи.

Процесс работы

Метод состоит из трех этапов. На первом мы учимся доверять ощущениям. Затем актеры пробуют проделать ту же работу в сочетании с монологом. Нам неважно, что монолог выходит скомканный, поскольку студенты еще не готовы увязать ощущения с текстом. Иногда у них получается вызвать искренние чувства, иногда выходит имитация. Но они начинают осознавать, что в тексте есть еще что-то, кроме формы и окраски слов. Главным для Ли всегда был драматург: «Основное – это текст». На раннем этапе подготовки этого еще не видно, поскольку о работе с текстом речи не идет. Для начинающего главное – заново научиться доверять себе, своим инстинктам, своим ощущениям, и упражнениям в том числе.

На втором этапе мы берем ощущения и аффективную память и вводим их в сценическую работу, проверяя, выдержат ли они проверку сценой. Студентам на втором курсе приходится нелегко, потому что теперь они вкладывают в текст то, что освоили за первый год. Довольно трудно сосредоточиться на навыках, обретенных на первом курсе, произнося текст, поэтому иногда они зажимаются и концентрация пропадает. Нужно проделать работу, а потом «отпустить себя», посмотреть, что получится. Этим процессом нельзя управлять. «Вот, от этой песни я плачу, значит, если мне нужно будет заплакать, я вспомню эту песню…» – так не пойдет. Вся суть в том, чтобы дать себе волю. Вот мы начинаем упражнение. Если предполагается песня, то поем, если запах – то чувствуем запах. Мы учимся пользоваться органами чувств. Причем у разных людей они могут быть более обостренными или притупленными – кто-то очень плохо различает запахи, зато обладает тонким слухом или вкусом. Некоторым не даются тактильные ощущения, потому что этих людей слишком часто шлепали по рукам. Но это не страшно, мы учимся пользоваться органами чувств заново.

Иногда актерам кажется, что буквально на каждый чих должно быть свое специальное упражнение. Ли говорил: «Ох уж эти актеры, ищут лекарство, даже когда ничего не болит». На разборе полетов студенты жалуются: «То не сработало, это не получилось», – все потому, что они пытаются ухватить все разом. Ли учил так: «Отправная точка одна-единственная – это истина. Доверьтесь ей. Не пытайтесь ею управлять. Пусть она сама вас ведет. Вы можете подготовить только первый шаг, всю сцену вы подготовить не можете». Метод предполагалось использовать только в случае затруднений во время спектакля. В этом суть техники – применять при необходимости. Начинающие же актеры готовят всю сцену целиком. «Вот я покажу себя во всей красе, и вы увидите, на что я по-настоящему способен», – говорят они. Но получается у тех, кто делает домашнюю работу, а тем, кто не делает, импровизация не дается. Потому что при импровизации требуется постоянно подстраиваться под ежесекундно меняющиеся обстоятельства. Это рабочий процесс, техника, которую можно использовать где угодно – в спорте, в архитектуре, искусстве.

Как-то раз на занятии одна студентка попыталась использовать кучу разных приемов одновременно – внутренний монолог, песню, момент уединения, сцену – просто чтобы продемонстрировать, что она ими владеет. Ли снял с руки часы и показал студентам. «Видите часы? Очень дорогие, с бриллиантами». Он пустил часы по классу, спрашивая: «Видите бриллианты?» – «Нет, Ли, не видим», – отвечали студенты. «Но они там есть, они внутри – продолжал Ли. – Часы ходят идеально точно. Бриллианты нужны для точности хода». Он хотел показать на этом примере, что не обязательно демонстрировать свои навыки, они должны проявляться сами – в работе, в образе персонажа. Он часто использовал слово «неразрывный», сравнивая актерскую игру с музыкой. Когда великий исполнитель уровня Айзека Штерна переходит от одной ноты к другой, мы не чувствуем переходов, это все единая мелодия. Такого же эффекта мы добиваемся в актерской игре.

Не каждое упражнение одинаково подходит и требуется всем. Например, если человек и сам умеет выдавать полную палитру эмоций, то Ли не предлагал ему соответствующих упражнений на их развитие. Если ученик склонен перескакивать мыслями с одного на другое, то ему как раз требуется упражняться в сосредоточении. «Нужно освоить полностью что-то одно, прежде чем двигаться дальше», – говорил Ли. Это очень непростой урок, многие актеры заявляют: «Какая скучища!» Но стоит ухватить момент, и дальше он закрепляется в кинетике. И сразу чувствуется свобода. Когда вы пробуете что-то, что ели в детстве, вы не просто пробуете еду, вы путешествуете во времени. Поэтому важно пробуждать полезные ощущения. Очень многое дает музыка. На музыкальный фрагмент опирался Ли, когда играл во второй части «Крестного отца». Однажды на занятии студентка из Нью-Йоркского университета спела песню, которую пела в детстве в воскресной школе, и перед ней развернулся целый калейдоскоп воспоминаний. Это все очень полезно. Эти приемы нельзя использовать разом, да и не нужно. Главное – создать себе основу того, на что можно опереться, чего-то действительно для вас значимого и достоверного.

Третий этап – работа над персонажем. Это тоже домашнее задание. Великие актеры всегда его готовят. Ищут походку, привыкают к каким-то характерным для персонажа жестам, проделывают большую исследовательскую работу. Суть в том, чтобы слиться с персонажем воедино, не вымучивая ничего. Зритель не должен видеть изнанку актерской игры. Мы должны стать персонажем, убедить в этом зал. И как раз в самых простых движениях, простых вещах таится откровение, заставляющее зал поверить вместе с вами. Все великое искусство строится на откровении. Мы не надеваем маски. Это другой вид актерства. Так тоже можно, но не ждите сопереживания. После такого спектакля зрители скажут: «Да, вот это актер, как играл, как играл…»

В «Истории Тома Джонса» Генри Филдинга есть рассказ о фермере, которого ведут смотреть «Гамлета» с Дэвидом Гарриком в главной роли. Пригласившим любопытно, сможет ли обычный человек, редко бывающий в театре, распознать великий талант. После спектакля они спрашивают фермера, кто из актеров понравился ему больше всех. «Разумеется, король», – отвечает тот. И один из пригласивших возражает: «Значит, вы расходитесь с общим мнением. Все в один голос говорят, что Гамлета играет лучший актер, какой когда-либо выступал на сцене». На что фермер изумляется: «Лучший актер? Вы, я вижу, подшучиваете надо мной. Правда, я никогда не бывал в лондонских театрах, но я видел, как играют в провинции. Король – дело другое: каждое слово произносит внятно, вдвое громче, чем Гамлет. Сразу видно, что актер»[3].

Упражнение на уединение

На самом деле это упражнение на сосредоточение. Примером такого момента уединения может служить эпизод из «Деревенской девушки» Клиффорда Одетса: жена в отчаянии, муж снова пьет. Его утвердили на роль, но из-за проблем с алкоголем могут выгнать, и они останутся без денег. Режиссер винит во всем ее, однако она должна расположить его к себе. У нее нет друзей, она в комнате одна. Услышав музыку из радиоприемника, она начинает танцевать и вкладывает в этот танец все свои переживания. В этот момент входит режиссер, и она смущенно останавливается. Вот так выглядит момент уединения. Другой классический пример – это сцена на балконе из «Ромео и Джульетты», когда Джульетта, думая, что ее никто не слышит, рассуждает о своей любви к Ромео. Как-то раз одна из студенток сказала Ли, что никогда не пела на публике, потому что ей медведь на ухо наступил. Ли ответил: «Если вы сами чувствуете, что фальшивите, значит, почувствуете и когда попадете в ноты».

В Европе у театра за плечами вековые традиции: английский театр, немецкий, итальянская комедия дель арте – традиции, которые развивались и складывались не одно столетие. Американский же театр начался как раз тогда, когда Group порвал с традицией в 1930-х, и особой популярностью не пользовался. Ли тоже никогда не был популярен в театральных кругах, потому что изменил само лицо театра. Он сознавал, что переворачивает представление об актерской игре. Гарольд Клерман как-то сказал Ли: «Я слышал, вы хорошо отозвались обо мне в интервью. Как же так, мы ведь все время спорим?» Ли ответил: «Конечно, спорим, но ведь исключительно из-за идей». Все разногласия между участниками Group были идейными. Эти люди так приросли друг к другу, так сплелись корнями, что их было не расцепить. Каждый верил в свою цель, в свой идеал. Они заложили основы нового американского театра. Ли отдал себя театру Group. Там была его настоящая жизнь.

Рекомендуемая литература

Chekhov Michael, To the Actor: On the Technique of Acting, New York: Routledge, 2002. (Особенный интерес в этой книге, впервые изданной в 1953 г., представляет использование Чеховым психологического жеста.)

Hethmon, Robert H., ed., Strasberg at the Actors Studio, Tape-Recorded Sessions, New York: Theatre Communications Group, 1991. (Записи занятий в Актерской студии с режиссерскими указаниями Ли Страсберга, проливающими свет на основные аспекты актерской техники.)

Keats, John, Selected Letters of John Keats, Grant F. Scott, ed., Cambridge, MA: Harvard University Press, revised edition, 2002. (Из писем Китса можно немало почерпнуть об искусстве, истине и поэтическом творчестве.)

Murry, John Middleton, Keats and Shakespeare, A Study of Keats’ Poetic Life from 1816 to 1820, London: Oxford University Press, 1925. (В гл. 3 данной работы описывается эстетика «жизни чувств» Китса, от которой протягивается нить к «интуиции» и «тождеству Истины и Красоты».)

Пруст М. В сторону Свана. (Первый том цикла «В поисках утраченного времени», вышедший в 1913 г., содержит живое описание аффективной памяти и способов ее вызывания: знаменитый эпизод с обмакиванием пирожного «Мадлен» в чай.)

Sheehy, Helen, Eleonora Duse: A Biography, New York: Knopf, 2003. (Хелен Шихи рассказывает о том, как великая актриса Элеонора Дузе пользовалась приемом аффективной памяти в своем творчестве.)

Strasberg, Lee, A Dream of Passion: The Development of the Method, Evangeline Morphos, ed., New York: Plume, 1987. (Пособие Ли Страсберга по творчеству и актерскому мастерству.)

Strasberg, Lee, Acting, Encyclopedia Britannica. (Краткий обзор основных факторов, повлиявших на развитие современного актерского мастерства.)

Израиль Ли Страсберг был младшим из четырех детей Боруха Меера Страсберга и Хаи (Иды) Дайнер. Родился 17 ноября 1901 г. в австро-венгерском местечке Будзанов (ныне – город Буданов, Украина). Семья эмигрировала в Нью-Йорк в 1909 г.

В 1920 г. Страсберга пригласили в любительскую театральную студию при концертном зале на Кристи-стрит, где он получил представление о разных режиссерских стилях. В 1923 г. он начал учиться актерской игре в Американской театральной лаборатории. Год спустя Страсберг поступил в театр Guild Филиппа Леба и начал профессиональную театральную карьеру как второй помощник режиссера на «Гвардейском офицере» в Театре Дэвида Гаррика. Тогда же состоялся его дебют как актера в роли Первого солдата в «Процессии» – еще одной постановке театра Guild в Театре Дэвида Гаррика.

В 1931 г. Страсберг основал театр Group вместе с Гарольдом Клерманом и Шерил Кроуфорд. В Group он ставил «Дом Коннелли» (1931), «Историю успеха» (1932) и «Людей в белых халатах» Сидни Кингсли – пьесу, удостоенную Пулитцеровской премии. В 1936 г. Страсберг поставил последний свой спектакль в театре Group – комедию «Джонни Джонсон» Пола Грина, по мотивам брехтовской инсценировки «Бравого солдата Швейка» на музыку Курта Вайля, одну из первых в Америке антивоенных пьес. В том же году он получил американское гражданство.

В 1938 г. у Страсберга с женой Полой (в девичестве Миллер) родилась дочь Сьюзан. В 1941 г. – сын Джон.

В 1937 г. Страсберг ушел из театра Group, а в 1941-м театр распался. С 1938 по 1951 г. он поставил 16 пьес, в 1943-м начал работать с актерами в Голливуде.

В 1947 г. Страсберг пришел в Актерскую студию и вскоре стал ее художественным руководителем. К 1960 г. в Студии был учрежден режиссерский совет, чтобы обеспечить разносторонний подход к поискам формы и стиля. В 1966 г. в Лос-Анджелесе открылся западный филиал Актерской студии.

В 1967 г. Страсберг женился на Анне Мизрахи. У них родилось двое детей – Адам Ли (1969) и Дэвид Ли (1971).

Ли Страсберга считают провозвестником американского театра. Его статья «Актерская игра» вошла в 14-е издание энциклопедии «Британника» вместо статьи Станиславского и с тех пор не менялась. Кроме того, он написал предисловие к переизданию «Парадокса об актере» Дидро. В 1963 г. Страсберг представлял американский театр на столетии со дня рождения Станиславского в Москве.

В 1969 г. в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе были открыты театральные институты Ли Страсберга, помимо которых он учредил Программу подготовки молодых актеров для подростков и непрофессионалов.

За свой кинодебют, роль Хаймана Рота в «Крестном отце 2» (1974) Френсиса Форда Копполы, он был номинирован на «Оскар». В его послужном списке роли в «Перевале Кассандры» (1976), «Правосудии для всех» (1978), «Променаде» и «Красиво уйти» (1979). В 1977 г. звезда Ли Страсберга появилась на голливудской Аллее славы – по адресу Голливудский бульвар, 6757.

Страсберг скончался 17 февраля 1982 г. в Нью-Йорке. В том же году его имя было увековечено в Зале театральной славы в Театре Джорджа Гершвина.

Анна Страсберг совместно с мужем основала театральные институты Ли Страсберга в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. Там она продолжила работу легендарного режиссера, актера и педагога в качестве художественного руководителя. Кроме того, Анна Страсберг выступила учредителем и руководителем Творческого центра Ли Страсберга, где представляют свои работы талантливые молодые актеры, драматурги и режиссеры.

Помимо мастер-классов в Театральном институте Ли Страсберга Анна Страсберг ведет занятия в Коннектикутском колледже. Она читает лекции в колледжах, проводит актерские семинары по всей стране (в том числе в Принстонском университете и университете Брауна) и за рубежом – в частности, в дублинском Тринити-колледже. На ее режиссерском счету ряд известных постановок в голливудском Театре Мэрилин Монро, а также в других театрах Нью-Йорка и Лос-Анджелеса.

Методика Стеллы Адлер

Том Оппенгейм

В вашем выборе ваш талант.

– Стелла Адлер

Часть I. Подготовка

Этот лаконичный афоризм «В вашем выборе ваш талант», который Стелла Адлер повторяла как заклинание на занятиях, отражает всю уникальную силу, концепцию и дух ее метода. Для Стеллы Адлер актер – это прежде всего постоянно развивающаяся личность, независимая, информированная и свободно мыслящая. Первостепенная задача актера как мастера и художника – расти над собой. Развитие личности и актерское развитие тождественны. И хотя в методе Стеллы Адлер есть и базовые, практические аспекты – например, понимание заданных пьесой условий, анализ текста, разыгрывание действия, – основной целью и неотъемлемыми компонентами ее подхода являются развитие личности, разработка бездонных кладезей воображения и полная открытость миру и жизни.

«В вашем выборе ваш талант» звучит как напоминание, что актер должен выбирать и выбирать уверенно, и чем больше актер реализуется как личность, тем увереннее, богаче и полнее его выбор. Кроме того, талант именно в «вашем» выборе, его никто не сделает за вас.

В представлении Адлер тремя китами личностного роста и работы над собой выступают изучение природы (в том числе человеческой), искусства (не только театрального) и истории. В природе Стелла видела метафору великолепия земной жизни и бесконечной глубины актерского воображения. Она призывала изучать ее не только в биологическом, но и в поэтическом аспекте. Одно из установочных упражнений ее базового курса состояло в наблюдении за каким-нибудь природным объектом – например, цветком или листом. Его нужно было изучить в мельчайших подробностях, а затем описать в классе так, чтобы остальные тоже представили его воочию. Природа в этом случае становится текстом. Кроме того, природа связывает нас с вечным, более великим, чем человек. Как говорила Стелла: «За вечными образами нужно обращаться к природе. Она велика и находится вне времени. Ищите непреходящие объекты – цветок, камень. Камень существовал еще до вашего появления на свет, находится перед вашими глазами сейчас и останется после вашей смерти» [1].

Но наблюдать нужно и за природой человеческой. «Актеры напоминают тайных агентов, – говорила Стелла. – Нужно постоянно шпионить за людьми, изучать разные грани характера. Актерство – тяжелое ремесло, потому что требует не только книжных знаний, хотя и книги, безусловно, важны, но и неустанного наблюдения за поведением других» [2].

«Искусство – это валюта цивилизации», – говорила Стелла. Она считала искусство жизненно важным диалогом – между людьми разных культур и эпох, ведущим нас к глубинам нашей души и личности. «Вы слишком много времени проводите в классе. Сходите лучше в музей», – втолковывала студентам Стелла. На занятиях она нередко зачитывала письма Ван Гога, стихи, отрывки из романа, проливающие свет на пьесу или персонаж. Чтобы раскрыться во всей своей полноте, актеру необходимо обогащаться знанием не только театра, но и живописи, архитектуры, литературы и музыки.

Изучение истории для Стеллы тоже было формой саморазвития. Благодаря ему мы видим свою жизнь на фоне более масштабного полотна человеческой истории и цивилизации. Мы сопоставляем разные исторические периоды, и нам становится по плечу любая пьеса, будь то историческая или современная. И наконец, история помогает отделить частное от универсального в повседневной жизни. Стелла Адлер писала:

Мы принимаем окружающий мир как должное. Он нам примелькался. Мы не сознаем, что он развивался сотни и сотни лет, меняясь незаметно. В результате мы утрачиваем ощущение себя и своих корней. Мы теряем ощущение исторической непрерывности – и ощущение, что история продолжает твориться рядом с нами и в данный момент. Мы проживаем или переживаем историю заново в каждый миг своей жизни.

Вот человек выходит купить газету. Сколько лет люди ходят за газетами? Так делали и до того, как вы обратили на это внимание. У этой практики есть история. Сознавая, что у всего есть история, вы перестанете принимать окружающую действительность как данность, обыденность.

Вот мужчина идет за руку с женщиной. Как давно это началось? Вспомните Адама и Еву. Это не пустяк. Даже если кажется, что это пустяк, актер должен уметь увидеть разницу.

Нужно понимать, насколько значим каждый миг. Не забывать об истории. Помнить, что мы сами – продолжение истории [3].

Способность замечать отдельное повседневное событие и одновременно улавливать его связь с историей очень важна для понимания взаимоотношений между актером и персонажем, которого он играет.

Призывая к наблюдениям и исследованиям, Стелла Адлер не имела в виду накопление информации. Она подразумевала, скорее, стимуляцию творческого потенциала, помогающую актеру развиться в полной мере. Она видела в этом способ сделать актера достойным рупором великой драматической литературы, воплотить ее в жизнь на сцене. Природа, искусство, история, сама Вселенная – все это духовная пища для актера и подпитка для его воображения.

Чем богаче духовный мир, тем многограннее становится актерский выбор. Стелла внушала ученикам, что актерская стезя нелегка. От актера требуется не только работать над ролью, не только пробоваться и прослушиваться, не только шлифовать сценическое движение и технику. Актерская стезя требует посвятить всю жизнь самосовершенствованию. Актер должен выбирать снова и снова, пополняя источник своего вдохновения, погружаясь с головой в жизнь, в игру воображения, увлеченно, раз за разом. «В вашем выборе ваш талант». Актер должен выбирать рост.

Метод

Методика Стеллы Адлер делится на три составляющие – фундамент, работу над персонажем и интерпретацию сценария. Прежде чем перейти к их изложению, уточним, что техники эти сложные и осваивать их нужно долго. Я же попытаюсь описать их самыми доступными словами, чтобы стала видна их уникальность, а затем покажу, как соотносится эта уникальность с биографией самой Стеллы Адлер.

Фундамент

В основе этой части методики лежит концепция воображения как основного источника актерского мастерства. Воображение содержит в себе все – от искусства до идей, поэзии, коллективного бессознательного всего человечества, прошлого и настоящего. Все, что мы говорим, делаем, думаем и чувствуем на сцене, должно быть пропущено через фильтр воображения. Все, что мы видим, – подлинное или воображаемое, все, что мы слышим, – подлинное или воображаемое, каждый предмет реквизита, декорация и элемент костюма не должны восприниматься как данность, механически. Они должны создаваться или воссоздаваться средствами воображения. У каждого настоящего есть прошлое, которое тоже нужно создавать в воображении. Стелла учила, что актер видит мир не обычными глазами, а через призму воображения. Воображение оживляет мир, придает ему вес – делает его, образно говоря, осязаемым.

Методика Стеллы Адлер строится, кроме того, на постулате, что актерская игра – это действие. Поэтому она ориентирована на действие и исходит из убеждения, что истину следует искать в заданных пьесой условиях.

Стелла Адлер разработала немало упражнений на развитие воображения; на овладение действиями, на осознание того, как поведение определяется обстоятельствами – насколько наши действия зависят, например, от нашего местоположения. Нередко в упражнении присутствуют все три понятия сразу. Одно из них мы уже упоминали – упражнение с цветком. В этом простом упражнении собран целый ряд основополагающих, возможно, уникальных аспектов методики Адлер. Сперва нужно рассмотреть цветок в мельчайших подробностях, так же, как затем вы будете изучать сценарий, полностью погружаясь в него, узнавая лучше, чем себя самого. Затем нужно каталогизировать в уме эти подробности, чтобы описать их четко и последовательно. Затем вы описываете цветок так, чтобы остальные будто увидели его своими глазами. Этот этап требует важных сценических навыков: установить контакт со слушателями, держать в голове четкий, досконально изученный мысленный образ, который не нужно вытаскивать силой, суметь донести его до слушателя. На следующем этапе вы перейдете от самого цветка к образу, мысли, идее, действию или потребности. Здесь пригодится поставленный голос и расслабленное, но не расхлябанное тело. Кроме того, нужно обладать определенным мнением по поводу описываемого предмета. К тому же упражнение побуждает актера подбирать только те слова, которые необходимы для создания нужного образа, и мы, таким образом, постигаем силу слова.

Уже в одном этом упражнении чувствуется уникальность методики Стеллы Адлер. Мне кажется, в американской актерской подготовке преобладает, в лучшем случае, двойственное отношение к слову: считается, что слова – это прерогатива драматурга, писателя. Актерская работа начинается дальше, за словами. Стелла, как и остальные преподаватели, придерживалась того же мнения. Она часто предостерегала: «Пьеса – это не слова, пьеса – это идеи, мысли». Тем не менее она с трепетом относилась к слову, к его эмоциональному и интеллектуальному воздействию, к силе театрального и поэтического языка. Она требовала от студентов воспитывать в себе языковое чутье, искоренять речевые штампы и диалектизмы. Она стремилась к тому, чтобы у студентов развивался языковой слух, чтобы, проникая «за» текст, они могли с помощью своих мыслей, ощущений, импульсов во всей полноте передать выраженное драматургом, как того требует персонаж в их собственном понимании.

Это упражнение лежит в основе методики Стеллы Адлер. Иногда объекты его реальны, иногда создаются в воображении. Например, в одном из вариантов упражнения студента просят представить себе квартиру на Пятой авеню. В мельчайших подробностях. У каждого предмета обстановки, каждой вазы и пепельницы должна быть история. Откуда он взялся? Сколько находится в квартире? Откуда эта царапина или потертость? Как и в упражнении с цветком, студент должен все это «изложить», то есть от него требуется увидеть несуществующее и описать так, будто оно перед нами. Чем подробнее это «оно» создано в воображении – иначе говоря, чем тщательнее сделан выбор, – тем лучше его видно, тем увереннее и свободнее актер чувствует себя на сцене. Он чувствует себя уверенно, потому что он не на сцене, а в реальности, в знакомой обстановке, потому что он создал ее сам. Последний шаг – обжить эту реальность. Стелла просила студентов перевоплотиться в кошку на время освоения этого пространства, поскольку кошки не знают преград и повинуются инстинктам. Она просила освоить помещение со всей кошачьей ловкостью. Так она вводила концепцию правдивого существования в воображаемых обстоятельствах. Созданный нами мир, пространство, которое мы наполняем предметами, теперь откликается и выражает себя через нас. Оно диктует, как поступить. Актер одновременно создает мир и отзывается на его требования.

Другое упражнение из основ методики Адлер – перифраз эссе из «Пророка» Халиля Джебрана. Стелла выбрала эти эссе, поскольку они посвящены таким глобальным понятиям, как дружба, печаль, радость – возвышающим дух и занимающим ум. Актерам давалось задание выбрать одно из эссе, проанализировать его так же тщательно, как до этого они изучали цветок, и «изложить» собственными словами. Стелла ждала от исполнителя все того же, что и в упражнении с цветком, – четкости мысли, лаконичности, расслабленности, звучности голоса, а также пропущенной через себя, не притянутой за уши правды. Актер в этом упражнении впервые взаимодействует с текстом, с идеями. Поэтому от него требуется не только понять слова автора, но и проникнуться ими, выработать мнение о них, сделать выбор.

В этих упражнениях прослеживается важная идея – осознание разницы между тем, что мы находим в окружающем мире, и тем, что приносим в него. Например, я нахожу в природе цветок. У него есть особенные черты, придающие ему уникальность, – стебель такой-то длины, определенного оттенка, такой-то на ощупь, такой-то окраски. Это все факты. А потом начинается то, что привношу в этот цветок я, считая его красивым, изысканным и чудесным. Он может на ощупь напомнить мне ткань, шелк, а может (еще чем-то) напомнить время суток, рассвет. Вот цветок, а вот я. Моя задача – передать свои впечатления от цветка.

По убеждению Стеллы, сознавая, что вот здесь, перед нашими глазами, находится объективная действительность, а вот здесь находится наш внутренний мир, с воспоминаниями, ассоциациями и размышлениями, мы постигаем глубину своего воображения и своего вклада в мир. Кроме того, мы видим, что нужно раскрываться навстречу жизни, принимать ее.

В конце концов на месте цветка окажется текст. Вот они, слова на странице, черным по белому, прямо перед глазами. В них воплощен дар драматурга. Мы берем их, творим, интерпретируем, делаем выбор. «В вашем выборе ваш талант».

Работа над персонажем

Вторая часть методики Стеллы Адлер, посвященная персонажу, тоже уникальна. По моему мнению, в Америке преподаватели актерского мастерства и режиссеры зачастую очень небрежно относятся к работе над персонажем. Возможно, тут сказывается влияние кино– и телеиндустрии. Сжатые сроки и быстрый темп съемки вынуждают постановщиков, режиссеров и агентов искать не актера, который сможет вжиться в роль, а готовый персонаж. Не исключено, что отчасти виновата и национальная склонность к натурализму в сочетании с притупленным восприятием истины, правды. А может быть, дело в том, что американская привычка ассоциировать успех с деньгами заставляет актера придерживаться раз и навсегда определенного для себя амплуа, а агентов – искать тех, кому не придется играть. В любом случае многие педагоги и режиссеры твердят актеру одно: «Будь собой!» Сходство между актером и персонажем берется за основу, различия игнорируются или убираются на задний план.

Стелла действовала по-другому. Она много внимания уделяла работе над персонажем, погружению актера в новый образ через обретение «нового себя». Для нее привычный повседневный образ человека – это тщательно продуманная роль, которую мы играем изо дня в день. Под этой личиной существует бесконечное множество других образов. Она очень увлекалась всем «другим» – другими ипостасями, временами, культурами. Стелла, как Гёте, верила, что ничто человеческое ей не чуждо.

По ее убеждению, как ни парадоксально, чем сильнее человек вживается в образ, в другую ипостась, тем ближе он становится к самому себе (точнее сказать, самим себе). Чем полноцветнее маска, тем глубже самопознание. Благодаря вымыслу актер обретает свободу выразить правду. Для Стеллы цель работы над персонажем не уход от себя, а самообретение.

На занятиях актерам предлагались разные подходы и упражнения. Одни предполагали путь от внешнего к внутреннему – отыскивать образы вокруг себя, примеры одушевленных и неодушевленных объектов, напоминающих или пробуждающих в нашем сознании некий типаж. Когда нужный образ отыскивался, студента просили «примерить его на себя», чтобы почувствовать внутренний резонанс с ним. Например, перенестись в общественный транспорт, чтобы вжиться в образ трамвайного хама, или передать величие горы, чтобы проникнуться самоощущением королевской особы.

Или студентам предлагалось двигаться к персонажу обратным путем, от внутреннего к внешнему. Например, выбрать какое-то чувство, ощущение, качество, присущее данному герою, и затем проанализировать анатомически. Скажем, робость – как она ощущается, как она функционирует? Что происходит у нее внутри, как она взаимодействует с миром? Что я знаю о робости? Когда я ее ощущал и почему? И наконец, чем она наполняет, например, такой персонаж, как Лаура из «Стеклянного зверинца» Теннесси Уильямса?

Еще один путь к персонажу – исследование пяти главных архетипов, как их называла Стелла: аристократа, военного, священника, представителя среднего класса и крестьянина. Здесь на помощь приходит живопись, скульптура, архитектура, музыка, исторический костюм и различные формы движения – танец, военные марши, ходьба, сидение, стояние в воображаемых пространстве и времени. Стелла использовала в обучении и драматические произведения, позволяющие актеру применить свои новообретенные навыки в контексте театра.

Все описанные выше приемы работы над персонажем сводятся к исследованию «другого». Они призывают современного американского актера принять перевоплощение и трансформацию как неотъемлемую составляющую своего развития. Однако в основе этой концепции лежит то, что я бы назвал адлеровским мистицизмом.

Стелла говорила: «Актер – это кладезь коллективного сознания. Он выступает преемником всех существующих знаний и мудрости. Благодаря широте воображения он перенимает мудрость предков, минуя личный опыт. Актер испокон веков обладал глубоким пониманием Космоса» [4].

Джоанна Ротт в своей книге «Актерская игра с Адлер» (Acting with Adler) цитирует Стеллу: «Вы – все сразу. В какой-то своей ипостаси вы киллер, мошенник, лгун или потаскуха. Вы гений, бог и непорочная дева. Вы – все сразу. Вот идет человек, которого скоро убьют. Это вы. Где-то там этот человек – вы» [5].

Примечательно, что, хотя Стелла Адлер прежде всего (и по праву) известна как создательница актерского метода для современного, или чеховского, реализма, она всю жизнь параллельно увлекалась авангардом и абстрактным театром. Это увлечение отчетливо проявляется в ее занятиях по работе над персонажем, где она разрабатывала приемы по его абстрагированию. Например, у Ротт читаем:

Адлер определяла абстрагированный персонаж как доведенный до предела. Как в фарсе или мелодраме, это настолько стилизованный, лубочный образ, что про внутренний его мир можно забыть. Выписанный широкими мазками, ярко раскрашенный, абстрагированный персонаж требует однобокого подхода. В нем все черно-белое, никаких полутонов. Для абстрагирования нужен, по выражению Адлер, приземленный (предвзятый) взгляд, чтобы типаж получился больше театрализованным, чем персонализированным.

Прием абстрагирования состоит в том, чтобы увидеть персонаж глазами его социальной противоположности или, по крайней мере, кого-то радикально отличного. Например, посмотреть на слугу с точки зрения хозяина, на капиталиста – с социалистической позиции, на голливудскую старлетку – глазами христианского фундаменталиста, на доктора – глазами ребенка, на гомосексуалиста – глазами неонациста [6].

Разумеется, это лишь один из приемов работы над персонажем, а в основном Стелла добивалась, чтобы образы выходили многогранными и прочувствованными. Они должны быть как живые. Однако ее не смущали и широкие мазки. И хотя актер, мыслящий типажами и абстрагирующий свой персонаж, рискует увести все в штампы, этот подход позволяет расширить представление о реальности, о театральной истине, о художественных возможностях. Этот аспект методики Стеллы четко связан не только с реалистической и классической драмой, но и с постреализмом Беккета, Брехта, Шепарда и прочих.

Интерпретация сценария

Третья составляющая методики Стеллы Адлер, интерпретация сценария, выросла из ее любви к драматургии, унаследованной от отца. Это не значит, что другие педагоги меньше внимания уделяют пьесе, однако ни один из них, насколько мне известно, не разрабатывал, в отличие от Стеллы, технику прочтения пьесы и ее анализа.

На занятиях по интерпретации получает воплощение подход Адлер к конкретным пьесам и драматургам. Этот подход строится на воображении. Она выбирает драматурга, собирает общие для его творчества проблемы, идеи и вопросы, а затем помещает их в историко-географико-социальный контекст. После этого она фокусируется на какой-то конкретной пьесе, рассматривает ее идеи, влияние, оказанное ею на театр и современную ей культуру, потом ее значение и смысл уже для нашего времени. Наконец она прорабатывает одну конкретную сцену. Она проходит ее медленно и методично, сопровождая чтение историческими справками. И снова она действует не как ученый, а как актриса, жаждущая творить, раскрывать жизнь, таящуюся за текстом, тщательно просеивая заданные автором слова, прислушиваясь к далеким голосам, звучащим внутри текста и внутри нее самой.

Резюме

Все три составляющие методики Стеллы Адлер (фундамент, работа над персонажем и интерпретация сценария) составляют единый подход – непростой, трудоемкий, заставляющий актера отдаваться игре полностью. Он подразумевает готовность меняться, развиваться, расти. Для него нужно убеждение, что личностный рост и актерское развитие тождественны. Главное в нем – не бояться мыслить самостоятельно и принимать решения. «В вашем выборе ваш талант».

Часть II. История традиции

Мое первое осознание себя произошло не дома, а в гримерной. Гримерная – это не просто комната, а нечто совсем другое. На стене развешаны костюмы. Большое зеркало. На столике в углу – парики, шиньоны, усы. Но самое главное – это туалетный столик с цветными брусками театрального грима.

В гримерную мало кто заходит. Не решаются нарушить уединение актера. Уединение создавал отец, накладывающий грим. В том, как он выбирает тона и рисует лицо, словно художник, кладущий мазок за мазком, было что-то особенное, акт творения почти в религиозном смысле.

Я наблюдала за этим актом творения. Я смотрела, как один человек превращается в другого человека.

– Стелла Адлер

Истоки методики Стеллы Адлер нужно искать в ее тесно связанной с театром судьбе. Стелла родилась в 1901 г. в Нью-Йорке и в буквальном смысле слова выросла за кулисами еврейского театра. Точнее, театра ее отца, великого еврейского актера Якова Адлера. Ее мать, Сара Адлер, тоже блистала как актриса, и Стелла, как ее братья и сестры, впервые вышла на сцену в четыре года. Репертуар театра составляли шедевры европейской драматургии (Гоголь, Ибсен, Горький, Толстой) и переложения шекспировских пьес; все спектакли давались на идише.

Атмосфера в доме Адлеров была пропитана театром. Театр был образом жизни, средством общения и священным искусством. Истории в этой семье не просто рассказывались, а разыгрывались. За столом кто-то то и дело вставал, чтобы изобразить в лицах анекдот, событие дня, рабочий момент из вчерашнего спектакля. Этот дом был настоящей актерской студией, в которой царила атмосфера игры, театра и самое главное – веселья.

Однако наиболее сильные воспоминания у Стеллы остались как раз о серьезной стороне театрального искусства, об идеях и идеалах отца. В театре, созданном Яковом Адлером, ставили великие пьесы, задавали высокие театральные и художественные стандарты, служили великим идеям. Адлер считал театр просветительским искусством, облагораживающим актера и зрителя.

Яков Адлер, родившийся в 1855 г. в Одессе, был одним из самых выдающихся деятелей еврейской театральной школы, появившейся в Румынии в 1870-х и распространившейся сначала в Европе, а затем и в Америке.

Еврейский театр появился благодаря такому идейному течению в еврейской истории, как Хаскала («Просвещение»), возникшему на волне революций XVIII–XIX вв., когда вся Европа выбиралась из-под гнета монархии и вставала на демократический путь. У иудеев путь к свободе лежал через образование.

Еврейская революция проходила под лозунгом просвещения. Если мир не желает разрушить стены гетто снаружи, евреи должны снести их изнутри. Образование – светское образование – это орудие, которое разрушит стены. Свободные, преодолевшие изоляцию, евреи займут достойное место в науке, искусстве, политике – во всех величайших начинаниях эпохи [7].

Якова Адлера обретенная свобода привела в театр. В молодости открытием для него стала русская сцена. А еще его покорила выразительность истинно еврейского театрального исполнения – так называемые «бродерзингеры» – нищих скоморохов, которые пели еврейские песни в тавернах, винных погребах и на улицах Одессы. Яков Адлер влюбился в театр и посвятил жизнь развитию еврейской ветви этого искусства. Эта любовь заставила его перебраться из Одессы в Англию, а затем на американский Манхэттен.

История Еврейского театра сложна, поэтому даже самый краткий обзор уведет нас далеко в сторону от рассказа о вкладе Стеллы Адлер в развитие актерского мастерства. Скажем лишь, что в свой золотой век Еврейский театр мог соперничать по уровню с лучшими образцами мирового театрального искусства. Он предлагал разнообразный репертуар, охватывающим целый спектр жанров – от классики до водевиля, реализма и фантастики. Еврейский театр подарил миру великих актеров и необыкновенные постановки. Он оказал существенное влияние на современный театр. Как мы увидим, участники театра Group, в том числе Ли Страсберг, Гарольд Клерман, Сэнфорд Мейснер и Роберт Льюис, познакомились с театром именно в его еврейской разновидности.

Многие критики, как еврейские, так и прочие, относили Якова Адлера к величайшим актерам своего времени. Генри Тайрелл отзывался об игре Адлера во «Власти тьмы» Толстого так: «Если бы Адлер сыграл в бродвейском театре, его вознесли бы на пьедестал. К сожалению, он недостаточно владеет местным языком – как, впрочем, и Бернар, Дузе и Сальвини, которым он не уступает в мастерстве» [8].

Еще одно свидетельство актерского успеха и признания Адлера – роль Шейлока в «Венецианском купце», которую он исполнил на идише на склоне лет на Бродвее при англоязычном составе труппы. На его похоронах 31 марта 1926 г. вдоль улиц выстроилось 150 000 человек, пришедших проводить актера в последний путь.

Самым, наверное, весомым вкладом Якова Адлера в Еврейский театр, помимо гениальной игры, было привнесение в него поистине великих пьес. Из записей Адлера видно, что это стремление возникло еще в самом начале его театрального пути. В своих мемуарах он приводит разговор с коллегой по сцене, Соней Оберландер, которая впоследствии стала его женой:

Она рассказывала мне о греках, о том, как они мазали губы виноградным соком, колесили в повозках, играли под открытым небом, однако с самого начала творили великое искусство. Она говорила о временах Шекспира: никаких декораций, только таблички с надписями. Она рассказывала о мольеровских временах, когда актеры бродяжничали и ужинали украденной курицей, однако это не помешало французскому театру достичь невиданных высот. А сегодня, продолжала Соня, когда у нас есть «Эрнани» Гюго, гоголевский «Ревизор», когда есть «Фауст» и «Валленштейн», когда Франция подарила нам такие бессмертные имена, как Бернар и Рашель, когда Америка дала миру гений Бута, Италия произвела на свет гиганта Сальвини – какое место занимает в обществе театр? Короли ценят его как высочайшее удовольствие. Миллионеры и аристократы платят целое состояние за ложу. Студенты простаивают на холоде часами, чтобы проникнуться игрой великих актеров. И если эти театры поднялись буквально из грязи до таких высот и великолепия, почему это не удастся еврейскому театру? [9]

Якова Адлера этот вопрос мучил до конца дней. Он положил жизнь на то, чтобы возвышать и просвещать свой народ, превращая еврейский театр из простого зрелища в великое искусство. «В 1891 году, – писал он, – я создал собственную труппу и обосновался в театре Union на углу Бродвея и Восьмой улицы. Я открыл сезон тремя пьесами стандартного европейского репертуара. По моим ощущениям, пришло время нашему театру погрузиться на большую жизненную глубину, вывести на сцену более серьезные пьесы» [10].

В том же году он познакомился с драматургом Яковом Гординым, создателем таких выдающихся произведений, как «Сибирь», «Еврейский король Лир» и «Дикарь». Это были серьезные пьесы о жизни простых евреев с узнаваемыми персонажами. Адлер поставил их и сам сыграл ряд блестящих ролей. Ему и труппе пришлось выдержать и негативные отзывы, и отток зрителей, однако он не опускал руки. «Премьера [“Сибири”] состоялась 3 декабря 1891 года, – писал он. – Я сразу понял, что сделан великий шаг, после которого уже нет пути назад» [11].

В 1892 г., несмотря на продолжающийся отток публики, в еврейской прессе появилось сообщение: «Театр Union под руководством Якова Адлера реформируется с целью вытеснить с еврейской сцены все грубое и глупое и поднять еврейский театр на новый уровень. Независимое объединение еврейских артистов намерено представлять публике лишь благородные музыкальные оперы и драмы, рисуя подлинную и глубокую картину жизни» [12].

В итоге Гордину и Адлеру удалось совместными усилиями добиться победы. Еврейский театр изменился. Он достиг высот великих театров. Мечта Якова Адлера сбылась – за десять лет до рождения Стеллы Адлер.

О сходстве театральных пристрастий Стеллы Адлер и ее отца, думаю, говорить нет нужды. Оба любили великую драматическую литературу. Интерес Стеллы к работе над персонажами, несомненно, берет начало из раннего знакомства с театром отца, где она наблюдала таинство театрального перевоплощения – «как один человек превращается в другого человека». Оба сознавали, что великое сценическое искусство содержит в себе правду обычной жизни, но не ограничивается ее рамками. В нем таится, кроме того, величие человеческого духа. И отец, и дочь были приверженцами не только концепции тождества личного и актерского роста, но и идеи развития посредством великих пьес.

Учитывая славу актерской династии Адлеров, неудивительно, что у Гарольда Клермана первым воспоминанием о знакомстве с театром был «Уриэль Акоста» с Яковом Адлером. На спектакль его привел отец, и, по словам Клермана, именно там пробудилось его «страстное увлечение театром». На еврейской сцене Гарольд Клерман увидел многое из того, что годы спустя активно насаждал в театре Group.

В своей книге «Реалистическая драма» (Real Life Drama) Венди Смит пишет:

Еврейский театр покорил Клермана классическими постановками – Шекспиром, Толстым, Чеховым и Гоголем, оживавшими в необычайно реалистичном исполнении благодаря актерам, владеющим эмоциями как ни один из их англоязычных коллег. Сильнее всего его поразило взаимодействие между актерами и залом, ощущение, что театр – это общий дом для всех собравшихся [13].

Стелла Адлер и Гарольд Клерман познакомились в 1920 г. Отношения между ними складывались бурные, в дальнейшем они успели побывать и коллегами, и влюбленными, и супругами, и смертельными врагами, и неразлучными друзьями. Они встретились в Американской театральной лаборатории на курсе актерской подготовки, открытом Ричардом Болеславским и Марией Успенской.

К моменту знакомства со Стеллой Гарольд уже какое-то время дружил с Ли Страсбергом. Их мечта, воплотившаяся впоследствии в театре Group, успела обрести внятные очертания. И Клерман, и Страсберг, как и многие другие молодые актеры, не исключая и Стеллу Адлер, испытывали недовольство американским театром 1920-х. Однако без Клермана, сумевшего сформулировать суть этого недовольства и заразить остальных своим пылким идеализмом, не появился бы Group – явление, навсегда изменившее американский театр и кино.

Убедительность речам Гарольда придавала, помимо прочего, его способность увидеть недостатки американского театра в общеамериканском контексте. Клерман понимал, что материализм 1920-х и тяга к индивидуализму опасны для духовной и культурной жизни страны, а значит, и для театра. Театр становился товаром, предметом купли-продажи и в конечном итоге просто развлечением, тогда как Гарольд хотел видеть его воплощением нужд и чаяний американцев. В результате, доказывал Клерман, американцы все больше разобщаются, лишаясь важного средства взаимодействия и обмена мнениями.

Гарольд Клерман мечтал о театре, который будет соответствовать этим представлениям и исправит существующее положение. Он начал выступать с еженедельными лекциями, в которых излагал, какой именно театр нужен стране. «Театр рождается, когда люди с общими интересами и вкусами, объединившись, ищут способы выразить свои единодушные ощущения соответствующими театральными средствами. Они находят людей, которые при всей поверхностной разнице характеров в глубине души мыслят так же. Их ищут среди режиссеров, актеров, драматургов, сценографов, уверенные, что в этом единомыслии наверняка отражено то, что волнует и остальных людей вокруг» [14].

Именно из этих соображений Клерман настоял на том, чтобы в Group ставились пьесы американских драматургов, затрагивающие «острые моральные и социальные проблемы нашего времени». В результате появился театр, который, как прежде театр Якова Адлера, обращался к зрителю, облагораживал его. Гарольд Клерман и Group пришли к выводу, что актеры и публика должны расти на великих и злободневных пьесах. Актерскую игру делает жизненной материал пьесы и его значимость для зрителя.

От многих новоиспеченных участников Group приход в театр Клермана требовал определенного мужества. Им пришлось отказаться от контрактов и прибыльных ролей в других театрах, чтобы поступить в труппу, не имеющую поначалу ни финансовых средств, ни репертуара. В числе этих отважных были Роберт Льюис, Сэнфорд Мейснер, Рут Нельсон, Моррис Карновский, Фиби Бранд, Клиффорд Одетс, Франшо Тоун, Лютер Адлер и, конечно, Стелла Адлер. Позже ряды труппы пополнили Элиа Казан, Ли Кобб и Джон Гарфилд. Все эти имена навеки вписаны в историю американского театра.

Поступление в Group далось Стелле Адлер нелегко, поскольку она по характеру не была коллективисткой. И хотя начинала она в театре отца, все равно всегда стремилась к независимости, будучи лидером, а не ведомым. К моменту знакомства с Гарольдом Клерманом в возрасте двадцати пяти лет она была уже зрелой, закаленной актрисой, поскольку провела на сцене всю свою сознательную жизнь. Она уже сыграла в больших еврейских пьесах и постановках европейской классики. Принадлежа к клану Адлеров, она ощущала себя представительницей театральной знати, а не «толпы». Причин не поступать в Group набиралось достаточно, однако Стелла все же поступила. Перед мечтой Гарольда Клермана невозможно было устоять. Его замысел слишком сильно напоминал театр юности Стеллы, еврейский театр Якова Адлера. Переворот, который совершил Адлер для публики из евреев-иммигрантов, Гарольд собирался повторить для всей страны. Стелла это сознавала. В предисловии к мемуарам отца она писала: «Здесь, в театре Group, я нашла то, что искала, – театр, целью которого является нечто большее, чем очередной бродвейский хит». Пьесы Джона Говарда Лоусона, Пола Грина, волнующие до глубины души пьесы Клиффорда Одетса выбирались там не за кассовость, а за готовность поведать американцам что-то об их жизни, что-то очень важное и необходимое.

«Моя жизнь в Group была нелегкой – это были годы мучительного роста. В театре хватало глубоких расколов и разногласий по фундаментальным вопросам. Но когда Group распался и актеры разбрелись кто куда, я почувствовала себя словно осиротевшей» [15].

Один из «глубоких расколов» наметился между ней и Ли Страсбергом из-за «фундаментального разногласия» по поводу актерской игры. Страсберг был идеологом эмоциональной достоверности. Упражнения, которым научили его Болеславский и Успенская, развивали аффективную память, то есть восстановление пережитого в как можно более подробных ощущениях с целью вызвать связанные с ними эмоции. В его методе работы этот прием стал ключевым. И хотя его метод несомненно принес пользу многим участникам Group, не исключая Стеллу (некоторые считают, что ее лучшие роли были сыграны как раз под руководством Страсберга), он все же шел вразрез с ее темпераментом и сценическими пристрастиями.

Проработав три года под руководством Страсберга, другие актеры Group почувствовали ту же неудовлетворенность, что и Стелла. При всей гениальности Страсберга и бескомпромиссности в поисках сценической правды некоторые чувствовали себя задавленными. Возможно, потому что для Страсберга «правда» означала исключительно эмоциональную достоверность, которая достигается лишь напрямую, через аффективную память, а быть может, они осознали, что творческий потенциал можно черпать не только в личных переживаниях. Возможно, для кого-то оказались слишком мучительными самокопания – как бы то ни было, они сошлись во мнении, что нужно искать другой подход.

В 1934 г., возвращаясь из России, Стелла и Гарольд остановились в Париже. Там они встретились с великим русским педагогом, режиссером, актером и отцом современной актерской подготовки – Константином Сергеевичем Станиславским. Эта встреча оказалась судьбоносной не только для Стеллы Адлер, но и для всего театра Group, а в конечном итоге еще для многих и многих.

Само начало ее разговора со Станиславским свидетельствовало, что актриса переживает острый творческий кризис. «Мистер Станиславский, – сказала она. – Я любила театр и актерскую игру, пока не появились вы. Теперь я это все ненавижу». Так начались ее ежедневные визиты к Станиславскому, которые продолжались пять недель. Это было что-то вроде мастер-классов или частных занятий, на которых Станиславский разъяснял Стелле суть своей системы и сделанных в ней переосмыслений.

Вместе с мэтром они работали над ролью Стеллы в «Аристократке» Джона Говарда Лоусона, вызывавшей у актрисы отчаянное недовольство собственным исполнением. Они по косточкам разбирали одну из сцен. И именно тогда к Стелле пришло понимание того, что станет одним из ключевых составляющих ее методики и будущей актерской и преподавательской работы. Самое главное, чему ее научил Станиславский, – не зацикливаться на эмоциях, отловленных через аффективную память. Он освободил ее от обязанности работать над чувствами, позволив вместо этого выбирать и проигрывать действия и обживать в воображении заданные пьесой обстоятельства. Он побуждал ее анализировать текст, затем принимать решение относительно действий, которые можно сыграть, – то есть решать, что должен сделать персонаж для выполнения замысла, достижения цели. Правду нужно искать не только в переживаниях собственного прошлого, но и в воображении, и в заданных пьесой условиях. Эмоция появится сама – из последовательности действий, которую выберет актер для воплощения своего замысла. Эмоцию рождает действие.

У Венди Смит мы находим очень важное замечание:

Из записей Уилли Бартона следует, что актриса ни в коем случае не отвергала то, чему учил труппу Страсберг. Подлинная эмоция по-прежнему оставалась в центре внимания. В число разных аспектов работы над ролью Стелла включала и так называемую “золотую шкатулку”, содержащую индивидуальный для каждого актера арсенал требующихся на сцене чувств. Однако она настаивала на сознательном использовании эмоции, взаимодействии сознания, воли и ощущений: “Нельзя чувствовать без участия воли и разума. Они движут тем, что происходит у нас в душе” [16].

Иными словами, подход Ли Страсберга, его погоня за подлинными эмоциями, упор на использование личных переживаний и прошлого опыта с целью вжиться в материал никогда полностью не отвергались. Они, скорее, отошли на задний план, получили иное звучание. Для Стеллы первоочередными были разум и воля, чувства шли следом. У актера первичен замысел, преследуемая цель и мыслительный процесс, ведущий к ее достижению. Кроме того, необходимо полностью сознавать, что ты олицетворяешь в созданной драматургом реальности. (Например, если я играю Христа во «Всех моих сыновьях» Артура Миллера, какую идею я воплощаю в споре с отцом? Если его образ – средоточие себялюбия и эгоизма большого бизнеса, то мой, очевидно, подразумевает самопожертвование и любовь к ближнему).

Стелла вернулась в Америку с вновь обретенной целью. Актерская игра снова стала приносить радость. И хотя она вела занятия и до поездки в Париж и работы со Станиславским, мне кажется, что именно по возвращении в Стелле проснулся педагог. Она сделала два доклада перед труппой о том, что узнала в Париже, обрисовывая альтернативный, достойный, с ее точки зрения, подход к работе. Главной идеей этого подхода было действие в противовес чувствам. У Адлер актер должен прежде всего действовать, чувства потянутся следом; у Страсберга актер должен опираться на чувства, которые повлекут за собой действие.

Освободившись сама, Стелла помогла и другим актерам Group. Был найден новый способ работы, альтернатива не только для Group, но и для многих последующих поколений. Это действительно был поворотный момент в истории театра и актерской подготовки в Америке и за рубежом. Если Ли Страсберг первым из американцев переосмыслил систему Станиславского в применении к американским актерам в американских пьесах, то Стелла Адлер первой из американцев создала в ней новое направление. Свидетельством педагогического мастерства Стеллы, помимо подготовленных ею известных актеров, служит, наверное, и то, что в годы существования Group среди ее самых верных и увлеченных учеников были режиссер Элиа Казан и преподаватели Роберт Льюис и Сэнфорд Мейснер.

Биография Стеллы Адлер еще не написана, но когда она появится, там обязательно будут упомянуты Яков Адлер, Гарольд Клерман и Константин Сергеевич Станиславский – три человека, многое определивших в ее деятельности и судьбе. Кроме них Стелла многим обязана своей матери, великой еврейской актрисе Саре Адлер, которая научила ее стойкости и упорству в жизни и на сцене, а также передала ей «отважный оптимизм». Теми же качествами обладал и Гарольд Клерман, этим же настроением была проникнута атмосфера театра Group с его жизнеутверждающим характером – особенно это чувствовалось в пьесах Клиффорда Одетса. Все это отразилось на сценическом почерке и методике Стеллы. Она неустанно призывала студентов к «позитивному» выбору. Прошлое времен еврейского театра говорит устами театра Group по сей день. Они нашептывают нам о театре идей, о театре, который не сбросишь со счетов. Они напоминают о нашем величии и помогают ощутить совершенство и великолепие человеческого духа. Да не умолкнут они никогда.

Примечания и ссылки

Эпиграфы

Adler, Stella, The Technique of Acting, New York: Bantam, 1988, p. 26.

Adler, Stella, Introduction to Jacob Adler: A Life on the Stage – A Memoir by Jacob Adler, New York: Knopf, 1999, p. xiii.

Ссылки

[1] Adler, Stella, The Art of Acting, Howard Kissel, ed., New York: Applause, 2000, p. 48.

[2] Ibid., p. 148.

[3] Ibid., p. 43.

[4] Adler, Stella, The Technique of Acting, p. 4.

[5] Rotte, Joanna, Acting with Adler, New York: Limelight Editions, 2000, p. 134.

[6] Ibid., p. 154.

[7] Rosenfeld, Lulla, «A Yiddish Theatre? How Did It Happen?» in Jacob Adler: A Life on the Stage, p. xxi.

[8] Adler, Jacob. Jacob Adler: A Life on the Stage, p. 355.

[9] Ibid., p. 100.

[10] Ibid., p. 316.

[11] Ibid., p. 321.

[12] Rosenfeld, Lulla Adler, The Yiddish Theatre and Jacob P. Adler, New York: Shapolsky Publishers, 1988.

[13] Smith, Wendy, Real Life Drama: The Group Theatre and America, 1931–1940. New York: Knopf, 1990; Grove / Atlantic, 1992, p. 184.

[14] Ibid., p. 7.

[15] Adler, Stella. Introduction to Jacob Adler: A Life on the Stage, p. xix.

[16] Smith, p. 184.

Рекомендуемая литература

Adler, Jacob, Jacob Adler: A Life on the Stage – A Memoir, Lulla Rosenfeld, trans., New York: Knopf, 1999; Applause, 2001. (Подробная биография отца Стеллы, великого еврейского актера Якова Адлера, с предисловием, написанным самой Стеллой, дает представление об истоках ее воззрений).

Adler Stella, Stella Adler on Ibsen, Strindberg, and Chekhov, Barry Paris, ed., New York: Knopf, 1999; Vintage, 2000. (Сборник лекций о трех драматургах, которые Стелла Адлер читала на своих знаменитых и уникальных занятиях по сценарной интерпретации.)

Adler Stella, The Technique of Acting, New York: Bantam Books, 1990.

Clurman, Harold, All People Are Famous (Instead of an autobiography), New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974.

Clurman, Harold, The Fervent Years: The Group Theatre & the ’30s, New York: Knopf, 1945; Da Capo Press, 1983. (История театра Group, его действующих лиц и движущих сил в живом изложении Гарольда Клермана.)

Kissel, Howard, ed., Stella Adler: The Art of Acting, New York: Applause, 2000.(Мастерски составленный сборник лекций, выступлений и записей Стеллы Адлер, дающий четкое представление о ее методике, идеях и подходе к актерскому мастерству и театру.)

Rosenfeld, Lulla Adler, The Yiddish Theatre and Jacob P. Adler, New York: Shapolsky Publishers, 1988. (Великолепная книга, рассказывающая о корнях Стеллы и о влиянии на нее семейной истории. Предисловие написано Гарольдом Клерманом.)

Rotte, Joanna, Acting with Adler, New York: Limelight Editions, 2000. (Доходчивое описание методики и философии Стеллы Адлер, сделанное ее бывшей ученицей. Предисловие Эллен Адлер.)

Smith Wendy, Real Life Drama: The Group Theatre and America, 1931–1940, New York: Knopf, 1990; Grove / Atlantic, 1992. (Великолепная, подробно изложенная история театра Group.)

Стелла Адлер родилась в Нью-Йорке 10 февраля 1901 г. в семье Якова и Сары Адлер. У нее было много братьев и сестер – Чарльз, Джей, Джулия, Лютер, Флоренс и Фрэнсис, а также двое единокровных (от первого брака отца), Абрам и Селия. Все они станут актерами.

Впервые Адлер вышла на сцену в 1906 г. в возрасте четырех лет – в спектакле «Разбитые сердца», поставленном в отцовском еврейском театре. В 1907 г. она сыграла молодого принца в «Ричарде III» и последующие десять лет продолжала выступать в постановках отцовского театра. В театре, а затем в кино и на телевидении она трудилась до конца жизни.

Адлер была замужем за Хорасом Элиашреффом (в этом браке родилась Эллен, мать Тома Оппенгейма), Гарольдом Клерманом и Митчеллом Уилсоном.

Скончалась 21 декабря 1992 г. в Лос-Анджелесе.

4 августа 2006 г. звезда Стеллы Адлер появилась на голливудской Аллее славы.

Работы Стеллы Адлер в театре, кино и на телевидении

Театр

Роли

Наоми («Элиша бен Абуя», театр Pavilion, Лондон, 1919); Бабочка-переливница («Мир, в котором мы живем», Театр Джолсона на 59-й улице, Нью-Йорк, 1922); Баронесса («Соломенная шляпка», Американская театральная лаборатория, 1926); Элли («Большое озеро», Американская театральная лаборатория, 1927); Беатриче («Много шума из ничего», Американская театральная лаборатория, 1927); разные роли в Еврейском художественном театре, театре Irving Place, Нью-Йорк, и на гастролях по Латинской Америке и Западной Европе, 1927–1930; разные роли в «Боге мести», «На дне», «Лилиом», «Кастильской колдунье» и «Еврее Зюссе» (Еврейский художественный театр, Нью-Йорк, 1930–31; Джеральдин Коннелли («Дом Коннелли», постановка театра Group, театр Мартина Бека, Бродвей, 1931); донья Хосефа («Ночь над Таосом», постановка театра Group, Театр на 48-й улице, Нью-Йорк, 1932); Сара Классман («История успеха», постановка театра Group, Театр Максин Элиотт, Бродвей, 1933); Хильда Кэссиди («Хильда Кэссиди», Театр Мартина Бека, 1933); Гвин Баллантайн («Аристократка», постановка театра Group, 1934); Ада Исаак Менкен («Золотой орел», постановка театра Group, Бродвей, 1934); Бесси Бергер («Проснись и пой!», постановка театра Group, Бродвей, 1935); Клара («Потерянный рай», постановка театра Group, Бродвей, 1935); Кэтрин Карник («Сыновья и солдаты», театр Morosko, 1943); Зинида («Тот, кто получает пощечины», новая версия постановки театра Guild, Бродвей, 1946); мадам Розпетл («Папа, папа, бедный папа, ты не вылезешь из шкапа, ты повешен нашей мамой между платьем и пижамой», театр Piccadilly, Лондон, 1961).

Режиссерские работы

«Золотой мальчик» (режиссер, гастроли в Лос-Анджелесе и в Лондоне), 1938–39; «Манхэттенский ноктюрн», театр Forrest, Бродвей, 1943; «Джонни Джонсон», внебродвейская новая версия постановки, 1945; «Полонез», театр Alwin, театр Adelphi, Нью-Йорк, 1945; «Воскресный завтрак», театр Coronet, Бродвей, 1952.

Кино

Роли

Линда Крейвен (Love on Toast, Paramount Pictures, 1937); Клэр Портер («Тень тонкого человека», MGM, 1941); миссис Фалуди (My Girl Tisa, United Artists, 1948); в роли себя самой (American Masters, Harold Clurman: A Life of Theatre, 1988, 2000).

Ассоциированный продюсер

«Мадам Кюри», «Для меня и моей девочки», «Дюбарри была дамой» (MGM, 1943).

Телевидение

Сериал Suspence, «Случай леди Сэннокс», Black Passage, 1949; Stella Adler: Awake and Dream! 1989; American Masters, Broadway’s Dreamers: The Legacy of the Group Theatre, 1983.

Том Оппенгейм родился в 1959 г. в Нью-Йорке. Он учился актерскому мастерству у своей бабушки Стеллы Адлер, а также в Национальной шекспировской консерватории. В 1990 г. начал преподавать вокал и сценическую речь в Актерской студии Стеллы Адлер, а в 1995 г. стал художественным руководителем Студии.

В его послужном списке роль Яго в «Отелло», роли в «Генрихе IV», «Макбете», спектаклях «Хуана Безумная» в Ensemble Studio Theatre, «К востоку, на Кардифф» в Provincetown Playhouse, «Ромео и Джульетта» в Mint Theatre Company. Среди его киноработ – «Волк» Майка Николса, «Девственница» Деборы Кампмайер и др. На телевидении он снимался в сериале «Центральная улица, 100» Сидни Люмета.

Оппенгейм многое сделал для Актерской студии Стеллы Адлер, приглашая преподавателей национального и международного уровня, а также разработав программу, переосмысливающую изначальный дух, замыслы и идеалы Стеллы Адлер, Гарольда Клермана и театра Group. Он создал целый спектр внеклассных программ, большинство из которых носят имя Гарольда Клермана. Это цикл лекций Гарольда Клермана, курс поэтической декламации Гарольда Клермана, курс актерского чтения, Центр ораторского искусства Гарольда Клермана, Новаторский центр Гарольда Клермана при Театре движения и танца и Лабораторная театральная труппа Гарольда Клермана. Кроме того, была создана отдельная программа для классической музыки и джаза. В 2003 г. Оппенгейм открыл учебное отделение Актерской студии Стеллы Адлер для малоимущей молодежи Нью-Йорка.

Метод Мейснера

Преподавание по методу Сэнфорда Мейснера

Виктория Харт

Театр уходит корнями в первобытные обряды, когда племя собиралось вместе, подключаясь к коллективному бессознательному. Единодушию зрительского отклика способствует вживание актера в роль, его вера в воображаемые обстоятельства. Проще говоря, если актер проживает события пьесы – пропуская через себя чувства и поступки персонажа, – зритель тоже проникается действием, переживает те же ощущения и становится полноправным участником спектакля. Этот основополагающий принцип верен всегда, независимо от стиля игры, эпохи и исполняемой актером роли. Переживания рождаются в нашей душе, минуя разум. Это называется эмпатия.

Реальность действия

Между актером, который вживается в образ героя, руководствуясь эмпатией, и актером, который лишь «вымучивает» из себя действие, – огромная разница. Мейснер не первым это заметил, однако именно этот принцип лежит в основе мейснеровской методики. Принцип метода прост, но усвоить его на подсознательном уровне гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Я не буду превращать эту главу в пособие по мейснеровской технике. Многое останется за скобками, некоторые важные аспекты будут упомянуты лишь мимоходом. Моя задача – описать то, чем подход Мейснера отличается от других.

