Вероника Мелан

Приключения Бернарды и Городских мальчиков в нашем мире

Глава 1. Подготовка к путешествию

Отдельное спасибо Морозовой Ольге за коррекцию текста, исправление синтаксиса, грамматики и просто за поддержку и дружбу.

*****

Сумки из темной военной непромокаемой ткани выглядели внушительно — два забитых доверху баула с пузатыми боками. Халк Конрад — сенсор отряда специального назначения — вытащил их на крыльцо и развернулся, чтобы закрыть дверь.

Человек, что ждал его в машине, распахнул водительскую дверцу, нажал кнопку открытия багажника и поставил тяжелую подошву армейского ботинка на сухой асфальт. Вдохнул прогревшийся на солнце весенний воздух полной грудью и улыбнулся.

— Ты полдома в них упаковал?

— Четверть.

Мак Аллертон — высокий брюнет с внушительным разворотом плеч, зачесанными назад волосами и смешинкой в зеленовато-карих глазах — улыбнулся и выбрался наружу, чтобы помочь забросить сумки в машину.

— А Шерин не едет?

— Нет.

Халк подтащил баулы к багажнику и присвистнул, глядя на утрамбованные шнурованные рюкзаки, приваленные друг к другу.

— Да ты и сам упаковал весь гардероб!

— Не весь. Только то, что требовалось. А почему Шерин не едет? Занята?

— Говорит, что иногда нам стоит отдыхать в сугубо мужской компании. — Конрад поднял одну из сумок, придвинул ее к рюкзаку и хитро блеснул светло-серыми глазами. — Телепортер, мол, не в счет — она переносит и выполняет роль гида, а в остальном мы предоставлены сами себе.

— Мудрая у тебя женщина. — Аллертон утрамбовал вторую сумку рядом с первой и захлопнул багажник. — Я слышал, Рен тоже будет один. Вчера он говорил, что Элли почти все время проводит в мастерской — готовится к выставке, не хочет нарушать график и спугивать вдохновение посещением непонятных мест.

Халк огляделся: особняк степенно грелся в лучах полуденного солнца, наслаждался теплыми лучами и сад, раскинувшийся вокруг; пока еще голые ветви едва заметно покачивались от легкого ветерка. Скоро бутоны и почки нальются, выпустят наружу нежную зелень, протянут к небу ростки и листочки. Окна, отражая безоблачную гладь небосвода, подернулись синевой.

— Что тогда получается, едут семеро? Логана вчера припрягли срочно писать новую программу, ему на несколько суток работы.

— Да, я слышал, как он матерился.

— Я бы тоже матерился, могу его понять. Мы столько ждали, пока выдадутся эти несколько дней. Морена и Хантера тоже отправили к черту на кулички — куда-то на запрещенный Уровень, так что не видать им отпуска, как своих ушей. А Одриард уже две недели как нежится на островах вместе с Меган. Дрейк чего-то разомлел и дал ему поблажку. Одни мы весь месяц пахали без устали.

— Зато теперь…

— Да, теперь мы оторвемся.

— Ну, семь, так семь… Эльконто можно считать за троих — он то еще несчастье.

Чейзер хмыкнул и оперся на открытую дверцу; посмотрел, как переливается под солнцем лакированная поверхность крыши. Любимая машина, она как любимая женщина: всегда красива, всегда уникальна, всегда притягивает руки и взгляд.

Сенсор выудил из нагрудного кармана сигару, зажал ее между зубами и поднес к кончику пляшущее пламя.

— Хорошо, он тебя не слышит. Вот бы всю дорогу нудел…

Мак рассмеялся и сел внутрь.

Тело в форме, голова в гармонии, настроение замечательное. Все-таки отпуск — отличная вещь! Давно пора было.

— Поехали.

— Ага.

Конрад сел на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу и пристегнул ремень безопасности. Чейзер завел двигатель. В приоткрытое окно, завиваясь спиралями, будто тоже предчувствуя скорые приключения, весело вытягивался сигарный дым.

*****

Широкая, застекленная от пола до потолка гостиная городской резиденции Эльконто была похожа на вещевой склад: сумки разных форм и размеров загромождали углы, лежали на полу, мешали ходить. Поверх сумок были разбросаны теплые рукавицы, шарфы и меховые шапки, вперемешку с легкими футболками, шортами и пляжными сланцами. Футляры с солнцезащитными очками, майки, джинсы, рубашки — спецотряд по моей просьбе однозначно подготовился. Хорошо хоть не видно мотков веревки, кошек и сухих пайков, а то бы совсем как заправские походники…

Прокручивая в голове детали предстоящего наутро путешествия, я заглянула внутрь бумажного пакета, полученного в Лаборатории, достала набранную кем-то заботливым инструкцию и принялась ее изучать.

Рен Декстер, одетый в легкую серую ветровку, о чем-то спорил по поводу бутылки виски, что держал в руке, с Баалом. Волосы последнего были завязаны в толстый хвост, а на шее, поверх черной майки, болтались бусы, похожие на четки.

Точно у всех уже праздничное настроение. Шорты с нарисованными зонтиками, какие-то цацки, торчащие из карманов рюкзаков. От чтения, которое и так едва удавалось посреди царившего гомона, меня отвлек смачный раскатистый бас.

— Да ты знаешь, сколько я за эти говнодавы отдал?!

Речь, очевидно, шла о здоровенных меховых унтах с узорной окантовкой, стоящих у кресла. Размера эдак шестидесятого.

Услышавший цену, Лагерфельд начал давиться от смеха.

— Тогда тебе, чтобы оправдать затраты, надо год по говну ходить. Хочешь, я тебе посреди гостиной кучу навалю, чтобы зря не простаивали?

— Я те навалю!

Теперь от смеха начала давиться и я. Действительно, где он только такие достал, в каком магазине сувенирных товаров?

— Эй! Ты тоже там ржешь? Сама ведь сказала, нужна теплая обувь, способная выдержать мороз. Я нашел лучшую!

Мы с медиком переглянулись и расхохотались в голос.

Ну и балаган! На кой черт я все это затеяла и что буду делать со здоровыми мужиками в количестве семи штук в собственном мире? Не успела я вдоволь посокрушаться по этому поводу, как внизу раздался дверной звонок. Приехала недостающая часть команды. Ох, сейчас начнется… Ну, держись Бернарда… сама затеяла.

Они заняли все диваны и кресла, находившиеся в гостиной. Бодрые, неуловимо веселые, расслабленные. Кто-то положил на сумки ноги, кто-то оперся на них локтем, кто-то кое-как втиснул между поклажей, занявшей весь пол, одетую в носок стопу.

Я оглядела собравшуюся компанию, подняла вверх бумажный пакет и заявила:

— Вот нам подарочки из Реактора. Сейчас объясню, что это такое и зачем. Итак, как я уже говорила, там, куда мы отправимся, существует множество различных языков, понять или изучить которые за короткое время не представляется возможным. Я знаю только два языка своего мира, остальные не понимаю совсем.

Аарон Канн, подперев щеку кулаком, взирал на меня с интересом; солнечный луч проложил дорожку по его колену и подлокотнику, распространившись и на штанину Мака, который сидел рядом. Халк сверлил серебристым взглядом мешок — не иначе пытался угадать, чем же нас порадовала Комиссия.

— Так как мы собираемся посещать разные места, нам придется общаться с местными жителями — не могу же я говорить, что вы глухонемые, так? — а общение требует понимания, которого нет ни у меня, ни у вас. Вот поэтому я сделала заказ в Лаборатории на портативные переводчики, которые мы возьмем с собой.

— Ух, ты! Давай, показывай! — Эльконто заерзал в кресле.

Я взмахнула рукой.

— Их все по нашему возвращению надлежит сдать обратно в Лабораторию, так как эти устройства уникальны и содержат какие-то секретные нейротехнологии. Терять гаджеты строжайше запрещено. Всем ясно?

— Ясно-ясно…

— Открывай уже мешок, хоть посмотрим!

Я поочередно раздала аккуратные темно-красные браслеты, состоящие из звеньев, всем присутствующим и развернула инструкцию.

— Тут сказано: «Закрепить на запястье, позволить игле войти под кожу, зафиксировать положение браслета специальным гелем. Получаемый извне сигнал будет обрабатываться и поступать непосредственно в мозг, где с помощью встроенного модулятора будет формировать обратный ответ…»

— Ай, собака, больно!

Я еще не дочитала инструкцию, а кто-то уже нацепил — вот где детсад! Я фыркнула и грозно нахмурилась.

— Да погодите вы, дайте дочитать!

— А гель какой-то странный…

— А что это за кнопка? Ее можно нажимать…

— Ты намазал под браслетом?

— Я обмазать, та… и теперь мозг дымиться… почти фзрываться… фто за странный эффект?

В комнате сначала повисла недоуменная тишина, а затем раздался дружный хохот; нажимавший до этого на различные кнопки Эльконто моментально зажал рот и выпучил глаза.

— Фто происходить?

— Дэйн! — взревела я. — Вот ведь торопыга! Эти кнопки для создания в любом языке акцента! Его уровень можно варьировать. Потому что если вы все будете говорить на любом языке без акцента, посыплется слишком много вопросов: откуда так хорошо знаете, долго ли учили, почему вас привлекла именно наша культура? А корявая речь не вызовет подозрений.

— Умно! — хмыкнул Декстер, рассматривая бордовый ремешок.

— Ага. — Регносцирос тоже не торопился мазать гелем запястье, подозрительно разглядывая кнопки. — А вернуть до нормальной речи можно?

— Мофно?! — Дэйн продолжал сидеть с глазами-блюдцами, явно смущаясь нового выговора. — Дай мне инструкция!

— Скажи «говнодавы»? — подначивал сидящий рядом Лагерфельд. — Ну, скажи! Скажи: «Я купить гафнодавы…»

Канн сложился пополам и затрясся от неслышного хохота. Чейзер, чтобы скрыть набежавшую от смеха слезу, отвернулся к окну — плечи его ходили ходуном.

— Убью!!! — заорал Эльконто и повалился на сделавшегося пунцовым доктора.

— О-о-о! — заверещал тот, шутливо отбиваясь от громадных кулаков. — Можешь ведь, когда захочешь! И вообще, зачем тебе инструкция, пусть теперь так и остается… Хоть повеселимся! А-а-а! Я пошутил!!!

Я ошалело смотрела на устроенный в гостиной цирк. И мне завтра с этими клоунами в собственным мир?!

Подошедший Халк сочувственно похлопал меня по плечу.

— Мы будем себя хорошо вести, не переживай.

— Да уж, — крякнула я в ответ. — Жду не дождусь.

— А вот акцент ему я бы оставил. — Губы сенсора искривились в хитрой улыбке. — Дай-ка сюда инструкцию, я ее припрячу, пусть пока так походит.

И Халк туда же?!

Я застонала и закатила глаза.

*****

Оранжевые шторы привычно закрывали окна старой спальни, где я провела так много ночей. Сколько мыслей, сколько воспоминаний… Казалось, стены пропитались духом того времени, когда я, будучи новопоселенцем этого мира — мира Уровней, — размышляла об уроках, новой жизни, собственном Начальнике, на тот момент недостижимом, а теперь самом близком и родном человеке.

У стены все так же стояла корзинка для Смешариков. Сами Фурии в этот час привычно сидели перед телевизором; Клэр готовила ужин.

