Лариса Райт

Алая нить

Выбрав дорогу, чтобы убежать от судьбы, именно там ее и встречаешь…

Китайская мудрость

В области, лежащей еще дальше к северу от земли скифов, как передают, нельзя ничего видеть, и туда невозможно проникнуть из-за летающих перьев. И действительно, земля и воздух там полны перьев, а это-то и мешает зрению.

Геродот

Часть 1

Перемены

1

За последние несколько дней это слово стало излюбленным у всех мексиканцев. «Аномалия» – неслось из радиоприемников, «аномалия» – возбужденно жестикулировали журналисты, «аномалия» – кричали газетчики, «аномалия» – ворчали продавцы чичаронов[1], «аномалия» – сетовали говорливые мамаши, спеша увести домой изумленных детишек, «аномалия» – ругались водители грузовиков…

Лола смотрит, как аномалия пушистыми комочками оседает на листья гванабано. Лоле тридцать пять, и это первый снег в ее жизни. Она ловит мягкие хлопья, разглядывает причудливые узоры на мокрой ладошке и искренне радуется:

– Milagro![2]

Женщина дует на снежинки – и они тают, сползая по тонким пальцам длинными каплями. Вновь осевшие крупинки искрятся на руке влажным светом, у Лолы перехватывает дыхание. Сходство так очевидно! Маленькие лучистые звездочки блестят огнем, которым наполнены глаза благородного торо. Ветер вихрем кружит белые песчинки, превращая неторопливый снегопад в безумный пасодобль. Колкие бандерильи обрушиваются на Лолу тысячной армией и стекают по щекам лохмотьями растерзанной тряпки тореро.

Лола смотрит на поседевшие крыши двухэтажной Мериды, на пустеющий Пасео де Монтехо, на суетливых тровадоров, торопливо зачехляющих свои гитары.

«Истинные юкатанцы», – усмехается она и, не удержавшись, произносит вслух:

– Нити Нати Катан![3]

«Подождите! Не бегите! Остановитесь! Взгляните на аномалию! Уже через мгновение она подчеркнет все детали вашего города, по-новому обрисует контуры алькасара, наполнит дома ярким светом, сделает сказочными пейзажи Парка Столетия».

Лола любуется непогодой и видит перед собой только одну непреодолимую снежную силу – силу природной красоты. Лола не задумывается, что есть и другая сила.

Лола жила в Испании. Лола была матадором. Лола видела силу быка. Лола чувствовала на себе его тяжесть. Но Лола не знала ничего о силе тяжести снега. Той мощи, что, подобно пороховому заряду, заискрив от гула вертолета, порыва ветра, падения камня или человеческого шага, за доли секунды пронзает шипящими трещинами осевший пласт снежной доски и заставляет тяжеленные плиты на мгновение застыть в реверансе, а затем устремиться вниз в бешеном вихре смерти.

2

– Жизни нет, мама! Просто больше нет жизни!

Катарина отстраняется от матери и отворачивается. Она больше не сможет переварить ни грамма, ни крупинки, ни звука сочувствия. Еще миллиметр жалости, еще одна щепотка утешения – и она не выдержит. А главное, слова, которыми выстреливают в нее последние два дня все посвященные, как ни странно, не приносят абсолютно никакого облегчения.

«Горькая правда лучше, чем сладкая ложь». За пятнадцать лет Катарина сама столько раз повторяла это детям и Антонио. Неудивительно, что он предпочел поступить именно так: открыто и честно, глядя в глаза, прямо и откровенно. Жестоко! Мучительно! Бесчеловечно! Как же он сказал? Сначала она все время бубнила его слова. Не потому, что хотела запомнить, а потому что не могла забыть. И вот, пожалуйста: воспаленная память не выдержала, жаждет избавиться от смердящего мусора. Катарине кажется, что она насквозь пропиталась омерзительной вонью предательства, от которой никогда уже не сможет отмыться. Она пытается поскрести в голове невидимой мочалкой, но намыленные предложения выскальзывают из облаков пены и снова выстраиваются в стройные ряды текста, разрубившего ее жизнь на до и после.

«Не хочу тебя обманывать. Я встретил другую. Я ухожу». И, кажется, еще «извини» в конце. Этого она точно не помнит. Может, было и еще что-нибудь, просто больше Катарина ничего не слышала. Она не успела ничего – ни протянуть руки, ни издать звук – как осталась наедине с полупустым шкафом и нескончаемым списком «а как же», «почему» и «зачем».

«А как же вчерашний ужин? Почему ты так обрадовался своим любимым спагетти и зачем зажигал свечи? А как же все, что было потом? Зачем? Это было прощальное танго? Но почему? А как же прием в честь твоего нового проекта, на который ты собирался вести меня в четверг? Зачем подарил специально для этого новое платье? А как же отпуск, в который мы хотели выбраться на годовщину? Почему ты завалил весь столик в гостиной проспектами туристических бюро и зачем рассказывал, что Бали лучше Гоа, если даже не думал лететь туда, во всяком случае со мной? А как же твой приятель? Зачем ты приглашал его к нам через пару недель, если знал, что тебя здесь не будет? А как же твоя строгая итальянская мама, которую ты вспоминал всякий раз, когда я хотела позвать на день рождения кого-то из коллег-мужчин? Зачем ты говорил: «Мама приехала, она не поймет дружбы между мужчиной и женщиной?» Ах да. Я и забыла. С этой, не знаю, как ее там, ты не дружишь. Мама поймет. А как же математика Фреда? Ты же занимаешься с ним каждый вечер. Я ничего не понимаю в формулах. А как же Анита? Ты ее купаешь по воскресеньям. Я пыталась пару раз, но, ты же знаешь, она кричит, что мама все делает не так. А как же новый телевизор с плоским экраном? Мы ведь хотели наконец выбрать его в выходные. Зачем ты освободил место и всем хвастался, что очень скоро у тебя будет домашний кинотеатр? Хотя, может, он и будет… У тебя. А как же Барни? Мне не по силам удержать его, если во время прогулки пес захочет порезвиться на соседском газоне. Так как же вчерашняя ночь? А все пятнадцать лет, Антонио? А как же я? Почему ты разлюбил меня? Зачем ушел? А как же я буду жить без тебя? Почему? Зачем?»

– Мама! Гляди!

Катарина смотрит в окно и машет рукой сыну, выдавливая улыбку. Фред повалил Барни на снег и катается по поляне в обнимку с лабрадором. Катарина подходит к двери, снимает с крючка ключи от машины, кивает матери:

– Поеду за Анитой. Посмотри за ним.

Ее миниатюрный «Поло» чихает, но заводится. Антонио собирался отвезти его в ремонт. Теперь придется самой, а она даже не помнит, где эта чертова мастерская. Машинами всегда занимался муж. Он вообще много чем занимался: разжигал камин и выбирал вино к ужину, знал, когда пришло время вычистить канализацию или поменять черепицу на крыше, брал и гасил кредиты, поил Аниту микстурой от температуры, летом стриг зеленый газон, а зимой расчищал его от сугробов. А еще он любил Катарину. Целую вечность. Или меньше? Когда все изменилось? Позавчера? Месяц назад? Год? Или их брак был обречен с самого начала, когда Антонио рванул за ней из Генуи в Инсбрук, оставив не самую плохую работу, практически подписанный брачный контракт и бьющихся в истерике родителей. Помнится, тогда счастье Катарины не могли омрачить даже невольные мысли о брошенной итальянке. «Я ее даже не знаю и ни в чем не виновата», – так она говорила себе. Что же, теперь то же самое может сказать и его новая избранница. А дети? Что дети? Она же их даже не знает. Родит ему других. Интересно, она моложе? Наверняка! Зачем менять одну сорокапятилетнюю тетку на другую, если первая кормит, обстирывает, обглаживает и не брюзжит при этом? Нет смысла. А вот взять вместо потускневшей, потертой, утратившей былой лоск и ходовые качества лошадки новую, усовершенствованную, с округлым бампером и сияющими фарами – это по-мужски. Разве можно удержаться от искушения заглянуть под такой капот, если то, как заводится и работает старый, ты уже выучил наизусть?»

Катарина сидит в машине возле детского сада и разглядывает себя в зеркало. Вид, конечно, не блестящий: под глазами уже заметные мешки, блеклые губы, выцветшие ресницы, носогубные складки… Ну, в общем, складки они и есть складки. Конечно, если накраситься или сделать ботокс, то она еще о-го-го, но все же, как ни старайся, в сорок пять ты не будешь выглядеть на двадцать. А она старалась, даже очень старалась. И что теперь? Может, подать иск на всех производителей косметики разом? Не помогают, ребята, ваши лифтинги с пилингами. Жизнь рушится независимо от количества скляночек на твоем туалетном столике. Даже Антонио потешался над бесконечными тюбиками с антицеллюлитными кремами, увлажняющими маслами и вонючими скрабами, а она доказывала, что в обществе, где так нетерпимо относятся к женскому старению, у нее просто нет другого выхода, как пустить килограммы «чудодейственных» средств на праведную борьбу с морщинами.

– Ты в самом деле считаешь, что все это помогает? – спрашивал муж, скептически наблюдая за священным ритуалом намазываний и втираний.

– Конечно, я же врач!

Иногда она все же пыталась заговорить о пластике. Ничего такого серьезного – коррекция глаз, подтяжка бюста. Но тут возмущался Антонио:

– Как ты можешь! Ты же врач!

Катарина с отвращением захлопывает зеркало и говорит, напряженно глядя в лобовое стекло:

– Врач… Как давно это было.

– Мама!

Анита обиженно дергает снаружи ручку машины. Губки надуты, в глазах слезы. Катарина не только не вышла за ней, но даже не заметила приближения ребенка.

– Прости, котик! Залезай! Пристегнись. Едем домой. Знаешь, приехала бабушка.