Зачастую его технику ошибочно сводят к ее «визитной карточке» – упражнению на повторы. Повторение действительно является основополагающим принципом мейснеровской методики и закладывает основы понимания студентом «реальности действия». Однако это лишь первая ступень большой работы, полноценного курса актерского мастерства, состоящего из двух этапов.

Программа первого года обучения помогает будущему актеру решить первостепенные задачи – освоить актерский инструмент, научиться естественно чувствовать себя в театральной действительности, отличной от повседневной. На первом курсе студент учится распознавать составляющие работы над ролью – до того, как начнет выстраивать свой персонаж. Перевоплощаться, анализировать и набирать материал для роли первокурсникам еще не приходится.

На втором курсе навыки, обретенные на первом, уже применяются в процессе создания роли. Если в первый год обучения студент начинает с себя – с того, как он сам откликается и действует в предлагаемых обстоятельствах, то теперь он отталкивается от пьесы и от персонажа, в который он должен вдохнуть жизнь. Начинается настоящая актерская работа. Шаг за шагом он осваивает все базовые навыки, необходимые для овладения актерским инструментом.

Овладение техникой. Первый курс

Мейснер понимал, что, читая сценарий, большинство актеров сразу начинают представлять, каков «в жизни» их герой, у них сразу возникает некий мысленный образ. Они видят и слышат свой текст, вживаются в образы в процессе репетиций. Это часть актерского таланта. Однако это полезное умение может стать помехой в поисках по-настоящему полного и аутентичного воплощения. Сценарий начинает работать как подпорка, костыль, ограничивает выбор, подталкивая актера к декламации и «рисовке» образа, а не вдыханию в него жизни.

Полезно представить весь первый курс как единое упражнение, разобранное на составляющие, которые осваиваются последовательно. В эту схему входит даже работа на сцене. Задача здесь – научить актера основополагающим принципам актерской игры. Знакомясь с каждой из составляющих, актер сосредоточивается только на ней, включая ее в общий процесс, работая над ней на занятиях с педагогом и на репетициях. Каждый следующий элемент наслаивается на предшествующий, каждый обладает собственным смыслом, собственной функцией. На первом курсе работы над персонажем как таковой нет, актер в воображаемых обстоятельствах остается собой. Каждое упражнение – это импровизация, оно не репетируется и не повторяется. Отрабатываются и репетируются только сами элементы техники, костяк упражнения. Они тренируют воображение, развивают актерский талант и постепенно усложняются.

Упражнение на повторы

Для начала Мейснер исключает из упражнения сценарий, а вместе с ним и необходимость прийти к какому-то заданному, предопределенному результату. Два актера становятся друг против друга на расстоянии полутора метров (пять-шесть шагов).

Просто повторяйте

Один из актеров высказывает некое свое наблюдение относительно партнера, дает ему какую-то объективную, соответствующую действительности характеристику. Другой должен слушать и повторять услышанное слово в слово.

Повторяйте слово в слово и говорите правду!

В начале один из участников лишь утверждает: «На тебе красное платье». Партнерша просто повторяет за ним. Ей не нужно озвучивать готовые реплики, выдумывать остроумные ответы – просто услышать и повторить сказанное, если только оно в ее представлении не противоречит фактам. Соответственно, она отвечает: «На мне красное платье». Партнеры «перебрасываются» репликами, как теннисным мячиком, начинают взаимодействовать друг с другом. Они естественным образом вступают в контакт, просто повторяя услышанное, слушая и откликаясь посредством повтора.

Действуйте без раздумий

Преподаватель ускоряет обмен репликами, заставляя актеров отвечать свободно, не задумываясь, лишая их возможности обдумывать ответы. Поначалу не обходится без смеха и дурачества, потому что участники попросту запинаются. Сами того не замечая, они перестают фокусироваться на себе, раскрепощаются, смущение пропадает, и они вступают в игру.

Действие – это реакция

Преподаватель постепенно подводит студентов к более живой реакции, выражающей личные ощущения. Партнеры воспринимают происходящее как реальность и смотрят друг на друга сквозь призму возникающих драматических обстоятельств. Все происходит так стремительно, что обдумывать ходы участникам некогда, они могут только реагировать. Они расслабляются, перестают зажимать голосовые связки, испытывают душевный подъем. Спонтанность дает ощущение, будто с человека сняли путы, он чувствует свободу и заряжается энергией. Подчинение порыву в каждый конкретный момент невероятно раскрепощает. Без этой динамики актерская игра становится предсказуемой и механической. В упражнении студенты постигают принцип «действие – это реакция». Этот постулат нельзя назвать мейснеровским определением актерской игры, однако он очень точно описывает то, что требуется от студентов. «Реальность действия» означает, что студенты не делают вид, будто слушают и откликаются, упражнение требует настоящего слушания и отклика.

Подтекст

На этом этапе партнеры полностью настроены друг на друга, на слушание и отклик. Но тем не менее они слышат еще что-то помимо слов. Они откликаются на смысл, заключающийся не только в том, что говорится, но и в том, как это говорится. Мы называем это подтекстом – подлинным смыслом, скрытым за словами и проявляющимся в интонациях, в жестах, в многочисленных невербальных знаках, которые люди используют в общении. Научиться слушать и отвечать на этот подтекст – самое, наверное, важное умение для начинающего актера.

Изменения в повторе

Откликаясь на подтекст, студенты обнаруживают, что непроизвольно вносят изменения в повторы. Актриса повторяет: «На мне красное платье», и у ее партнера вдруг вырывается: «Ну да, у тебя красное платье», – он раздражается, что приходится повторять очевидное. Раздражение и взаимодействие с партнершей вызывают простое, естественное изменение в повторе. В этих спонтанных изменениях актеры руководствуются определенными рекомендациями, поэтому, практикуя новый метод общения и взаимодействия, они отходят от канвы диалогов, которые выстраиваются в обычной жизни.

«Поток импульсов»

«Перекрестный огонь» повторами создает между двумя актерами «вольтову дугу», порождающую у обоих участников спонтанную и естественную реакцию на происходящее. Она отражает подлинные чувства актера, поскольку не предопределена заранее и не вызвана искусственно. Мейснер называет это «нестись в потоке импульсов». Согласно словарю Вебстера, импульс – это «побуждение к действию, порождаемое сознанием или внешним воздействием <…> внезапный позыв к действию без сознательного осмысления <…> побуждение или влечение, идущее изнутри». Иными словами, это порыв, который продиктован не мыслями, а чувствами. И различие это, как мы еще убедимся, весьма существенно.

Точка зрения

Ощущения отражают наше восприятие окружающего мира. Именно на представление о том, какие чувства он у нас вызывает, – возмущение, смех, слезы, страх – мы опираемся в актерской игре. Студенты должны научиться распознавать эти чувства, вызывать их, управлять ими. Их цель – найти собственную правду, чтобы затем вживаться в роли, которые им предстоит сыграть.

Эта подготовительная работа приводит студента к пониманию того, что означает правдивость, достоверность в воображаемом мире. Она закладывает у него основы более глубокого проникновения в самого себя и в душу партнера по сцене. Обучение на первом курсе заставляет актера снова и снова нащупывать связь со своими самыми правдивыми ощущениями – импульсивными.

Открытие подлинного

На этом этапе преподаватель должен помочь студентам ощутить и уяснить разницу между подлинным импульсом и защитной – а значит, ненастоящей – реакцией. Например, даже при внимательном слушании услышанное может побудить студента не просто почувствовать обиду, но начать защищаться или впасть в сентиментальность. Настоящее следование импульсу заставляет чувствовать то, что есть на самом деле, не отрицая и не загораживаясь объяснениями, позволяющими «закрыть глаза» на подлинный посыл. В каком-то смысле все эти реакции подлинные, но для нас «подлинный» сейчас – это неуправляемый, не пропущенный через фильтры, которые обеспечивают каждому взрослому человеку статус адекватного члена общества.

Актер должен научиться распознавать усвоенные, принятые в обществе реакции, требующиеся от нас в повседневной взрослой жизни, однако не отражающие наших подлинных чувств. Мы привыкаем к шаблонным откликам, следуя логике, игнорируя подтекст, который часто отбрасывается или пропадает при обмене информацией. Упражнение должно помочь актеру услышать и задействовать этот подтекст и раскрыться для проживания каждого момента.

Как только студенты освоятся с этим необычным для них, живым обменом репликами и станут следовать своему внутреннему импульсу органично, без предварительного осмысления, упражнение усложняется.

Занятие

Действие требует от актера нового уровня сосредоточения. На этой стадии в занятие вводятся обстоятельства, свойственные драматическому произведению. Поэтому вместо взаимообмена репликами появляется новое задание: один актер должен выполнять какое-то действие, а второму нужно вторгнуться в его пространство.

Реальность действия: каким должно быть занятие?

Во-первых, занятие должно строиться на конкретной проблеме или задаче, которую очень трудно выполнить, и поэтому она поглощает все внимание актера. Например, идеально склеить разбитую чашку, подделать подпись, заштопать порванный холст или одежду, перевести узор на какую-нибудь поверхность. В этой деятельности не должно быть «серых зон» – в каждый момент актер должен сознавать, получается у него упражнение или нет. Этот так называемый «стандарт совершенства» заставляет актера всецело погрузиться в работу. Без него реальности действия не возникнет.

Во-вторых, актер должен придумать простое, конкретное, значимое для него лично обстоятельство, позволяющее легко вжиться в это занятие и принять заданные условия как реальные. Пусть обстоятельство выдуманное, актер должен видеть в нем что-то абсолютно реальное лично для него.

В-третьих, неудача в достижении поставленной задачи должна повлечь за собой конкретные последствия. «Мне будет обидно, страшно, неловко, грустно» не подходит. Это не конкретика. Может быть, эти чувства и возникнут, но они не способствуют развитию актерского мышления. Учась конкретизации, актер должен заранее определить, что с ним случится в заданных им обстоятельствах, если он не справится с поставленной задачей, – например, лишится квартиры, работы, рассорится с девушкой. Чувствуете, как сразу меняется восприятие? Актер начинает «делать», а не просто обозначать действие; конкретные последствия требуют конкретного и более личного участия.

Актерская вера

Способность воспринимать воображаемое и откликаться так, будто оно реально, – это одна из составляющих актерского таланта. Мы называем ее актерской верой, поскольку в чем-то она близка к религиозной вере. Актер принимает заданные обстоятельства как действительность. Иногда актеры называют это мотивацией. Способность принимать воображаемые обстоятельства развивается в ходе первого курса обучения, когда студент исследует глубины своей души, определяя, что для него значимо. Человек с готовностью откликается на то, что для него по-настоящему важно. Разумеется, в упражнении нам безразлично, решит ли актер поставленную задачу и справится ли с делом, поскольку главное – это происходящее с ним в процессе.

Оживание. «Щипок и вскрик»

Стремление выполнить действие и необходимость отвечать на повторы побуждают актера выстроить свое поведение. Появляющиеся раздражение и досада не наигранные чувства. Эмоции, возникающие при этом у актера, трогают по-настоящему, поскольку зритель воспринимает их как подлинные. Мейснер учит, что для хорошей игры необходимо отыскать для себя правильные «щипки». Если у нас есть внутреннее осознание, для чего мы что-то делаем, то действие возникает само собой, естественно, без напряжения. Игра, не учитывающая этой свойственной человеку потребности, не будет по-настоящему живой. Мейснер иллюстрирует роль причинно-следственной связи в актерской игре через понятия «щипок» и «вскрик».

Треугольник внимания

Стержнем упражнения остается необходимость слушать и повторять. Все, что предшествовало действию, сохраняется, однако теперь внимание приходится распределять по «треугольнику». Партнер полностью сосредоточивается на своем занятии, поэтому его ответы, повторы, пропускаются через фильтр предпринимаемых усилий. Другой участник, входя в помещение, сосредоточивается на своем визави, и его повторы обусловлены тем, чтó он ощущает, воспринимая и откликаясь на его действия. Обмен импульсами сохраняется, однако подтекст теперь порождается более сложными – драматическими – обстоятельствами.

Время

Когда актер привыкает к усложненному способу игры, вводится новый элемент – время. Этот элемент отвечает за непосредственность и переводит упражнение в новую, более «реальную реальность», в которую актер уже готов погрузиться. Он должен не просто ускоряться, а создавать новый элемент правдиво, конкретизируя его по отношению к действию. Актер определяет, сколько времени требуется на выполнение работы, а затем принимает эту информацию как данность. Этот элемент предельно конкретизирован – на занятие отводится ровно столько времени, сколько требуется, чтобы полностью погрузиться в него и только действовать.

По мере того как в течение нескольких недель актеры осваивают новый элемент, мотивы, побуждающие их закончить действие вовремя, становятся все более естественными, а вовлеченность в воображаемые обстоятельства углубляется. Их самовосприятие становится полнее, интереснее и зачастую проще.

Создание обстоятельств. «Индикатор правды»

На первом курсе актер в воображаемых обстоятельствах всегда остается собой. Он может взаимодействовать с живыми людьми, и они тоже остаются собой в воображаемой обстановке. Он может придумать себе девушку, директора, официанта, при условии что они впишутся в его реальность. Даже если событие вымышленное, оно должно легко встраиваться в его сознание, не быть бесплотной фантазией (для нее тоже наступит время). Актер учится вводить действительность в воображаемый мир, в котором он живет во время игры.

И когда придуманная идея начнет усваиваться, нечто внутри нас, «индикатор правды», как мы его называем, либо откликнется («Да, я верю в происходящее, я допускаю, что это правда»), либо нет. Если предлагаемое обстоятельство подходит актеру, что-то значит для него, оно пробудит в нем какое-то подлинное чувство. Это чувство нередко «тянет» за собой действие, жест – человек улыбается, хмурится, стучит кулаком по столу, у него дрожат руки. Индикатор правды действует как внутренний компас, который направляет актера в процессе работы.

Актерская подготовка всегда была направлена главным образом на развитие воображения. Станиславский, вдохновленный современниками и собственными неустанными поисками актерской техники, подчеркивал естественную склонность актера вживаться в воображаемый мир, считая ее единственной важнейшей составляющей своего таланта, без которой он не может выйти на сцену. Мейснеровский подход строится на постулате, что именно воображение (а не вызываемый в памяти прошлый опыт) обеспечивает самое достоверное действие.

Исследование и использование воображения раскрепощает студентов, но при этом многого от них требует. А поскольку перед ними стоит задача каждый раз на репетициях и на занятии создавать новые обстоятельства и действие, они «наращивают мускулы» и расширяют возможности своего воображения, привыкая постоянно держать эти условия в уме.

Добавление действия к повтору

Когда в упражнение вводится драматическое действие, актеры начинают еще полнее ощущать реальность. Если партнерша, назовем ее Джилл, полностью поглощена своим занятием, то сосредоточиться ей не составит труда. На предшествующих этапах обучения повторы уже доведены до определенного автоматизма, поэтому теперь ответы уже не требуют полной сосредоточенности. У нее было достаточно времени, чтобы продумать предстоящее упражнение и проникнуться реальностью воображаемых обстоятельств. Это ее «домашняя» работа. С ней она придет на занятие или на репетицию и проживет остальное в импровизации с партнером.

Обоснование

Если Джилл, не являясь искусной рукодельницей, выбрала в качестве занятия починку шали с тонкой вышивкой, задел для упражнения положен хороший. Затем ей предстоит придумать простое объяснение необходимости этого действия. Почему она должна заштопать эту шаль? Откуда взялась прореха? Чья это шаль? Что случится, если не заштопать в срок? Объяснение должно быть логичным и правдоподобным – иначе воспротивится индикатор правды и вовлеченности в действие не будет. Показателем того, что объяснение хорошее, станет возникшее у Джилл ощущение: «Если бы это происходило на самом деле, я бы непременно должна была починить шаль. Иначе мне пришлось бы туго. Мне не нужно притворяться, я действительно должна была бы ее заштопать».

Проживание упражнения. Пример

Джилл долго выстраивала обоснование, и ей очень нравятся придуманные ею обстоятельства. При мысли о том, как глупо она поступила, «позаимствовав» шаль без спроса, а теперь рискует потерять работу и остаться без денег, на которые она рассчитывала съездить с парнем в Париж, у нее замирает сердце. Она полностью вовлечена в воображаемые обстоятельства.

Стук в дверь. Неожиданность

Затем в упражнение добавляется новый элемент, на который должна отреагировать Джилл, – стук в дверь. В дверь стучит Джо, а Джилл нужно открыть. Никаких «Привет, как дела?». Джо для нее – неожиданная помеха. Джилл должна вернуться к своему занятию, требующему полного сосредоточения. Она должна заштопать шаль к четверти четвертого, чтобы вернуть ее до того, как начальница заметит пропажу. На необходимость повторов теперь накладывается острая необходимость закончить дело в срок. Сначала она пытается заниматься делом и беседовать одновременно, однако, если она хорошо подготовилась, это у нее не получится. У Джилл едва хватит времени закончить с шалью, а тут еще приходится отвечать партнеру, не прерываясь ни на минуту. Правила нужно соблюдать. Каждый раз, когда партнер что-то повторяет и требует ее ответа, она отвлекается и стежки ложатся криво! Чем хуже выходит работа, тем больше Джилл нервничает, и ее партнер тоже нервничает, откликаясь на ее поведение.

Установка

Сначала второй актер просто стучит и входит, стоит и подает реплики партнерше в процессе повторов. Теперь у него тоже появляется свое занятие. Вместо того чтобы просто начать беседу, ни с того ни с сего постучав в дверь, он должен придумать простую и конкретную причину для визита. Это его установка. Установка – основополагающая и сложная часть актерской игры. На этой стадии упражнения установка нужна, прежде всего, чтобы оправдать изначальное действие, иной нагрузки она не несет. В нашем примере Джо должен откликаться на каждую реплику, подаваемую Джилл, и отвечать «впопад».

Установка, кроме простоты и конкретики, должна содержать в себе идею, что Джилл единственная обладает чем-то, что необходимо Джо прямо сейчас, но что трудно получить (например, ключи от машины или загородного домика). Установка, стимулирующая воображение и удерживающая внимание актера, не позволяет ему предугадать развитие событий заранее, когда он входит в заданную обстоятельствами реальность. Кроме того, она служит оправданием тому, что он продолжает разговор, несмотря на явное недовольство партнерши, которой он откровенно мешает.

Ваши действия зависят не от вас, а от вашего партнера.

– Сэнфорд Мейснер

Как только Джилл открывает дверь, начинается взаимодействие. Если Джо намерен настроиться на партнера, реагировать искренне и спонтанно, ему нужно направлять все свое внимание на Джилл, а не на собственную изначальную установку «Я делаю только то, к чему она меня побуждает». Это значит, что партнер не корректирует свою реакцию в процессе обмена репликами, даже если партнерша с раздражением отвечает: «Ты мне мешаешь, помолчи!» В жизни он попытался бы не принимать эту грубость на свой счет. Он мог бы оскорбиться, но давать волю чувствам он бы не стал, иначе потерял бы шанс получить вожделенные ключи. Поэтому, если в реальности он вышел бы и вернулся попозже, здесь, в упражнении, цель – воспринять слова партнерши непосредственно и выразить свои чувства в ответ. Установка объясняет то, что партнер продолжает общение, когда атмосфера становится напряженной и ему явно неуютно, однако она не должна подчинять себе его естественную реакцию.

Не бывает правильной реакции, есть только естественная

Когда партнерша Джо, расстроенная из-за шали, требует от вошедшего «закрыть рот и помолчать», а он повторяет ее слова: «Закрой рот и помолчи», – у него появляется возможность пережить и выразить то, что чувствует при этом он сам. Он может сорваться на крик, извиниться или рассмеяться. Правильного отклика нет, только искренний, продиктованный происходящим. Актер должен соблюдать условия задачи и делать только то, к чему его побуждает партнер. Он должен научиться оценивать ситуацию, пропускать ее через себя, а не просто наблюдать и комментировать. С помощью повторов актер нащупывает свою точку зрения и отвечает, руководствуясь ею. В жизни мы зачастую делаем прямо противоположное.

Реакция Джилл при этом предсказуема: необходимость закончить дело к определенному сроку в сочетании с необходимостью постоянно откликаться рождают у актрисы недовольство. Ее чувства есть следствие реальности действия. Джо может почувствовать себя обузой и захотеть уйти, может захотеть помочь, может расстроиться. Оба партнера должны продолжать откликаться на каждый момент в процессе повтора.

Суть этого упражнения – войти в контакт, прочувствовать миг за мигом, какие чувства вызывает у вас партнер. В жизни так не получится – можно очень быстро перегореть, но когда каждый миг имеет значение, как ноты в мелодии или отдельные па в танце, без этого не обойтись.

Унция действия стоит фунта слов.

– Сэнфорд Мейснер

Актеры учатся вести себя естественно, опираясь на воображение. Джилл должна прислушаться к своему индикатору правды и примерить на себя придуманные обстоятельства, принимая их как реальные, иначе она скатится к простому обозначению действия. Если объяснение ситуации, которое она дает себе, не рождает живого и понятного действия, грош ему цена. В ходе упражнения это выяснится, но Джилл все равно должна постоянно прислушиваться к индикатору правды, мысленно прорабатывая свою домашнюю заготовку.

Продумывая обстоятельства, Джилл выясняет, что для нее по-настоящему значимо не напускное, не театральное, не абстрактное, а человеческое, правдивое, личное. Она набирает материал, который в итоге поможет ей при создании персонажа, позволяя вжиться в пьесу так же глубоко, как и в процессе выполнения упражнения.

Прекращение повторов

Через несколько недель работы, когда студенты уже освоятся с новыми элементами упражнения, необходимость ежесекундного повтора начинает мешать естественности обмена репликами. Она мешает партнерам полностью вжиться в ситуацию и не оставляет им времени воспринять происходящее в истинном свете. Когда повторы применяются реже, обмен откликами становится богаче и глубже. Актеры переходят на личный уровень, глубоко затрагиваемый обстоятельствами и воздействием партнера. Они полностью оживают, избавляются от многих зажимов, лучше чувствуют достоверность существования в воображаемых обстоятельствах.

Научившись улавливать подтекст и реагировать на него, актеры почти интуитивно, естественным образом переходят к следующему этапу. Повторы нужны были для того, чтобы сделать реакцию рефлекторной, поэтому, когда прием уже освоен, эти «подпорки» можно убрать. Сосредоточиться и поддерживать взаимодействие актер уже способен и без них. Он привык настраиваться на партнера, оставаясь открытым и пропуская действия партнера через себя и соответственно реагируя.

Не спеши! Воспринимай!

На этом этапе студент не должен спешить с откликом, ему необходимо дожидаться отчетливого внутреннего импульса. За несколько месяцев привычка к повтору автоматизируется и с ней трудно расстаться.

Продолжая взаимодействие с партнершей, Джо должен реагировать вербально лишь при необходимости – когда возникает ощущение, которое он уже не может держать в себе, либо когда неожиданная перемена в поведении партнера побуждает его к спонтанному отклику. К повторам он прибегает лишь в том случае, когда не может разобраться в собственных ощущениях и отклике партнера. Повтор дает ему «вторую попытку».

Треугольник внимания сохраняется

Джилл по-прежнему поглощена своим занятием. Она откликается, только когда партнер всерьез отвлекает ее от работы. Она обнаруживает, что без постоянных повторов у нее появляется возможность для спокойной работы, и ее реакции продиктованы теперь процессом, а не раздражением на партнера. Выбором между продолжением работы и ответом партнеру руководят на данном этапе актерские инстинкты, индикатор правды и обстоятельства.

Эмоциональная подготовка

Эмоциональная подготовка дает актеру возможность насытить первый момент взаимодействия с партнером полноценными эмоциями. Этот инструмент – один из важнейших компонентов техники Мейснера. Проще говоря, он побуждает актера фантазировать наяву, чтобы проникнуться эмоциональной жизнью персонажа, прежде чем приступать к игре.

Эта составляющая вводится на первом курсе, когда студенты уже достаточно потрудились над упражнением, закладывая основы для более сложной и глубокой работы. Эмоциональная подготовка – незаменимый элемент актерской техники.

Фантазии в противовес эмоциональной памяти

Под эмоциональной памятью понимается то, с чего начинал работу над своей системой Станиславский, – припоминание подробностей действительных событий из жизни актера для вызывания искренних эмоций. Мейснер же считал, что воображение как почва для создания сценических обстоятельств служит лучшим пропуском к эмоциональному миру актера и дает бóльшую свободу, при этом лучше отвечая артистическому темпераменту и не причиняя вреда. В воображаемом сценарии могут действовать реальные люди, но при этом события будут исключительно вымышленными. Это не воспоминания, а, скорее, надежды и (или) страхи, прожитые в фантазии наяву.

Фантазии в противовес снам

Фантазировать наяву свойственно человеку по природе своей. В обычной жизни толчком к фантазиям зачастую служит какая-то неудовлетворенность или сильные переживания (либо, напротив, их отсутствие). С помощью фантазии мы мысленно преобразуем действительность в соответствии со своими нуждами, управляя процессом сознательно, в отличие от снов, которые чаще порождаются тревогами, скрытыми в подсознании. Именно поэтому мы охотно пересказываем кому-то сны, но нечасто делимся фантазиями.

Фантазии отличаются от снов еще и тем, что их можно контролировать – прервать в любой момент по собственному желанию. Автомобильный гудок, чей-то вопрос, поезд метро – и вот фантазер уже вернулся в реальность.

Фантазии в противовес размышлению и воображению

От размышлений фантазии тоже отличаются. Предаваясь фантазиям, мы отключаемся от окружающей действительности, переходим в измененное состояние и – что очень полезно для актера – эмоционально откликаемся на предмет фантазии, словно воображаемые события происходят в действительности. В процессе фантазирования нервная система тоже откликается по-настоящему, вызывая перемены в поведении: сердце бьется быстрее, ладони потеют, мышцы напрягаются или расслабляются, выступают слезы или возникает смех.

Фантазии «по звонку»

В обычной жизни фантазии, как и сны, возникают спонтанно, однако актер должен научиться фантазировать произвольно, чтобы пользоваться фантазией как рабочим инструментом. Сценарий диктует конкретные требования – персонаж должен входить в эпизод так, будто он на самом деле пережил остающиеся за сценой события, предшествующие этому моменту. Если сцена требует накала эмоций, то эмоциональная подготовка поможет как нельзя лучше.

Фантазии в противовес реальности

Поскольку главная задача фантазии – вызывать чувство, актер может никак себя не ограничивать. Он волен считать какие-то темы слишком болезненными для обсуждения при посторонних, либо индикатор правды может просигнализировать, что ничего не получится. И здесь фантазии помогают как нельзя лучше. На этом этапе актер может предаваться фантазиям, далеким от реальности: представлять получение «Оскара» или выигрыш в лотерею, спать с кинозвездами, лететь на Луну, убивать врагов, сражаться с чудовищами, спасать мир, выпасть из самолета, скакать обнаженным на коне… лететь через Вселенную… со Стингом! И так далее в том же духе.

Привлечение фантазий

Мейснер предупреждает актера, что эмоциональная подготовка, возможно, самый тонкий из всех актерских инструментов и требует бережного обращения. Сознавая, что на овладение этой техникой требуется много времени, студент может осваивать ее не торопясь, вдумчиво. Полезно позволять фантазиям оживать, скажем так, по приглашению, а не насильственно. Это приключение, исследование, способ развить талант. Студент должен научиться вырабатывать именно такой подход к эмоциональной подготовке, иначе она превратится в рутину, тогда как должна, наоборот, стимулировать, возбуждать и преображать. У одних актеров эта область работы вызывает воодушевление, другие относятся к ней с большей опаской; одни фантазируют постоянно, другие не предаются фантазиям почти никогда. В любом случае умение фантазировать ведет к более глубокой работе над собой, открывающей новые возможности воображения.

Секреты

Преподаватель предупреждает актера, что посвящать в свои фантазии не нужно никого – ни коллег, ни самого преподавателя. Они нужны исключительно для личного творческого процесса. Свобода единоличного обладания собственными фантазиями, по сути, усиливает их воздействие и пользу. Погружаясь в фантазию, актер проживает ее глубже. Она начинает жить в нем собственной жизнью, рождая отклик.

Использование эмоциональной подготовки в упражнении

С вводом очередного элемента упражнение снова меняется. Теперь предполагается, что актер живет со своей партнершей в одной комнате (они просто соседи, ничего более). Каждое возвращение актера «домой» сопряжено с обстоятельствами, требующими эмоциональной реакции. В свободное время, дома, когда на него ничто не давит, актер готовит свои обстоятельства и «приносит» в класс. Если ему нужны печальные переживания, он придумывает соответствующее происшествие – например, потерю близкого друга. Он практикуется, постепенно оживляя для себя придуманные обстоятельства, переходя от размышлений к фантазиям. В классе, «за дверью», он готовится, сосредоточиваясь на самой провокационной части фантазии. И когда он войдет в нужное состояние, то прекратит фантазировать и полностью погрузится в «возвращение домой». Вот он входит в комнату, переодевается в пижаму, готовится ко сну. И вдруг он неожиданно начинает всхлипывать, затем рыдать. Его партнерша, находящаяся в комнате, реагирует на происходящее. Их обмен репликами может длиться непрерывно до конца упражнения, а может прерываться длительными паузами. Когда контакт ослабевает, актер продолжает готовиться ко сну, или паковать вещи, или что-то делать по дому – заниматься тем, что он себе придумал. В таком случае у него нет необходимости проигрывать свои чувства и выставлять напоказ эмоции.

Начало взаимодействия с партнером с помощью эмоциональной подготовки

Эмоциональная подготовка служит призмой, через которую актер воспринимает взаимодействие с партнером. Он реагирует более живо. Соответственно, его импульсы более интенсивны, поскольку актер подпитан эмоциями и продуманными обстоятельствами действия. Тем не менее это эмоциональное состояние ни в коем случае не может затмевать собой актерскую работу. Актер должен научиться переключать внимание с собственной персоны на партнершу, открываться навстречу ее отклику. На первый взгляд, это просто, однако в возбужденном эмоциональном состоянии отклик зачастую получается неестественным. В повседневной жизни, когда мы переживаем сильные эмоции, внимание сосредоточено на нас самих, мы словно сливаемся с собственным счастьем или горем. Для актерской игры это лишнее. Хорошая актерская игра – это постоянный обмен с партнером, будь то человек или неодушевленный объект. Актер всегда должен оставаться открытым, восприимчивым к непрерывному потоку причин и следствий действия, диктующему персонажам естественный ход сцен, актов и последующего развития событий.

Способность сохранять восприимчивость к реакциям партнера в эмоционально возбужденном состоянии требует многих месяцев тренировок. С каждым новым элементом упражнения актеры чувствуют напряжение, учась перерабатывать и впитывать информацию, ощущая ее значимость и сохраняя спонтанные реакции. Эмоциональная подготовка не должна быть для актера главным способом в попытке «оживить» себя. Однако она является ценным инструментом, который нужно использовать избирательно, когда актеру необходимо привести себя в нужное эмоциональное состояние. Кроме того, это один из самых мощных репетиционных приемов, применяющийся, когда актер трудится над созданием персонажа и отдельными сценами.

Обогащение палитры

Поскольку внутренние искания актера углубились и расширились благодаря эмоциональной подготовке, выбранное для упражнения занятие тоже меняется, чтобы дать возможность исследовать все грани актерского темперамента. Актер может подключить юмор, гнев, обаяние, может дурачиться, быть романтичным или высокомерным. Его поведение, как и прежде, остается следствием установки и обстоятельств. Актер должен проявить изобретательность и выбрать для упражнения что-то такое, что вызовет то самое поведение, которое требуется задачей. У занятия всегда должна быть конкретная цель, оно должно стимулировать некоторые усилия, в результате которых и возникает нужное поведение. Например, если я пишу некролог в память о друге, я знаю, что, скорее всего, буду горевать, однако само по себе ощущение горя ничего не дает мне как актеру, пока я не превращу его в реальный элемент конкретного действия. Я пытаюсь рассказать всем, каким удивительным и замечательным человеком был мой друг. Видите, как стимулируется воображение, когда цель поставлена четко? Именно на нее должно быть направлено внимание актера, а не на переживание горя. Нельзя позволить горю помешать действию.

Игра – это действие

Игра – это действия персонажей, а не чувства. Чувства сообщают подлинность действию и делают его захватывающим, трогающим зрителя, однако они не освещают проделанный персонажем путь, не раскрывают созданный драматургом сюжет, а ведь в этом и состоит конечная цель актерской игры. Эмоциональная подготовка – это всего лишь подготовка. Эмоция в игре – это побочный продукт взаимодействия с другим актером и значимыми элементами мизансцены, будь то летняя ночь, выкопанный из могилы череп или порванная шаль.

Если от актера требуется войти в комнату со смехом или в слезах, он должен найти способ оживить эту эмоцию. Эмоциональная подготовка, фантазии могут ему в этом помочь. По сути, он взаимодействует с воображением, поскольку одним продумыванием событий желаемого результата не достичь. Эта подготовительная работа не обязательно должна быть связана с сюжетом пьесы, ее задача – обеспечить необходимую эмоцию и обусловленное ею поведение. Эмпатичный отклик актера на переживания персонажа никогда не достигнет глубины и конкретики того, что творится в душе актера. Но как только желаемое поведение будет с помощью фантазии вызвано, актер должен переключить внимание на обстоятельства пьесы. Примерно как космический корабль оставляет позади ракету-носитель, доставившую его на орбиту. Фантазия нужна лишь для того, чтобы вызвать полноценный эмоциональный отклик актера.

Актер должен обязательно вернуться из мира фантазий, прежде чем выходить на сцену. Ему нужно научиться переключаться от фантазий к реальности обстоятельств пьесы заранее, до репетиции. Он должен быть уверен в своей способности оживать с помощью фантазий, но при этом ему необходимо достаточно глубоко проработать обстоятельства пьесы, чтобы переключить внимание на свою задачу и открыться навстречу действию. Со временем у него выработается благодаря ассоциациям с фантазией новый подход к исполнению и прибегать к ней как к стимулу больше не понадобится.

Взаимоотношения между партнерами по сцене

Создание полноценных сценических взаимоотношений – последний элемент упражнения. На этом этапе у актеров впервые появляются общие обстоятельства, которыми владеют оба партнера до начала упражнения и которые определят характер их взаимодействия.

Лицом к лицу с обстоятельствами

Если обстоятельства не вызовут отклика, их суть так и останется сухими фактами. Актер всегда должен искать в обстоятельствах смысл, который повлечет за собой поступок. Так, если моя лучшая подруга предала меня, закрутив роман с моим парнем, я смотрю обстоятельствам в лицо, чтобы всколыхнуть в себе подлинные чувства и пробудить к жизни свою обиду и злость. Для начала полезно найти какое-нибудь хорошее, емкое слово или фразу, отражающие мои чувства по поводу сложившейся ситуации. Чувства эти вряд ли окажутся сдержанными и утонченными, а значит, и слова будут далеки от корректности. Я не стану уходить в полутона и ставить себе рамки, сдерживающие мой отклик. Мне нужно одно-единственное четкое недвусмысленное определение, которое выразит все сразу!

Одно переживание за один раз

Актер ищет средство свести сложные взаимоотношения к их сути, квинтэссенции. В следующей сцене все может поменяться, но ведь актер создает только один смысл за один раз. Только так можно играть сложные роли вроде Медеи или Гамлета. Например, взаимоотношения строятся на любви, и вдруг происходит что-то, что радикально их меняет, – но человеческое сердце вмещает лишь одно переживание в каждый момент времени.

Общие обстоятельства

Джоанна придумывает обстоятельство и сообщает партнерше только факты. Оказывается, Джилл предала Джоанну. Джилл должна объяснить себе, почему она это сделала и что она теперь в связи с этим испытывает. Однако свои чувства и переживания обе актрисы-партнерши держат в тайне. Джилл принимает обстоятельства, «переваривает» их и усваивает, точно так же как мы поступаем со сценарием. С помощью фантазии она проживает предлагаемые события, добавляя к ним все, что ей необходимо, чтобы наполнить их собственным смыслом. Обстоятельство должно оставаться простым, никаких сложных сюжетов, маскирующих истинные взаимоотношения. Это актерское упражнение, а не драматургическое. В воображении Джилл интрижка случилась полгода назад, и она должна придумать веское оправдание тому, что она скрывала ее от Джоанны: например, парень признал, что они сделали огромную ошибку, переспав после вечеринки, и поэтому лучше хранить случившееся в тайне, чтобы не ранить Джоанну. Затем Джилл придумывает занятие, которое не имеет никакого отношения к этому событию, и сосредоточивает внимание на нем. Она полностью занята делом, поэтому она не ожидает появления Джоанны.

В одном из вариантов упражнения Джоанна придумывает себе обстоятельство раскрытия тайны (парень признается в интрижке), эмоционально готовится, чтобы оживить нужные чувства, и возвращается «домой» в смятении. «Дома» ее ждет какое-то заранее придуманное срочное дело, и то, как будет развиваться сценарий дальше, зависит, как всегда, от взаимодействия между партнершами.

Все эти упражнения очень интересны, они развивают мышление актера, учат его оживлять взаимоотношения, выписанные в сценарии. Упражнение завершается кульминацией конфликта партнеров, которая сводит воедино все составляющие драматического действия.

Проработка сцены

Весь первый курс студенты работают со сценами в условиях заданных критических обстоятельств, чтобы прояснить и затем применить элементы упражнения к тексту пьесы. Эти сцены не требуют работы над ролью в обычном смысле – в них нет ни анализа сценария, ни размышлений над образом. От студентов требуется лишь выучить сцену наизусть, чтобы дать выход своим импульсам, как при повторах, однако теперь вместо собственных слов используя текст роли. На данном этапе от актера ожидается только немедленный личный отклик, причем неважно, отвечает он заданной сцене или нет. Так студенты учатся импровизировать по-настоящему, взаимодействуя с партнером, отталкиваясь от него. То, как заставить естественный импульс работать на создание образа персонажа и реализацию замысла драматурга, они будут осваивать уже на втором курсе.

Цель первого курса – дать актерам возможность правдиво и полноценно прожить воображаемые обстоятельства. Пока метод Мейснера развивает лишь основной элемент мастерства – способность воссоздавать экспрессивное и достоверное поведение человека в определенных обстоятельствах. Положенный в его основу принцип реальности действия развивает воображение и укрепляет контакт актера с самим собой и с партнерами по сцене.

Техника Мейснера. Второй курс

Изначально я собиралась начать главу с рассказа о программе второго курса, потому что именно на этом этапе обучения начинает функционировать техника. Однако, поскольку именно на первом курсе вводится терминология и отрабатывается инструментарий, я поняла, что подробного рассказа о программе второго курса не получится, если сначала не изложить программу первого. Первый год обучения посвящен исследованиям и экспериментам, студенты освобождают внутренний мир и воображение, приходят к более осознанному понимаю того, как существует актер в воображаемой действительности. Они начинают с азов, с повтора и за год усваивают элементы, укрепляющие основные грани актерского мастерства и процесса импровизации, – умение «отталкиваться» от партнера, проживать каждый момент, чувствовать собственные импульсы и реагировать так, чтобы поведение в воображаемых обстоятельствах оказывалось естественным. Постепенно актер осваивается на сцене. На втором курсе он начинает создавать образы пьесы средствами воображения, а не при помощи вызывания пережитых эмоций. Поскольку актер должен научиться выражать своей игрой авторский замысел, ему нужно освоить целый ряд новых навыков. На втором курсе актер должен «слить» персонаж с авторским и режиссерским замыслом. Процесс это непростой, и программа существенно отличается от динамики первого курса.

Сцена первая. Занятия по актерскому мастерству на втором курсе, октябрь. Запыхавшаяся Джилл прибежала прямо из метро, не успев выпить кофе по дороге, влетела в класс перед преподавателем – она очень беспокоится за свою сцену. Сцена пока получается не очень хорошо. Педагог раз за разом повторяет, что нужная эмоция Джилл в ходе домашней подготовки еще не найдена. Репетиции сцены из «Пикника» Уильяма Инджа очень вдохновляют. В роли Розмари, старой девы-учительницы, она, потеряв всякий стыд, умоляет жениться на ней Говарда, «хорошего малого», владеющего хозяйственным магазином. Однако дело не движется. Педагог уже замучила Джилл, студентка чувствует себя бездарной, тупой и, что еще хуже, виноватой.

«Нам ведь твердили, что эмоциональная подготовка нужна лишь для самого первого момента сцены, а все последующее должно идти от взаимодействия с партнером, и что если мы хорошо прочувствовали обстоятельства и взаимоотношения, мы можем прожить нашу сцену, а еще, что за первый курс мы должны были научиться отталкиваться от партнера, поэтому даже при отсутствии эмоциональной подготовки мой персонаж в процессе взаимодействия все равно оживет! Так почему же она не дает мне продолжить?!»

Джилл вызывают, и адреналин тут же зашкаливает. «Если все опять застопорится в самом начале, я не выдержу. Почему у меня не получается эта несчастная подготовка? Что со мной не так?»

Она выходит в учительскую готовиться. Прикрыв за собой дверь, удивленно смотрит на захламленную комнату, больше напоминающую кладовку, чем кабинет. Студентка в панике, ее слегка лихорадит. Присев на потертую банкетку, она делает глубокий вдох. Ей сразу же становится легче, она словно вырывается из замкнутого круга, из этой захламленной комнаты и занятий, идущих в соседнем классе. Подперев голову руками, она закрывает глаза и погружается в фантазии.

Описанное выше знакомо каждому, кто хоть раз бывал на обычном занятии по работе над сценой. Проблемы, которые приходится решать актрисе, тоже знакомы многим. Каждый актер должен осмыслить заданные события перед выходом на сцену, чтобы затем вдохнуть жизнь в историю, которую создал драматург. Однако инструменты, с помощью которых актрисе предстоит оживить обстоятельства жизни персонажа, степень проработки каждой из проблемных областей, с которыми сталкивается актер, и пути решения этих проблем будут уже специфические, мейснеровские.

Преобразование

В начале второго курса упражнение снова видоизменяется, и к работе над персонажем добавляется процесс преобразования, трансформации. Я обычно использую два варианта этого упражнения. Первый учит актера исследовать и оправдывать не характерную для него позицию, точку зрения, а затем включать ее в упражнение, принимая постепенно как свою. Это сложное, но полезное упражнение, вырабатывающее умение трансформироваться. Второй вариант упражнения знакомит студента с той составляющей сценического процесса, которая требует создать иллюзию определенного поведения. Эта составляющая называется осложнения.

Осложнения

Осложнение – это состояние актера на сцене, которые нужно искусно обозначать, а не проживать искренне и естественно. Сюда относятся болезни – от обычной простуды до смертельной болезни, физиологические проблемы – от сыпи и солнечных ожогов до родовых схваток и огнестрельных ранений, акценты и дефекты дикции, а также все измененные состояния, вызываемые алкоголем и наркотиками, иными словами – все физические недуги и неудобства. Такое поведение требует специальной психологической подготовки.

Все наоборот

Это отличное упражнение для студентов, весь первый курс делавших упор на искренность своих переживаний. Внезапно их просят показать не естественное поведение, а идеальную иллюзию, которую зритель воспримет как подлинную жизнь.

Разумеется, это лишь часть работы над персонажем. Одним лишь осложнением сцена не ограничивается. Представьте, например, ситуацию, когда двое людей ссорятся, сидя в машине. В салоне жарко, мужчина курит, а потом у женщины вдруг начинаются схватки. Создание сцены включает работу над образом и взаимоотношениями, между партнерами должен быть контакт и установка должна оставаться неизменной. Однако эти акценты, жара, сигарета и схватки не настоящие. Актеры прорабатывают эти моменты заранее, до репетиции. Они должны иметь готовые решения, полностью отрепетированные. Актриса не должна импровизировать, изображая схватки. Все это нужно проработать и аккуратно вписать в текст. Все слепленное кое-как, недостоверное, выбивающееся из ритма и такта развеет иллюзию, и зритель увидит фальшь. Поведение должно быть отработано до автоматизма, чтобы не отвлекать актеров от взаимодействия и того, на чем надлежит сосредоточить внимание, – происходящего между партнерами в каждый миг по мере развития сцены.

Работа над осложнениями выявляет у каждого актера еще одну грань его таланта, которую необходимо шлифовать – кому-то это дается легко, кому-то тяжело. Актер должен полностью владеть телом и голосом. Когда осложнения демонстрируются так, как должны, тело откликается и включает чувственную память, усиливая тем самым актерскую и зрительскую веру в реальность происходящего. Изображая иностранный акцент, страдания от язвы или гриппа, воздействие наркотиков или алкоголя, они убеждаются, насколько существенна эта составляющая в создании правдивого образа.

Первая сцена. Первый раунд

Вот теперь-то и начинается настоящая работа над ролью. Студенты учатся передавать замысел и текст драматурга, а также то переживание, которое режиссер планирует вызвать у зрителя.

Элиа Казан говорил, что режиссерская работа – это «превращение психологии в поведение». То же самое можно сказать и об актерской игре.

Сцена вторая. Учительская. Джилл уже несколько минут фантазирует на тему своего персонажа, Розмари.

«Черт, я ведь не должна плакать! Розмари не плакала, она чувствовала себя униженной, обманутой, это да, но она при этом злилась, а не рыдала. Я это знаю. Я ее проработала. Это я бы заплакала, а она превращается в ураган, требовательный и грозный. Если я разрыдаюсь, не смогу сделать то, что нужно сделать Розмари, чтобы Говард обещал жениться!»

В фантазии Джилл начинает постепенно переключаться на свою воображаемую жизнь в заданных обстоятельствах. Она думает о Говарде и его неуклюжих ухаживаниях, о запахе виски и о том, как запросто он себя с ней держал, когда они возвращались к машине. Она представляет, как он проводит вечер с приятелем, подмигивает, хлопает его по спине, и внутри нее закипает злость, превращая слезы в глухую ярость.

«Да, – думает Джилл, – так лучше, так уже ближе».

Ей нужно полностью погрузиться в предлагаемые обстоятельства и начать взаимодействие с партнером, только тогда она будет готова откликнуться, раскроется навстречу ему. Она погружается в обстоятельства, вживается в них. Мысленно она представляет, как Говард распахивает дверцу машины, а сама она сидит на сиденье, крепко сжимая сумочку, чтобы не швырнуть ее в него, и у нее начинают дрожать руки от напряжения. Когда она открывает глаза, руки сами разглаживают юбку, она гордо вскидывает голову – эти жесты не отрепетированы, они рождаются сами из бушующего внутри у Розмари урагана. Подхватив сумку, актриса открывает дверь кабинета, которая теперь ведет на воображаемый задний двор. И ее партнер шагает ей навстречу, чтобы, ухватив под локоть, увлечь за собой в жизнь Розмари и оставить там, бледную и разъяренную, какой она предстает в первый миг сцены.

Лепка персонажа. Превращение психологии в поведение

Драматург создает некую канву – слова, которые он придумал и вложил в уста своих персонажей. Эта канва – эквивалент того, что мы произносим спонтанно, проживая упражнение. Когда обстоятельство уже придумано и усвоено, то, что возникает спонтанно во время взаимодействия, слова, которые оно побуждает нас говорить друг другу, идут от того, в кого мы перевоплощаемся, – от нашего персонажа.

Теперь мы должны двигаться в направлении, противоположном тому, в котором двигались весь первый курс. Для начала мы идентифицируем себя с персонажем из сценария. Мы читаем текст и учимся задавать вопросы, которые помогут нам понять, почему персонаж произносит те слова, которые написаны в сценарии. Мы учимся расшифровывать то, что движет им. Нам предстоит разгадать психологию персонажа, чтобы воссоздать его поведение.

Сценическая партитура

Студенты учатся впитывать информацию из пьесы и создавать то, что мы называем партитурой. Осознавать, что делает персонаж, и выяснять, что ему нужно от других персонажей, когда он проживает выписанные драматургом обстоятельства, – это новая и сложная задача. Поскольку каждая сцена дробится на мелкие фрагменты, называемые обычно тактами, у нас появляется возможность исследовать эту область постепенно, шаг за шагом, применяя обретенные навыки в построении роли. Поначалу эта работа вроде бы никак не ведет к спонтанности на сцене – все упорядочивается, все происходит методично и технично, все разбирается по косточкам.

Первая читка

Сначала студенты должны прочитать пьесу как зрители, всю целиком. Они читают, чтобы получить впечатление, проникнуться материалом, образами, языком, миром пьесы. Затем они читают ее уже с точки зрения своего персонажа. Собирают как можно больше данных, чтобы уже со знанием дела обсудить сцену на занятии с преподавателем. Затем наступает момент первой отработки сцены с партнером.

Взаимодействие

Актрисе предстоит «отталкиваться» от партнера: позволить партнеру воздействовать на себя, пропускать через себя его реакцию – практически так же, как в упражнениях первого курса. Однако на первом курсе сцена выучивалась наизусть, чтобы актеры могли легко брать любую «подачу» от партнера. Теперь же начинается работа с текстом в руке, и актер должен научиться отрывать взгляд от сценария, чтобы воспринимать отклик партнера – не только слышать его, но и видеть. Студентка должна не просто механически подавать реплики, следя по тексту, а держать ухо востро, открывать новое и задаваться вопросами, ответы на которые предстоит найти в ходе дальнейших репетиций.

Репетиция – это не спектакль

В первой сцене актеры, опираясь на свой опыт, изучают партнера в новых заданных обстоятельствах. Их уводят от привычной читки по ролям, которая не раскрывает никаких человеческих особенностей персонажа, только его внешнюю оболочку. Они не замахиваются на представление. Они работают с материалом и должны оставаться восприимчивыми к нему. Они должны доверять своим инстинктам и своему таланту, присутствовать в сцене, которая разыгрывается между ними. Погружаясь в эту неизведанную пока жизнь, они пропускают все через себя, прислушиваясь, откликаясь, следя за тем, что получается, а что нет. Студенты уже накопили опыт подобной работы на первом курсе, когда усваивали, что текст рождается из взаимодействия, а не наоборот. Теперь их индикатор правды уже различает обозначение и усвоение новой действительности, и дальше им предстоит в ходе репетиций углублять эту связь.

Импровизация

По-настоящему слушать другого актера и воспринимать его, откликаясь с помощью чужого текста, кажется непривычным, поскольку актрисе нужно не торопясь нащупать свою линию в сцене, однако на самом деле это все тот же процесс оценки обстоятельств, с которым будущие актеры знакомятся на первом курсе. Сейчас, в начале репетиций, отталкиваясь от своего партнера по сцене, она может выдать реакцию, совершенно не связанную ни с персонажем, ни с замыслом драматурга. Ее искренний отклик теперь служит маяком, обозначая области, в которые нужно вдохнуть жизнь; смыслы, которые предстоит подвергнуть трансформации. На первых читках актриса должна полноценно откликаться или хотя бы просто быть внимательной. От нее требуется соблюдать принцип, гласящий: «Я делаю только то, к чему меня побуждают». Она целый год осваивала навыки, которые помогут ей уйти от поверхностного подхода к тексту. Второкурсники уже учатся задавать вопросы, с которых начнется творческий процесс оживления персонажа.

Техника служит таланту

Актрису просят следовать каждому импульсу, который она воспринимает от партнера, исследовать взаимоотношения и подтекст пьесы. Очень часто на первой читке актеры проживают пьесу так глубоко, что последующие недели они лишь пытаются воссоздать в себе это первое впечатление. По сути, именно на это техника и нацелена – на переживание событий пьесы каждый раз заново. Актер несется в «потоке импульсов», только теперь со сценарием в руках. И когда актер приступает к исследованию своего персонажа, пищу для его поисков дает работа на репетициях.

Домашняя работа

Когда отклик актера не раскрывает персонаж, актер прорабатывает сцену дома самостоятельно и проверяет результаты этой работы на последующих репетициях. Здесь он дает волю своим инстинктам и интуиции. А вот анализ гораздо полезнее проделывать дома в одиночестве.

Подтекст

Первое задание после первой читки состоит в том, чтобы определить отправную точку для персонажа – его собственные чувства по поводу событий пьесы, а также то, что сообщают нам о нем остальные герои. Для начала выделяем четко обозначенные в тексте бесспорные факты. Затем, вчитываясь в текст, раскрываем смысл, который лишь подразумевается драматургом. Актер должен глубоко прочувствовать и усвоить этот подтекст. Полезно также определить для себя, что происходило с персонажем непосредственно до описанных в пьесе событий. Это входит в первое домашнее задание, нужное для того, чтобы актер смог активно вести себя в первых сценах пьесы. Эта подготовка бесценна для создания актерской веры в новые предлагаемые обстоятельства и для эффективности его взаимодействия с другими актерами на начальном этапе репетиций.

Персонаж. Трансформация

Дальше начинается процесс преобразования нашего личного отклика в образ персонажа. Существует два способа протянуть эту ниточку между актером и персонажем. Обойтись без них практически невозможно, они составляют львиную долю работы над ролью. Шаг первый – определить действия персонажа и понять их суть: здесь он требует, здесь отказывается, здесь угрожает, здесь сдается. Второй – почувствовать то же, что чувствует персонаж. В этом нам поможет конкретизация.

Конкретизация

Конкретизация – это поиск эмоциональной метафоры, благодаря которой мы проникаем в те элементы сценария, которые плохо знаем. Погружаясь в фантазии и связывая их с какими-то личными переживаниями, с тем, в чем мы хорошо разбираемся, мы можем прочувствовать смысл каждого фрагмента пьесы. Нащупывая определенный смысл в каждом действии героя, мы стимулируем желаемый отклик. Что-то знакомое, да? Примерно так же мы поступали, когда занимались эмоциональной подготовкой на первом курсе.

Сопоставление

При конкретизации мы пытаемся сопоставить собственный опыт с действиями героя. Например, в жизни я обожаю детей, однако мой персонаж их терпеть не может, как я терпеть не могу тараканов. Поэтому мне необходимо трансформировать свой личный отклик. Это первый шаг. Актриса понимает, какое поведение от нее требуется, если по сценарию она попадает в компанию детей, и правильная конкретизация (например, образ тараканов) поможет ей в этом.

Активация сопоставления

Далее актер прибегает к фантазии, чтобы оживить для себя конкретизацию. Питер Брук сравнивает этот процесс с окраской ткани: с каждым погружением материи в краситель цвет становится ярче и насыщенней. Этот прием в конечном итоге позволяет актеру найти в себе нужную реакцию на события пьесы. Ощущения, чувства при этом, заметьте, самые подлинные, просто они переносятся с одной естественной реакции на другую.

Действия. Игра – это действие

Основная задача второго курса – научить актера работать с действием, понимать, что это такое, как его идентифицировать, как добиваться его реальности.

Чувства придают поведению достоверность, однако ясность игре обеспечивает действие, то, к чему меня побуждают эти самые чувства. Актеру эта связь дается очень нелегко. Глубокие чувства так захватывают его, что загнать их внутрь становится трудно. А ведь эмоции, как мы уже усвоили, – это всегда побочный продукт действия.

Действие формирует эмоцию

Действие выступает проводником. Как соломинка в стакане с напитком, оно вытягивает эмоцию на поверхность. От сцены к сцене, вместе с актерским откликом через действия передаются его чувства. Мы создаем целую партитуру таких действий, вроде нотной записи, на которую мы опираемся на репетициях. Еще ее можно сравнить с хореографическим рисунком, который мы держим в голове. Он никак не определяет, насколько глубоко наша игра тронет зрителя, однако помогает прояснить путь персонажа.

Идентификация действия, поиски того, как лучше его выразить, чтобы оно вызвало нужное поведение в реальности пьесы, – это очень трудоемкий процесс. В итоге именно к этому сводится актерская игра. Почти весь второй курс мы посвящаем освоению разных граней этого умения.

Что такое действие?

Первым делом мы учимся распознавать, что такое действие. Действие – это то, что мы проигрываем. Например, я могу смутить кого-то (цель) шуткой (действие). Шутка – это проигрываемое действие, смущение партнера – нет. Я не могу смутить кого-то, не сделав того, что послужит достижению этой цели. Установление разницы между смыслом, целью и действием поначалу может показаться сухим теоретизированием, однако на самом деле это разграничение дает свободу, которая даже на этой ранней стадии способствует более глубокой и вдумчивой работе. Актерская интуиция получает подкрепление в виде нового инструмента – конкретных шагов, которые следует предпринять, чтобы решить поставленную задачу.

Действия персонажа

От занятия к занятию актеры учатся воспроизводить действия пьесы. Например, ища способ описать действие своего персонажа его языком и его образами, вы тем самым подстегиваете воображение и добиваетесь более органичного для своего персонажа поведения. В частности, вместо того чтобы пошутить, я могу приколоться, но для Меркуцио из шекспировской «Ромео и Джульетты» этот глагол не пойдет – Меркуцио, скорее, подтрунивает. Характеризуя действие подобным образом, я не отгораживаюсь от персонажа, не смотрю на него критическим взглядом со стороны – напротив, мой выбор описания для действия стимулирует дальнейшую игру воображения.

Цели персонажа

У каждого персонажа имеется главная психологическая потребность, определяющая его жизненные цели, – так называемая сверхзадача. В игре, как и в жизни, цель влияет на поведение. Чтобы органично слиться с персонажем, я должна понять, почему моя героиня делает то, что заставляет ее делать автор. Например, желая угодить своему начальнику, героиня готовит ему изысканный ужин, допоздна засиживается в офисе и гуляет с его собакой. Выяснить, что ею движет при этом, – одна из составляющих работы над персонажем.

На первом курсе студенты узнавали, что такое действие, вызванное естественным откликом, в отличие от обозначения или притворства. От актера требовалось придумать по-настоящему значимое для него обоснование действия. Сначала он придумывал причины, побуждающие его постучать в дверь, а потом готовил почву для более глубоких эмоциональных переживаний. Все, что происходило в процессе взаимодействия, все, что он говорил и делал в силу придуманных обстоятельств, было естественным. Теперь актеру предстоит сознательно вызывать эмоции и устанавливать цели, диктующие действия его персонажа. Цель определяет действия, служит их мотивацией, толчком. Действие можно и обозначить, но лишь действия, вызванные достоверными причинами, по-настоящему трогают душу зрителя.

Цель в актерской игре должна присутствовать всегда, в каждый момент. Без нее актер лишается необходимости взаимодействия с партнерами. Именно благодаря цели возможно проживание каждого момента действия. Если действие ни на кого не направлено (будь то человек, место или предмет), это не действие. И это не игра, а просто декламация.

Освоение пространства

Читка пьесы. Актеры, работающие над сценой, уже не единожды прошли ее. Они знают, что должны ощущать в каждый момент. Они конкретизировали все мотивы, погрузились в образ и обстоятельства. Все взаимоотношения сведены к простому, емкому слову или фразе и продуманы в процессе домашней подготовки. Пока идет читка, преподаватель продолжает прощупывать поверхностные, обозначаемые (но не проигрываемые) моменты.

Когда сцена оживает, актеры выходят из-за стола и начинают осваивать пространство. Во время домашней подготовки они уже досконально проработали свои взаимоотношения. Теперь им предстоит обжить пространство. Вживание, проходящее за столом, во время читки, очень увлекательно, но несколько беспорядочно, особенно без режиссера. Педагог просит студентов продвигаться не спеша, добавлять в свою партитуру новые элементы постепенно, осваивая не больше одного-двух тактов за раз.

Спустя несколько недель работы над сценой действия и конкретизация начинают приносить плоды. Переходя от читок к следующему этапу, студенты должны конкретизировать свое существование в пространстве пьесы, привлечь все необходимое для подпитки их веры в реальность этого мира, выбирать эти элементы так же осознанно и целенаправленно, как и во время читок. Если они до сих пор этого не сделали, преподаватель предлагает им прийти на занятия одетыми в стиле своего персонажа, что тоже способствует обживанию пространства. Это не костюмы как таковые, просто одежда, которая поддерживает образ и помогает продвинуться во внутреннем эмоциональном исследовании. Смысл здесь в том, чтобы найти способ выражения характера персонажа и того, как он ощущает себя в заданных обстоятельствах, именно сейчас: у героини слишком тесное платье или отрывается пуговица, у героя ослаблен узел галстука, жмут ботинки, пиджак перекинут через руку, потому что актер решил, что его герою жарко. Подобные поиски помогают актеру вжиться в образ.

Монологи из «Спун-Ривер»

Сцена третья. Актер Джо в книжном магазине.

Джо переворачивает фиолетовую мягкую обложку книги и читает аннотацию. «Антология Спун-Ривер», Эдгар Ли Мастерс[4]. Хм. 1915-й? Усопшие? «Скандалы и трагедии, разврат и убийства»? Отлично! Он раскрывает книгу на середине. «Эдмунд Поллард». Явно что-то старинное. Пробегает глазами первые несколько строк:

Хотел бы я запустить бренные руки из плоти и крови

В сердцевину цветка, где роятся пчелы,

В зеркальную гладь, полыхающую пожаром, —

Пламя жизни, свет упоения.

«Ну дела… О чем это вообще?!»

Задание было предельно простым: прочитать стихотворения из антологии и выбрать несколько рождающих отклик, а потом принести список в класс. Джо не нужно их декламировать – только выбрать. Задание казалось пустяковым, Джо был спокоен и расслаблен, а еще его радовала возможность впервые поработать одному. «Не надо париться с согласованием времени для репетиций и с истеричными партнершами, я один на один с заданием. Супер!»

Необычный материал антологии – идеальная ступень для перехода на следующий этап актерской подготовки. Студент уже предпринял первые попытки осознанного применения действий и мотивации, постарался встать на точку зрения другого человека. Однако до сих пор у него не возникало необходимости слишком далеко удаляться от собственной личности, характер персонажа легко вписывался в его собственные психологические установки. Теперь же перед ним материал, написанный возвышенным поэтическим языком, требующий от актера несколько иного применения техники и способности создавать яркие, живые характеры.

В качестве учебного материала поэтические портреты из антологии, несомненно, ценны возможностью поработать с монологом, однако главная цель не в этом. Главной целью и учебной задачей пока остается действие. Но теперь актер работает с более коротким и емким отрывком. А поскольку это поэзия, то смысл текста еще предстоит расшифровать и конкретизировать. Студент будет работать с ним, как с эпизодами в сцене, откликаясь на воображаемые события, предшествующие описанным в тексте. Он проанализирует каждую мысль, каждую фразу, каждое «если», «и», «но», чтобы понять, как Мастерс создает поэтический образ. Он будет учиться лепить из этих данных живой, полномерный портрет персонажа, действующего в Спун-Ривер.

Класс возбужден. Каждый студент выбрал то, что ему по душе, и им не терпится приступить. Преподаватель вызывает добровольцев, Джо неуверенно поднимает руку. Преподаватель перехватывает его взгляд и вызывает.

Джо выходит, усаживается лицом к классу, как велит ему преподаватель, и зачитывает свой список названий. Преподаватель просит его выбрать одно стихотворение и просто прочитать, проникаясь текстом по мере прочтения, но ничего не проигрывая, не пытаясь раскрывать замысел. Просто прочитать. Джо начинает с «Эдмунда Полларда», и текст действительно затрагивает что-то в его душе.

Хотел бы я запустить бренные руки из плоти и крови

В сердцевину цветка, где роятся пчелы,

В зеркальную гладь, полыхающую пожаром, —

Пламя жизни, свет упоения.

Иначе зачем эти тычинки, лепестки, радужные отсветы?

Дразнящие, манящие тени в сердце цветка и огонь внутри?

Все это твое, о юный прохожий!

Смело входи в зал, не мнись на пороге,

Не сомневайся – ты желанный гость на этом пиру!

Не скромничай, не отщипывай с самого края

С робким «благодарю, я сыт», когда мучает голод.

Твоя душа жива? Так пусть пирует!

Не пропускай балкон, на который можно забраться,

Молочно-белой груди, к которой можно прильнуть,

Златых кудрей, разметавшихся по соседней подушке,

Бокала с вином, пока оно еще сладко —

Дай насытиться душе и телу.

Да, будет день, когда и тебя не станет,

Зато ты умрешь, купаясь в пронизанной солнцем лазури,

В блаженстве и неге, целуя свою королеву пчел – Жизнь.