Я выглянула в окно, на пустую дорогу Брайтлэйн-драйв, и улыбнулась.

Как привычно, хорошо и знакомо. Мой первый дом в Нордейле, навсегда ставший родным.

Новый особняк на холме, что мы с Дрейком приобрели не так давно, все еще находился на редекорации; пока дизайнеры заканчивали отделку третьего и четвертого этажей, я часто проводила время здесь, в старом доме. Сюда же часто приходил Антонио: днями он работал в собственном ресторане, а вечерами чаевничал с Клэр, гладил полюбившихся ему кошек, строил планы на будущее. С бывшим поваром Рена было легко, всегда тепло и комфортно. Хороший человек, легкий и приятный в общении.

Когда дом на холме будет готов к полноценному заселению, я поговорю с Вирранцем, быть может, они с Клэр согласятся составить нам компанию, поселившись на первом этаже. Моя экономка, Фурии, кошки… их уже не разделить, если и перевозить, то только всех одновременно. А захотят, пусть остаются и живут здесь. Время покажет…

Насчет Смешариков Дрейк выставил только одно условие: пусть не катаются по верхнему этажу, там, где комната для отдыха и рояль, все остальное приемлемо. Несмотря на некоторую ворчливость, мне показалось, что Дрейк был рад тому факту, что иногда по вечерам, сидя с бокалом вина, он сможет продолжить общение с одной из древнейших рас, некогда выведенной им же самим в Лаборатории. Загадки, секреты — ничто не манило Начальника больше, чем возможность завладеть еще одной крохотной частичкой Знаний. Я его понимала.

Что ж… время все расставит по своим местам и приоткроет завесу тайны того, что случится дальше, а пока родной дом, грохот посуды на кухне и пушистая морда кота, трущаяся о пальцы. Мишка — теплый, родной и чудесный Мишка. Я погладила белую шерсть и улыбнулась.

На лестнице послышались шаги — дверь приоткрылась.

— Дин, ужинать идем?

— Ага.

Клэр просунула лицо в щель и какое-то время постояла, пытаясь почувствовать мое настроение. Уж этому за месяцы совместной жизни она научилась хорошо.

— Ты чего, волнуешься насчет завтра?

Я отпустила шторку и оторвалась от созерцания пустой дороги, освещенной фонарями.

— Да нет, не волнуюсь, хотя экспромтов будет много. Но ничего, справимся… В конце концов, они хоть и шумные, но неглупые ребята. Я тут любовалась видом из окна. Иногда накатывает, знаешь ли.

— А ты не переживай! — Кухарка бойко закинула на плечо полотенце. — Дальше будет только лучше. И новый вид станет по душе, и мы будем рядом.

— Правда?

Внутри сделалось тепло.

— Конечно. Всегда рядом.

— Ядом! Ядом! — В комнату вкатился целый ворох Пушистиков. — Ушать! Дем ушать!

Их неумение произносить слова целиком до сих пор вызывало на лице улыбку. Невозможно ни привыкнуть, ни перестать умиляться.

— Я же вас уже накормила, негодники! Четыре раза кормила и еще сироп наливала пятнадцать минут назад. Уже съели?

— У-у-у-сно! — Облизнулся один из Смешариков, сидевший ближе всего к ее тапку. — Осень усно!

— Видишь, как хорошо, что у тебя с собой не будет хотя бы этих. Вот бы там хаос настал!

— Да там и так мало не покажется! Пойдем, расскажу тебе, что сегодня учудил Эльконто…

Я отодвинула тюль, чтобы Михайло спрыгнул с подоконника, выключила свет и направилась следом за Клэр в гостиную, где на столе перед телевизором уже ждал горячий ужин.

Глава 2. Москва

Удивительно, но они действительно вели себя привычно, совсем, как группа туристов, приехавшая на экскурсию: ловили каждое мое слово, озирались по сторонам, с любопытством разглядывали окружающих.

Утро. Температура около двух градусов тепла.

Баал в вязаной шапке, Лагерфельд с толстым шарфом, все в джинсах, куртках, удобных ботинках. Если бы не рост и внушительные габариты парней, наша группа вообще не привлекала бы излишнего внимания. А так, нет-нет, мы ловили на себе удивленные, изучающие, завистливые или восторженные взгляды. Особенно это касалось низкорослых японцев или молодых девчонок, непонятно зачем приехавших на Красную площадь спозаранку.

— Город, в котором мы находимся, является столицей той страны, в которой я родилась. Как я уже говорила, в этом мире существует только один единственный Уровень, который территориально разделен на государства, то есть страны. В странах есть города, это крупные населенные пункты, а поселки и деревни — более мелкие.

— И вы все помещаетесь на одном уровне? Не тесно? — спросил Рен с любопытством; одетый в привычную черную кожаную куртку Чейзер с непонятным выражением лица взирал на мавзолей.

— Помещаемся. А куда нам деваться? Этот мир устроен немного иначе: это не плоское пространство, это планета, с которой мы пока не можем далеко улететь. Я потом свожу вас в астрономический музей или в обсерваторию.

— Надеюсь, в этом месте не гадят по-большому?

— Гадят?

Я укоризненно взглянула на Эльконто, белобрысый ежик которого контрастировал с раскрасневшимися от холодного воздуха щеками.

— Ну, слово какое-то странное… «Обсерватория», наводит на мысли.

— Грамотей! Обсерватория — это от англоязычного слова «наблюдать». В данном случае наблюдать за внеземными явлениями.

— Понял, не дурак.

— А Земля — это название этой планеты. — Я вздохнула, представив, сколько можно рассказывать людям иного мира о том, о чем местных детей учат еще в школе. — Только все по порядку, ладно? А то голова лопнет.

— Да ладно тебе, не коптись. Ну, не расскажешь чего-то, не страшно.

Канн, одетый в темно-серый пуховик, выглядел, как убийца из фильма про маньяков. Веселенькие дутые рукава, толстенький воротник-сосиска, улыбка на губах, светлые льдистые глаза и шрам через висок. Такого хоть под клоуна маскируй, все равно останется убийцей. Даже Рен в черном полупальто мог сойти за бизнесмена или, на худой конец, за эскорт президента, а вот Аарон никак.

— Ладно, давайте покажу вам площадь и окрестности, а заодно расскажу про старение, детей и прочие вещи, которые здесь желательно знать.

Одна из девушек, одетая в синее пальто и высокие сапоги и входившая в состав группы индусов, стоящей метрах в пяти от нас, методично ощупывала взглядом-присоской то Баала, то Чейзера. Иногда ее взгляд «перетекал» на Эльконто, но довольно быстро возвращался снова к Баалу — вероятно, брюнеты все-таки привлекали больше. Заметив мое ответное рассматривание, она схлопнула приоткрытые губы, мигнула выпуклыми коричневыми глазами и отвернулась, притворившись, что слушает своего гида.

Я кожей почувствовала, как сильно индианке хотелось бы переместиться из своей группы в нашу, и хмыкнула.

— Все, вперед! Сначала к Гуму, а потом к собору Василия Блаженного.

Мы принялись пробираться сквозь толпу. На шутливый диалог Стивена и Дэйна о том, что именно сделало Василия «блаженным», я внимания обращать не стала.

К шести часам вечера мы успели обойти не только центр Москвы, но также посетить Охотный ряд, Третьяковскую галерею, оказаться у закрытых дверей «Парка неба» (оказалось, что обсерватория не работает до мая месяца), переместиться в планетарий культурного центра вооруженных сил, попасть на сеанс индивидуального посещения и даже посмотреть фильм «Сокровища звездного неба», который вызвал у парней бурную дискуссию. Оказалось, что хоть спецотряд и обладал повышенным уровнем знаний касательно их собственного мира, но мир космоса-таки сумел шокировать их всех, а ответить на вопросы «как далеко простирается ваша галактика?», «действительно ли постоянно расширяется?» и «кто создавал все эти звезды, планеты и бесконечные пространства?» я полноценно ответить не смогла.

Как неловко, однако, можно себя почувствовать, притащив на Землю инопланетных туристов. Тема о бесконечном космическом пространстве затихла только тогда, когда все вдруг осознали, что проголодались — пришлось срочно чесать голову на тему приличного места для ужина.

Шумел позади проспект, неслись, разбрызгивая из под колес мокрый снег, машины. Мимо шли старушки, женщины с пакетами из супермаркета, похожие на гопников парни, говорящие по телефону бизнесмены и уставшие после работы среднестатистические мужчины в поношенных куртках.

На Москву опустился вечер.

Запестрели неоновые рекламы, зажглись подсветки на продолговатых щитах-плакатах, вещавших о выгодных процентах банковских вложений, магазинах сантехники и новомодных коллекциях одежды в бутиках. Смотрело с дома напротив лицо холеной Шарлиз Терон — золотистое платье, дерзкий взгляд и бутылек духов «Dior» размером в два этажа.

Светилась неподалеку желтая изогнутая буква «М», то и дело распахивались двери «Макдоналдса», откуда выходили горстки сытого жареной картошкой и бургерами молодняка.

— Может, туда?

Мы шли по одной из центральных улиц, поглядывая по сторонам. Я проследила за взглядом Халка и покачала головой.

— Нет. Это забегаловка быстрого питания.

— Там, вроде, людно. Наверное, хорошо кормят?

— Как раз наоборот. Достаточно дешево, жирно и с кучей пищевых добавок. Идеальное место для мамаш, идущих на поводу у детей, которые обожают набивать желудки так называемым «фаст-фудом» — едой, от которой их разносит так, что к двадцати годам не остается ни здоровья, ни возможности нормально двигаться. Эдакие «жиртресты». У нас даже есть шутка на этот счет…

— Какая?

Идущий сбоку Эльконто пропустил встречного пешехода и с любопытством прислушался к нашему разговору. Снайпер, как я уже заметила, вообще был охоч до шуток.

— «Макдоналдс» — это лучшее место, чтобы расстаться с девушкой. Нет ни железных ножей, ни вилок, ни тяжелых тарелок, которые можно разбить. А в случае чего всегда можно спрятаться за жирного мальчика.

Дэйн расхохотался в голос, Лагерфельд ухмыльнулся, а Чейзер покосился на светящуюся на фоне темного неба букву «М» с презрением.

Отужинать решили в трактире «Жили-были» — громогласно урчащие желудки поторопили с выбором места, стало не до поиска «фэнси» ресторана, в котором так или иначе потребовалось бы бронировать столик заранее. А здесь, в довольно уютном деревянном павильоне, нашлись и свободные места, и расторопные официанты, и русских дух, который мне хотелось показать, и радующее глаз обилием блюд меню.

Выбор съестного единогласно переложили на меня.

Ну, что ж… посмотрим…

Оливье, селедка под шубой, блинчики с красной икрой, икра баклажанная — куда же без всего этого? Дальше: щи, уха, солянка — все это в больших горшочках, чтобы каждому на выбор. Да, девушка, под суп пустые тарелки — сами разберутся, кому что… На второе нам отбивные из свинины с картофелем, голубцы, язык с хреном, заливное… так, что тут еще… жаркое в горшочке, запеченный судак. Пойдет! А на десерт мороженое. Запьем все это настойкой из клюквы — мы не за рулем — и медовухой. Все не войдет на один стол? Ну, так несите по очереди: сначала холодные закуски, затем супы, потом уже второе, чтобы как полагается…

Официантка строчила в блокноте, как автомат — молоденькая, расторопная, видно, не хотела что-либо упустить, чтобы не расстроить иностранных гостей. Про иностранных она сообразила сразу же, как услышала Эльконтовское: «Я, конечно, устать… но не настолько, чтобы упустить из вида красивый дефушка…» Девчонка в переднике покраснела, смутилась, бросила взгляд на косичку с бусинами и тут же спрятала глаза за листочком. Чиркнула последнее слово, бросила: «сейчас все будет» и убежала.