– Лючия? – В глазах блестят искорки. Вместе с итальянской синьорой приезжает ежедневная пицца и божественный панеттоне[4]. В доме воцаряются запахи шафрана, тмина, корицы, дети ходят довольные, а Катарина почти забывает о том, что такое плита.

– Нет. – «Только этого мне сейчас не хватало!» – Агнесса.

Анитка сдержанно кивает. Воспитание не позволяет ей выразить недовольство приездом другой бабушки, которая всегда привозит целый ворох замечаний и наставлений для внучки.

– Не кисни! – подбадривает Катарина ребенка, подбадривая на самом деле только себя.

3

Эту группу явно что-то отличало от остальных. И хотя Соня никогда не разбиралась в тонкостях человеческой психологии, искренняя заинтересованность посетителей не ускользнула от ее внимания. Русские, а это определенно были русские, разбрелись по залу, следуя указаниям аудиогидов. Обычные экскурсанты не задерживаются в зале надолго. Звуки «Лондонского трио» заставляют их спешить в следующий – к клавесинам композитора. Осмотр экспозиции занимает у рядовых туристов минут пятнадцать-двадцать – столько же, если не больше, они проводят в магазине у выхода, скупая подряд футболки, брелоки, магниты с изображением Моцарта и знаменитые на весь мир конфеты. Составители текста экскурсии отвели нотам и партитурам целых десять минут, но на деле мало кто дослушивает и до третьей. Чаще ценители прекрасного опускают трубки, делают торопливый круг по комнате, скользя безразличным взглядом по черным точкам и палочкам, не задумываясь о том, что им представилась уникальная возможность – разглядеть подлинные части музыкального организма.

Соня привыкла стоять одна у лежащих под стеклом нотных альбомов. Никто не обращает на нее внимания, не мешает читать мелодии и еле слышно напевать их. Если случайный свидетель и бросает изумленный взгляд на что-то бормочущую девушку, она этого не видит. Она вообще редко отрывает глаза от нот. Но сейчас она кожей чувствует чужое присутствие. Текст на пленке давно закончился, но ни один из десяти человек не вышел из зала. Передвигаются от одного экспоната к другому, делают второй, третий круг, косятся на Соню. «Ждут, когда я отойду», – понимает она и делает шаг в сторону, освобождая место.

– Семьдесят девятый или восьмидесятый, – уверенно говорит своему спутнику миниатюрная блондинка.

– Позже. – Мужчина вглядывается в отрывок из «Свадьбы Фигаро». – Я точно помню, что позже.

– Я не так давно защищалась.

– Это не значит, что ты помнишь лучше.

– У меня «отлично» по истории музыки!

– У меня тоже не «два».

– А я говорю, восьмидесятый.

– Позже.

– Нет.

– Да.

– Не позже! – Блондинка оттопыривает губку и слегка топает каблучком.

– Позже! – Мужчина краснеет, надувается, становится похожим на кипящий чайник. Соне уже мерещатся колечки пара, вздымающиеся из его ушей, и она не выдерживает:

– Позже.

Две пары глаз устремляются к ней; в одних – недоверие, в других – торжество.

– Откуда вы знаете? – В голосе женщины еще больше сомнения, чем во взгляде.

– Знаю.

– И все же.

– Просто помню.

– Я тоже помню. Вы музыкант?

– Нет, но…

– А мы музыканты, так что разберемся сами.

– Наташа! – Мужчина явно огорчен нелюбезностью своей спутницы, но та уже покидает зал с видом оскорбленного достоинства. – Извините. – Он неловко улыбается Соне.

– Ничего. «Свадьба Фигаро» – после 1781-го. Это абсолютно точно.

– Спасибо.

– Не за что. Это так же верно, как то, что вы играете на трубе, а ваша… – Соня неторопливо подбирает слово, – коллега – на скрипке.

Молчаливое недоумение определенно требует объяснений от «ясновидящей».

– У вас собранная амбушюра[5] и цепкие губы, а у дамы несколько скован подбородок, будто она что-то зажимает.

– И вы продолжаете утверждать, что вы не музыкант? – слегка кокетливо спрашивает собеседник, подтверждая правоту незнакомки.

– Я не музыкант.

Соня теряет интерес к разговору и возвращается к своему стеклу. Трубач удаляется на поиски скрипачки, за ним неспешно выплывают из зала и остальные.

«Оркестранты, – думает Соня. – Кто же еще, кроме профессионалов, станет так пристально разглядывать закорючки на пожелтевшей бумаге? Кому это интересно? Пожалуй, только ей».

Ну так она и есть профессионал, каких мало. Ее задача – подмечать детали, ускользающие от взгляда простых смертных. Творческая биография Моцарта вовсе не ее конек. Только вот до переезда в Вену композитор отчего-то не ставил завитков в прописной «d», когда царапал пояснения на партитурах, а потом начал. Зачем? Почему? Неизвестно, да и неважно. Главное очевидно: хвостики у буквы появились после 1781-го. На альбомном листе перед Соней – целых три таких знака, значит, и сомнений во времени написания «Свадьбы Фигаро» быть не может.

Девушка смотрит на «Tissue» пятилетней давности. Пожалуй, на сегодня хватит. Глаза устали от напряженного разглядывания, кладовые памяти забиты диезами, бемолями и ключами. Да и музей скоро закроется. Ничего не случится, если она уйдет чуть раньше. Спешка и перенапряжение могут все испортить, так что Соня просто обязана позволить себе передышку. Она опускает руку в карман пальто и любовно поглаживает две монетки. Три евро уже несколько месяцев кочуют из одной одежды в другую. Три евро – это настоящая роскошь, богатство и беззаботность. Три евро – это просто чашечка кофе в австрийском кафе. Три евро – это отголоски прошлой жизни. Три евро – это мечта. Соня вертит пальцами железные кругляшки и ощущает себя хозяйкой целого мира. Только она сама решает, когда сделать явью волшебный сон. Почему бы не сейчас? Она решительно выходит из музея и направляется к ближайшей забегаловке. Манящий запах кофе уже щекочет ей ноздри, язык, кажется, слизывает с губ вкусные горьковатые капельки.

Телефон звонит в ту секунду, когда ее рука уже протянута к ручке входной двери. На дисплее – знакомый номер, отвечать не хочется, цель звонка очевидна. О кофе можно забыть.

– Опять? – тянет Соня в трубку упавшим голосом.

– Пожалуйста, милая, это в последний раз.

– Когда?

– Через полчаса успеешь?

– Куда?

– В Хоэнзальцбург[6].

– Ладно.

– Спасибо. Не расстраивайся так сильно. Может, я и сорвала тебе важные планы, зато принесла в копилку сто евро.

– Сто три, – мрачно констатирует Соня.

Теперь она располагает лишними десятью минутами. От дома-музея Моцарта на Макартплатц до фуникулера, у которого ее будет ждать группа туристов – не дольше двадцати минут пешком. Но пить кофе в спешке не хочется. Исполнение мечты опять откладывается. Соня останавливается на мосту. Зальцах, в отличие от девушки, торопится, суетится, гонит течением чаек. Река с характером. Здесь на равнине она уже не так строптива, как у своих истоков на горных склонах, но все такая же яркая, неоднозначная. Река похожа и не похожа на Соню. Состоит из двух ледниковых ручейков, но никогда не замерзает, а Соня каждой клеточкой чувствует невидимую холодную ровную корку, сковавшую ее плоть. В горной части Зальцаха – четыре водопада с замысловатыми названиями, Соня пока открыла в себе только два – ненависти и отчаяния, в наименовании которых нет ничего непонятного. В черте города река широкая, судоходная. Соня – узкая, каменистая, непроходимая. «Зальц» в переводе с немецкого «соль». Важная вещь, очень ценная. Уж сколько классиков доказывали незаменимость этой специи. Сонино имя означает «мудрость», качество тоже небесполезное. Да только кто сказал, что мудрецам жить на свете проще?

4

«Сложнее, это гораздо сложнее». Лола зажмуривается от страха, и ее тут же настигает рассерженный окрик Хосе:

– Сколько можно, Лола! В чем дело?!

Темные испуганные глаза широко распахиваются, она напряженно смотрит в мигающее красным огнем око камеры. Лола сокрушенно мотает головой и отводит взгляд, чуть слышно спрашивает:

– Я боюсь?

– Похоже на то. – Хосе старательно меняет гнев на милость, но от женщины не ускользает напряжение в его голосе.

Лола еще раз зажмуривается, встряхивает иссиня-черным длинным хвостом и с вызовом заявляет:

– Я боюсь!

– Dios mio![7] Это просто смешно!

– Не вижу ничего смешного!

– Долорес Ривера боится!

– Да! Ну и что?

– Держите меня! Женщина, заколовшая кучу не самых хилых быков, страшится наступающего объектива.

– Не вижу связи. – Лола грубо обрывает оператора, но тот и не думает отступать.

– Да ты храбрее льва, mujer![8] Что за россказни?

Вместо ответа Лола шуршит лежащими перед ней бумажками с новостными подводками, перекладывает листочки с места на место и всем своим видом показывает, что разговор окончен.

– Это тупик, Лола! – Хосе растерянно пытается подобраться с другой стороны.

Женщина равнодушно пожимает плечами.

– Ты собираешься покинуть поле боя без битвы?

Молчание. Нашел чем испугать. Страшно только в первый раз. Из одного цирка она уже сбежала. Почему бы не сбежать из другого?

– Слушай, Долорес, твои фотографии развешаны по всей Мериде, три раза в день идут анонсы. Все жаждут увидеть тебя на экране. Что ты собираешься сказать зрителям?

– «Извините».

– Что «извините»? Зачем мне твои извинения? – снова вскипает Хосе.

– Я предлагаю сказать зрителям «извините».

– Сумасшедшая! Ты представляешь, какая неустойка тебя ждет?!