Одно действие, одна цель.

Преподаватель прорабатывает со студентом выбранный текст, строку за строкой, анализируя смысл. Студент должен простым, доступным языком сформулировать, что пытается сказать персонаж, о чем выбранный отрывок. Например, одно стихотворение о мести, другое – об упущенной возможности, третье – о торжестве жизни, четвертое – о сожалении или одиночестве, о том, что могло бы быть, должно было быть или есть на самом деле.

Как и в процессе работы над сценой, актер начинает с содержащихся в тексте фактов, с обстоятельств, в которых существуют эти давно почившие люди. В каждом случае они делятся какими-то значимыми событиями жизни, но смотрят на них через призму этой чудесным образом выпавшей им возможности высказаться.

Прежде во время работы над сценой у студента имелась в распоряжении вся пьеса, другие сцены, другие персонажи, и он мог в своем воображении прожить то, что привело его к обстоятельствам конкретной сцены. Теперь же перед студентом лишь несколько строф, в которых заключена вся жизнь персонажа! Это условие нужно соблюсти.

Подготовка

Первым делом необходимо определить точку зрения персонажа, то, как он видит (согласно эпитафии) прожитую им жизнь: радуется ли он, досадует, стыдится, сожалеет и т. д. В предложенных обстоятельствах вся жизнь персонажа сведена к квинтэссенции. Актер должен вычленить смысл, лежащий в основе текста, который направит его в процессе слияния с персонажем.

Актерский перифраз

Первое задание для студента – освоить текст с помощью приема, который мы называем актерским перифразом. Это еще один способ конкретизации – вслух с листа. Актеру не требуется ничего записывать и заучивать. Он импровизирует, проговаривая вслух события, обстоятельства жизни персонажа – выстраивая, по сути, цепь ассоциаций, воспоминаний, фантазий, которые помогут ему вжиться в образ. Он следует канве, проложенной Мастерсом, шаг за шагом, взаимодействуя посредством импровизации с персонажем и погружаясь в его жизнь.

Вот он берет первые слова персонажа и передает их собственными словами. Цель не в том, чтобы поупражняться в стилистике и ораторстве. Это попытка понять смысл, заложенный в образах, оттолкнуться от языка стихотворения, раскрыть свой талант навстречу этому смыслу. Перефразируя стихотворение, студент увидит, что ему требуется гораздо больше слов, чем Мастерсу. Стиль изложения сейчас не важен, главное – проникнуться текстом.

Студент выступает с перифразом перед классом, чтобы преподаватель помог ему исследовать текст на более глубоком уровне, чем прежде. Когда становится ясно, что актер пробился через художественный язык к смыслу, он начинает понемногу восстанавливать исходный текст Мастерса, перефразируя везде, где чувствует, что подошел к тексту поверхностно.

Сцена четвертая. Аудитория, преподаватель, Джо, Джилл и остальные студенты. Джо недоволен.

– Дались ей эти восклицательные знаки, боже ты мой! И тире. Какое нам должно быть дело до пунктуации? Пунктуация, по идее, нужна писателю, чтобы взаимодействовать с читателем, а не с актером. Мы ведь никогда не обращали на это внимания. «Актерская пунктуация – это импульсы, возникающие по мере проживания им текста», – мне так нравилась эта мысль! А теперь что за новости? – Джо делает глубокий вдох и оглядывается на текст, лежащий на сиденье рядом с его бывшей партнершей по упражнениям. Джилл подает ему листок, студенты обмениваются понимающими взглядами, в них читается знакомая досада, без которой, видимо, не обходится освоение этой чертовой методики!

Преподаватель говорит Джо, что подготовился он вполне прилично, однако несколько очень важных моментов все же упустил. Это ведь поэзия, и актер должен превратить это стихотворение в диалог, к этому тексту нужен такой же подход, как к Шекспиру. Восклицательный знак здесь неспроста, он передает непосредственность и воодушевление, тире подкрепляет это воодушевление. Их тоже нужно учитывать в перифразе.

– Придется делать работу над ошибками. Разберитесь, почему вы не включаете эти смыслы в перифраз. Строка о том, что нужно вкусить сполна на жизненном пиру, провисла. Вы ее просто пересказали. Пересказ – это далеко не проигрывание. Заменить кое-какие слова не значит перефразировать смысл с пользой для актерской игры. Как, спрашивается, вы собираетесь подойти к фразе: «Твоя душа жива? Так пусть пирует!», если вы не прочувствовали метафору пира, на которой строится образ? У вас этого вообще нет. Вы так рветесь к «молочно-белой груди», что все это в спешке пропускаете. Но без этого у вас разваливается весь образ, неужели вы не видите? Вам нужно отыскать в самом себе ощущение жизни как пира, на котором вы имеете полное право ни в чем себе не отказывать. Наслаждайтесь! Ваш герой чувствует, что многое упустил в жизни. Он читал книги по пчеловодству и цветоводству вместо того, чтобы спать с женщинами. Вы начинаете за здравие, а заканчиваете за упокой, потому что не делаете того, что декларируете. Подготовка была и остается только для первого момента взаимодействия. Нельзя на протяжении всего отрывка гоняться за эмоцией или цепляться за нее. Это противоречит всему, чему вас учили. Если «Эдмунд» напоминает вам себя в его возрасте, почему он вас не трогает? Он для вас по-прежнему просто идея, отвлеченное понятие. И пока вы не найдете способ породниться с этой идеей через конкретизацию, у вас все так и будет провисать.

– Отлично. Просто супер. Я не понимаю, что я делаю. Она считает меня бездарем и собирается махнуть на меня рукой, – Джо садится и с отчаянием ждет перемены, чтобы спуститься вниз и глотнуть свежего воздуха.

– Да, «Спун-Ривер» – это не для слабонервных, – шутит Джилл, и они с Джо, взявшись за руки, бегут на улицу. – Но ты круто отработал!

Они смеются, и неприятный момент на занятии меркнет перед общей сверхзадачей – стать профессиональными актерами, бесстрашными, готовыми к бурной жизни, которая в скором времени их ждет. Сидеть и жалеть себя некогда. Вперед и выше! А пока назад, к классной доске. Из сегодняшнего дня Джо урок уже вынес, судя по тому, как он невольно бормочет себе под нос: «Спасибо, Эдмунд!»

Поиски действия

Работая с перифразом, по мере конкретизации смысла и появления естественных реакций актер должен идентифицировать действия персонажа. Уже прочувствовав все, что он произносит, и выработав внутренний отклик, он должен применить отклик к действию. Другими словами, он должен спросить себя: «К какому действию побуждают меня испытываемые чувства?» Под руководством преподавателя он делает выбор. Конкретизировав смысл текста, актер нащупывает характер своего героя через реальность действия.

Объект и цель действия

Идентифицировав действие, мы должны определить его адресата и то, чего мы этим действием пытаемся добиться – справедливости, одобрения, освобождения, мести и т. д. Помните, что у каждого действия есть цель, и если в актерской партитуре это не отражено, актер не сможет достичь подлинного контакта с партнером. В каждый момент актер должен перекидывать мостик к партнеру, пробуждать в нас интерес к тому, как партнер откликнется на его слова и действия. Именно так актер проникается действием, именно этот навык вырабатывают у него повторы.

Воображаемый зритель

Когда актер произносит монолог, партнершу он видит мысленным взором. Он должен обдумать свои взаимоотношения с ней так же досконально, как если бы она стояла перед ним во плоти. Конкретизированный образ начинает жить своей жизнью, и актер ощущает отклик так же отчетливо, как если бы представлял себе предстоящую встречу с близким другом или заклятым врагом.

Зная, как чувствует себя его персонаж в каждый момент и чего ждать от воображаемого партнера, актер ощущает его отклик так же, как ощущал бы отклик других персонажей на сцене. Он знает свои ощущения, но каждый раз исследует их заново. Тем самым он получает стимулы, рождающие действие в каждый отдельный момент. Таким образом актер поддерживает взаимодействие, и его игра сохраняет импровизационный характер и живость.

Обстоятельство действия

По мере того как актер изучает своего персонажа и вживается в образ, раскрываются заложенные в тексте действия. Актер должен делать выбор, наиболее, как ему кажется, соответствующий заданному отрывку. Молодая кокетка будет воспевать жизнь совсем не так, как старый пьяница, но старый пьяница вполне может воспеть ее в духе молодого франта. В подобном выборе и заключена вся прелесть работы над персонажем. То, как именно вы совершаете действие, говорит о вас очень многое и нередко выступает определяющим фактором, делая конкретный спектакль по-настоящему запоминающимся.

Идеи для персонажа

Проживая события жизненного пути персонажа, держа в уме все то, о чем мы говорили выше, актер с подачи педагога теперь должен добавить к образу своего героя какую-то изюминку, которая сделает образ еще более ярким и интересным. Такую изюминку можно найти среди «осложнений» – акцент, заикание, хромота неплохо оживляют портрет, создаваемый актером. Он может попробовать проиграть свой отрывок от лица пьяного, может изменить осанку, походку, воплотить образ, навеянный портретом, книгой, каким-то предметом. Это очень важная и многогранная часть актерской работы, когда актер воплощает в персонаже свое видение, – она может подсказать какое-то уникальное сценическое решение.

Инструментарий

Как и в упражнениях первого курса, каждый элемент – идентификация обстоятельств и взаимоотношений, эмоциональная подготовка, конкретизация, перифраз, определение действий и целей и, наконец, роль, персонаж – прорабатывается так, чтобы одно не подменялось другим. У каждой составляющей своя функция и суть, каждый элемент работает на общую картину. И всякий раз в ходе работы над материалом актер должен либо осмысленно, либо интуитивно творить для себя эти «ингредиенты». В итоге вся эта «кухня» останется «за кадром», но без нее хорошей актерской игры не получится.

Работая над стихотворениями из «Спун-Ривер», выстраивая партитуру по крупицам информации, извлеченным из «концентрированного» текста, актер по-прежнему основное внимание уделяет действию и конкретизации смысла. Студенты не откликаются на ситуацию напрямую, а трансформируют свои естественные реакции в материал для создания образа. Чем дальше студентов просят отойти от своей естественной реакции на воображаемые обстоятельства, тем труднее и напряженнее становится актерская работа.

Потешки

В качестве нового задания студенты получают «Потешки Матушки Гусыни». Им предстоит выбрать стишок и придумать три разных обстоятельства в обоснование текста. Подходить к потешке требуется как к одному из тактов сцены. Для каждой строчки нужно найти прием из уже имеющихся в арсенале, чтобы воссоздать достоверную историю, из которой четко понятно, кто, что, зачем, когда и где. Для этого актерам придется всесторонне продумать образ, место и время, чтобы текст не расходился с придуманными обстоятельствами. Можно разбивать фразы как захочется, но менять их порядок или порядок слов нельзя, как и вкладывать в них не предусмотренный контекстом смысл. Однако не возбраняется использовать омофоны типа «глаз / глас», позволяющие взглянуть на материал под другим углом. Текст предстоит преобразовать в естественный диалог с логичными (как и в любой сцене) причинно-следственными связями. Можно попросить подыграть на репетиции однокурсника, использовать любые костюмы и реквизит, необходимый для превращения этого «такта» в законченный этюд.

Это задание – замечательная возможность набросать сценические идеи, попробовать себя в ролях, которые студенты всегда мечтали сыграть, но не выпадало случая. Придворные интриги, страсти, криминальные приключения; старики, юнцы, жадные, похотливые, умственно отсталые, элегантные, героические, соблазнители… Задание развивает воображение, поскольку придумать три версии одного стихотворения не так-то просто. Актеры идут на риск, примеряя роли и обстоятельства и творчески подходя к языку.

Актерские идеи

При овладении мастерством мы много внимания уделяем тому, как «ухватить за хвост» актерскую идею – сценическое решение, рождающееся, наверное, на интуитивном, подсознательном уровне. Благодаря упражнению мы усваиваем, что за каждым действием должна стоять идея, характер действия, раскрывающий образ персонажа через призму восприятия актера.

Например, пытаясь проговорить действие, актер часто добавляет уточняющие наречия: «Я смиренно молю» – в результате получается довольно общее, поверхностное обозначение. Но если актер действительно представит, что молить он должен так смиренно, будто на самом деле обращается к Господу, действие сослужит персонажу лучшую службу, продиктовав актеру более органичное поведение.

Характерная сцена. Второй раунд

Второй раунд работы над сценами использует все описанные выше приемы, однако теперь студентам предстоит осваивать более многоплановые роли и обстоятельства. Они будут работать с материалом, который выходит за рамки их личного опыта, а работа над ролью не ограничится идентификацией подходящих действий и конкретизацией эмоциональной палитры героев и их взаимоотношений.

Здесь начинается самая интересная и «благодарная» часть учебы – применение освоенной техники к более сложному материалу. Теперь все, что студенты успели усвоить и в чем успели поупражняться, будет работать на решение более сложных актерских задач. Студенты медленно и тщательно собирают все свои навыки, тратя на вторую сцену около двух месяцев.

Стили на сцене. Третий раунд

Наконец студенты получают сцены, написанные незнакомым для них стилем или языком, – из Уайльда, Пинтера, Мольера, Шепарда и Шекспира. Они показывают, как освоенный ими базовый инструментарий позволяет справиться с любыми задачами, с которыми они столкнутся, покинув учебную аудиторию. В Нью-Йоркском университете основная часть работы третьего раунда направлена на отчетную постановку, которая репетируется весь семестр во внеклассное время, и студенты учатся применять полученные навыки в репетиционном процессе и в спектакле. Готовя итоговую сцену третьего раунда, студенты уже умеют более или менее уверенно работать самостоятельно. Теперь осмысление процесса подкрепляется репетициями и опытом выступлений. И для актеров, и для преподавателя это достойная награда за двухлетний труд.

В актерском опыте есть настолько тонкая, личная составляющая – тот самый путь к мастерству и навыкам, – что актер даже не воспринимает ее осознанно. Покинув стены учебного заведения, выпускник сперва прилежно пытается применять все выученное и накопленное. По мере удаления от ученической скамьи и приобщения к профессии студенческие навыки сливаются у него с актерским инстинктом и становятся частью сценического процесса.

Отношения актера с актерской техникой строятся примерно так же, как взаимоотношения между людьми: вы испытываете романтические чувства к кому-то, понимаете, что это ваш человек, и постепенно влюбляетесь. Затем вы все больше погружаетесь в эти отношения, кроме них вам, кажется, больше ничего на свете не нужно. Вы замыкаетесь на них, в подробностях исследуя, постигая вашу «вторую половину». У вас возникает ощущение целостности, вам не нужно больше ничего искать, вы обрели свою мечту. И только потом, достаточно освоившись в этих отношениях, обретя уверенность, снова начинаете воспринимать окружающий мир и обнаруживаете, что у вас имеются потребности, которые партнер удовлетворить не может.

Актеру в профессиональной жизни придется постоянно обращаться к мастерству. В каждой новой роли всплывают примерно одни и те же проблемы и задачи, однако к каждой новой роли актер приходит уже другим человеком. В каждую роль он привносит себя, развиваясь, обрастая багажом впечатлений, отношений и идей. Новый материал может выявить в его технике области, требующие шлифовки или иного понимания. Ему могут потребоваться дополнительные уроки, работа над голосом, над физической формой.

Педагог по актерскому мастерству по мере углубления в разные аспекты своего предмета тоже начинает испытывать потребности, выходящие за рамки преподаваемой им техники. По счастью, в искусстве нет – и не должно быть – границ. Любая техника – это просто трамплин, способ развития таланта (не поддающегося определению дара, который мы получаем свыше) и путь к его применению.

Примечания и источники цитат

Эпиграфы

Meisner, Sanford, and Dennis Longwell, Sanford Meisner on Acting, New York: Vintage, 1987, p. 52.

Ibid., p. 4.

Рекомендуемая литература

Theatre, formerly Yale / Theatre, vol. 8, nos. 2–3, Spring 1977, «The American Actor». (Великолепная подборка статей и интервью с Мейснером, Адлер, Страсбергом и др.)

Clurman, Harold, The Fervent Years: The Group Theatre & the ’30s, New York: Knopf, 1945; Da Capo Press, 1983. (История театра Group в увлекательном изложении Клермана.)

Cole, Toby, ed., Acting: A Handbook of the Stanislavski Method, Three Rivers Press, 1947. (Книга содержит две статьи – «Актерская работа» И. Раппопорта и «Творческий процесс» И. Судакова, авторитет которых признавал Мейснер.)

Doob, Nick, dir., Sanford Meisner: The American Theatre’s Best-Kept Secret, Princeton: Films for the Humanities & Sciences, 1985. (Этот замечательный фильм демонстрирует Мейснера в аудитории, в процессе работы над некоторыми проблемами, обсуждавшимися в данной главе. Принимающие участие в фильме известные актеры и режиссеры делятся впечатлениями от Мейснера и его техники.)

Gray, Paul, The Reality of Doing, Tulane Drama Review, Fall 1964.

Meisner, Sanford and Dennis Longwell, Sanford Meisner on Acting, New York: Vintage, 1987. (Без сомнения, самая авторитетная работа Мейснера. Из этой книги вы получите представление не только о его методике, но о нем как о преподавателе.)

Smith, Wendy, Real Life Drama: The Group Theatre and America, 1931–1940, New York: Knopf, 1990; Grove / Atlantic, 1992. (Превосходное подробное изложение истории театра Group.)

Сэнфорд Мейснер родился в нью-йоркском Бруклине 31 августа 1905 г. Учился в Музыкальном институте Дамроша, готовясь стать пианистом. Однако его всегда тянуло к театру, он даже писал пьесы со своими кузенами в юности, поэтому, когда представилась возможность поступить в театр Guild, он бросил музыку. В театре он сыграл в пьесе «Они знали, чего хотят» Сидни Говарда, и понял, что это именно то, чего он ищет – «игру, которая перевернет меня целиком» (Real Life Drama: The Group Theatre and America, 1931–1940, New York: Knopf, 1962, p. 11). В статье, опубликованной в журнале The American Actor, Мейснер вспоминал: «Мне нравились все актеры, в которых чувствовалась эмоциональная жизнь». Мейснер подружился с Гарольдом Клерманом, и они часами увлеченно обсуждали состояние театра как искусства. Получив свою первую крупную роль в Guild в пьесе «Это так, если вам так кажется» Пиранделло, он пригласил друга на спектакль. В той же труппе выступал человек, с которым Мейснер и Клерман будут связаны до конца жизни, – Ли Страсберг.

Приехавший в 1923 г. в Нью-Йорк Московский Художественный театр наглядно продемонстрировал, что благодаря системе актерского мастерства артист может играть на сцене естественнее и достовернее. В 1928 г. Страсберг с Клерманом в числе первых попытались создать труппу нового образца, и Мейснер, по словам Венди Смит, был «их первым адептом». Он занимался у Страсберга и, несмотря на последующие кардинальные расхождения с основами страсберговского подхода, в интервью Сьюзан Шеперд для журнала Theater он признавал, что «самое сильное влияние в жизни на меня оказал Страсберг». В 1930 г. Мейснер влился в театр Group – сначала как актер, а затем и как режиссер. За время работы в Group он сыграл во многих пьесах Клиффорда Одетса, включая легендарную первую постановку «В ожидании Лефти», которую ставил сам Одетс. Однако подлинное свое призвание Мейснер нашел в педагогике: «Когда я преподаю, во мне оживает все самое лучшее» (Theater, p. 39).

Долгие годы педагогической площадкой Мейснеру служила театральная школа Neighborhood Playhouse. В 1935 г. он возглавил ее драматический факультет и именно там разрабатывал свои упражнения. В интервью он признавался: «Я знал, чего добиваюсь, и всячески нащупывал пути к цели, все мои упражнения были направлены на укрепление основополагающего принципа, который я усвоил в театре Group, – искусство отражает человеческий опыт. От него я никогда не отказывался и не откажусь». Мейснер уходил из Neighborhood Playhouse на пять лет – руководил в это время отделением молодых талантов на студии 20th Century Fox одновременно снявшись в нескольких фильмах, среди которых «Ночь нежна» и «Статья на первой странице» по Клиффорду Одетсу. В 1962 г. он возглавил актерский факультет Академии американского музыкального театра. Затем он вернулся в Playhouse и с 1964 по 1990 г. руководил драматическим факультетом. В 1985 г. Мейснер вместе с Джеймсом Карвиллом основал Актерскую школу Мейснера−Карвилла в Голливуде, где она существует до сих пор. В 1995 г. при школе появился собственный театр, и она стала называться Центром искусств Сэнфорда Мейснера.

Сэнфорд Мейснер скончался 2 февраля 1997 г.

Виктория Харт родилась в Нью-Йорке и выросла на Лонг-Айленде. Она училась танцу у Анны Соколовой в Концертном зале на Генри-стрит и там же в подростковом возрасте стала посещать занятия по актерскому мастерству. В Университете Western Reserve она получила диплом бакалавра театрального искусства, а затем магистерскую степень педагога театрального искусства в Нью-Йоркском университете. Во время учебы она преподавала драму в начальной школе в Южном Бронксе по собственноручно разработанной программе. Кроме того, она посещала занятия в Студии Герберта Бергхофа – сперва у Уильяма Хики и Стивена Стримпелла, затем у Уты Хаген; 22 года преподавала актерское мастерство в Университете Рутгерса. За это время руководителем созданной при университете Школы искусств Мейсона Гросса стал Уильям Эспер, бывший ученик Сэнфорда Мейснера. Отучившись у Эспера, Виктория Харт стала преподавать мейснеровскую методику под его руководством. Параллельно с магистерским курсом у Эспера она заведовала бакалавриатом по актерскому мастерству в Университете Рутгерса, разрабатывая вводную программу для подготовки бакалавров к двухлетнему курсу по мейснеровской методике. В рамках этой программы она начала ставить спектакли, чтобы вывести занятия на новую ступень. В это же время она вела двухлетний мейснеровский курс для повышения квалификации профессиональных актеров в студии Уильяма Эспера на Манхэттене. В 1995 г. Викторию Харт пригласил преподавать и режиссировать в Школу искусств Северной Каролины ее декан и режиссер Джеральд Фридман. Там она проработала четыре года, продолжая одновременно преподавать в нью-йоркской студии Эспера. В 1998 г. она перешла на драматический факультет Школы искусств Тиша при Нью-Йоркском университете, где сейчас заведует мейснеровским отделением.

Эту главу Виктория посвящает

двум своим дочерям – Ребекке и Меган.

Работа с маской как дальнейшее развитие метода Михаила Чехова

Пер Браге

Вавгусте 1932 г. Михаил Чехов со своей второй женой Ксенией приехал в Литву. Впервые после вынужденного отъезда из России пятью годами ранее он смог наконец преподавать, играть и ставить пьесы на своем родном языке. К этому времени он уже открыл волшебное состояние, которое назвал «что-то», – высшую степень актерского вдохновения и сверхсознание – во время одного спектакля в Берлине. Стремлению к этому состоянию он и посвятил свою первую лекцию в Литовском государственном театре (ныне Каунасский государственный драматический театр):

Всегда, когда мне приходится заниматься театральным преподаванием, вести беседу с моими коллегами-актерами, я задаю себе вопрос: что это? Событие? Произойдет ли что-то в этих стенах? Найдут ли здесь «что-то», чего я ожидал всегда, смотря на многих своих коллег и хороших мастеров, когда они играли, и этого «чего-то» не случилось? Найдут ли здесь это таинственное «что-то»? Откроются ли здесь те сокровенные достоинства актеров? [1]

Этот вопрос Чехов вынес на литовскую сцену, где ставил такие великие пьесы, как «Гамлет» и «Двенадцатая ночь», «Ревизор» и вагнеровскую оперу «Парсифаль». Все постановки имели бешеный успех, укрепляя Чехова во мнении, что он старается не зря. К сожалению, коммунистических руководителей обеспокоило влияние Чехова на советский театр, и его жизнь в Литве очень скоро превратилась в кошмар.

Записные книжки Михаила Чехова за этот период отражают переосмысление им всего, что связано с театром. Литовский опыт помог ему наметить новый путь в поисках «чего-то». Как воплотить «что-то» на сцене? Как не упустить его? Поискам ответов на эти вопросы Чехов посвятит следующие 23 года своей жизни.

Несмотря на внушительный актерский опыт и блестящее понимание того, как создаются выразительные характеры на сцене, ему еще многое предстояло постичь благодаря преподавательской и режиссерской работе. На склоне лет Чехов начал трудиться над книгой для драматургов и режиссеров, которой предшествовала вышедшая в Америке публикация «К актеру». И хотя Чехов умер, не успев завершить рукопись, книгу доделал, собрав материалы и черновики, Чарльз Леонард. Эта книга, «Режиссеру и драматургу», служит памятником актерской и преподавательской карьере Михаила Чехова и его заветом новому поколению актеров, режиссеров и драматургов. Самый пронзительный отрывок из этой книги представляет собой запись лекции 1955 г. – своеобразный итог долгих поисков понимания актерского мастерства:

Настоящий профессионал, разумеется, любит в нем [театре] все. Почему? В первую очередь потому, что любит тот восхитительный мир, который открывает в нем это волшебство фантазии, актерская игра. Ключевое слово здесь «игра». Драматург, создавая пьесу, мысленно проигрывает все роли; режиссер во время репетиций представляет себя во всех ролях пьесы; актер наслаждается перевоплощением в каждого из своих персонажей и выражением себя через их маски и характеры [2].

К этой последней лекции он уже инстинктивно нащупал скрытый ресурс, который есть у каждого истинного актера, однако объяснить его пока не мог, поэтому упомянул лишь ключевое понятие – «маска».

В последнем телефонном разговоре со своим давним секретарем, Дейрдре Херст Дюпре, из голливудской больницы Чехов сказал: «Я лежу здесь и обдумываю все снова и снова. Если получится выйти из больницы, то больше буду работать с масками, потому что мне еще многое у них нужно узнать» [3]. Несколько месяцев спустя Михаил Чехов умер дома от сердечного приступа, так и не успев проверить свою гипотезу. Если бы, как он и намеревался, ему удалось поработать с масками, возможно, он наконец ухватил бы то самое неуловимое «что-то».

Станиславский опирался на психологию, Мейерхольд – на физиологию. Чехов объединил оба подхода. Однако он пришел к выводу, что материала, к которому он прибегал всю жизнь, недостаточно, чтобы раскрыть весь потенциал и суть актерской игры. И мне кажется, что недостающим звеном, которое искали все великие, является именно маска.

Моя первая встреча с Михаилом Чеховым

Под конец своего пребывания на посту генерального секретаря ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев стал постепенно приподнимать «железный занавес». В частности, поддержал инициативу Скандинавских стран по обмену идеями в области исполнительского искусства в рамках культурно-просветительского движения под названием Next Stop – Soviet («Следующая остановка – Советы»). Меня пригласили поучаствовать в фестивале, который устраивал в связи с этим событием ГИТИС, старейший и крупнейший театральный институт Москвы.

Участвовать в культурном обмене должны были девять датских и девять российских студентов театральных вузов. Готовясь к поездке, мои датские студенты решили не везти для показа никаких спектаклей из репертуара традиционного датского театра. У меня возникла идея съездить в Индонезию, на Бали, и заказать знаменитому резчику масок Иде Багусу Аному 18 масок специально для этого события. В те времена работа с маской в учебную программу актерской подготовки в ГИТИСе не входила – мало того, запрещалась, но нам удалось получить у декана особое разрешение на использование масок ввиду уникальности проекта.

С Аномом я до этого встречался лишь раз и радовался возможности заказать у него маски. Я написал ему, несколько раз пытался позвонить, но в то время связь с Бали еще была крайне ненадежной, поэтому мое письмо он так и не получил. Мой приезд оказался для него полной неожиданностью, но он не спасовал. Узнав, что хочу заказать 18 масок, он уточнил после некоторой заминки: «Почему восемнадцать?» Я, еще не отойдя после перелета, спросил, в чем странность. Аном ответил, что странного ничего, просто, если сложить цифры числа 18, получится 9, а эта цифра на Бали считается особенной. Она сулила проекту большой успех, поэтому Аном решил сразу взяться за дело. С тех пор мы еще не раз работали вместе.

9 сентября 1989 г. я вылетел из Дании в Москву, везя 18 деревянных масок ручной работы в старый, обшарпанный зал в центре советской столицы, так не похожей на яркий тропический остров Бали. С их помощью я попытаюсь сломать языковой барьер между студентами, дать датчанам и русским возможность импровизировать и играть на одной сцене. Последующие три недели, в течение которых я буду приобщать российских студентов к работе с маской, перевернут всю мою жизнь.

Всю первую фестивальную неделю о моих масках ходили самые разные слухи, большей частью неприятные. Когда разрешение начать мастер-классы было получено, я сгорал от нетерпения. До тех пор мне не доводилось преподавать за пределами Дании, поэтому я немного волновался перед первым занятием с российскими студентами, которые до этого обучались совсем в иной манере.

К моему удивлению, других преподавателей на первом занятии с масками не обнаружилось. Выждав, как мне казалось, целую вечность, я решил пожалеть свои нервы и начал занятие без гостей-коллег. Студенты с обеих сторон не возражали, а к концу 30-минутной разминки подтянулись и преподаватели. Студенты только начали проникаться энергией масок, раскрепощаясь и повышая экспрессию в движениях и голосе. Увидев это, преподаватели вытащили блокноты и принялись конспектировать, никак не комментируя работу студентов. Видавший виды репетиционный зал сотрясался от веселья и свободы. Работа с масками завораживала. Преподавателей потрясло, насколько может раскрепостить студентов маска за такой короткий срок. После занятия российские преподаватели Наталья Зверева и Олег Хурашов, посовещавшись между собой, спросили у меня: «Вы знаете, что в этих масках они сейчас играли, как лучшие ученики Михаила Чехова?»

До этого момента я не знал о Михаиле Чехове ничего. Я уже успел записать это имя себе в блокнот, услышав его несколько раз на занятиях в первую неделю, однако моя работа никакого отношения к его трудам не имела. Российских преподавателей поразило и огорчило, что я не знаю о том, что сделал Чехов для русского театра. Они познакомили меня с его приемами и терминологией – стаккато, легато, центры, расслабление, воображение, восприимчивость, вдох, выдох, творческая индивидуальность, форма, красота, атмосфера.

Именно в этот момент моя работа с балийскими масками сплелась с методикой Михаила Чехова. Шел процесс познания. По забавному совпадению, занятия, на которых я познакомился с его методикой, проходили в здании, расположенном между домом Чехова на Арбатской площади и Московским Художественным театром. Российские преподаватели пригласили меня приехать на следующий год и поучаствовать в постановке пьес Августа Стриндберга, обещая постепенно посвятить меня в метод Чехова.

Опыт преподавания в ГИТИСе невероятно окрылил меня и послужил толчком к огромным переменам в моей жизни и творческой деятельности. Он позволил мне глубже погрузиться в освоение чеховской методики посредством работы с маской.

В следующем году я проработал в Москве два месяца, а когда вернулся в Данию, осознал, что обретенные знания слишком прогрессивны для традиционной датской театральной школы. В 1991 г., в столетие со дня рождения Чехова, открылась моя собственная Студия имени Михаила Чехова. Это было первое знакомство датского театра с чеховской методикой и первая датская театральная школа, положившая эту методику в основу программы обучения. Мне удалось создать идеальную рабочую и учебную среду, свободную от давящей необходимости добиваться коммерческого успеха, – студию, где учатся молодые и увлеченные, готовые экспериментировать и расти. Соответственно, мы могли беспрепятственно развивать и культивировать свои наработки, превращая их в полноценные художественные постановки.

Работа с маской в сочетании с чеховскими упражнениями подняла подготовку на новый уровень. Это как два пересекающихся круга, общая область которых рождает вдохновение и заряжает энергией. Мы собрали большую библиотеку из английской, русской и немецкой литературы, содержащей чеховские упражнения. Мы ездили на международные конференции, сравнивая наши переводы, адаптации и постановки с работами других преподавателей чеховской методики.

За первые два года существования моей Студии имени Михаила Чехова я добился достаточного международного признания, чтобы проводить больше времени за пределами Дании. В 1998 г. я получил приглашение поработать в Театральном центре Юджина О’Нила в Коннектикуте в рамках международной конференции, посвященной Михаилу Чехову.

Уже на первой встрече с американскими актерами стало понятно, какие глубины открывает работа с маской в сочетании с методикой Чехова. Впервые в жизни я работал с актерами, горевшими энтузиазмом и искренним желанием погрузиться в материал, работавшими с отдачей, удовольствием и любовью. Через шесть дней на меня посыпались приглашения преподавать в Соединенных Штатах, и я решил переехать в Америку, где живу до сих пор и останусь до последнего своего выхода на бис.

Актерский натюрморт и балийский танец

Чтобы соответствовать требованиям к физической форме и творческим возможностям, актеру необходимы специальные упражнения, помогающие заложить соответствующую базу, фундамент, от которых актер будет отталкиваться в своем профессиональном развитии. Упражнения Михаила Чехова как нельзя лучше подходят для закладки этой базы. За годы подготовки профессиональных актеров я не встречал материала, который давал бы актеру лучший базовый инструментарий.

Подобно художнику, который сперва пишет натюрморты, осваивая передачу света, тени, формы, композицию, цвет, пространство и перспективу, актер тоже должен начинать с упражнений, составляющих его актерскую «палитру».

В эту палитру входят девять навыков, перечисленных в книге «К актеру»:

1) открытые, широкие, простые движения;

2) ощущение воображаемого центра в груди;

3) движения, создающие некую форму;

4) плавные движения;

5) «реющие» движения;

6) «излучающие» движения;

7) легкость;

8) красота;

9) чувство целого.

В первую очередь необходимо осознать, что книга «К актеру» по большей части посвящена упражнениям, направленным на достижение баланса между физическими возможностями актера и его воображением. Михаил Чехов разрабатывал эти упражнения, уже добившись огромного профессионального успеха, но в силу злоупотребления алкоголем утратив искомое равновесие. Успех может обернуться против человека, если тело и разум оказываются не в ладу. Чехов, как и многие его современники-актеры, имел несчастье совмещать работу с алкоголем.

Однажды, играя на сцене при полном зале, Чехов вышел из роли и залился истерическим смехом. На глазах друзей он стремительно катился по наклонной, теряя вдохновение и успех. В попытке взять себя в руки Чехов сначала обратился к индуизму, а потом к антропософским трудам австрийского философа Рудольфа Штайнера. Индуизм и Штайнер стали для него спасением. После скоропостижной кончины Евгения Вахтангова в 1922 г. Чехов взял на себя руководство Второй студией МХТ и, находясь под большим впечатлением от трудов Штайнера, стал вводить их в учебную программу. Это привело к серьезным разногласиям среди актеров Второй студии, и под давлением своих коллег и большевистских властей Чехов был вынужден покинуть Россию навсегда.

Во время спектакля самая большая сложность для актера – миг за мигом достоверно проживать жизнь конкретной пьесы, выполнять задачи, поставленные драматургом, режиссером и ролью, не механизируя движения и мимику. Актер должен быть постоянно начеку. Кроме того, он должен без напряжения переходить от радости к надежде, печали, гневу, создавая уникальное произведение искусства. Актер должен оттачивать воображение и подпитывать вдохновение. И за всем этим стоит обычный человек, который нуждается в еде и отдыхе.

Начав работать по Михаилу Чехову, актер замечает, насколько богаче и глубже становится его игра, и как меняется его повседневное взаимодействие с окружающим миром. Происходит это потому, что упражнения Чехова – как и движения в балийском танце – носят универсальный характер и заложены в человеке изначально. Рудольф Штайнер считал человека свободной личностью с огромным потенциалом. Эти упражнения находятся в родстве с восточными единоборствами и танцами.

Каждое упражнение Михаила Чехова нужно осваивать шаг за шагом. К чеховскому материалу нужно подходить обстоятельно, понимая, что это долгий процесс. У актера будет много достижений на этом пути, но это лишь крошечные шаги к вершине.

В утешение молодым актерам, нуждающимся в похвале в процессе учебы, привожу философскую цитату, которая поможет им не разувериться в себе, осваивая материал шаг за шагом:

Все изначально совершенно, поэтому исцелившись от стремления чего-то достигать, остаешься в состоянии совершенства. Таково созерцание.

– Чогьял Намкай Норбу

Насколько мне позволяет судить режиссерский и преподавательский опыт, оптимальное упражнение для знакомства с методикой Михаила Чехова – это упражнение на ощущение легкости. Оно напрямую ассоциируется у меня с плавными движениями традиционного балийского танца, в котором танцор исполняет роль веселого и любящего слуги духов. Чеховская идея актерской игры состоит в том же. На сцене не должно чувствоваться напряжение. Даже если персонаж «тяжелый», актерская игра не имеет права быть натужной. Натужность ведет к потере творческого духа, а в худшем случае может даже угнетать или отталкивать зрителя.

Многие актеры путают легкость с расслабленностью. Ощущение легкости – это отнюдь не способ расслабления, оно делает движения энергичными. Даже в роли Гамлета актер должен ощущать легкость и красоту. Как только актер постигнет ощущение легкости, следом придет и красота. Это ощущение окрыляет не только самого актера в роли, оно воздействует и на зрителя, и на актера как на человека.

Наполнившись ощущением легкости и красоты, тело актера готовится воспринять остальные пять свойств движения – формирующее, плавное, реющее, огненное и излучающее. Они раскрывают актерский потенциал, обогащают актерский инструментарий. Студентов-скептиков такого рода упражнения обычно приводят в панику – они начинают считать Чехова каким-то мистиком. Но ничего шаманского в его подходе нет, пять свойств актерское тело постигает естественно.

Образы

Начинайте двигаться плавно, словно вы лепите из глины. Следите за своими ощущениями, контролируйте движения. Это первый шаг к пониманию «земных» движений. За «землей» следует «воздух» – вы переходите к ощущению полета, ваши ноги словно отрываются от земли, либо вы плавно скользите в толще воды. И наконец, ускорившись, представьте, что вы излучаете пламя, искритесь.

Эфирное тело

Пять свойств приводят нас в ту область, где маски раскрепощают воображение. В основе работы с маской, вне всякого сомнения, лежит развитие пяти перечисленных свойств. При этом мои маски (так совпало) раскрашены в цвета, символизирующие те же пять свойств.

У вас, наверное, возникает вопрос, сколько же все-таки этих свойств – пять или четыре? В природе традиционно выделяют четыре стихии – землю, ветер (воздух), воду и огонь. Однако есть и пятая составляющая, которую греки называли эфирным телом. Это энергия, спонтанно пробуждаемая масками и рождающаяся в ходе соответствующей театральной подготовки. Эфирное тело пробуждается после высвобождения в теле первых четырех свойств. Одни люди представляют его как зрительный образ, другие скорее ощущают, очень немногие используют его на сцене. Однако, как только из абстракции оно станет желаемым качеством, актер почувствует, как оно развивается самостоятельно, преобразуясь в экспрессивную энергию, которой можно управлять и которую можно излучать на сцене.

В моей работе с маской пятая составляющая появляется сразу же вслед за пробуждением в теле огненной энергии. Как только актер воспримет маску, последуют физические изменения, а затем начнет формироваться эфирное тело. Даже после снятия маски эфирное тело сохраняет ее черты, а актеру требуется несколько мгновений, чтобы «переварить» свои ощущения и свыкнуться со своим эфирным телом. Это шаг к настоящей трансформации.

Движение в слиянии с эфирным телом помогает актеру проникнуться ощущением легкости. Выступая в качестве режиссера, я обычно прошу актеров представить, что их эфирное тело опережает их движения – то есть мгновением раньше них встает, перескакивает через препятствие, запрыгивает на стол и т. д.

Пользующийся «стихиями» актер вскоре обнаружит, что способен «излучать» разные состояния. Чехов описывает излучающие движения как средство передачи, посыла. Противоположность ему – получение. Подлинная актерская игра – это непрерывный взаимообмен. Чем больше мы отдаем, тем больше получаем, не только от партнеров по сцене, но и от зала, от зрителя.

К приятным бонусам работы с маской относится и возникающая у актера свобода. Она не имеет ничего общего с разнузданностью, рождающейся во время традиционных карнавалов – Венецианского или Марди Гра. Это внутренняя свобода, раскрепощенность, появляющаяся, когда человек познает себя.

Благодаря упражнениям по Михаилу Чехову тело актера обретает свободу, которой оно жаждало с тех самых пор, как человек научился говорить. Слова мешают телу, если их не пропускать через него. Именно так стремящийся все контролировать разум начинает препятствовать свободе физического выражения. Контролирующий разум напоминает змею, готовую ужалить, как только станет скучно. А скучно становится. И когда это происходит, актер норовит свалить вину на всех подряд – на преподавателя, методику, самого себя, других студентов, Михаила Чехова. Держитесь, это тоже часть актерского становления. Не кормите змею разума, примите ее и насладитесь познанием своего внутреннего мира, переходя от контролирующего разума к высшему творческому началу. Контроль рождает физическое напряжение. Поддайтесь легкости. На гору всегда можно взобраться, но, взбираясь, не стоит жаловаться на крутизну склона. Высшее творческое начало гораздо сильнее разума. И по мере работы с чеховскими упражнениями последний постепенно будет умолкать.

Учебный класс тоже может превратиться в поле боя между разумом студента и преподавательскими усилиями, однако, если педагогу хватит мудрости понять, что эта битва – тоже часть процесса, война закончится раскрепощением воображения. Некоторые педагоги недоумевают, разве подготовка по Михаилу Чехову может быть такой тяжелой, ведь его игра – воплощение легкости? Я отвечаю на это, что освоение любого навыка – не шутки, а уж подлинное овладение методикой Михаила Чехова, настоящее раскрытие личного потенциала может изнурить студента в процессе, и играть с этим не стоит.

В моем курсе подготовки переход от первых девяти упражнений к основной работе над ролью начинается с достижения телесной гармонии и снятия еще копящегося в нем напряжения.

Мышление, ощущения, воля

Равновесие между мыслями, чувствами и волей – это основа полной трансформации актера. Без этих элементов, стимулирующих форму, тело не достигнет нужного баланса. Кроме того, это основы работы с маской, и без них не обойтись актеру, собирающемуся осваивать методику Чехова.

Чтобы помочь студентам настроиться на мысли / чувства / волю, я прошу их встать ровно, найти центр в груди и сделать шаг в любом из восьми возможных направлений, а перед следующим шагом в другом направлении обязательно снова найти центр. Центр, или девятая позиция, представляет тело как центр вселенной.

В движении тела должно одновременно присутствовать три процесса:

1) мышление: актер представляет, что движется как костыль, негнущийся и твердый;

2) ощущение: актер сосредоточивается на дыхании, представляя перед собой легкую вуаль;

3) воля: актер сосредоточивается на ступнях, печатая шаг, как солдат на плацу.

Вторая опора мостика к основной работе над ролью – упражнение, которое Чехов называл «водоросль»: актер должен представить себя водорослью, растущей на камне и колышущейся туда-сюда, извивающейся в разных направлениях. Так снимаются зажимы в суставах и, самое главное, пробуждается энергия, заключенная в позвоночнике. Позвоночник – это главный фарватер импульсов, без которых невозможно работать над ролью.

Тело впитывает образ маски всеми органами чувств. Держа маску перед собой, актер не пытается угадать то, что увидит, не пытается сыграть маску, поскольку маска – это не роль, это чистый образ. Если в позвоночнике не снят зажим, то актеру сложно использовать этот образ. На моих занятиях актеры представляют, как образ проникает в позвоночник и энергия воображения струится с самого верха до самого низа.

Когда равновесие в теле установится и исчезнет зажим в позвоночнике, можно считать, что физическое и ментальное тела готовы к работе над ролью.

Искусство создания персонажа и рабочего жеста. Второй шаг к правде

Известна история о том, как Михаила Чехова похвалил его педагог, Константин Сергеевич Станиславский, за правдивое исполнение сцены, где фигурировал покойный отец его персонажа. Тронутый и обрадованный игрой ученика, Станиславский отметил его работу над ролью и правильное применение системы. Ему отрадно было видеть, как умело актер применяет эмоциональную память – собственный опыт переживания смерти отца – к роли. Чехов же возразил, что его настоящий отец жив, он просто использовал воображение. Услышав это, Станиславский отстранил Чехова от занятий на две недели.

«Реалистичность», которой требовал Станиславский, Михаила Чехова сковывала, поэтому он опирался на воображение, как учили Вахтангов и Мейерхольд. Чеховская концепция роли довольно сильно отличалась от концепции Станиславского. Чехов, в отличие от учителя, не признавал главенства актерского эго. По методу Станиславского, если у персонажа болен ребенок, то актер представляет, будто ребенок болен у него самого, чтобы в результате выдать подлинные эмоции, движения и мимику, создавая образ, соответствующий замыслу драматурга. Чехов же объясняет разницу в подходе так:

Различие в том, что по методу Станиславского внимание актера сосредоточивается на больном ребенке персонажа, поскольку актер должен примерять на себя обстоятельства, которые переживает персонаж. В моем же понимании работы над ролью центром внимания становится сам персонаж, именно он является для актера истинной целью. Через призму персонажа актер гораздо полнее переживает за сына, чем переживал бы, обращаясь к собственному опыту <…> Об этом, если в двух словах, мы и спорили: я отстаивал превосходство эго персонажа, а Станиславский – превосходство актерского эго. Должен признаться, оба остались при своем [4].

Нехватка творческого вдохновения в собственной работе заставила Михаила Чехова искать более плодотворный способ создания персонажа. Ключевой вопрос, которым руководствовался Чехов в своих поисках, звучал так: «От чего зависит творческое вдохновение? Произвольный это процесс или его можно упорядочить?» Чехов понимал, что разум в этом творческом процессе ничем не поможет. Аналитическое, рассудочное мышление он называл убийцей искусства. Творческий процесс достигается не через мышление, а, наоборот, через преобразование мысли в воображение. И мне кажется, что маски подтверждают правоту Чехова в споре со Станиславским о подходе к персонажу.

Четыре стадии трансформации с использованием маски

Обучая актеров искусству трансформации на занятиях с маской, я прежде всего рассказываю про четыре стадии трансформации: сосредоточение, воображение, воплощение и вдохновение. Актер сосредоточивается на маске, которую держит перед собой. Это сосредоточение. В этот момент актеру представляется, что маска говорит с ним или смотрит на него. Это воображение. Затем он надевает маску – это воплощение. Он позволяет маске проникнуть в глубь своего сознания и пробудить вдохновение. Запущенная маской трансформация обнаруживается, когда актер начинает говорить голосом, исходящим скорее от маски, чем собственно от актера.

Именно в этот момент маска завладевает актером. Она продолжает существовать на волне вдохновения и творчества, позволяя персонажу достигать своей цели. Не скованный оценочными суждениями, актер обретает способность вслушиваться. Дальше начинается чистое вдохновение.

Попробуйте поместить перед маской умирающего ребенка, о котором спорили Станиславский и Чехов, и вы увидите, что маска выберет самый точный отклик. Все это происходит благодаря воображению и вдохновению, полученным от воплощенного образа. Именно они делают актера художником, а не психоаналитиком.

Заряд маски, исходящий от актера, наполняет весь учебный класс. Тогда я прошу актера снять маску, сохраняя при этом ее образ, – к игре подключается эфирное тело. Энергия при этом не так бурлит, как при надетой маске, но точность сценических решений остается прежней, а актеру проще контролировать ситуацию.

Все элементы трансформации из чеховских упражнений собраны воедино в одном моем занятии с маской. В маске представлены мыслительное, чувственное и волевое начала персонажа – подобно характеристикам, которыми наделял Ибсен героев своих пьес, деля их на «идеалистов, соглашателей и реалистов».

Не приведя перечисленные начала в равновесие, актер не сможет преодолеть поведенческую привычку и освоить эти тонкости. Если не стимулируется воля, работа над ролью будет слишком подчинена эмоциям. Чересчур рассудочный актер норовит постоянно оценивать себя, в результате так и не добираясь до персонажа. Наконец, преобладание воли сделает актера слоном в посудной лавке, не способным проникнуться атмосферой пьесы. Понимание мыслительного, чувственного и волевого начал позволяет актеру насладиться трансформацией, при этом полностью ее контролируя.

Важно, чтобы все эти начала развивались у актера постепенно. Если от привычного способа работы над ролью слишком резко перескочить к игре вдохновения, актер может полностью утратить связь с контролирующим разумом.

Сочетание работы с маской и методики Михаила Чехова дает телу огромную свободу, однако после первого прорыва разум начинает брать свое, пытаясь подчинить себе свободу, обретенную актером. Тут-то и разгорается битва! И здесь особенно важно стимулировать у актера мыслительное, чувственное и волевое начала.

При этом нельзя забывать, что разум никуда не денется. Актер не должен пытаться его уничтожить, его нужно просто принять. Понимание приходит, когда мы осознаем функцию контролирующего разума. Существует немало примеров, когда актеры, так и не сумев уравновесить сознание и вдохновение, пошли по пути саморазрушения. Такое нередко происходит и в том случае, когда тщеславные родители насильно удерживают ребенка в роли творца, как происходило с Моцартом. Отец не давал ему выйти из ипостаси вундеркинда, поэтому в обычной жизни Моцарту приходилось очень нелегко. Он жил и умер в состоянии «творческой горячки». Маска обладает сильным воздействием, выводящим актера в мир высокого вдохновения, однако он может беспрепятственно вернуться из этого мира и использовать опыт пребывания в нем в будущем. В состоянии вдохновения человеческое тело способно творить невероятное.

Спор между Чеховым и Станиславским о мотивации персонажа вполне разрешим посредством работы с маской. Актер должен проникнуть в эго персонажа, чтобы понимать его мотивацию и цели в той или иной сцене, и в этом ему помогает вдохновение, рожденное воплощенным образом. Яркий образ маски рождает у актера все новые и новые приливы вдохновения настолько стремительно, что у него даже дух захватывает от осознания того, как легко можно войти в контакт со своими импульсами и воображением в среде, где не существует слова «нет». Вот она, формула творчества!

Если актер возьмет образ маски и попытается его сыграть или представить, как его нужно играть (в соответствии с представлением Станиславского о развитии роли), то уже через несколько минут он выбьется из сил и начнет кипеть от злости. Потому что будет обыгрывать идею, не дающую никакой связи с творческим вдохновением. Его работа будет оценочной и натужной, поскольку образ маски тянет актера в определенном направлении, а контролирующий разум ставит препятствия, вызывая ненужные эмоции. Главная цель работы с маской – научить актера доверять непознанному.

Существует еще более действенный способ проникнуться силой образа, лишенного оценочности, – надеть на актера маску, не дав ее разглядеть. Тогда, не имея заданного образа, актер будет вынужден положиться на свое вдохновение. Теперь все зависит не только от самого актера, но и от зрителя и партнеров по труппе. Не видя надетую на него маску, актер волей-неволей доверяется вдохновению, идущему изнутри и свыше, а также зрителю и партнерам, которые играют роль зеркала. Люди взаимодействуют на другом уровне, рассказывая другим о себе своим обликом и мимикой. В каком-то смысле мы возвращаем в театр ритуал. На глубинном уровне актер начинает сознавать, что игра и роль подвластны не ему, а некоему универсуму. Образ маски дополняет творческое вдохновение.

Во время работы с маской по позвоночнику разливается тепло, иногда и жар, а между лопатками может чувствоваться жжение, если актер на физическом или эмоциональном уровне отвергает образ маски. Приложив ладонь к этому участку спины, можно высвободить энергию и помочь актеру глубже погрузиться в ощущения маски / персонажа. Энергия движется по позвоночнику вниз и обратно к макушке – к вратам актерского вдохновения. В этом случае важно задействовать силу воли, поскольку актер не должен терять связи с землей, даже свободно перемещаясь в пространстве вдохновения. Если волю не задействовать, теряется связь с нижней частью тела. Чтобы избавиться от этого ощущения, достаточно сосредоточить внимание на пятках и их соприкосновении с полом.

Центры

Михаил Чехов говорил о главных точках тела, которые помогают актеру создать роль целиком или служат стимулом в отдельные моменты. Об источнике этой идеи я знаю мало, однако маска работает по тому же принципу физических центров. И где бы я ни бывал, в Америке, России, Австралии или Скандинавии, одна и та же маска рождает одинаковое поведение тела независимо от языка страны. Разные маски воздействуют на разные центры внутри тела – например, маска с большим смешным носом пробуждает стремление к клоунаде.

В дополнение к статичному центру тела персонажа актер может добавить еще один центр, подвижный. Представьте, что вокруг вашей головы стремительно вращается маленькая планета. Через какое-то время вы почувствуете легкое головокружение, даже опьянение. Теперь добавьте к этому вращающемуся образу цвет. Что вы ощущаете?

Центры тела разнятся в зависимости от национальной принадлежности актера. У датчан развился центр в области колен. У французов с их любовью к поцелуям, еде, курению и вину центр сосредоточен во рту и губах. У испанцев центр находится в грудине, у итальянцев – в постоянно жестикулирующих руках. У жителей низинных земель – в частности, голландцев, обладающих чрезвычайно сильной волей, – центр сосредоточен вне тела, они ощущают его под собой. Если хотите выжить в час пик на Пятой авеню в Нью-Йорке, сместите центр на уровень бедер, движущихся в ритме большого города.

Психологический жест. Способ вытеснить контролирующий разум

Освоившись с персонажем, можно переходить к психологическому жесту. Психологический жест – это визитная карточка метода Михаила Чехова и в то же время из-за своей популярности самая превратно понимаемая из его теорий. Психологический жест прост и эффективен, он дает актеру невероятное вдохновение. Наилучший подход к психологическому жесту – набраться мужества и ничего не усложнять.

У некоторых актеров сочетание двух слов – «психологический» и «жест» – вызывает непонимание и неприятие: ведь психология ведает исключительно сознанием и эмоциями, а жест представляет собой физическое движение. В результате у студента возникает полная путаница. У кого-то пробуждается страх: ему кажется, что психологические экскурсы в сочетании с жестом вывернут наизнанку душу, раскрывая тайны, которыми студент не хотел бы делиться с миром. Во избежание подобных проблем я, как преподаватель и режиссер, предпочитаю термин «рабочий жест» – так Вахтангов называл свою концепцию физического тела, определяющего эмоциональный отклик. Важно не забывать, что именно от трудов Вахтангова, Мейерхольда, Станиславского отталкивался Михаил Чехов, разрабатывая свой метод и, в частности, концепцию психологического жеста.

Психологический жест – это присущее человеку свойство, которое при правильном понимании можно превратить в мощное орудие (рабочий жест), служащее актеру. Например, все пассажиры нью-йоркской подземки пользуются психологическим жестом, когда пробираются по вагону, стараясь минимизировать контакт с окружающими. Если впереди неприятный субъект, тело сжимается, представляя, как отталкивает или отодвигает угрожающую личность на безопасное расстояние. Отторжение и отталкивание входят в число так называемых древнейших психологических жестов наряду с притягиванием, броском, сжатием и подъемом. Если опасный субъект приближается, не реагируя на наше съеживание, тело переходит от жеста к действию – бегом отсюда! Психологический жест может быть и противоположным: вместо сжатия – расширение, раздувание, выброс энергии в сторону угрожающего типа. Разумеется, в обычной жизни, интуитивно почувствовав опасность, мы не пытаемся оттолкнуть предполагаемого обидчика, скорее наоборот, сами отходим в безопасное место. Однако на сцене можно свободно экспериментировать с жестами, не боясь за свою жизнь.

На экране или на сцене описанный выше психологический жест из реальной жизни будет выглядеть размытым, нечетким. Поэтому его необходимо заострить, конкретизировать, утрировать. Именно так выглядит рабочий жест на сцене и в кино.

Древнее знание

Михаил Чехов не первым осознал, что тело направляется и стимулируется серией жестов. О том же самом говорят нам буддийские танки (вид тибетской духовной живописи). В танках отражена мудрость, понимание и тема смерти. Танки составляются из мандал – вписанных в круг концентрических геометрических форм, образов божеств и тому подобных элементов, символизирующих в индуизме и буддизме вселенную, цельность и универсум. Например, в центре танки очень часто помещаются обнимающиеся мужская и женская фигура – мужская символизирует отцовство и понимание, а женская – материнство и мудрость. Плечи мужского персонажа покрывает слоновья шкура, означающая память о прошлом, тяготы перерождения человеческой души. Тибетцы говорят, что человек носит в себе свои прошлые жизни, словно тяжелую слоновью шкуру, и, чтобы достичь просветления, нужно сбросить груз прошлого. Образ слоновьей шкуры присутствует и в архетипическом психологическом жесте. Чехов называет его «неспособность оторваться от земной жизни».

В танках встречаются и другие образы, символизирующие привязанность, страх смерти, ревность, гордость, помрачение рассудка, жадность и гнев. У них тоже имеются собственные отличительные жесты, которыми актер может овладеть, работая над ролью. Упражнения Михаила Чехова способствуют самопознанию, поскольку, как подтверждают древние танки, образы, которые можно преобразовать в жест, существуют испокон веков. Если актер начнет работать над пониманием персонажа, он вскоре обнаружит, что вживается в роль глубже.

Расширение и сжатие – самые распространенные и полезные жесты

Чтобы понять всю силу рабочего жеста, давайте начнем с простого расширения и сжатия – крайне важных упражнений для подготовки тела к сцене. Я в своей работе называю расширение открытым жестом, а сжатие – закрытым. Для сжатия представьте, что вы идете по улице и неожиданно натыкаетесь на человека, которому уже несколько месяцев должны деньги. Инстинктивное стремление закрыться и будет сжатием. И наоборот, если вы представите, что встретили старого друга, с которым не виделись долгие годы, то раскроетесь навстречу ему, став даже несколько уязвимым. Это расширение.

Хард Хэтфилд о психологическом жесте

Хард Хэтфилд (1917–1998), знаменитый ученик Михаила Чехова, демонстрировал психологический жест на Чеховской конференции в Риге в 1996 г. Побуждая своих студентов задействовать все окружающее пространство, он говорил: «Делайте широкие, экспрессивные, простые движения. Пусть они будут четкими и не вызывают напряжения мышц».

Демонстрируя возможности жеста, Хэтфилд моментально превратился из старика в энергичного, боевого юношу. Его глаза горели молодым задором и страстью. Затем он рассказал о том, как создается жест, который он тоже называл «открытым»: «Распахнитесь до предела, широко расставьте ноги, распахните руки, представьте, что вы раздуваетесь все сильнее и сильнее, а ваше сознание тоже расширяется, растет». После этого он попросил студентов принять какую-нибудь нейтральную позу. «Проделайте это пару раз, можно больше, пока не почувствуете отдачу. С каждым разом нужно вкладываться в открытый жест чуточку сильнее, чтобы понять и почувствовать расширение тела». Он вдохновлял студентов личным примером, выполняя упражнение вместе с ними, продемонстрировав всем нам на этом занятии, что возраст – это лишь видимость. Физическое тело может нести печать прожитых лет, но глубоко внутри него бурлит молодая жизнь.

Затем Хэтфилд закрылся, скрестив руки на груди, опустившись на колени и низко склонив голову. Он попросил студентов представить, как они уменьшаются, словно спираль, стягивающаяся внутрь себя и сходящая на нет, и что пространство вокруг них сжимается тоже. Предлагалось использовать образы, прямо противоположные тем, что применялись для расширения. Потом Хэтфилд медленно раскрылся, поднимаясь и постепенно снова распахиваясь до предела. Студентам он посоветовал пройти весь процесс еще раз. Вот он, самый простой и наглядный путь к пониманию рабочего жеста. Актерам следует почаще выполнять это упражнение, чтобы в полной мере использовать его возможности на сцене.

Когда я обучаю студентов рабочему жесту, я прошу их сначала поработать с жестом, а потом добавить текст. Затем я прошу актеров прочувствовать жест, но в нейтральной позе, представляя свое тело в десять раз сильнее, чем оно было во время исполнения жеста. Затем они снова добавляют текст. И наконец я прошу сымпровизировать простую конфликтную ситуацию либо просто исполнить жесты расширения и сжатия, чтобы они сами диктовали действия и конфликт.

Заглавный жест

Заглавный жест – тот, который вы создаете в соответствии с задачей персонажа в спектакле. У каждого персонажа есть задача. Если он ее не выполняет, это трагический персонаж, если он добивается своего, то у пьесы будет счастливый конец. Для Норы из ибсеновского «Кукольного дома» заглавным жестом может быть разрывание упаковки, прозрачной пленки, в которой ее, как куклу, держит муж на протяжении всего брака. Заглавные жесты превращают представления о персонаже в непосредственные физические ощущения, которые воплощаются в действиях. Представьте, что вам нужно срочно убегать с работы, но начальник требует немедленно что-то сделать. Начальник не должен видеть вашего раздражения, однако необходимость срочно бежать никуда не исчезает. Заглавный ваш жест в данном случае – стремление к выходу. Начальник выступает препятствием, и ваши действия по преодолению препятствия подчинены главному стремлению.

Простые жесты занимают тело, а не разум. Применяя их на репетиции, актер развивает силу и восприимчивость. Сначала прорабатывайте эти архетипические жесты в физических движениях, затем включите оба жеста в работу над ролью.

Искусство создания атмосферы

Шаг за шагом я описал путь к развитию воображения и вдохновению. Вся подготовка с помощью упражнений ведет к зачастую не поддающейся описанию атмосфере и искусству ансамблевой игры.

На лекциях в Каунасском государственном театре Чехов рассказывал об одном случае, благодаря которому он понял, что такое атмосфера. Тогда ему было сорок, и он только открывал для себя эту составляющую актерской игры. Проведя два нелегких года в Берлине, Вене и Париже в 1932–1933 гг., пережив взлеты и падения, он начал работать с великим немецким режиссером Максом Рейнхардтом, и, надо сказать, сотрудничество оказалось для Чехова малоприятным.

В Вене предполагалось играть «Гамлета», однако Рейнхардт оставил мало времени на репетиции, поэтому он дал Чехову роль Скида в пьесе Джорджа Эббота и Филиппа Даннинга «Бродвей» (в Европе она шла под названием «Артисты»). Несмотря на недовольство репетиционным процессом, эту роль Чехов считал большой удачей.

В своей книге «Михаил Чехов как актер, режиссер и педагог» Лэндли Блэк описывает случай на чеховском спектакле. Во время длинного монолога в третьем акте «Артистов» Чехов, к собственному удивлению, обнаружил, что его сознание отделяется от сознания персонажа. Он одновременно играл роль и смотрел на себя со стороны. Чехов-актер чувствовал себя совершенно спокойно, тогда как его персонаж, Скид, мучился и переживал. Зрители завороженно внимали ему, партнеры по сцене взаимодействовали более открыто, чем на репетициях. Чехов наблюдал со стороны и давал команды персонажу, которого играло его второе «я». Он полностью владел ситуацией на сцене. Кроме того, он увидел, что его сознание воздействует и на зрителя. В результате этого раздвоения и сам Чехов, и Скид получили невероятную власть над залом.

Из литовских лекций мы узнаем, что Чехова очень вдохновил этот опыт. В Литве, где он мог преподавать на родном языке и работать с учениками и друзьями из Москвы, он рассказывал о том незабываемом венском спектакле, о пережитых ощущениях и о власти созданной на сцене атмосферы.

В памятке для студийцев Литовского государственного театра Чехов писал:

Бывают «бездушные» люди, с безразличными, холодными глазами, с убивающим спокойствием смотрящие на горе и радость. Их присутствие не греет и не волнует окружающих. С ними говорят по необходимости, с ними делают дела по необходимости, но их не любят, они не притягивают к себе.

Бывают и такие спектакли: холодные, бездушные, не волнующие, не притягивающие к себе зрителя. Вы знаете, что в наши дни борются две силы в искусстве – одна сила стремится превратить все живое в механизм, борется с живой душой в искусстве, убивает душу. Другая стремится оживить все склонное к отмиранию, возродить живую душу в произведениях искусства.

Спектакль есть живое, самостоятельное существо, подобное человеку. Как человек имеет дух, душу и тело, так имеет их и живой, действенный спектакль. Дух спектакля – это идея, заложенная в нем. Идея, ради которой автор, режиссер и актеры совместно создают спектакль.