Дэйн, научившийся управлять браслетом, нажал несколько кнопок и хохотнул в кулак, Баал посмотрел на него и покачал головой. Оголодавший до волчьего состояния Рен принялся нетерпеливо разматывать завернутые в салфетку столовые приборы.

*****

Оказывается, я отвыкла от ночных клубов.

А в этом, густо напичканном людьми, было шумно. Вращающиеся лазерные установки, развешанные по углам, превращали перегруженный танцпол то в кроваво-красный аквариум, то в цветастый пруд с хаотично двигающимися и подпрыгивающими силуэтами, в котором по росту выделялись три: методично выводящего рваные пассы Дэйна, перед которым извивались сразу три девушки, качающего в такт трансовому ритму головой Баала — теперь его волосы были распущены, придавая знакомый демонический вид, и широкоплечего Канна, поддержавшего друзей своей компанией.

Остальные были чуть повыше или пониже, но рядом с этими тремя однозначно казались хоббитами. За исключением одной из дам, со змеиной грацией извивающейся перед снайпером.

Эх, знала бы ты, девонька, кого пытаешься соблазнить…

Пробираясь из туалета к столику, за которым в хламину надирались разошедшиеся после медовухи коллеги из спецотряда, я краем глаза приметила сидящего у барной стойки Лагерфельда. Перед ним, помимо бутылки с какой-то темной жидкостью, стояли две фифы, одетые в короткие юбки и обутые в ботфорты. Видимо, Стивен приглянулся сразу обеим, потому что девушки, размахивая руками с длинными ногтями, пытались перекричать не только музыку, но и друг друга. Медик рассеянно кивал.

Точно балаган…

Что-то в этом клубе было иначе, не так, как в увеселительных заведениях Нордейла. В воздухе ощущались эмоциональный сумбур, безбашенность, слишком веселая неестественная кичливость и разнузданность, в отчаянной попытке уйти от повседневной жизни. Глотнуть хоть немного воздуха, драйва, оторваться, пока живой, что-то запомнить. Здесь присутствовало чувство опасности и хаотичное переплетение случайно столкнувшихся судеб.

Кто-то уйдет отсюда с фингалом; кто-то не получив вожделенного кайфа, унеся домой ту же тоску, которую принес с тобой; кто-то уедет на такси с незнакомцем, который наутро окажется женатым семейным человеком и скажет: «я позвоню», чтобы никогда не позвонить…

Здесь, в этом мире, никто не контролировал стечение обстоятельств. Или же контролировал, но по какой-то своей схеме, непонятной мне.

Почему-то всего этого я не замечала раньше, но теперь, после жизни в Нордейле, где в воздухе разлито умиротворение, негативные эмоции приглушены, а люди более спокойны, разница стала очевидна. Здесь старели, здесь умирали, здесь постоянно старались что-то успеть, но не знали, что именно. Кусочек счастья? Хорошую работу? Женщину, которая бы смогла родить достойных отпрысков и не пилила по утрам; мужчину, сумевшего устроиться в жизни? Устроиться зачем, для чего? Здесь пытались дожить до старости так, чтобы остались хоть какие-то греющие душу воспоминания и не тяготило чувство упущенного, несделанного.

Да, время — жестокая вещь. Оно накладывает рамки и неимоверно взращивает желание чего-то хотеть. Потому что можно не успеть… потому что в итоге никто не успевает, потому что этот мир — проходная точка, где люди учатся испытывать эмоции, учатся быть счастливыми.

Многие проваливаются.

Пробираясь сквозь попадающиеся на пути тела, я в какой-то момент натолкнулась на парня, преградившего мне дорогу. Расслабленная вялая улыбка, стеклянные глаза, глуповатое — для него, наверное, счастливое — выражение лица.

— Выпей со мной. Угощаю.

Я покачала головой.

— Ну че ты, куда торопишься?

Он качнул высоким стаканом, зажатым тонкими, почти женскими пальцам, и едва не облил меня пивом.

— Дай пройти.

Не успела я напрячься, как рядом, взрезав толпу, как разрезает волны острый нос быстроходного лайнера, возникла высокая фигура, и от нее моментально дохнуло холодом. Но не тем, что рецепторами ощущает кожа, а тем, что на уровне инстинктов ощущает позвоночник. На голове у всех — я могла в этом поклясться — находящихся в радиусе пяти метров зашевелились волосы.

Чейзер.

Причем Чейзер в его настоящем проявлении — охотник, убийца.

— Проблемы?

Несмотря на то, что вопрос был задан очень тихо и направлен только на одного, толпа расступилась, почуяла, что рядом находиться не стоит. Что-то заставило людей отойти, и это несмотря на тесноту, несмотря на отсутствие осознания происходящего. Поразительно.

Парень со стеклянными глазами стоял без движения, его взгляд изменился, из глупого сделался зверушечьим. Так смотрит на приближающегося питона брошенная в стеклянный аквариум крыса. Глаза обычного человека прилипли к холодным глазам убийцы, и я знаю, что он видел в них: холодные бетонные стены, стук собственного сердца и тени. Он видел в них дыхание смерти.

— Я уже ухожу… Ухожу, слышите?! — он вдруг заорал так, будто увидел поднесенный к пальцам нож для обрезки сигар.

Несколько лиц моментально обернулись. Их взглядам предстал бледный, покрытый потом юноша и спокойно стоящий без движения мужчина. Ни матов, ни драки. Веселуха осталась за кадром; лица разочарованно отвернулись.

— У тебя пять секунд. — Аллертон оставался предельно спокоен; ни единой дрогнувшей на лице мышцы. А вот стоящий наротив вдруг сорвался с места так резко, что пиво все-таки выплеснулось на какого-то парня. Тот резко развернулся, поймал обидчика за рукав и облил в ответ потоком брани. Через секунду обоих заглотила толпа.

— Спасибо. Ты пришел вовремя, хоть я и сама могла бы… — поблагодарила я Мака.

— Не стоит благодарности. Видишь ли, даже пьяные мы остаемся теми, кто мы есть.

Теперь, когда опасность миновала, взгляд зеленовато-карих глаз вновь неуловимо потеплел. Окружающие интуитивно почувствовали смену настроения охотника и перестали волноваться, расслабились, заговорили громче. Недавний холод растворился в воздухе, напряжение, подобно сгладившейся синусоиде, улеглось.

Мы направились к столу.

— Давайте-ка еще по одной! — Раскрасневшийся Эльконто, вернувшийся с танцпола, спешил пополнить запасы выпарившегося с потом в процессе танцев алкоголя с помощью стопки водки. — Очень хорошая, между прочим, мне нравится… До этого было какое-то паршивое вино, а вот эта жидкость хороша!

— Согласен, я тоже заценил! — Канн накатил стопарь и тут же забросил в рот маленький корнишон. — Уже третью бутылку пробуем, эта пока лучшая.

Снайпер покрутил в руках бутылку «Абсолюта».

— Швеция, это где?

Я посмотрела на коктейль, который держала в руках, и сфокусировала взгляд на Дэйне.

— Тебе прямо сейчас показать?

То ли атмосфера набравшего обороты веселья увлекла, то ли всех разморило от усталости, но надрались мы прилично. Причем все. Музыка, казалось, начала грохотать еще сильнее. Народу прибавилось до кондиции селедок в бочке.

Баал, кое-как отвязавшись от преследующей его весь вечер рыжеволосой девицы, подошел к столу и довольно осклабился.

— Слушайте, а хорошо гудим!

— Ага, согласен. — На мое плечо легла тяжелая рука Аарона. — Это все ей спасибо, нашей «перевозчице».

— Слушайте, а Лагерфельд-то там так и залип! Уже целых три бабы вокруг него вьются! Ну-ка, выпьем за это! — Дэйна несло. — Давай-давай, Ди, не отставай! Тебе тоже надо иногда отрываться.

— Ну, вы даете, блин… как я вас завтра «катать» буду?

Мой язык заплетался, а в теле царила приятная усталость. Хотелось привалиться к любому из плечей и заснуть.

— Как-как! Как сможешь, так и будешь!

Кто-то принес и поставил передо мной еще один коктейль.

— Да знаете ли вы, что хуже пьяного телепортера может быть только пьяный ассассин…

Получив мягкий толчок в бок, я повернулась. Пьяные глаза Рена Декстера улыбались; в руках он держал рюмку с водкой, которой мне же и отсалютовал.

Красота!

*****

Часом позже портье отеля «Ritz Carlton» лицезрел странную не совсем трезвую посетительницу, пытающуюся объяснить, что ей нужен президентский люкс. Да, для нее одной. Да, именно президентский. Желательно очень просторный и с кучей диванов, так как по ночам она любит спать в разных местах. И на полу, и в креслах, и даже на матрасах, если таковые имеются.

Дежуривший в эту ночь Павел Громов, привыкший к различным причудам гостей, заверил, что в номере с площадью в двести тридцать семь квадратных метров может разместиться одновременно до десяти-двенадцати посетителей. Уверена ли дама, что ей требуются дополнительные спальные места?

Дама смешно икнула и отрицательно покачала головой, мол, в таком случае ей достаточно имеющихся. Протянула паспорт и деньги.

Громов только потом понял, что удивило его больше всего: девушка в спортивной куртке, прописанная в каком-то провинциальном городе, даже не спросила про цену апартаментов.

Глава 3. Все еще Москва

Просыпаясь, Мак Аллертон чувствовал пульсирующую головную боль, привкус алкоголя во рту и тошнотворное брожение в желудке. Мда, кто-то вчера слишком много съел и выпил… Лениво ползающие в голове мысли иногда притормаживали, чтобы прислушаться к разговору, доносящемуся из соседней комнаты.

— Зачем было снимать такие хоромы, Ди? Могла бы закинуть нас к Дэйну, и все дела.

— Ну, вот еще! Весь смысл отдыха в том, чтобы проводить время далеко от дома. А сейчас вы как раз далеко.

— Во сколько обошелся тебе этот дворец?

Очевидно Бернарда и Лагерфельд (собака, добрый, как огурец, судя по голосу…) завтракали в гостиной. Позвякивал фарфор; пахло свежесваренным кофе и яичницей с беконом. Слюноотделение усилилось, хорошо бы встать и забросить в трюм нормальной еды.

— …какая разница, Стив? Деньги — это энергия, предназначенная для того, чтобы приносить радость. Вот и пусть приносит. Отдавая ее с благодарностью, умея радоваться тому, что получаем взамен, мы привлекаем в десятки раз больше.

— Дрейк точно оказал на тебя влияние.

— И потом, если бы не этот номер, Мак с Реном не провели бы полночи, играя в шахматы. Правда, они, по-моему, решили, что это солдатики, но кого это заботит. Помнишь, как смешно Чейзер пытался оседлать коня пальцами?