– Ничего. У меня хватит на покрытие, – Лола говорит надменно, с нескрываемой гордостью. Отодвигает стул, поднимается, демонстрируя окончательное решение уйти.

На оливковых скулах оператора перекатываются гневные желваки. «И что о себе возомнила эта торрерочка? Тоже мне подарок! Подумаешь, побеждала быков. Ничего удивительного – она упрямее любого из рогатых». Хосе рывком открывает дверь:

– Давай! Беги! Только заверни по пути к Диего. Объясни ситуацию.

«Диего! Черт! Он расстроится».

– Ладно. Попробуем еще раз.

Лола сама себя не узнает. Что это? Она становится сентиментальной? С каких пор ее заботят чувства других людей? Главный редактор информационного отдела телекомпании «Юкатан» Диего Хименес, безусловно, заслуживает хорошего отношения. Он протянул ей руку помощи, он сделал на нее ставку, а она… Она готова наплевать на все это и послать подальше и Диего, и болвана Хосе, и всех мексиканцев, считающих часы до появления в эфире прославленной Долорес Ривера.

Лола механически шевелит натянутыми губами и, не глядя на бегущие строки суфлера, выстреливает заученным до тошноты текстом:

Власти четырех северных штатов Мексики объявили вчера чрезвычайное положение в большинстве муниципалитетов в связи с холодами, обильными снегопадами и снежными бурями, которые обрушились на северо-запад и центральные районы страны в последнюю неделю декабря.

«Подумать только! Последняя неделя декабря… Значит, Рождество уже было? Или нет? Или все-таки…» Лола краем глаза выхватывает цифры в правом нижнем углу монитора. Двадцать седьмое! Как она могла пропустить? Ах да! Вчера началась эта истерия с аномалией, и о прошедшем празднике никто не вспоминал, а до этого о нем не вспоминала Лола. Так вот почему у нее в ящике столько непрочитанных сообщений. Там пожелания всего-всего и непременно самого-самого. И мобильник позавчера верещал не переставая… Если бы она сообразила про Рождество, она бы, возможно, сняла трубку.

Синоптики отмечают минимальную температуру минус двадцать пять градусов по Цельсию в горах штатов Чиуауа, Сонора и Дуранго, при этом на равнинах, находящихся на уровне моря, по ночам столбик термометра опускается до отметки минус пятнадцать.

«Бедные мексиканские быки! Их оставили мерзнуть или лишили арены?[9] Вот радость для представителей IMAB[10] – животные редчайшей породы не будут заколоты в честной битве, они просто сдохнут от холода, как самые обычные коровы. Или их перевезут в теплый загон, в стандартный хлев, который противопоказан благородным торос. И что их ждет? Просто замечательное, по мнению «защитников», изменение в судьбе – бойня вместо боя. Исход, конечно, один. Да только вот в первом случае быку не светят ни фанфары, ни аплодисменты».

Власти настоятельно рекомендуют гражданам надевать теплую одежду, не забывать о шапках, шарфах и перчатках, накрываться дополнительными одеялами по ночам и спать одетыми в свитера и куртки. Кроме того, в предстоящие несколько дней следует включить в рацион жирную и сладкую пищу, богатую калориями, которые быстро расходуются человеческим организмом при низких температурах.

Что же, похоже, ее участь так же печальна, как будущее узников ганадерий[11]. Лайковые перчатки без подкладки и осеннее полупальто – весь арсенал теплых вещей, а холодильник забит замороженными овощами. И желающих подвезти ей трактор питательной, сладкой, свежескошенной травы пока что-то не наблюдается.

Жителям горных районов северных штатов следует отнестись к советам медиков с особым вниманием. Температуры в этих регионах будут достигать рекордно низких отметок еще несколько суток. Так, в поисках тепла с гор Чиуауа уже спустились на равнины даже непритязательные и выносливые тараумара.

«О! Если не покупать шапку, можно причислить себя к храбрым нетребовательным индейцам».

– Чему ты улыбаешься? – Хосе устало выглядывает из-за камеры. – В стране холод, а у тебя рот до ушей.

– А плакать нельзя, – огрызается Лола. – Слезы замерзнут, превратятся в сосульки, обморозят щеки и…

– Уймись! Читала ты хорошо, только слишком отстраненно. Говорящие головы в прошлом, Лола. Диктор – это журналист. Он пишет подводки, смотрит репортажи, изучает сюжеты. Он в теме. А ты где? – Оператор включает стоящего на треноге телевизионного монстра и машет рукой. Тут же за стеклом в аппаратной зажигаются десятки экранов с изображением девушки.

– Я в кадре.

– Ты у меня в печенках. Все. Записываем.

– Куда ты?

Хосе смотрит на Лолу, как на безмозглую курицу.

– Туда, – машет рукой в сторону аппаратной.

– Зачем?

– Пойду, пообедаю, выпью бутылочку агавы, – язвительно. – Наблюдать твои экзерсисы. Зачем еще?

– Ты собираешься оставить меня здесь одну?

– Господи! Ты меня достала! Где ты видела сейчас, чтобы в информационной студии сидел оператор? Диктор и техника – все. Полная автоматика. Ну откуда ты взялась такая?

– Явилась с Лас-Вентас[12], – усмехается Лола.

– И что? Ты там вокруг быка с ансамблем плясала?

– Представь себе. Если бы к быку сразу выходил матадор, я бы здесь не сидела, – взвивается девушка. – Валялась бы на Фуенкарраль или на Английском[13]. Пара минут бездумной схватки – и табличка с именем Долорес Ривера украсила бы аллею перед ареной. Может, даже и профиль отлили бы, не поскупились!

– Ладно. Не горячись!

Но Лола не может успокоиться:

– И это говорит мексиканец! Без пикадоров, бандерильеро, помощников, рабочих арены неофит[14] назывался бы просто кадавер[15]. И кто из нас дикий?

– Послушай, здесь та же работа слаженной команды: редакторы, монтажеры, операторы, гримеры, режиссеры. Диктор без них никто. Но это не значит, что он не может остаться в эфирной наедине с телесуфлером.

– И с этой штукой, – Лола кивает на камеру.

– Вот что я скажу вам, прославленная сеньорита Ривера: в отличие от ваших подопечных «Бетакам» не кусается. Он хорошо воспитан. И подушками, кстати, вас здесь тоже не закидают[16]. Давай, девочка, соберись. – Последние слова Хосе произносит уже в коридоре.

Лола напряженно всматривается в россыпь своих изображений на экранах соседней комнаты. Ей кажется, что даже толстый слой тонального крема, сковавший лицевые мышцы, не может скрыть бисеринок пота, которые выступили над верхней губой. Левый лацкан пиджака немного топорщится, а иначе просто и быть не может: бьющееся в лихорадке сердце стучит прямо по плотной ткани. Застывшие в запредельном ужасе глаза выхватывают редактора. Он стучит в стекло и отчаянно жестикулирует Лоле, показывая на стол. Лола опускает взгляд, хватает скрученный провод, вставляет наушник, и в ее голове голосом режиссера тут же начинают неумолимо убегать последние спасительные секунды.

– Десять.

«Я справлюсь. Я смогу».

– Девять.

«Я не справлюсь. Я не смогу».

– Восемь.

«Я должна».

– Семь.

«Я ничего никому не должна».

– Шесть.

«Сейчас я разлеплю склеенные губы».

Лола берет заранее поставленный на стол стакан с минеральной водой и делает несколько жадных глотков.

– Пять.

«Только бы не дрожал голос».

– Четыре.

«Все хорошо. Я спокойна. Я не волнуюсь».

– Три.

«Просто прочитаю еще раз знакомый текст, и все».

– Два.

«Боже, сейчас это чудовище заработает!»

– Один.

«Я… Я должна что-то сделать…»

– Мотор.

Лола выдергивает проводок из уха. Стул летит в одну сторону, бумажки с подводками – в другую. Брызги воды из разбившегося стакана расползаются мокрыми кляксами по строчкам суфлера. Микрофон растерянной петлей взвивается вверх, оставив себе на память кусочек белой блузки. Десять человек за стеклом в молчаливом оцепенении наблюдают за поспешным бегством той, что должна была вернуть популярность местному телеканалу. О недавнем присутствии в студии Долорес Риверы напоминает лишь возмущенно дрожащая дверь.

5

Окно операционной запотело. Любопытные студенты, отталкивая друг друга, не упускают возможности получить бесплатный мастер-класс. Доктор Катарина Тоцци выполняет свою пятидесятую аппендэктомию. Вот она производит небольшой разрез брюшной стенки – шесть сантиметров, ни больше ни меньше – в верхней подвздошной области. Вот выводит в рану слепую кишку, а вслед за ней – червеобразный отросток, вот перевязывает рассасывающейся нитью основание аппендикса и питающую его брыжейку. Вот отсекает отросток, обрабатывает антисептиком культю, накладывает кисетный шов, осушает тампонами брюшную полость от воспалительного выпота. Ассистент промокает хирургу лоб бумажной салфеткой. Доктор Тоцци отходит от пациента, оборачивается. Даже марлевая повязка не может скрыть ее улыбки.

Катарина нажимает на «стоп». Запись была сделана семь лет назад. Теперь все еще проще. Вместо рук врача – эндохирургический сшивающий аппарат. Несколько минут – и у человека в животе три ряда миниатюрных титановых скобок, герметичные швы, хороший гемостаз и никакого воспалившегося отростка.

У Катарины много подобных пленок, но Антонио любил именно эту. Часто демонстрировал ее друзьям, не обращая внимания на протесты, и постоянно повторял: «Вы только посмотрите, как просто, легко и быстро. Разрезал, перевязал, отсек – и все дела. Катарина – просто ас».