<…>

Избегайте соблазна находить атмосферу спектакля рассудочным путем. Она должна быть найдена путем актерской интуиции [5].

Приведенные упражнения вводят актера в мир сценической атмосферы. Она представляет собой образ, усвоенный телом и разумом. Этот образ начинает создавать напряжение в мышцах, излучающее особую энергию, которую мы и называем атмосферой.

В помещении, надолго покинутом людьми, атмосфера умирает. Когда-то очень давно, бродя по небольшой румынской деревушке, я внезапно остановился перед заброшенным зданием. Войти в него было уже нельзя, однако, заглянув через щель в двери, я увидел, что творится внутри. Это была старая, разрушенная коммунистами синагога, не использовавшаяся десятилетиями. От нее веяло холодом и запустением.

Если бы я мог проникнуть туда с уже усвоенным образом этого здания, я подчинил бы себе атмосферу помещения, окрасив ее в оттенки моим собственным ощущением страха и печали. Людям свойственно окрашивать пространство своей энергетикой, и чем больше мы осознаем это свойство, тем глубже мы чувствуем пространство.

Читаем у Чехова дальше:

Как часто под влиянием атмосферы люди совершают поступки или говорят слова, о которых потом горько жалеют. Или как часто людей превозносят за то прекрасное и благородное, что они сделали или сказали, даже не подозревая о том, что это не они сказали или сделали то, за что их превозносят, но атмосфера «сделала» и «сказала» через них то и другое.

Так бывает в жизни. Так же бывает и на сцене.

Атмосфера на сцене – это истинный источник вдохновения актера. Актер становится неизмеримо тоньше, выразительнее, убедительнее, сердечнее и даже мудрее, если он играет в спектакле, где есть атмосфера. Атмосфера вдохновляет его, она дарит ему самые неожиданные краски, интонации, движения, эмоции и пр.

Актер не сможет сыграть роль совершенно, если готовит ее, не заботясь об атмосфере спектакля. Лишая себя атмосферы, актер лишает себя великого учителя, друга, наставника, незримого режиссера и вдохновителя.

Сила и значение атмосферы на сцене подтверждается еще одним кардинально важным фактом: атмосфера способна изменять смысл слов и сценических положений [6].

Когда атмосфера возникает на занятии или на сцене, почти сразу же «происходит что-то особенное». Мы ищем «что-то» все вместе. Занавес поднимается, и мы смотрим через большое окно в будущее нашего искусства. Мы смотрим на новый театр. Атмосфера – это еще не «что-то». Атмосфера – это лишь ключ к двери, за которой оно находится. В такие моменты я своими глазами видел, как меняется свет в помещении. Студенты, и я вместе с ними, выходят за рамки реальности. Они уже не просто студенты или актеры, я уже не просто преподаватель. Нам сложно сказать, кто наблюдает за кем. Если «что-то» может породить какой-то актер в одиночку, то сильная труппа, ансамбль, его укрепляет. Путь к «чему-то» начинается с вживания в роль и рабочего жеста, он ведет через атмосферу, и проводником на нем служит работа с маской.

В мировом театральном искусстве свидетельства «чего-то» нужно искать в балийском танце. В нем представлен максимум жестов, с помощью которых тело проводит энергию, составляющую часть «чего-то». На Бали чеховское «что-то» называется «таксу». Его я и опишу ниже, чтобы полнее раскрыть суть этого неуловимого понятия.

Таксу и балийский безличный театр

На Бали таксу присутствует в танце, в масках и в живописи. Точного эквивалента этому слову в европейских языках, мне кажется, не существует. Первые гости с Запада, приобщившиеся к таксу благодаря балийской маске, назвали это явление харизмой, но это неправильно. Словарное определение харизмы – «ниспосланный свыше дар или талант» – не передает того внезапного ощущения легкости и света, которое исходит от человека при появлении таксу. Таксу – это не транс, не измененное состояние сознания, а повышенная чувствительность. Как и Чехов, я считаю, что это ощущение нельзя передать словами.

Запись последнего шестичасового мастер-класса Михаила Чехова свидетельствует, что он тоже чувствовал в актерской игре некое свойство, скрытый потенциал, который мы не задействуем:

Глубоко внутри нас скрыты огромные творческие силы и способности. Однако пока мы не подозреваем о них или отрицаем их существование, они пропадают втуне. Пусть они прекрасны, сильны и чудотворны, мы – и это болезнь нашего времени – стыдимся их. Они лежат мертвым грузом, потому что мы не открываем двери в наши тайные сокровищницы и не отваживаемся вытащить это богатство на поверхность [7].

Этой же скрытой силой был очарован и Антонен Арто, когда увидел балийских танцоров в Париже в 1931 г. «Безусловно, это чистый театр, эта изнанка абсолютного жеста, который сам есть идея и принуждает дух проходить, чтобы стать замеченным, через лабиринты и сплетения волокон материи, – все это дает нам как бы новое представление о том, что принадлежит непосредственно к области форм и явленной материи», – писал он [8].

За 18 лет, что я езжу на Бали, мне довелось наблюдать таксу дважды. Первый раз – во время импровизированного спектакля театра теней, который давали И Вайан Ваджа и Ида Багус Аном. Второй раз – в гостях у самого знаменитого балийского художника, Иды Багуса Маде, когда он показал один из своих шедевров. Год за годом я возвращался на Бали в надежде еще раз приобщиться к этому редкому и прекрасному зрелищу и когда-нибудь с помощью балийских масок передать свойство таксу и западному театру.

Впервые это ощущение, которое теперь известно мне как таксу, я испытал на репетиции инсценировки «Мефистофеля» Клауса Манна в театре Du Soleil. Подарил мне его знаменитый датский актер Йенс Йорн Споттаг, исполнявший роль Хендрика Хефгена. В сцене, где Хендриг Хефген берет уроки танца у своей темнокожей любовницы, наступил момент, когда понимание своего персонажа и партнерши вкупе с сосредоточением и точностью достигло у Йенса такого накала, что я плакал до конца репетиции. Я почувствовал легкость, как будто с плеч сняли тяжелый груз. Больше я такого на репетициях не испытывал. Сцену отшлифовали до блеска, но ощущения этого больше не появлялось. Когда спектакль представили на суд зрителя, отработанный хронометраж и мастерское чередование стаккато и легато также рождали отличный заряд, однако ему было далеко до таксу. Один-единственный раз, на той репетиции, актерский инстинкт подсказал мне: вот оно, то, чего мне не хватает в театре и чего я буду добиваться, пока не добьюсь в ходе собственной режиссуры.

Работая режиссером в Дании, я называл таксу энергией. Я усердно искал способ научить актеров обретать эту энергию на каждом спектакле. На репетициях мне удавалось ее добиться, однако при появлении зрителя тон спектакля начинало задавать низшее актерское эго. Зрительское восхищение тешило самолюбие актеров, и чем больше ими восхищались, тем меньше вырабатывалось энергии.

Таксу возникает стихийно, для него не существует определенного набора ритуалов. Маски и атмосфера дополняют друг друга: чем выразительнее форма и рисунок маски, тем сильнее она воздействует на наше воображение. Я видел снимки масок на Парижской выставке 1931 г., и они гораздо выразительнее тех, что используются на Бали сейчас. Очень немного осталось резчиков, способных потягаться в мастерстве с теми, кто когда-то выступал перед Арто. К их числу принадлежит Ида Багус Аном. Я спрашивал его, проводил ли он какие-нибудь ритуалы, колдовал ли как-то над масками, которые делал для меня, и он ответил, что нет, поскольку не считает приемлемым отдавать свою религию и веру на откуп западным интригам. «Для меня маска – это искусство, а не колдовство!» – сказал он. Этот разговор помог мне понять, откуда берется то сильнейшее воздействие, которым обладают маски.

Во многих случаях образ маски замещает обыденное представление актера о себе более выразительным, раскрепощающим образом. В каком-то смысле маска «расчищает завалы»: прорываясь через сознание актера, она распахивает двери для воображения и вдохновения. И когда актер работает с такими выразительными, сильными образами, может возникнуть таксу.

Западное сознание, приученное высоко ценить индивидуальность, рождает огромное эго, которое затрудняет работу с масками. В работе с маской эго подавляется, однако оно восстает снова и снова, пытаясь отвоевать контроль над телом. Поэтому в работе с маской / образом присутствует элемент подчинения.

Что означает таксу для балийского танцора? Аном на мой вопрос ответил, что иногда ощущает его, иногда нет. В многочисленных танцах, исполняемых для туристов, на таксу рассчитывать не приходится. Там есть красота, грация, но до высокого танца, который наблюдал Арто, им далеко. Что увидел Арто в Париже в 1931 г.? Он получил первое представление о красоте и форме, став свидетелем зрелища, посвященного небожителям. Он увидел древние метафизические жесты, вплетенные в танец для балийских божеств. Потрясенный, он не мог разгадать секрет того, что предстало его глазам.

Арто не имел представления о том, как обучают балийских танцоров. Танцор не привносит ничего от себя в танцевальные традиции предков. В частности, боевому танцу барис маленькие балийцы учатся, вставая ногами на ступни отца или учителя и повторяя за ними все движения. Поначалу тело маленького танцора слушается плохо, но спустя много лет он сможет исполнить самые замысловатые движения танца. Только в этом случае способно родиться таксу, никоим образом не в процессе самовыражения. Балийцы убеждены, что духи уже давно все постигли, поэтому оригинальность – это фикция. В более экспрессивном виде таксу встречается в балийском танце, символизирующем максимальные выбросы физической энергии, то есть предельное движение. Чем дольше танцор движется в танце, не теряя отточенности каждой хореографической позы, тем больше он накапливает энергии и в какой-то момент начинает излучать ее в высшем проявлении. Это и есть таксу.

У всех достойных артистов всегда присутствует глубокое понимание точности, конкретики и формы. Именно в этих качествах начинает проявляться таксу. Ни один из этих артистов не полагается на зрителя. Недавно я спрашивал Йенса Йорна Споттага, помнит ли он ту особенную репетицию «Мефистофеля» – оказалось, что нет, совершенно не помнит. Главное для артиста – точность художественного выражения в каждый отдельно взятый момент, а не награды и почести. Балийский танцор, завершив церемониальный танец, не кланяется зрителю, а зрители не хлопают. На Бали аплодисментами исполнителя награждают духи. Главное в танце – духовность и выносливость, места для эгоцентризма в нем нет. В этом же состоит трудность освоения методики Михаила Чехова. Она сводится к пониманию формы и жеста, свойств, атмосферы и низшего эго.

В древнем балийском танце присутствуют все первые девять упражнений Михаила Чехова, словно он и в самом деле взял танец и разъял его на отдельные этюды. Разработка Чехова носит универсальный характер, она не может принадлежать одному педагогу, организации или правообладателю. Она принадлежит только телу.

Примечания, источники цитат

Эпиграф

Норбу, Чогьял Намкай. Дзогчен – состояние самосовершенства. Пер. с итал. на англ. Дж. Шейна, пер. с англ. Ф. Маликовой. – СПб.: Шанг-Шунг, 2001.

[1] Уроки Михаила Чехова в Государственном театре Литвы, 1932 г. – М.: ГИТИС, 1989.

[2] Chekhov, Michael, To the Director and Playwright, Charles Leonard and Xenia Chekhov, eds., New York: Harper & Row, 1963; Limelight Editions, 1984, p. 14.

[3] Конспект автора, сделанный на мастер-классе Дейрдре Херст Дюпре в Театральном центре Юджина О’Нила 1 июня 1999 г.

[4] Black, Lendly C., Michael Chekhov as Actor, Director, and Teacher, Ann Arbor, MI: UMI Research Press, 1987.

[5] Уроки Михаила Чехова в Государственном театре Литвы, 1932 г. – М.: ГИТИС, 1989

[6] The Collins English Dictionary, London: HarperCollins UK, 2000.

[7] Michael Chekhov: On Theatre and the Art of Acting, New York: Applause, 2004.

[8] Арто, Антонен. Театр и его двойник: Манифесты. Драматургия. Лекции. Философия театра. – СПб.: Симпозиум, 2000.

Рекомендуемая литература

Black, Lendley C., Mikhail Chekhov as Actor, Director, and Teacher, Ann Arbor, MI: UMI Research Press, 1987.

Chekhov, Michael, Michael Chekhov: Lessons for Teachers of his Acting Technique, transcribed by Deirdre Hurst du Prey, Ottawa: Dovehouse Editions, 2000. (Запись 18 занятий, которые Чехов провел для Дюпре и Беатрис Стрейт в 1936 г.)

Там же. On the Technique of Acting, Mel Gordon, ed., New York: Harper-Collins, 1991. (Переиздание книги «К актеру» (To the Actor), с дополнениями от Малы Пауэрс и предисловием Гордона.)

Там же. On Theatre and the Art of Acting, New York: Applause, 2004.

Шесть часов лекций Чехова 1955 г., записанные на компакт-диск с сопровождающей брошюрой.

Там же. To the Actor, New York: Routledge, 2002.

Там же. To the Director and Playwright, Charles Leonard & Xenia Chekhov, eds., New York: Harper and Row, 1963; Limelight Editions, 1984.

МИХАИЛ ЧЕХОВ работал в Америке с 1935 по 1955 г. В 1934 г. Чехов побывал в Нью-Йорке, Филадельфии и Бостоне. В феврале 1935 г. он появился на сцене вместе с другими русскими актерами-эмигрантами. Спектакли давали в течение месяца в нью-йоркском театре Majestic.

Репертуар состоял из семи пьес на русском. Чехов играл в гоголевском «Ревизоре» и «Женитьбе», пьесе «Бедность не порок» Островского, «Чужом ребенке» Шкваркина, булгаковской «Белой гвардии» и скетче «Забыл!» по Антону Павловичу Чехову. Спектакли имели большой успех.

Как раз в это время Беатрис Стрейт искала кого-то, кто мог бы составить театральную программу для театрального центра Dartigton Hall в английском Девоншире. Вместе с Дейрдре Херст Дюпре Стрейт ездила по Соединенным Штатам, ища подходящего педагога. Увидев Михаила Чехова в «Ревизоре» и одноактных пьесах Антона Чехова, актрисы поняли, что нашли того, кого искали.

5 октября 1936 г. в Dartigton Hall открылась Театральная студия Чехова. Там он мог беспрепятственно работать над своей методикой, не гонясь за коммерческим успехом.

Вторая возможность повлиять на американский театр представилась в 1938 г., когда несколько молодых актеров студии ушли в армию, над студией нависла мрачная тень приближающейся войны. Было решено на время войны перебазировать студию в Штаты. Чехов намеревался после войны вернуть ее в Европу, но замыслу не суждено было осуществиться.

В январе 1939 г. студия открылась в Риджфилде, штат Коннектикут. Здание с земельным участком в 150 акров свободно вмещало просторные классы, библиотеку, комнаты отдыха, общежитие для студентов и театр. Окружающий пейзаж не уступал по красоте дартингтонскому, при этом до Нью-Йорка было рукой подать.

Первый крупный спектакль студии состоялся 24 октября 1939 г. в бродвейском театре. Это были «Бесы» Достоевского, инсценированные Георгием Ждановым – помощником Чехова и вторым режиссером на этом спектакле.

Когда студия распалась, Михаил Чехов с помощью Дейрдре Херст Дюпре дописал свою книгу «К актеру» издания 1942 г. Дюпре еще во время работы в Dartigton Hall взяла на себя роль его личного секретаря, конспектируя все занятия и лекции в студии, чтобы помочь Чехову в подготовке книги.

Последний раз Чехов вышел на нью-йоркскую сцену в сентябре 1942 г. Он сыграл подборку одноактных пьес по рассказам Антона Чехова, в число которых входили «Ведьма» и «Забыл!», исполненные во время его американского дебюта в 1935 г.

2 октября 1942 г. Чехов окончательно перебрался из Нью-Йорка в Голливуд. В 1943 г. он сыграл деревенского патриарха в «Песни о России» Григория Ратова, который и убедил Чехова переехать в Голливуд. Фильм вышел в декабре 1944 г. одновременно с еще одним фильмом Чехова, «В наше время». Следующий фильм Чехова, «Завороженный» Альфреда Хичкока, принес ему номинацию на «Оскар» за лучшую роль второго плана.

В число голливудских учеников Михаила Чехова входят Ингрид Бергман, Джеймс Дин, Грегори Пек, Мэрилин Монро и Юл Бриннер.

После второго сердечного приступа в 1954 г. Чехов перестал играть в кино, однако продолжал преподавать и читать лекции. В 1952 г. при сотрудничестве Чарльза Леонарда Чехов переработал и сократил изначальный текст книги «К актеру», и в 1953 г. она вышла в свет. 30 сентября 1955 г. Михаил Чехов скончался от сердечного приступа в своем доме в Голливуде.

ПЕР БРАГЕ – художественный руководитель театрального центра Studio 5. Он профессионально режиссирует, играет на сцене, преподает и пишет картины с 1967 г., поставил более 85 спектаклей в разных странах мира. Завоевал международное признание как преподаватель игры с маской и методики Михаила Чехова, а также как эксперт по балийским маскам. Браге преподавал в ГИТИСе и Международной летней театральной школе в Иркутске, давал мастер-классы во МХАТе. Опыт преподавания и режиссуры в Европе и Азии дал ему новое понимание работы с маской, которое он применяет в своих постановках и мастер-классах. Он входит в число основателей Международной ассоциации Михаила Чехова, преподает в Школе искусств Тиша при Нью-Йоркском университете, Йельской драматической школе и актерском центре, преподавал в Национальном театральном институте, Нью-Йоркской школе кино и телевидения, а также в Студии Билла Эспера. В 1991 г. он основал Студию имени Михаила Чехова в датском городе Орхус, а в 2000 г. был арт-директором на конференции, посвященной методике Михаила Чехова, проходившей в Сибири. Кроме того, он является художественным руководителем Балийской театральной консерватории.

Метод Уты Хаген

Кэрол Розенфельд

Стремясь к той абсолютной простоте, которая потребует ни много ни мало – всего.

– Т. С. Элиот. Литтл Гиддинг

Со смертью 84-летней Уты Хаген в 2004 г. закончилась целая эпоха в истории американского театра. На протяжении 70 лет Ута вдохновляла своих друзей, коллег, зрителя и студентов как актриса и преподаватель. Презирая мир коммерции, она добивалась уважения к театру и актерскому искусству.

Ута Хаген начала разрабатывать свой метод в 1940–1950-х, задавшись целью обозначить опасные «ловушки», которые подстерегали актеров на сцене. В 1950-е многие актеры практиковали, а зритель принимал как должное наигранность и картонных героев на сцене. Хаген же разработала технику, благодаря которой исполнение оставалось непосредственным, живым. Те, кому доводилось видеть ее на сцене, замечали, что одну и ту же роль она играла от раза к разу все лучше. В надежде, что ее находки послужат другим, Хаген оттачивала и дорабатывала свою систему упражнений все годы преподавания в Студии Герберта Бергхофа – актерской школе, основанной ее мужем в 1945 г.

В основе ее метода лежат три принципа, изложенные в книге «Задача для актера» (A Challenge for the Actor). Первый – «основные составляющие наших ролей таятся где-то в нас самих». Второй – «голос и речь, душа и разум не существуют в отрыве от тела, оно порождает их и служит их проводником». Третий – «проделанная актером работа всегда должна находить отражение в действии». Есть и четвертый: «все, что мы делаем, обусловлено нашими ожиданиями, но то, что получается в действительности, никогда не соответствует им полностью» [1]. Хаген знала главное: когда пьеса отработана и изучена до мелочей, можно положиться на ее обстоятельства и позволить им себя вести. Вы уже достаточно ими прониклись, чтобы роль стала по-настоящему живой.

Для Хаген актерская игра была исследованием, проникновением в тайны человеческой натуры. Она требовала от самой себя, от студентов и коллег стремиться сделать персонажа живым, думающим человеком, с сердцем и душой. Она призывала студентов бесстрашно раскрываться навстречу всем внешним стимулам, которые «вызывают у нас любые эмоции – от духовного экстаза до мучительной боли». Пять имеющихся у человека чувств были для Хаген проводниками к телу, разуму, сердцу и душе.

Вышедшая в 1953 г. книга Хаген «Дань актерской профессии» (Respect for Acting) стала популярным пособием для базового курса актерской подготовки. Однако работа многих студентов, обучавшихся по этой книге, со временем перестала удовлетворять ее автора, и Хаген принялась совершенствовать свою методику. Так появилась «Задача для актера», которая учит не только пользоваться своим талантом, но и отличать художественную правду от обыденной, повседневной. Поскольку основным инструментом в этой технике выступает сам актер, важно подчеркнуть, что она не пропагандирует натуралистичной игры – «естественность» на сцене в ее задачи не входит. Упоминаю об этом особо, поскольку очень многие студенты путают достоверность с «естественностью». Они пытаются привнести в работу обыденные, неуместные, банальные, привычные свойства обыденной жизни, тогда как на самом деле им на сцене не место. Хаген учила, что «действительность театральна в самом лучшем значении этого слова» и что «нет ничего реальнее жизни» [2]. В процессе социализации, приучаясь жить в обществе, некоторые из нас теряют индивидуальность, голос, умение владеть телом. Мы перестаем себя удивлять. При этом, становясь свидетелями какого-то необычного поведения, выходящего за общепринятые рамки, мы думаем про себя: «Такое даже для театра слишком». И очень зря. Эта фраза говорит сама за себя – сразу видно, чего мы ждем от актера на сцене и насколько хорошо разбираемся в человеческой натуре. По мнению Хаген, «реализм предполагает поиски определенного поведения, отвечающего мотивам персонажа в обстоятельствах, заданных драматургом» [3]. В коллективном художественном произведении под названием «театр» все участники процесса – режиссер, драматург, оформители, актеры – влияют на то, что происходит на сцене. Излишний натурализм, не обусловленный художественной задачей, – это приговор актерскому искусству.

Хаген учила, что «театр должен вносить вклад в духовную жизнь страны» [4]. Потому что ни стремление актера оживить каждую роль, ни специальные приемы, ни готовые ответы не заменят стремления исследовать человеческую природу и душу. Актер должен владеть мастерством и техникой. По мере обретения мастерства у него обостряются чувства – только так он получает возможность осмыслить свои физические и психологические ощущения и впечатления. Техника Хаген помогает произвольно вызывать нужные переживания, требующиеся для исполнения роли [5].

Костяк техники – это шесть «шагов» и десять упражнений, изложенных в книге Хаген «Задача для актера» [6]. Очень надеюсь, что моя глава увлечет читателя и подвигнет изучить первоисточник, где методика расписана подробно и доступно, а также увидеть основоположницу за работой в фильме «Мастерская Уты Хаген» (Uta Hagen’s Acting Class). Они способны принести большую практическую пользу и обогатить работу актера любого уровня. Начинающие актеры, сами того не ожидая, узнают много нового о себе и о человеческой натуре. Опытные актеры убедятся, насколько эти упражнения стимулируют творческий порыв в работе, а кроме того, позволяют поддерживать форму и оттачивать мастерство.

Излагая шесть шагов Хаген, в каждом упражнении я буду обозначать его цель, подготовительную работу, исполнение и практическое применение. Затем я дам некоторые рекомендации по мотивам многолетних занятий по этим упражнениям с моими студентами. Давайте представим, что вы тоже вошли в их число и собираетесь выполнять упражнения на курсе актерской подготовки.

Изложенные ниже шесть шагов помогут вам вжиться в атмосферу любой сцены или пьесы. В итоге эти шаги укоренятся в вашем сознании и станут основой мастерства. Именно они составляют костяк упражнений Уты Хаген.

Шесть шагов

Шаг первый. Кто я такой?

Этот вопрос актер может адресовать как себе, так и своему персонажу.

«Что я ощущаю?» Это может быть возбуждение, бодрость, усталость, спокойствие, жалость к себе, скука, тревога за друга или работу, одиночество и т. д. Наше состояние – это всегда результат того, что с нами происходит, и воздействия окружающих нас людей. На него всегда будут влиять те составляющие, на которых вы предпочтете сосредоточиться, работая с другими шагами.

Не сосчитать, сколько раз мои студенты реагировали на критику так: «Ну, такой вот я человек» или «Ну, вот так я себя веду» или «Я бы так не сделал». Подобные установки отрезают путь новым возможностям, необычным поступкам, выявляя полное непонимание того, что значит вживаться в роль. Кроме того, они попросту ошибочны, потому что в разных ситуациях человек реагирует по-разному, и никто не может предугадать, как он поведет себя в будущем.

Подобными отговорками студент демонстрирует недостаток самонаблюдения. Надеюсь, что, проработав шесть шагов и начав применять их в упражнениях Хаген, вы будете лучше разбираться в том, что влияет на ваши собственные поступки. Как и любому человеку, нам свойственно заблуждаться, пока жизнь (или роль) не подкинет нам возможность узнать о себе нечто неожиданное. Когда по роли нам приходится делать что-то, чего в жизни делать еще не доводилось, мы можем испытывать неловкость, растерянность, вплоть до оцепенения. Это сигнал, что именно над данным моментом нужно будет поработать.

Самопознание – основа актерского труда. Актерская игра позволяет сбросить социальную маску, которую мы надеваем в повседневной жизни. В некотором смысле самопознание, работа над собой, наш инструмент, напоминает очистку луковицы – слой за слоем. Снимая очередной слой, мы невольно становимся честнее с самими собой, распознавая и принимая свои сильные и слабые стороны.

Обязательно останавливайтесь время от времени и спрашивайте себя: «Кто я?» Старайтесь отвечать вдумчиво, иначе вы снова поставите барьер на пути роста и развития.

«Как я воспринимаю себя?» В зависимости от обстоятельств вы можете воспринимать себя несправедливо обиженной жертвой, самым счастливым человеком на свете, великим шекспировским актером… Вам может казаться, что вы никогда больше не найдете работу, что вас сглазили, что вы толстый и некрасивый. Можно ощущать себя невероятно сексуальным, а можно – конченым неудачником. Вам может померещиться, что вы при смерти и дни ваши сочтены. И хотя все эти ощущения совершенно подлинные, обычно они мимолетны и быстро проходят.

«Что на мне надето?» Выбор одежды определяют такие факторы, как время суток, день недели и время года, то, куда вы направляетесь, ваше самоощущение в данный момент и т. д. Кроме того, одежда, манера одеваться тоже дает ответ на вопрос «Кто вы?» и как вы себя воспринимаете.

Шаг второй. Обстоятельства

Сколько сейчас времени? (Какой сегодня год, время года, день?) Время повелевает нами как ничто другое. У актера вырабатывается особое чувство времени. Исследуя эпоху, десятилетие, год, в которых происходит действие пьесы, мы приобщаемся к необыкновенному миру истории, географии, науки, музыки, литературы, искусства, политики, социального уклада, религии и бизнеса. Именно поэтому театроведение по праву претендует на звание величайшей из гуманитарных наук.

Задаваясь приведенными ниже вопросами, мы увидим, насколько велико влияние времени на человеческое поведение и насколько важно учитывать его в любой из ваших будущих ролей.

«Какой сейчас год? Десятилетие? Месяц? Время года? Какая погода на улице?»

«Какой сейчас день недели? Будни или праздник / выходной?»

«Сколько сейчас времени?»

Сыграть персонажа из другой эпохи сродни путешествию во времени – мы попадаем в совершенно иной мир, переносимся вместе со зрителем в прошлое или будущее.

В реальности, созданной драматургом и режиссером, от заданного ими времени зависят:

• ваш возраст и происхождение;

• ваш социальный статус;

• погода;

• атмосфера, в которой вы находитесь (в помещении может быть жарко, холодно, темно, тихо, душно, светло);

• ваша одежда;

• ваша прическа;

• ваши манеры;

• ваш лексикон;

• книги, которые вы читаете;

• музыка, которую вы слушаете;

• ваше отношение к сексу и ухаживаниям;

• танцы, которые вы исполняете;

• отношения, в которых вы состоите;

• ваше эмоциональное состояние;

• ваше физическое состояние;

• что вы делали до сего момента;

• что вы делаете в данный момент;

• ваши намерения и планы на будущее.

«В какой момент начинается моя вымышленная жизнь?» Благодаря этому вопросу мы определяем непосредственный момент начала упражнения, а также сопутствующие ему обстоятельства.

«Где я?» В каком городе, районе, здании, помещении – либо где-то на улице, в открытом пространстве – я нахожусь?

«Что меня окружает?» Пейзаж, погода, обстановка, предметы вокруг – все это нужно учесть.

Месту в методике Хаген отводится очень важная, значимая роль, поскольку окружающая обстановка воздействует на нас, на наше тело независимо от нашего осознания. Время и место можно считать чем-то вроде хранилища ощущений. По мере обострения чувствительности к роли места и времени в нашей повседневной жизни становится очевидно, что эти элементы необходимо включать в актерскую работу, поскольку они играют ту же роль в жизни создаваемых вами персонажей.

Кроме того, работа над местом действия – это вполне конкретный способ создания продуктивной рабочей атмосферы. При подготовке этюда или сцены для показа на занятии необходимо раздобыть и принести в класс реквизит, набросать логичный план помещения, передвинуть нужным образом мебель. К сожалению, многие актеры этот этап пропускают, считая несущественным или оставляя на потом. Однако на самом деле с этого нужно начинать. Прорабатывая упражнения, вы постепенно научитесь создавать обстановку с помощью предметов, которые приносите с собой, и того, что найдется в классе. Мы уделяем этому особое внимание, потому что во время репетиции правильная обстановка создает нужный настрой, пока вы еще только вживаетесь в роль.

Помните: человек существует не в вакууме. В каждый отдельный момент он пребывает в окружении множества объектов. Так было испокон веков – это подтвердит вам коллекция любого музея.

«Каковы непосредственные обстоятельства сцены? Что ей предшествовало и что происходит сейчас? Чего я ожидаю или что планирую делать дальше?» Здесь можно конкретизировать до бесконечности. Поэтому выбирайте обстоятельства, значимые для вас лично, тогда они вызовут у вас отклик, связывающий вас с прошлым и переносящий в настоящее в момент начала сцены. Можно установить внутреннюю привязку и к будущим, предстоящим обстоятельствам. Создавая их, старайтесь, чтобы у вашего настоящего всегда имелось хорошо продуманное прошлое, с которым вы тесно связаны, и ближайшее будущее, которое тоже для вас значимо.

Шаг третий. Отношения

«Кто я по отношению к обстоятельствам, месту, обстановке и связанным со мной людям?» Практически на все вокруг у нас имеется точка зрения, мнение. Отдавая себе отчет в том, какие отношения связывают нас с обстоятельствами и местом нашего пребывания, мы настраиваемся на ситуацию, которую мы создаем в ходе упражнения. Обстоятельства могут вселить в нас неуверенность, чрезмерное самомнение, глубочайшую тревогу. Мы можем винить положение, в котором оказались, а можем чувствовать себя в полной безопасности. Обстоятельства могут застать нас врасплох, взбесить, окрылить. Вы можете оказаться в знакомом месте, хранящем чудесные или грустные воспоминания. Можете очутиться в местах незнакомых, чужих, негостеприимных, зловещих. Осознание взаимоотношений с предметами (знакомыми или незнакомыми) своего окружения, а также с собственным имуществом повышает восприимчивость по отношению к каждому объекту, с которым вы имеете дело. Восприимчивость к окружению и к тому, как ваши взаимоотношения влияют на поведение, придают актерской игре искренность и более личный характер.

Шаг четвертый. Чего я хочу?

«Какова моя главная цель? Каковы мои непосредственные нужды?» Четвертый, пятый и шестой шаги взаимосвязаны. Один вопрос отразится на всей вашей работе и потянет за собой следующие. Не забывайте: определив цель, нужно обязательно спросить себя, чем вы рискуете, если не сможете ее достичь. Подумайте, какие препятствия стоят на вашем пути и что вам нужно сделать, чтобы осуществить задуманное или получить желаемое.

Шаг пятый. Что мне мешает?

«Что мешает мне добиться желаемого? Как преодолеть препятствие?» Начинающим актерам часто бывает трудно определить помехи на пути к цели, однако, присмотревшись к собственной жизни, мы увидим, что препятствия встречаются нам на каждом шагу – одни легко преодолимы, другие сложнее. Сталкиваясь с препятствием, мы мобилизуем физические и эмоциональные силы. У нас возникает желание высказаться, своеобразная «вербальная готовность» к преодолению. Препятствия принимают разные формы – они могут быть внутренними, могут быть внешними. Многие наши действия продиктованы именно препятствиями.

Внутренние препятствия:

• мысли, образ мысли, формулировка мыслей;

• привычки и мании;

• черты характера;

• желания и нужды;

• страхи;

• физические недостатки и ограниченные физические возможности, болезни;

• умственные или эмоциональные расстройства.

Препятствие может содержаться в самом объекте (ручка без чернил, сломанный карандаш, чашка слишком горячего чая и т. д.). Препятствием может стать сопротивление других людей либо преследование ими собственных интересов. Ваши собственные желания и нужды, ваше отношение к цели тоже могут выступить препятствием. Само ваше состояние может вам помешать. Помехой может оказаться и фактор времени.

Шаг шестой. Что нужно сделать, чтобы добиться желаемого?

«Как мне достичь своей цели? Как мне себя вести? Что мне предпринять?» Поскольку в основе любой актерской игры лежит действие, чем скорее мы научимся мыслить действиями, тем лучше. Это должно войти в привычку. Каждый раз, когда у вас возникает вопрос, что сейчас должен чувствовать ваш персонаж, заменяйте его вопросом: «Что я здесь делаю?» Перестраивайте собственный глагольный лексикон. Постепенно ваш словарь переходных глаголов (обозначающих действие, направленное на объект) будет обогащаться. А поскольку наше отношение к языку крайне субъективно, личное отношение к отдельным словам – это немаловажный фактор в актерском выборе.

Учитесь различать ощущения при совершении действия и ощущения, возникающие, когда мы отталкиваемся от эмоций. Никогда не оценивайте эффективность действия в процессе его совершения. Представляйте вместо этого, как оно отразится на другом человеке и как этот человек отреагирует. Любое ваше действие – продукт другого действия, совершенного по отношению к вам вашим партнером.

Если вы должны испытывать какие-то чувства, но у вас не получается, можете не сомневаться: вы не на том сосредоточились и не нашли для себя подходящего действия. Действие – это игра. Игра – это действие.

На этом этапе работы вы, без сомнения, начнете внимательнее присматриваться к привычным действиям, которые вы совершаете в повседневной жизни. Вы актер, а значит вы постоянно будете пробовать что-то новое на сцене.

Вот теперь задумайтесь, насколько удивительное существо – человек. Мы способны как на невыразимо прекрасные поступки, так и на ужасные. Изучение актерского мастерства помогает исследовать, лепить, развивать возможности своего тела и голоса, пользоваться ими правильно. Мы познаем безграничную красоту языка, от шекспировского слога до рэпа, и разнообразие человеческой натуры. Мы постигаем свою сущность.

Десять упражнений

Десять упражнений из «Задачи для актера» так же важны и необходимы, как гаммы для музыканта или работа у станка для танцора. Каждое из этих упражнений помогает преодолеть часто встречающиеся проблемы, которые возникают во время работы над ролью.

Проделав все десять упражнений последовательно, можно комбинировать их и усложнять, подстраивая под собственные нужды. Это развивает воображение.

Упражнение 1. Физическая задача

Когда знаешь свое местоположение, свою цель, свои мотивы, то перенять манеру персонажа не составит труда. Когда вживешься в образ по-настоящему, несложно говорить от его лица.

Цель

Физическая задача – это каждое движение, которое вы совершаете с момента выхода на сцену до момента ухода за кулисы. Это понимание факторов, которые заставляют вас перемещаться с места на место и определяют логику ваших движений. Упражнение закладывает фундамент вашего существования на сцене, помогая осознать, как ваши действия зависят от окружения. Физическая задача – это костяк, на который наращивается психологическая, физическая и вербальная «плоть».

Имейте в виду, что физическая задача – это не просто конечная цель упражнения. Задача не только в том, чтобы выполнить действие.

Содержание

Вы выбираете знакомое действие – например, сборы на работу, подготовка ко сну, прием гостей, поход в спортзал, в магазин, на свидание. Можно, наоборот, возвращаться домой с работы, из магазина, со свидания. Можно основывать цель на привычном утреннем распорядке (или вечернем, выходного дня) либо включить какие-то реже выполняемые действия – например, заворачивать подарок, делать маску для лица, укладывать рабочий портфель, готовить ребенку завтрак, паковать чемоданы для загородной поездки, чинить одежду. Выберите ситуацию, в которой вы выполняете определенное действие в определенное время в определенном месте с определенной целью. Затем выберите из этого действия трехминутный фрагмент для показа на занятии.

Вы начинаете, выходя из-за кулис, поэтому вам нужно придумать повод отвлечься на какое-то время от вашего занятия и затем к нему вернуться. Первый выход требует особой подготовки, позволяющей перейти от воображаемого прошлого к действию.

Подготовка

Повторяю еще раз: физическая задача не будет выполнена достоверно, если вы не представляете, где вы, и не ориентируетесь во времени. Поэтому обязательно подготовьте план помещения, где вы будете разыгрывать сцену (комнату или кабинет). Что происходило накануне или за два дня до вашей сцены, в результате чего те или иные предметы оказались там, где они оказались к началу действия? Чем конкретнее и подробнее вы продумываете окружающую обстановку, тем легче будет путь к цели. Определив цель и сопутствующие обстоятельства, не забудьте создать препятствия, которые нужно будет преодолевать. Если нужно, добавляйте и меняйте их в процессе репетиций.

Любое из десяти упражнений подразумевает подготовку, репетиции, окончательный выбор и показ в классе. Проводите подготовительную работу, пользуясь шестью приведенными выше шагами. Начертите план вашего репетиционного пространства и принесите его в класс, так легче будет выстраивать сцену. Приносите столько предметов, сколько нужно, чтобы вжиться в пространство, которое вы хотите создать. Отберите то, что необходимо для достижения цели, то, что укажет на определенный день и час, а также на ваши действия, предшествовавшие моменту, с которого начнется сцена. Весь этот реквизит поможет вам поверить в заданные обстоятельства.

Уточнение. Подлинные действия в противовес «игровой» жизни

Может показаться, что в этом задании вы должны воспроизвести три минуты своей жизни, в точности повторяя обычные действия. Это не так. Суть упражнения не в том, чтобы воспроизвести происходящее с вами. Мы отталкиваемся от событий своей жизни, поскольку при прохождении шести шагов легче выделять, обозначать и анализировать знакомые элементы. Определив обстоятельства для своего упражнения, вы все равно каждый раз будете играть по-разному. В процессе репетиций вам, возможно, придется добавить не существующее в вашей настоящей жизни препятствие. Может произойти что-то такое, что вы тоже сочтете нужным ввести в сопутствующие сцене обстоятельства. Не пытаясь контролировать мыслительный процесс, вы отыграете упражнение так, будто все и в самом деле происходит с вами впервые. Ваша цель и осознание того, чем вы рискуете в случае неудачи, помогут не сбиться с курса.

В обычной жизни вполне естественно не заострять особого (или почти никакого) внимания на повседневных делах. У нас хватает забот и без того, все время заполнено мыслями, заботами, планами. Повседневные дела совершаются почти бездумно. Однако, прорабатывая упражнения, вы начнете обращать больше внимания на автоматические действия. В процессе репетиций вы научитесь полагаться на выстроенные вами обстоятельства и держать в уме связанные с ними заботы, мысли и планы.

Репетиции

В повседневной жизни физические действия обычно доведены до автоматизма, потому что мы всегда находимся в конкретном месте, среди конкретных вещей и знаем, сколько времени у нас уйдет на какое-то дело или на то, чтобы куда-то добраться. Выполняя упражнение, старайтесь прожить три выбранные минуты максимально органично. То есть не пренебрегайте моментами, которые выступают неотъемлемой частью действия. Например, если вам нужно набрать горячей воды, постойте пару секунд у раковины, дожидаясь, пока вода в кране потеплеет.

Не исключено, что ваша первая репетиция трехминутного отрывка растянется минут на двадцать. Потом, кода вы уже определитесь с начальным и конечным моментом упражнения, она сократится минут до пяти. И наконец, несколько раз проработав упражнение в классе, вы придете к органичной трехминутной сцене. Ни в коем случае не старайтесь ужать до трех минут в классе то, что дома у вас занимает около получаса. Даже если вы придумаете обстоятельство, заставляющее вас торопиться, вы не сможете втиснуть двадцатиминутное действие в три минуты. Трехминутный лимит – это важный фактор, он обеспечивает сосредоточенность и вдумчивость.

Практическое применение

Работая над физической задачей, мы учимся правильно мотивировать и обосновывать достоверное поведение на сцене. Мы осваиваем прием, помогающий решать проблемы, которые возникают во время репетиций.

Упражнение 2. Четвертая стена

Некоторые ошибочно понимают под «четвертой стеной» выстраивание незримой преграды между актером и зрителем. Однако Хаген учила, что «идеальное взаимодействие между актером и залом возникает, когда актер активно, физически и психологически, настроен на персонажа, вовлечен в действие – в пределах магического игрового пространства» [7]. Поскольку сверхзадача актера – взаимодействие с залом и партнерами, то стена, пусть даже воображаемая, между актером и зрителем – это нелепо и губительно.

Цель

Упражнение вырабатывает умение сосредоточиться и вжиться в обстоятельства пьесы, оставаясь при этом открытым для зрителя. Вы учитесь включать в сценическое пространство ту часть зала, где находится зритель. В этом упражнении вводится текст, поэтому вам придется проявлять «вербальную волю», участвовать в процессах адресации и получения сообщения.

Содержание

Вы придумываете обстоятельства, связанные с телефонным звонком (звонить можете вы, звонить могут вам). У вас должна быть обоснованная причина находиться у телефона и, даже если вы отвечаете на звонок, а не звоните сами, должна быть потребность в этом разговоре. Может быть, вам нужно рассказать о каком-то событии, найти утешение в разговоре с близким человеком, договориться о чем-либо с родственником, завершить сделку, поздравить маму с днем рождения, посплетничать с подругой и т. д. В этом упражнении вам легче будет определить препятствия.

Упражняйтесь до тех пор, пока не почувствуете восхитительную свободу, которую дает этот прием.

Подготовка

Планируйте пространство так же детально, как и в предыдущем упражнении. Когда решите, какая стена в вашей комнате будет играть роль «четвертой», обозначьте ее, отметив на плане, где будут сидеть педагог и однокурсники. Полностью продумайте сопутствующие обстоятельства, как связанные, так и не связанные с телефонным звонком.

Исследуйте собственные телефонные переговоры: обращайте внимание на собственное поведение в течение недели подготовки к показу упражнения. Поначалу вам будет несколько неловко. В какой-то момент вы можете даже потерять нить беседы, потому что отвлечетесь на мысли об упражнении. Кроме того, во время обычного телефонного разговора мы редко следим за своим поведением (рисуем каракули на бумаге, прихлебываем из чашки, вертим в руках какую-нибудь мелочь), потому что все внимание сосредоточено на беседе. Постепенно, шаг за шагом, вы привыкнете, подсознательно не упуская из вида четвертую стену, отдавать все внимание разговору.

В этом упражнении говорить не менее важно, чем слушать. Помните: вы слушаете (воспринимаете) нечто связанное с происходящим в данный момент в вашей жизни. Ваш отклик обусловлен тем, что говорит или делает ваш собеседник. Помимо этого на вашу реакцию влияет сам предмет обсуждения, цель, которую вы пытаетесь достичь, и препятствия на пути. Во время разговора вы будете боковым зрением видеть окружающую обстановку и взаимодействовать с предметами, почти не отдавая отчета в своих действиях.

Репетиции

Продумав обстоятельства, отключите телефон и репетируйте с «мертвой» трубкой. Представляйте себе собеседника, удерживайте его мысленным взором. Не пытайтесь расслышать каждое слово в трубке. Вам нужен общий смысл и подтекст. Позвольте собеседнику воздействовать на вас (интонациями, тоном голоса) и реагируйте естественно.

Ваша речь тоже должна быть естественной. Не нужно ради зрителя повторять сказанное собеседником или что-то добавлять. Зритель сам сделает выводы о предмете разговора из вашего поведения и слов.

Не готовьте текст заранее и не учите его наизусть. Если вы знаете, чего добиваетесь, то конечная цель сама поведет вас и не даст сбиться. Старайтесь во время репетиций не повторять одно и то же.

Поза, в которой вы ведете беседу, – это половина успеха, поскольку именно она определяет, сможете ли вы без усилий контролировать четвертую стену. Взаимодействие с четвертой стеной (зрителями) – необходимое условие. Поэтому, репетируя, обращайте внимание на позу, в которой вы сидите или стоите. Если вы наклоните голову, то увидите пол, узор ковра и т. д. Если откинетесь в кресле, то упретесь взглядом в фотографии или картины на стене. Если уляжетесь на спину, перед глазами окажутся светильники и разводы на потолке. Поэтому нужно найти подходящую позу, чтобы взгляд неизбежно нацелился на четвертую стену.

Если заметите, что слишком сильно сосредоточиваетесь на четвертой стене или насильно заставляете себя смотреть в зал, на какое-то время выпустите ее из внимания.

В классе

К показу в классе ваш телефонный звонок должен быть тщательно отрепетирован.

Распланировав пространство, установите и четвертую стену в аудитории или театральной сцены, мысленно выделив воображаемые точки на стене позади зрителей. Расположите их на участках стены, которые вы легко увидите со своего места на сцене. Это могут быть знаки выхода, трубы, осветительная будка и т. д. Даже если вы репетируете в квартире и стена находится от вас в двух шагах, все равно установите мысленные привязки. Не «вешайте» четвертую стену в воздухе или между сценой и зрителями. В этом случае вы лишите себя конкретных ориентиров, на которые можно нацелиться взглядом, и вместе с ними лишитесь почвы под ногами, ощущения своего тела. Стена за зрительскими местами – это осязаемая поверхность, на которой можно расположить воображаемые привязки. Закрепите их там мысленно, и вы сразу же почувствуете себя как дома. Одного осознания, где находятся ваши цели, уже достаточно.

Привязок должно быть несколько, чтобы не упираться взглядом в одну точку. Выполняйте упражнение до тех пор, пока открытость и одновременная обособленность на сцене не будет даваться вам свободно. Ни в коем случае не заставляйте себя вглядываться в четвертую стену. Иначе появятся напряжение, наигранность. Играйте так, будто вы находитесь дома, и если не получится во время упражнения задействовать четвертую стену – не упорствуйте. В следующий раз получится.

Практическое применение

Вспоминайте об этом упражнении перед каждым выходом на сцену, представляя себе четвертую стену. Кроме того, если по ходу действия вам предстоит телефонный звонок, старайтесь изобразить его как можно реалистичнее. Вообразите в качестве собеседника кого-то знакомого. Проигрывайте в уме его реплики, чтобы ваши ответные слова, которые вы должны произнести по сценарию, звучали естественно.

Вы должны раскрыться навстречу зрителю, и правильное упражнение с четвертой стеной поможет избежать шаблонного позирования. И, самое главное, включая зрительный зал в сценическое пространство, мы раскрепощаемся, становимся свободнее и увлекаем зрителя за собой в мир, созданный на сцене.

Упражнение 3. Изменения в себе. Часть первая

Цель

Это упражнение – беспроигрышный и увлекательный способ узнать больше о вариантах и мотивации собственного поведения, посмотреть, насколько быстро мы можем меняться, и пробовать себя в разных ипостасях. Вы убедитесь, что обращаетесь с людьми по-разному в зависимости от того, кто они, как складывались ваши отношения, как они относятся к вам, чего вы от них хотите, а также в зависимости от того, что сейчас происходит в вашей жизни. Вы начнете глубже вникать во взаимоотношения и поймете, что они изменчивы.

Содержание

В этом упражнении вам нужно поговорить по телефону (позвонить самим или ответить на звонок) с тремя людьми. Выберите людей, общаться с которыми вам придется максимально по-разному. Заданные вами обстоятельства не должны при этом быть связаны с телефонными звонками. Все происходящее с вами должно быть результатом воздействия этих людей, а не ситуации. Вы можете, например, позвонить отцу, чтобы попросить денег, но сначала поговорить с пятилетним племянником, который снимет трубку; затем во время разговора с отцом вам на мобильный может позвонить девушка. Можно позвонить агенту с вопросом, почему вам не дали роль, но сначала вам придется побеседовать с его секретарем. Затем можно позвонить лучшему другу и рассказать о случившемся. Независимо от результата обязательно держите в уме цель разговора и определите для себя, будете вы ведущим или ведомым в каждой из бесед. Поскольку время упражнения по-прежнему ограничено тремя минутами, вы так или иначе выберете обстоятельства, которые обязательно объяснят смену стиля вашего поведения. Делайте это упражнение почаще, накапливая базу моделей поведении, чтобы использовать их в будущих ролях.

Один студент, делавший это упражнение, придумал обстоятельства, в которых ему сообщают хорошую новость. Разговаривая по телефону, он со всеми тремя собеседниками беседовал одинаково. Во время последующего разбора он объяснил, что в жизни хорошие новости он тоже старается принимать спокойно, без лишних восторгов. Он усреднил свою реакцию и тем самым не позволил импульсам проявиться, ни вербально, ни физически. А ведь насколько было бы лучше, если бы он придумал такую потрясающую новость, которая не дала бы ему сдержаться… И его восторг стал бы органичным. Моему студенту требовалось творчески подойти к заданию и придумать более значимые для себя обстоятельства. Ему нужно было выбрать троих людей, с которыми он вел бы себя по-разному. Одним из них мог бы быть друг, который искренне порадовался бы хорошим новостям, потому что в курсе событий и сам переживает за исход. Вторым собеседником можно было бы сделать однокурсника, который до этого заставил нашего студента понервничать, постоянно отменяя репетиции. А потом можно позвонить отцу, который не склонен к излишней откровенности. Вместо этого мой студент решил не расставаться с собственным представлением о себе.

Этот пример, как мне кажется, достаточно убедительно показывает, насколько запутывает студента необходимость обращаться в процессе работы к себе самому. Вся беда в том, что у большинства из нас представление о себе достаточно неполное. Обращаться к себе не значит цепляться за устоявшиеся паттерны – нужно включать воображение. Как актеру вам должно нравиться представлять себя в сотнях разных ситуаций, далеких от реалий вашей повседневной жизни. В спектаклях, в которых вам доведется играть, от вас неизбежно потребуется демонстрировать несвойственное вам поведение. Вы должны гореть желанием попробовать себя в непривычной ипостаси и не бояться раскрывать свои скрытые желания, нужды и мотивы.

Практическое применение

В этом упражнении вы узнаете, насколько быстро меняются ваше поведение и манера держаться, а также насколько зависят ваши действия от взаимоотношений с людьми. Это упражнение – хороший задел для создания инструментария, который понадобится в дальнейшем для выстраивания взаимоотношений в этюде или пьесе. Мы называем такие инструменты «наделение чертами».

Волшебное «как будто»

Мы приписываем окружающим какие-то качества с раннего возраста и не бросаем этой привычки, будучи взрослыми. Наделение чертами – это стремление приписать объекту несуществующие качества и свойства. Другими словами, мы относимся к объекту так, «как будто» он этими свойствами обладает. Посмотрев на человека, мы составляем о нем некое поверхностное впечатление, основываясь на внешности или манерах. Впечатление это усиливается или меняется, когда мы слышим его голос, акцент. Затем, при более близком знакомстве, впечатление может закрепиться, усилиться, а может пропасть. Впечатление диктует нам определенные ожидания от человека. В повседневной жизни наши ожидания определяются мнениями, предположениями, подозрениями относительно людей и обстоятельств, в которых мы оказываемся.

В модели наделения человека вымышленными чертами можно выделить шесть категорий: факты, мнения (которые мы часто считаем фактами), подозрения, рассуждения, предположения и ожидания.

• Мнение: Этот человек – полный идиот. Имярек – потрясающий актер.

• Факт (в нашем понимании): У оратора отличное чувство юмора, он очень уверен в себе. У моего соседа пахнет изо рта.

• Подозрение: По-моему, у моего друга скоро не выдержат нервы.

• Рассуждение: Может быть, удастся уговорить мужа пойти со мной, хотя он и не хочет.

• Предположение: Ты думаешь, что я неправ. Ты хочешь, чтобы я уступил.

• Ожидание: Начальник впадет в ярость, если я снова опоздаю на работу. Вечер будет ужасный.

Замечаете за собой подобные мысли? Чувствуете, как они влияют на ваши взаимоотношения с людьми? Наши внутренние представления о приятелях, о тех, с кем мы хотим познакомиться, о тех, кого мы знаем давно, самым решительным образом влияют на наше мнение о них и, самое главное, на наше поведение в их обществе.

Наделение чертами – полезный актерский инструмент. Это способ отвлечься от собственной персоны и переключить внимание на коллег. К этому приему можно прибегать для развития взаимоотношений с каждым персонажем в пьесе, он усиливает нашу эмоциональную связь с тем, что мы видим, слышим, осязаем, обоняем и ощущаем на вкус. Он расположит вас к действию.

Попробуйте поэкспериментировать с этим инструментом, когда нужно будет:

• укрепить какой-то аспект отношений;

• углубить эмоциональную связь с вашим партнером;

• мотивировать свои действия.

Постепенно вы отберете черты, которые вас «цепляют», воздействуют на вас. Отбор значимых для вас черт, которыми вы наделите реальных и воображаемых собеседников на сцене, обогатит вашу актерскую палитру.

Упражнение 3. Изменения в себе. Часть вторая

На этом этапе вы уже умеете обращаться к себе свободно и без внутренних ограничений. Ваши представления о себе и других становятся четкими, ясными и мотивирующими.

Цель

Вторая часть упражнения на изменения в себе посвящена одежде и манере одеваться. Мы продолжаем открывать разные грани своей натуры и убеждаемся, что и в повседневной жизни постоянно играем определенные роли.

Мы выбираем, что надеть, в зависимости от того, какое впечатление хотим произвести на окружающих и чего хотим добиться. Одежда влияет на наше представление о себе, на манеру двигаться. Тактильные ощущения выступают проводником, посредством которого физические и психологические ощущения вызывают вполне определенное поведение.

Содержание

В этом упражнении вы одеваетесь для разных событий. Вы можете отправляться на важное прослушивание, на званый ужин, на костюмированную вечеринку, на репетицию или на футбольный матч. Можно собраться в театр, на романтическое свидание, провести тихий вечер дома с хорошей книгой после тяжелого рабочего дня или отправиться на пробежку.

Репетиции

Ставьте себе четкие цели, мотивируя выбор определенных предметов гардероба и аксессуаров – обуви, белья, украшений и т. д. Обратите внимание, как обувь меняет вашу походку. А что с прической? Посмотрите, какой из комплектов больше соответствует вашей задаче, создавая требуемое ощущение и образ.

Не исключено, что результат вас расстроит. Может показаться, что полученный образ вам не особенно идет. Это тоже грани вашей натуры. Не нужно полагаться в данном случае на зеркало как на основной критерий оценки, поскольку оно задействует лишь зрение, вынуждая вас смотреть на себя со стороны. Нам же важна реакция тела, его отклик на выбранную одежду. Оценивайте в первую очередь физические и психологические ощущения от наряда.

Практическое применение

Это упражнение учит нас работать со сценическим костюмом, внимательно относиться к его выбору. Учитесь воспринимать одежду для роли не как сценический костюм, а как одежду реального человека. И поскольку вы должны уметь носить любую одежду, обращайте внимание на фактуру, вес, цвет ткани, из которой она шьется. Наблюдайте за тем, как вы в ней двигаетесь, какие чувства она в вас рождает. Ваша задача – носить сценический костюм так же непринужденно, как обычную одежду.

Упражнение 4. Миг за мигом

Цель

В этом упражнении вы исследуете свое эмоциональное состояние и учитесь доверять своим эмоциям. Эмоции очень изменчивы и порождаются обстоятельствами, в которые мы попадаем. Мы не можем заранее запланировать гнев, плач, смех, испуганный вопль, не можем рассчитать, сколько будут длиться эти эмоции. Они овладевают нами, когда обстоятельства складываются определенным образом, оправдывая или не оправдывая наши ожидания.

Содержание

В этом упражнении мы придумываем обстоятельства, в которых срочно требуется отыскать потерявшийся или пропавший предмет. Это может быть любая вещь из тех, которым свойственно теряться, – ключи, счета, чековая книжка, кредитная карта, очки, украшение, адрес, телефон, билеты в театр, на самолет и т. д. Однако предмет должен представлять для вас большую ценность либо быть остро необходимым в данный момент. Потеря должна быть серьезной. Что случится, если вы не отыщете нужный предмет? Вы должны сознавать, что вам грозит, если в ближайшие минуты предмет не найдется. Ограничение во времени, как и прежде, поможет вам наиболее естественно проявить себя в стрессовой ситуации.

Репетиции

Репетируя, держите в уме образ предмета, который ищете. Загляните во все места, где он может быть. Отметьте для себя как минимум пять разных мест, где он может находиться. Даже по дороге к очередному предполагаемому месту вы можете передумать и поискать где-то еще. В класс придется принести достаточно много реквизита, чтобы полностью вжиться в обстоятельства. Например, если в число мест, где предполагается искать пропажу, входит ящик стола, нужно заполнить его тем, что у вас в нем лежит дома. Если вы этого не сделаете, то, открыв пустой ящик, вы просто пошарите там рукой, обозначая поиски. Если же в ящике будут лежать ваши собственные вещи, вы действительно сможете искать среди них, надеясь обнаружить потерю, и дадите выход импульсам, которые овладеют вами, когда нужного предмета там не окажется. Подлинные физические препятствия и действия вызывают подлинный эмоциональный отклик.

Рассмотрим такой пример: вы заказываете билеты в театр по телефону и должны назвать номер своей кредитной карты. Вы лезете за кредиткой в бумажник и обнаруживаете, что ее там нет. Впав в панику, вы предполагаете худшее – какой-то проходимец сейчас скупает целый магазин по вашей кредитке! Вы просите кассира подождать и идете искать в карманах пиджака, который надевали позавчера, смутно припоминая, что примерно тогда и пользовались карточкой в последний раз. Вы стонете от досады, потому что последние несколько дней у вас царит полный кавардак и пиджак валяется в самом низу груды сваленных на полу вещей. Вы вытаскиваете его, шарите в одном кармане – кредитки нет. Роетесь в другом кармане – нет. Чертыхаетесь, бросаете пиджак обратно и снова бросаетесь к бумажнику, потому что кредитка всегда лежит там. Но ее там нет. Вы спохватываетесь, что кассир по-прежнему ждет у телефона, но тут уж не до билетов – надо найти кредитку или заблокировать, чтобы ею не воспользовались мошенники. Вы возвращаетесь к телефону, отменяете заказ и в сердцах обрушиваете трубку на рычаг. Все ваши мысли в данный момент лишь о том, что вам для полного счастья сейчас только этой неприятности не хватало. Идете и вытряхиваете все из рюкзака, обыскиваете каждый карман, потом начинаете листать записную книжку в поисках телефона банка. Обреченно плюхаетесь на стул и, уже протягивая руку к телефонной трубке, замечаете кредитку на стопке бумаг, куда вы ее положили, чтобы не искать, когда будете заказывать билеты. Выдохнув, вы снимаете трубку и снова звоните в театральную кассу.

Помните: ваша вера в воображаемые обстоятельства находится на пике в момент действия. Поэтому, если вы действительно будете искать предмет в каждом из возможных мест, вы поверите и в его пропажу.

Практическое применение

Упражнение научит вас мыслить действиями, поступками, в противовес ощущениям. Обычно мы помним, что чувствовали во время каких-то важных событий, но не можем воспроизвести конкретных действий. Мои студенты радуются, когда что-то чувствуют на сцене, и часто считают (пока им не продемонстрируют обратное), что эти чувства и есть суть и смысл их работы. Помните, что актерская работа всегда должна выражаться в действии. Поэтому сосредоточивайтесь на том, что вы делали, а не чувствовали. Необходимо научиться освобождать эмоции и двигаться вперед. Это пугает, ведь всегда есть вероятность, что в нужный момент эмоции не проявятся с нужной силой. Однако имейте в виду, что, пытаясь воспроизвести эмоцию, которую испытали в жизни или во время репетиции, вы целиком отдаетесь погоне за ней и перестаете отыгрывать действие в текущий момент. Работая над упражнением, вы откроете значимые для себя варианты выбора. Кроме того, вы научитесь сосредоточиваться на моменте, понимая, что не нужно предугадывать или продумывать следующий момент, как не нужно выжимать из себя эмоции требуемой силы. На каждой репетиции вы будете ощущать прилив сил, и ваша работа будет живой.

Упражнение 5. Воссоздание физических ощущений. Часть первая. Наделение объектов вымышленными чертами

Цель

Упражнение подводит нас к всестороннему исследованию предметов и обостряет наши рефлексы. Наделение чертами, как мы помним, – это приписывание объекту свойств, которыми он не обладает. В этом упражнении мы учимся наделять неодушевленные предметы такими чертами, которые смогут «вести» нас на сцене. Прежде чем отбирать такие свойства, вам придется всесторонне исследовать, как предмет влияет на ваши ощущения и воздействует на поведение.

Содержание

Для этого упражнения вам понадобится пять предметов, которые вы будете наделять свойствами. Можете выбрать изменяющие сознание и тело субстанции – например, алкогольные напитки (лимонад вместо шампанского, чай вместо виски, воду вместо джина и водки и т. д.), наркотики (орегано вместо марихуаны и т. п.) или лекарства (драже вместо таблеток, клюквенный морс вместо сиропа от кашля). Можете наделять свойствами предметы кухонного обихода – вообразить, что вода – это масло; можно представить тупой нож острым и попытаться порезаться. Можно убивать мнимых тараканов, мух, комаров. Можно представить легко открывающуюся крышку банки тугой, пустой чемодан – полным, вазу мысленно наполнить водой, которую мы разольем, сухой зонтик и плащ – мокрыми от дождя. Простор для воображения достаточно широк.

Выполняйте упражнение, пока не поверите в приписываемые свойства полностью. Затем применяйте усвоенный прием в сценической работе.

Подготовка и репетиции

С помощью этого упражнения вы учитесь не предвосхищать ощущение, а реагировать спонтанно. Например, если вы пытаетесь представить, что молоко прокисло, действуйте так, будто вы об этом не подозреваете: доставайте молоко из холодильника, наливайте и пейте так, как вы это делаете обычно. Тренируйтесь, пока полностью не проникнитесь ощущениями и образами, которые диктуют обстоятельства. Если вы ожидаете, что молоко будет свежим, а ваши мысли заняты другими вещами, то отвратительный вкус прокисшего молока окажется неожиданностью, и вы либо выплюнете молоко сразу, либо помчитесь к раковине, задержав его во рту. Выплевывая молоко, вы видите в раковине сороконожку и хватаете бумажное полотенце, чтобы ее убрать. Еще чувствуя во рту вкус прокисшего молока, вы выливаете пакет в раковину и выкидываете пустой в мусор. Можно даже почистить зубы, чтобы избавиться он неприятного вкуса. Обязательно доводите все свои действия до логического конца.

Практическое применение

В спектакле есть события и действия, которые не должны воспроизводиться натуралистично. Вам доводилось видеть на сцене жарящийся на сковороде бекон? Наверняка в этом случае запах бекона разжигал аппетит, и вы уже не слушали, что говорят актеры. Именно поэтому так важно уметь воссоздавать физические ощущения без отвлекающего натурализма: благодаря этому умению актеры могут работать с воображаемым реквизитом.

Упражнение 5. Воссоздание физических ощущений. Часть вторая. Обусловливающие силы и физические состояния

Цель

Обусловливающие силы – это условия, естественным образом возникающие в определенном времени или месте. Мы реагируем на них рефлекторно, они воздействуют на нас физически и психологически. Необходимо научиться представлять их и вживаться в подобные условия, если они присутствуют в пьесе. Это может быть темнота, тишина, духота, невыносимый холод и т. д.