— А потом проскакать по полю до самого короля, размахивая зубочисткой как мечом? Ха-ха, да я на всю жизнь запомнил…

Откуда-то из соседнего кресла доносился раскатистый храп не то Дэйна, не то Аарона. Мак едва не пропустил из-за него следующую фразу Бернарды.

— Слушай, Стив, а ты сам вообще не пьянеешь? Ты ведь тоже пил вчера будь здоров.

Лагерфельд смачно что-то жевал, желудок Чейзера едва не вывернулся из тела, пытаясь достичь соседнего помещения еще до того, как хозяин поднимется с лежанки.

— Пьянею. Только мой организм умеет входить в режим очистки от интоксикации. Я же нейрограф. Тебя, вон, за минуту на ноги поставил… сейчас и остальные подтянутся, сделаю из них бодрячков. У нас сегодня большие планы?

— Наполеоновские.

— Какие?

— Ну… очень большие.

— Тем более, пора всех будить.

— Ага. С меня хватит столицы. Как только все позавтракают, покатаю вас по миру.

Заслышав приближающиеся шаги, Мак наконец разлепил глаза; тот, кто храпел справа — а им все-таки оказался Дэйн, — тоже затих, предчувствуя не то скорую тряску за плечо, не то бодрящую инъекцию в пятую точку.

— Доброе утро всем! Алло! Кто еще не проснулся, просыпаемся и встаем! В очередь за таблеточками от жадности, за пилюльками для очистки тела и мозгов, за тонизирующим массажем шеи!…

Эльконто, не открывая глаз, раздраженно почмокал губами.

— Иди сюда, рыжий, сядь на мой ботинок, я тебе такой массаж сделаю…

— А Дэйн, который вчера путался с геем, приняв его за девушку, подлежит дополнительному осмотру…

— Что?!

Для того, кто еще минуту назад видел сладкий сон, снайпер поразительно быстро принял вертикальное положение и увидел давящегося в кулак от смеха доктора.

— Да что ж ты за изверг-то!!! Даже проснуться нормально не даешь!

— А нормально — это как?

— Медленно…

— …и ласково? Ну, иди сюда, я тебя обниму. Утренний %№*# не обещаю, но через штаны пощупать могу…

— Ну, все! — Пошатывающийся Дэйн, напоминая выползшего из берлоги медведя, поднялся с разложенного кресла, в котором провел ночь, навел прицел красных глаз на Стива и всей тушей рванул вперед. — Сейчас ты у меня получишь, дохтур… За все твои шуточки… за все мои страдания…

Когда топот, звук сдвигаемого подошвами паласа и рык затих где-то за дверью, Аллертон наконец позволил себе рассмеяться в голос.

*****

Пятнадцать минут спустя — свежие, переодетые (да, на три минуты все-таки пришлось закинуть их к гостиную к Дэйну) и значительно пободревшие после выданных Лагерфельдом пилюль ядовито-красного цвета — мы все вместе завтракали и занимались обсуждением планов на день.

— Я за архитектуру!

— А я бы на водопад посмотрел…

— А что за колесо обозрения, о котором ты говоришь? Высокое?

— Так, господа, надо решить, с посещения чего мы начнем….

В ход шли булочки с джемом, тосты, блины, пирожки и даже шоколадные конфеты — пригодилось абсолютно все, что находилось на столе. Конвейер из голодных ртов был готов перемолоть все, вплоть до ножек стола. Сыр, ветчина, бекон, вареные яйца — все, что входило в состав готовых завтраков, умялось на считанные минуты…. В том кафе, где этим утром готовили заказ «to go», пришлось соврать, что ко мне приехали дальние родственники. Голодные и все разом.

Парень на кассе посмеялся.

— Решено! — Я подняла глаза и оглядела своих «туристов». В светлой просторной комнате, куда через окна светило яркое весеннее солнышко, а кофейный аромат пропитал и диваны и подушки, продолжали голосить на разные лады. — Сегодня мы ухватим столько, сколько сможем. Все поели?

Великая Китайская стена.

Шэньян, Ляонин. Девять утра местного времени.

Здесь царил дух навсегда застывшего времени.

Мощь, питающая кладку из-под земли, широкие каменные ступени, бесконечная череда бойниц, простирающихся до самой башни, стоящей в отдалении на горизонте. Здесь чередовалась энергия поколений, пробиваясь сквозь зыбкую ширму настоявшего, доносились голоса тех, кто много столетий назад канул в историю, их слова вплетались в потоки воздуха, чтобы позже быть услышанными теми, кто придет после. Здесь, рассеявшись, словно туман над долиной, стоял Дух Силы, той самой — древней, могучей и неодолимой, что сделала это архитектурное сооружение столь уникальным в своей неприступности.

То была Стена.

Здесь тишина состояла из неслышных завываний ветра, долетевшего с холмов и запутавшегося в терракотовой глине, отдаленного щебета птиц, живущих в соседствующем с молчаливым хребтом лесу, и редком постукивании перекатывающихся камушков, задетых неосторожной подошвой туристического ботинка.

«Не тревожь…» — будто бы говорила замершая змеиная спина, изгибаясь по холмам до самого горизонта — спина спящей эпохи, символ нерушимости. — «Не видишь?… Тихо… Хорошо… Замри и прислушайся…»

Казалось, стоило замереть и утонешь.

Скелет мифического китайского дракона — вот на чем стояли мои подошвы. Шепот щебня, застывший взгляд пустых бойниц, лапы, вросшие в землю…

Мужчины, стоявшие позади, молчали. Здесь настроение задавали не посетители, его задавала окружающая природа и величавая монументальность бытия.

Осторожно дотрагивался до лба ветерок, шевелил волосы, неслышно спрашивал: «Красиво, да?»

Красиво.

— Мда…. — только и произнес Аарон Канн, медленно оглядывая окрестности. — Не знаю, что за история у этой нации, но воевать и строить они умеют.

Водопад Игуасу. Южная Америка.

Мисьонес. Полночь.

Ливень колотил по курткам отбойными молотками; грохотало повсюду: из туч, извергающих молнии каждые двадцать секунд, и от воды, стекающей вниз по камням со скоростью сорвавшегося в бездонную пропасть локомотива.

Двести сорок потоков, одновременно сливающие воды в бурлящую воронку, отвесный обрыв, на который мы попали благодаря мне, и кромешная темнота вокруг. Если бы не вспышки молний, казалось бы, мы в аду — сыром, громыхающем непонятно чем, завешенном моросью аду.

— Твою мать! Скользко-то как! И вся одежда насквозь…

— Блин… ни тента, ни зонта! Ди! Это что за место такое?!

— Ох, тут лететь! — Мужской силуэт отшатнулся от обрыва.

Я хохотала.

Джунгли. Ночь. Рядом один из самых высоких водопадов мира, который почти не видно, и ливень, хлещущий, как из ведра. Вот тебе и снова издержки работы телепортером. Кто-то просто забыл посмотреть карту часовых поясов.

— Сейчас… сейчас унесу! — прокричала я в ответ. — Я думала, тут как на Ниагарском: подсветка, лодочки и все прочее… Точно не хотите задержаться? В джунглях еще и живности ночью полно — повеселимся…

Баал уже приклеился к моим холодным пальцам. За ним в рядок собрались и остальные, приготовились линять из грохочущей сырой полночи.

— У-у-у… какие цацы! — Выпученные глаза спецотряда во вспышках рвущихся над головой молний заставляли меня покатываться со смеху. — Окей, все полюбовались водопадом? Даем деру?

Никогда я еще не слышала более слаженного положительного ответа.

Сорок минут спустя, уже переставшие трястись, сухие, переодевшиеся в гостиной у Дэйна, но все еще ошалевшие от случившегося, мы пили кофе в одной из теплых кофеен Санкт-Петербурга.

Развернув на столе географическую карту, я ткнула пальцем на границу Бразилии и Аргентины.

— Вот сюда я вас закинула. Видите, это другой континент? У нас разные временные зоны. А дальше мы хотим попасть вот сюда… — Мой палец переместился на остров британского государства и постучал по точке с названием «Лондон». — Только нам сначала придется немного походить по северной столице России, иначе снова заявимся еще до рассвета.

Глядя на озадаченно изучающие карту лица коллег, я покачала головой.

— Сложно, когда у вас круглая планета, а не куча наслоений в виде Уровней, да?

— Ничего, тем интереснее. — Взъерошенный Лагерфельд, судя по всему, вообще никогда не унывал.

Не столь оптимистично настроенный Канн отхлебнул кофе, оперся плечом на деревянную стену и спросил:

— А нет ли места, где можно погреть кости до этого твоего Лондона? Где не сыро, не темно и светит солнце?

— Пляжа, ты имеешь в виду?

— Да, пляжа… вот как раз бы там несколько часов и повалялись.

Настал мой черед скрести щеку.

Эль-Нидо. Филлипины.

Местное время: 11:23 Температура воздуха: +28 градусов по Цельсию.

Поразительно, но в этом месте всем так понравилось, что мы провели на одном из пляжей Палавана почти целый день.

Завтрак в питерской кофейне, перенос в особняк Эльконто, чтобы в очередной раз переодеться, захватить с собой полотенца, шорты, купальные плавки, крема для загара и прочую дребедень, а после прыжок сюда, в тропический рай.

Да, рай, только так можно было назвать это место: изумительная голубизна кристально чистой воды — чаша бассейна, застывшая среди мраморных скал, жаркий бриз, шелест пальмовых листьев, тихий скрип катамаранных мачт, стоящих у кромки берега, и горячий бархатистый песок под пальцами.

Не удивительно, что, как только моя щека коснулась полотенца, сознание, успокоенное размеренным шелестом волн, криком птиц с кроны раскидистого дерева и знакомыми голосами коллег, готовящимися нырнуть в море, принялось отключаться. Как тепло, как хорошо… хотелось расплыться по берегу медузой.

Плеск воды, пригревающий ладошку луч солнца, нос, просунутый в дырочку из скрученной на голове майки — и лицо не обгорит, и тень, в которой приятно спать. Кто-то обсуждал красивый вид, кто-то дизайн лодок, кто-то шуршал пакетами, а я тихо сливалась с пляжем, с горячим песком, с жарким ветром, с соленым воздухом и криком кружащих в небе пернатых.

Через несколько минут меня окончательно разморило.

Проснулась я заботливо укрытая полотенцем и в тени пляжного зонтика.

Подняла голову, стянула майку и попыталась сориентироваться во времени и пространстве. Мраморная бухта, залив, живописные скалы…ах, да — Филиппины…

Сколько же времени?

Солнце сдвинулось и сдвинулось прилично, проделав по небу дугообразный путь, тени удлинились, но жара спадать еще не начала.

Рядом, читая какую-то местную газету, курил Халк.

— Проснулась?

Я осоловело помотала головой. Сюрреалистично красивый пейзаж вокруг казался заставкой с рабочего стола.

— Сколько я проспала?

— Не так долго, на самом деле. Часа три.

— Ничего себе!

— Видимо, тебе требовалось отдохнуть.

— А где остальные?