«Да уж, Антонио. Ты столько раз смотрел этот материал, что и сам мог бы стать блестящим профессионалом. Что ж, с главной задачей хирурга ты действительно справился на ура. Удалил меня, как аппендикс, «просто, легко и быстро». Но только в операционной все гораздо сложнее. Разве ты не слышал об анестезии? Несколько ободряющих слов, тень сожаления, гримаса стыда могли бы стать хоть какой-нибудь, пусть даже самой слабой, поддержкой. Но нет, ты предпочел резать по живому, не заботясь о состоянии пациента. Ты столько лет прожил бок о бок с врачом и ничего не знаешь о болевом шоке? Или твое прощальное «извини» должно было стать тем самым эфиром, притупляющим чувства? А может, ты использовал это слово вместо нитки с иголкой, думал залатать им рану? Но ты забыл, что швы иногда гноятся и кровоточат, ты не нашел для меня титановых скоб, не оставляющих рубцов, ты…»

– Хватит, Катарина! – Мать решительно забирает у нее пульт от DVD. – Сколько можно это смотреть?

– Последний раз, мама! – Катарина не дает выключить телевизор. – Последний раз.

Женщина вновь погружается в стерильную тишину операционной, но все же слышит телефонные жалобы матери кому-то сочувствующему:

– Я бы поняла, если бы она без конца смотрела свадьбу или семейные хроники, или листала бы альбомы с фотографиями. Так нет. Она уже третий час крутит пленку с одной и той же операцией. Просто не знаю, что делать!

«Делать? Теперь уже поздно что-то делать. Правда, Антонио? Делать надо было раньше. А когда раньше? Когда я стала тебе чужой? Когда все изменилось? Может, это из-за Аниты? Ты ведь не очень обрадовался ее появлению. Тебе было хорошо так, как было. Ты, я и Фред. Ты так радовался, что мальчик наконец-то подрос и жизнь вошла в свою колею! Мы могли ходить в рестораны, засиживаться допоздна в гостях и даже заглядывать, как раньше, на дискотеки. «Он такой умный, этот мальчишка, – с гордостью сообщал ты друзьям, – всего пять, а сам включает Cartoon Network, и мы можем спать сколько влезет». Да, с Фредом стало легко. И это тебе очень нравилось.

Ты никогда не любил сложностей, ты избегал их. Тебе было проще поменять работу, чем регулировать непростую ситуацию. Чем дальше я узнавала тебя, тем больше крепла во мне уверенность в твоей любви, Антонио. Ведь ради меня ты поменял страну – наверняка это было непросто. Возможно, именно этот шаг тебя и подкосил. Теперь тебе нужна была легкость во всем. Тебе не хотелось новых кредитов, переезда, ремонта, чеков из магазина для беременных, синяков под глазами и разговоров о растяжках. Тебя не интересовали новые модели Peg Perego[17]. К чему? Они же не электрические, не ловят радиоволны и не сигналят на поворотах. То ли дело ваши с Фредом игрушки: катер с моторчиком, авторалли и целый железнодорожный мир с новеньким сверкающим ICE[18]. Придется все это разложить по коробкам, чтобы найти место для кроватки, пеленального столика и манежа. «Младенцы занимают всю квартиру. Не успеешь оглянуться, как в гостиной окажется игровой коврик, на кухне – стерилизатор, а в спальню обязательно проложат путь погремушки и парочка зубопрорезывателей. Хочешь, чтобы было иначе? Покупай дом». Именно так говорил ты агенту по недвижимости, расписываясь на договоре. Риелтор улыбался, я тоже. Он думал, ты шутишь. Я знала, ты серьезен, как никогда. У тебя имелись тысячи аргументов за то, чтобы оставить все как есть. У меня только два – «хочу» и «собака». Последний оказался решающим. И если лабрадор мог появиться в доме лишь в придачу к маленькому пищащему свертку, у тебя не оказалось возражений.

Конечно, я переживала, Антонио. Мне хотелось совместных мечтаний, мне хотелось, чтобы ты попросил меня о еще одном подарке, чтобы наши желания совпадали. Мне хотелось… Но надо было действовать. Хотеть я могла еще недолго: пять лет, семь, а может, и несколько месяцев. В сорок лет уже нельзя медлить. И я решилась. Я верила, все будет так, как должно быть согласно моим представлениям, лишь только намек на сверток поселится в моем животе.

И я не ошиблась. Во всем мире не было мужчины, который ждал бы ребенка больше, чем ты. А как виртуозно ты жестикулировал в кабинете у фрау Гюнтер и требовал отстранить меня от работы или, по крайней мере, разрешить оперировать сидя! Кричал про боли в пояснице, кислородное голодание и отеки. Я стояла за твоей спиной и давилась от хохота. Срок был четыре недели, и все, что могло мне потребоваться в операционной, – пластмассовый тазик в случае тошноты. Ты был единственным папочкой, посетившим все занятия в школе будущих родителей, знал, как ходить, как лежать, как дышать. Тебя не пугали словосочетания «слизистая пробка», «тазовое предлежание» или «раскрытие шейки». Производители пустышек должны поместить твою фотографию на своих сайтах и предоставить скидки. Ты скупил весь ассортимент сосок: красные и синие, с колечками и прищепками, с узкими и широкими отверстиями, латексные и силиконовые, с зайчиками и паровозиками, желтоватые и бесцветные, ортодонтические и простые… Ты засиживался на форумах и обсуждал преимущества грудного вскармливания, ты забросал гостиную каталогами детского питания и заполонил холодильник баночками Semper и Hipp. Именно из-за тебя мне так сложно стало готовить: под руку все время попадались припасенные тобой ершики, щипчики, крышечки и еще целая куча приспособлений для кормления малыша, который еще только начинал расти внутри меня.

А как ты обрадовался, когда узнал, что будет девочка! Я даже не ожидала. Понесся в магазин и притащил заколочки и куклу Барби. Я смеялась до колик в животе. А ты обиделся. И потом, когда на последнем УЗИ сказали, что у малышки видны волосики, ты так гордо посмотрел на меня и задрал нос до самого потолка.

Ты был таким внимательным, Антонио. Ты массировал мне опухшие ноги и ходил за мороженым среди ночи. Ты был таким заботливым. Звонил мне каждый час, встречал после работы, купал Фреда, готовил ужины. Ты даже умудрился сдержать обещание по поводу собаки. Я понятия не имела, где лежит корм и мешочки, с которыми надо три раза в день сопровождать Барни на прогулку. Да-да, ты тратил обеденный перерыв на лабрадора и был совершенно счастлив. Ты был таким ласковым: шептал мне всякие глупости и пел колыбельные сначала плоскому, а потом огромному животу. Ты заказал учебник по азбуке Морзе и выстукивал Аните незатейливые фразы. Ты был таким ранимым, Антонио. Лопнувшие почки вызывали у тебя умильную улыбку, а сопящие в колясках малыши – слезы на глазах. У тебя пропало желание смотреть новости, ты переключал каналы с любимой некогда хроники происшествий, ты не выносил даже одного вида жестокости и насилия. Ты был таким… Ты был таким… Ты был беременным.

Нет, если Анита и изменила нашу жизнь, то явно не в худшую сторону. Ты наверняка сумел достучаться до дочки еще до того, как она появилась на свет. Не знаю, бывают ли дети спокойнее и неприхотливее, чем наша малышка. Похоже, тебе удалось настроить ее на нужную тебе волну: есть по часам, спать ночами и не пищать по пустякам. Это теперь она капризничает по каждому поводу, но что поделаешь – видимо, кризис пятилетнего возраста. Могла ли Анита отдалить меня от тебя? Может быть, только тем, что любила и любит тебя больше, чем меня. Даже «папа» она сказала на несколько дней раньше, чем «мама». Папа – главный человек в ее жизни. Папе она доверяет свои секреты, с папой она любит гулять. Папа запускает воздушного змея, катает на самокате и строит шалаш. А мама только нудит «почисти зубы» или «надень тапки». Папа готовит вкусные торты и покупает чипсы, водит в рестораны и любимый «Макдоналдс», а мама варит супы, заставляет есть кашу и пугает больным животом. Папа забирает из детского сада и везет в магазин за новой игрушкой, а мама всегда спешит домой проверять у брата уроки. Папа строит смешные рожи и разрешает бренчать на гитаре, мама не терпит кривляний и не подпускает к инструменту. Конечно, для Аниты ты царь и бог, Антонио. Ты первый, ты лучший. У меня – роль второго плана, и вряд ли я когда-нибудь удостоюсь «Оскара» за ее исполнение. Но разве я когда-нибудь ревновала? Я так радовалась вашей близости, я гордилась тобой. Я прожужжала уши всем знакомым рассказами, как наша дочка обожает отца. А ты… Как ты мог оставить ее, Антонио? Зачем? Почему?»

– С кем ты разговариваешь?

Мать заглядывает в комнату. Телевизор моргает черно-белой рябью и шипит, но Катарина даже не смотрит в экран.

– Ну хватит! – Фрау Агнесса решительно выключает технику. – Ляг, поспи. Ты так совсем с ума сойдешь.

– Принеси мне, пожалуйста, снотворное.

Мать с подозрением смотрит на Катарину.

– Я не собираюсь травиться. Просто действительно надо отдохнуть.

– Хорошо. Ты поспишь. А потом встанешь и что-нибудь съешь.

– Ладно, съем. Что-нибудь.

Телефонная трубка в руке фрау Агнессы издает жалобные трели.

– Алло. – Мать презрительно морщится и протягивает аппарат Катарине с такой брезгливостью, будто в руках у нее склизкий червяк. – Это отец твоих детей.

Катарина прикрывает рукой телефон:

– К чему этот драматизм, мама?

Мать поджимает губы и продолжает выжидающе стоять над дочерью, Катарина вопросительно смотрит на нее и молчит. Она не собирается разговаривать с мужем при свидетелях. Фрау Агнесса отворачивается и, демонстрируя идеально прямую спину, необычайно, а главное, незаслуженно обиженно выходит из гостиной, нарочно сдвинув створки дверей.