Кроме того, действие спектакля может потребовать и определенного физического состояния – персонаж может быть пьян, ему может быть жарко, холодно, его может тошнить, бросать в пот, он может быть грязным или уставшим. Он может страдать от гриппа, похмелья и головной боли. Данное упражнение помогает найти приемы, благодаря которым удается воспроизвести различные физические состояния.

Содержание

Вы придумываете обстоятельства, включающие три условия, которые повлияют на ваше поведение. В качестве условий могут выступать, например, тишина, холод и травма ноги.

Подготовка

В подготовке нужного физического состояния вам помогут следующие шаги.

1. Вспомните себя в момент, когда вы в последний раз пребывали в подобном состоянии.

2. Каким оно было – приятным или болезненным? Опишите его на бумаге в максимальных подробностях. Иногда помогают графические образы телевизионной рекламы – например, стучащий молоток как символ сильной головной боли, или рвущийся канат, обозначающий напряжение.

3. Определите «точку приложения» данного физического состояния. Если оно ощущается в разных частях тела, во всем теле целиком, определите, откуда исходит ощущение. Например, если вы устали, возможно, вы чувствуете тяжесть в веках. Оттуда тяжесть может разливаться по плечам и рукам, а потом по шее.

4. Что вы делаете, чтобы облегчить состояние? Внутренне: сжимаетесь, отстраняетесь, пытаетесь перебороть его или поддаться ему? Внешне: наливаете кофе, чтобы взбодриться, умываетесь холодной водой, массируете виски?

Репетиции

Продумайте обычные обстоятельства, в которых у вас будут три условия, влияющие на ваше продвижение к цели. Выбрав условия для упражнения, тренируйтесь, задавая их себе в повседневной жизни. Попробуйте каждое из них по очереди, когда заправляете постель, моетесь в душе, стоите в очереди в магазине или едете в метро. Работая с каждым из заданных условий, посмотрите, как оно отразится на ваших движениях, если нужно будет нагнуться, резко обернуться, что-то поднять или сесть. Как воздействует на ваши действия необходимость преодолевать препятствие, созданное заданным условием?

Досконально исследовав условия, задайте обстоятельства для своего упражнения. Начните с самого легкого для вас условия – например, с холодной комнаты. Затем добавьте следующее (растяжение лодыжки) и, наконец, третье (тишину). Не пытайтесь соблюсти все три одновременно. Переключите внимание с обстоятельств на различные ощущения и мысли, диктуемые вашим выбором. Постарайтесь создать себе максимум препятствий. Например, если у вас растянута лодыжка, не сидите с вытянутой ногой все упражнение. Вам необходимо поставить себе задачу, иначе вы так и не научитесь перемещаться с болью в ноге. Попытайтесь на репетиции придумать обстоятельство, заставляющее вас отвлечься, забыть о растяжении и опереться всем телом на больную ногу. Тогда вы инстинктивно вскрикнете и чертыхнетесь, перенося вес на здоровую ногу, чтобы избавиться от боли в травмированной лодыжке.

Практическое применение

Если вам предстоит пережить в спектакле какое-нибудь из подобных состояний, начинайте работать над ним как можно раньше. Если пьеса хорошая, то подобное состояние будет составной частью сюжета, и без него текст «развалится».

Упражнение 6. Выйти из дома

Цель

Во многих пьесах действие происходит преимущественно на открытом воздухе. В этом упражнении мы учимся воспроизводить поведение, свойственное человеку в подобной обстановке, и обозначать погодные и прочие условия, которые не под силу создать художнику по сцене.

Содержание

Вы задаете себе задачу – целенаправленное действие, которое совершается на крыльце, террасе, во дворе, на углу улицы, на парковке, в парке, на пляже, в горах и т. д. Ваше пребывание в этом месте должно быть чем-то обусловлено. Например, в парке можно теплым весенним днем разгадывать кроссворд на скамейке. Вы укладываете в сумку термос с кофе, газету, словарь, пенал с карандашами, ластик, точилку, плед. В парке вас ждет сырая трава и прохладный ветерок.

Для подготовительной работы рекомендую сходить на «натуру» и провести разведку – упражнение поможет вам увидеть привычную обстановку в новом свете, вам откроются необходимые подробности. Что у вас над головой? Под ногами? Что вы видите прямо перед собой? На горизонте? Что у вас справа и слева? Что позади?

Обязательно установите для себя четыре «четвертые стены», распределив определенные элементы уличной обстановки (деревья, солнце, облака, луну, звезды, дорожки, здания) по аудитории или театральному залу. Домыслите остальные элементы – будь то горячий песок, каменистая почва, мягкая трава, мокрая скамья или грязная земля. Временной фактор определит погоду и температуру заданных обстоятельств – холодно ли, ветрено, морозно, ясно, солнечно или жарко и влажно. Вы можете дрожать от холода или обливаться потом от жары. Может быть, вам придется постоянно отмахиваться от комаров или стряхивать муравьев.

Выбирайте то, что действительно повлияет на ваше поведение, чтобы посмотреть, как воздействует на вас природа. При правильном настрое вы поверите, что действительно находитесь на улице. Только обязательно отрепетируйте сцену в помещении, прежде чем выходить на показ в классе.

Практическое применение

Навыки, полученные в этом упражнении, применяются в этюдах и спектаклях, где действие происходит вне помещения.

Упражнение 7. Занять себя во время ожидания

Цель

Поскольку во многих спектаклях декорации и реквизит достаточно условны, актер должен уметь поверить в обстановку, даже находясь на совершенно пустой сцене. Чтобы полностью погрузиться в события жизни персонажа, диктуемые заданными обстоятельствами, не нужно много мебели. Освоив это умение, вы уже не впадете в ступор на пустой сцене.

Содержание

Ваша непосредственная задача в этом упражнении – ждать автобус, поезд метро, может быть, друга. В качестве места действия выбираете метро, вокзал, автобусную остановку, место встречи и создаете четыре «четвертые стены», привязывая объекты выбранной «натуры» к обстановке вашей студии или театрального зала. Вы должны знать, что у вас позади, впереди, справа и слева. Вы четко обозначаете себе предшествующие или предстоящие события, чтобы знать, откуда и куда вы направляетесь. Предшествующим событием может выступать, например, не состоявшееся прослушивание или встреча со знакомым, с которым не виделись год. Показывая упражнение в классе, вы в полной мере почувствуете, что действительно были там, где утверждаете, и ваша вера в заданные обстоятельства укрепится.

Подготовка

Отрабатывайте упражнение так же, как предыдущее – с одеждой. Обращайте пристальное внимание на детали окружающей обстановки, проведите подготовительную работу на «натуре». В течение недели наблюдайте за собой, когда ждете автобус, поезд или друга. Следите за ходом своих мыслей, за тем, как переключается внимание с окружающей действительности на собственные ощущения.

Репетиции

Несмотря на то что главная задача – это ожидание, вам необходимо чем-то занять мысли, чтобы выглядеть естественно в глазах зрителя. Одежда, вещи, мысли помогают поддерживать активность, не застывать. Можно смахнуть соринку с лацкана пальто, можно подойти к проезжей части и посмотреть, не идет ли автобус, пошарить в кармане в поисках платка, взглянуть на часы, задуматься, не стоит ли позвонить и предупредить. Прорабатывая упражнение, вы увидите, что на самом деле редко остаетесь одни – в мыслях, по крайней мере. Вы постоянно думаете о ком-то или о чем-то, прокручиваете в голове недавний спор, подбираете решение проблемы друга, вспоминаете услышанную где-то забавную историю. Вы вдруг замечаете, как болят ноги или как красиво небо, а может, у вас урчит в животе от голода, и вы осознаете, что пора бы перекусить.

Практическое применение

Выполнив упражнение, вы увидите, насколько важно не задавать себе заранее ход мыслей, когда работаете над сценарием. Нужно обдумывать значение и смысл вымышленных обстоятельств – предшествующих, настоящих и будущих. Справившись с этим упражнением, вы научитесь сколько угодно долго находиться на сцене, не наскучивая зрителю.

Упражнение 8. Разговоры с самим собой

Цель

Во многих пьесах, как современных, так и классических, персонаж разговаривает сам с собой, находясь на сцене в одиночестве. Актер должен найти объяснение и цель для такого разговора. Прежде чем вводить в упражнение текст, необходимо понаблюдать, в каких случаях человек разговаривает сам с собой, когда рядом никого нет. Даже если вам это не свойственно в принципе, с началом работы над упражнением вы отыщете в себе эту способность.

Содержание

Хаген препарирует наши беседы с самими собой, подробно разъясняя, что эта склонность рождается из стремления взять под контроль какие-то текущие события вашей жизни. Работая над упражнением, вы начнете обращать внимание на моменты, когда возникают подобные разговоры. Когда что-то не получается, вы, возможно, ругаетесь вслух. Когда надо запомнить предстоящие дела в насыщенный событиями день, вы можете перечислять их вслух. Бывает, что мы волей обстоятельств комментируем вслух собственные поступки, критикуем или хвалим себя, подбадриваем, подталкиваем к чему-то, берем на «слабо» и уговариваем. Я, например, как выяснилось, всегда разговариваю с собой вслух, когда вхожу в комнату и забываю, зачем пришла. Тогда я убеждаю себя вернуться обратно и там вспомнить, что меня «позвало в путь». Можно просто развлекать себя разговорами и словесными играми от скуки. Прежде чем переходить к следующему этапу, найдите обстоятельства, в которых вам свойственно подобное поведение.

Большинство монологов произносится персонажем в кризисной ситуации. Он разговаривает с собой, пытаясь справиться с отчаянием, которое вызывает у него некая сложная проблема. Прежде чем приступать к работе над монологом, освойтесь с привычкой обращаться к себе вслух, создавая обстоятельства, побуждающие вас к этому.

Выбирайте что-то значимое лично для вас: например, ваш сосед жалуется на шум во время репетиций. Вас только что уволили. Вы узнали, что вас приглашают в Голливуд на пробы для большого фильма. Вам предстоит важное прослушивание, но у вас упадок сил и нечего надеть. Вы готовитесь к встрече с другом или родственником, с которым до этого крупно поссорились. У вас проблемы с компьютером, и вы уже 20 минут не можете дозвониться до техподдержки. Простор для фантазий безграничен.

Подготовка

Выясните, в каких ситуациях у вас возникает желание поговорить с самим собой вслух. Вы обнаружите, что «озвученные мысли – это лишь часть мыслительного процесса», поскольку «пока мы проговариваем одно, в голове крутятся другие невысказанные мысли, связанные с обстоятельствами» [8].

Репетиции

Полностью продумайте окружающую обстановку. Не стройте упражнение только на тексте.

Не обязательно рассказывать всю подоплеку целиком, пытаясь подробно объяснить зрителю ситуацию.

Разговор с собой должен выглядеть достоверно. Мы не беседуем с собой полными, законченными предложениями. Хаген просила студентов ни в коем случае не продумывать, не прописывать свои мысли и слова, потому что «такие высказывания выглядят искусственными» [9].

Пусть ваше поведение диктуют окружающие предметы, пространство, обстановка и искренние внутренние переживания.

Практическое применение

Прием подходит для всех монологов как в классических, так и современных постановках.

Упражнение 9. Обращение к зрителю

Цель

Режиссеры часто заставляют актера обращаться к залу. Это упражнение поможет научиться заговаривать со зрителем, не выходя из роли и не нарушая реальность происходящего на сцене. Когда вы обращаетесь к зрителю, он становится вашим партнером. Вы узнаете, как заставить его стать таким партнером.

Содержание

Вы создаете обстоятельства, в которых пересказываете сюжет пьесы, романа или фильма, рассказываете сон, сплетничаете о знакомом, делитесь переживаниями, анализируете какое-то событие собственной жизни. Выберите из своего окружения какого-нибудь подходящего слушателя. Этого человека вы мысленно сажаете в зрительный зал. Поскольку человек вам знаком, вы понимаете, какого отклика от него можно ждать.

Репетиции

Обязательно обозначьте для себя все сопутствующие обстоятельства. Решите, будете вы рассказывать историю с начала или с середины. Если с начала, то что вдруг побудило вас высказаться? Обращайте внимание на то, как вы ведете себя во время разговора с кем-то. Перескажите другу сюжет только что увиденного фильма. Возможно, вы заметите, что отводите взгляд, мысленно возвращаясь к картинам из фильма.

Показывая упражнение в классе, не смотрите все время на человека, к которому обращаетесь. Помните, что обычно мы смотрим на собеседника лишь периодически, проверяя, как он воспринимает рассказ.

Мысленно посадите своего адресата в зал, но так, чтобы не перехватить ненароком взгляд кого-то из зрителей. Ни в коем случае не записывайте и не продумывайте заранее свой рассказ.

Когда научитесь обращаться к одному человеку в зале, попробуйте обращаться к трем-четырем. Затем возьмите группу побольше. Общаясь с группой, обращайтесь к ее участникам по очереди, не ко всем сразу. Распределите их в зале так, чтобы не приходилось встречаться глазами с остальными зрителями.

Практическое применение

Умение обращаться к зрителю позволяет объединить аудиторию и сцену, что необходимо для того, чтобы достучаться до каждого человека в зале.

Упражнение 10. Историческое воображение

В последнем упражнении объединяются все навыки, усвоенные в предыдущих упражнениях, и добавляется исследовательская работа.

Цель

Это гениальное упражнение, потому что, погружаясь в историю, вы путешествуете во времени, вступая в контакт с людьми, жившими много веков назад. Вы учитесь видеть жизнь прошлых эпох такой же яркой и многоцветной, как свою собственную.

Содержание

В отличие от других упражнений, вы выбираете персонаж из пьесы, где действие происходит в другую эпоху. Лучше всего выбирать время, которое вы не можете помнить даже смутно, – до вашего рождения.

Подготовка

С помощью шести шагов поставьте перед собой задачу, связанную с физическим действием, – подготовиться ко сну, написать письмо, одеться, позавтракать. Можно в одиночестве предаться какому-нибудь спокойному занятию – чтению, вышиванию, рисованию. Чтобы выполнить упражнение, вам понадобится как можно больше узнать о заданной эпохе. Вы обнаружите у своего персонажа черты, которые присущи и вам. Постарайтесь максимально точно представить подробности жизни героя в период действия пьесы. Читайте биографии, автобиографии, исторические романы, смотрите альбомы по костюму, архитектуре, искусству того периода. Смотрите фильмы с соответствующим временем действия. Сходите в музей.

Проделывая упражнение, наполняйте жизнь персонажа подробностями собственной жизни. Например, Нора из «Кукольного дома» Ибсена может заворачивать рождественские подарки для своей семьи, а Астров из «Дяди Вани» отмечать что-то на карте уезда. Не забудьте, что обстоятельства, заданные для упражнения, не должны быть связаны с конфликтом сюжета.

Поскольку подлинных вещей, мебели и одежды из нужной эпохи у вас не будет, придется многое домысливать. Используйте результаты своих исследований. Недорогую одежду, из которой можно создать подходящий для нужного исторического периода костюм, можно купить в магазинах типа «секонд-хенд».

Практическое применение

Это упражнение помогает избежать упрощенного, предвзятого представления о жизни персонажей других времен. Если вам достался богатый герой-аристократ, а вы скромный актер, то будет ошибкой пытаться изобразить поведение и манеры, которые кажутся вам утонченными. Такой подход сделает образ героя карикатурным.

Общие рекомендации для упражнений

• Необходимо понимать, что упражнения Хаген, несмотря на кажущуюся простоту, достаточно глубоки. Ограничиваться однократным выполнением любого из них бессмысленно. Это капля в море. Однако добросовестный подход – повторение снова и снова, сочетание их между собой, постоянное применение в сценической работе – окупится с лихвой.

• Во всех упражнениях должна присутствовать задача, связанная с определенными физическими действиями. Это основа основ, фундамент, на котором строятся остальные задачи.

• Работайте над каждым упражнением до тех пор, пока вместе с педагогом не сочтете, что пришло время переходить к следующему.

• В вашем распоряжении все события и опыт вашей жизни – используйте их для создания обстоятельств в упражнении. Не придумывайте событий, которые с вами произойти определенно не могут. Не придумывайте целый сюжет с завязкой, кульминацией и развязкой. Не стройте из себя драматурга. Выполняя упражнения, вы не готовите роль, вы открываете сотни граней своей натуры и наблюдаете, что вызывает к жизни каждую из них. Вы увидите, как обстоятельства влияют на вас и побуждают к тем или иным действиям.

• Готовя упражнение, вы должны готовить для себя настоящий реквизит. Пантомиму данная методика не предусматривает, поэтому никаких воображаемых предметов.

• То, что в упражнении вы единственное действующее лицо, не значит, что нужно молчать. В зависимости от обстоятельств можно вздыхать, сопеть, стонать, чертыхаться, насвистывать, бормотать что-то себе под нос, напевать и т. д.

• Для трехминутного показа сцены в классе требуется около часа репетиций. Трехминутные рамки выбраны не случайно. Вдумчиво отбирая то, что произойдет за эти три минуты, мы учимся правильно оценивать получаемый в упражнении навык. Кроме того, короткие временны́е рамки позволяют сохранить спонтанность и не корректировать свои действия.

• Упражнение может показаться настолько простым, что вы решите обойтись без репетиции, ограничившись продумыванием действий. Однако попытка обойтись без репетиции ни к чему хорошему не приведет. Репетиция раскрепощает, несмотря на риск впасть в автоматизм (то есть попытаться повторить что-то удавшееся на репетиции) вместо того, чтобы отдаться текущему моменту.

• Важно выбирать для репетиций время, отличающееся от времени действия, заданного в упражнении.

• Репетируйте в той же одежде, которую наденете на показ в классе.

• Нужно загодя ознакомиться с декорациями в аудитории, среди которых кроме мебели должны быть переносные двери – для создания гостиной, кухни, спальни и кабинета. Скорректируйте соответствующим образом свои повседневные действия, чтобы не путаться, когда будете показывать упражнение в классе. Например, если дома, накрывая на стол, вы достаете тарелки из навесного шкафчика, то в классе вам придется поставить их на кухонный стол, потому что навесных шкафов там не предусмотрено.

• Предварительная подготовка очень важна. Проверьте мебель и реквизит в аудитории, чтобы затем скорректировать свои действия на репетициях дома, тогда у вас не возникнет заминок на показе. Например, если вы планируете использовать раковину, порепетируйте с включенным и выключенным краном, чтобы все выглядело достоверно, когда проточной воды не будет.

• Обязательно прорепетируйте с каждым предметом, который вы намерены использовать в упражнении. Очевидная, казалось бы, вещь, однако я столько раз наблюдала мучения студента, когда неотрепетированное действие отнимало больше времени, чем представлялось. Помните, что реквизит часто живет своей жизнью, и некоторые действия нельзя ускорить, как ни старайся.

• Посреди показа может обнаружиться, что вы все же чего-то не предусмотрели. Например, студенты часто покупают цветы для своего этюда в киоске по дороге. И когда приходит время снять обертку, выясняется, что нужны ножницы, а ножниц под рукой нет. В результате упаковку просто разрывают, и тут оказывается, что деть ее некуда, потому что забыли принести мусорную корзину. И мы наблюдаем долю секунды удивительно искреннюю досаду. Отсутствие требуемого реквизита, пусть даже самого пустякового, может развеять иллюзию даже в простейшем этюде и уничтожить веру актера в обстоятельства.

• Будьте организованными. Составьте список того, что нужно принести в класс из дома, и упакуйте все после генеральной репетиции.

• Довольно часто студенты пытаются сосредоточиться на действии, которое не требует большой сосредоточенности. Это несоответствие рождает ненужное напряжение на сцене. Помните, что повышенного внимания требует лишь тот объект, который создает серьезное препятствие. В жизни нас, как правило, гораздо больше занимает не действие, а мысли, порожденные обстоятельствами. Даже такие дела, как глажка или шитье, требуют лишь поверхностного внимания, не поглощая нас целиком.

• Не прописывайте и не продумывайте заранее свои мысли. На каждой репетиции и на показе вас могут осенять новые идеи – и это замечательно.

• Имейте в виду, что некоторые предметы реквизита могут сильно вас подвести или сослужить плохую службу на показе. В классе студенты быстро понимают, что определенные вещи могут внести диссонанс. Голос из настоящего радиоприемника, шум от блендера, кофемолки или фена делает происходящее на сцене слишком реальным. Если вы в упражнении включите радиоприемник, все начнут слушать передачу, отвлекаясь от этюда. Вы сами невольно создаете себе помехи. Поэтому подумайте заранее, нужен вам действующий реквизит или только его «муляж».

• Как можно конкретнее мотивируйте свой выбор реквизита. То, что дома у вас постоянно работает радио, – недостаточный повод, чтобы выносить радиоприемник на сцену. Это яркий пример обобщения, к которому мы норовим скатиться на сцене. Вместо этого задайте себе вопрос: «Зачем мне в данный момент радио?» Если оно вам действительно необходимо, запишите передачу, которая должна идти в момент показа, и используйте только в том случае, если она поддерживает атмосферу реальности происходящего на сцене. Например, помогает утешиться при получении плохих известий или, когда вы скучаете по дому, настраивает вас на романтический лад перед свиданием; или вы слушаете прогноз погоды, решая, что надеть.

Начинающему актеру изложенный мной подход может показаться, с одной стороны, слишком усложненным, а с другой – слишком примитивным, заставляя недоумевать, какое же отношение все это имеет к актерской игре. Самое непосредственное. Актеры репетируют и готовятся, прежде чем выйти на сцену. Показывая упражнение в классе, студент тоже выходит на публику не для развлечения, а для того, чтобы проверить сделанный им выбор и посмотреть, над чем еще предстоит поработать. Без умения проживать в полной мере выбранные действия невозможно вдохнуть жизнь в происходящее на сцене.

Помните, что, оттачивая мастерство, вы приближаетесь к идеалу театрального искусства – изображению на сцене «живого человека без искусственной театральщины», как говорила Ута Хаген [10].

Эти упражнения и накопленный в результате опыт окажут большое влияние на процесс дальнейшего актерского развития. Они научат актера слышать себя и подстегнут воображение. Они послужат созданию живых, неповторимых, достоверных персонажей. Комбинируя упражнения и начиная инстинктивно применять их к каждой роли, вы с удовлетворением отметите, что ваша игра становится более яркой и многоцветной. Лучшего я вам и пожелать не могу.

Примечания и источники цитат

[1] Hagen, Uta. A Challenge for the Actor, New York: Scribner, 1991, pp. 55, 202, 124.

[2] Ibid., p. 49.

[3] Ibid., p. 50.

[4] Hagen, Uta, with Haskel Frankel, Respect for Acting, New York; Wiley, 1973, p. 7.

[5] Hagen, A Challenge for the Actor, p. 83.

[6] Ibid., p. 134.

[7] Ibid., p. 154.

[8] Ibid., p. 198.

[9] Ibid., p. 199.

[10] Ibid., p. 123.

Рекомендуемая литература

Gussow, Mel, “Uta Hagen, Tony-Winning Broadway Star and Teacher of Actors, Dies at 84,” New York Times, January 14, 2004, p. A31.

Hagen, Uta, A Challenge for the Actor, New York: Scribner’s, 1991. (Исправленное и дополненное самой Хаген переиздание ее более ранней работы, в которой она подробно излагает технику, необходимую актеру для работы над ролью.)

Там же, Sources, A Memoir, Performing Arts Journal Publications, 1983.

Hagen, Uta, with Haskel Frankel, Respect for Acting, New York: Wiley, 1973. (Не теряющая популярности первая книга Хаген об актерском мастерстве, написанная в соавторстве с Хаскелом Фрэнкелом, где излагаются упражнения и подход к тексту.)

Spector, Susan, Uta Hagen, The Early Years: 1919–1951, dissertation, New York University, Bobst Library, 1982. (История становления Уты Хаген как актрисы, составленная по ее личным дневникам, интервью и исследовательской работе.)

Там же, and Stephen Urkowitz, “Uta Hagen and Eva Le Gallienne,” Women in American Theatre, Helen Krich Chinoy and Linda Walsh Jenkins, eds., New York: Theatre Communications Group, 2006.

Uta Hagen’s Acting Class, Karen Ludwig, dir., New York: Hal Leonard, 2003. (Документальный сериал, показывающий Хаген за педагогической работой.)

Zucker, Carole, In the Company of Actors: Reflections on the Craft of Acting, New York: Routledge, 2001. (Интервью с 16 знаменитыми актерами.)

Ута Хаген принадлежит к числу самых влиятельных американских преподавателей актерского мастерства XX в. Профессиональную карьеру в театре она начала в 1937 г., сыграв роль Офелии в «Гамлете». В 1938 г. состоялся ее дебют на Бродвее в роли Нины в «Чайке» с Альфредом Лантом и Линн Фонтэнн. В 1943 г. она сыграла Дездемону в легендарной постановке с Полем Робсоном, которую ставила Маргарет Уэбстер, и Бланш Дюбуа в «Трамвае “Желание”» в 1948 г. Она завоевала две премии «Тони»: одну в 1951 г., за роль Джорджи в «Деревенской девушке» Клиффорда Одетса (за которую ей дали также премию Нью-Йоркского общества театральных критиков и премию Дональдсона), а вторую – в 1962 г. за роль Марты в «Кто боится Вирджинии Вульф?» Эдварда Олби (за нее ей также присудили премию Нью-Йоркского общества театральных критиков).

В 1947 г. Хаген сыграла на Бродвее у Гарольда Клермана в комедии Константина Симонова «Так и будет» (The Whole World Over), переложенной Тельмой Шнее. Хаген благодарила Клермана за то, что он помог ей углубиться в изучение актерского мастерства. Он призывал ее стремиться к человечности Элеоноры Дузе и избавляться от формализма в работе. Именно на этой постановке Хаген познакомилась со своим будущим мужем, Гербертом Бергхофом.

Мать Хаген была профессиональной оперной певицей, а отец – знаменитым историком искусства и музыковедом. Оба имели немецкое происхождение, и в Уте воспитывали европейскую чувствительность. Герберт Бергхоф, человек, оказавший на нее самое большое влияние, иммигрировал в Соединенные Штаты в 1939 г. из родной Вены, где учился в Королевской академии искусств у Александра Моисси и Макса Рейнхардта. Он был ведущим актером в труппе Рейнхардта, и к моменту переезда в Соединенные Штаты в его послужном списке значилось около сотни ролей.

Бергхоф выступил одним из основателей Актерской студии. В 1941 году он начал преподавать вместе с Эдвином Пискатором в Драматической мастерской Новой школы, а затем открыл свою собственную актерскую школу в Гринвич-Виллидж в 1945 г., а в 1947 г. привел туда Хаген в качестве педагога.

Хаген обладала большим писательским талантом – о своей жизни, методе и влиянии на театральное искусство она увлеченно рассказывает в книгах «Дань актерской профессии» (Respect for Acting) и «Задача для актера» (A Challenge for the Actor). На протяжении всего творческого пути она применяла свое мастерство на практике, а на занятиях со студентами разрабатывала технику, которая вдохновляет и помогает актеру «обнажить живую душу» на сцене (как она писала в «Задаче для актера»). Задачу, которую Хаген ставит перед каждым актером, она сама решала всю жизнь.

После смерти Герберта Бергхофа в 1990 г. Хаген взяла на себя руководство Студией и с жаром принялась работать над своей задачей. Идея в ее подходе заложена жесткая, честная, ясная и бескомпромиссная. Хаген считала, что блестящему артисту необходим талант, мастерство, собственное мировоззрение, страстное желание что-то сказать миру и категоричное стремление избегать штампов и клише в работе. Она знала, что становление артиста – дело долгое, требующее упорного труда, открытого сознания и огромного интереса к человеческой природе.

В восьмидесятилетнем возрасте, в самом расцвете творческих сил, она по-прежнему выступала на сцене, личным примером подтверждая истинность своих разработок и доказывая, что театр – великое искусство. В 1995 г. она сыграла в спектакле «Миссис Кляйн» Николаса Райта, который был поставлен в Драматургическом фонде и театре Герберта Бергхофа, был с восторгом встречен вне Бродвея, а затем отправился на гастроли. После этого она выступила в главной роли в «Сборнике рассказов» Дональда Маргулиса, поставленном Драматургическим фондом в 1998 г. Этот спектакль тоже переместился впоследствии на внебродвейские подмостки и получил восторженные отзывы. После гастролей в 2000 г. он был поставлен заново на Стратфордском фестивале в Онтарио, а также сыгран в Монреале. Режиссером на обеих постановках выступил Уильям Карден, бывший художественный руководитель Драматургического фонда. В 2001 г. в Лос-Анджелесе Ута Хаген появилась в главной роли вместе с Дэвидом Хайдом Пирсом в пьесе Ричарда Альфьери «Шесть уроков танца за шесть недель». Это было ее последнее выступление на сцене. В 1998–1999 гг. она провела серию мастер-классов и снялась в документальной ленте «Мастерская Уты Хаген», показавшей ее за педагогической работой.

За свою жизнь Хаген удостоилась немалого числа наград, среди которых Премия лондонских театральных критиков за роль в «Кто боится Вирджинии Вульф?» (1964), медаль Свободы мэра Нью-Йорка (1986), премия Джона Хаусмана и премия Кампостеллы за выдающиеся заслуги (1987), членство в Зале театральной славы (1981), Зале театральной славы Висконсина (1983), Американской академии гуманитарных и точных наук в Кембридже, Массачусетс (1999), медаль «За заслуги перед искусством» от президента США (2003).

Для освоения методики Хаген требуется немало времени и терпения. Однако игра артиста, использующего этот метод, получается такой живой и свежей, что зритель перестает воспринимать ее как игру. Продолжателями труда Хаген выступают ее одаренные студенты и коллеги по Студии Герберта Бергхофа, Драматургическому фонду и Студии Герберта Бергхофа.

Кэрол Розенфельд – актриса и режиссер, преподаватель Студии Герберта Бергхофа в Нью-Йорке с 1969 г. Начиная с 1970 г. она практически в одиночку знакомила с техникой Уты Хаген Канаду, работая с лучшими канадскими актерами на семинарах в Торонто, Ванкувере, Калгари, Галифаксе, Виннипеге. Десять лет она преподавала в Канадской государственной театральной школе. В 1972–1977 гг., возглавив актерское отделение в Университете Рутгерса, она расширила курс актерского мастерства до четырехлетней программы. Она же проводила первое занятие у магистрантов Школы искусств Мейсона Гросса и десять лет вела курс актерского мастерства в труппе Национального театра глухих. В 1987 г. Театральный институт Барселоны пригласил ее поработать с ведущими актерами из крупнейших театров города, а затем Актерский союз Дании спонсировал ее семинар в Копенгагене. Среди ее постановок – «Пикник» Уильяма Инджа, «Дорога на Мекку» Атола Фугарда, «Сущность огня» Джона Робина Бэйца, «Миллионерша» Бернарда Шоу, «Сборник рассказов» Дональда Маргулиса и «Антология Спун-Ривер» Эдгара Ли Мастерса.

Мудрость тела

Пластический подход к актерскому мастерству Ежи Гротовского

Стивен Ванг

Движения нашего тела воздействуют на чувства и ощущения, которые мы испытываем. Польский режиссер Ежи Гротовский говорил об этом так: «Воспоминания – это всегда физическая реакция. Мы помним кожей, помним глазами» [1]. Гротовский считал, что, прислушавшись к своему мудрому телу, мы сумеем пробудить эмоции, выразительность и точность, необходимые для игры на сцене.

От актеров требуется невозможное – повторять раз за разом заученные строки так, словно они произносят их впервые. Им нужно переживать сильные, искренние чувства, притворяясь кем-то другим. Они должны действовать и держаться естественно и при этом достаточно громко говорить, чтобы слышали несколько сотен зрителей в зале. В актерской игре больше парадоксов, чем в любом другом искусстве, она похожа на жонглирование, когда требуется соблюсти множество противоречивых условий одновременно. Таким образом, актерское мастерство – это подход к подобным парадоксам, позволяющий исполнителю без страха браться за эти сверхсложные задачи.

Ежи Гротовский исходил из того, что бесстрашию нельзя научить, мы все обладаем им от рождения, но просто успели утратить. Ведь в раннем детстве мы каждый день совершаем что-то невозможное. Например, в год, учась ходить, мы знать не знали, что удерживать огромный вес тела на двух коротеньких ножках просто невозможно. Разве могли мы тогда сказать: «Да ну, какой из меня ходок, у меня никогда не получится…»? Мы падали, набивали шишки, вставали, пытались снова и снова, потому что тогда еще не приобрели привычку воспринимать падение как «неудачу». Падение было неотъемлемой частью учебы.

То же самое относится и к воображению. В детстве мы без труда перевоплощаемся в супергероев, принцесс, зверей и чудовищ. Мы вживаемся в эти роли без смущения и стыда, погружаясь в «воображаемые обстоятельства» когда захотим. Роберт Бенедетти говорит об этом так: «Глядя на плавающий в луже прутик, ребенок видит океанский лайнер, и при этом не отрицает существование прутика. Он просто слегка корректирует свое восприятие. Когда же студента просят представить себе какую-то сцену, он неизменно закрывает глаза или смотрит вдаль, словно окружающие предметы ему очень мешают. Он уже утратил детскую способность творить из окружающей действительности еще более яркую иллюзию» [2].

Ежи Гротовский считал, что детская мудрость – бесстрашие, с которым юные замахиваются на невозможное и дают волю воображению, – никогда не исчезает бесследно. Она спит где-то глубоко внутри, ожидая, пока ее выпустят. Поэтому он называл актерскую подготовку via negativa – «обратный путь», возвращение к тому, что мы когда-то умели. Его метод не в обретении навыков, а в избавлении от напряжения и накопленных привычек, от страхов и сомнений, мешающих действовать.

Разумеется, избавление не всегда дается легко. Наши зажимы, привычки, напряжение появились не просто так, и человек, у которого их нет (человек, не контролирующий свои порывы, эмоции), рискует серьезно пострадать в обычной жизни. Однако для игры на сцене нам, напротив, нужно свободно отдаваться этим восхитительным и ужасающим мыслям и порывам, которые мы годами прятали от мира. Вопрос в том, как этого достичь.

Одни актерские методики лучший способ преодоления укоренившихся привычек и зажимов видят в том, чтобы расслабить тело и обратиться внутрь себя, воскресить старые воспоминания. Другие делают ставку на способность изобретать «воображаемые обстоятельства». Гротовский принимал оба этих подхода, однако самым прямым путем к эмоциональной свободе считал необходимость активизировать тело, тогда оно выпустит на волю позабытые образы и воспоминания.

Осенью 1967 г. я учился в магистратуре Нью-Йоркской школы искусств. В один прекрасный день руководитель программы объявил, что 20 студентов направляются на четырехнедельную практику в мастерскую молодого польского режиссера Ежи Гротовского. Ни один из нас понятия не имел, кто такой Гротовский. Кто-то слышал краем уха, будто недавно он вел мастерскую в труппе Питера Брука в Англии, и что несколько актеров выбыли раньше времени, не выдержав нагрузки. Нам сказали только явиться в понедельник (молодым людям в шортах, девушкам в гимнастических купальниках) и приготовиться к тяжелому испытанию.

Задача, которую поставил нам Гротовский (ему помогал ведущий актер Рышард Цесляк), была сугубо физической. От нас требовались стойки на руках, кувырки и разные гимнастические позы, которые Гротовский называл les exercices plastiques. Поначалу мучаясь, мы досадовали на то, что ничего не получается. Однако Гротовский утверждал, что трудности – это как раз не страшно, наоборот, хорошо. «Настоящая польза [упражнений], – сказал он, – в том, что вы не можете их выполнить» [3].

Что же он имел в виду? Хотел указать студентам на их слабость и неподготовленность или напустить на себя загадочность? Нам не приходило в голову, что в его словах нет никакого подтекста: смысл работы в процессе, а не в результате, и досада, страх, восторг, которые мы ощущали, преодолевая себя, составляют ее суть. Гротовский помог нам почувствовать, что, пытаясь добиться «невозможного», мы выдаем сильные эмоциональные реакции. Вместо того чтобы отметать эти реакции как «помехи», нужно рассматривать их как распахнувшиеся врата в собственный эмоциональный мир.

Многие актеры склонны считать затруднения в работе над ролью, отношение к коллегам или реакцию на актерское упражнение препятствиями, которые нужно как-то преодолевать. Некоторые педагоги даже требуют от студентов оставлять личные чувства и эмоции «за порогом». Гротовский же предлагал обратное. «Если во время творческого процесса мы будем прятать то, что существует в нашей личной жизни, – писал он, – у нас обязательно наступит творческий упадок» [4]. Именно благодаря такому подходу во время работы с Гротовским каждая наша мысль, ощущение, импульс, образ шли в дело.

Для меня это было откровением. До встречи с Ежи Гротовским я считал актерскую игру чем-то вроде отделения астрального тела. На сцене я нередко чувствовал страх, смущение, потерянность, не знал, куда девать руки. Однако мне казалось, что так всегда бывает на сцене, – и так было всегда, кроме одного раза.

Еще до приезда Гротовского, весной, когда я занимался в мастерской Ллойда Ричардса, произошел необычный случай. Я работал над сценой из «Всех моих сыновей» Артура Миллера, и все происходило как обычно – я знал, как играть сцену, реагировал на партнера, однако чувствовал при этом, что не вживаюсь в происходящее полностью. И вдруг на генеральной репетиции все изменилось. Я словно перенесся в действительность, царящую на сцене, целиком отдавшись действию.

Годы спустя, читая «Работу актера над ролью» Станиславского, я понял, что испытал тогда то самое особое ощущение «я есмь». Однако в тот день на прогоне у Ллойда Ричардса я еще не осознавал, что произошло. Так получилось, что сцену эту мы с партнером играли сразу после занятия по вокалу у Кристин Линклейтер, где целый час распевались и разогревались. Я подозревал, что легкость в сцене из «Всех моих сыновей» как-то связана с этим разогревом, но не понимал, как именно.

Осенью, во время работы с Гротовским, я уже начал осознавать, чем обусловлены мои тогдашние ощущения. Учась обращать внимание на то, что происходит внутри меня, я все меньше и меньше отвлекался на посторонние мысли. Благодаря пластическим упражнениям мое привычное смущение преобразовывалось в полезные актерские импульсы. Чем больше я работал подобным образом, тем чаще я испытывал то восхитительное ощущение «я есмь», описанное Станиславским.

На самом деле Ежи Гротовский в молодости ездил в Москву и брал уроки актерского мастерства у учеников Станиславского. Годы спустя он вспоминал: «Когда я учился в школе драматического искусства, я все свои знания о театре строил на принципах Станиславского. Я был одержим Станиславским» [5].

Однако подход, который так вдохновил Гротовского, несколько отличался от того, что большинство американцев понимает под «системой Станиславского». Многие американцы привыкли считать сценическую работу по Станиславскому в основном умственной, внутренними поисками эмоциональной правды в ощущениях и памяти. На самом же деле эти психологические упражнения составляют лишь малую часть системы, хотя на всем протяжении XX в. именно они доминировали в подготовке американских актеров – по двум причинам.

Первая причина – то, что настоящая актерская подготовка в Америке началась только с образованием театра Group усилиями Гарольда Клермана, Стеллы Адлер и Ли Страсберга. Все трое учились у Ричарда Болеславского и Марии Успенской, покинувших Россию в 1923 г. и работавших со Станиславским лишь на заре его деятельности. В эти годы Станиславский пытался преодолеть свою склонность к поверхностной и механической игре, поэтому действительно делал основной упор на психологические упражнения и внутреннюю работу.

Вторая причина заключается в большом временном интервале между публикацией книг Станиславского. Первый его труд, «Работа актера над собой» (An Actor Prepares), вышел на английском в 1936 г., вторая книга – «Построение роли» (Building a Character) появилась только в 1948 г., а третья «Работа актера над ролью» (Creating a Role) – в 1961 г. И только в более поздних трудах Станиславский рассказал, как менялось и развивалось со временем его понимание актерской техники. В процессе работы Станиславский осознал, что в ранние годы чрезмерно уповал на психологические упражнения. Со временем он все больше и больше признавал важность действия как такового. Так, в «Работе актера над ролью» он писал: «Стоит артисту почувствовать на сцене хотя бы самую малую органическую физическую правду действия или общего состояния, и тотчас его чувство заживет от создавшейся внутри веры в подлинность своего телесного действия. И в данном случае несравненно легче вызвать на сцене как органическую правду, так и веру в нее в области не духовной, а физической природы» [6].

На самом деле это открытие – что актер может пробудить эмоции с помощью собственного тела – было сделано еще до Станиславского. В начале XIX в. французский театральный педагог Франсуа Дельсарт писал: «Движение идет прямо от сердца. Это дух, тогда как текст – всего лишь буква» [7]. Дельсарт разрабатывал актерскую методику, построенную не на обдуманном действии, а на физическом движении, однако ошибочно пытался закрепить за каждой человеческой эмоцией определенный набор жестов и обучал этому студентов. В результате у многих актеров появилась поверхностная, механическая манера игры – та самая пустая, мелодраматическая жестикуляция, против которой восстал спустя полвека Станиславский.

Некоторые великие актеры интуитивно приходили к осознанию, что физическое движение актуализирует правдивые эмоции. Сэнфорд Мейснер рассказывал об английском актере XIX в. Уильяме Чарльзе Макриди следующее: «Перед тем как сыграть определенную сцену из “Венецианского купца”, он обычно тряс за кулисами железную лестницу, вмурованную в кирпичную стену. Он терзал ее, приходя в ярость от того, что не может ее оторвать. А потом выходил и играл нужную сцену» [8].

Даже сам Станиславский в молодости, ища психологические приемы, отмечал моменты, когда вдохновением для эмоциональной правды служили физические движения. В «Работе актера над ролью» он приводит заметки о репетициях «Горя от ума»: «Был один момент, когда я подлинно почувствовал бытие и поверил ему. Это было, когда я отворил дверь в аванзал, потом затворил ее и отодвинул большое кресло, почувствовав даже намек на физическое ощущение тяжести его. В этот момент, длившийся несколько секунд, я ощутил правду, подлинное “бытие”, которое рассеялось, как только я отошел от кресла» [9].

Пытаясь проанализировать это ощущение, Станиславский предполагает, что его вызвала реальность предмета, кресла. «Тут я впервые познал на опыте совершенно исключительную по важности роль объекта для создания творческого самочувствия, “бытия” (“я есмь”)». Однако я подозреваю, что не кресло так повлияло на Станиславского, а физическое усилие, требующееся, чтобы его отодвинуть, поскольку именно мышечная работа зачастую пробуждает дремлющие в нас эмоции.

К 1930-м Станиславский осознал, что слишком углубился в психологию, и заявил, что ориентация на действие в актерской игре может оказаться более надежным подходом, чем чисто психологический. В «Работе актера над ролью» он заключает: «В каждом физическом действии, если оно не просто механично, а оживлено изнутри, скрыто внутреннее действие, переживание» [10].

В 1930-х преподаватели актерского мастерства Михаил Чехов и Соня Мур попробовали познакомить американских студентов с вариациями метода Станиславского, основанными на физическом действии. К тому времени для многих американских актеров единственной интерпретацией системы Станиславского служил метод Ли Страсберга, и лишь многие годы спустя некоторые из учеников самого Страсберга начали заново открывать для себя физические движения как источник эмоциональной правды. Уоррен Робертсон, в частности, рассказывал, как постепенно дополнял упражнения Страсберга движениями: «Я часто прошу актеров выполнять упражнение на аффективную память стоя, а не сидя. И в какие-то моменты предлагаю им подключить память тела. Например, поднять руку и помахать на прощание, и человек сразу же, без усилий, вспоминает, кому он машет. Тело – это проводник к нужной эмоции» [11].

Даже сын Страсберга, Джон, свидетельствует: «Немало людей, работающих телом, сознают, что память, даже чувственная, закрепляется в мышцах. А значит, ее можно не только поселить там, но и вызвать» [12]. Поэтому в данный момент многие актеры и преподаватели, отталкивающиеся от системы Станиславского, приходят к тому же выводу, что и Гротовский: тело актера – незаменимый инструмент в поисках эмоциональной правды.

Что такое физический подход к актерской игре?

В одной короткой главе невозможно подробно рассказать о физическом подходе к актерской подготовке, однако ниже я все-таки попытаюсь в двух словах описать занятия. Читая, не забывайте, что в методе Станиславского Гротовского больше всего поразила не техника как таковая, а умение снова и снова задаваться вопросом: «Что должен делать актер, чтобы по-настоящему жить на сцене?» – пусть даже ответы на него постоянно менялись. «Станиславский ставил важнейшие вопросы и давал на них ответы, – писал Гротовский. – Его система развивалась все те долгие годы, что он над ней работал, а вот его ученики стояли на месте» [13].

В любой актерской технике важны, прежде всего, не готовые ответы, а вопросы, которые вы должны поставить перед собой. Какие трудности возникают в вашей актерской работе? Какие упражнения вдохновляют вас и отвечают вашим потребностям? Что делает вашу игру по-настоящему живой?

Разминка для актера

Один из ключевых вопросов, поставленных Станиславским, касался того, как актер должен готовиться к работе. В «Работе актера над собой» он обозначил задачу следующим образом: «Скульптор разминает глину перед тем, как лепить; певец, перед тем как петь, распевается; мы же – разыгрываемся, чтобы натянуть, настроить наши душевные струны, чтоб проверить внутренние “клавиши, педали, кнопки”» [14].

Как же актеру настроить свой инструмент, если этот инструмент не просто тело и голос, а эмоциональная жизнь – гнев, слезы и любовь? Физический подход предлагает отнестись к этому вопросу со всей серьезностью, пропуская его через себя. Что можно предпринять, чтобы настроить свои душевные струны? Какая разминка подготовит вас к тому, чтобы сыграть роль и испытываемые персонажем эмоции на инструменте души и тела?

Для ответа на этот вопрос я советую актерам прислушаться к тому, что сообщает им собственное тело, что подсказывает интуиция и как соотносится то и другое. Понять это помогают ответы на следующие вопросы.

• Как изменятся ваши внутренние ощущения, если вы побегаете по комнате, свернетесь клубком в уголке или уставитесь в окно?

• Куда вы уноситесь мыслями, когда смотрите в окно? Что произойдет, если вы позволите телу последовать за взглядом?

• Что происходит, когда вы встречаетесь взглядом с другим актером или отводите взгляд? Что случится, если вы при этом улыбнетесь или состроите гримасу?

• Что вы ощущаете, когда потягиваетесь?

Я прошу актеров искать ответы на подобные вопросы активно, пробуя и экспериментируя. В ходе экспериментов тело, как вы убедитесь, с готовностью дает нам ответы. А еще вы заметите, что тело помнит эмоции и гимнастические упражнения – даже простые, вроде растяжки или аэробики – помогают вызвать нужные для сценической работы мысли и ощущения. Что еще важнее, эти вопросы самим фактом их постановки пробуждают способность находить требуемые ответы.

В своей книге «Сердечный кульбит» (An Acrobat of the Heart) я привожу несколько упражнений на разминку. Однако в итоге вам предстоит самим подобрать разминку для себя, поскольку она не сводится к определенному раз и навсегда комплексу упражнений. Это подарок, который вы делаете своему телу, голосу, разуму, чтобы подготовиться к предстоящей сценической работе. Ваша разминка может меняться день ото дня, в зависимости от предшествующего опыта и от того, к какой репетиции или спектаклю вы готовитесь.

Освоив базовые разминочные упражнения, студенты переходят к полноценным упражнениям Гротовского.

Гармоничное тело – незаменимый инструмент актера

Многие видевшие Элеонору Дузе на сцене в начале XX в. называли ее игру поразительной. Ли Страсберг отзывался о ней так: «У Дузе необычная манера улыбаться. Сияние этой улыбки начинается от кончиков пальцев ног, проходит через все тело и озаряет лицо, словно солнце, выглядывающее из-за облаков» [15].

Подобной цельностью ощущений обладает любой ребенок, однако большинство из нас ее утрачивают за годы, что нас приучают ровно сидеть на стуле, поднимать руку, когда хочешь ответить, и маскировать эмоции фальшивыми улыбками. Мы прячем непосредственные эмоции «в дальний ящик», отключая мимику и голос от потоков энергии тела. Неудивительно, что мы уже не умеем улыбаться «кончиками пальцев».

Чтобы обрести заново эти утраченные навыки, мы начинаем подготовку с того, что освобождаем позвоночник от необходимости поддерживать наше тело в вертикальном положении, а ноги – от привычной работы по транспортировке туловища. Мы делаем волнообразные движения, переносящие энергию с одной части тела на другую, сальто, стойки на руках и мостики – не для акробатического представления, а чтобы дать выход радостной, сокрушительной, сексуальной энергии, которая копится в нас.

В ходе занятий вы почувствуете прилив живительной энергии от самих упражнений, потому что кувырки, прыжки и стойки на руках сами по себе вызывают ощущение восторга. Однако, что еще важнее, вы увидите: всю радость, страхи, мучения, появляющиеся в ходе выполнения упражнений, можно превратить в образы и движения, которые пригодятся в игре. Вы заметите, что даже ваши мысли о работе, опасения насчет упражнений, мнение о своем теле и бессильная злость трансформируются в источник творческих образов.

Освоив этот тип упражнений, мы переходим к пластическим упражнениям, как их называл Гротовский. Это различные стойки и позы, позволяющие исследовать связь между определенными жестами и эмоциями. Сначала мы работаем с отдельными частями тела по очереди – глаза, лицо, голова, шея, плечи и т. д. Однако вскоре пластика тела берет инициативу на себя, ведя вас от движения к движению, от образа к образу. Работая над пластикой, вы начнете замечать, как любое ваше движение вызывает воспоминание, мысль, эмоциональный импульс, и вы начинаете впитывать уникальную информацию, которую хранит ваше тело.

Разумеется, эмоции, возникающие в ходе упражнений, у каждого будут свои, однако есть определенные движения, которые вызывают у большинства людей одинаковую реакцию. Например, резкий удар ногой в воздух пробуждает злость; потянувшись руками вверх, можно вызывать томление; скрестив руки на груди и затем распахнув, мы даем волю слезам, а бег на месте способен вызывать страх.

На занятиях у Гротовского упражнение на развитие пластики в виде бега с переносом веса попеременно на левую и правую часть тела поразило меня до глубины души. Ускоряя темп, перепрыгивая с ноги на ногу, я начал задыхаться, но когда Гротовский дал команду оглянуться на бегу через плечо, у меня по позвоночнику пробежала дрожь. Нет, на самом деле за мной никто не гнался, это было просто подозрение, вероятность, страх, что меня может преследовать нечто невидимое. И я побежал еще быстрее, чувствуя, что меня настигают. Каждый раз, когда я оглядывался, страх подстегивал меня, заставляя ускоряться, и чем быстрее я бежал, тем больше нарастал испуг. Простое упражнение вызвало невероятную эмоциональную реакцию.

После этого упражнения я начал понимать, что в развитии пластики тела решающую роль играет направление взгляда. Если я на бегу смотрю перед собой, вытянув руки вперед, образы и эмоции возникнут совсем не такие, как при попытке оглянуться через плечо. Так было с каждым упражнением, в каждом из них к физическому действию добавлялись движения глаз. Взгляд вызывал к жизни образ, который заставлял меня двигаться, а мышечные усилия убедительно доказывали сознанию, что этот образ реален.

Можно рассматривать комплекс пластических упражнений как набор ключей, которыми открываются двери в наш внутренний эмоциональный мир. Самое замечательное, что ключи можно вставлять и вынимать по желанию, отпирая те двери, которые требуются для конкретной роли, поскольку, в отличие от самих эмоций и воспоминаний, ключи связаны с управляемыми мышцами нашего тела. Как писал Станиславский в «Работе актера над ролью»: «При вере в свою физическую жизнь на сцене вы испытываете родственные с внешней жизнью чувствования, имеющие с ней логическую связь. Тело – податливо, чувство – капризно…» [16].

В процессе физической подготовки мы много времени уделяем исследованию связей между телом и возникающими у нас образами и эмоциями. Мы наблюдаем, как отражается на работе разная интенсивность физической нагрузки и усилий. Мы пробуем замедлять и ускорять темп, удерживать образы дольше или давать им постоянно меняться. Так мы учимся выбирать физические действия, на которые можно рассчитывать при настрое на спектакль.

Вызов у себя требуемых эмоций – это лишь одна из многочисленных актерских задач. Как я уже говорил в начале главы, актерское искусство изобилует парадоксами, один из величайших среди которых заключается в том, что, погружаясь в собственные внутренние ощущения, мы должны одновременно слышать и откликаться на эмоции партнера по сцене. Эта проблема так или иначе рассматривается в любой актерской методике.

В мейснеровской технике, например, актер начинает с упражнения на повторы, учась полностью сосредоточиваться на моменте, реагируя на слова партнера. И только научившись откликаться на услышанное, он делает следующий шаг и сосредоточивается на действии – сперва на физическом, затем на умственном / эмоциональном, продолжая слушать. Адепты страсберговского метода поступают наоборот: сначала они учатся взаимодействовать с собственными воспоминаниями, ощущениями, переживаниями, вызывающими сильные эмоции и лишь затем одновременно с сосредоточением слушать партнера по сцене.

В нашем, физическом, методе мы придерживаемся третьего подхода. Упражнения на пластику учат нас воспринимать свои внутренние действия – воспоминания, эмоции, мысли – не просто как что-то скрытое внутри, а как реакцию на внешние образы. То, что нам чудится за спиной во время бега на месте, разумеется, всего лишь игра воображения – внутренний образ, однако в процессе бега этот образ кажется нам самым что ни на есть материальным, присутствующим вовне.

Поскольку пластический подход дает нам возможность увидеть внутренний мир словно наяву, то, слушая партнера по сцене, мы замечаем: наши внутренние, эмоциональные посылы и слова партнера поступают из одного и того же внешнего источника. В результате необходимость прислушиваться к происходящему внутри и реагировать на внешнюю действительность гармонично сочетаются – у этих задач появляется общность. Этот навык составляет основу физического подхода, осознание, что вся актерская игра, даже внутренняя, эмоциональная ее составляющая – это не действие, а реакция на какое-то воздействие. Соответственно, наша главная актерская задача – оставаться открытыми для восприятия, смотреть и слушать.

Разумеется, в физическом подходе «слушать» надо не только ушами – в этот процесс вовлечено все тело целиком. Мы учимся улавливать не только слова, произносимые партнером, но и его движения, мимику, ритм. Для этого мы проделываем упражнения, сходные с мейснеровскими повторами, однако также мы стараемся откликаться всем телом.

Наконец, прежде чем приступить к сценической работе, мы дополняем упражнения для тела вокальной подготовкой. Начинаем мы ее с того, что добавляем к уже знакомым навыкам ощущений тела и точности движений дыхание и звук. Мы отслеживаем связь гласных и высоты звука с резонаторами, жестами и движениями, исследуем непростой вопрос – какой точно объем усилий тратится на воспроизведение звука. Мы смотрим, как изменение высоты тона пробуждает образы и эмоции с той же точностью и неизменностью, что движения и жесты. Затем мы добавляем согласные, пробуем их на разные лады, чувствуя, какой силой и остротой они наделяют эмоции, пробужденные гласными. И только после этого мы начинаем работать с текстом и словами.

При таком подходе к языку вы заметите, что смысл реплик складывается не только из содержания слов, но и из самого звукоряда. Каждая произносимая вами фраза – это не просто сочетание слов, это вокальный жест, способ атаковать, прикоснуться, дотянуться до партнера по сцене. Каждое произнесенное вами слово или фраза может спонтанно вызвать внутреннее действие или обнаружить подтекст реплики. (Особенно ярко проявляется важность этого подхода в работе с пьесами таких драматургов, как Теннесси Уильямс, Огаст Уилсон и, конечно, Шекспир и Лорка).

Вот теперь, объединив голос, тело и эмоциональные инструменты, мы можем переходить к сценической работе. И начинаем мы не с того, что садимся и делим сцены на такты, а с того, что встаем и позволяем тексту повлечь за собой физические импульсы, всем своим существом воплощаем и интерпретируем то, что в противном случае мы делали бы, сидя за столом во время читки.

В этом случае сцена зачастую начинает выстраиваться сама. Сближение и удаление между партнерами, движения, мизансцены, действия – это не просто режиссерские выдумки, накладывающиеся на разыгрываемую сцену. Это импульсы, которые естественным образом проистекают из самого текста. Над поступками, намерениями, целями персонажа недостаточно размышлять, сидя за столом. Они существуют в позах, звуках, которые рождает ваше тело и голос в процессе работы.

Для актера такты и мизансцены не существуют отдельно друг от друга. Вместе они составляют то, что Гротовский называл партитурой сцены. «Говоря о партитуре физического действия, – объяснял Гротовский, – мы имеем в виду не жесты и не внешнюю атрибутику вроде мизансцен. Физическое действие объединяет в себе импульсы и намерение. Что вы хотите сделать со своим партнером? Какой реакции вы от него добиваетесь? Действие всегда проистекает из какого-то намерения, направленного на другого человека, и проявляется посредством тела» [17].

Как мы видим, физический подход к актерскому мастерству не отвергает систему Станиславского. Это лишь развитие его гипотез, касающихся области физического действия. Наши упражнения на слушание и реакцию схожи с мейснеровским упражнением на повторы, наша работа с образами связана со страсберговским упражнением на чувственную память, а мизансцены, рождающиеся из физических импульсов, сродни партитуре из действий и намерений.

К актерскому мастерству существует множество подходов, и театральных педагогов в мире тоже немало. Однако в актерской технике важна прежде всего не сама техника, а то, как она служит вашим собственным актерским потребностям. И точно так же главный критерий в выборе педагога – раскрепощает ли, окрыляет ли его метод именно вас. В конечном итоге никто не научит вас играть. Самое большее, что может сделать педагог, – создать безопасный полигон, в котором вы обретете заново восприимчивость, силу и правду, которые уже таятся где-то внутри вас. Как однажды сказала Элеонора Дузе: «Тот, кто берется обучать Искусству, решительно ничего в нем не понимает» [18].

Примечания и источники цитат

[1] Grotowski, Jerzy, Towards a Poor Theatre, Eugenio Barba, ed., London: Methuen, 1976, p. 185.

[2] Benedetti, Robert, The Actor at Work, Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1976.

[3] Crawley, Tom, «The Stone in the Soup, Grotowski’s First American Workshop», unpublished manuscript, 1978, pp. ii, 13.

[4] Grotowski, p. 199.

[5] Richards, Thomas, At Work with Grotowski on Physical Actions, London: Routledge, 1995, p. 6.

[6] Станиславский К. С. Работа актера над ролью. Материалы к книге. – М.: Искусство, 1957.

[7] Delsarte, Francois, Delsarte System of Oratory: Containing All the Literary Remains of Francois Delsarte Given in His Own Words, Abby I. Alger, trans., New York: Vintage, 1987, p. 80.

[8] Meisner, Sanford, and Dennis Longwell, Sanford Meisner on Acting, New York: Vintage, 1987, p. 80.

[9] Станиславский К. С. Работа актера над ролью. Материалы к книге. – М.: Искусство, 1957.

[10] Там же.

[11] Mekler, Eva, The New Generation of Acting Teachers, New York: Penguin, 1987, p 113.

[12] Ibid., p. 106.

[13] Grotowski, p. 184.

[14] Станиславский К. С. Работа актера над собой. – М.: Искусство, 1935.

[15] Strasberg, Lee, A Dream of Passion: The Development of the Method, Evangeline Morphos, ed., Boston: Little, Brown, 1987, p. 17.

[16] Станиславский К. С. Работа актера над ролью. Материалы к книге. – М.: Искусство, 1957.

[17] Wolford, Lisa, Grotowski’s Objective Drama Research, Jackson: University Press of Mississippi, 1996, p. 63.

[18] Pandolfi, Vito, ed., «Lettere di Eleonora Duse», Antologia del Grande Attore, Bari: Editori Laterza, 1954; translated by Vivien Leone in Actors on Acting, Toby Cole and Helen Krich Chinoy, eds., New York: Three Rivers Press, 1995, p. 467.

Рекомендуемая литература

Benedetti, Robert, The Actor at Work, Eighth Edition, Boston: Allyn & Bacon, 2000.

Burzynski, Tadeusz, and Zbigniew Osinski, Grotowski’s Laboratory, Warsaw: Interpress Publishers, 1979.

Delsarte, Francois, Delsarte System of Oratory: Containing All the Literary Remains of Francois Delsarte Given in His Own Words, Abby I. Alger, trans., New York: Edgar S. Werner, 1883.

Duse, Eleonora, «On Acting», Actors on Acting, Toby Cole and Helen Krich Chinoy, eds., New York: Three Rivers Press, 1995. (Отрывки из писем Элеоноры Дузе в переводе Вивьен Леоне, изначально вышедшие в Италии в Antologia del Grande Attore, Bari: Editori Laterza, 1954.)

Grotowski, Jerzy, Towards a Poor Theatre, Eugenio Barba, ed., London: Methuen, 1976; New York: Routledge, 2002. (В сборнике эссе и интервью с Ежи Гротовским обстоятельно описаны эксперименты, которые он проводил в Польском лабораторном театре в 1960-х. Местами повествование кажется сумбурным, однако дает хорошее представление об авторе, его концепциях и манере преподавания.)

Kumiega, Jennifer, The Theatre of Grotowski, London: Methuen, 1987. (В книге освещается пластическая техника Гротовского на примере спектаклей, которые ставились в его театре.)

Linklater, Kristin, Freeing the Natural Voice, New York: Drama Publishers, 1976. (В книге изложена методика преподавания сценической речи Кристин Линклейтер. Насыщенная упражнениями книга, читая которую испытываешь горячее желание познакомиться с самим преподавателем. Однако возможность поработать непосредственно с Кристин есть не у всех, а книга помогает приобщиться к ее знаниям и раскрывает уникальность ее подхода.)

Там же, Freeing Shakespeare’s Voice: The Actor’s Guide to Talking the Text, New York: Theatre Communications Group, 1992. (В книге представлены упражнения Линклейтер на постановку голоса для шекспировских пьес. Особенно полезны упражнения на гласные и согласные.)

Meisner, Sanford, and Dennis Longwell, Sanford Meisner on Acting, New York: Vintage, 1987.

Mekler, Eva, The New Generation of Acting Teachers, New York: Penguin, 1987.

Moore, Sonia, Stanislavski Revealed: The Actor’s Guide to Spontaneity on Stage, New York: Applause, 2000. (Соня Мур училась у Станиславского в последние годы его преподавания в России. Из данной книги видно, насколько большое значение стал к этому времени придавать Станиславский физическому движению и работе тела.)

Richards, Thomas, At Work with Grotowski on Physical Actions, London: Routledge, 1995. (Томас Ричардс работал с Ежи Гротовским в Понтедере (Италия) в 1990-х. В своей книге Ричард демонстрирует, насколько глубокую психофизиологическую направленность приобрела в это время работа Гротовского.)

Schechner, Richard, and Lisa Wolford, eds., The Grotowski Sourcebook, London: Routledge, 1997. (Материалы, охватывающие весь творческий путь Гротовского, с комментариями редакторов.)

Станиславский К. С. Работа актера над собой. – М.: Искусство, 1935.

Он же. Работа актера над ролью. Материалы к книге. – М.: Искусство, 1957. (В поздние годы работы над системой Станиславский все больше внимания уделял физическому действию, как может убедиться любой прочитавший вторую книгу.)

Strasberg, Lee, A Dream of Passion: The Development of the Method, Evangeline Morphos, ed., New York: Plume, 1988.

Wangh, Stephen, An Acrobat of the Heart: A Physical Approach to Acting Inspired by the Work of Jerzy Grotowski, New York: Vintage, 2000. (В книге подробно рассказывается, как пластический подход применяется сначала в подготовительных упражнениях, затем в сценической работе и работе над ролью. Последний раздел книги посвящен психологическим, политическим и духовным аспектам актерской подготовки, а завершающая глава называется «Как выбрать педагога по актерскому мастерству».)

Wolford, Lisa, Grotowski’s Objective Drama Research, Jackson: University Press of Mississippi, 1996.