Халк, одетый в смешную кепку из свернутого газетного листа, неторопливо затянулся, выпустил дым изо рта и качнул головой, я проследила за его взглядом. Баал, рассекая воду мощными гребками, мерно шел брасом у самых скал (он вообще из воды выходил?), Рен и Лагерфельд, сидя под соседним зонтиком, рассматривали какие-то цветастые брошюры и что-то жевали — наверное, кто-то из местных торговцев принес их вместе с напитками и бутербродами. Канн дремал на лежаке, как и я до этого, полностью укрытый полотенцем (Стивен втихаря успевал позаботиться обо всех). Ну, а Эльконто, как того можно было ожидать, наслаждался цветником из четырех дам, сидя метрах в пятидесяти от наших зонтов. Горячий бриз периодически доносил переливистый женский смех и запах разномастных духов.

— А где Чейзер?

— Отлить пошел, наверное. — Газетный лист перевернулся; Конрад с интересом прочитал заголовок очередной статьи. — Представляешь, этот браслет позволяет воспринимать и печатную речь. Глядя на вывески, я как-то не задумывался об этом, а вот газеты — это очень интересно.

— Вы что-нибудь поели?

— Да, местные принимают доллары. Мы брали у них какую-то еду — хлеб, колбасу с майонезом.

— Поняла, сэндвичи. Это хорошо. Блин, Эльконто же там обгорит… поди, даже кремом не намазался, — пробубнила я, поднимаясь. — Сколько времени сейчас?

— По Нордейлу? — Халк улыбнулся.

— Ах да… конечно…

Я мысленно чертыхнулась.

Пока тут все тихо и спокойно, мне надлежало решить несколько задач: переместиться в Лондон, купить билеты на знаменитый «London Eye», а после сгонять в Норвегию и арендовать для нас коттедж, в котором предстояло переночевать.

С некоторым сожалением оглядев пляж — какая чудесная все-таки бухта, жаль покидать, — я предупредила Халка о том, что скоро вернусь, и исчезла.

*****

Посетив отхожее место, а после решив прогуляться по прилегающей к берегу территории, он заметил ее прячущейся за кустарником — ту самую девушку, что вот уже целый час наблюдала за ним.

Мак остановился.

Темноволосая островитянка с огромными карими глазами и тонкими бровями, изящная и полногрудая, в красном с белыми цветами купальнике, заметив, что ее присутствие обнаружено, неуверенно покинула свое укрытие. Босая, с юбкой из пальмовых листьев вокруг талии. Посмотрела на него и застенчиво улыбнулась. Точно местная жительница, не приезжая. Аллертон определил это интуитивно — логика при отсутствии знаний о местности не помогла бы.

Заметив, что мужчина не уходит, но и не спешит представиться, смуглянка сделала шаг вперед и протянула тонкую руку — на ее запястье звякнул браслет из кораллов.

— Аналин.

Чейзер едва заметно нахмурился: его гаджет, отвечающий за перевод, молчал. Что это за слово, что оно означает?

Девушка улыбнулась шире и, видя недоумение собесденика, добавила:

— Я Аналин. А ти? Ви?

Аллертон выдохнул с облегчением — значит, переводчик не сломался, не поплыл от воды. Протянул в ответ руку, осторожно пожал тонкие пальцы с короткими ногтями.

— Я Мак.

— Мак?

— Да.

Аналин, стараясь скрыть проскальзывающее во взгляде восхищение, оглядела обнаженный накачанный торс. Затем плавки. Покраснела, смутилась и тут же добавила:

— Ти умеешь плавать, Мак?

— Умею.

Вокруг ярких сладко-пахнущих тропических цветов весело звенели пчелы, гудели, словно маленькие пылесосы, присаживались вглубь лепестков и снова взмывали вверх. Шелестели верхушки пальм; сквозь них проглядывались плывущие по насыщенному синему небу далекие белые облачка.

— Пойдем плавать?

— Вместе?

— Да. Ти и я. Вместе.

Чейзер вдохнул напоенный солью морской воздух и огляделся: странное место, дивное, сказочно красивое. Взгляд вернулся к девушке — сначала к ее огромным глазам, к пухлым, закушенным от смущения и собственной дерзости губам, затем к впадинке над ключицей. Автоматически переполз ниже, к ложбинке между полными грудями, в которой, подвешенный на коричневой веревочке, покоился овальный медальон. Представил, как по покатым плечам и черным волосам будут стекать капельки воды, как напряженные от холода соски уткнуться в тонкую ткань купальника, и не смог удержаться — кивнул.

Почему нет? Отдых…

— Пойдем.

*****

Лондон встретил сыростью.

Серая каменная кладка строений, серая дорога, кажущиеся серыми из-за висящего тумана машины и даже серый воздух.

После Филиппин подобное изменение климата перенеслось, как ни странно, легко: все выглядели отдохнувшими, расслабившимися и в меру бодрыми. Без ропота отстояли очередь на колесо обозрения, загрузились в одну из стеклянных кабинок, полюбовались тем, чем можно было полюбоваться, несмотря на плотную белесую завесу тумана, почти полностью скрывшую Темзу и идущие по ней суда, а после расположились на широких ступенях фонтана, расположенного на Piccadilliy-Circus.

Я не спрашивала, чем ребята занимались до моего прибытия — их чуть подгоревшие лица выглядели умиротворенными, а движения расслабленными, и это было всем, что мне требовалось знать.

Здесь, в центре пасмурной британской столицы, глядя на проезжающие мимо двухэтажные автобусы с зажженными фарами (а ведь кто-то живет в подобной сырости каждый день), мы жевали излюбленное англичанами блюдо — жареную картошку и рыбу в кляре. Так называемый «Fish & Chips». Халк ковырялся вилкой в бобах, Чейзер вывалил весь кетчуп на треску и теперь с удовольствием отъедал от нее огромные куски, Лагерфельд налегал на мясной пирог с почками и горошек, Эльконто мел все подряд с аппетитом и без разбора.

Город казался бесцветным.

Если бы ни меняющиеся сигналы светофора и неоновые огни реклам, он и вовсе казался бы монохромным. Одетые в преимущественно в темное пешеходы, бледные столбы, коричневые стволы деревьев, стальная ограда, идущая вдоль дороги, бесцветность зданий… Казалось, запрет выделяться, существовавший здесь всего какие-то лет двести назад, сохранился и по сей день: это вам не какие-нибудь Гавайи, это Англия, поэтому будьте добры, уберите эту цветастую юбку и наденьте что-нибудь монотонное, приглушенное и чинное. Да, мадам, это я к вам обращаюсь…

— Как-то тут уныло.

Декстер прочитал мои мысли.

Я кивнула.

— Тем не менее эта держава считалась одной из самых могущественных много столетий подряд. Огромное количество колоний… Британцы оказали сильное влияние на взгляды и культуру остального мира.

Рен поморщился.

— Все равно уныло. — Неодобрительно оглядел прохожих, хмыкнул. — Кажется, убей здесь кого-нибудь, и придется за собой стены тряпочкой оттирать.

Я прыснула.

— Если бы ты знал, насколько прав.

Справа в мусорную корзину полетела пустая картонная коробка, вымазанная соусом. Эльконто вытер губы салфеткой, скомкал ее, зашвырнул в ту же корзину и повернулся ко мне.

— А что у нас в планах дальше?

— Дальше? — Я улыбнулась. — Использование твоих фирменных унтов.

— Унтов?

Гаджет Дэйна, видимо, на переводе этого слова дал осечку.

— Говнодавов, — услужливо подсказал Лагерфельд.

— Ух, ты! — Снайпер оживился. — Перекинемся в холод?

— А то. Еще в какой. — Я вытерла руки, отставила коробку с остатками жареной картошки и оглядела ребят. — Сейчас возвращаемся в гостиную к Дэйну, переодеваемся в теплое и перемещаемся туда, где будем ночевать. Все готовы?

Норвегия. Tromsø.

Вечер. Минус пять по Цельсию.

Конечно, то была рискованная затея, но они не роптали и не задавали вопросов о том, что мы делаем в этом странном северном городке. Прогуливались по узким улицам между выкрашенными в зеленый, розовый и желтый двухэтажными домиками, с интересом рассматривали сувениры в маленьких лавках и слушали мои рассказы о белых медведях, фьордах и викингах.

До заката оставалось около часа.

Я молилась и смотрела на окрашенное багровыми всполохами ясное безоблачное небо.

Да, конечно, конец марта — уже не совсем сезон, но, может быть, нам повезет… должно повезти.

В центре деревушки, что норвеги именовали коротким словом «by», на центральной площади стояла небольшая сцена, на которой выступал местный фольклорный ансамбль. Женщина в зимней куртке и вязаной шапке с оленями пела на старо-исландском языке, с переводом которого стопорился даже лабораторный браслет. Виноват в том был то ли акцент певицы, то ли неправильно произнесенные ей слова, ясно было лишь то, что напев рассказывал о неком корабле, попавшем в шторм у северных скал, а вот что именно произошло с моряками, осталось загадкой.

Темно-красный деревянный домик — удобный, оснащенный всеми современными удобствами коттедж, что мне удалось арендовать — находился на самом краю Тромсё, практически на отшибе, куда свет от городских окон и фонарей уже не долетал.

Тем лучше.

Зачем мы здесь? В чем смысл? Почему именно в этом месте? Я была благодарна за отсутствие подобных вопросов. Команда доверяла мне безоговорочно: если Бернарда решила, что следующим пунктом должен быть именно этот, то так тому и быть.

Спасибо им.

Лишь бы нам в эту ночь повезло…

От нечего делать поджарили на мангале во дворе купленные в магазине сосиски, попробовали местного, оказавшегося очень неплохим, пива, а через часок легли спать — сказалась усталость долгого дня.

Но даже тогда, когда шорох и возня в темных комнатах затихли, и коттедж наполнился размеренным тихим храпом, я продолжала смотреть в окно.

Природа, ну, пожалуйста, не подведи!

Над пологим холмом, покрытым елями, неторопливо плыла луна.

3:15 утра.

— Встаем! Ребята, встаем, одеваемся и выходим на улицу! Все, мигом! Давайте, собирайтесь-собирайтесь!

Недовольное ворчание прерывалось шорохом натягиваемой одежды.

— Куда одеваемся? Зачем?

— Блин, четвертый час, Ди, может, поспим?

— Одевайтесь!

Они нехотя оделись, обулись и сгрудились у двери. Взирали хмуро, молча спрашивая: «И нафига?»

— А теперь на выход. Как только выходим, смотрим на небо. Давайте-давайте, в темпе, я не знаю, сколько оно продлится.

Толкнув деревянную дверь, первым наружу вышел Баал, а сделав шаг, застыл с задранной вверх головой. Остальные недовольно заворчали.

— Ну, ты уже подвинься…

— Чего там такое?

— Мы тоже хотим посмотреть!

Я протиснулась мимо Карателя и улыбнулась. Вот теперь можно ликовать!

Каждый, кто, обходя Регносцироса, выходил на улицу, мгновенно, словно по взмаху волшебной палочки, застывал, поднимал лицо к небу и превращался в зачарованную магическим видом статую. Через минуту неподалеку от крыльца стояло семь мужчин с одинаковым выражением лица: распахнутые глаза, распахнутый рот и отражающиеся в зрачках зеленоватые всполохи. Лишь вырывались наружу клубящиеся облачка пара, да скрипел под подошвами снег.

С минуту или около того никто не мог произнести ни слова — на темном небе, растянувшись от горизонта и до самых макушек, застыло в своем великолепии северное сияние.