Катарина собирает остатки мужества и пытается вспомнить, как звучал ее голос несколько дней назад.

– Я слушаю. – Да, именно так. Легко, непринужденно, без тени расстройства.

– Привет.

– Привет. – Похоже, ему тоже нелегко.

– Как дела?

«Он что – идиот?» Катарина сглатывает комок и даже улыбается, чтобы ответить:

– Спасибо, хорошо.

– Понятно.

– Послушай, я хотел бы заехать в воскресенье…

– Да, это было бы неплохо…

– …Взять детей… Все-таки надо поговорить… Сходить с ними куда-нибудь… Обсудить ситуацию… Чтобы не маячить у тебя перед глазами… Может быть, все еще… Пусть выйдут к дороге часам к двенадцати. Мы будем ждать их там.

«О! Он не собирается ни видеться с ней, ни тем более разговаривать. И что значит «мы»? Как это понимать? Брось, Катарина, ты прекрасно знаешь, что это значит и как это следует понимать. Детей не брошу, а ты свободна. Ты не нужна. Ты лишняя. Ты чужая. «Мы» – это больше не мы с тобой, «мы» – это я и она».

– Да. Да, конечно, как скажешь.

– Так мы договорились?

– Ага. – Катарина хлюпает носом и тут же сжимает зубы.

– Хорошо.

– Как там Барни?

– Скучает.

– Может, мне забрать его?

– Дети расстроятся.

– Да. Ты права.

– Твоя мама приехала?

«Что за дурацкий вопрос! Ты же слышал!»

– Да.

– Сейчас зима. – Она обычно приезжает весной, когда расцветают рододендроны.

– Угу.

– Надолго приехала?

«О! Не знаю, Антонио! Может, навсегда. Может, завтра меня увезут в психушку, и я останусь там до конца жизни, а кому-то надо приглядывать за детьми. Извини, но кандидатура твоей избранницы на роль возможной воспитательницы не рассматривалась. Я бы даже на собеседование ее приглашать не стала. Чему она может научить Аниту? Тому, как морочить головы женатым мужчинам?»

– Пока поживет.

– Понятно.

– Ты что-то говорила о встрече или мне показалось?

– Да. Знаешь, я бы хотела…

– Как-нибудь в другой раз, ладно?

– Угу.

– Послушай, я вот что еще хотел сказать…

– Да? – С надеждой.

– По поводу денег. Я имею в виду наш счет. Я не собираюсь его закрывать.

– Хочешь, чтобы я это сделала? Но ведь счет общий, его нельзя закрыть одному.

«Как ни крути, дорогой, в мире столько бюрократии, что встретиться нам все же придется. Это развестись можно с помощью адвокатов. Хотя ты и в банк можешь прислать доверенное лицо, если я тебе настолько опротивела и от одного моего вида тебя тошнит».

– Да нет. Ты не поняла. Я по-прежнему буду пополнять его. Конечно, такую сумму, как раньше, я класть не смогу. Но я думал, тысячи две – две с половиной вам хватит? Да, и кредит за дом я буду продолжать выплачивать, не волнуйся.

– Я не волнуюсь.

«Он собирается содержать нас. Как благородно. Хотя почему, собственно, благородно? Нормально. Он же взял на себя эти обязательства. Все правильно. Взялся за гуж…»

– Так что? Идет?

Катарина собирается с духом:

– Нет, не идет.

– Почему, Ка… Почему?

«Надо же! Ему тоже сложно произносить мое имя».

– Спасибо, конечно. Но мне ничего не надо.

– Не тебе. Детям.

– Детям хватит и меньшей суммы.

– Да? И на что же ты собираешься их кормить? Катарина?

«О! Вот это да! И какое требовательное «Катарина». Минутку, мистер судья, уже иду».

– Пойду работать.

– Куда? Так куда же? – немного насмешливо.

– Пока не знаю, – нехотя и вяло.

– Не знаешь! – торжествующе.

«Наверняка он хотел сказать «вот видишь», просто сдержался».

– Куда-нибудь пойду. – Она не может скрыть раздражения.

– Может, вернешься в больницу? – Весь сарказм, на какой способен Антонио, – в одном предложении.

Катарина взрывается. Швыряет трубку и громко, отчаянно плачет.

6

Смеется Соня редко, но туристы, недоверчиво разглядывающие фуникулер, всегда вызывают у нее улыбку.

– Рабы своего страха могут прогуляться самостоятельно. Подъем займет у вас минут тридцать, и к началу экскурсии вы не успеете. Конечно, можно и вовсе не ходить в крепость, полюбоваться луговым пассажем, в то время как остальные будут глазеть на камеру пыток и спускаться в подземелье.

Это фраза действует безошибочно. Кто-то нервно хихикает, кто-то крестится, но в кабину загружаются все, и электромотор, бесперебойно работающий с шестидесятых годов прошлого века, доставляет их к воротам Хоэнзальцбурга.

Соня кривит душой, когда жалуется администратору, что ей надоели экскурсии. У нее просто нет времени. У нее другая задача. Ей надо простаивать часы в музее и запоминать, запоминать, запоминать. Если бы не это, она бы никогда не ушла из бюро. Ей нравится работа гида. Попроси она при увольнении больше ее не беспокоить, никто и не стал бы звонить. Но Соня сказала: «Когда понадобится, обращайтесь». Говорила, будто делала одолжение, а сама потом ждала, когда же понадобится, и нервничала, почему же еще не понадобилась, и переживала, а вдруг не понадобится никогда. Понадобилась. Конечно, понадобилась. Разве можно найти в Зальцбурге еще одного такого же русскоязычного экскурсовода? Соня рассказывает, как поет. И захочешь, не забудешь то, что тебе наговорила эта чернобровая девушка. Все так складно, все по полочкам: и даты назовет, и про архитектурные шедевры расскажет, да все с затейливыми историями, с легендами, где правду от вымысла не отличишь. Информация обрушивается на любопытных туристов, а жадная до фактов публика и рада. Пережевывает жизни кайзеров, аж за ушами трещит. Если бы существовал глянцевый журнал о жизни средневековой знати, Соня была бы ведущим корреспондентом, которого приглашали бы на все без исключения балы и званые трапезы. Да нет! Что там корреспондентом! Она была бы главным редактором и решала бы, кого поместить на первую полосу, кого удостоить несколькими предложениями, а кого и вовсе не стоит упоминать.

– Давайте не будем терять времени, – решительно предлагает Соня туристам, как делала уже десятки раз. – У вас будет несколько минут после экскурсии, чтобы полюбоваться видами и запечатлеть себя на фоне гор или города. Предлагаю сразу же взять штурмом Хоэр Шток и оправдать цель посещения – подняться в княжеские покои.

Безостановочно крутя головами, туристы стараются поспеть за экскурсоводом.

– Итак, мы в «Золотой комнате». Ради чего вы так спешили сюда? Может, из-за позолоченной деревянной резьбы? Почему бы и нет? Ведь это поздняя готика. Или вам снилась эта замечательная кафельная печь? Не каждый день можно увидеть такую красочную великолепно сохранившуюся майолику.

Соня не сводит с туристов хитрых глаз. Кто-то хихикает, кто-то непонимающе пожимает плечами, кто-то неодобрительно смотрит на гида. Что она несет? Зачем еще приходят смотреть на древности?

– А! Я, кажется, догадалась, – снисходительно улыбается экскурсовод. – Вся эта суета и нетерпение – из-за колонн. Как я раньше не подумала: разве можно устоять перед этой мощью аднетского мрамора, поддерживающей свод? Нет? Я не права? Опять попала впросак.

Соня старательно морщит лоб, потом хлопает себя по нему ладошкой:

– Так мы зря здесь остановились! Надо бежать дальше к Зальцбургскому быку[19]. Не дай бог, вы пропустите инструмент, для которого писал сам Леопольд Моцарт[20].

Туристы в замешательстве разворачиваются и, возмущенно шушукаясь, направляются к выходу.

– Стойте! Куда же вы? Вам так не терпится увидеть орган? Да он висит там уже пять веков. Так что и через десять минут будет на прежнем месте, не волнуйтесь!

Соня видит, что некоторые экскурсанты уже готовы вскипеть, и решает положить конец издевательствам. Она понижает голос и заговорщицки предлагает:

– Оглянитесь вокруг. Что вы видите? Неужели только пустые комнаты в роскошном старинном убранстве? Разве не доносятся до вас шорохи, звуки, летящие сквозь столетия? Неужто не будоражат запахи прошлой жизни?

Группа замолкает, настороженно прислушивается. Некоторые, особо впечатлительные, старательно втягивают носом воздух.

– Вы чувствуете? Этакая таинственная смесь заплесневелых тайн и подернутых мраком чужих секретов. Этим ароматом пропитана здесь каждая щель. Через малюсенькие невидимые отверстия он просочился наружу. Даже толстые стены крепости не смогли уберечь от чужого любопытства того, что творилось внутри.

Теперь уже ни один человек не отрывает взгляда от Сони. Наживка заглочена. Все ждут увлекательного продолжения, которое не заставляет себя ждать.

– Но знаете ли вы, какой запах здесь сильнее всех остальных? Чем так дорожили обитатели этого замка, что отчаянно боялись потерять? Чем пахнет каждый, даже самый малюсенький камушек этой громады? Властью. Вонь власти сочится из всех углов, власть смердит, отталкивает своей беспринципностью и притягивает, как магнитом.

Чего только не придумывали в этих покоях австрийские кайзеры! Знаете, какая потеха пришла в голову самому могущественному из них, Леонхарду фон Койчаху – «строителю» этих покоев? Он не страдал от комплексов, не приказывал казнить каждого, кто кинул в него репкой. Да-да, вы не ослышались. Недовольные горожане закидывали своего правителя этим овощем, когда он гулял по городу. И что же надумал кайзер, лежа в опочивальне? Фон Койчах лишь приказал поместить изображение репы на гербе города. Не насмешка ли это над подданными, не плевок ли? Не высшая ли это вседозволенность?