Zarrilli, Phillip B., ed., Acting (Re) Considered: A Theoretical and Practical Guide, London: Routledge, 2002. (Книга знакомит читателя с рядом не распространенных на Западе подходов к актерской игре. Она дает актеру, обученному по традиционной американской методике, представление о новых гранях взаимоотношений между телом и эмоциями.)

Ежи Гротовский родился в польском городе Жешуве в 1933 г. С 1951 по 1955 г. изучал актерское мастерство в Государственной высшей театральной школе в Кракове. В 1955–1956 гг. учился на режиссерском отделении ГИТИСа в Москве, а в 1958 г. – у Юрия Александровича Завадского, ученика Станиславского и Вахтангова. Кроме того, он изучал пантомиму у Марселя Марсо, а также искусство индийского и китайского театра.

В 1959 г. Гротовский принял руководство «Театром 13 рядов» в небольшом польском городке Ополе. В 1965 г. театр переехал во Вроцлав, а в 1966 г. его переименовали в Институт изучения актерского мастерства (затем – в Польский лабораторный театр). В том же году Гротовский начал вести мастерские за пределами Польши и в 1967 г. в первый раз приехал в Соединенные Штаты руководить практическими занятиями в Школе искусств Тиша при Нью-Йоркском университете.

Поставленные Польским лабораторным театром «Акрополь» и «Стойкий принц» принесли Гротовскому мировую известность. Однако в 1970-м Гротовский заявил: «Мы живем в посттеатральную эпоху. Дальше нужно ждать не новой театральной волны, а того, что придет ей на смену». (Burzynski, Tadeusz, and Zbigniew Osinski, Grotowski’s Laboratory, Warsaw: Interpress Publishers, 1979, p. 101.) В это время он начал организовывать «праздники» – перформансы на природе, куда приглашались обычные люди, чтобы приобщиться к «активной актерской культуре». В конце 1970-х он прекратил эти эксперименты и создал «Театр истоков». Со всего мира он приглашал туда шаманов и знатоков различных обрядов, увлекая студийцев поисками «элементов древних обрядов из различных мировых культур, обладающих направленным, а значит, объективным воздействием на участников» (Wolford, Lisa, Grotowski’s Objective Drama Research, Jackson: University Press of Mississippi, 1996, p. 9). Эти искания, которые Гротовский обозначал как «объективную драму», привели его в конце концов к концепции актерского самопознания, которую Питер Брук называет «искусство как проводник». Свои исследования он продолжал в театральном центре в итальянском городе Понтедера до самой смерти в 1999 г.

Стивен Ванг родился в 1943 г. в Нью-Йорке. В 1964 г. он окончил Университет Брандеиса, Йельскую драматическую школу и Школу искусств Нью-Йоркского университета. В 1967 г., будучи студентом режиссерского отделения Нью-Йоркского университета, принял участие в четырехнедельном семинаре Ежи Гротовского.

Окончив в 1968 г. Нью-Йоркский университет, Ванг основал Нью-Йоркский свободный театр – уличный театр с политическим уклоном. В 1973 г. он стал помощником преподавателя драматического искусства в Колледже Эмерсона. В 1980-м Ванг начал преподавать в Нью-Йоркском университете, параллельно открыв программу актерской подготовки «Актерское пространство» (Actor’s Space) и «Актуальная сцена» (Present Stage) в Нортхэмптоне, Массачусетс. Он преподает и ставит спектакли в Европе, Азии и Америке, преподает в Школе искусств Тиша при Нью-Йоркском университете и работает приглашенным преподавателем в Университете Наропы в колорадском Боулдере.

Его книга «Сердечный кульбит: физический подход к обучению актеров по методу Ежи Гратовского» (An Acrobat of the Heart: A Physical Approach to Acting Inspired by the Work of Jerzy Grotowski) была издана в 2000 г. Среди поставленных им пьес – Class («Класс»), Calamity! («Катастрофа!») и Goin’ Downtown («Поездка в город»). Он выступил драматургом в постановке Моисея Кауфмана «Крайняя непристойность. Испытания Оскара Уайльда». Узнать о нем больше можно на сайте http://homepages.nyu.edu/~sw1.

Шесть точек зрения

Мэри Оверли

Проникнувшись в детстве идеями небольшого художественного сообщества, работавшего в Монтане, я начала изучать принципы, на которых держится театр. Это в итоге привело меня в Нью-Йорк, к деконструктивистам, которые занимаются скорее механикой искусства, чем его образностью. Сотрудничая с этим сообществом, я создала теорию «Шесть точек зрения». Деконструируя творчество в процессе постановки танцев, нам удавалось докопаться до основ. Так постепенно выкристаллизовывалась теория и сопутствующая ей практика. Я начала собирать свои наработки в 1977 г., а с 1978-го – применять в программе театральной подготовки в студии театрального факультета Нью-Йоркского университета. К 2002 г. постоянно развивающаяся концепция сложилась наконец в полноценную теорию и, оглянувшись назад, я с ужасом осознала, что трудилась над ней целых 27 лет.

«Шесть точек зрения» начинались с хореографии, а затем – поскольку в нашу эпоху искусство все больше работает на стыке жанров – переросли в исследование театра. Эта теория применима и к актерскому мастерству, и к режиссуре, и к хореографии, и к танцу, а термин «театр» в этой теории относится как к драме, так и к танцевальным постановкам. Однако данная глава посвящена именно актерской игре.

Любое искусство организует информацию согласно собственной логике. Логика – это инструмент, с помощью которого искусство воздействует на нас. Это одно из звеньев в цепи, соединяющей искусство с жизнью. «Шесть точек зрения» представляют новый структурный подход к театру, основанный на новой логической систематизации. Концепции, составляющие «Шесть точек зрения», разрабатывались в эпоху переосмысления законов искусства – процесса актерской подготовки, определения творческой личности и идей, которые искусство стремится донести до зрителя. В основе теории лежат очень простые принципы, однако логика в них совершенно иная, непривычная. Обнаружить принципы, выявляемые этой логикой, и сформулировать соответствующие концепции было задачей нелегкой, но увлекательной.

Эта глава – лишь малая толика того, что мне пришлось написать за последние 17 лет. Однако остальные труды пока не опубликованы. Я считала невозможным обнародовать промежуточные результаты незавершенных поисков, пока не выстроена вся логика целиком. Таким образом, эта глава – первая публикация, посвященная концепции «Шести точек зрения», и я рада, что она войдет именно в эту книгу.

Шесть точек зрения

«Шесть точек зрения» дают новое понимание взаимодействия и новый подход к диалогу, вырабатываемые в процессе практического эксперимента. Теория освобождает представленные прежде в виде жесткой иерархии составляющие театра и представляет их в виде более гибкой структуры для последующего переосмысления. Она формулирует новый взгляд на искусство, возникший в конце 1950-х и получивший дальнейшее развитие в 60–70-х.

Зародившиеся тогда тенденции минимализма и деконструктивизма заставили пересмотреть представления об искусстве. Главным его источником теперь стала простая работа с материалами и концепциями, которые принимались такими как есть. В результате этого сдвига определение искусства выстроилось из совершенно других понятий. Его основной задачей стало не ограничивать зрителя одним безапелляционным ответом, а стремиться к гибкости, диалогу. Теперь выступать с заявлениями типа «Вот так я воспринимаю мир» стало дурным тоном, пережевыванием уже изученного и освоенного, лишающим искусство, художника и зрителя остроты познания неведомого. Новое направление было нацелено больше на анализ. Главными источниками искусства стали созерцание, переосмысление – все случайное, непреднамеренное, но и повседневное тоже. Искусство перестали воспринимать как рождающееся в воображении художника-творца. Теперь искусство мыслилось как коммуникация, а художник выступал, скорее, ее наблюдателем или участником. Художнику требовался совершенно новый комплекс навыков и умений, подразумевающий способность ощущать пространство телом, смотреть на ситуацию с разных точек зрения, слушать и оценивать без предвзятости, свойственной творцу.

В этот период в Нью-Йорке многочисленные представители разных сфер искусства рассматривали наметившийся переход художника от творца / создателя к наблюдателю / участнику по-разному. Однако их объединяло стремление к исследованию этого процесса. Молодые художники исходили из того, что структуру художественного произведения следует выявлять исподволь, чем навязывать сверху. Этот творческий процесс и рождающееся в результате искусство базировались на наблюдении и взаимодействии. Таким образом, зритель, уже не получая от художника законченного произведения, присоединялся к нему как соавтор. Пересмотр роли художника и его взаимоотношений со зрителем рождало атмосферу небывалого равенства.

Отказ от иерархии может восприниматься традиционным сознанием как чистый хаос. Однако новое понимание творчества и искусства было далеко от хаоса и пассивности, основываясь на твердом постулате: акт наблюдения, свидетельствования порождает самостоятельные смыслы. Эти смыслы запускают собственный творческий процесс, не требующий предопределенного заранее вывода, который художник делает единолично. Такой подход может показаться невнятным, однако на самом деле он многого требует от художника. В частности, внимания к действительности, умения держать в себе свои знания, чтобы они не подавляли то, что пытаются донести до нас процессы и события окружающего мира. Можно рассматривать это новое направление в искусстве как сознательное неведение – в противовес знанию. Иерархический ум сочтет подобную концепцию скорее мистической, чем практической, и вряд ли пригодной для применения в творческой сфере. Однако на самом деле именно с этой системой сталкиваемся все мы, когда встречаемся с непознанным.

Теория точек зрения помогает артисту выработать собственное эстетическое видение, выделяя шесть базовых составляющих театра, чтобы исследовать каждую в отдельности, сосредоточиваясь одновременно на развитии способностей восприятия и взаимодействия. Поскольку работу эту проделывает сам актер, без наставлений режиссера, педагога и других авторитетов, она способствует развитию личного взгляда, сложной личной терминологии, связанной с каждой из составляющих (точек зрения), и личной целостности. К этому процессу неприменимы критерии «правильно / неправильно», «хорошо / плохо». Руководство необходимо лишь для того, чтобы обеспечить полноту сосредоточения и изоляцию каждой из шести составляющих. Один из основополагающих постулатов теории точек зрения состоит в том, что это не искусство, а лишь система подготовки к созданию искусства, творчеству.

Чтобы подчеркнуть этот момент, начальные этапы нашей подготовки ведутся вне контекста театральных спектаклей или сценической работы. Артист просто стоит в пустом помещении и открывает для себя язык пространства, формы, времени, эмоции, движения и истории. Цель работы – прийти к диалогу с шестью составляющими, начать взаимодействовать с ними самостоятельно. В начале работы, как и в ходе ее, артист и точки зрения равны между собой. Благодаря этой внеиерархической позиции выбор практически неважен. Его, напротив, следует активно избегать. Пространству придается такое же значение, как и самому артисту, оно воздействует на артиста в той же мере, что и артист на него. Выбор будет введен в работу гораздо позже, и к этому моменту актер уже будет совершенно по-другому относиться к процессу выбора и творчества.

Не следует воспринимать упражнения по теории точек зрения как сугубо театральную игру, чтобы восприятие не блокировалось духом соревнования. Они гораздо больше напоминают занятия кун-фу или японской каллиграфией. Работа с каждой выделенной, деконструированной областью идет отдельно, и лишь гораздо позже все собирается воедино. Процесс всегда зависит от происходящего в текущий момент. Например, в системе Станиславского актеру в процессе подготовки необходимо помнить о конечной цели – спектакле. Теория точек зрения же, напротив, освобождает актера от исполнения определенной роли, помещая его в театральное пространство, составленное из деконструированных языков (составляющих, или точек зрения). Процесс этот определяет театр через деконструкцию, которая строится на диалоге с этими языками, а не на традиционных представлениях о сути творчества. Иногда я называю «Шесть точек зрения» процессом «изобретения колеса наоборот», поскольку она берет высокоорганизованную и устоявшуюся идею театра и переворачивает ее с ног на голову, возвращая актера к основам.

Для понимания «Шести точек зрения» полезно рассмотреть теорию в контексте художественного сообщества, в котором она развивалась. Не лишним будет ознакомиться с творчеством следующих художников:

• Танец: Триша Браун, Люсинда Чайлдс, Мерс Каннингем, Барбара Дилли, Симона Форте, Дэвид Гордон, Мередит Монк, Ивонн Рейнер.

• Скульптура: Джин Хайштейн, Ричард Нонас, Ричард Серра, Кит Сонньер.

• Музыка: Джон Кейдж, Орнетт Коулман, Филипп Гласс.

• Театр: Джоанн Акалаитис, Ли Бруер, Уиллем Дафо, Ричард Форман, Элизабет Леконт, Рут Малежек, Джудит Малина и Джулиан Бек, Сэм Шепард, Рон Воутер, Роберт Уилсон.

Эти люди активно учились наблюдать и работать с тем, что они видят и воспринимают. Каждый из них – опытный деконструктивист, творящий простейшими средствами удивительные произведения искусства и дающий произведению возможность обратиться к зрителю напрямую.

На идее деконструкции строится вся теория точек зрения, она ищет новые формы восприятия реальности, которые можно донести до зрителя. С театром, в котором действием управляют сами актеры, а не пьеса и не режиссер, с языком как со звуком, со сценарием как с картиной и с хронометражем как с партитурой действия экспериментируют такие театры, как Mabou Mines, Wooster Group, Онтологическо-истерический театр и The Living Theatre. Вобрав в себя эти и многие другие источники, определение актерской техники стало гораздо шире и во многих отношениях богаче. Эти сообщества деконструировали театр, затем воссоздали его вновь из обломков. В творчестве Роберта Уилсона (фонд Берда Хоффмана) сюжетными линиями становятся пространство и время, у Ли Бруера (Mabou Mines) сюжет может развиваться одновременно в прошлом и будущем, обогащая настоящее новым смыслом; Элизабет Леконт (Wooster Group) создает глубоко музыкальный театр, протягивая нить между актерами и историей с помощью невероятно выверенного хронометража; у Ричарда Формана (Онтологическо-истерический театр) актеры сами выполняют функции реквизита и декораций. Слова сплетаются в причудливые узоры со скоростью снежного вихря, вместо того чтобы упорядочивать прочтение пьесы, и зритель понимает, что смысл – это своевольная могущественная сила, которая далеко не всегда придет на помощь. Деконструкция позволяет исследовать пьесу как природу, со всей сложностью взаимодействия элементов в ней.

В итоге эта теория – воплощение философии постмодернизма. Этот новый подход к искусству переворачивает с ног на голову мышление западного человека, меняя определение и цель творчества и анализа. Постмодернизм не стремится к оценочности и определенности, делая упор на всеохватность и равенство. В этом его кардинальное отличие от модернизма, который ищет идеальные решения. Перейти от модернистского восприятия, подчеркивающего необходимость однозначного вывода, к постмодернистскому, нацеленному на диалог и естественно вытекающее, а не искусственно созданное решение, – задача сверхсложная.

«Шесть точек зрения» обозначают этот радикально иной подход к театру посредством теории и практики, ставя во главу угла минимализм и деконструкуцию. С помощью этих двух инструментов проводится последовательный анализ театра, в рамках которого дается гораздо более широкое, чем в традиционном подходе, определение действия.

Языки «Шести точек зрения»

Согласно теории точек зрения, язык театра состоит из шести элементов:

1) пространства;

2) формы (дизайна);

3) времени;

4) эмоций;

5) движения;

6) истории (сюжета).

Разбивая театр, мы упраздняем прежнюю иерархию во главе с историей и эмоцией, наделяя равными правами каждый элемент. Это равенство называется в теории точек зрения горизонталью.

Театр и актерская подготовка, основанные на одновременном использовании всех шести языков.

В традиционном театре эти языки выстраиваются в иерархическую парадигму:

Как мы видим, в такой парадигме эти элементы связаны, взаимозависимы и второстепенны по отношению к истории. Если сдвинуть (видоизменить) один элемент, остальные должны сдвинуться вслед за ним, чтобы не нарушить структуру.

Теория точек зрения разбирает эту конструкцию на составляющие, чтобы досконально исследовать каждый из шести элементов (см. рис. на след. странице).

Деконструкция уничтожает иерархическую вертикаль, шесть составляющих уже не обязаны, опираясь друг на друга, работать на главную задачу, и в результате появляется новый философский концепт, который я называю горизонталью.

Отталкиваясь от горизонтали, актер волен выбирать материал самостоятельно – например, сфокусироваться на пространственном взаимодействии или на физическом движении. Введя горизонталь в свою практику, актер получает новые подходы к действию, переключаясь с языка одного элемента на язык другого и открывая для себя массу новых возможностей. В результате неизменно возникает то, что я называю матрицей. Матрица выстраивается из незаметного переплетения шести элементов, и актер творит в ней, имея возможность изменить выбранный язык в любой момент. Это напоминает лыжный фристайл: переход от языка пространства к языку формы, а от него – к языку времени в процессе произнесения. Фраза «Я люблю тебя» сходна с тем, как лыжник на полной скорости переносит вес, лавируя на склоне. С помощью «Шести точек зрения» актер может выстроить на сцене диалог, переплетающий пространство со временем, а затем вовлекающий эмоции. Актер существует в крайне подвижной среде и сохраняет чрезвычайную мобильность. Матрица специально предназначена для того, чтобы актер мог вступить в диалог, основанный на погружении. В этом взаимодействии актер переосмысливает язык, становясь вместе с другими исполнителями, зрителем и режиссером гибким проводником разных языков.

Процесс подготовки обманчиво прост на фоне получающегося в итоге сложного результата. Вся философская структура «Точек зрения» усваивается легко и естественно, как только исполнитель приступает к практике. Происходит это потому, что актер становится хозяином самому себе. Учеба строится на прямом взаимодействии актера с шестью элементами. Например, пространство очень скоро делается живым, наполненным информацией, которую оно передает исполнителю напрямую. В этой методике не нужен наставник, который будет указывать на свойства каждого из шести языков. Поскольку знания, которые дает исполнителю пространство, невербальные, то наставнику тут просто нечего делать. В ходе такой подготовки актер становится читателем, воспринимая «текст» разумом, эмоциями и телом, и начинает овладевать всеми шестью языками. На протяжении всего процесса работы актер на сцене лично взаимодействует с шестью элементами. В результате появляется, как я его называю, «истинный анархист» – тот, кто способен смиренно и чутко слушать других, не теряя себя.

Становление истинного анархиста освобождает актера от необходимости играть. Актеры одновременно принижаются и вырастают над собой благодаря тесному взаимодействию с элементами сцены. Игра с шестью элементами создает фундамент, в котором эмоциональный отклик самого актера – это лишь одна грань мастерства.

Актеры усваивают, что пространство обладает собственными эмоциями, что оно способно вызвать эмоции у них самих, что форма не менее красноречива, чем слова, а история – это тонкий и очень гибкий инструмент взаимодействия между зрителем и исполнителем. Они могут начать сцену на языке формы, взаимодействуя с партнерами с помощью своего тела. По ходу действия выяснится, что язык формы ведет собственный диалог с другими формами, и остается только воспринять его и присоединиться. В этой ситуации актер ничего не создает, не творит, он лишь умело следует за формой как за проводником, который побуждает к действию. Становится очевидно, что такой существенный для «живых» постановок аспект, как мотивация, может порождаться как одним, так и несколькими языками. Как только этот факт укоренится в сознании актера и станет неотъемлемой частью практики, у него появится неизмеримо больше возможностей. В теории точек зрения каждый из языков считается исполнителем, а актеры просто взаимодействуют с ними. Умение актера переносить «вес» на каждый из этих шести элементов дает действию в матрице необходимую осмысленность.

Избавляясь от иерархии, философия и практика «Шести точек зрения» приходят к истине, которая базируется на подлинности и достоверности. Актер не обязан убеждать зрителя, однако может присоединиться к нему в исследовании. «Шесть точек зрения» определяют актера как исследователя, призванного стать чутким инструментом познания и коммуникации. Наблюдение оказывается ключевым моментом актерской подготовки.

Подготовка представляет собой поэтапные исследования. Чтобы наглядно показать, как работает теория точек зрения, приведу краткое описание нескольких ее практик.

Система практик

• Определение горизонтали. Учимся деконструировать и различать пространство, форму, время, эмоции, движение и историю.

• Вход в горизонталь. Пробуем воспринять каждый их этих языков, познать их прямо, эмпирически.

• Работа в неведении. Пытаемся взаимодействовать с определенным элементом в каждый момент времени.

• Формирование выбора. Учимся фокусироваться на не– скольких элементах одновременно.

• Формулирование логики повествования. Пробуем конструировать историю от горизонтали.

• Реализм в противовес абстракции. Учимся ко всему подходить критически.

Определение горизонтали

Чтобы деконструировать театр, необходимо построить горизонталь. На этом этапе шесть элементов, или языков, высвобождаются из жесткой структуры традиционного театра. Теория точек зрения различает исходный материал (элемент), личную мотивацию, символизм, процесс и продукт. Чтобы получить горизонталь, нужно различать языки шести элементов. Для этого нужно сосредоточиться на одном из них. Как только вы увидите, что удается вычленить и удерживать в фокусе какой-то один элемент, можно сказать себе и остальным: «А теперь возьмем пространство, теперь время, теперь форму, движение, историю, эмоцию». Сфокусировать внимание на каждом из элементов удается не сразу. Я предупреждаю актеров, что на освоение каждого из языков уходит около полутора суток. Сразу становится видно, как необходимо в данной работе повторение.

Деконструкция пространства

Деконструкция и исследование пространства по «Шести точкам зрения» начинается с того, что студенты просто входят в помещение и наблюдают (это базовая практика). В ходе этого физического действия актер как наблюдатель / участник постепенно открывает пространственную геометрию, которой подчинены стены, дверь, окно и т. д. Постепенно в сознании возникает определенная палитра. Вот я наблюдаю пространство, вот осмысливаю предметы, движения, время, свое присутствие в комнате, причину, которая привела меня сюда.

Самое первое упражнение называется «Шаг-остановка». Актеры просто шагают по студии или сцене, останавливаясь после каждого шага. Это простейшее задание избавляет их от соблазна внести в упражнение элемент игры – добавить форму тела, хронометраж, привнести работу с другими языками, которая может запутать их. «Шаг-остановка» выводит вас в пространство, где можно ощутить расстояния, пространственные законы. В процессе актеры делают наблюдения типа: «я в трех футах и десяти дюймах от X», «с этого места мне видно X», «по отношению к X я выгляжу так-то», «длина комнаты – столько-то», «здесь я чувствую себя сильнее, здесь – слабее». Выделив пространство в отдельный язык, актеры начинают воспринимать тысячи единиц пространственной информации.

Одни только архитектурные детали, без расстояния и других элементов пространства, уже обладают достаточно красноречивым языком. Принимая в расчет архитектурную составляющую, актеры могут использовать ее в игре как увеличительное стекло, подчеркивающее их собственное присутствие. Актер Ричард Бертон мастерски пользовался пространственной составляющей, в том числе своим положением на сцене, чтобы вовлечь зрителя в свой мир. Изучая его игру, мы видим, насколько красноречиво он высказывается с помощью пространства, как обрамляет свои действия архитектурными элементами. В исследовании «Точек зрения» на архитектурную область пространства отводятся отдельные занятия, поскольку насыщенность его информацией и пользу в качестве инструмента для осмысления спектакля сложно переоценить.

Чем больше вы работаете над пространственным восприятием, тем больше откроется вам в ходе вашей игры.

Деконструкция формы

Форма, или дизайн, вычленяются в отдельный язык посредством простого наблюдения за телом в процессе создания формы. В этом процессе мы проникаемся симметрией и асимметрией, изогнутыми и прямыми линиями, гармоничными и негармоничными фигурами. Исследование помогает актеру найти средства своей пластической выразительности. Форма – это главный инструмент в эстетике таких театров, как комедия дель арте, кабуки, эскимосский и балийский.

Актеры, владеющие формой, добиваются большей выразительности на сцене. Теория точек зрения отличает язык формы от таких дисциплин, как балетный станок, пластические упражнения Гротовского и другие традиционные направления, позволяя актеру взаимодействовать с этим языком как с исходным материалом. Освоение языка формы облегчает актеру путь к другим сценическим языкам.

Базовое упражнение на вычленение формы называется «Форма 1–1». Его нужно выполнять как в одиночку, так и в паре. Актер встает в позицию, затем замирает, пытается увидеть форму, снова движется, снова останавливается, смотрит – и повторяет все сначала. В паре актеры двигаются по очереди, каждый, не торопясь, воспринимает партнера и общую форму, а затем они создают новую. В дальнейшем актер может ускорить процесс, пока его переходы от одной формы к другой не станут непрерывными, плавными, а восприятие не обострится в достаточной степени, чтобы справиться со скоростью переходов.

Освоение формы и исследование ее языка требует спокойствия и наблюдательности. Как ни парадоксально, в этом процессе действует принцип «тише едешь – дальше будешь»: чем медленнее идет наблюдение, тем быстрее оживает язык формы. Возможно, дело в том, что форма обладает собственным чувством времени, и, подчиняясь этому чувству, мы видим все яснее и четче.

Выделяя форму как отдельный элемент, вы увидите, что на сцене вовсе не требуется постоянное действие. Одним присутствием актер, словно ваза на окне, уже создает активный элемент сцены, обладающий собственным весьма красноречивым языком. Учась использовать этот сценический материал – присутствие без действия и реплик, актеры получают огромное удовольствие от осознания, что можно играть просто контурами, формой, очертаниями своего тела.

Еще один интересный аспект в том, что упражнения по выделению формы не должны поначалу включать в себя ее оценку. Безоценочный интерес к форме позволяет актеру достичь невероятной наблюдательности. Кроме того, открытие формы приносит актеру понимание: на сцене не обязательно творить, достаточно вести диалог. Этот компонент подготовки как ни один другой способствует развитию ансамблевой игры. По мере развития актерской способности воспринимать форму и взаимодействовать с ней ее язык сам порождает высказывания, гораздо более яркие и выразительные, чем может придумать отдельно взятый актер. Помимо базовых упражнений, необходимых для вычленения формы и сосредоточения на ней, в методе «Шести точек» имеется еще около семи упражнений на эту тему.

Деконструкция времени

Языки времени, как мне кажется, из всех элементов театра обладают наиболее драматическим и эмоциональным воздействием. В их число входят естественный и выверенный ритм, продолжительность, темп, скорость и импульс. Время – понятие абстрактное и капризное, оно способно воздействовать на исполнителей и зрителя неожиданно глубоко.

Чтобы вычленить время как театральный элемент, необходимо изучать его вне формальных систем, поскольку мы кодифицировали и конкретизировали его настолько, что встретить его в чистом виде практически невозможно. Современная среда обитания мешает нам воспринимать время как самостоятельный элемент действительности. Мы редко распоряжаемся собственным временем и не развиваем способность «читать» чужое время, подчиняя свое восприятие этого материала властным социальным часам, тиканье которых сопровождает каждый наш шаг. Идея о том, что время – деньги, прочно укоренилась в сознании многих. Однако в театре время обретает способность преодолеть наш прагматизм и затронуть глубинные струны нашего существования. Это относится и к актеру, и к режиссеру, и к зрителю. И все же, прежде чем приступать к изучению бесконечного времени и импульса, необходимо заложить основы временнóго чутья – и «Шесть точек зрения» с этим справляются.

Время – это требовательный язык, который нельзя постичь, не подчинившись ему полностью. Заявление опасное, его не испугается, пожалуй, разве что человек на редкость сильный, однако простота «Точек зрения» состоит именно в вычленении из действительности отдельных ее составляющих. Как только вы сосредоточитесь на отдельной подробности, связанной со временем, оно начнет творить удивительные вещи. Когда актер работает со временем как с чистым материалом, отделенным от пространства и логики, время распоряжается им по своему усмотрению. Когда время отделяется от целого и заново размещается на горизонтали, у него обнаруживается собственный лексикон.

Первое упражнение на деконструкцию и локализацию времени – это, по сути, упражнение «Шаг-остановка» под новым углом. Данное упражнение, как и первый его вариант, тоже ограничивает актера всего двумя действиями – сделать шаг, затем остановиться. Простота позы обеспечивает сосредоточенность на времени, как в первом варианте она обеспечивала сосредоточенность на пространстве. Все внимание актера уделяется тому, сколько времени занимает остановка, сколько – шаг, с какой скоростью он движется один или в группе. Таким образом, время говорит с нами на своем базовом языке – языке продолжительности.

Исследовать язык продолжительности крайне важно, однако для этого нужно запастись мужеством и терпением. В случае успеха вы будете вознаграждены сторицей. Актер, привыкший развлекать зрителя, демонстрируя бурные эмоции, имеет ограниченное представление о времени и полагает, будто зритель получит удовольствие от спектакля лишь при определенном хронометраже. В теории точек зрения развлекательный момент упразднен, в этом базовом упражнении время предстает ощутимым, материальным, вездесущим элементом, помогая актеру оставить позади предвзятые суждения о возможной зрительской оценке. Упражнение превращает хронометраж спектакля в территорию, где время существует независимо и диктует собственные условия.

Пополнить знания о времени помогают дальнейшие упражнения, в ходе которых изучаются другие его языки – цейтнот, веер, раздробленное время, облачное время. Действуя в непривычных временных рамках, актер знакомится с более тонкими временными субстанциями. Он овладевает языком времени, далеким от нашего обыденного ограниченного лексикона. Кроме того, время изучается в ходе упражнений на повторы, в которых актер учится ценить вариации и тонкости взаимодействия; на компоновку, где актер овладевает композицией; на импульс, где актер осваивает язык отклика и действия.

Все эти упражнения вырабатывают временнóе чутье и артикуляцию. Умение считывать время способствует уверенности и точности, протягивает нить от актера к актеру, от зрителя к актеру, от режиссера к актеру и зрителю. Автоматически развивается мастерство ансамблевой игры, поскольку, упражняясь в восприятии времени, актеры говорят на универсальном языке, связующем воедино людей, животных и планеты.

Умение своевременно откликаться тоже развивается автоматически, по мере того как актер определяет принципы времени как исходного материала и осваивается в них. Упражняясь в вычленении времени, актер вырабатывает абсолютную готовность к отклику. Упражнения избавляют от мучительной необходимости домысливания, когда языком времени не манипулируют, а скорее, подстраиваются под него, создавая с его помощью тонкую, но прочную подсознательную систему связей.

Деконструкция эмоций

В чем состоит базовый язык эмоций? Теория точек зрения находит эмоцию в типе присутствия, которое она называет «рыбак рыбака видит издалека», и считывании присутствия нами самими и окружающими. Эмоцию нельзя выделить в отдельный элемент, не отграничив ее от привычного спутника – истории. И снова мы ставим актеру весьма нелегкую задачу, поскольку эти два элемента спаяны накрепко, их сложно разъединить.

В базовом упражнении на вычленение эмоции как чистой и независимой составляющей театра актер должен наблюдать за собой. Упражнение состоит в том, чтобы быть наблюдателем и объектом наблюдения, не блокируя обычный ход мыслей, ощущения, которые возникают у нас в повседневной жизни. Сначала теория точек зрения исследует эмоцию в ходе упражнений на присутствие, развивающих у актера способность наблюдать за своей внутренней жизнью и повышающих готовность и умение делиться ею с другими. В итоге эти упражнения учат актера вовлекать зрителя в тонкий мир истинного бытия.

Согласно теории точек зрения в основе языка эмоций лежит наша способность взаимодействовать в настоящем, отталкиваясь от естественного потока событий. Для того чтобы установить свое присутствие, актеру требуются долгие часы самонаблюдения и игры, основанной на обычном поведении в повседневной жизни. Упражнение показывает актеру, что он может представлять интерес для наблюдения даже без привязки к роли. По-настоящему интересный актер полностью ощущают свое присутствие в пространстве и способен донести его до зрителя уверенно, обстоятельно, без скованности. Упражнение на присутствие дает актеру две точки приложения своих усилий – жить собственной полноценной жизнью и одновременно выстраивать жизнь персонажа. Это делает игру объемной и позволяет напрямую общаться со зрителем вне рамок роли.

Базовое упражнение на эмоцию называется «Присутствие». Актеры садятся на стулья и дают волю мыслям, дыханию, движениям, ощущениям. Постепенно они учатся смотреть в глаза зрителю, а затем, наоборот, отводить взгляд, быть зримыми, но при этом не видеть самим. Сосредоточиваясь на смене эмоций, актер работает над сменой мыслей и чувств.

В этом подходе к эмоциям актер выступает лишь читателем, воспринимающим. Чем детальнее он воспринимает происходящее, тем четче обозначается эмоция как элемент и язык. Упражнение на присутствие подготавливает почву для знакомства актера с эмоциями, как собственными, так и зрительскими. Если можно вызвать на разговор, скажем, пространство, то вы сами не заметите, как оно станет вашим партнером на сцене. Этот же принцип применим и к остальным шести языкам. Определяя свое присутствие на горизонтали, актеры вступают в действительность, где «рыбак рыбака видит издалека». Человеку, как и животным, свойственно мгновенное осознание присутствия на глубинном уровне. Это принятый в теории точек зрения эквивалент традиционной интерпретации актерской игры как основанной на эмоции. Разница в том, что, по теории точек зрения, эмоция – это лишь одна из шести равнозначных элементов реальности, не менее и не более ценная, чем другие.

В этой тонкой эмоциональной работе на сцене одновременно может присутствовать множество эмоций. Они освобождаются от диктата истории, фокусируясь, предположим, на мысли о том, что дома скучает собака. Осознание, что в определенной ситуации человек может одновременно испытывать печаль, радость, страх и желание открыться, чрезвычайно полезно.

Практика сосредоточения на ощущениях с помощью упражнения на присутствие помогает актеру осознать, что зритель воспринимает гораздо больше, чем принято полагать. Сидя перед зрителем в полном бездействии, актер начинает понимать, что может управлять вниманием зала, переключая собственное внимание. Размывая понятие эмоции, практика приводит актера к открытию, что у эмоции, как и у времени, имеющего множество безымянных языков, тоже есть множество безымянных разновидностей, не зафиксированных в вербальной истории. По сути, все на этом свете где-то присутствует и передает некие эмоции. Банальный стул обладает эмоциональным присутствием, и если мы взглянем на него с «горизонтальных» позиций, он может оказаться для нас не менее важным, чем эмоции актера.

Еще одно полезное упражнение под названием «Прописанное движение» помогает раскрыть эмоцию под совершенно другим углом и на другом языке. «Прописанное движение» исследует эмоцию, размещая центр внимания за пределами сферы досягаемости актера. Упражнение потребует от актера большого напряжения сил. Упорство и дисциплина в итоге поднимают мастерство актера на новую высоту и открывают новые источники эмоций. Я называю этот эмоциональный язык «внеигровым», поскольку эмоции рождаются и отыгрываются вовне. Упражнение начинается с того, что задается подробная мизансцена – вплоть до мелких жестов, пространственного положения, хронометража и направления взгляда. Создав шаблон, актер запоминает его перед тем, как перейти ко второй части упражнения. Затем кто-то третий выбирает некую драматическую сцену. После этого исполнители заучивают свои реплики и начинают разыгрывать выбранный отрывок, пытаясь по ходу вписать в контекст сценария придуманную мизансцену и другие элементы заданного заранее действия. Актеры начинают чувствовать во всей полноте язык детализированного эмоционального наполнения, основанного на противопоставлении между заданным физическим действием и сценарием. Они осознают, что эмоциональное содержание слов можно раскрыть куда полнее, если не подстраивать движения под смысл. В конце концов актер начинает отделять действия от текста и быстро менять фокус внимания, создавая эмоциональный диалог на сцене. Освобождаясь от необходимости считать персонаж важнее себя самого и подстраивать эмоциональный материал под сценарий, актер получает возможность вычленить эмоцию из истории и стать чутким наблюдателем / участником эмоциональной жизни на сцене.

Пытаясь сосредоточиться исключительно на эмоции, актер должен, в первую очередь, отделить ее от истории, а затем уравнять с другими пятью составляющими сценической реальности. Затем актер начинает понимать, что, даже сидя спокойно, глядя в одну точку на полу, напрягая и расслабляя мышцы, держа бесконечную паузу, он может выработать непостижимо мощный эмоциональный заряд, который способен наэлектризовать весь зал.

Деконструкция движения

Движение идентифицировать проще, чем остальные элементы, возможно, потому что он самый легко «осязаемый». В теории точек зрения движение служит главным инструментом подготовки тела в рамках постмодернистского понимания искусства, в котором актер выступает наблюдателем / участником. Именно посредством движений тело справляется с задачами времени, экспериментирует с формой и исследует глубинные источники эмоций (как выяснил Гротовский). В основе этой составляющей лежит ощущение «истинного анархиста» – чувство окружающей действительности через физическое участие звеньев в виде боли, прикосновений, голода и т. д.

Чтобы рассмотреть движение через призму теории точек зрения, актер должен освободить эту составляющую от всех ее приложений и сдерживающих факторов и определить ее в чистом виде, как исходный материал. Для этого движение нужно осторожно отделить от языков времени, пространства и формы. Большинство людей не представляет существование движения без перемещения в пространстве и воплощения в конфигурациях тела, однако на самом деле свойства движения никак не связаны с пространством и формой. Исключая другие элементы и одновременно фокусируясь на движении, актер не только усложняет себе задачу деконструкции, но и знакомится с восхитительным миром экспрессии, не имеющей ничего общего с танцами, спортом и пешими прогулками. Этот язык максимально приближается к чистой чувственности. Отделенное от театра, танца и спорта, движение распадается на множество свойств – тяготение, центр вращения, баланс, маятниковое движение, двигательный отклик, ощущение и многие другие. Благодаря упражнениям тело осознает и усваивает внутренние и внешние силы движения. Базовое упражнение на очистку движения от примесей сходно с базовым упражнением на чувство пространства, где актер должен просто стоять в помещении. В упражнении актер исследует движение, отталкиваясь от ощущений тела. Посредством этой простой практики актер постигает основные свойства движения, без дополнительных фигур, присущих танцу и гимнастике. Кому-то покажется, что в результате мы получим полный зал беспорядочно извивающихся актеров, но это не так – язык движений обладает внутренней упорядоченностью и грацией.

В доказательство можно привести в пример великих спортсменов, которые не достигли бы высот в своей области, не обладай они естественным и мотивированным интересом к природе движения. Современному обществу свойственно считать, что тело нужно укрощать и дисциплинировать, тогда как наша теория придерживается прямо противоположного взгляда на роль движения в развитии человека.

В быту мы полагаемся на движения тела, почти не контролируя их. Нас учили использовать язык движения для выполнения задач, и мы не привыкли воспринимать его как самостоятельный. Большинство актеров, как выясняется, благодарны теории точек зрения за возможность поработать с движением на занятиях, так не похожих на традиционные занятия танцами. Через ощущения суть движения воспринимается гораздо быстрее, чем через формальные системы тренировок, требующие мышечной памяти. У физической нагрузки, которая применяется в нашей практике, особые характеристики (варианты упражнений, помогающих в работе, я перечислю ближе к концу главы, после изложения сути теории).

За годы работы я пришла к выводу, что актер приобщается к театру разными путями – через тело, через особые представления о пространстве, через обмен эмоциями, через взаимодействие со своей формой и внешним видом, через время. У актера, готовящегося к деконструкции традиционного театра, обнаружится естественная склонность к какому-то из этих элементов, побуждающая игнорировать остальные, менее знакомые пять языков. Кроме того, у актера могут возникнуть сложности с различением этих элементов, поскольку он будет смотреть на них глазами своего «фаворита», не в силах отделить его от остальных. Так, актеру, ориентированному на физическое движение, бывает очень сложно вычленить пространство и т. д.

Деконструкция истории

Наша теория выделяет историю, рассказываемую на сцене, как отдельный язык, рассматривая повествование как подчиненное гибкой логике. Когда-то давно, разрабатывая методику точек зрения, я решила назвать этот элемент историей в противовес более общепринятому термину «сюжет», бросая тем самым вызов авангардистам и традиционалистам, выводя их за сложившиеся эстетические рамки. С точки зрения нашей теории история на ее базовом уровне – это не что иное, как компоновка информации. Ставя солонку перед перечницей или позади нее, мы выбираем одну из тысяч, если не миллионов, возможных композиций, каждая из которых обладает собственным смыслом.

Сюжет и логика легко порождают предвзятость в силу своей близости к иерархическому мышлению; это процессы упорядочивания информации, расстановки приоритетов. Обычно мы требуем, чтобы это иерархическое упорядочивание отвечало традиционным стандартам иерархии: сюжет должен быть достоверным, а его логика – неопровержимой. К сожалению, эти задачи не имеют ничего общего с фундаментальными вопросами логики как материала, поэтому актеру необходимо снять этот естественный иерархический блок, чтобы по-настоящему исследовать эту составляющую и ее языки.

При деконструкции театра и вычленении сюжета важно стремиться к эмпирическому пониманию логики природы. Многим актерам кажется, что в абстракции никакой истории нет, тогда как на самом деле это идеально продуманная структура, имеющая начало, середину и конец. Многие актеры, а также другие творческие личности, постигающие идею абстракции в искусстве, полагают, что к нашей работе неприменимо понятие «рассказать историю», существующее в мире предметов, красок, слов и звуков. Для актера, который учится вычленять историю как отдельный элемент, ошибочны оба представления.

Существует множество упражнений, помогающих актеру идентифицировать историю как материал. Базовое упражнение называется «Подвижная история». В нем историю (или сюжет) нужно едва-едва поддерживать, чтобы она могла свободно сталкиваться с другими сюжетами и видоизменяться. Актер может выйти на сцену в роли насекомого, затем выгнуть спину, изображая мост, который соединит дверь и стену, окно и пол. Затем он может превратиться в речной поток, бегущий под мостом, перекатиться по полу и оказаться в чашке на Безумном чаепитии, чтобы тут же начать писать рассказ от лица Льюиса Кэрролла. На групповом занятии каждый из участников пытается вписать чужие истории в свою. Не обязательно и даже нежелательно знать истории других актеров. Для каждого участника разворачивающийся сюжет базируется лишь на его (актера) собственной действительности.

Это упражнение настраивает актера на восприятие истории как величины непостоянной, где события могут измениться в любой момент по тысяче причин. Понимание этого аспекта очень полезно для актера, которому приходится иметь дело со множеством мотиваций персонажа и сюжетных линий, выстраивая собственную логическую последовательность событий.

В более сложном упражнении актер погружается в сюжет, который составляется из трех не связанных между собой текстов посредством мгновенного вписывания. Это дает актеру возможность исследовать сюжет в качестве наблюдателя / участника. В обоих упражнениях от актера требуется крайняя сосредоточенность и гибкость, чтобы следовать за развитием событий, а не диктовать их самому. В результате актер начинает учиться у своей истории.

Отделяя историю от других составляющих театра, мы можем бесконечно экспериментировать со смыслами. Следующее усложненное упражнение – игра с элементами композиции: студенту предлагается начать спектакль с середины и одновременно развивать действие к началу и к концу. При всей кажущейся абстрактности такого подхода большинство историй в реальной жизни именно так и развивается. Еще один вариант игры с логикой – начинать с истории, которая вроде бы развивается логически, однако вдруг начинает распадаться на множество мнений. В любом конкретном сюжете может действовать множество разных точек зрения на событие.

История – это мощный и необходимый инструмент, однако он может стать и опасной ловушкой. Умение компоновать информацию в связную историю – эволюционное завоевание человека. В обычной жизни мы долго не продержимся, если не сможем выстроить внутреннюю логику ситуации. То, как мы подаем сюжет, зачастую определяет его восприятие, конечный результат. Мы постоянно меняем подачу сюжета, производя разное впечатление.

Актеры, работающие с принятым в теории точек зрения представлением об истории, должны настраиваться на взаимодействие со зрителем. Это существенно, поскольку, чем глубже актер понимает восприятие зрителя, тем больше информации он сможет зрителю предложить. Люди по природе своей ищейки – это тоже жизненная необходимость. Нам приходится выяснять, что значит то-то и то-то и как оно вписывается в знакомую нам действительность. Учитывая это, актер может уверенно играть даже самые сложные истории, поскольку знает, что зритель все равно будет докапываться до смысла.

В базовых упражнениях на выделение истории актерам предлагается исследовать самые обыденные предметы – холодильники, почтовые ящики и мусорные корзины. Актер учится осознавать, что у всего есть истории и что мы знаем их так же хорошо, как и знакомые с детства истории про людей. Общеизвестно, что у холодильников есть индивидуальность, однако представление это таится где-то на задворках сознания. Наше упражнение учит не связывать историю исключительно с человеком. Когда актер позволяет истории говорить самой за себя, зритель автоматически включается в игру.

Выход на горизонталь

На этапе выхода на горизонталь актеры, уже научившиеся выделять элементы театральной действительности, приступают к самой сути работы, импровизируя с комбинациями элементов с целью создать живой поток действия. Выход на горизонталь эквивалентен тому, как мы учимся забивать гвоздь молотком или отмерять нужное количество воды для замешивания цемента. Определив и выделив все шесть языков, актеры должны научиться ими пользоваться. Выход на горизонталь, проникновение в теорию точек зрения означает работу внутри пространства, времени, формы, движения, истории и эмоции на уровне импровизаций. До абстрактного и творческого уровня еще далеко. Работа по-прежнему привязана к физической действительности. На этом этапе постепенно закладывается фундамент для творческого выбора, когда посредством наблюдения и участия идентифицируются временные и иерархические структуры.

Работа в неведении

Работа в неведении означает непредсказуемость результата, хотя результат все же есть. Достигается это благодаря импровизации, основанной на наблюдениях. Актеры накапливают опыт, используя повторы и воспроизведение по памяти, и в то же время выступают полноценными участниками действия, отказываясь предугадывать конечный результат. На этом этапе актеры проникают в самую суть теории точек зрения. Они распознают события по мере их появления, постепенно развивая способность фокусироваться сразу на нескольких точках зрения и при этом отдавая себе отчет в происходящем.

Актеры учатся идентифицировать развитие сюжета и события, оставаясь на одной, горизонтальной, плоскости с другими элементами сцены. Удерживая одновременно несколько точек фокусировки, актеры развивают гибкость. Это начальный этап построения матрицы. На этой стадии актеры автоматически слушают, откликаются, удерживают фокус, меняют его, координируют тело и сознание, стирают границы.

Самое главное умение, вырабатываемое на этом уровне, – способность «менять линзы», не прерывая действия. «Смена линз» предполагает переключение с одного языка на другой по ходу событий. Например, актер может вести диалог, в котором участвует пространство (скажем, сидя у стены), а затем переключиться вдруг на язык эмоций. «Линза» эмоций уведет действие в новом направлении, причем без сознательных манипуляций со стороны актера. Актер, удерживая в фокусе линзу эмоций, развивает способность следовать за ее сигналом, лишь слегка сменив направление, и в конце концов приходит к матрице путем сложных, многогранных переключений с одного языка на другой.

Упражнение «Шаг-остановка» в сочетании с языком формы в упражнении под названием «Японский сад» помогает постепенно встроиться в эту сложную структуру, давая актеру возможность наблюдать, не теряя способности работать и не предвосхищая конечный результат. В этом упражнении группа актеров получает пять команд – идти, остановиться, встать, сесть и лечь. Тела составляют пространственные композиции при том, что ни один из актеров единолично эту картину не создавал. Это практически медитация, дающая актеру время воспринять форму, вспомнить события, вступить в диалог с пространством и простыми позами. Чтобы перейти к работе в неведении, актеры должны уметь вести диалог с элементами сцены, не беря на себя ответственность за их создание. Защищенные от необходимости знать что-то заранее, актеры наращивают силу и уверенность, открывая для себя возможности, которые дает взаимодействие с языками-составляющими.

Если этой работе уделить достаточно времени, она нивелирует оценку, подрывающую силы, и распахнет двери творческим начинаниям. Работа в неведении дает актеру возможность сделать пробный «заплыв» в постановку, прежде чем она начнет складываться в четкую структуру. Это приведет к неисчерпаемому источнику дополнительных ресурсов в виде образов, возможностей и форм.

Если вы готовы к встрече с неведомым, значит, вы способны творить искусство из ошибок, непонимания и прочих окружающих нас в реальной жизни событий. Вы способны творить искусство, которое несет в себе жизнь.

Формирование выбора

Это работа на расширение сознания. За актером, способным работать со всеми шестью языками, принимая независимые решения, которые объединяются в одной роли, невероятно интересно наблюдать.

На этом этапе исполнители начинают принимать решения и делать выбор. Актеры уже не просто взаимодействуют с вычлененными элементами театральной действительности, а по-настоящему ими оперируют. В начале этого этапа работы актер должен ограничить себя выбором между двумя языками. Умение следить за двумя потоками мыслей одновременно тоже требует большого опыта, поэтому актера не следует торопить. Если поначалу процесс не вызывает напряжения, значит, скорее всего, актер работает в вертикальном диалоге. Вертикальный диалог имеет лишь одну фокусную точку, поэтому вести его неизмеримо легче. Вертикальное использование пространства означает, что актер подчиняет его сюжету. Например, в сцене, где присутствует конфликт с другим персонажем, актер, работающий на вертикали, будет смотреть на антагониста и двигаться ему навстречу. При горизонтальном подходе к сюжету и пространству актер может, скажем, сидеть на месте, глядя в сторону, либо медленно удаляться от партнера-противника.

Создание истории / сюжета

Теория «Шести точек зрения» определяет историю как информацию, выстроенную в определенном логическом порядке. Важно понимать, что при таком подходе к работе с историей приступают лишь после продолжительного исследования остальных пяти языков. Осваивая «линзы» взаимодействия, актер учится видеть, как различные элементы соотносятся друг с другом, выстраивая сюжет. По мере развития понимания логики повествования перед актером встает проблема поисков собственного смысла и содержания. Это большой концептуальный шаг в работе по теории точек зрения. Создание истории или выстраивание логики – кропотливый труд, поскольку, чтобы добиться коммуникации, в повествовательную структуру необходимо уложить огромное количество реплик. Приходится принимать серьезные решения относительно формы и смысла коммуникации. Если история структурно хромает, спектакль будет слабым. Если вы решили ставить хаос, это обязательно должен быть настоящий хаос. Если вы используете традиционную, жесткую структуру, то материал, решения и исполнение тоже должны ей соответствовать.

Исследовав природу структуры, актер должен принять множество решений относительно идеи, которую он хочет донести, и найти способ, не искажающий выбранную структуру. Чем больше возможностей у этого способа, тем эффективнее коммуникация. Один из подходов к данному вопросу в теории точек зрения – «Фортепиано», концептуальная основа, представляющая зрительный зал в виде инструмента, на котором играют актеры и режиссер. Аналогия подсказывает актеру, что зритель тоже может взаимодействовать с пространством, формой, временем, движением, сюжетом и эмоциями. Усвоив это, актер может донести до зрителя любую идею, с помощью любого материала, уверенный, что зритель воспримет все, что преподносится ему дисциплинированно. Теория точек зрения наделяет зрителя не меньшей чуткостью, чем исполнителя. Задача актера – выявить, насколько хорошо настроено его «фортепиано». В нашей теории зрители предстают своеобразными детективами, которые любят неожиданные повороты и добротные логические загадки, разыгрываемые на любом (или на всех сразу) театральном материале. В результате актер осознает, что может просто одним своим присутствием донести до зрителя все необходимое.

Реализм в противовес абстракции

Споры о предмете абстрактного и реалистичного искусства неизбежно возникают при любой работе с теорией точек зрения. Вступая на горизонталь, актеры задаются вопросом: «Что реально, а что нет?» Деконструкция театра делает этот вопрос весьма значимым и интересным. Внезапно наступает время оглянуться на оставленную позади крепость и осмотреть неизведанную территорию, на которую мы вступили. Каково определение спектакля и где место актера в этом диалоге?

Чтобы в полной мере воспринять постулаты этой теории, необходимо понимать, что граница между абстракцией и реализмом проходит по эстетическому выбору. В конечном итоге любое искусство отталкивается от абстрактной формы, от элементарных материалов. Любой театр состоит из времени, движения, эмоции, истории, пространства и формы. «Тихоокеанская история» Роджерса и Хаммерстайна создана из тех же элементов, что и «Письмо королеве Виктории» Роберта Уилсона. Применяя горизонталь, художник волен выбирать между стилями, которые принято называть реализмом и абстракцией. Делая этот выбор, художник сам занимает позицию в историческом диалоге двух направлений и получает в нем решающий голос. И наконец, выбор между абстрактным и реалистичным ставит перед студентом такие серьезные и непростые вопросы, как самовыражение, личная эстетика художника и его убеждения во взаимодействии с окружающим миром.

Философские рамки теории точек зрения

Для полного понимания контекста «Шести точек зрения» и их исторической подоплеки необходимо рассмотреть отношение нашей теории к постмодернизму и сравнить эту философию с модернистским и классическим подходом.

Постмодернизм как раз довольно просто объясняется через теорию точек зрения. За годы работы у меня сложилась схема, наглядно иллюстрирующая отношение постмодернизма к обеим предшествующим ему философиям. Если сравнить эту схему с последним из рисунков в начале нашей главы, изображающим элементы театра, вы увидите некоторое сходство схем. На то, чтобы уловить это сходство, ушли годы труда, однако это сильно расширило мое понимание нашей работы на философском уровне.

Классицизм и модернизм исследовали действительность, встраивая ее в стройную парадигму. Обе философии исходили из убеждения, что можно установить абсолютные универсальные законы, а всю информацию о реальности естественным образом укомплектовать в общий свод правил, поддерживающий такую структуру. К концу модернистского периода исследование благодаря деконструкции стало настолько подробным, что привело к расщеплению информации. Выделение основополагающих, фундаментальных элементов реальности уничтожило иерархию. В результате вертикальная, иерархическая организация информации сменилась горизонтальной, на которой все элементы оказались равны между собой. В центре внимания оказались различия, консенсус достигался путем обнаружения моментов сходства. По мере избавления от избитых, давно изученных иерархических структур в новом, горизонтальном мире мобильность передачи и обмена информацией возросла, создавая гораздо более сложное и многогранное понимание действительности. В результате этого переустройства все наше внимание теперь направлено на способность воспринимать и взаимодействовать, а не создавать единую реальность, в которую остальные должны влиться и ей соответствовать. Научное воплощение этого нового подхода можно найти в разработке теорий хаоса и струн.

Разница между постулатами классицизма, модернизма и постмодернизма состоит в том, что первые два пытаются установить незыблемую истину, а третий бесстрастно аккумулирует информацию, не зная заранее, какой предстанет истина. Постмодернизм допускает, что любая истина может измениться со временем – по мере появления новых данных или обстоятельств. Две первые философии дают уверенность абсолютного знания, их основа – упор на структурированность. Основа постмодернизма – непосредственное впечатление и созерцание. Постмодернизм ведет диалог, в котором множество истин выступают одновременно.

На данный момент постмодернизм кажется невероятно сложным. По-моему, основная причина трудности его восприятия в том, что мы еще не отказались от иерархической структуры. Многие модернисты воспринимают постмодернизм как опасную, рассеянную в воздухе заразу. И хотя я это мнение не поддерживаю, полагаю все же, что у всех трех философских позиций имеются свои недостатки. Структурированное сознание, исключающее целые пласты информации, принесло нам немало вреда. С другой стороны, нынешняя путаница, вызванная недопониманием постмодернистской философии, которая настолько чувствительна к диалогу, тоже опасна. Я предпочитаю не вставать ни на чью сторону, а рассматривать сложившуюся ситуацию как незавершенную попытку прийти к новому взгляду на то, как улучшить общество, искусство и мысль. Теория «Шести точек зрения», участвуя в этом диалоге, задается целью научить художника действовать как ответственная, самодостаточная личность.

Отмечу также, что в число достоинств постмодернизма входит умение не отвергать достижения прошлого. «Шесть точек зрения» не ставят ни художника, ни актера, ни режиссера, ни танцора, ни хореографа перед выбором «или мы, или они». Наша теория не воюет ни с методикой Гротовского, ни с системой Станиславского и производными от нее, ни с классическим подходом именно потому, что отталкивается от постмодернистского «и то, и другое», а не классическо-модернистского «или то, или другое».

Если удалить из иерархической структуры информацию, останется лишь практический диалог. Таким образом, невозможно понять постмодернизм и его крупицу под названием «Шесть точек зрения» в отрыве от физического опыта. Практика «Шести точек зрения» требует от художника кропотливой физической подготовки, поскольку в нашей работе тело – главный инструмент наблюдения и участия.

Может показаться, что тем самым мы взваливаем на актера новый груз, однако на самом деле эти навыки осваиваются гораздо легче, чем традиционная танцевальная подготовка.

Физическая подготовка в рамках «Шести точек зрения»

В этом ключевом вопросе теория точек зрения использует сплав различных методик физического совершенствования – контактную импровизацию Стива Пакстона, технику Аллана Уэйна, технику центрирования тела и разума по Бонни Коэн и партерную гимнастику Джин Хэмилтон. Можно подключить и другие техники, строящиеся на детальном разборе движений тела, однако традиционно с нашей теорией сочетаются именно перечисленные мной методики. Чтобы пояснить, в чем именно они состоят, предлагаю краткое описание этих техник и их воздействия на развитие актерского мастерства.

Контактная импровизация

Контактная импровизация учит актера использованию сферического пространства и вырабатывает навыки ансамблевой игры посредством взаимодействия. Актер на собственном опыте знакомится с законами новейшей физики и теории хаоса. Контакт вызывает первобытную радость физического существования, радость от рефлективной связи между телом и разумом. Упражнение снимает зажимы, которыми сковывает тело общество, вырабатывает чувство игры, основанное на внимании к физическим силам, воздействующим на нас в повседневной жизни. Мы получаем знания о законе тяготении, точках опоры, распределении веса, перемещении веса, равновесии и движущих силах.

Партерная гимнастика Джин Хэмилтон

Техника Джин Хэмилтон прорабатывает движения как в диастолическом (идущем от периферии), так и проксимальном (идущем от суставов) направлениях. Эта техника усиливает артикуляцию и силу позвоночника, стоп и коленей путем развития мелких мышц. Партерная работа дает актеру ощущение устойчивости и владения телом. Оказывается, что тело способно менять форму и амплитуду движений. Данный опыт учит, что нет ничего конечного. Гимнастика Хэмилтон раздвигает личностное восприятие границ нашей постоянно расширяющейся вселенной. Работа проводится индивидуально и без примеров, студент ведет диалог лишь со своей собственной волей, способностью думать и меняться. Кроме того, она развивает у студентов способность сосредоточиваться на мелочах.

Центрирование тела и разума по Бонни Коэн

Техника Бонни Коэн – это подробное исследование составляющих нашего тела, отвечающих за развитие движения, стимулирующих развитие мозга; систем транспортировки жидкости (мы полнее осознаем в результате, что на две трети состоим из воды); костных структур и мускульной системы. В ходе аэробных упражнений, охватывающих каждую из систем организма, актер устанавливает физическую связь с элементами тела, связывающими нас с элементами вселенной.

Техника Аллана Уэйна

Упражнения Уэйна, направленные на укрепление суставов и мелких мышц, разрабатывают плавность движений. Многогранный подход к движению тела объединяет эту технику с импровизационной базой практики «Шести точек зрения».

Все эти методики уже не первый год применяются в подготовке по теории точек зрения и жизненно необходимы актеру в процессе обучения. Каждая из них дает актеру способ гармоничного и открытого взаимодействия с шестью составляющими театра. Изучение этих методик обогащает лексикон естественных движений актера и знания о своем теле применительно к функциям мозга, ансамблевой игре и исполнению. Эти методики знакомят актера с истоками концептуального танца конца 1960-х, в теории и технике приближаясь к стилю таких театров, как Mabou Mines, Wooster Group, Фонд Берда Хоффмана и Роберта Уилсона, а также работам скульпторов Ричарда Серры, Дэна Флавина, Роберта Морриса и Ричарда Нонаса. И, конечно, поскольку эти методики выросли из танца, они широко представлены в хореографии Триши Браун, Люсинды Чайлдс, Стива Пакстона, Уэнделла Биверса, Пола Лэнгленда и многих других. Именно в этих техниках пересекаются театр и танец, рождая особую экспрессию.

Теория точек зрения как проявление американского искусства

Несмотря на то что теория шести точек зрения – это продукт 1960-х – 70-х, на самом деле изначально меня вдохновили вовсе не эти концепции и порожденное ими искусство. Эта заслуга принадлежит штату Монтана и художникам-модернистам, среди которых я выросла. Многим читателям, без сомнения, знакомы имена художников Роберта и Джинни ДеВиз из культового романа Роберта Пирсига «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Я познакомилась с ними в 1953 г. и назначила их своими «художественными» родителями – эта роль остается за ними по сей день. Именно благодаря их наставничеству в Монтане я начала понимать пользу понимания искусства как диалога между его элементами. Я осознала, как выявление различий и использование концепций раскрывает глаза и освобождает сознание. Именно под этим влиянием я начала изучать театр, танец и хореографию. В большинстве своем мои занятия проходили во время недельных собраний художников у ДеВиз, где все дискутировали и вместе занимались творчеством. Там всегда велся оживленный диалог об истории искусства. Слушая эти разговоры, я пришла к выводу, что, обозначив исходные элементы и протекающие в театре процессы точными терминами, можно помочь ему вырасти в формальном отношении.

Как мы видим, теория точек зрения неразрывно связана с изобразительным искусством. Эта связь прослеживается на всех этапах, выявляя революционную природу теории.

Расширенный контекст

Развитию теории шести точек зрения способствовал и сам ландшафт Монтаны. Ее бескрайние просторы послужили своего рода чашкой Петри, в которой появились зачатки будущей теории, поэтому, чтобы в полной мере разобраться в ее сути, необходимо учесть и влияние пейзажа. Минималистичный ландшафт, высокогорье, безлюдье рождают ощущение ясности и четкости, а неспешность позволяет спокойно размышлять об отвлеченных материях. К неспешности побуждают просторы, огромные расстояния. Чувствуешь слияние с природой, способность воссоздать заново все, что уже открыто человеком, из первородных элементов. Минимализм этого пейзажа невероятно окрыляет, а бесконечность пространства внушает благоговение. В этих местах нет нужды отделяться от окружающей действительности, чтобы обрести себя. Вы обретаете себя благодаря ей – либо не обретаете вовсе.

Рекомендуемая литература

Burbules, Nicholas, Reasonable Doubt: Toward a Postmodern Defense of Reason as an Educational Aim, Critical Conversations in Philosophy of Realism, Wendy Kohli, ed., New York: Routledge, 1995. (Исчерпывающая, как и остальные труды Бурбулиса, работа по постмодернизму.)

Cleaver, Eldridge, Soul on Ice, New York: Delta, 1999. (Эта книга, вышедшая еще в 1968 г., – слепок тех социальных условий, в которых проходил первый этап развития теории «Шести точек зрения». Кливер дает отличный обзор переворачивающих сознание убеждений, вызванных внезапным погружением в неиерархические структуры.)

Gleick, James, Chaos: Making a New Science, New York: Penguin, 1988.

Zulav, Gary, The Dancing Wu Li Masters: An Overview of the New Physics, New York: Bantam, 1984. (Обе книги представляют собой прекрасные образцы структурного мышления, отраженного и в «Шести точках зрения». При этом они предлагают совершенно иной подход к описанной в «Точках зрения» горизонтали. Объединяет все три теории то, что они исследуют новый подход к изучению феноменов и смену угла зрения в результате. По-моему, обе эти книги рассматривают то же, о чем говорит теория точек зрения, однако через призму научного знания, подтверждая мою теорию.)

Havel, Vaslav, Disturbing the Peace: A Conversation with Karel Huizdala, New York: Vintage, 1991. (Пример того, что случается, когда горизонталь применяется в политике. Я не раз мечтала, что когда-нибудь «Шесть точек зрения» внесут свой вклад в поиски новой политической системы, к которой призывает в своей книге президент Чехии актер Вацлав Гавел. Возможно, объяснив, как человек может вести себя в неиерархической среде, теория шести точек зрения заложит основы для нового социального устройства и новых путей урегулирования конфликтов.)