Слоистое мерцание, магическая пыль, свет, порожденный космосом — невероятное, завораживающее зрелище. Ощущение свершившегося чуда — смотри на небо и загадывай, что хочешь, все мысленно попрошенное в такой час обязательно исполнится. Истинная магия.

— Ди, что это?

Силуэты деревьев, застывшие темными лапами на фоне желтоватых и местами розоватых всполохов. Зеленый все же преобладал. Ленты свечения медленно перетекали из одной в другую и меняли форму — простоишь часами и все равно не сможешь оторвать глаз.

Спасибо, природа, спасибо! Конец марта, но ты поделилась чудом, спасибо!..

— Это очень редкое явление на нашей планете. — Я не отличалась от остальных, взирая на небо с благоговением. — Оно называется северное сияние, и мы приехали сюда именно для того, чтобы увидеть его.

Глава 4

Следующий день в своих бесконечных прыжках и переодеваниях оказался сиамским близнецом предыдущего, изменились только названия стран под постукивающим по карте ногтем и созерцаемые следом за этим пейзажи.

Швейцарские Альпы, Пизанская и Эйфелева башни — Европа с благосклонным кивком аристократичной головы приняла визит посетителей из мира Уровней и показала себя во всей красе наступающей весны. Перекус в Амстердаме в двенадцать дня, а после обед в Японии — как же не попробовать знаменитую Фугу? Да, знаю, только что был полдень, а теперь уже восемь вечера… Что ж, пусть будет ужин, а после снова рванем на яркий день. Где наша не пропадала?

Ребята начинали привыкать к резкой смене часовых поясов.

А что в этом месте? А вот здесь?

Глянцевые страницы атласа замусолились, покрылись отпечатками пальцев и кофейными разводами.

А, может, попробуем вот сюда? Что это за Америка такая? Что, темно? Минус двенадцать часов? Эх, опять придется ждать ночи… Нет? У нас снова какие-то планы на вечер?

И не какие-то, а очень даже интересные.

Ведь не зря же я несколько дней назад просила двоюродную бабушку приготовиться — к семи вечера нас уже ждут и, надеюсь, ждут не только хлебом-солью, но и натопленной баней.

Полысаевка. Где-то в России.

Минус семь по Цельсию.

Деревня гудела, как улей, начиная с самого утра.

Как же, заморские гости, и это к Захаровне! Да, внучка у ейной сестры, той, что в городе живет, вроде как переводчица, вот и возит. А сколько их? Да Бог знает, но встретим, как полагается.

Жарился в печах хлеб, шкворчала на сковородах картошка, лепились пельмешки, да не простые, а с отборным мясом, сальцом и перцем, чтобы не пресные, а с пряным бульончиком внутри, как сварятся. Кто-то занялся борщом, кто-то поросенком — для такого случая как ни запечь?

Дрова для баньки нарубили еще в обед, печи в домах почистили, стены и столы отмыли, да постелили на них лучшие вышитые вручную скатерти — кто знает, а вдруг заглянут посетители на огонек? А не заглянут, так все равно глазу приятно.

Бабки пшыкали на внучат — нечего горячую выпечку и варенье таскать; деды почесывали усы да бороды — маленькая деревушка, и показать-то нечего… Ну, ежель гости не привередливые, то настойку на стол поставим, угостим перцовой, да расскажем историю края. Хоть и жидкая она, история-то, но какая уж есть, не обессудьте.

Раз уж в Полысаевку пожаловали, то, как говорится, чем богаты…

К шести часам у Захаровны начал толпиться народ: курить, балагурить, поглядывать на дорогу. Когда они там пожалуют? И на чем? Главное, чтобы картошечка не успела остыть.

Солнце медленно скользило к горизонту; сидел на заснеженной обочине серый кобель — немецкая овчарка по кличке Карат, принюхивался к долетающим из избы запахам жареного мяса.

Над банькой, неторопливо уползая в темнеющее небо, вился дымок.

*****

— Где это мы?

— Снова у меня на родине. Только на этот раз не в городе, а в деревне, я вам о них рассказывала.

Мы шагали вдоль леса по покрытой грязью дороге. Восемь пар обуви — семь мужских и одна женская. Снег, не желая уходить и поддаваться влиянию весны, все еще лежал толстым слоем в низинах и по берегам узенькой речки.

Миновали деревянный мост. За поворотом показались приземистые домики; я посмотрела на часы: как раз к семи.

— Покажу вам, как живут вдали от столицы и чем дышат местные люди. Тут в основном старики, молодняк уезжает жить и работать в города. А здесь тихо, развлечений никаких, зато остались традиции, думаю, вам будет интересно взглянуть. Нам обещали подготовить баньку…

— Баньку?

— Да, помоетесь, попаритесь березовыми вениками, в снег попрыгаете, благо, он еще не растаял.

Шагающие рядом со мной мужчины переглянулись.

— А зачем в снег?

— Для контраста температур. Бодрит.

— В одежде?

— Голышом.

— Совсем?!

— А то.

Ответом мне служило настороженное молчание.

Я улыбнулась.

— Ничего, пара рюмок водки, и вам станет понятно, что к чему. Воспринимайте это как местное развлечение.

*****

Гости, все как на подбор, оказались здоровыми молодцами, даже бугаями: высокие, статные, кровь с молоком. И на каких только харчах так отъелись?

Местные бабы засмотрелись.

Поначалу визитеры настороженно озирались, рассматривали приготовленный стол, собравшейся в тесной комнатушке народ, слушали имена, запоминали, вежливо кивали. Говорили мало и с акцентом, еду пробовали аккуратно и по чуть-чуть, будто боялись, что не пойдет она привыкшим к заморской пище желудкам.

Но постепенно распробовали и борщ, и порося, научились пельмени есть ложкой и со сметаной, стали крошить сверху зеленый лучок, выращенный бабой Варей в избе на подоконнике. А после нескольких доз настойки заметно оттаяли, расслабились, повеселели, сделались розовыми.

Мужики возрадовались — оценили гости настойку! Знать, есть у них вкус, и губа не дура!

Вечер пошел веселее.

Бабки после той же настойки принялись бомбардировать молодцев вопросами: Ильична все выспрашивала, как да где живут, Олеговна — про работу, Васильевна тут же попыталась сосватать внучку за того, что с черным хвостом — уж больно он, мол, на ейного покойного мужа в молодости походил. Ведь говорят, что когда ладони квадратные, а брови широкие, то и характер хороший, не взбалмошный и не дурной, как раз бы ее Нинке такой подошел.

После этой фразы Баал стал прятать нарастающий шок под вежливой маской, а руки — под столом.

Один из дедов, перебрав с перцовкой, попытался было затянуть фронтовую, но его прервали, сказали, песнопения будут позже, сначала бы гостей отмыть в баньке, они как раз дозрели. Поэтому через пять минут раздобревшим иностранцам выдали валенки с галошами (нечего свои хорошие ботинки стаптывать), объяснили, где взять веники, мыло, черпаки и что с ними делать, а после отправили в конец огорода, где уже давно протопился деревянный сруб.

Напоследок предупредили, в какой сугроб лучше прыгать, чтобы уж наверняка…

Стоило молодцам хлопнуть дверью, как местные женщины — из разряда «все, кому еще нет пятидесяти» — тут же перебежали в дальнюю комнату и, толкаясь задами, приклеились к окнам.

*****

Пока спецотряд намывался (или чего уж он там делал?) в бане, я успела пообщаться с половиной собравшихся у двоюродной бабушки родственников: ответить на разномастные вопросы, поблагодарить за еду и прием, рассказать пару баек «с работы» — повеселить стариков историями городской жизни.

Здесь, в Полысаевке, гости случались редко, а уж иностранцы и того реже. Проще говоря, никогда.

Казалось бы, двадцать первый век, коммуникации, телевидение, давно открыты границы, а в таких вот затерянных закутках люди все так и живут, как пятьдесят, как сто лет назад: чугунные чаны, противни для жарки хлеба, корыта для стирки… Живут и не тужат, как мы иногда думаем, выходят вечером на завалинку, садятся на знакомое бревно у прогревшегося за день забора и смотрят, как клонится к горизонту солнце, а коровы, подгоняемые пастухом, возвращаются домой.

И есть для деревенских жителей что-то родное и незыблемое в утренних криках петуха, в тикающих на стене часах, доставшихся еще от прабабки, в замусоленных и застиранных шторах на окнах, стекла в которых давно бы сменить… В потрескавшейся раковине с прибитым к доске умывальником, в извечном — от рассвета до заката — огороде и в знакомых лицах, что проходят вдоль по улице. Всех знаешь, со всеми поздороваешься, спросишь, как здоровье и дела.

В деревнях есть то, чего нет ни в одном городе: пусть нет круговерти из событий, но есть тишина и размеренность, пусть немного новостей, но есть отсутствие суеты, почти нет приезжих, но зато все знакомые, свои.

Анастасия Захаровна выспросила и про сестру Таисию, и про маму, и про всех, кого смогла припомнить. Хорошая она, старенькая и теплая. А как радовалась, что внучка приедет ее повидать…

В какой-то момент я пожалела, что не привезла ей, гостеприимной родственнице, которую и знала-то не так хорошо, какого-нибудь сувенира. Хоть маленького, но…

Идея пришла в голову неожиданно.

Я посмотрела на часы и сказала, что выйду в туалет.

Меня снабдили дополнительным мотком туалетной бумаги (вдруг во дворе закончилась?), посоветовали держаться стены (земля стылая, ногу не подверни) и отправили с Богом.

Проходя по двору, чтобы скрыться в тени от глаз, я бросила взгляд на стоящую в отдалении баню.

Оттуда доносились вполне себе пьяные визги и хохот; в желтом оконце бодро мелькали мужские силуэты.

Значит, все идет отлично, время есть. Если здесь начало девятого, то в Бельгии начало четвертого — магазины должны работать.

Только бы получилось.

Оглядев темную улицу перед прыжком — деревянные покосившиеся дома, неровную дорогу и застывшие льдом лужи, — я почему-то подумала о том, как сильно соскучилась по Дрейку.

*****

Магазин, о котором я помнила еще с давних времен, оказался открыт. В нем продавали удивительно красивые тканые гобелены. Такой хоть на стол, хоть на подушку, хоть на стену — найдут бабушки применение. Еще бы найти качественные наборы полотенец (в хозяйстве женщинам пригодятся) и винную лавку, чтобы порадовать хорошим коньяком деревенских мужчин.

Брюссель гудел.

Центральная площадь, толпы туристов, кафе с извечными завсегдатаями, доносящиеся с дороги гудки полицейских сирен. Здесь никогда ничего не менялось: все так же высился в небе шпиль высокой готической ратуши, все так же продавали в каждом окне Бельгийские вафли и здоровенную клубнику в шоколаде.

Я облизнулась, поудобней перехватила объемный пакет с рулонами золотистой вышитой ткани и, огибая фотографирующихся на фоне знаменитой архитектуры людей, направилась через площадь. Винная лавка находилась на углу, рядом с шоколатье, а магазин домашней утвари — вниз по улице. Надо поторопиться.