– Вы так не любите власть имущих? – Молоденькая девица в спортивной вязаной шапочке и куцых джинсах смотрит на Соню с детской непосредственностью.

Гид осекается и прищуривается, усмехается:

– Это не так.

Конечно, не так! Что за чушь! Она не любит власть имущих. С чего бы ей их не любить? Не с чего. Она их ненавидит. Что верно, то верно.

– Пиши, Зырянская, не отвлекайся! – Начальник колонии недовольно прикрикивает на Соню. – Еще пятнадцать открыток, и свободна. Отправишься на свои нары. Надо ведь использовать твой талант, как думаешь? Да не хмурься. Сама подумай. В твоем деле тренировка нужна. Забудешь чистописание, что на свободе делать станешь?

– Мало, что ли, занятий? – огрызается заключенная.

Молоденькая, а спесивая – ужас. И главное, ведь действительно девка талантливая. Ну не повезло ей, с кем не бывает. А вот ему повезло: как красиво она пишет. Жаль, освободится скоро. Нечем будет высшие чины удивлять.

– Ты не дерзи. Мало, много, какая разница! А у тебя профессия в руках.

– Какая профессия?

– Ну, этого, как его, каллиграфа, во.

– Кому сейчас нужны каллиграфы?

– Всякому таланту, Зырянская, есть применение. Захочешь – найдешь. Документики поддельные завсегда нужны. А твоей рукой написанные точно от подлинника не отличишь.

– Я к вам возвращаться не собираюсь.

– Это все так говорят. – Полковник барабанит жирными пальцами по столу. – У меня к тебе, Зырянская, предложение.

Соня поднимает голову и смотрит на коменданта недобрым взглядом.

– Какое?

– Да ты не напрягайся, расслабься. Предложение характера, так сказать, интимного не носит, но тебя должно заинтересовать. Хочешь, похлопочу о досрочном?

– Мне всего год остался.

– Ну да, ну да. Год. Действительно. Что такое год, когда тебе девятнадцать. Всего лишь подождать до двадцати, так?

Соня кивает.

– Нет, не так. Это, я тебе скажу, еще триста шестьдесят пять дней в колонии. А может их стать всего девяносто. Понимаешь?

Еще один кивок.

– Прекрасно. Так похлопотать о досрочном?

– Что я должна сделать?

Толстые сосиски на секунду зависают над столом, а затем опускаются с громким хлопком:

– Умная девочка!

Начальник тюрьмы поднимает с места свое необъятное пузо, протискивается за спину склонившейся над открытками девушки и начинает мерно колыхать свои телеса из стороны в сторону. Щеки его раздуваются при каждом шаге, а из груди вырывается сипящий свист. Соне кажется, что она – в одной комнате с гигантским индюком, который поглощен раздумьями о том, с какого бока лучше подойти к ней и ущипнуть побольнее.

Тюремщик не торопится продолжать разговор, изучает Соню. Девушка продолжает выводить на бумаге поздравительные тексты, рот приоткрыт, кончик языка высунут наружу, лоб блестит легкой испариной – работа нелегкая. Кажется, заключенная полностью поглощена своим занятием. Но это не так. Начальник отлично видит скованную спину, словно ожидающую удара, красные, будто напряженные, уши, внимающие каждому его движению, каждому шороху. Соня чувствует, что «индюк» великолепно это понимает. Специально испытывает ее терпение: подходит к зарешеченному окну, поливает два сиротливых кактуса, постукивает по стеклу. Меряет комнату тяжелыми шагами, натужно кашляет, брызжа слюной, наверное, специально сцепив руки за спиной. С грохотом открывает дверь, выглядывает в коридор. Соня не видит его лица, но почему-то уверена, что озирается он скорее испуганно, чем грозно.

Девушка откладывает готовую открытку, тянется за следующей. Начальник тюрьмы наконец возвращается за стол и осторожно опускается на возмущенно пискнувший стул. Молчит, смотрит на Соню с прищуром. Она поднимает голову и отвечает внимательным колким взглядом.

– Так вот, – хмыкает «индюк». – Предложение у меня к тебе, значит, Зырянская.

– Это вы уже говорили.

– Не перебивай!

– Что я говорил? Ах, да. Понимаешь, дело, как говорится, сугубо личное и глубоко конфиденциальное. Так что не вздумай его за пределы этого кабинета выносить! Не то… В общем, сама понимаешь. Ясно?

– Более чем, – усмехается девушка.

– Прекрасно. Значит, я могу продолжать. Ты, Зырянская, как к родственникам относишься?

Соня пожимает плечами.

– Не знаешь? А я вот тебе сейчас скажу. – Начальник тюрьмы роется в стопке наваленных на столе бумаг, вытаскивает картонную папку. – Информация, Зырянская, – великая вещь. Навел справочку, положил документик в личное дело до поры до времени, а потом при надобности заглянул и все по полочкам разложил, все разузнал про нужного человечка. Ты уж не обессудь, но твое досье я изучил и даже кое-чего в него добавил. Так вот, к родственникам ты, Зырянская, относишься плохо. Из рук вон плохо!

Соня изумленно вскидывает брови. «Интересно, какие факты моей биографии заставили этого козла сделать такой вывод?»

– Вот смотри.

Пошуршав бумажками, тюремщик вытаскивает из папки нужный листок и начинает читать, отставив бумагу на внушительное расстояние от глаз.

«Заказал бы себе очки, что ли. Наверное, боится. Стекла увеличат глаза, и хитрость с изворотливостью смогут просочиться наружу».

– Зырянская Софья Михайловна, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения. Место рождения – город Москва. Это ты?

Кивок.

– Замечательно. Едем дальше. Родители: Колыванова Ольга Дмитриевна и Зырянский Михаил Вениаминович, в разводе с июня восьмидесятого года. Верно?

Кивок.

– С этого времени и до достижения семилетнего возраста девочка проживала и воспитывалась у бабушки Коноваловой Марии Алексеевны в селе Тарасовка Московской области. Возражений нет?

Молчание.

– Далее. В семь лет возвращена матери, и после этого у бабушки не появлялась ни разу.

– Бабушка умерла через два года после того, как меня забрали.

«Индюк» снова копошится в бумагах, потом нехотя соглашается.

– Действительно. Но не в этом суть. Даже за два года девочка не нашла ни времени, ни желания навестить старушку, положившую все силы на ее воспитание.

– Там так и написано?

– Где? Что?

– «Девочка не нашла ни времени, ни желания».

– Здесь написано, что не приезжала.

– А может, не привозили. Девочке было восемь лет.

– Девочка легко уехала к матери и о бабушке даже не вспоминала.

– С чего вы взяли?

– Что?

– Что не вспоминала.

– А что, вспоминала?

Соня не собирается исповедоваться. Смотрит зло, напряженно.

– Девочка прожила с бабушкой шесть лет и все же уехала к матери.

– Все дети хотят жить с матерью.

«Господи! Какой идиот! И чего ему от меня надо?»

– Да? – неожиданно радуется начальник тюрьмы. – Тогда разрешите узнать, почему же ваше желание изменилось и вы не последовали за своей любимой мамой и ее новым мужем в Америку три года назад, а остались в России?

– Не разрешаю! – буркает Соня, чем выбивает из-под начальника благодатную почву для новой атаки.

– Ну хорошо, Зырянская. Допустим, отношения с матерью – твое личное дело. Но ведь есть же еще и отец. Он исчез из твоей жизни, и ты не пыталась найти его.

– А должна была?

– Это же отец. Неужели тебя не интересовало, где он живет, что делает?

Соня молчит. Сначала и отцом, и матерью для нее была бабушка, а потом… Потом появился дядя Леша, но об этом она докладывать не собирается.

– Любовь не возникает из пустоты. Он не вспоминал обо мне, я не думала о нем.

– А стоило бы подумать, Зырянская, ох стоило бы. Услышь ты зов крови, может, и не сидели бы мы с тобой в этом кабинете. Ну что, не нужны тебе ни папа, ни мама?

Молчание.

– А я вот полюбопытствовал, запросики разослал куда следует и даже, скажу тебе, ответики получил. Жив твой батяня. Обитает, так сказать, на Земле обетованной с женой и двумя детьми.

Соня смотрит недоверчиво, исподлобья.

– Не веришь? На-ка вот, посмотри.

На колени девушки пикирует листочек с нацарапанными именами и координатами.

Она скептически разглядывает буквы и цифры, потом брезгливо берет бумажку двумя пальцами и возвращает начальнику тюрьмы.

– Мне это ни к чему.

– Ну, вот видишь, Зырянская, – доволен «индюк». – Я же говорил, не любишь ты родственников.

«К чему он клонит? Зачем вся эта комедия? Значит, у нее есть сестры, или братья, или брат и сестра. Они намного младше меня или нет? Как их зовут? Мы похожи? А они обо мне знают?»

– А я вот, в отличие от тебя, родственников люблю. Спешу на помощь по первому, так сказать, зову.

«Так. Уже теплее. Подобрался наконец к основному блюду. Ну-ну, послушаем».

– Есть у меня, понимаешь, один племянник. Ну, не совсем племянник и не так чтобы у меня. В общем, седьмая вода на киселе, – делано улыбается тюремщик.

Соня равнодушно разглядывает кактусы, не выказывая ни малейшей заинтересованности.

– Хороший такой мальчишка. Ну, шалопай немного, не без этого. Так кто нынче не хулиганит, правда?

Соня молчит.

– Молчание – знак согласия, – опять неизвестно чему радуется «индюк».

«Давай уже, выкладывай, а то остынет горячее».