Natoli, Joseph P., and Linda Hutcheon, eds., A Postmodern Reader, Albany: State University of New York Press, 1993. (Книга содержит множество образцов постмодернистской философии и дает изучающему теорию точек зрения хорошую пищу для умственных упражнений. Контраст между практическим изучением постмодернизма, практикуемым в «Точках зрения», и метафизическим, чисто философским подходом можно рассматривать как занятное упражнение. Книга дает наглядное представление о сложности постмодернистской философии в противовес простоте подхода к постмодернизму, исповедуемому «Шестью точками зрения».)

Ruban, Jonathan, Passage to Juneau: A Sea and Its Meanings, New York: Vintage Departures, 2000. (Прекрасный образец глубочайшего преклонения перед природой. Я включила его в список литературы, поскольку сосредоточие на природе лежит в основе практик «Шести точек зрения», воспитывая в человеке истинного анархиста.)

Мэри Оверли трудится над развитием и разработкой теории шести точек зрения с 1976 г.

Родилась и выросла в городе Бозмен, штат Монтана, а в 17 лет уехала на товарном поезде в калифорнийский Беркли, где училась и выступала в танцевальном ансамбле Джейн Лапинер, Мимической труппе Сан-Франциско и Студии Маргарет Дженкинс. В Студии Дженкинс она познакомилась с техникой Каннингема, а благодаря ей – с участницей танцевальной группы Grand Union Барбарой Дилли, с которой выступила затем в Музее Уитни. В 1970 г. Оверли переехала в Нью-Йорк и следующие семь лет танцевала в импровизационном ансамбле под названием «Естественная история американского танцора».

В Нью-Йорке Оверли завоевала известность как танцовщица и хореограф. Ее хореографическим дебютом стала «Мечта художника» (Painter’s Dream) в 1977 г. – спектакль, прошедший с полным аншлагом в центре искусств The Kitchen. С 1978 по 1986 г. она руководила основанным ею танцевальным коллективом Мэри Оверли, в числе участников которого были Пол Лэнгленд, Нина Мартин и Уэнделл Биверс. На сегодняшний день она поставила в качестве хореографа свыше сотни танцевальных номеров, со многими из которых объездила весь мир.

Принципы теории точек зрения она изложила впервые в 1976 г. Затем, в 1978 г., Оверли первой из преподавателей получила приглашение от Рона Арджеландера с драматического факультета Школы искусств Тиша Нью-Йоркского университета открыть Экспериментальное театральное отделение (ЭТО). «Шесть точек зрения» легли в основу его учебной программы. С 1985 по 1987 г. Оверли состояла художественным руководителем парижского филиала ЭТО, а с 1989 по 1991 г. – нью-йоркского. В январе 1998 г. теория точек зрения стала основной темой национальной конференции в Нью-Йоркском университете. Сегодня Мэри Оверли продолжает работать над своей теорией в качестве педагога Школы искусств Тиша.

Оверли написала и поставила пьесы «Небо над Америкой» (Skies over America) на музыку Орнетт Коулман и «Что случилось с будущим» (What Happened to the Future).

Не ограничиваясь ипостасями исполнителя, преподавателя и хореографа, Оверли разрабатывала учебные программы для художественных институтов по всему миру. Она является соучредителем Danspace при церкви Св. Марка и Movement Research – двух существующих и поныне организаций, которые были созданы в конце 1970-х в Нью-Йорке с целью исследования новых танцевальных форм. Кроме того, она организовывала профессиональные мастер-классы на Международной неделе танца в Вене, где с 1991 по 1997 г. работала художественным координатором. Она числится внештатным преподавателем в Центре развития европейского танца и Академии классического танца при Высшей школе искусств в голландском Арнеме.

В числе наград, полученных Оверли, – грант Национальной ассоциации образования. Оверли считает, что успех в начинаниях ей приносит верность духу свободы. Она занималась также ловлей лосося в заливе Пьюджет-Саунд, владела собственной пекарней в Сан-Франциско, создала компанию по отделке лофтов в Нью-Йорке, управляла рестораном Food Restaurant в Сохо, подумывала о том, чтобы вместо танцев заняться горными лыжами. Все эти занятия Мэри Оверли рекомендует в качестве упражнений теории «Шести точек зрения». В апреле 2002 г., через 27 лет студийных исследований, Оверли завершила работу над теорией. В данный момент она занята нелегким трудом по написанию книги о своем богатом опыте.

Практическая эстетика. Обзор

Роберт Белла

История практической эстетики

Актеру требуется лишь воля, мужество и здравый смысл.

– Дэвид Мамет [1]

«На исходе прошлого тысячелетия спустился Мо… Мамет с горы и принес с собой три заповеди…» Примерно так.

На самом деле рождение практической эстетики происходило куда прозаичнее. В молодости Дэвид Мамет изучал актерское мастерство у Сэнфорда Мейснера в Neighborhood Playhouse в Нью-Йорке. На второй курс его уже не пригласили.

В результате Мамету пришлось самому осваивать все то, что не удалось получить в учебном заведении. В итоге он стал преподавателем Колледжа Годдарда в Вермонте, где начал включать собственные теории в учебную программу. Там он познакомился с Зелеными горами, нонконформистской культурой конца 1960-х и Уильямом Мейси[5]. Перебравшись в Чикаго, двое друзей основали Театр святого Николая, где принялись отшлифовывать методику, с которой экспериментировали в Вермонте.

В 1983 г. Мамет и Мейси создали учебный театр Atlantic и стали вести занятия на драматическом факультете Нью-Йоркского университета. Свою новую школу они назвали Мастерской практической эстетики.

За два года Мамет и Мейси воспитали из студентов основной костяк своей будущей труппы. Одно из учебных заданий вылилось в написание «Практического актерского пособия», которое затем вошло в обязательные списки литературы на актерских факультетах по всему миру. Взращенный Маметом и Мейси актив стал ядром труппы Atlantic, и театр, начавший ставить спектакли в 1985 г., завоевал немалую славу вне Бродвея. Сейчас будущие поколения театральных актеров постигают методику Мамета в актерской школе Atlantic.

Истоки практической эстетики

Практический: прикладной, пригодный к делу.

Эстетика: философия прекрасного.

Актерская подготовка, как правило, сопровождается чувством вины или стыда. Если вы изучали актерское мастерство, то уже сталкивались с упражнениями, в которых не понимали, что от вас требуется, и виновато выслушивали критику преподавателя. Бывало и так, что задание понятно, но кажется совершенно далеким от актерской игры, и вам приходилось, стыдясь себя, просить разъяснений.

– Дэвид Мамет [2]

Научиться играть (и при этом играть хорошо) может любой. Некоторым актерский талант дается от рождения, и они учатся быстрее других. Однако талант – это еще не мастерство.

У Мамета было немало претензий к преподаванию актерского мастерства в Америке, и он надеялся исправить дело с помощью своей практической эстетики. Ему казалось, что актерские занятия в большинстве своем вызывают у студента досаду и недоумение либо из-за недостатков самой методики, либо из-за поведения преподавателя.

Дэвид утверждал, что актерская игра – это мастерство, усваиваемый навык, который можно обозначить простейшими конкретными терминами, как в игре на фортепиано или строительстве дома. Как и в любой профессии, в актерском мастерстве имеются свои воспроизводимые, последовательные принципы. Если следовать этим принципам – станешь актером. Для этого не обязательно обладать талантом, не обязательно быть непохожим на других. Нужны лишь прилежание и понимание.

Кроме того, Мамет замечал у современных американских актеров склонность сознательно или бессознательно сосредоточиваться на самих себе, вместо того чтобы рассказывать сюжет пьесы. Изучив роль драматургии и театра в обществе, Мамет пришел к выводу, что актер ответственен прежде всего не перед собой, а перед зрителем.

Мамет предположил, что при изучении актерского мастерства нельзя обойти вниманием определенные фундаментальные человеческие истины и что изучение человеческой натуры необходимо актеру в той же степени, что и остальные дисциплины. Он считал, что книги по психологии, философии и драматургии не менее важны для артиста, чем труды Станиславского. Станиславский пытался разрешить те же самые, возникающие перед любым актером, проблемы: как сделать актерскую игру достоверной, реалистичной, живой.

Ответов может быть миллион, а вопрос всегда один: как сделать так, чтобы зритель поверил в происходящее на сцене? В поиске ответа помните главное: одного-единственного способа не существует. Точнее, есть только один-единственный способ – ваш.

Принципы практической эстетики

Пусть принципов, которыми вы руководствуетесь в жизни, будет немного, и пусть они будут простыми, тогда вы сможете обратиться к ним в любой момент.

– Философия стоиков

Практическую эстетику можно разбить на три основные категории:

1. Философия: лежащие в основе руководящие принципы.

2. Анализ текста: разбор сценария и пересказ его пригодным для игры языком.

3. Техника исполнения: способы применения принципов практической эстетики на сцене.

Изложить методику в формате одной главы невозможно, поэтому обрисую ее вкратце, чтобы пролить немного света на ее основы и особенности.

1. Философия

Руководящие принципы практической эстетики базируются на множестве литературных источников, лишь немногие из которых посвящены собственно актерскому мастерству. Чтобы в полной мере оценить содержащиеся в них знания, лучше всего прочесть их самому (см. список рекомендуемой литературы в конце главы). Некоторые из этих трудов достаточно архаичны по стилю и содержанию, однако это не мешает изложенным в них истинам сохранять актуальность и по сей день.

«Поэтика» Аристотеля

Одна из целей методики – переключить внимание актера на происходящее на сцене, поэтому самое логичное в данном случае – начать с азов. Мамет полагал, что, поняв принципы драматургии, актер уже без особого труда сможет правильно интерпретировать драматическое произведение.

В «Поэтике» Аристотель перечислил и систематизировал многие из основополагающих традиций западной драмы. Сделал он это так искусно, что даже сегодня, по прошествии более двух тысячелетий, «Поэтика» по-прежнему входит в списки обязательной литературы на большинстве драматургических курсов. Актерским школам она тоже необходима. В «Поэтике» содержатся важнейшие для любого актера истины. И пусть некоторые из аристотелевских постулатов уже неприменимы, суть их настолько глубока, что «Поэтика» остается незаменимым пособием для всех театральных артистов.

Наблюдая за современными ему театральными постановками, Аристотель установил ряд основополагающих истин. Он уловил в драме определенный рисунок, повторяющий действительность. Затем он развил свои наблюдения, а остальное, как говорится, уже история.

Аристотель отметил следующее.

• В основе драмы лежит конфликт.

• У любого сюжета есть завязка, кульминация и развязка.

• В каждой пьесе имеется как минимум один главный герой.

• Развитие сюжета определяют потребности главного героя.

• Преследуя свои цели и желания, главный герой встречает противника(ов) – антагониста(ов).

• Антагонисты разжигают конфликт с главным(и) героем (ями).

• В результате развития конфликта у главного героя наступает прозрение, ведущее к катарсису, поэтому в развязке герой уже не тот, каким он был в начале.

• Каждый персонаж пьесы является либо главным героем, либо антагонистом, либо тем и другим.

• Характер персонажа определяют его поступки.

Последний пункт особенно важен. Например, главным героем фильма «Красота по-американски» можно называть Лестера Бернема, которого играет Кевин Спейси. Его главная задача – или сквозная линия его действий – вернуть утраченную радость жизни. Среди противостоящих ему сил – жена, дочь и начальник. В результате различных конфликтов, спровоцированных антагонистами, Лестер понимает, что ненавидит свою работу, из отношений с женой исчезла былая страсть и он тоскует по беззаботной юности. Его катарсис – вывод, что возвращение в молодость (секс с героиней Мины Сувари) не решит его проблем. Оказывается, настоящую радость жизни ему дарит любовь к семье, и самое главное для него – больше внимания уделять отношениям с родными.

Таким образом, в конце Лестер сильно отличается от того, каким он был в начале фильма. Откуда нам это известно? По тому, что он делает, по его поступкам. По ходу развития сюжета он уходит с работы, начинает курить марихуану, заигрывает с лучшей подругой дочери. У Лестера имеется потребность, он вступает в разжигаемые антагонистами конфликты, у него случается озарение, затем он умирает. Нельзя сказать, что это Аристотель в чистом виде, однако благодаря его принципам сценарий разбирается в два счета.

Персонаж как иллюзия

Всегда говорите правду. Ее легче всего запомнить.

– Дэвид Мамет [3]

Одна из самых противоречивых задач, которые поставил Мамет перед актером, связана с работой над ролью. Как актер, режиссер и преподаватель он сталкивался со множеством американских актеров, мучительно пытающихся «вжиться в роль». Мамету это стремление казалось в лучшем случае ошибочным, а в худшем – огромной потерей ценнейшего времени. Простая логика подсказывает, что мы никогда по-настоящему не сможем быть никем, кроме самих себя.

Если мы поверим, что перевоплотились в персонажа, как мы объясним себе неизбежные вмешательства в игру действительности? Актеры понимают необходимость говорить поставленным голосом, держаться лицом к залу, сдерживать смех. В кино мы делаем многочисленные дубли, играем на фоне хромакея и мечтаем о запредельных гонорарах и личных трейлерах.

Персонаж ни с чем подобным не сталкивается, а вот актер вынужден. Мы можем обмануть себя ненадолго. Однако зачем, спрашивается, актеру стремиться к тому, что заставляет его врать себе и окружающему миру?

Мамет называл персонажа иллюзией, создаваемой в воображении зрителя. Вам не нужно верить в реальность сюжетных событий, не нужно воплощаться в персонажа, чтобы создать правдоподобную иллюзию. Сама попытка совершить эти сложные и ненужные действия вызывает у актера ощущение неудачи и досаду, как считает Мамет.

Аристотель утверждает, что персонаж определяется суммой его действий – другими словами, «люди суть то, что они делают». Мы называем пожарных «героями нации» не за форменное обмундирование и не за богатый внутренний мир, эрудицию и культурный уровень. Мы считаем их героями, потому что они рискуют жизнью, потому что они без страха идут туда, откуда все уносят ноги, – мы видим героизм в их поступках.

Мамет доказывал, что актеру гораздо полезнее выявить и сыграть действия персонажа, чем пытаться представить себя им. Зачем стремиться объять необъятное, если вместо этого можно достоверно исполнить простое действие? Зачем делать интересный выбор, если можно сделать правильный?

Актеры неизменно задаются вопросами: «Как правдоподобно исполнить эту роль?», «Какая мотивация у моего персонажа?», «Как давать эту реплику?» Вопросы правомерные, однако ответы, возможно, отыщутся легче, если предварить их другими вопросами. Например:

• Кто у нас главный герой?

• Какова основополагающая потребность главного героя?

• В какие конфликты он вступает?

• Как меняют его эти конфликты?

• Как моя роль укладывается в общую картину пьесы?

Стоит лишь определить путь главного героя, и обычно уже не составляет труда вычислить цель вашего персонажа в общей канве сюжета. Таким образом, драматическая функция вашей роли помогает определить большинство индивидуальных решений, которые вам необходимо принять.

Разобравшись в «Поэтике», вы сможете проанализировать любой момент, сцену или роль в любом сценарии. Это не значит, что любой сюжет четко следует аристотелевской модели, однако, разобравшись в основах драмы (выучив, так сказать, классические правила), легче определить, где и как автор от них отступает.

«Энхиридион» Эпиктета

Сначала скажи себе, кем ты хотел бы стать, а потом делай, что должен.

– Эпиктет [4]

Грек Эпиктет был рабом, родившимся около середины I в. н. э. и жившим в Риме. В итоге он получил свободу и стал одним из ведущих философов-стоиков. Стоики считали, что просвещенный человек должен стремиться определить, над чем в этой жизни он властен, а над чем нет. Другими словами: «Господи, дай мне терпение принять то, что я не могу изменить; силы изменить то, что могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

Тот, кто впервые произнес эти слова, не был стоиком, однако он определенно понимал суть учения Эпиктета. Это высказывание быстро приняли на вооружение многочисленные группы саморазвития, его обожают домохозяйки по всей Америке. Актерским школам тоже не помешало бы заключить его в рамку и повесить на стену. Многие актеры добились бы куда большего успеха, если бы следовали простому принципу, заключенному в этих словах.

«Почему этот агент меня не берет?», «Неужели мне не досталась роль?», «Надеюсь, этому критику понравится моя игра». Это лишь малая толика волнующих актеров и при этом совершенно им неподвластных вопросов. Зачем бороться с ветряными мельницами? Чем беспокоиться о чужом мнении по поводу своих способностей, сосредоточьтесь на их развитии, и остальное приложится. Не ходите на прослушивания с целью получить роль, просто сыграйте хорошо, и шансы на успех резко вырастут.

Мамет считал, что каждому актеру не помешает немного стоицизма. Имейте мужество смириться с тем, что вам неподвластно. Постарайтесь изменить то, что можно изменить. Развивайте здравый смысл, необходимый, чтобы отличить одно от другого.

Обретение нужной эмоции

Сама попытка привести себя в некое эмоциональное состояние травмирует человека. Для этого нужно разучиться смотреть вокруг и замкнуться на себе. И хотя цель здесь благая, результат получается скучным.

– Дэвид Мамет [5]

Доводилось ли вам влюбляться в кого-то безответно и без взаимности? Поздравляю, вы побывали на месте актера. Теперь представьте, что эта ужасная черная дыра на месте вашего сердца не переполнена болью, сожалением и страхом.

Если вы бывали в подобном положении, то прекрасно знаете, что проще сказать, чем сделать. Подсознание не принимает прямых указаний.

«Перевоплотитесь в персонаж». «Увидьте четвертую стену». «Проникнитесь чувствами героя». «Опечальтесь или возрадуйтесь». Эмоции не поддаются контролю – по крайней мере полноценному и длительному. Если вам это по силам, то вы не человек. Если бы человек умел контролировать эмоции, не было бы ни войн, ни слез, ни психотерапевтов.

Мамет развил эту фундаментальную истину. Он утверждал, что попытки управлять эмоциями не только несостоятельны, но и вредят театральной постановке. Само усилие вынуждает актера сосредоточиться на своих чувствах, а не на действии. Актер зацикливается на стремлении обмануть природу: «Чувствую ли я то, что мне положено сейчас чувствовать? Почему столько всего мешает мне управлять эмоциями? Избавиться бы от этой надоедливой съемочной группы / камеры / зрителей, я бы гораздо точнее отыграл нужное эмоциональное состояние». Чем больше мы пытаемся ухватить за хвост абстракцию, тем больше отдаляемся от сюжета. В результате рвется сама ткань драматического повествования. Однако, если все равно не получается полноценно управлять эмоциями, на чем же тогда сосредоточиться? Как быть, если невозможно перевоплотиться в персонаж?

Подсознание не принимает прямых указаний, однако его можно «развести» на нужное действие. Как? Окольным путем. Например, вы в постели, сейчас поздняя ночь, вы устали. «Засыпай, спи, пора спать…» – уговариваете вы себя, но уговоры не помогают. Как быть? Почитать книгу, включить телевизор, посчитать овец – переключиться на что-то другое, не связанное с тем, к чему вы подталкиваете подсознание.

Меньше беспокойтесь о том, что трудно контролировать. Вместо этого займитесь тем, что вам подвластно. Актерская игра состоит не в том, чтобы демонстрировать чувства. Играть – значит действовать.

2. Анализ текста

Многие методики говорят о том, что на сцене первичен поступок, физическое действие. Однако в чем состоит действие? И как именно определяется действие на сцене? Мамет полагал, что разбор сценария – это самый важный этап работы актера. Анализ текста можно считать «упрощением сложного» из метода Станиславского.

Мамет разбивал весь процесс на три простых этапа. По прошествии лет в нем появился еще один промежуточный этап (второй в нашем списке), однако основная идея не изменилась:

• Каковы буквальные действия моего персонажа?

• Чего хочет мой персонаж?

• Какое из действий персонажа можно назвать основным?

• Что это действие значит для меня? Это похоже на…

Каковы буквальные действия моего персонажа?

Цель этого этапа анализа – выбрать отправную точку. Большинство актеров сразу пытаются перескочить к интерпретации: «Как мне произносить эту реплику?» Однако прежде чем погружаться в проработку сцены, имеет смысл обозначить саму сцену, на самом простом, самом очевидном уровне. (В качестве иллюстрации разных этапов анализа приводим в конце главы сцену из «Красоты по-американски».) На первом этапе полезно придерживаться следующих принципов.

• Стремитесь к максимальной простоте и буквализму. Не пытайтесь определить, что чувствует или думает персонаж. Не пытайтесь интерпретировать.

• Стройте фразы в третьем лице. Рассказывая о сцене, говорите: «Персонаж делает…», а не «Я делаю…» Побудьте объективными, до субъективности дело еще дойдет.

• Если ничего не помогает, проведите «попкорновый тест». Представьте, что ваш друг выходит из комнаты за попкорном и, вернувшись, когда действие уже в разгаре, спрашивает вас, что происходит. Про сцену из «Красоты по-американски» вы можете ответить: «Лестер обсуждает с начальником, как расходуются средства компании». Так в одном простом предложении вы объясняете, что в буквальном смысле делает ваш персонаж в ходе данной сцены. Отсюда можно переходить к чему угодно. Не вдаваясь в интерпретацию, вы подготовили себе твердую отправную точку. Изложение действий героя в третьем лице помогает сформулировать их как можно более точно, прежде чем погружаться в сцену.

Чего хочет мой персонаж?

Этот вопрос действует как мостик между первым и вторым этапами. Он отлично помогает определиться с действиями. Установить, чего хочет персонаж, – это первое из ваших личных, субъективных рассуждений. Если первый этап текстового анализа, буквальный, должен быть нейтральным (то есть безличным), то следующий, касающийся желаний персонажа, – уже нет. Что еще следует учесть?

• Формулируйте желания в третьем лице. На ранних стадиях анализа чрезвычайно полезно слегка дистанцироваться от персонажа. Говоря о персонаже в первом лице, вы нередко не можете взглянуть на него со стороны и упускаете важные детали. Имейте в виду: то, чего хотите вы, разговаривая с начальником о работе, может в корне не совпадать с тем, чего хочет Лестер.

• Спросите себя: «Чего добивается мой персонаж от другого персонажа в этой сцене?» Этот вопрос поможет сосредоточиться на конкретном эпизоде и не даст затеряться в сквозном действии роли. Попытайтесь определить, каких действий, а не чувств, добивается ваш персонаж от других. Помните, действиями мы лучше способны контролировать, поэтому их легче добиться.

Давайте вспомним сюжет «Красоты по-американски». Если сквозное действие Лестера – поиски радости жизни, можно предположить, что для него важны самоопределение и признание. А значит, его искания поначалу связаны с повседневными ситуациями – работа, семья, друзья. Однако лучше формулировать его желание не через сквозное действие (то есть «Лестер жаждет признания»), а через что-то относящееся к данной конкретной сцене. Можно сказать: «Лестер хочет, чтобы начальник признал в нем ценного для компании сотрудника».

Какое из действий персонажа можно назвать основным?

Мамет составил перечень дополнительных критериев, помогающих актеру найти ключ к следующему этапу, одновременно прореживая те действия, которые трудно или невозможно отыграть. Действие должно:

• быть физически выполнимым;

• приносить удовольствие. Какое бы действие вы ни выбрали, оно должно пробуждать в вас вдохновение. Хорошее действие само запустит ваш игровой двигатель;

• быть конкретным. Чем конкретнее действие, тем легче его исполнить;

• воздействовать на другого. Проверять, получается ли действие, вы должны на своем партнере по сцене, а не на себе самом;

• иметь отклик. Отклик – это ответное действие вашего партнера, позволяющее понять, что вы добились своего. Это ваша конечная цель;

• не быть мимолетным. Мимолетное действие отыгрывается одной репликой. От него мало толку, поскольку его не хватит на целую сцену;

• не предполагать определенного физического или эмоционального состояния (то есть грусти, восторга и т. д.). Действие должно быть выполнимо вне зависимости от того, что чувствуете вы и ваш партнер по сцене;

• исключать манипуляцию эмоциями. Действие должно отражаться на физических поступках партнера, а не на его эмоциональном состоянии;

• соответствовать замыслу драматурга. Любая сцена открыта для интерпретации, и в каждой сцене заложено множество полезных действий. Цель в том, чтобы отыскать среди них собственное видение сцены и в то же время не искажающие авторский взгляд.

Вернемся к «Красоте по-американски». Вот что мы проанализировали к данному моменту.

• Каковы буквальные действия моего персонажа?

Лестер разговаривает с начальником о том, как расходуются средств фирмы.

• Чего хочет мой персонаж?

Лестер хочет, чтобы начальник признал его ценным для фирмы сотрудником.

Теперь задаем следующий вопрос:

• Какое действие персонажа можно назвать основным?

Один из возможных вариантов: «Раскрыть начальнику глаза».

Цель определения основного действия – докопаться до сути конкретной сцены, отсеивая различные наслоения. Представьте, что вы смотрите спектакль на незнакомом языке. Диалога вы не понимаете, однако, если представляется возможным проследить действия персонажа, суть каждой сцены вам все равно будет абсолютно ясна.

Еще парочка дополнительных рекомендаций, касающихся действия.

• Формулируйте его в первом лице. Так вы перейдете от объективного взгляда к субъективному. В ответе на первые два вопроса важно было сохранять взгляд со стороны, поэтому там действия формулировались объективно: «Мой персонаж делает буквально следующее», «Мой персонаж добивается того-то». Однако в итоге действие выполнять вам, это цель, которую вы будете преследовать в конкретной сцене. Поэтому, обозначая свое действие, говорите себе: «Я хочу раскрыть ему [начальнику] глаза».

• Спросите себя: «Что препятствует персонажу моего партнера по сцене? Что мешает ему удовлетворить желание моего героя? Какое действие можно сыграть в этой связи, чтобы помочь им преодолеть препятствие?» Найденный ответ очень часто воплощается в нужное в данной сцене действие.

В «Красоте по-американски» Лестер хочет, чтобы начальник признал в нем ценного сотрудника. Начальнику мешает его мнение о бесполезности Лестера для компании. Чтобы преодолеть препятствие, необходимо раскрыть ему глаза на ситуацию, и это действие становится в сцене основным.

Добравшись до самой сути сцены, переходим к последнему этапу анализа.

Что это действие значит для меня? Это похоже на…

Цель сопоставления – помочь вам прочувствовать «нутром», что означает исполнение данного действия. Если задача анализа текста – разбить роль на физические действия, то сопоставление приводит к осознанию того, что результаты этого анализа значат лично для вас.

«Раскрыть ему глаза» – одно из возможных действий Лестера Бернема в вышеупомянутой сцене из «Красоты по-американски». Однако раскрыть глаза можно на многое. На что именно вы раскрываете глаза в данной сцене? Насколько важно для вас раскрыть партнеру глаза на правду? (Чем рискует ваш персонаж?) Как можно охарактеризовать отношения между Лестером и начальником? (Считает ли Лестер начальника наставником, врагом, недотепой?) Как характер отношений влияет на поведение Лестера, а значит, на ваши действия? Сопоставив ситуацию с примером из собственной жизни, вы сможете ответить на многие из этих дополнительных вопросов.

Вот несколько рекомендаций, которые помогут подобрать правильное сопоставление.

• Формулируйте сопоставление от первого лица. Это абсолютно субъективный этап анализа. Вы уже не обсуждаете роль, а ищете примеры из собственного опыта, помогающие понять поведение и поступки персонажа.

• Сопоставление должно отражать суть сцены, а не внешний антураж. Зачастую актеры с легкостью находят для сопоставления эпизод из своей жизни, повторяющий анализируемую сцену (например, если в сцене персонаж рвет отношения с близким человеком, то и мы вспоминаем, как расставались с любимым). Это не значит, что метод не работает. Однако если мы хотим всегда полагаться на этот прием, то так делать не нужно. Вы быстро поймете, что простое воспроизведение сценарного эпизода попросту отсечет множество интересных вариантов (способ расставания с любимым человеком, выбранный актером, может совершенно не совпадать с тем, как это делает персонаж). Самое главное, что, отходя от сопоставления по внешнему сходству, вы развиваете и подпитываете воображение. Если так и будете ограничиваться простым воспроизведением сценария, как быть, когда вам достанется роль, никак не связанная с событиями вашей собственной жизни? (Например, если в сцене происходит увольнение, вспоминаем, как увольняли нас; если от вас уходит возлюбленная, вспоминаем собственный опыт столкновения с изменой; а если по сценарию у нас убийство?) Выбирайте сопоставление, проясняющее суть сцены, а не просто повторяйте сценарий.

• Сопоставление должно быть таким, чтобы ваше воображение не взбунтовалось. Сценарий и без того представляет собой вымышленную историю, которую трудно понять или принять. При помощи сопоставления вы ищете ситуацию, понятную вам и облегчающую исполнение сцены. Затем это осознание смысла сцены понадобится вам, чтобы проделать обратный путь от действия к тексту.

• Сопоставление должно быть выдумкой – тем, что могло бы произойти, но еще не случалось. Вы должны задействовать в нем воображение, а не память. Воображение выводит на бесконечный выбор возможностей, память же заставляет упереться в один вариант трактовки сцены. Воображение разбудит ваш творческий потенциал, тогда как память, наоборот, его усыпит.

• Сопоставление должно соответствовать замыслу драматурга. Проще говоря, оно не должно подталкивать вас к поведению и поступкам, которые противоречили бы авторскому замыслу.

• Хорошее сопоставление отвечает на вопрос: «Что случится, если мое действие не возымеет успеха?» Если ответ: «Ничего страшного не случится, это не так уж и важно», то сопоставление не самое удачное. Помните: если действие из сопоставления кажется вам не таким уж важным, то и зрителю действие персонажа покажется таким же малозначимым.

• Хорошее сопоставление отвечает на вопрос: «Почему сейчас?» Другими словами, что такого особенного произошло, что вы решили сделать именно это? Что стало последней каплей?

• Очень часто лучшие сопоставления рождаются из того, о чем мы размышляем на ходу, просто шагая по улице. Пока наше сознание отдыхает, за проблему, идею или фантазию берется подсознание.

Вернемся к обсуждаемой сцене из «Красоты по-американски». Действие – «раскрыть глаза на правду». Какой пример сопоставления тут подойдет? Предположим, президент США разрешает масштабную вырубку деревьев для защиты окружающей среды. «Чем меньше деревьев, тем меньше лесных пожаров», – заявляет он. Вы приходите на собрание в муниципалитет, где он выступает, и берете слово, чтобы раскрыть ему глаза на правду. Вы говорите: «Не исключено, что лесные пожары возникают от недостатка дождей, обусловленного парниковым эффектом, к которому, в свою очередь, приводит вырубка деревьев по всему миру».

Это сопоставление не повторяет сцену из фильма, однако помогает представить характер отношений, общий смысл сцены, лежащую в основе дилемму и риск, на который идет ваш персонаж. Оно поможет вам примерить на себя похожую роль с похожими действиями и тем самым облегчит игру.

Не забываете: сопоставление – это прием, применимый в начале репетиций. Не нужно придумывать сопоставления, когда эпизод уже играется на сцене. Это просто упражнение, помогающее прочувствовать действие телом, создать мышечную память, создать привычку, а само сопоставление благополучно забыть. Смысл сопоставления не в том, чтобы замещать эмоции персонажа собственными, а в том, чтобы посредством воображаемой ситуации прояснить для себя, как играть сцену.

Анализ текста. Резюме

В погоне за идеальной трактовкой вы отдалитесь и от сцены, и от занятий.

– Дэвид Мамет [6]

Не бывает идеального сопоставления, действия или анализа. Анализ – это лишь подготовка, а не спектакль. Это домашняя работа. Его можно даже не обсуждать с другими участниками спектакля. Вы просто ищете формулировки, которые помогут вам войти в действие. Как только эта задача будет решена, анализ можно считать выполненным. Двигайтесь дальше. Потому что в итоге актерская игра – это не интеллектуальные упражнения, а физическое действие.

Это не значит, что анализом текста можно пренебречь. Наоборот, он чрезвычайно важен. Анализ игры – это анализ смыслов пьесы, ее содержания. То, какие слова вы выбираете в ходе анализа, отразится на вашей игре, поэтому формулируйте тщательно, учитывая не только сценарий, но и ваш личный опыт и привычки. Во время анализа необходимо пользоваться теми словами, которые вы обычно употребляете.

Анализ текста призван помочь разобраться в конфликтах сцены, свести их к нескольким легко запоминающимся фразам и сделать вашу игру более точной и достоверной.

Итак, фразы найдены. Что делать с ними дальше? Как их применить? Если анализ текста учит думать, прежде чем действовать, то техника исполнения научит действовать не думая. В идеале каждый актер должен добиваться равновесия между этими двумя подходами – аналитическим и интуитивным.

3. Техника исполнения

Язык

Говорите, пожалуйста, роль, как я показывал: легко и без запинки.

– Уильям Шекспир. Гамлет (акт III, сцена II, пер. Б. Пастернака)

Что значит «Я тебя люблю»? Опыт подсказывает, что в эти слова можно вкладывать множество разных смыслов: «Я обожаю тебя», «Я хочу заняться с тобой сексом», «Ты такой милый», «Поговорим позже», «Без тебя моя жизнь будет пустой». Значение фразы «Я люблю тебя» определяется контекстом, в котором она произносится, и намерением, с которым она говорится. Если этот принцип работает в жизни, почему он не применим на сцене?

Актеры, режиссеры и преподаватели всегда пытаются выяснить, «как подавать эту реплику». Мы все предполагаем, что есть некий правильный, идеальный способ, и в погоне за этим идеалом забываем, что слова могут обладать бесконечным количеством смыслов в зависимости от ситуации. Реальная жизнь – это нескончаемая импровизация, переговоры, в которых мы пытаемся добиться желаемого оптимальным, по нашему мнению, способом.

У режиссера, автора, педагога могут быть свои соображения насчет того, как следует произносить данную реплику. Их можно обосновать так, что любая альтернатива действительно покажется невозможной. Однако реальная жизнь гораздо сложнее, в ней не бывает одного-единственного пути к цели, этому противоречит весь человеческий опыт. Нет единого способа произнесения реплики, существует множество возможных толкований. Какое выбрать? Мамет считал, что нам всем следует взять на вооружение слова Гамлета:

Пусть ваше собственное разумение будет вашим наставником, сообразуйте действие с речью, речь с действием, причем особенно наблюдайте, чтобы не переступать простоты природы; ибо все, что так преувеличено, противно назначению лицедейства, чья цель как прежде, так и теперь была и есть – держать как бы зеркало перед природой.

Автор предоставил слова – контекст. Анализ текста определяет действие – намерение. Как произносить реплику? Наверное, лучше спросить: «Как должен услышать эту реплику мой партнер? Как лучше всего добиться цели моего действия в данный момент?» Определитесь с ответами и произнесете реплику именно так, как нужно, чтобы добиться цели. Держите перед собой зеркало, стараясь быть естественным.

В чем основная цель нашей работы? Не в том, чтобы угодить режиссеру, педагогу или самим себе. Наша цель – воздействовать на зрителя. Что надеется пережить зритель? Он хочет перенестись в мир пьесы, поверить в его реальность. Отсюда выражения «вера в предлагаемые обстоятельства», «добровольный отказ от неверия». Зритель добровольно соглашается забыть, что перед ним пьеса или фильм, он приглушает скептицизм и принимает условие, что данная история действительно разворачивается впервые у него на глазах.

К сожалению, исполнителям поверить в предлагаемые обстоятельства гораздо сложнее. Как правило, весь текст уже отыгран актером много раз. Он точно знает, как будут развиваться события. В результате большинство исполнителей произносят реплику так, как требует режиссер, или так, чтобы вызвать желаемый отклик у зрителя. Однако выученные реплики далеки от жизненной правды.

Пытаясь справиться с этой проблемой, многие актеры стараются воспроизвести то, как они произносили реплику в первый раз. Вместо того чтобы в каждый момент творить спектакль заново, они силятся воссоздать «свежее» прочтение. Они отвергают правду: что сценарий прочитан, что репетиции состоялись и что они почти наверняка знают, чем закончится сцена.

Мамет считал, что нет лучшего способа дать зрителю желаемое, чем отдаться воле случая и положиться на импровизацию. Не затверживайте реплику, определите лучше свое намерение. Меньше волнуйтесь о том, что срабатывало раньше, спросите себя: «Что может сработать сейчас?» Импровизационный подход к реплике разрешает внутреннюю дилемму. Актер в каждый отдельный момент не представляет, что лучше подействует на партнера по сцене, поэтому, живя моментом, он действительно будет каждый раз выстраивать спектакль заново.

Правда момента

Ничего не отрицайте, ничего не изобретайте, принимайте все и действуйте дальше.

– Дэвид Мамет [7]

Импровизационный стиль игры требует от исполнителя чуткости по отношению к происходящему вокруг. Правда момента – это все, что проявляется в ходе исполнения актером того или иного такта. Произносимая фраза отражает состояние вашего партнера по сцене, ваше собственное состояние, ваше понимание сценария, режиссерские указания, отклик зрителя и многое другое. Правда момента – это не что иное, как ваше знание обо всем, что относится к данному конкретному моменту. Как любит говорить Мамет: «Там же все сказано».

Мамет хотел убрать неловкость, проистекающую из актерского убеждения, будто одни мысли и импульсы соотносятся с персонажем, а другие нет. С точки зрения зрителя, персонаж – это вы. Зритель не делает между вами различий. Это свойство «веры в предлагаемые обстоятельства». Соответственно, любые ваши мысли и чувства на сцене заведомо принадлежат персонажу. Разницы нет.

Зритель будет верить в предлагаемые обстоятельства, пока исполнители не дадут ему повод разувериться в достоверности происходящего на сцене. Любое ваше действие, нарушающее реальность происходящего, нарушит и эту принимаемую зрителем условность (например, если вы забудете строчку или упадете со сцены).

Стремясь сделать так, чтобы представление прошло не впустую, актеры часто пытаются добиться определенного результата – эмоционального, интеллектуального или физического. Однако, если этот результат не мотивирован и не оправдан взаимодействием, происходящим на глазах зрителя, иллюзия развеивается. Сколько раз, например, вы, как актер, пытались рассердиться, тогда как на самом деле злости не чувствовали? Неужели вы думаете, что зритель не заметит разницы? Это обычно и называют «обозначением»: актер пытается обозначить перед зрителем реакцию, которую требуют от него сценарий или режиссер.

Мамет предлагал разбивать все реакции, требуемые режиссером и сценарием, на физические действия, подчиняющиеся исполнителю из спектакля в спектакль, из дубля в дубль. Не пытайтесь почувствовать злость, попробуйте направить ее на действительно внушающий ее лично вам объект. Вместо того чтобы воспроизводить в реплике тон, который сработал в прошлый раз, спросите себя: «Что нужно, чтобы в данный момент поставить моего партнера по сцене на место?»

Правда момента не требует от актера подтасовывать несуществующие результаты – ничего не изобретайте. Актеру не нужно отвергать действительность – ничего не отрицайте. Актер волен творить действие из любых подручных материалов – принимайте все. И в результате вы обретете описываемую Маметом свободу – действовать дальше.

Упражнение на повтор

Как думает актер? Он не думает, он делает.

– Сэнфорд Мейснер [8]

Одна из основных проблем, стоящих перед актером, – преодоление смущения. Задачу усложняет сам характер нашей профессии. Мы играем в ярком свете софитов перед толпой зрителей, нам приходится запоминать текст, выходы, мизансцены, наша карьера зависит от рецензий и отзывов.

Как проще всего преодолеть смущение? Переключите внимание со своего страха или желания угодить на что-то другое. Найдите себе более важный объект внимания – партнера по сцене, свои действия.

Сэнфорд Мейснер придумал «Упражнение на повторы», как он его назвал. Это упражнение учит актеров по-настоящему слушать партнера и откликаться интуитивно. Мамет адаптировал мейснеровскую игру, создав для практической эстетики собственное упражнение на повторы.

Чтобы понять его суть, лучше всего посмотреть на него в действии. В основе своей упражнение довольно простое. В практической эстетике оно разбивается на три этапа.

Первый этап. Прямой повтор

Дальнейшие этапы углубляют понимание следующих базовых подходов, предлагаемых на первом этапе.

1. Расскажите некий факт о партнере.

2. Повторяйте, пока что-то не заставит вас изменить реплику.

Упражнение начинается с того, что Первый актер высказывает некий несомненный факт о Втором актере. Например, что-то достаточно очевидное, вроде «у тебя голубая рубашка». Второй актер возвращает реплику Первому, изменив местоимение: «У меня голубая рубашка». Типичный обмен повторами в этом случае выглядит так:

Первый актер: У тебя голубая рубашка.

Второй актер: У меня голубая рубашка.

Первый актер: У тебя голубая рубашка.

Второй актер: У меня голубая рубашка.

Обмен повторами продолжается, пока что-то не заставит одного из участников изменить текст. Предположим, один из них заметит другую деталь одежды или не сможет удержаться от улыбки. И как только соответствующий импульс побудит одного из участников к перемене, изменятся и реплики:

Первый актер: У тебя голубая рубашка.

Второй актер: У меня голубая рубашка.

Первый актер: У тебя голубая рубашка.

Второй актер: У тебя черные кеды.

Первый актер: У меня черные кеды.

Второй актер: У тебя черные кеды.

Первый актер: Ты улыбаешься.

Второй актер: Я улыбаюсь.

Первый актер: Ты улыбаешься.

Второй актер: Я улыбаюсь.

И так далее. Не существует верных и неверных наблюдений, как и четких временных рамок для каждой фразы. Актеры не пытаются соблюсти очередность смены реплик, создать диалог, сделать его интересным, вести счет или победить. Они просто озвучивают правдивые наблюдения относительно друг друга.

В конце концов первый этап повторов выходит за рамки очевидных фактов и перемещается в область предположений. Возможно, улыбка – это попытка заигрывания, а может, отражение скуки или неловкости. Если один из актеров признает истинность утверждения, он меняет повторяемую фразу:

Первый актер: Ты улыбаешься.

Второй актер: Я улыбаюсь.

Первый актер: Ты думаешь, это глупость.

Второй актер: Я думаю, это глупость.

Первый актер: Ты думаешь, это глупость.

Второй актер: Тебя это раздражает.

Второй этап. Повторы с действием

На этом этапе вы интерпретируете поведение партнера – исходя из своих действий и сопоставления. Если вы Первый актер и своим действием вы хотите поставить кого-то на место, то улыбку Второго актера вы можете истолковать совершенно по-другому, особенно если действие Второго состоит в том, чтобы вас проучить. Ваш анализ становится призмой, через которую вы рассматриваете упражнение. Вы выбираете слова и интонацию, помогающие исполнить нужное действие:

Первый актер (проверяя): Ты улыбаешься?

Второй актер (подтверждая): Я улыбаюсь.

Первый актер (предупреждая): Ты думаешь, ты здесь главный?

Второй актер (вызывающе): Я думаю, я здесь главный.

Первый актер (передразнивает): Ты думаешь, ты здесь главный.

Второй актер (угрожающе): Я думаю, я здесь главный.

Третий этап. Активный повтор

В прямом повторе актерское отношение к произносимым фразам должно оставаться нейтральным. Повтор с действием вносит определенную точку зрения, от которой нужно отталкиваться в восприятии фраз. Активный повтор позволяет участникам выбирать фразы, которые более способствуют достижению цели:

Первый актер (проверяя): Ты улыбаешься?

Второй актер (подтверждая): Я улыбаюсь.

Первый актер (предупреждая): Перестань скалиться.

Второй актер (вызывающе): Не указывай мне.

Первый актер (передразнивает): Не указывать тебе?

Второй актер (угрожающе): Не указывай мне.

Первый актер (предостерегая): Отойди.

Второй актер (огрызаясь): Отойти?

В этом гипотетическом сценарии Первый актер заметил улыбку. Действие (поставить партнера на место) создало у него определенное мнение об этой улыбке, и он импульсивно выбирает активную фразу в попытке достичь своей цели. Не нарушая изначальных условий, оба актера продолжают повторять фразу, пока новый импульс не заставит кого-то из них снова ее изменить.

Техника исполнения. Резюме

Мы готовимся, чтобы импровизировать.

– Дэвид Мамет [9]

Конечная цель техники исполнения – выработать набор физических навыков, дополняющих навыки анализа текста. Если анализ помогает найти слова роли, то техника показывает, как их произнести. У вас имеется действие – ваша отправная точка. У вас имеется текст и партнер по сцене. Остальное – структурированная импровизация. От такта к такту вы ведете переговоры, добиваясь своей цели, в то же время постоянно учитывая правду момента.

Упражнение на повторы служит для отработки навыков импровизации. Прямой повтор помогает преодолеть смущение, переключая внимание на партнера. Он учит видеть и озвучивать правду момента. Повтор с действием и активный повтор служат дальнейшему развитию этих базовых умений. Теперь вы идентифицируете и реагируете на естественное поведения партнера, рассматривая его с определенной точки зрения. Затем вы формулируете эту точку зрения словами, которые помогают вам достичь цели. Упражнение предлагает способ репетиции сцены на самом базовом уровне: есть только вы, импульсы и партнер.

Все, что происходит с вами в конкретный момент, потенциально способствует продвижению к цели. Независимо от того, вдохновляет ли вас текст, вы не обязаны исходить из того, что имеется некое единственно верное внутреннее состояние. Тогда ответы на вопросы «Какой здесь подтекст?» и «Что я должен думать / чувствовать?» находятся достаточно легко. Вы произносите текст, руководствуясь внутренними импульсами. Эмоции, подтекст, внутренние мысли – все это станет следствием стремления выполнить действие.

Автор создает конфликт. Актер пытается преодолеть его. Если вы преследуете важную для себя цель и ваши партнеры по сцене тоже преследуют важные для себя цели, то возникают трения. А трения, в свою очередь, порождают достоверную, спонтанную внутреннюю реакцию. Реакция вашего партнера подскажет, как именно вам действовать в каждый момент, а зритель сможет увидеть живую историю, которая впервые разворачивается у него на глазах, – и так каждый спектакль.

Как быть, если режиссер велит вам затвердить роль? Ничего страшного. Применяем те же принципы, только добавляем так называемые тактические приемы – слова, которыми можно дополнить действие (если понадобится – в каждой реплике). Иначе говоря, если режиссер хочет, чтобы на определенной реплике вы «испугались», то вы добавляете к своему действию тактический прием – слова, усиливающие вашу эмоцию. Так вы по-прежнему импровизируете в каждый момент, но немного сужаете рамки. Слова, добавляемые к определенной реплике, будут отличаться от спектакля к спектаклю, поскольку правда момента каждый раз будет разная.

Практическая эстетика и навык

Как отрепетируете, так и сыграете.

– Дэвид Мамет [10]

Разрабатывая метод практической эстетики, Мамет стремился приподнять завесу таинственности над актерским мастерством. Он хотел создать методику, которой может следовать любой (если подойдет к этому с усердием, здравым смыслом и без страха), систему, учитывающую сложность данного вида искусства, однако подходящую для применения на постоянной основе.

Базовые принципы практической эстетики просты и немногочисленны. Их может довольно быстро усвоить любой. Это не значит, впрочем, что все они освещены в данной главе: за ее рамками остались усложненный анализ и исполнение, не говоря уже о других необходимых актеру навыках, таких как вокал и сценическая речь, физическая подготовка и гибкость. Однако даже эти навыки не представляют сложности для освоения. Что нужно, чтобы ими овладеть? Помните старый анекдот? «Как попасть в Карнеги-холл?» – «Репетируйте, больше репетируйте».

Наша цель – выработать устойчивый навык, которым вы сможете воспользоваться в любой момент; привычку, которая станет второй натурой, которая укоренится настолько, что ее использование станет отдельным видом искусства. В «Дзене и искусстве стрельбы из лука» Ойген Херригель писал: «Нужно оставить технику позади и добиться, чтобы увлечение стало “безыскусным искусством”, которое вырастает из Бессознательного». Или, как говорил Станиславский, «делайте трудное легким, легкое – привычным, а привычное – прекрасным».

Какую бы технику вы ни выбрали, она должна обязательно отвечать вашей индивидуальности. Не забывайте слова Станиславского: «Как человек вы в тысячу раз интереснее, чем лучший актер, который из вас может получиться». Пускаясь в предстоящий путь, держите в уме и эту цитату из эссе Уильяма Джеймса «Привычка»:

Пусть молодые люди не беспокоятся о плодах своего образования, независимо от его направленности. Если человек прилежно трудится весь рабочий день, то конечный результат не замедлит ждать. Можно с уверенностью рассчитывать, что в одно прекрасное утро он проснется превосходным специалистом в той области, которую он для себя выбрал. Постепенно, исподволь, накопится у него мастерство, откладываясь в виде умения, которое останется при нем навсегда. Молодым людям следует знать это загодя. Неведение породило у молодежи, выбирающей тернистый путь к призванию, больше разочарований и малодушия, чем все остальные причины, вместе взятые.

Приложение

Сцена из «Красоты по-американски»

Алан Болл [11]

Офис Брэда. Брэд сидит за столом в большом угловом кабинете.

Брэд: Ты понимаешь, как нам важно сократить издержки.

(Лестер сидит напротив, в отдалении от стола, производя впечатление отстраненности и несолидности.)

Лестер: Конечно. Трудное время. Надо экономить деньги. Вкладывать их, получать прибыль.

Брэд: Именно.

(Встает, собираясь показать Лестеру на дверь.)

Лестер (скороговоркой): Наш главный редактор заплатил проститутке служебной карточкой. Она записала пин-код и жила по ней в дорогом отеле три месяца.

Брэд (изумленно): Это полная ерунда!

Лестер: Это пятьдесят тысяч долларов! Это годовая зарплата! Теперь кого-то уволят, потому что Крейг заплатил шлюхе!

Брэд: Боже… Успокойся! Никого не уволят. Но все должны составить служебную инструкцию, детально описать свои обязанности, и руководство оценит, от кого есть польза…

Лестер: …а от кого нет.

Брэд: Это бизнес.

Лестер (с досадой): Я четырнадцать лет в этом журнале, Брэд. А ты сколько, месяц?

Брэд (чистосердечно): Я человек добрый, Лес. Скажу откровенно: только так ты можешь сохранить свое место.

(Лестер смотрит на него беспомощно.)

Примечания и источники цитат

Эпиграфы и отрывки

[1, 3, 9, 10] Приписываются Дэвиду Мамету автором главы.

[2] Mamet, David, from his Introduction to A Practical Handbook for the Actor, Melissa Bruder et al., New York: Vintage, 1986.

[4] Эпиктет. Энхиридион.

[5, 6, 7] Mamet, David, True and False: Heresy and Common Sense for the Actor, New York: Vintage, 1999.

[8] Meisner, Sanford, and Dennis Longwell, Sanford Meisner on Acting, New York: Vintage, 1987.

[11] Ball, Alan, American Beauty: The Shooting Script, New York: Newmarket Press, 1999, copyright Paramount Pictures.

Рекомендуемая литература

Аристотель. Поэтика. (В «Поэтике» Аристотель перечисляет и классифицирует многие фундаментальные принципы западной драматургии, находя в драме структуру, повторяющую течение обычной жизни. Эту структуру он разбивает на несколько простых принципов, которые актуальны и сегодня, спустя более 2000 лет. Прочные знания о драматической структуре пригодятся любому актеру при разборе сценария.)

Bettelheim, Bruno, The Uses of Enchantment: The Meaning and Importance of Fairy Tales, New York: Vintage, 1989. (Беттельгейм показывает, какие жизненно важные уроки преподают детям сказки, помогая при этом выявить их собственные проблемы. Аналогия с тем, что переживает в театре зритель, достаточно прозрачна. Кроме того, Беттельгейм раскрывает суть процесса идентификации смыслов повествования, происходящей между рассказчиком и слушателями.)

Bruder, Melissa, Lee Michael Cohn, Madeline Olnek, Nathaniel Pollack, Robert Previto and Scott Zigler, A Practical Handbook for the Actor, New York: Vintage, 1986. (Единственное на данный момент подробное изложение оригинальной концепции практической эстетики Мамета. Содержит анализ текста разной сложности, а также обзор всех философских направлений в рамках методики Мамета.)

Кэмпбелл, Джозеф. Тысячеликий герой. – Рефл-бук; АСТ; Ваклер, 1997.(Кэмпбелл исследует сложную систему перекликающихся между собой мифов, фольклора и религий мира с неожиданной точки зрения, выявляя общие черты человеческой натуры. В своем фундаментальном труде он прослеживает путь героя, проходящий практически через все мифологии мира, выявляя общий для них архетип. Параллельно Кэмпбелл рассматривает подспудную потребность рассказчика и слушателя участвовать в путешествии героя.)

Epictetus. The Enchiridion. George Long, trans., Amherst, NY: Prometheus Books, 1991. (В «Энхиридионе» представлено учение философа-стоика Эпиктета и изложены принципы, на которые считали необходимым опираться стоики, чтобы сделать человеческую жизнь спокойнее и осмысленнее. Эта теория может оказать актеру неоценимую помощь как на сцене, так и в творчестве.)

Johnson, Michael G., and Tracey B. Henley, eds., Reflections on “The Principles of Psychology,” Volume One, Hillsdale, NJ: L. Erlbaum Associates, 1990. (В своем эссе Habit («Привычка»), включенном в этот сборник, Уильям Джеймс предполагает, что конечная цель хорошей привычки – «превратить нашу нервную систему из противника в союзника <…> Мы должны автоматизировать, ввести в привычку как можно больше полезных навыков, остерегаясь при этом пристраститься к чему-нибудь вредному, как остерегаемся смертельной заразы».)

Mamet, David, On Directing Film, New York: Penguin, 1991. (На широкой выборке примеров – от Аристотеля до Хичкока и Хемингуэя – Мамет объясняет принципы хорошего сюжета и показывает, как эти принципы можно применить в литературной работе и в постановке сценария. Книга будет полезна всем, кто интересуется литературным творчеством, а кроме того, она служит отличным введением в теорию драмы, от которой отталкивается Мамет.)

Там же. Three Uses of the Knife: On the Nature and Purpose of Drama, New York: Vintage, 2000. (Три лекции Дэвида Мамета, прочитанные в Колумбийском университете, посвящены вопросам драматической структуры, однако параллельно Мамет исследует влияние драмы на обычную жизнь. Чем определяется хорошая драма и почему драма по-прежнему важна в современную эпоху – вот некоторые из вопросов, которыми он задается.)

Там же. True and False: Heresy and Common Sense for the Actor, New York: Vintage, 1999. (Сборник коротких заметок, содержащих полезные советы актерам, начинающим карьеру в исполнительском искусстве. Мамет рассматривает такие вопросы, как правильный настрой во время прослушивания, выбор приемлемых ролей и работа над ролью. Эссе побуждают актеров задуматься над пониманием искусства и своей профессии, а также дают четкое представление о теориях драмы и актерской игры, которых придерживается Мамет.)

Там же. Writing in Restaurants, New York: Penguin, 1987. (Сборник из 28 заметок на разные темы – от радиопостановок до модных тенденций, премий «Оскар» и использования микрофонов в театре. Увлекательные и аргументированные эссе служат отправной точкой для многих волнующих Мамета тем, к которым он еще вернется в более поздних работах.)

Дэвид Мамет родился в Чикаго в 1947 г. Учился в Колледже Годдарда в Вермонте и театральной школе Neighborhood Playhouse в Нью-Йорке. Преподавал в Колледже Годдарда, в Йельской школе драмы, в Гарварде и Нью-Йоркском университете, ведет занятия в основанном им самим театре Atlantic. Первый художественный руководитель Театра святого Николая в Чикаго и штатный драматург чикагского Театра Гудмана. Помимо многочисленных эссе Мамет работал как сценарист на фильмами «Игорный дом», «Все меняется», «Непредвиденное убийство», «Олеанна», «Испанский узник», «Приговор», «Жизнь за кадром», «Кража» и «Спартанец». В 1984 г. удостоился Пулитцеровской премии за пьесу «Гленгарри Глен Росс». Получали хвалебные отзывы и другие его пьесы и сценарии, среди которых «Пошевеливайся», «Американский бизон», «Сексуальные извращения в Чикаго», «Ганнибал», «Неприкасаемые», «Плутовство» и «Вердикт», удостоенные премий «Оскар». В настоящее время Мамет живет в Лос-Анджелесе с женой – актрисой, певицей и автором песен Ребеккой Пиджен – и тремя детьми.

Роберт Белла родился в нью-йоркском Бруклине. Получил степень бакалавра изобразительных искусств на драматическом отделении Нью-Йоркского университета, где с 1987 г. занимает должность доцента. Является соучредителем театра Atlantic. Участвовал более чем в сотне постановок как актер, режиссер, автор и продюсер, исполняет обязанности режиссера-постановщика и помощника художественного руководителя в Atlantic, а также руководителя театральной школы Atlantic. В качестве преподавателя школы активно содействовал развитию практической эстетики. Выступил продюсером и режиссером художественного фильма «Колин Фитц», мировая премьера которого состоялась на кинофестивале «Сандэнс» в 1997 г. Среди его актерских работ – роли в фильмах This Revolution («Эта революция»), «Спартанец», «Магнолия», «Колин Фитц», «Бесплатные деньги», «Непредвиденное убийство» и «Все меняется».

Междисциплинарная подготовка

Режиссерское мастерство для актера

Фриц Эртль

Япреподаю режиссуру студентам, которые, по крайней мере, поначалу, готовятся стать актерами. Мои занятия входят в междисциплинарный курс, обязательный для всех учащихся театральной школы Playwright Horizons. Программа первого курса не предполагает специализации, и, если для актеров обязательна режиссура и сценография, то будущие режиссеры и сценографы с равным успехом занимаются актерским мастерством, сценическим движением, вокалом и сценической речью. Огромное преимущество такого подхода в том, что он отражает междисциплинарный характер самого театра, где актеры, сценографы и режиссеры всегда работают сообща. Таким образом, цель междисциплинарного подхода – вырастить специалистов-универсалов, которые, понимая, как функционирует целое, будут лучше разбираться каждый в своей области. Соответственно, каждый предмет междисциплинарной программы работает на общую цель. Однако я не буду излагать всю программу целиком, расскажу лишь о том, какую роль играет первый семестр первого курса режиссуры в подготовке молодых актеров.

Театр как повествование

Так исторически сложилось, что занятия режиссурой на первом курсе в Playwright Horizons всегда начинались с элемента, который связан со всеми остальными составляющими театра, – с сюжета. Каждый спектакль рассказывает некую историю, а значит, каждый участник театральной постановки – рассказчик. Если первым рассказчиком в конкретной постановке выступает драматург, то каждый участник, который включается в работу над готовым сценарием, добавляет в историю что-то от себя, но в итоге работа должна быть слаженной, чтобы получилась единая, общая история. А значит, каждому актеру крайне важно развивать умение рассказчика. Именно поэтому я начинаю занятия режиссурой на первом курсе с перечисления шести аристотелевских составляющих драматического повествования. Это сюжет, действие, персонаж, пространство, музыкальность и зрелище. В первом семестре студентам дается задание самостоятельно поставить драму на каждый из шести компонентов, постепенно накапливая арсенал необходимых рассказчику навыков. Драма должна быть невербальной, длиться от пяти до десяти минут и основываться на сюжете собственного сочинения либо на мифах, сказках и новостях. И хотя некоторых студентов необходимость рассказать историю вгоняет в ступор, по мере накопления навыков большинство начинает получать удовольствие от процесса. Даже самые робкие, утверждающие в начале семестра, что они лишь актеры, приходят к пониманию, что актер зависит от текста, поэтому необходимо уметь оперировать им. Иными словами, драматург придумывает сюжет, однако именно актеры доносят его до зрителя, а значит, лучшие актеры, помимо всего прочего, должны быть превосходными рассказчиками.

Сюжет

В повествовании главное – история, однако создать по-настоящему хороший сюжет необычайно тяжело. Для начала нам нужно научиться отличать сюжет от фабулы. Сюжет со времен Аристотеля определяется как последовательность событий, тогда как фабула – это значение (смысл, точка зрения, темы) сюжета. Чтобы четче обозначить разницу, в первые недели семестра на обсуждении сцен я всегда задаю два вопроса: «Что происходит?» (то есть «В чем состоит сюжет?») и «О чем идет речь?» (то есть «Каков смысл событий?») На эти два вопроса необходимо отвечать по-разному. Например, сюжет «Царя Эдипа» Софокла строен и логичен, он включает цепь событий, начинающихся с намерения Эдипа устранить причину моровой болезни, терзающей Фивы, и заканчивающихся тем, что царь выкалывает себе глаза, поскольку сам является причиной страшной кары. Фабулу же можно преподнести по-разному – как историю о гордыне, приведшей к падению человека, или как историю о жестоком мире, в котором боги играют людьми, просто чтобы потешиться. Оба толкования имеют право на жизнь, однако в результате мы получаем два разных рассказа на основе одних и тех же событий. Решение, какую историю рассказывать и почему, необходимо принимать рассказчику, поскольку сюжет без личного взгляда будет просто чередой событий. Поэтому с самого первого занятия режиссурой студентов учат связывать сюжет с собственной точкой зрения, чтобы в результате получалось повествование.

Усвоив разницу между сюжетом и фабулой, мы переходим к составляющим сюжета. И тут я снова обращаюсь к Аристотелю, который утверждал, что хороший сюжет должен быть «полным», то есть у него должна быть завязка, кульминация и развязка. Отталкиваясь от аристотелевских основ, можно сказать, что завязка сюжета – это введение в ситуацию, в которой зрителю даются важные сведения, касающиеся персонажей и их взаимоотношений и имеющие значение для дальнейшего развития событий. После этого происходит нечто осложняющее или дестабилизирующее ситуацию – развитие действия (на которое обычно отводится центральная, самая большая часть сюжета), стремящееся к кульминации. После кульминации, как правило, наступает развязка, окончание, когда мы видим, как изначальная ситуация изменилась в результате развития событий. Эта трехчастная структура отражает драматический путь, без которого ни одно повествование не будет полным. На этом этапе я даю каждому студенту задание создать короткий собственный сюжет, требование к которому будет лишь одно: он должен содержать завязку, кульминацию и развязку, то есть представлять собой драматическое произведение, а значит, быть полным.

Как и следует ожидать, большинство «первых блинов» оказываются комом. Многие студенты всем своим существом противятся требованию полноты сюжета, предпочитая рассказы, в которых не происходит ничего, нет развития событий и все заканчивается там же, где начиналось. Эти неудачные попытки дают повод ввести еще одно аристотелевское требование: сюжет должен содержать перипетии. Перипетии – это элемент трагедии, заставляющий героя то взлетать на вершину успеха, то падать на дно неудач, так называемый резкий поворот судьбы. И пусть современные представления не требуют таких резких перемен, к концу сюжета что-то все же должно измениться, иначе он не будет полным. Можно сформулировать простое правило драмы: нет перемен = нет действия = = нет драмы. Разумеется, найдутся хитрые студенты, которые попытаются опровергнуть правило, приводя в пример пьесы, обходящиеся вроде бы без перипетий. Чаще всего в качестве аргумента привлекают пьесу Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо». Эта известная пьеса в жанре абсурда знакомит нас с двумя бродягами, Эстрагоном и Владимиром, увязшими в бессмысленном и бесцельном существовании. Развитию событий способствуют персонажи Поццо и Лакки, приносящие весть о скором прибытии трикстера – Годо. Бродяги (а вместе с ними и зритель) надеются, что Годо изменит их жизнь. Однако Годо не появляется, и в развязке сюжета – когда становится ясно, что Годо не придет, – у бродяг не остается другого выхода, кроме как вернуться к тому же времяпровождению, что и в начале. Может ли претендовать на полноту сюжет, который заканчивается тем же, с чего начался? В данном случае – да, поскольку о его полноте говорят имеющиеся у персонажей возможность и желание меняться в момент развития действия. Прежде чем вернуться туда же, откуда начали, главные герои перебирают множество возможностей изменить свою жизнь. По сути, большую часть пьесы занимают их размышления о том, какие изменения грядут. Возвращение к началу работает как развязка именно потому, что мечтания героев не помогают осуществить желаемые перемены (кульминацией в данном случае выступает момент, когда Эстрагон и Владимир понимают, что Годо не придет), завершая тем самым действие, полное острых переживаний. На самом деле желание перемен у героев действительно столь сильно, что отсутствие этих перемен в итоге мы воспринимаем как перипетию, как истинную трагедию. При ближайшем рассмотрении каждая драма, независимо от жанра литературного источника, представляет собой хронику неких перемен.