*****

Бутылки в тяжеленных пакетах грохотали, плечо оттягивали две объемные сумки; я осторожно занесла их в сени, поставила у стены, прикрыла за собой деревянную дверь и отдышалась. Ух, куртка промокла от пота: там тепло, здесь холодно, все второпях, все на бегу, но подарки понравятся. Раздадим утром, скажем, что от нас всех…

Из комнаты доносилось хоровое пение, значит, дошло и до этого. Слаженно голосили и деды, и бабки, кто-то подыгрывал на гармошке. Я толкнула дверь в избу и оторопела: отпаренный и отмытый спецотряд с полотенцами на влажных волосах и красными лицами уже расположился за столом.

На коленях Эльконто ерзал чей-то внучок, к Баалу (видимо, не удержалась в нахлынувшей ностальгии) привалилась плечом порозовевшая Васильевна, Рен держал в руках стопку с настойкой и, расчувствовавшись, покачивал в такт песни головой, а Чейзер показывал одному из любопытных дедов военный нож, который, насколько я помнила, всегда носил в голенище сапога. Остальные пытались подпевать, видимо, песня по чьей-то просьбе шла по второму кругу.

Боже мой, даже угрюмый Канн, и тот старался вторить…

Так-так-так!

Удался, однако, вечерок-то!

Людмила — полная тетка лет сорока, что жила по соседству с бабушкой — заметив меня, наклонилась и прошептала:

— Тебя по-большому пронесло, небось? Чего-то долго не было. Давай принесу отвар из укропа, для желудка как раз.

Я стерла в лица удивление, сдержала расползающуюся по лицу улыбку и покачала головой.

— Спасибо. Мне уже лучше.

Та понимающе кивнула и перевела взгляд на сидящих за столом парней.

— Вот иностранцы, а ты поглянь какие хорошие, а? И водку пьют, и поют… Вот бы прижились!

— Да уж, — крякнула я и подмигнула сидящему у самой стены Халку. Тот захрустел соленым огурцом и подмигнул в ответ.

*****

«Иностранцы» жителям деревни полюбились.

И потому мы покинули Полысаевку не рано утром, как планировали накануне, а только к шести вечера.

Сама я проснулась около полудня в доме той самой соседки Людмилы, потому как начала клевать носом прямо за столом, пока веселье находилось в самом разгаре. Где спали остальные, для меня осталось загадкой, но ко времени моего пробуждения они уже успели починить покосившийся забор Ильичны, закрепить отошедшие и рассохшиеся ставни бабы Вари и ей же перетянуть бельевые веревки во дворе. Узнав о «Тимуре и его команде» к Варваре поспешили и другие, начали просить помощи с сараем, с сенями, с печью и еще Бог знает с чем…

Только и видно было знакомые силуэты парней, шагающие по покрытой лужами дороге от одного дома к другому. Вот так завезло!

Я хихикала. Сами подвязались…

Деревенские бабы восторгались: при гостях ни один худой алкоголик не показывал носа наружу, мужики, затянув пояса, ходили вокруг петухами, все вдруг сделались деловыми, дружными и веселыми.

К трем часам сели обедать, а позже тот самый дед, что вчера вечером рассматривал нож Чейзера, неожиданно пригласил всех смотреть его боевые награды, да слушать фронтовые рассказы. Дед старый, почти слепой, как отказать…

Шуршали старые альбомы, смотрели с выцветших страниц лица, некогда имевшие место в судьбе старика, были извлечены из шкафа пыльные шкатулки с медалями — ветеран по имени Савельич, покашливая и изредка прерываясь на раскурку самокрутки, рассказывал о войне. Смачно рассказывал, грустно и с юмором; сквозили в его словах взгляды ушедших друзей, слышались их давно переставшие звучать голоса, гремели над окопами тени беззвучно рвущихся бомб.

Ребята слушали молча; Эльконто, поджав губы, смотрел в окно.

Савельич был до слез рад слушателям: хоть кому-то поведать, как оно было, рассказать о тех днях, поделиться мыслями, эмоциями, воспоминаниями. Бабки сочувственно качали головой, мол, да надо бы оно гостям? Но нет-нет сквозила в их глазах и благодарность: «Спасибо, что не обделили его, убогого, вниманием. С кем ему еще говорить? Мы по сто раз это все уже слышали…»

Под конец дед достал из шкафа старый нож. Подошел к Чейзеру — почему такой выбор? Непонятно.

— Ты возьми, сынок, на память от меня. Видно, умеешь обращаться с оружием, а сейчас мало таких умельцев. Пусть у тебя от деда сохранится. А то помру, внуков нет, жалко, если потеряется или пропадет — я с ним всю войну прошел. Как и ты, за голенищем хранил.

Аллертон принял подарок.

Старик не заметил, но заметила я: руки Мака едва заметно дрожали, а в глазах застыла далекая тоскливая боль вкупе с признательностью.

Халк в доме курить не стал — вышел на улицу. Я незаметно выскользнула за ним.

Опершись о заднюю стену избы, мы смотрели на присыпанную снегом комковатую землю огорода, на кусты с болтающимися на стволах, оставшимися с прошлого года, подвязочными лентами, на склон, что за огородом плавно уходил в неглубокий овражек, чтобы через метров триста превратится в пологий, покрытый лесом холм.

Ярко светило солнце; с крыши капало.

На душе вроде и хорошо, и привольно, но немного грустно. Будто камешек сверху лег.

Халк выпустил изо рта очередной клуб дыма и произнес:

— Старые они. Почти все старые.

— Да, я говорила, это деревня, здесь молодых мало.

— Я не об этом. — Он помолчал. — Непривычно видеть сразу столько стариков.

— А-а-а, ты про время. — Я покачала головой и тоже какое-то время стояла без слов. — Да, многих из них через несколько лет не станет. Здесь жизнь короткая.

Возле подошв, перелетев через лужу, в которую постепенно превращались свисающие с крыши сосульки, проскакал воробей, остановился у самых ног, посмотрел снизу вверх, мол, нет у вас еды? А не дождавшись, полетел к забору и уселся на теплую подсохшую доску.

— Это, наверное, и хорошо, Ди. Время идет, это мотивирует. Когда они знают, что каждому отмерян ограниченный отрезок, стараются сделать все, что могут до того, как…

— И да, и нет, Халк. Согласна, с осознанием конечности жизнь и время приобретает ценность, но в суматохе, в заботах, в собственных мыслях об этом быстро забывается. Если бы мы каждый день помнили, тогда была бы и мотивация. Но мы — люди. Мы не помним.

— А у нас этой мотивации нет. Жизнь не ограничена временем.

— Поэтому и существуют Уровни. Чтобы сохранялось ощущение движения вперед, чтобы оставался смысл.

Сенсор отряда задумчиво покачал головой. Просто покачал — не споря и не соглашаясь, по-философски. Долго курил молча, смотрел на лес за овражком.

По-видимому, деревня на всех произвела впечатление.

Провожали нас всем кахалом.

Куда же вы пешком до станции? А, может, поднять Михалыча — загрузим вас в грузовик, в кузов все поместятся, да отвезем до города? Ну, хоть до электрички? Нет? Все-таки сами?

Мы отбивались, как могли, не объяснять же, что нам бы только до поворота, чтобы с глаз скрыться, а там мы и «сами с усами».

Вот от чего отбиться не удалось, так это от банок с вареньем, соленьями и маринадами. Как же, все свое: помидорчики, огурчики. Помнится, вчера все съели в охотку. И настоечки с собой обязательно, да-да, тут всего пара бутылочек. Ну, не пара, а на каждого по одной, так оно и правильно… Вы же нам вона сколько надарили!

Вокруг бегал Карат, крутил пушистым хвостом и радостно повизгивал, чувствовал суматоху.

Сбоку, опершись на палку, стоял Савельич, причмокивал сухими губами и время от времени пытался незаметно промакивать глаза рукавом. Васильевна тоже плакала; кто-то спрашивал, когда мы приедем в следующий раз.

Ребята тушевались, держали в руках сетки с соленьями и не знали, что сказать. Я то и дело ловила на себе вопросительные и смущенные взгляды. Что ответить? Да если бы я знала, что ответить…

Попрощавшись, мы развернулись и зашагали по дороге. Перед глазами почему-то стояло лицо Савельича и вспоминались теплые руки двоюродной бабушки, трясущие мои ладони: «Диночка, ты только приезжай проведывать, ладно? Хоть иногда… приезжай».

Я приеду, бабушка, обещаю.

Блин, что ж так тяжко-то?…

Наше молчание прервалось только тогда, когда приблизился поворот и кромка леса. Ко мне повернулся сосредоточенный и хмурый Рен.

— Спасибо.

Я, не сбавляя ходу, бросила на него короткий взгляд.

— За что?

— За то, что привела нас сюда. И за то, что, пока мы пили, купила им подарки.

Я улыбнулась мягко, чуть грустно.

Подаркам радовались так, как я себе и представить не могла. Разворачивали и пересматривали гобелены, изучали вышивку, хвалились друг перед другом доставшимися рисунками. Полотенца разворачивали, с удовольствием прижимали к лицу, нюхали и снова аккуратно складывали, пытались утрамбовать обратно в хрусткие полиэтиленовые пакеты. Ведь даже пользоваться не будут, так и оставят на приданое какой-нибудь Нинке…

А с каким благоговением смотрели на диковинные бутылки из темного стекла мужчины — что, правда, коньяк? А это? Это бурбон. Ничего себе! Настоящий французский бурбон! Вот мы попробуем, чего там когда-то Наполеон пил… А вот в этой витой бутылке что? Ух ты, правда что ль чистейший бренди? Нет, Сашок, отвали, это мне подарили! Вечером не открою, теперь только на праздник!

Они ценили. Действительно ценили подарки. Пусть простые и не очень дорогие, они приняли их с таким восторгом, что защемило сердце. Эти люди, безыскусные, бесхитростные и искренние, подарили нам часть себя, часть своей души. И эту часть — я была уверена — каждый из нас сохранит внутри как нечто очень ценное.

Глава 5. Последний день путешествия

Россия. Вечер.

Сложно сказать почему, но после Полысаевки парни загрустили, и вместо того, чтобы искать развлекательные мероприятия, мы устроились в небольшом кафе, где, выложив на стол знакомый атлас, вот уже час неспешно пили кофе.

Ледники? Нет. Хотим посмотреть на огромные мосты, плотины, посетить музеи? Нет. Как насчет визита к пирамидам? Да, там жарко, но интересно и пока светло. В другой раз? Хорошо. Еще один поход в ночной клуб?

Устало качались головы — всем хотелось тишины и покоя. Скоро возвращаться назад, отдых заканчивается, впечатлений уже вагон и маленькая тележка, ни к чему последние часы проводить под грохот музыки.

Сетки с деревенскими банками покоились в гостиной у Дэйна — их спецотряд заберет по домам позже. А пока еще другой мир, всего один уровень, зато какой разный, какой интересный, ставший им, чужакам, немножко родным.

— А как насчет такого плана: сейчас мы где-нибудь погуляем, поужинаем, посидим, послушаем музыку, а после найдем дрова и перекинемся туда, где сможем разжечь костер и посмотреть на звезды?

Все согласились. Только Рен, не прислушиваясь к диалогу, задумчиво смотрел в окно. Я отставила кофе, протянула руку и коснулась его рукава.

— Ты чего?

Декстер повернулся. Небритый, с серо-синими глазами, все такой же брутально красивый. Как только Эллион смогла к нему привыкнуть?

— Ди, в вашем мире ведь много бездомных животных?

Я удивилась теме, над которой он думал. Мимо стола прошел официант, спросил, не нужно ли чего. Лагерфельд заказал еще кофе, Баал второй кусок чизкейка.