– Короче, получил мальчонка аттестат, а там, понимаешь, как бы это сказать, не все гладко. Ну, не все так, как хотелось бы. Я, правда… То есть не я, конечно, а родители его пытались похлопотать о нужных оценках, но вот правильного подхода к директору школы не нашли. Не удалось установить необходимого контакта, понимаешь?

Соня кивает, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в лицо полковнику. «Что же тут непонятного. Сын начальника тюрьмы – раздолбай и двоечник. А директор школы, как назло, – честный человек».

– Зато самый весьма, надо сказать, тесный контакт удалось установить с одним преподавателем вуза, куда мальчик очень, ну просто очень хочет поступить. На первом экзамене нам, то есть не нам, а нашему абитуриенту, обещана отличная оценка. Вот так.

– Поздравляю, – проникновенно выдыхает Соня.

– Издеваешься? Не догоняешь, к чему я клоню?

– Не совсем.

– Надо сделать так, чтобы первый экзамен стал и последним. Понятно?

«Ах вот зачем я понадобилась. Теперь все ясно. Ну давайте, товарищ обманщик, поговорим еще немного».

– Понятно. А зачем?

– Чтобы не сдавать остальные.

«Вы хотели сказать, чтобы не искать подходов к другим членам приемной комиссии. Ну-ну. Очень предприимчиво, ничего не скажешь!»

– А разве можно не сдавать? – Соня распахивает глаза в наивном удивлении.

– Можно. Если у тебя отличный аттестат и медаль. Медаль обещали состряпать.

– Но вы же говорили, у него не очень хороший аттестат. – Девушка продолжает разыгрывать непонимание.

– Во! – Одна из потных сосисок взметается вверх. – Зришь в корень! Нужно его подправить.

– Подправить? А как?

Начальник тюрьмы сощуривает и без того маленькие глазки, приближает к Соне лицо, обдает ее душным запахом подгнивших зубов и упревших подмышек, шипит с нескрываемой злостью. И куда только подевались подобострастность и доброжелательность?

– Издеваешься, курва? Думаешь, управы на тебя нет? Как – это твоя забота. Чернилами и твоей каллиграфией, усекла?

Соня отклоняется назад, поднимает голову, рассматривает начальника и не спешит с ответом. «Индюк» покрывается потом и красными пятнами, кажется, он сейчас лопнет от гнева. Пыхтит и буравит заключенную ненавидящим взглядом.

– Усекла, спрашиваю?

– Усекла.

– Короче, Зырянская, сделаешь то, о чем тебя просят, пойдешь домой. Нет, пеняй на себя.

– Странно, – задумчиво произносит Соня.

– Что тебе странно, Зырянская?

– За подделку документов ведь сажают…

– Ну.

– Значит, и вы скоро к нам пожалуете, – иронично тянет девушка.

– Ты что себе позволяешь? Думаешь, если с тобой, как с человеком, так можно все что угодно языком молоть?! Короче, я с тобой препираться не собираюсь. Говори прямо: сделаешь или нет?

Соня медлит. Выписать округлые «отлично» на вытравленных местах ей ничего не стоит. А цена действительно велика. Всего три месяца – и все закончится. Всего три месяца – и она дома. Всего три месяца – и она снова счастлива. Три месяца вместо долгого, изнурительного, нескончаемого года. Девушка делает глубокий вдох и, глядя прямо в свинячьи глаза начальника тюрьмы, спокойно говорит:

– Я подожду триста шестьдесят пять дней.

«Индюк» испуганно вздрагивает. Он явно не ожидал такого ответа, но проигрывать не собирается.

– Ты меня разочаровала, Зырянская. Я-то найду других помощников, а ты нет.

– Ищите, – бросает через плечо Соня, уходя за пришедшим конвоиром.

Она сделала выбор. На душе у нее легко. Подумаешь, триста с лишним дней. Всего двенадцать месяцев – и все вернется на круги своя.

Соня не знает, что план поступления блатного сынули с треском провалится. Непутевое чадо вольется в компанию таких же пустоголовых, как он, болванов, ограбит ларек, затем магазин, потом доберется до пункта обмена валюты – и ему уже не помогут никакие папочкины связи. А виноватой в его горькой судьбе, естественно, окажется Зырянская. Почему, скажите, сбитый с толку дураками-ровесниками шалопай должен сидеть, а эта девица, наплевавшая на его участь, разгуливать на свободе? Нет. Так не пойдет. Отчего бы не приплюсовать к ее сроку еще какой-нибудь? Ну, предположим, за ту же кражу, или за драку, или за плохое поведение. Разве сложно найти свидетелей? Уж начальник тюрьмы найдет. Новый суд, новый приговор, новый срок. Жаль, адвокат попадется хороший. Двадцать четыре месяца превратятся всего в двенадцать, но и это лучше, чем ничего.

Так что же чувствует Соня к власть имущим? Она их ненавидит. Ненавидит отчаянно, до мозга костей. И что же, она больше ничего не испытывает к начальнику тюрьмы? Отнюдь. С того самого дня в ней живет глубокая, опротивевшая ей самой благодарность. Все ее злоключения, горести, переживания меркнут от сияния строчек, которые она увидела и запомнила в его кабинете и которые она долгие годы повторяет как заклинание:

6 Rehov Ben Ehuda,

52434 Ashdod,

ISRAEL

Ziryanskiy M.V.

– Можем двигаться дальше? – спрашивает Соня у экскурсантов. – Впереди еще частная капелла нашего кайзера и крепостной музей.

Накатанный маршрут. Но Соне не скучно. Ни капельки. Ни секунды. Она не из тех экскурсоводов, что сухо и монотонно излагают факты. Она энтузиаст. Для нее каждое посещение крепости – праздник. Хоэнзальцбург – не памятник архитектуры. Замок – это друг со своим характером, своим настроением. Туристы считают, что диковина, стоящая на вершине горы почти тысячу лет, никогда не меняется. Да и как могут преобразиться каменные стены? Соня знает как. Для нее зальцбургское чудо света всегда разное. Вот голос крепости – знаменитый орган. Неделю назад под мрачным небом его трубы казались почти черными, порывы ветра вырывали из него жалобные старческие стоны. В солнечную погоду инструмент сияет и беспечно улыбается, словно младенец. А сегодня, на закате, он играет розоватыми бликами так, будто сквозь приобретенный опыт зрелости проступает чуть грустная легкая улыбка.

Если Соне хочется напугать группу, она тащит туристов в подземную тюрьму, показывает орудия пыток и, наводя ужас на любителей крови, разливается соловьем о бесчинствах, творившихся некогда в этих казематах. Гиду хочется развеять уныние, поднять бравый дух усталых путников – пожалуйте в музей полка Райнера, ощутите себя рыцарем на поле боя, заступитесь за архиепископа, окажите сопротивление князьям южных земель Германии. Вам грустно, вид крепостных сооружений вызывает у вас уныние, даже несмотря на свой белый цвет? Соня с удовольствием повеселит вас затейливыми рассказами в музее марионеток.

Но сегодня все по-другому. Девушка не спешит выбирать следующий пункт осмотра, не советуется с экскурсантами. Она ведет туристов туда, куда ей самой больше всего хочется. Соня торопится на смотровую площадку бастиона Куенбург, чтобы нырнуть в манящие пейзажи живописной Баварии. Экскурсовод обычно тараторит там без умолку, обращая внимание слушателей на громады старинных замков, на заснеженные вершины гор, на сочные пастбища, на скопления маленьких городков и на отдельно стоящие фермерские домики. Или приглашает любителей прекрасного полюбоваться достопримечательностями Зальцбурга, оценить масштабы площади Капительплатц, оробеть перед громадой Кафедрального собора, восхититься дивным фонтаном в барочном стиле на Резиденцплатц… Все это обычно демонстрирует своим туристам и Соня. Но сегодня девушка молчит. Она объявляет перерыв и, щурясь от беспрерывно мелькающих вспышек фотоаппаратов, окунается в манящую панораму бескрайных просторов. Соня теребит лежащее в кармане письмо, мусолит кусочек фотографии, из-за которой теперь простаивает долгие часы в музее Моцарта и которая своим появлением лишила ее самого главного и, безусловно, ценного, что еще было в жизни. Девушка разжимает пальцы, раскидывает руки, хватает воздух, плещет его себе в лицо, и ей кажется, что на мгновение к ней возвращается утраченное чувство – чувство абсолютной свободы.

7

– Ограничения? Конечно, у меня есть ограничения! – убедительно фыркает Лола и для пущей важности даже хлопает кулаком по подлокотнику дивана.

– Непохоже, – вздыхает дон Диего и качает седой головой. – Творишь, что в голову взбредет, не задумываясь о последствиях.

Лола краснеет:

– Это неправда!

– Как же неправда? А это что?

Лола кидает взгляд в монитор.

– Не что, а кто. Это бык.

– Вижу, что бык. Но вот что ты делаешь рядом с ним? – сурово вопрошает главный редактор.

– Стою.

– Не зли меня, Лола. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Если ты хотела оправдать свое бегство из студии репортажем о собственной смерти, твое дело. Но мне такие жертвы ни к чему!

– Да какие жертвы? О чем вы? Бык даже не шелохнулся!

– Но ты хотела этого.

– С чего вы взяли? – возмущенно вскрикивает Лола, пытается вскочить с дивана, но тот слишком низкий и мягкий, чтобы выпустить женщину из своего плена.

– А разве нет? – с иронией.

– Нет! – грубовато.

– Ну а зачем тебе тогда понадобилась красная тряпка?

Лола смотрит на экран. Она протягивает пук сена племенному быку и одновременно поглаживает его круп пурпурным куском материи.

– Я же не машу ею перед носом животного.

– Лола, она красная!

Матадор Долорес Ривера изумленно поднимает брови и заразительно хохочет. Главный редактор недовольно хмурится.

– Вы серьезно, дон Диего? Вы не шутите?

– Она еще и смеется, паршивка!

– Дон Диего, быки не различают цвета!