На пьесах Беккета очень полезно учить молодых актеров повествованию, потому что они наглядно показывают: завершенность, полнота сюжета вовсе не в его проработанности. Как я уже говорил, больше всего боятся завершенности самые умные студенты, прежде всего, потому что видят, как тщательно проработаны и выверены посредственные сюжеты, особенно в голливудских блокбастерах и популярных телесериалах. В этих сюжетах каждый элемент отполирован до блеска. Уже в самом начале мы прекрасно понимаем, что все нам представленное обязательно «выстрелит» позже; если что-то вклинивается в сложившуюся ситуацию, то дальше непременно последует развитие событий, и кульминацию (до которой остается минут двадцать) уже можно угадать без особого труда. И наконец, после кульминации наступает развязка, недвусмысленно доносящая до нас примитивнейшую идею или мораль. Трехчастная формула (завязка, кульминация, развязка) становится для таких сюжетов обязательной, и достигнутая завершенность, скорее, обедняет результат. Стоит ли удивляться, что лучшие студенты, за свою жизнь видевшие уже сотни таких сюжетов, приравнивают завершенность к примитиву? Однако на самом деле здесь кроется силлогизм: сюжету необходима завершенность, популярные сюжеты примитивны, следовательно, завершенные сюжеты примитивны. Стоит внятно изложить силлогизм черным по белому, как сразу становится видна логическая ошибка. Применительно к повествованию выход прост: если хотите избежать примитива, не отвергайте завершенность, наоборот, подключайте многогранность, сложность! Сюжету требуется завершенность, поэтому примитивный сюжет завершается примитивно, сложный же завершится интересно. Что возвращает нас к Беккету, чьи пьесы обладают одновременно сложностью и завершенностью, и сложность проявляется в остроте трагической развязки.

Принять завершенность как необходимый компонент искусства в целом и повествования в частности – это первый урок для всех студентов Playwright Horizons, как для актеров, так и для режиссеров. Только приняв идею цельности, можно переходить к двум составляющим мастерства рассказчика, которые имеют самое прямое отношение к актерскому мастерству. Это персонаж и действие.

Персонаж и действие

Персонаж представляет собой совокупность физических и психологических свойств, поэтому для его описания лучше всего подходят прилагательные, эпитеты. Он может быть высоким и низкорослым, женщиной или мужчиной, статным и осанистым или согбенным и сутулым; амбициозным или робким, требовательным или беззаботным, целеустремленным или безалаберным – продолжать можно до бесконечности. Однако персонажи существуют не в вакууме, то есть не только для того, чтобы демонстрировать присущие им характеристики. У каждого персонажа имеется за плечами некий жизненный опыт, повлиявший на формирование этих черт. Каждый персонаж, как продукт своего жизненного опыта, все время к чему-то стремится. И в результате мы получаем действие.

У Аристотеля действие было главной движущей силой, толкающей сюжет вперед. И хотя определение это по-прежнему в ходу, со времен Станиславского у действия появилось более конкретное значение, учитывающее желания и цели персонажей пьесы. Если вкратце, действие – это то, что делают персонажи, добиваясь желаемого (цели). Персонаж, действие и цель должны быть увязаны между собой, поэтому обсуждение каждой сцены на занятиях, посвященных этим составляющим, я начинаю с вопросов: «Кто эти персонажи, чего они хотят, что они для этого делают?» Обратите внимание на последовательность: сначала вопросы о чертах характера, затем о целях, потом о действиях. Если взять в качестве примера Эдипа, мы назовем его упрямым, жестким правителем (кто он такой?), который хочет избавить Фивы от ужасной моровой болезни (чего он хочет?) и не жалеет сил на выявление источника страшной кары, расспрашивая всех и учитывая все вероятности (что он делает для достижения цели?). И наконец, для полного драматизма сюжета, персонажей и действия сюжет должно двигать взаимодействие персонажей. Без этого никак не обойтись, поскольку события драматически развиваются обычно в результате столкновения интересов и целей персонажей. Как, например, развивался бы сюжет «Макбета», если бы чересчур амбициозная жена не заставила мужа пойти на убийство? Он мог бы закрыть глаза на пророчество ведьм и продолжать служить королю, и никакой драмы бы не было. Поэтому персонажи и действие – основные двигатели сюжета, и без согласованности между ними завершенности добиться не удастся.

Большинство студентов усваивает идею действия в теории, но почти всем она тяжело дается на практике. Обычно режиссер и актеры понимают описанное в сцене действие, однако не могут донести свое понимание до зрителя – чаще всего потому, что оно не получает физического воплощения. Эти недочеты отлично иллюстрируют еще один важный урок первого курса режиссуры: психологическое действие (то есть намерения и мотивации) можно выразить лишь действием физическим (то есть видимым со сцены). Если в завязке важно обозначить, что девочка-подросток отчаянно хочет казаться зрелой и завоевать признание, то мы должны увидеть, как она перебирает разные приемы, призванные убедить коллектив в своей ценности, переключается с одной тактики на другую. Если актриса внутри себя прочувствует различные тактические подходы (проявить дружелюбие? задрать нос? не обращать внимания?), но физически воплотит лишь один (например, прикинется высокомерной), то мы – зрители – просто примем ее за зазнайку и не поймем суть сцены. Сюжет не сложится, потому что большая часть действий героини останется за кадром.

Физическое воплощение действия – это крайне важный навык для театрального актера, однако первокурсники им по понятным причинам пренебрегают. Во-первых, отвергая завершенность как признак затасканности сюжета, лучшие студенты отвергают и физическое воплощение действия, приравнивая его к «величайшему греху» исполнительского искусства XX века – обозначению. Страх вполне оправдан, поскольку плохо исполненное действие тяготеет к обозначению, однако здесь мы снова наблюдаем логическую неувязку, так как правильно воплощенное действие обозначением не является. На самом деле, как уверяют меня коллеги, преподающие актерское мастерство, научиться исполнять действие, не скатываясь к его обозначению, – это самый трудный для актера навык, а значит, ему должно уделяться повышенное внимание в актерской подготовке. Однако касаться этой проблемы на занятиях по режиссуре тоже полезно, поскольку, хотя мы не разбираем игру отдельных актеров, но тем не менее вся группа видит, когда действие остается внутри, когда получает воплощение, а когда обозначается. Таким образом, даже не обучаясь особым приемам воплощения действия на занятиях по режиссуре, актеры убеждаются, что воплощение необходимо.

Второе заблуждение, которое приходится преодолевать, связано с ролью эмоции в драматическом повествовании. Театр и кино привлекают, главным образом, тем, что драматизируют человеческие эмоции. Можно даже сказать, что театр и кино отражают эмоциональную правду каждого поколения. Например, сцены, где Эдип выкалывает себе глаза, Стэнли Ковальски снова и снова зовет Стелу в «Трамвае желания», а Уолтер Пред из пьесы Тони Кушнера «Ангелы в Америке» трясется в постели от страха при виде ангела, представляют собой три драматических момента, отражающих три разные эпохи. Эмоция в театре настолько важна и ощутима, что не стоит удивляться стремлению молодых актеров делать основной упор именно на нее. Чтобы уравновесить это стремление, на первом курсе режиссуры в Playwright Horizons внушают студентам, что их основная задача как рассказчиков не столько создать эмоцию, сколько поместить ее в контекст. Давайте вернемся к приведенному выше примеру, где героиня хочет показаться зрелой и достойной внимания. Если актриса не прояснит действий персонажа и героиня вдруг расплачется в конце ни с того ни с сего, мы просто не поймем ее слез, и хотя сама актриса может остро переживать досаду своего персонажа, зритель останется равнодушным или даже раздраженным эмоциональным всплеском, не имеющим видимой причины. Если же мы увидим, как героиня пытается завоевать уважение и внимание, но ей это не удается, то ее слезы взволнуют нас не меньше, чем исполнительницу. Первоочередная задача работающих сообща актеров и режиссера – найти нужное действие, и только тогда подействуют эмоции.

Личная точка зрения

Необходимость привносить в работу личную точку зрения – это, пожалуй, самый мой любимый аспект в актерском мастерстве. Именно поэтому в программу первого семестра включается задание на создание собственных сюжетов, а не на работу с существующим текстом. Когда студенту приходится рассказывать собственную историю, у него обязательно возникает вопрос: «Что я хочу поведать миру?» И отвечая на этот вопрос – по крайней мере, пытаясь на него ответить, – студент приходит к некой точке зрения. Для начала я советую каждому рассказывать собственную историю, однако собственную не значит автобиографическую. Буквальное изложение каких-то событий из жизни вполне может вылиться в хороший сюжет, но и чистый вымысел в этом плане ничуть не хуже. Самое главное – рассказывать историю, которая вас трогает, которая передает вашу любовь или гнев, ставит вопросы об окружающем мире, то есть отражает вашу собственную точку зрения. Эту необходимость, в отличие от завершенности и физического воплощения действия, студенты редко отвергают – скорее всего, потому что мы издавна привыкли отождествлять искусство с самовыражением. Тем не менее многим студентам нелегко по-настоящему разобраться в себе. Чаще всего они просто не решаются раскрывать собственные взгляды из опасений, что их сочтут примитивными. На самом деле весь первый курс в Playwright Horizons посвящен преодолению страхов, которые мешают студентам раскрываться, и не случайно я постоянно требую от них прислушиваться к самим себе. «Что тебя радует? Что тебя сердит? Чего ты не понимаешь в окружающем мире?» – эти вопросы я задаю снова и снова, помогая студентам выбрать себе тему. Когда они разберутся в собственных интересах, я призываю их нащупывать способы воплотить эти интересы в рассказе. Отличной отправной точкой может стать предположение (магическое «если бы»). Например, студента глубоко взволновала тяжелая болезнь матери, от которой та, к счастью, оправилась. «Что было бы, если бы она не выздоровела? – спрашиваю я студента. – Можно ли создать из этого рассказ?» Других студентов больше привлекают события из новостей, из учебной жизни, сюжеты из сказок – каждый из этих вариантов имеет полное право на существование. Постепенно к концу первого семестра практически каждый студент обретает себя, вырастая как рассказчик, а значит, и как актер, сценограф или режиссер.

Пространство

Первые три инструмента – сюжет, персонаж и действие – относятся к драматической структуре. Иногда я называю их святой троицей повествования. Научиться анализировать сюжет и преобразовывать его в физические поступки взаимодействующих персонажей – первоочередная задача для всех театральных актеров. К этим трем инструментам мы возвращаемся практически на каждом занятии по актерскому мастерству и режиссуре в Playwright Horizons все четыре года обучения. Оставшиеся три инструмента – пространство, музыкальность и зрелищность – относятся к элементам собственно театра. Именно они позволяют нам добавить к рассказу картинку и звук, создавая визуальные и слуховые эффекты, на которых разворачивается повествование. Если «святая троица» требует от студента развивать литературные, сочинительские навыки, то пространство, музыкальность и зрелищность требуют музыкального и художественного мастерства, поэтому смена вида деятельности всех очень радует.

Любой театр начинается с пустого пространства. Задача режиссера и его команды – оформить и расцветить эту пустоту. Прежде чем она примет требуемый вид, придется ответить на множество вопросов: в первую очередь, в каком мире происходит действие пьесы? Реалистичный ли это, подробно прорисованный мир, с настоящей мебелью, безделушками, дверьми, как, например, в викторианских комедиях? Или более абстрактный, почти голый, с минимумом реалистичных деталей, как в пьесах Беккета? Меняются ли составляющие этого мира в ходе повествования? Драма любит перемены, поэтому неудивительно, что декорации по ходу пьесы обычно меняются. Иногда меняется место действия – в частности, оперы и мюзиклы славятся тем, что декорации там меняются в каждом акте. Того же эффекта можно достичь и более простым путем, решая пространство в минималистичном ключе. Представьте себе голую сцену, где по центру стоит один-единственный стул. Этот стул трансформируется исключительно благодаря тому, как обращаются с ним исполнители в каждой сцене. В первой он становится сиденьем автомобиля, во второй – троном, в завершающей третьей – электрическим стулом. Мы видим два совершенно разных подхода к сценической трансформации: первый – буквальный, второй – с опорой на воображение. Самые, наверное, удачные для театра трансформации – когда место действия физически остается прежним, но меняется в представлении зрителя. Например, мы находимся в темной пустоте без дверей, по центру сцены – огромный куб, на котором сидит единственный персонаж спектакля. Он хочет выбраться из пустоты, но не может найти выход. Внезапно куб отъезжает в сторону, открывая люк в полу. В этот момент зритель, как и главный герой, видит пространство другими глазами. Это уже не замкнутая безвыходная пустота, а часть большого мира, проникнуть в который можно, нырнув под тот, с которым мы уже знакомы. Подобные трансформации производят очень большое впечатления, поскольку делают мир спектакля по-настоящему театральным.

Определившись с миром пьесы, нужно подумать о роли зрителей в пространстве. Натурализм XIX века пропагандировал идею воображаемой четвертой стены, отделявшей зрителя от действия, позволявшей наблюдать происходящее на сцене словно бы через замочную скважину. При таком подходе зритель всегда пространственно отделен от происходящего на сцене. Однако театр нового и новейшего времени всегда стремился к большему взаимодействию между сценой и зрителем. Помимо очевидных способов ломки четвертой стены – например, прямого обращения героя к зрителю, – в современном театре применяются и более радикальные способы обыгрывания пространства. В одном случае зрителю приходится перемещаться с места на место по ходу действия, в другом – его практически помещают на сцену, в то же пространство, где происходит действие, в третьем зрителя сажают отдельно, но отводят ему роль в спектакле – например, свидетелей в суде или участников собрания. Оправданы ли подобные решения, зависит от того, насколько обогащает повествование необычное использование пространства. Например, история о том, как воспринимают друг друга мужчины и женщины, только выиграет, если разделить зрительный зал на мужскую и женскую половину со сценой посередине. В очень хорошей постановке, сделанной недавно нашим студентом, речь шла о расследовании убийства, в котором зрители выступали и подозреваемыми, и жертвами, а потом гибли страшной смертью на спиритическом сеансе, сидя вокруг стола и держась за руки. Очень разумный подход, а главное, обеспечивающий желанный для любой страшной истории результат – напугать до полусмерти зрителя, пытающегося разгадать тайну. Очень важно концептуально продумать отношения между зрителем и действием, создавая пространство. Иначе возникнет большой соблазн вернуться к идее четвертой стены, тем более что она возводится в эстетическую норму благодаря популярности кино, которое по сути своей не может не отделять зрителя от исполнителя. Однако театр хорош именно тем, что он живой, и действие на сцене разворачивается в реальном времени. Именно поэтому молодым актерам необходимо изучить все возможные средства взаимодействия со зрителем, развивая свое сценическое воображение, а не загоняя его в узкие рамки.

Наконец, когда крупные концептуальные вопросы решены и пространство создано, пора поместить в это пространство сюжет. И вот тут я призываю молодых режиссеров думать не мизансценами, а серией кадров – как на кинопленке, выстраивая кадр за кадром. Разумеется, каждый кадр должен обладать композицией и вносить свой вклад в повествование. Для этого необходимо учитывать пространственные отношения между актерами на сцене и историю, которую они рассказывают. Два персонажа, стоящие по разным концам сцены, поведают совсем иную историю, чем те же два персонажа, стоящие лицом к лицу, спиной к спине, или когда один преклоняет колено перед другим. Однако все это пока статические картины, без контекста. Поскольку суть драмы в переменах, давайте посмотрим, как смена картинок отразится на пройденном сюжетном пути. Представим простую историю о двух братьях – один король, второй нищий. К концу пьесы они меняются ролями. Возможно ли рассказать эту историю языком пространства? Напрашивается такой вариант: во время завязки король должен находиться выше своего брата-простолюдина, а во время развязки они меняются местами. Развитие действия расскажет о том, как произойдет эта перемена. Как мы видим, умение выстраивать действие в пространстве – один из важнейших навыков, необходимых режиссеру.

Продумывание пространства очень полезно для театрального артиста, тем более что это требует от студента творческого воображения. Как уже говорилось, любой театр начинается с пустого пространства, и его наполнение зависит исключительно от воображения людей, участвующих в создании спектакля. Поэтому наряду с несомненно важными техническими вопросами (как уравновешивать композицию и в чем сила диагоналей) внимание уделяется и развитию у студентов сценического воображения, стремления создать новый, невиданный прежде театр. Помимо четвертой стены, которую большинство студентов принимает как данность, есть еще немало театральных клише, считающихся устоявшейся нормой. Хороший пример таких клише – выходы на сцену. В помещении, где я провожу занятия, имеется одна дверь, которую студенты используют для выхода на «сцену» и ухода «за кулисы», и несколько перегородок, из которых тоже можно соорудить импровизированные кулисы. Все это отлично работает, когда перед нами сюжет с ограниченным числом мест действия, однако, когда места действия множатся (одна квартира, другая, затем ванная, потом улица), студенты попадают в затруднительное положение. В этом случае переход из помещения в помещение неизбежно обозначается открыванием воображаемых дверей. Мне лично подобная пантомима кажется свидетельством сценической беспомощности, поэтому я всеми силами призываю студентов искать другие пути решения проблемы. Можно, например, начертить на полу круг, выходя из которого и входя вновь, актер будет попадать в новое пространство. Можно обозначить открывание двери резкой барабанной дробью, посадив на сцену барабанщика с установкой. Можно просигналить светом. Возможности поистине безграничны, и принимать за норму одно-единственное решение, особенно такое буквальное, как открытие воображаемой двери, значит попросту рубить театральное творчество на корню.

Привыкнув к мысли, что ни одно театральное клише не нужно считать обязательным, студенты начинают вырабатывать собственный творческий стиль. По сути, они развивают собственные представления о форме, которые не менее важны, чем представления о содержании. На самом деле они неразделимы, поскольку форма влияет на содержание и играет всеми красками, когда содержание воплощается в ней по-настоящему. Урок этот одинаково важен и для актера, и для режиссера, поэтому всегда интересно наблюдать, как играет воображение у лучших актеров группы и как они раскрываются в новой для себя роли сценографов. Если большие актеры – это великие рассказчики, то самые лучшие из лучших талантливы также в организации пространства, они понимают, как в нем двигаться, когда переключать внимание на себя и – наверное, самое главное, – когда следует вовлечь в свое пространство зрителя. Разумеется, вводить те или иные сценические приемы в постановку может и режиссер, но именно актеру предстоит выразить их в пространстве, поэтому учебная программа Playwright Horizons направлена, в том числе, и на то, чтобы воспитать у будущих актеров умение распоряжаться сценическим пространством.

Музыкальность

Если пространство требует от студента учитывать визуальную картинку, контролируя все, что увидит зритель, то музыкальность требует вникать во все, что слышно со сцены, – я называю это звукорядом. Как представители ярко выраженной визуальной культуры мы иногда забываем, насколько важен и вездесущ звук. Начнем с того, что звук в театре рождается из разных источников. Персонажи издают звуки – шагов, взаимодействия с декорациями и реквизитом, дыхания и, самое главное, речи. Кроме того, может играть музыка – либо как элемент действия (например, ее слушают персонажи), либо как звуковой фон, подчеркивающий настроение сцены или обозначающий место действия. Могут звучать записанные звуковые эффекты, обычно подкрепляющие визуальный ряд, – например, звук закрывающейся двери заменяет настоящую дверь. Однако независимо от того, кем или чем производится звуковой эффект, мелодия, речь, все они музыкальны, а значит, могут быть громкими или тихими, высокими или низкими, быстрыми или медленными, ритмичными или аритмичными. Задача участников постановки, говоря музыкальным языком, – оркестровать все эти звуки, то есть увязать звукоряд с сюжетом, персонажами и действием. Рассказывают, что великий английский режиссер Уильям Тайрон Гатри периодически садился во время прогонов на задний ряд спиной к сцене и весь спектакль только слушал. Он считал, что спектакль должен рассказывать историю так, чтобы она легко воспринималась на слух, без визуального сопровождения. Задание на музыкальность, преследуя ту же цель, помогает студентам исследовать широкую музыкально-звуковую палитру.

У многих студентов музыкальное сопровождение вызывает интерес в первую очередь благодаря его роли в кино, с которым молодежь знакома больше, чем с театром. И роль эта действительно велика. Проиграйте три раза одну и ту же немую сцену с разным музыкальным сопровождением, и вы получите три разные истории. Когда мы только приступаем к занятиям, я убеждаю студентов не сопровождать всю сцену одной-единственной музыкальной композицией, зная, как хорошо знаком им этот прием по музыкальным клипам. Да, в каких-то сюжетах такой подход отлично работает, однако он все равно сужает рамки. Этот прием исключает добавление других звуков или, скажем, тишины, поэтому история разворачивается на фоне статичной «звуковой картинки». Я подталкиваю студентов, интересующихся звуковым сопровождением, к более сложному его использованию, предлагая применять его избирательно, в сочетании с другими музыкальными элементами. Представьте, например, сцену, начинающуюся без слов, но с музыкальным сопровождением, за которой следует сцена без звукового фона, однако с музыкально выстроенным диалогом. Сочетание этих двух музыкальных подходов может произвести очень сильный эффект. Первый послужит завязкой сюжета, второй станет развитием событий. Возможно, к развязке музыкальный фон можно будет вернуть, однако в процессе развития событий он будет иметь уже другое звучание. И хотя композиционно здесь по-прежнему нет ничего сложного, это все же гораздо глубже, чем привычный «клиповый» подход.

Постановка диалога тоже связана с музыкальностью. Возьмите отрывок из любого диалога и попросите двух актеров прочитать текст, не меняя высоты голоса, ритма и темпа. В результате получится речь, лишенная драматического смысла. Теперь возьмите тот же отрывок и дайте актерам указания: «Первые три строчки произносите быстро и громко, затем выдержите паузу, затем продолжите тихо и гораздо медленнее, но наращивая темп к эмоциональной последней строке». Текст начнет обретать смысл. Разумеется, он по-прежнему останется безжизненным, если указания будут противоречить характеру персонажа и действию, однако в итоге музыкальность диалога тоже нужно учитывать. Я убежден, что Тайрон Гатри, слушая спектакль «спиной», отслеживал в первую очередь именно музыкальность диалогов.

Как и пространство, музыкальность может использоваться в театре множеством способов, и я призываю молодых актеров исследовать все открывающиеся перед ними возможности.

Зрелищность

Когда наши студенты добираются до последней составляющей – зрелища, у них в арсенале уже имеется пять великолепных инструментов, а за плечами – опыт наполнения пространства структурированными и талантливыми личными историями. Добавить на этом этапе зрелищность уже не составляет труда. Зрелище, как я его определяю, – это все технические элементы, помогающие нам в повествовании: декорации, свет, звук и музыка, костюмы, грим, реквизит и т. д. Некоторые из этих элементов мы уже обсуждали в контексте пространства (например, декорации) или музыкальности (звук и музыку), а те, которых не коснулись, все равно так или иначе использовались студентами в постановках. От задания к заданию ученики все активнее привлекают то световой пульт, то костюмы и реквизит, иногда даже грим. В данном задании каждый студент должен создать постановку, где все зрелищные элементы проявят себя. Аристотель относился к зрелищу с недоверием, утверждая, что авторы часто прикрывают им огрехи сюжета, персонажей и действия. К сожалению или к счастью, за две с половиной тысячи лет мало что изменилось, и к зрелищу сегодня нужно подходить с теми же оговорками. Самый искусный, наводящий страх грим не поможет зрителю прочувствовать переживания подростка-оборотня – на это способны только стройный сюжет, четко обозначенные действия и глубокие персонажи. Однако если все остальные элементы продуманы и проработаны, тогда эффектный грим произведет нужный эффект, а может, даже подбросит зрителю тему для обсуждения по дороге из театра домой.

Не связанная с сюжетом зрелищность – это выстрел в пустоту, органично встроенная – мощное орудие. Необходимо увязывать зрелище с сюжетом, персонажами, действием. Костюмы должны раскрывать характер каждого из участников спектакля; свет и звук могут обозначать не только время и место действия, но и подчеркивать важные повороты сюжета: например, драматические звуковые и световые эффекты нередко указывают на кульминацию. Разрабатывать зрелищные элементы не менее важно для рассказчика, чем продумывать развитие каждого из персонажей. Если театральный критик хвалит сценографию, говоря, что она выступает отдельным героем спектакля, это значит, что сценография развивается вместе с действием, так же, как актеры. В этом случае зрелище не просто поддерживает сюжет, но и выступает равноправным участником спектакля.

Заключение

Занятия режиссурой на первом курсе – это не только введение в режиссерское мастерство, но и подробное изучение всех компонентов театрального спектакля. Некоторые из рассмотренных нами тем довольно редко попадают в обычную программу актерской подготовки. Например, сюжет гораздо чаще изучается на сценарных факультетах или курсах. Какой смысл изучать пространство и музыкальность студенту, считающему себя в первую очередь актером? Ответ на этот вопрос состоит из нескольких частей. Самый очевидный довод я уже приводил во введении к этой главе: понимание целого помогает разобраться в частном. Без сомнения, именно благодаря междисциплинарному подходу в целом и занятиям режиссурой в частности выпускники Playwright Horizons прекрасно понимают, из чего складывается театральное представление, а значит, способны работать с разными режиссерами в постановках разных жанров. Кроме того, они должны уметь принимать концептуальный замысел режиссера и воплощать его в своем персонаже и действиях (это умение ценит в актере любой режиссер), таким образом вписываясь и в современные постановки, и в концептуальную переработку классики. Спектакли такого рода только выигрывают от «думающего» актера, который способен плодотворно сотрудничать с режиссером.

Заслуга междисциплинарного подхода в подготовке полноправных участников постановочного процесса уже говорит в его пользу, однако у него имеются и другие преимущества – в частности, знакомство с идеями и концепциями, которые сыграют большую роль на занятиях по актерскому мастерству. Самое главное, что «святая троица» повествования (сюжет, персонажи и действие) готовит актера к вдумчивой работе над действием. Как уже упоминалось в заключении к разделу о пространстве, знакомство с ним как с визуальным компонентом театра развивает у актера умение формировать пространство на сцене. И наконец, ни у кого из студентов не остается сомнений в том, что актер должен владеть телом и голосом, поскольку они вносят существенный вклад в повествование. Понимая важность этой подготовки, студенты начинают больше внимания уделять сценическому движению и речи. Говоря обобщенно, попробовав себя в роли режиссера, актер понимает, насколько зависит драматическое повествование от его исполнительского мастерства.

Наконец, междисциплинарный подход воспитывает не просто актеров, режиссеров и сценографов, а художников, обладающих талантом рассказчика. Это важное различие. В кино сценарист вполне может быть и режиссером, актер может выступить режиссером и продюсером фильма, поэтому в киношколах в порядке вещей учить и литературному творчеству, и режиссуре, и монтажу, и продюсерской работе. В театре тоже постепенно стираются грани между разными специальностями, и один человек вполне может выступать сразу и драматургом, и режиссером, и исполнителем, как, например, в постановках Джона Легуизамо и Джона Камерона Митчелла. Один и тот же студент может сегодня ставить пьесу, через три недели придумывать декорации для одногруппника, а еще через три недели сыграть ведущую роль в режиссерском проекте другого одногруппника – и со всем этим справиться на отлично! Вопрос, кем считает себя данный студент – актером, режиссером или сценографом, – скорее всего, вызовет недоумение. Наши студенты не загоняют свой талант в традиционные рамки – да и не должны. Рассматривая театр во всей его полноте, они приближают тот день, когда изменится сама суть американского театра.

Рекомендуемая литература

Aristotle’s Poetics S.H. Butcher, trans., New York: Hill and Wang, 1961.

Bartow, Arthur, The Director’s Voice: Twenty-One Interviews, New York: Theatre Communications Group, 1988. (Интервью с 21 американским режиссером. Замечательная возможность взглянуть на процесс театрального творчества.)

Bloom, Michael, Thinking Like a Director, New York: Faber and Faber, 2001. (Наверное, лучший из существующих учебник по режиссуре.)

Shann, Ben, The Shape of Content, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1957. (Стройный и понятный обзор взаимоотношений между формой и содержанием в искусстве. Книга написана художником, однако подходит и для театральных актеров.)

States, Bert, The Pleasure of the Play, Ithaca: Cornell University Press, 1994.(Подробный и разумный разбор «Поэтики» Аристотеля, показывающий, как применяются аристотелевские принципы в модернистском и постмодернистском театре.)

Фриц Эртль – театральный режиссер и педагог. В его послужном режиссерском и продюсерском списке мировые премьеры пьес Эрика Эна, Нины Бебер и Паулы Фогель, он работал на Беркширском театральном фестивале, а также в таких театрах, как BACA Downtown и HERE. Ставил такие пьесы, как «Пятидесятница» Дэвида Эдгара, «Болезни молодости» Фердинанда Брукнера и «Безумный лес» Кэрил Черчилл. Последняя его режиссерская работа на данный момент – мировая премьера «Юность в Азии: Фантазия в стиле “техно”» (Youth in Asia: A Techno-Fantasia). Фриц Эртль преподает в Нью-Йоркском университете с 1990 г., ведет широкий спектр курсов: историю и теорию драмы, актерское мастерство, анализ текста, взаимодействие режиссера и сценографа, а также режиссуру.

Неоклассическая подготовка

Луис Шидер

Самое главное – по-настоящему думать на сцене.

– Ли Страсберг

Мысль в действии

В курсе неоклассической подготовки мы рассматриваем текст как «мысль в действии». Этот подход помогает встроить классические тексты, в первую очередь шекспировские, в современный контекст. Мы думаем в процессе речи, поэтому задача состоит в том, чтобы научить актера отождествлять мысль с речью, чтобы шекспировские слова не просто произносились, но проживались актером, усваивались, а не выучивались, и оживали на сцене. Трудность для сегодняшних актеров состоит в том, чтобы создать простую и ясную картину, помещающую классические тексты в живой, напряженный современный контекст. Актеры в роли персонажей порождают мысль, не просто декламируя заученный текст, а подыскивая нужные слова, фразы и предложения. Язык и мысль неразделимы, язык Шекспира – это мысли его персонажей.

Основной инструмент актера – действие, внутренний процесс, с помощью которого он играет, то есть эмоционально и интеллектуально воспроизводит психологический заряд в вербальной форме, реализуя свои мечты, нужды и желания в каждый конкретный момент. Когда актер проигрывает определенное действие, текст оживает. Действие – это дыхание жизни, дающее кислород, который питает мозг. Эмоциональная подготовка усиливает и поддерживает действие.

Шекспир писал возвышенным языком, который требует особого эмоционального состояния. В курсе неоклассической подготовки студенты начинают отрабатывать умение достигать накала эмоций на детских стишках. Смысл этих упражнений в том, чтобы научиться вызывать заряд эмоций безотносительно содержания текста. Напрактиковавшись, студенты делают следующий шаг – выясняют, как эмоции помогают в работе, которая строится на тексте, а не на подтексте. Довольно быстро оказывается, что эмоция может расцветить и наполнить смыслом самый примитивный текст. Студенты творчески исследуют свои глубинные страхи и заветные желания. В шекспировских пьесах эмоции накалены до предела, до уровня страстей, в них живет безграничная любовь и смертельная ненависть, а не обывательские симпатии и антипатии.

Действие рождается в актерском воображении, где-то в глубине души. Актер, по идее, не должен привязываться к предопределенному заранее сквозному действию или к концепции роли, сцены, спектакля. Сквозное действие – это цель, к которой стремится актер в процессе репетиций, пункт назначения, а не сам маршрут. Стремление к застывшему, предопределенному сквозному действию заведомо опасно, поскольку слишком рационально. Когда актер чересчур рано задает себе неизменное сквозное действие, он может сознательно или бессознательно начать подвергать собственные поступки своего рода цензуре – решать, что приемлемо, а что нет, – и в результате рискует угодить в ловушку: «Если мне нужно добиться X, я никогда не сделаю Y». Однако вся первозданная прелесть пьес конца XVI – начала XVII вв. состоит именно в нестыковках, нелогичности, противоречивости персонажей. Актеры должны оставлять себе свободу сделать, казалось бы, неприемлемый выбор, ведущий к нарушающему логику, но важному решению.

Необходимо помнить, что не бывает правильного эмоционального отклика. (Тем не менее мы отдаем предпочтение одному особому виду действия, к которому я вернусь позже.) Есть множество откликов, ни один из которых нельзя отвергать. Сочетание психологического настроя с проигрыванием действия может и должно меняться и развиваться в ходе взаимодействия актеров друг с другом и более глубокого понимания характера героя. Шекспировские персонажи, даже самые мелкие (например, Франциско в «Гамлете»), редко бывают последовательными. Подтверждая противоречивый характер шекспировских текстов, персонажи неизменно противоречат сами себе по крайней мере один раз за сцену. Самый яркий пример – знаменитый разговор Беатриче и Бенедикта после того, как оклеветанная Геро теряет сознание. Беатриче мечется между любовью к Бенедикту и презрением к мужскому роду, а затем понимает, что для нее сейчас нет ничего важнее беды, постигшей Геро.

Увязывание случайного, на первый взгляд, действия с мелкими фрагментами текста важно не только для работы над ролью, но и для преодоления одного из величайших препятствий в актерской подготовке – желания студентов сделать все правильно. В академической среде, вопреки многочисленным занятиям, направленным на развитие критического мышления, расширение сознания и любознательности, по-прежнему велико желание найти единственно правильный ответ. Особенно сильно это проявляется в социальных моделях – сложнее всего разрушить внушаемые нам обществом шаблоны. Зачастую студенты дают «приемлемый» ответ, не пытаясь искать непредсказуемый, ненаучный и нелогичный отклик. Интенсивное сосредоточение на действии помогает студентам уйти от внушенных или предвзятых представлений и проникнуться эмоциями конкретного персонажа.

В идеале искусство должно порождать что-то новое. Если актерская игра – это искусство, то она должна демонстрировать новое прочтение сцены или постановки, не существовавшее прежде. Однако гораздо проще представить себе что-то усвоенное либо виденное на сцене в чьем-то исполнении, чем создать по-настоящему новое. Самое замечательное, что мы не можем знать заранее, во что выльется и чем обернется наше творение. Поэтому каждая сцена, каждая постановка – это чистый лист. Неоклассическая подготовка ставит целью воспитание актеров, умеющих находить непредсказуемый, продуктивный отклик, не похожий на затверженные штампы.

К представлению о персонаже, как и к сквозному действию, мы приходим в результате внутренней, а не внешней работы. Персонаж – это совокупность действий, которые разыгрывает актер. По сути, именно так мы составляем представление о людях в обычной жизни – по делам и поступкам. Однако шекспировские герои настолько вросли в нашу культуру, что даже человек, никогда не читавший и не видевший шекспировских пьес, все равно имеет некое представление о самых известных из них. Сосредоточиваясь на первоочередности действия, личном внутреннем отклике, студенты получают возможность отойти от шаблонного представления о Шекспире и начинают искать собственный взгляд на героев и пьесу.

Однако действие должно подчиняться тексту. Если отбросить привычные концепции и толкования, а также мнения модных критиков, у нас останутся слова, в которые актеру нужно вникнуть. Сосредоточенность на тексте помогает почувствовать, чем живет персонаж, проникнуть в его характер, поскольку теперь слова представляют собой не препятствие, которое нужно преодолевать, а отражение внутренней жизни персонажа. Если согласиться с тем, что текст – это мысли героев, то не будет нужды искать подтекст, струящийся подводным течением в потоке слов. Необходимо лишь решительное желание вдохнуть в слова жизнь с помощью действия.

Слова – это богатство, поэтому главная задача – ухватить их покрепче и выжать из них все, что можно. В итоге они, при всей своей противоречивости, откроют нам истину. Как говорил Джон Бартон: «Персонаж – это текст, а текст – это персонаж». Текст при этом включает не только то, что персонаж говорит, но и то, что говорится о нем. Путь к персонажу – аккуратное распутывание текстовых нитей.

Я постоянно подчеркиваю важность и ценность внутренней работы, порождающей сценическое действие, однако обучение студентов на шекспировских текстах требует усиленного внимания к тому, что часто выносят за скобки. Я имею в виду сценические бои, технику Александера (избавляющую тело от заученных привычек), сценическое движение (позволяющее выражать внутренние переживания), сценическую речь. В нашем курсе используются методики постановки речи и голоса, созданные в последние несколько десятилетий Робертом Неффом Уильямсом, который работал над ними сначала в Колумбийском университете, а затем в Джульярдской школе.

Антитеза и пятистопный ямб

Два навыка, без которых не обойтись в работе с шекспировскими текстами, – это понимание и применение антитезы и хитросплетений пятистопного ямба. Антитеза – это риторическое противопоставление идей в параллельной грамматической конструкции. На этом стилистическом приеме Шекспир строил свои произведения. Если есть Гамлет, то должен быть и Лаэрт, у которого убивают отца; в первой и второй частях «Генриха IV» противопоставляются королевский двор и таверна, а Хел противопоставлен Хотсперу; в «Зимней сказке» действие перемещается из сицилийского дворца на пастбища Богемии; «Двенадцатая ночь» и «Комедия ошибок» изобилуют двойниками-антиподами. Однако этот стилистический прием интересен не только в литературоведческом плане – он служит для актеров сигналом о том, что нужно играть контрастно, противопоставляя свою манеру игре партнера-антипода. Благодаря этой внутренней работе мы насыщаем текст полноценной жизнью со всеми ее противоречиями. Кроме того, антитеза напоминает, что в шекспировском мире нет плавного, постепенного движения. Переходы, которые так любят актеры, у Шекспира отсутствуют. Актер должен нестись вперед: зима сменяется летом, а не весной. Антитеза обогащает эмоциональный мир актеров, которые учатся работать на контрасте.

Поэзия и проза

Студенты часто спрашивают: «Чем поэзия отличается от прозы?» Если вкратце, то проза следует законам языка, тогда как поэзия, помимо языковых, подчиняется и другим законам, привлекающим внимание слушателя к ритму текста. Как мы уже отмечали с Шэнн Энн Юнц в нашей книге «Весь текст на сцене» (All the Words on Stage), из поэзии «актер добывает не только смысл, но и вдохновение, и ясно считываемую эмоцию». Ритмическая структура пятистопного ямба выявляет перекличку слов и метрического ударения, однако без отступлений от рисунка монотонный ямбический ритм навевал бы скуку, поэтому необходимы вариации и чередования, которые снимут монотонность. Проникнувшись ритмом, актер представляет зрителю ход мыслей персонажа.

Тем, кто задается вопросом, не противоречит ли внимание к стихотворному метру моим предыдущим словам о необходимости внутренней работы, я отвечу, что ритм как раз выступает внутренней движущей силой, а не внешней оболочкой. Он, скорее, ощущается и воспринимается, чем анализируется. Пятистопный ямб – это ритм шекспировского текста, биение невидимого сердца, рождающего энергию. От пьесы к пьесе Шекспир исследовал, осваивал, покорял все новые вариации пятистопного ямба, и к концу его творческого пути это разнообразие ритмов – безударные окончания, стяжение гласных, слияния, удлинения, усеченные строки, переносы, цезуры, эпические цезуры – ощущается зрителем внутренне, а не просто воспринимается на слух. Эти вариации дают ключ к пониманию мыслей персонажа. Однако работа над поэтической составляющей не может идти в отрыве от работы над действиями и эмоциональной правдивостью. В идеале они пересекаются так же, как постановка голоса пересекается с работой над речью и языком.

Чтобы в полной мере оценить богатство шекспировского стиха, я рекомендую студентам слушать джаз, который благодаря рефренам и размеру четыре четверти чем-то, как ни странно, напоминает строгий пятистопный ямб. Когда есть модель, музыканты и актеры вольны двигаться в рамках этой структуры как угодно и усиливать напряжение в любом такте.

Актерская школа в идеале должна функционировать как лаборатория, в которой выдвигаются, проверяются, дорабатываются и перепроверяются гипотезы. В частности, представления о том, как актеры должны обращаться с шекспировским стихом. Эксперименты с декламацией, чтением стиха – или поэтическим мышлением – очень обогатили актерскую подготовку в последние годы.

Долгие годы те, кто ратует за ясность шекспировского текста, требовали от молодых актеров делать паузу лишь в конце законченной мысли или предложения, а не в конце строки, обеспечивая тем самым гладкость, естественность и логичность текста. Однако на самом деле выходило наоборот – в жизни мы не вещаем четко структурированными фразами, в пылу спора мы зачастую не знаем, где закончится начатое предложение. Приученные доигрывать до конца предложения, актеры выдают прекрасно интонированные, оформленные строки, которые выглядят заученными, а не рожденными сердцем.

Существует масса причин, по которым персонаж может вдруг передумать (я предпочитаю избегать слова «пауза», поскольку оно предполагает заминку, а не смену направления действия) в пылу спора. Говорящего может неожиданно осенить новая мысль; он может задуматься, подыскивая нужные слова; испугаться; он может сменить тактику, переформулировать мысль, чтобы одержать верх в споре; запутаться, упустить нить беседы, отвлечься. Развивая пятистопный ямб и уходя от законченных смысловых отрезков, когда фраза укладывалась в строку, к переносам, позволяющим продолжать фразу на следующей строке, Шекспир двигался к речи и языку, диктуемым изнутри, а не внешними канонами.

Недавно группа школьных преподавателей спрашивала меня, как научить подопечных не делать паузу в конце каждой стихотворной строки. Как же они удивились, услышав, что ученики интуитивно действуют совершенно верно, поскольку в реальной жизни, начиная предложение, мы зачастую не знаем, чем оно закончится. Другими словами, мы думаем по ходу высказывания. Поскольку актеров готовят в вузах, приживается опасная тенденция, свойственная академическому мышлению: от студентов требуют «сначала думать, потом говорить» в противоположность спонтанности, наблюдаемой в обычной жизни. Тем не менее достаточно часто общество вынуждает нас играть – подчинять свое поведение общественным нормам. Шекспировские же персонажи (и многие другие) должны быть свободны от этих условностей.

Позитивное действие и перформативная речь

Говоря об идее действия, я упоминал об определенной его разновидности. Несмотря на то что актерское мастерство – это практическая подготовка, в которой осваиваются техника и навыки, без теоретической составляющей обойтись нельзя. И для того чтобы играть Шекспира сегодня, необходимо ознакомиться с такими понятиями, как «позитивное действие» и «перформативная речь». Эти понятия обогащают и подпитывают развитие теории о «мысли в действии».

Позитивное действие означает, что актер / персонаж настраивается на успех предприятия, гоня прочь опасения и мысли о неудаче, – каждый персонаж в каждый момент нацелен на победу. Если, как говорится, «в хорошей пьесе правы все», конфликты и столкновения неизбежны. В каждой сцене существует проблема и возникает спор о том, как лучше ее решить. Студенты всегда должны находиться в состоянии вербального конфликта, который проявляется в определенных действиях. Текст задает проблему, задача актера – играть на разрешение конфликта, а не обозначать проблему жалобами на ее существование. Если персонаж прав, он не примет точку зрения или довод другого персонажа, а, скорее, вступит в ожесточенный конфликт, чтобы переубедить оппонента и выиграть спор. Если персонажи нацелены только на победу, то они по определению не будут ограничиваться обозначением проблемы. Цель творчества – как на сцене, так и в жизни – провозгласить торжество бытия.

Первая реплика леди Перси при встрече с Хотспером в третьей сцене второго акта первой части «Генриха IV» задает тон всему диалогу: O my good lord, why are you thus alone? («О мой супруг, скажи мне, почему ты в одиночестве проводишь дни?») Многие актеры инстинктивно стремятся пожаловаться на обстоятельства, вопреки метрическому членению строки делая ударение на why («почему»), вместо того чтобы продекламировать реплику в позитивном ключе: O my good lord, why are you thus alone? Такая интонация задевает Хотспера и создает почву для конфликта: леди Перси подчеркивает, что думает о супруге, а не о себе, и актриса, играющая ее роль, начинает задаваться ключевыми вопросами: «Чего я от него хочу? Что он должен сделать? Как я собираюсь этого от него добиться?» Действие, призванное добиться поставленных целей, обозначит отношения между конфликтующими сторонами гораздо точнее, чем бесконечные размышления о прошлом и о браке. Когда персонажи стремятся привести мир в нужное им состояние, а не оглядываются на прошлое, когда они думают в настоящем, а не скорбят о пережитом, внимание зрителя устремляется в будущее, и он, в свою очередь, предугадывает и ищет решение разыгрывающегося на сцене конфликта.

Впрочем, спешу добавить, что позитивное действие не означает необходимости «во всем находить хорошее» и натягивать блаженную улыбку. Все персонажи – Яго, Якимо и Ричард, герцог Глостерский, Виола, Розалинда, Беатриче, не говоря уже об Отелло, Гамлете и Лире – чего-то хотят, и всем приходится потрудиться, чтобы достигнуть цели. При позитивном действии героев греет не только надежда, но и уверенность в том, что они добьются желаемого. В случае неудачи наступает психологическое и эмоциональное опустошение, если же все получается, то приходят восторг и упоение.

Позитивное действие, кроме того, помогает студентам понять, почему персонажи говорят длинными монологами, а не вступают в диалог. Если не брать во внимание некоторые заготовленные речи, персонажи в большинстве своем не подозревают, произнося первую фразу, что долго еще не смогут остановиться. Они хотят, требуют, желают чего-то столь страстно, что не могут не приводить аргумент за аргументом, выискивая трещины в броне оппонента, чтобы затем, в состоянии накала эмоций, сорвать свой куш с победным криком.

Позитивное действие служит для многих молодых актеров прививкой от склонности копаться в прошлом, вместо того чтобы сосредоточиться на настоящем или будущем. Склонность вполне понятная, поскольку современная актерская подготовка очень часто заставляет студента оглядываться назад, а не смотреть вперед. Зацикленность на переживаниях или событиях прошлого вызывает ненужные погружения в биографию персонажа, порождая бессмысленные вопросы типа: «Сколько детей было у Макбета?» Конечно, рассуждать о том, какие предметы изучал Гамлет в Виттенберге, довольно увлекательно, однако эти рассуждения мешают нам наблюдать, как его действия раскрывают или опровергают усвоенные им философские принципы в каждый конкретный момент. Неоправданное погружение в прошлое не позволяет актеру сосредоточиться на будущем. В идеале эмоциональная связь с персонажем должна расковывать актера, но вместо этого она часто заставляет его вязнуть в прошлом, переживая моменты, не связанные с действием пьесы. Очень часто актер в таком случае играет эмоцию, а не сцену.

Думаю, здесь уместна аналогия с вождением автомобиля. Неопытый актер, начиная эмоциональную подготовку к сцене, нередко дает себе волю и упивается эмоциями, вместо того чтобы заняться более насущным вопросом, то есть самой сценой. К эмоциональной подготовке нужно относиться как к включению зажигания – потом-то все равно придется вести машину, переключать передачи, мигать поворотниками, крутить руль. Но когда актер вязнет в прошлом – это примерно то же, что вести машину, глядя только в зеркало заднего вида, сосредоточиваясь на уже свершившемся, а не на текущем моменте, и не ожидая ничего от будущего.

Настроиться на игру в настоящем студентам отлично помогают теоретические работы философа Дж. Остина. В своей книге «Как производить действия при помощи слов» (How to Do Things with Words) он вводит понятие перформативного высказывания. Однако «сценическую речь» Остин из своего исследования исключал. Он был прав, заявляя, что «перформативное высказывание будет в определенном смысле пустым, недействительным при произнесении актером со сцены». Остин явно описывает актера, находящегося в отрыве от текста, – актера, у которого не наблюдается ни действия, ни намерения. И хотя Остин считал сценическую речь «паразитирующей на нормальном языке», его теории очень полезны для совершенствования сценической речи. Перформативная речь – это активные высказывания, обозначающие совершение действия: «перформативное употребление – это не просто высказывание, но речевой акт». На роль оценочного суждения, истинного или ложного, оно тоже не претендует. Связь действия с языком, которую проводит Остин, может помочь в решении обозначенной языковой проблемы шекспировских пьес.

Остин дает нам инструмент, позволяющий применять язык в настоящем. В своей книге он выделяет в отдельную категорию «высказывания», не являющиеся истинными или ложными, ничего не «описывающие» и не «сообщающие», а производящие действие. Таким образом, активное высказывание – это не просто изречение. По терминологии Остина с помощью перформативных высказываний, например, на церемонии бракосочетания («Я беру эту женщину в жены»), при спуске судна со стапелей («Нарекаю этот корабль…»), при заключении пари («Спорим, что…»), говорящий своим высказыванием производит некое действие. Цель высказывания не просто в том, чтобы что-то изречь, дать описание событий, а в том, чтобы совершить поступок, речевой акт.

Разницу можно проследить на таком примере, как «Датчанин Гамлет – здесь я!» Если эта фраза произносится просто, как высказывание в отрыве от действия, она будет комичной и лишенной смысла. Однако, если произносить ее как перформативную по отношению к Лаэрту, то есть объединить с действием, она обретет угрожающую, революционную (Гамлет наконец провозглашает себя законным наследником отца) и множество других окрасок. Подавая шекспировский текст как перформативный, актер придает своим действиям четкость и силу. Еще один пример – реплика королевы Маргариты:

И потому я разойдусь с тобой,

Ни ложа, ни стола не стану, Генрих,

С тобой делить, пока не уничтожат

Акт, что лишил наследья Эдуарда[6].

Это перформативное высказывание несет в себе действие. Произнося текст, актриса (то есть ее персонаж) действительно разрывает брачные узы, независимо от ее юридических, религиозных или моральных на то прав. Никаких «мне нужен развод» или «ах, если б я могла с тобою разойтись» – она производит действие и тем самым обеспечивает развитие событий. Возможно, это не самый логичный с ее стороны поступок, однако, если бы герои этих пьес руководствовались логикой и действовали осмотрительно и осторожно, они в принципе не попадали бы в описанные ситуации.

Шекспир раскрывается во всем своем великолепии, если играть его через позитивное действие в настоящем времени. Примером служит сцена из «Сна в летнюю ночь», где Елена преследует Деметрия. От применения теории Остина эта сцена невероятно выигрывает. Елена признается в любви Деметрию такими словами:

И потому ты мне еще милей.

Я – как собачка. Бей меня, Деметрий, —

Я буду только ластиться к тебе.

Считай меня своей собачкой: бей,

Пинай, забрось, забудь; но лишь позволь

Мне, недостойной, за тобой идти[7].

Актриса вольна выбирать между разными способами исполнения. Она может произнести реплику, декларируя свою преданность и любовь, а может сыграть эту самую собачку, с соответствующей мимикой и телодвижениями. И наконец, можно, отталкиваясь от концепции перформативного высказывания Остина, стать этой собачкой. Перформативное прочтение предполагает не декларацию и не притворство, а превращение в собачку, озвучиваемое в высказывании. Если на то пошло, то подобных (и еще более сказочных) превращений в данной пьесе хватает.

Внимательный читатель, возможно, уже заметил, что все мои примеры из шекспировских текстов – в настоящем времени. Именно в этом и состоит основная сложность для актера – создать простое и четкое настоящее, дающее живую, эмоционально насыщенную, энергичную картину.

Примечания и источники цитат

Эпиграф

Rice, Robert, Actors Studio: Article V, New York Post, May 17, 1957.

Рекомендуемая литература

Austin, J. L., How to Do Things with Words, Camrodge, MA^ Harvard University Press, 1975.

Harbade, Alfred, ed., The Compite Pelican Shakespeare, New York: Penguin Classics, 1974 /

Rice, Robert, “Actors Studio: Article V,” New York Post, May 17, 1957.

Scheeder, Louis, and Shane Ann Younts, All the Words on Stage: A Complete Pronunciation Dictionary for the Plays of William Shakespeare, New York: Smith&Kraus, 2002.

Wright, George T., Shakespeare’s Metrical Art, Berkeley, CA: University of California Press, 1988. (Для тех, кто хочет глубже погрузиться в историю пятистопного ямба и влияния Шекспира на развитие английского языка.)

Луис Шидер – основатель и руководитель Классической студии на отделении драмы Школы искусств Тиша при Нью-Йоркском университете. Ставил спектакли на Бродвее, в экспериментальных театрах США и Канады. Выступал продюсером театрального сообщества Folger Theatre Group, работал помощником художественного руководителя Терри Хэндса в Королевском шекспировском театре, несколько лет сотрудничал с Театральным центром Манитобы. Дает частные уроки актерского мастерства в Нью-Йорке, ведет мастерские по стране и за рубежом, в том числе в ЮАР и на Кубе. Вместе с Шейн Энн Юнц составил полный орфоэпический словарь по пьесам Уильяма Шекспира. Окончил Джорджтаунский университет и получил кандидатскую степень в Нью-Йоркском университете.

О редакторе издания

Артур Бартоу стал руководителем драматического отделения Школы искусств Тиша при Нью-Йоркском университете в 1990 г. Является автором книги «Голос режиссера» (The Director’s Voice), выдерживающей уже седьмое переиздание.

В его послужном списке такие постановки, как «Модильяни» Денниса Макинтайра и удостоенный премии Хелен Хейз спектакль «Прекрасная дама» (The Beautiful Lady) Элизабет Свадос в театре New Playwrights Theatre в Вашингтоне. В качестве художественного руководителя Театра при церкви Риверсайд в Нью-Йорке он подготовил первую постановку тепло принятой критиками пьесы «Близорукие глаза» (Short Eyes) Мигеля Пиньеро (которого открыл как автора, когда Пиньеро отбывал срок в тюрьме).

За время работы помощником руководителя организации Theatre Communications Group (TCG) Артур Бартоу учредил грант TCG / NEA в области искусства для режиссеров и сценографов. Он выступает председателем театральных комиссий Нью-Йоркского государственного совета по искусству и Национального фонда содействия искусству, а также исполнял обязанности вице-президента Фонда театральных режиссеров и хореографов.

Свою театральную карьеру он начал как актер, выступая на Бродвее.

Артур Бартоу получил степени бакалавра и магистра в области драмы в Университете Оклахомы, где также брал уроки у британской оперной певицы-сопрано Евы Тёрнер.

Сноски

1

Актерская студия (Actors Studio) – организация для профессиональных актеров, театральных режиссеров и драматургов, находящаяся в Нью-Йорке. Была основана в 1947 г. Элиа Казаном, Шерил Кроуфорд, Робертом Льюисом и Анной Соколовой. В 1951 г. студию возглавил Ли Страсберг и руководил ею до своей смерти в 1982 г. Студия в первую очередь стала известна благодаря своему методу актерской техники, базирующемуся на системе Станиславского. – Прим. ред.

2

«Красные каналы»: Отчет о влиянии коммунистов на телевидение и радио» – политический памфлет, представленный в виде доклада в июне 1950 г. в промаккартистски настроенном еженедельнике Counterattack. Представляет собой декларацию маккартизма в период американской «охоты на ведьм». – Прим. ред.

3

Цит. по: Филдинг Г. «История Тома Джонса, найденыша». – Пер. А. Франковского.

4

Антология представляет собой собрание стихов-эпитафий, «рассказанных» от первого лица двумя с половиной сотнями похороненных на кладбище двух городков в Иллинойсе, неподалеку от которых протекает река Спун-Ривер. – Прим. пер.

5

Уильям Мэйси (род. 13 марта 1950 г.) – американский актер и сценарист, номинировавшийся на «Оскар» за второстепенную роль в фильме братьев Коэнов «Фарго» (1996). – Прим. ред.

6

У. Шекспир. «Генрих VI», часть 3, акт I, сцена I (пер. Е. Бируковой).

7

У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь», акт II, сцена I (пер. М. Лозинского).

Content

Артур Бартоу
Актерское мастерство. Американская школа

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

Благодарности

Введение

Театр в Америке

Первые режиссеры и первая актерская школа

Станиславский и фундамент актерской школы в Америке

Педагоги и обучение

Метод Ли Страсберга глазами Анны Страсберг

Техника Стеллы Адлер глазами Тома Оппенгейма

Техника Сэнфорда Мейснера глазами Виктории Харт

Метод Михаила Чехова и его дальнейшее развитие глазами Пера Браге

Метод Уты Хаген глазами Кэрол Розенфельд

Сценическое движение по Ежи Гротовскому глазами Стивена Ванга

Шесть точек зрения Мари Оверли

Практическая эстетика Дэвида Мэмета глазами Роберта Беллы

Междисциплинарная подготовка глазами Фрица Эртля

Неоклассическая подготовка глазами Луиса Шидера

Примечания и ссылки

Рекомендуемая литература

Метод Страсберга и развитие актерского мастерства в Америке Луис Шидер

Примечания и источники цитат

Метод Ли Страсберга Анна Страсберг

Расслабление

Сосредоточение

Аффективная память

Процесс работы

Упражнение на уединение

Рекомендуемая литература

Методика Стеллы Адлер Том Оппенгейм

Часть I. Подготовка

Метод

Фундамент

Работа над персонажем

Интерпретация сценария

Резюме

Часть II. История традиции

Примечания и ссылки

Рекомендуемая литература

Работы Стеллы Адлер в театре, кино и на телевидении Театр

Кино

Метод Мейснера Преподавание по методу Сэнфорда Мейснера Виктория Харт

Реальность действия

Овладение техникой. Первый курс

Упражнение на повторы

Просто повторяйте

Повторяйте слово в слово и говорите правду!

Действуйте без раздумий

Действие – это реакция

Подтекст

Изменения в повторе

«Поток импульсов»

Точка зрения

Открытие подлинного

Занятие

Реальность действия: каким должно быть занятие?

Актерская вера

Оживание. «Щипок и вскрик»

Треугольник внимания

Время

Создание обстоятельств. «Индикатор правды»

Добавление действия к повтору

Обоснование

Проживание упражнения. Пример

Стук в дверь. Неожиданность

Установка

Не бывает правильной реакции, есть только естественная

Прекращение повторов

Не спеши! Воспринимай!

Треугольник внимания сохраняется

Эмоциональная подготовка

Фантазии в противовес эмоциональной памяти

Фантазии в противовес снам

Фантазии в противовес размышлению и воображению

Фантазии «по звонку»

Фантазии в противовес реальности

Привлечение фантазий

Секреты

Использование эмоциональной подготовки в упражнении

Начало взаимодействия с партнером с помощью эмоциональной подготовки

Обогащение палитры

Игра – это действие

Взаимоотношения между партнерами по сцене

Лицом к лицу с обстоятельствами

Одно переживание за один раз

Общие обстоятельства

Проработка сцены

Техника Мейснера. Второй курс

Преобразование

Осложнения

Все наоборот

Первая сцена. Первый раунд

Лепка персонажа. Превращение психологии в поведение

Сценическая партитура

Первая читка

Взаимодействие

Репетиция – это не спектакль

Импровизация

Техника служит таланту

Домашняя работа

Подтекст

Персонаж. Трансформация

Конкретизация

Сопоставление

Активация сопоставления

Действия. Игра – это действие

Действие формирует эмоцию

Что такое действие?

Действия персонажа

Цели персонажа

Освоение пространства

Монологи из «Спун-Ривер»

Подготовка

Актерский перифраз

Поиски действия

Объект и цель действия

Воображаемый зритель

Обстоятельство действия

Идеи для персонажа

Инструментарий

Потешки

Актерские идеи

Характерная сцена. Второй раунд

Стили на сцене. Третий раунд

Примечания и источники цитат

Рекомендуемая литература

Работа с маской как дальнейшее развитие метода Михаила Чехова Пер Браге

Моя первая встреча с Михаилом Чеховым

Актерский натюрморт и балийский танец

Образы

Эфирное тело

Мышление, ощущения, воля

Искусство создания персонажа и рабочего жеста. Второй шаг к правде

Четыре стадии трансформации с использованием маски

Центры

Психологический жест. Способ вытеснить контролирующий разум

Древнее знание

Расширение и сжатие – самые распространенные и полезные жесты

Хард Хэтфилд о психологическом жесте

Заглавный жест

Искусство создания атмосферы

Таксу и балийский безличный театр

Примечания, источники цитат

Рекомендуемая литература

Метод Уты Хаген Кэрол Розенфельд

Шесть шагов

Шаг первый. Кто я такой?

Шаг второй. Обстоятельства

Шаг третий. Отношения

Шаг четвертый. Чего я хочу?

Шаг пятый. Что мне мешает?

Шаг шестой. Что нужно сделать, чтобы добиться желаемого?

Десять упражнений

Упражнение 1. Физическая задача

Цель

Содержание

Подготовка

Уточнение. Подлинные действия в противовес «игровой» жизни

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 2. Четвертая стена

Цель

Содержание

Подготовка

Репетиции

В классе

Практическое применение

Упражнение 3. Изменения в себе. Часть первая

Цель

Содержание

Практическое применение

Волшебное «как будто»

Упражнение 3. Изменения в себе. Часть вторая

Цель

Содержание

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 4. Миг за мигом

Цель

Содержание

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 5. Воссоздание физических ощущений. Часть первая. Наделение объектов вымышленными чертами

Цель

Содержание

Подготовка и репетиции

Практическое применение

Упражнение 5. Воссоздание физических ощущений. Часть вторая. Обусловливающие силы и физические состояния

Цель

Содержание

Подготовка

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 6. Выйти из дома

Цель

Содержание

Практическое применение

Упражнение 7. Занять себя во время ожидания

Цель

Содержание

Подготовка

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 8. Разговоры с самим собой

Цель

Содержание

Подготовка

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 9. Обращение к зрителю

Цель

Содержание

Репетиции

Практическое применение

Упражнение 10. Историческое воображение

Цель

Содержание

Подготовка

Практическое применение

Общие рекомендации для упражнений

Примечания и источники цитат

Рекомендуемая литература

Мудрость тела Пластический подход к актерскому мастерству Ежи Гротовского Стивен Ванг

Что такое физический подход к актерской игре?

Разминка для актера

Гармоничное тело – незаменимый инструмент актера

Примечания и источники цитат

Рекомендуемая литература

Шесть точек зрения Мэри Оверли

Шесть точек зрения

Языки «Шести точек зрения»

Система практик

Определение горизонтали

Деконструкция пространства

Деконструкция формы

Деконструкция времени

Деконструкция эмоций

Деконструкция движения

Деконструкция истории

Выход на горизонталь

Работа в неведении

Формирование выбора

Создание истории / сюжета

Реализм в противовес абстракции

Философские рамки теории точек зрения

Физическая подготовка в рамках «Шести точек зрения»

Контактная импровизация

Партерная гимнастика Джин Хэмилтон

Центрирование тела и разума по Бонни Коэн

Техника Аллана Уэйна

Теория точек зрения как проявление американского искусства

Расширенный контекст

Рекомендуемая литература

Практическая эстетика. Обзор Роберт Белла

История практической эстетики

Истоки практической эстетики

Принципы практической эстетики

1. Философия

«Поэтика» Аристотеля

Персонаж как иллюзия

«Энхиридион» Эпиктета

Обретение нужной эмоции

2. Анализ текста

Каковы буквальные действия моего персонажа?

Чего хочет мой персонаж?

Какое из действий персонажа можно назвать основным?

Анализ текста. Резюме

3. Техника исполнения

Язык

Правда момента

Упражнение на повтор

Первый этап. Прямой повтор

Второй этап. Повторы с действием

Третий этап. Активный повтор

Техника исполнения. Резюме

Практическая эстетика и навык

Приложение

Сцена из «Красоты по-американски» Алан Болл

Примечания и источники цитат

Рекомендуемая литература

Междисциплинарная подготовка Режиссерское мастерство для актера Фриц Эртль

Театр как повествование

Сюжет

Персонаж и действие

Личная точка зрения

Пространство

Музыкальность

Зрелищность

Заключение

Рекомендуемая литература

Неоклассическая подготовка Луис Шидер

Мысль в действии

Антитеза и пятистопный ямб

Поэзия и проза

Позитивное действие и перформативная речь

Примечания и источники цитат

Рекомендуемая литература

О редакторе издания

Сноски