— Много.

— Я видел эти щиты с фотографиями. Приюты.

— Угу.

— Как думаешь, мне дадут одного?

— Кого?

— Ну… котенка, например. Я бы для Элли принес.

Вот тебе и ассассин… на душе почему-то стало очень тепло. Я улыбнулась.

— Если не дадут тебе, то дадут мне. Я ведь Мишку и Огонька отсюда же принесла.

— Мы можем туда сходить?

Часы над прилавком с кофейными машинами показывали половину восьмого.

— Сегодня уже, наверное, поздно. Сходим завтра с утра. Нормально? Во сколько вам надо быть в Реакторе?

— К обеду.

— Успеем. Как раз сразу домой и отвезешь, чтобы не к Дэйну.

Рен повеселел.

Снайпер сосредоточенно пыхтел и прислушивался, наверняка начал бы ныть, что кошак Декстера обгадит ему все ковры, закинь мы того в уже и так порядком захламленную гостиную, но Эльконто меня удивил. Долго мялся, чего-то думал, прикидывал, а потом неуверенно спросил:

— А мне?

— Чего тебе?

— Ну, тоже кого-нибудь…

— Гейшу ему японскую! Ты же говорила, что они лучше всего мужчин ублажают, — вступил в разговор Лагерфельд, — вот и пусть доласкает его вечно недоласканного…

— Где я ее возьму? В приюте для животных?

Дэйн грозно сдвинул светлые брови и показал Стивену кулак.

— Ну, тогда рыбок ему целый пук. Пусть поставит в штабе на «Войне» и кормит их там дохлыми червячками.

— Док, вот достану я тебя однажды и накормлю червячками! Живыми! Подарю тебе, нафиг, попугая и научу его говорить «Дохтур гомно!»

Эти двое опять сцепились.

— Долго учить придется!

— Да пятьсот тыщ раз повторю и не устану! Пока сам в это не поверю!

Вот ворчит белобрысый ежик с косичкой, а сам от смеха давится. Я укоризненно покачала головой — что за сладкая парочка? Но спасибо этим двоим, атмосфера за столом изменилась, потеплела.

— Так, любители животных и скабрезных шуток, допиваем кофе и выдвигаемся. Погуляем и заодно поищем хороший ресторан. А после за дровами.

Пустыня Сахара.

Ночь. Температура плюс пять по Цельсию.

Мне очень хотелось показать им это место: нигде больше нет такой тишины — глубокой, завораживающей, абсолютной.

И звезды. Они висят так близко — огромные мерцающие бусины, — что, кажется, не нужно никаких световых лет, чтобы достичь их, а только протяни ладонь и коснешься. Мириады звезд, бесконечная россыпь на черном небосводе — граненные космосом алмазы.

Нигде больше нет такого удивительного ночного неба, как в пустыне.

Сахара.

Бесконечная, растянувшаяся вокруг на сотни километров безлюдная и почти безжизненная территория.

Мы сидели вокруг потрескивающего поленьями костра, сидели на пластиковых ковриках, что принесли с собой; песок ночью быстро остывал. Ни машин, ни людей, ни звуков. Только треск и летящие в небо искры. За нашими спинами, на барханах, танцевали длинные изогнутые тени.

— Поразительное место.

— И так тихо.

Я хотела было кивнуть, но отрывать лицо от ладоней было лень, поэтому я продолжала сидеть без движения. Огонь завораживал.

Мы много где побывали и многое увидели; пусть не все, пусть меньше одного процента или его доли от того, что можно было увидеть, но все же. Череда лиц, стран, пейзажей, дорог, чужих незнакомых улиц. Мы постояли на Китайской стене, едва не слились с дождем в грохочущий водопад Южной Америки, гуляли по старинной Европе, катались на автобусах и трамваях, посетили парк развлечений, ели странную и незнакомую еду, лежали на далеком Индонезийском пляже, гудели в забытой Богом сибирской деревне…

Мы столько всего делали.

Надо же… всего четыре дня. Как много, оказывается, можно уместить в четыре дня.

А завтра домой.

Который из двух миров стал домом мне?

Оба. Оба стали родными, и этот, мир планеты Земля — прекрасный сказочный, хоть и сложный мир, и тот, мир Уровней, доброжелательно принявший в свои объятья. А сколько их еще, других миров? Тысячи, миллионы, миллиарды, отделенные от нас лишь тонкой гранью реальности.

Невероятно.

Чейзер неторопливо обстругивал ножом деревяшку, Рен курил одну из Халковых сигар, а сам сенсор, отломив прутик от одного из поленьев, ворошил им раскаленные угли.

Ладони и колени пекло, спина подмерзала.

— Знаете, — подал голос Канн, глядя куда-то ввысь, — хоть здесь и идет время, а, значит, я постарел на четыре дня, я ни о чем не жалею. Мне понравилось.

— Мне тоже. — Кивнул Рен. — Один Уровень, но никому не тесно. А этот космос за пределами… Почему-то я никогда не задумывался о тех звездах, что висят над нашими городами. Насколько они далеко, зачем?

Зачем?

Вечный вопрос. Кто создал, почему и зачем.

Наверное, для нас, для людей. Чтобы мы жили, смотрели вверх и думали, для чего мы есть? Чтобы искали смысл бытия, чтобы пытались постичь неизвестное, чтобы терялись в вопросах, не имеющих ответа.

— Да, хорошо, — добавила я, не имея в виду ничего конкретного. Просто хорошо.

— Спасибо тебе, что мы здесь.

На лице Эльконто, оранжевом от света костра, застыло непривычно серьезное выражение. Даже смешинки в глазах пропали.

Я легко пожала плечами.

— Пожалуйста.

Время не властно над незыблемым. Каким-то образом, сидя здесь, в пустыне, мы ухватили его часть.

Огонь, пляшущий прямо на песке, застывшие лица друзей, подернутые печатью философских размышлений, молчание, в котором больше смысла, чем в любых словах и магическая тишина вокруг. Ветер заметет наши следы, бороздки дюн восстановят форму, а вечность застынет над этим местом, как было до того. И как будет после.

— Мы еще вернемся.

Они смотрели на меня с благодарностью. Даже если не вернемся, говорили их глаза, не важно, мы уже…

Уже.

И спасибо тебе за это.

Эпилог

Мир Уровней. Нордейл.

*****

Элли визжала от восторга.

Перепуганный грязный кот — небольшой еще, почти не утративший черты котенка-подростка — наблюдал вращающийся вокруг мир светлыми зелеными глазами. Его худое тело вздрагивало под пальцами, а тонкий хвост болтался веревочкой. Розовые подушечки, выпустив мелкие коготки, растопырились в стороны.

Кот из приюта.

— Рен! Он такой лапочка! Какой пушистый, какой ласковый…

— Пыльный немного…

— Классный! Он просто классный! А глаза какие красивые!

— Он смотрел на меня, малыш. Правда смотрел. Как будто знал, что я пришел за ним.

— Ты просто чудо! Рен, ты чудо! Спасибо тебе за этот подарок!!!

— Я рад, что он тебе понравился.

— Понравился?

Элли носилась по дому, как сумасшедшая.

— Куда мы поставим миску? Рен, так ведь у нас нет миски! И нет кошачьего корма! И где он… как же тебя зовут, милый, где он будет спать? Рен, давай поедем в магазин, купим много корма, того, что сухой и в пакетиках! Видел, в супермаркетах есть полки, где стоят кошачьи пакетики!

Кое-как прервав кружение своей возлюбленной, Рен обнял ее за плечи и поцеловал. Поцеловал нежно, со всей любовью, молча благодаря за те минуты, часы, дни счастья, которые получил, когда Элли вошла в его судьбу.

Безымянный пока еще кот, почувствовав, что вращение мира прекратилось, а сжимающие его пальцы ласково гладят ухо, тихонько затарахтел.

*****

Халк открыл стенку встроенного в стену бара, отступил на шаг и какое-то время любовался собранной коллекцией алкогольных напитков. Редкие экземпляры, уникальные. За некоторые бутылки сейчас можно было бы сломить такую цену, что хватило бы на новый автомобиль.

У каждого свои причуды.

Конрад всегда любил не только сигары, но и хороший алкоголь.

Около минуты ушло на раздумья, затем он вновь подошел к бару, раздвинул Чивайский Рашгал и Лартанский виски, нагнулся, вытащил из пакета прозрачную бутылку без надписей и поставил ее на освободившееся место.

Клюквенная настойка. Самодельная. Из другого мира.

Тут ей самое место.

Халк довольно улыбнулся и закрыл бар.

*****

Дэйн Эльконто не любил перемены. По крайней мере, не такие. Вот только что все было захламлено: чужие носки, трусы — чистые и грязные, жирные тюбики с кремом для загара, коврики, облепленные песком, покрытые комьями грязи ботинки…

А теперь пусто.

Никого и ничего. Идеально чистая гостиная: ни голосов, ни шуток Лагерфельда, ни валяющихся повсюду сумок.

Грустно.

Надо было, наверное, взять того пса с черно-белой мордой. Понятное дело — где его держать, как гулять, когда ты сам то здесь, то на «Войне», вот только все равно надо было.

Эльконто вздохнул, оглядел замолчавший дом и сел в кресло.

Слишком тихо.

Взирал из кармашка единственной оставшейся стоять на полу сумки — его собственной — краешек глянцевой бумаги — атлас.

*****

Всю дорогу до дома Чейзер думал лишь о том, не побьются ли в багажнике банки с помидорами. Может, стоило поставить на пол у пассажирского сиденья? Или обернуть тканью? Жаль будет, если побьются, машину-то можно отмыть, а вот где взять домашние соленья? Конечно, в магазинах продается все: и томаты, и огурцы и джемы, но все не такое. Какое-то не такое.

Не домашнее.

Сбавив скорость и избегая резких поворотов, он вывел автомобиль на широкий проспект, включил радио и улыбнулся. Мак был единственным из тех, кто все еще не сдал браслет — наконец-то он поймет, о чем поется в той песне, что несколько недель назад Ди специально записала для него. А то произносить «Blood For Poppies» он, значит, научился, а вот смысла до сих пор так и не понял — непорядок!

Ну-ка, ну-ка, послушаем…

Разъехались в стороны створки профессиональной магнитолы, замигали, тестируя систему, десятки лампочек эквалайзера.

По стопке открыток, лежащих на соседнем сиденье, мерно пробегал свет уличных фонарей.

Париж, Амстердам, Пиза, Мюнхен… Бернарда, оказывается, покупала их втихаря, а после, когда сумки уже были разобраны и все приготовились разъезжаться по домам, подарила по такой вот пачке каждому участнику «великого похода». На одной даже застыл силуэт молчаливой пустыни — здорово! Мак решил, что обязательно повесит их над каминной полкой в гостиной.

Магнитола завершила тестирование; на панели высветился значок загрузки в память первой композиции.

Когда из колонок раздались сначала знакомые звуки гитары, а после добавился и голос, Аллертон едва не зажмурился от удовольствия.

Конец.

Content

Вероника Мелан
Приключения Бернарды и Городских мальчиков в нашем мире

Глава 1. Подготовка к путешествию

Глава 2. Москва

Глава 3. Все еще Москва

Глава 4

Глава 5. Последний день путешествия

Эпилог