– Что?

– Неужели вы не знали? Их раздражает вовсе не цвет тряпки, а агрессивные движения тореро.

– Пусть так, Долорес, пусть так, но этот бык уже был на корриде. Кому, как не тебе, знать, что он не очень-то расположен к людям?

– Послушайте, это рейтинговые кадры.

– Это, Лола, пища для нового всплеска активности противников корриды. «Посмотрите, какие на самом деле эти бычки милые и безобидные, а они – жалкие трусы – их убивают». Вот что это такое.

Лола вспыхивает.

– Трусы? Пускай сами соберутся вдесятером, пусть берут столько мулет и капоте, сколько захотят. Могут даже выехать на арену верхом, хотя лучше не надо, лошадей жалко. Им совсем не обязательно убивать быка или даже дразнить его, желательно просто продержаться минут десять, не больше. Уверена, что даже самые крикливые из этих «праведников» уже через минуту начнут молиться. Да среди тореро по определению не может быть людей, лишенных храбрости! Зачем тогда выходить на арену? Чтобы быть освистанным? Чтобы никогда не узнать славы?

– Браво, Долорес! Вот об этом и стоило говорить, вспомнить о мужестве матадора, дарующего жизнь быку! Каково это – под вопли ревущей публики, подгоняющей тебя, ждущей с нетерпением последнего удара, опустить шпагу, потратить драгоценное время на то, чтобы поклониться животному, готовому разорвать тебя в клочья, и успеть уйти. Не убежать, а именно с достоинством удалиться, хотя каждая лишняя секунда, проведенная на арене с отпущенным быком, может стоить тебе жизни.

Лола зачарованно слушает, потом искренне сокрушается:

– Извините. Я как-то не думала…

– Не думала она! Я не стал настаивать на твоей работе в информационном отделе, я поддержал твое решение делать фильмы о корриде. Да и кто может рассказать о ней лучше, чем ты? Репортаж о жизни племенных торо – это, безусловно, интересно. Но ты должна была кричать о том, что у каждого быка на поле боя есть шанс закончить свою жизнь не на арене, а на таких чудесных пастбищах, где его будут холить и лелеять и никогда не отправят на бойню. Тебе надо было упирать на то, что такая возможность дается только участникам зрелища, все остальные быки рано или поздно превращаются в говядину. Навести справки, привести примеры. Скольких противников ты оставила в живых?

– Ни одного.

Дон Диего не сводит с женщины изумленных глаз, потом произносит с нескрываемым восхищением:

– Да ты, оказывается, Заккахозо[21].

– Ну что вы, – горько усмехается Лола, – я теперь Альмиранте.

– Я Альмиранте?[22] – Маленькая Долорес хитро смотрит на отца. – Здорово!

– Чудачка! – Хосе Ривера по прозвищу Пепе Бальенте[23] ласково смотрит на дочь. – Тут нечем гордиться. Альмиранте – это один довольно флегматичный бык, который во время корриды в Пасахес в 1858 году наотрез отказался драться, покинул арену, прошагал по площади, поднялся на второй этаж здания мэрии и стал мычать с балкона на публику.

– Я ни на кого не мычу! – Девочка обиженно надувает губы.

– Нет. Но ты убегаешь из зала.

– Потому что я устала!

– Что значит «устала»?

– Папа, я не понимаю! Я собираюсь стать матадором, а не гимнасткой. Зачем тратить столько времени на растяжку? Мало того, что я и так из всех углов слышу шипящее mari macho[24], так ты еще даешь им повод смеяться надо мной. Ребята уже давно отрабатывают пасес[25], а я все еще бегаю по арене с мячиком и задираю ноги в разные стороны, как ребенок. А мне уже почти тринадцать!

Пепе улыбается. Она и есть ребенок. Его ребенок. Несколько лет назад он и не подозревал о ее существовании, даже не задумывался о продолжении рода, о династии матадоров. Восьмилетняя Лолита вошла в его жизнь случайно.

Пробитая шина в трущобах на подъезде к ночному Мадриду – не самое лучшее, что могло произойти с Хосе Ривера, но прославленный матадор не привык поддаваться собственным страхам. Совсем недавно он завершил выступления и подумывал об открытии собственной школы. Конечно, он преуспел, не испытывал недостатка в славе и деньгах, но желания его пока не иссякли и заканчивать существование в грязной луже с пробитым черепом (что вполне могло случиться) он не собирался. Сначала Пепе хочет запереться в своем уникальном, сделанном по специальному заказу «Сеате» и дождаться утра, но храбрость и мужество одерживают верх – матадор решает менять колесо.

Впоследствии Пепе не раз говорил друзьям, что матадоры – действительно великие фаталисты, их все время направляет судьба, ведет по жизни, хранит, оберегает, а порой преподносит неожиданные сюрпризы.

Свой сюрприз Хосе Ривера сорока двух лет от роду видит через несколько секунд после того, как решается вылезти из автомобиля. Точнее, сюрприз сам бросается к нему тощей тенью из придорожных кустов, больно бьет по лодыжке и дергает за рукав.

– У тебя есть что-нибудь поесть? – требовательно спрашивает чумазое существо, замотанное в невообразимые лохмотья.

Пепе на всякий случай перекладывает бумажник из заднего кармана брюк в передний и лезет в машину за пачкой кукурузных чипсов.

– Держи.

– Ага. Класс! А можно я погреюсь в твоей тачке, пока ты будешь чинить колесо?

Матадор нерешительно рассматривает босые ноги в налипших комьях земли, переводит взгляд на светло-бежевый салон «Сеата», вздыхает:

– Залезай.

– Вау! – победно верещит цыганенок и ужом проползает по водительскому сиденью на место пассажира. И не думая спустить на пол грязные ноги, разрывает пакет и начинает есть, громко чавкая, ни на что не обращая внимания.

– Ну, ты ешь, а я тут это…

– Ага.

– Ты просто посидишь, да?

– Ага.

Хосе Ривера вынимает ключи из зажигания и тут же одергивает себя: «Идиот! Ведь это совсем ребенок!» Но внутренний голос намекает, что у чумазого дитяти могут быть сообщники отнюдь не нежного возраста. Те пятнадцать минут, что матадор потратил на смену шины, были худшими в его жизни. Такого животного страха он не испытывал даже на арене, хотя рога быка не раз полосовали его тело. Но коррида – это честный бой с благородным противником, который никогда не станет таиться и нападать из-за спины. Бык всегда действует честно, открыто и благородно, зверь встречает соперника лицом к лицу. Той ночью у матадора нет ни единого шанса увидеть неприятеля в случае нападения. Орудуя домкратом, Пепе взмокает, но не от физической нагрузки, а от страха. Однако вопреки ожиданиям и, наверное, благодаря счастливой случайности никто не выбежал из кустов и не обрушил на его голову града ударов.

Завершив работу, матадор подавляет желание отряхнуть кресло от грязи и садится за руль.

– Я закончил, – заявляет он, не в силах прямо указать существу на дверь.

– Ага.

– Ты… Ты можешь идти.

– Ага.

– Ну так…

– Ща, доем только. А попить у тебя ничего нет? В горле все прямо ссохлось.

– Пересохло, – машинально поправляет Пепе.

– Ага. Так есть попить?

– Нет. – Матадор искренне сожалеет.

– Может, купишь? Тут через пару километров заправка. Тебе все равно в ту сторону.

– А тебе разве можно убегать так далеко от дома? – пробует пожурить нахального собеседника мужчина.

– Короче, воды купишь? – грубо одергивает ребенок.

– Ну ладно. – Матадор заводит двигатель.

«Знал бы, что тут поблизости заправка, ни за что не остановился бы, дотянул до безопасного места».

– Что тебе купить?

– Говорю же, воды. Только не вздумай брать малюсенькую бутылочку, возьми сразу литр. Меня ужас как жаждит.

– Надо говорить «у меня жажда».

– Ага. Давай, иди покупай.

Хосе Ривера не решается перечить и спешит выполнить приказ маленького командира. Принесенная им пластиковая емкость Agua Sana в мгновение ока оказывается полупустой.

– Фу, – чумазая ладошка вытирает мокрый рот, – напилась.

Пепе удивлен и озадачен:

– Ты девочка?

– А че?

– Ничего. Просто…

– Че «просто»?

– Не похожа!

– А, – довольно машет рукой малышка и обнажает белоснежные зубы в широкой улыбке. – Это Лоле все говорят.

– Значит, тебя зовут Лола?

– Ага.

– А лет тебе сколько?

Девочка сосредоточенно ковыряет в носу.

– Я спросил, сколько тебе лет?

– Ну восемь.

– Не «ну восемь», а просто восемь.

– Ага. – Палец вновь оказывается на прежнем месте.

– Давай, Лола, я отвезу тебя домой.

– А ты уже привез.

– То есть?

– Видишь вон ту скамейку с картонкой? – Девочка показывает на зеленую зону отдыха за заправкой.

– Вижу.

– Я там живу.

– То есть как?

– Просто. Сплю. Только надо уходить до рассвета и приходить, когда стемнеет, а то эти с заправки узнают и расскажут обо мне полиции. Меня тогда заберут, а уходить мне отсюда нельзя. Ой, – вдруг пугается малышка, – только и ты им не говори!

– Хорошо. А почему тебе нельзя уходить?

– Я жду, когда за мной вернутся.

– Кто? Родители?

– Нет. Все.

– Кто все?

Малышка оглядывается по сторонам, как будто чьи-то уши могут уловить, что она шепчет в закрытом автомобиле.

– Понимаешь, папа убил маму, дядя Роми пристрелил папу, а потом поджег дом.

У Пепе расширяются глаза от ужаса, но девочка не замечает произведенного эффекта, продолжает спокойно объяснять:

– Дядя Роми, он главный. Он сказал, что надо уходить, иначе его заметут. Ну, все собрались и ушли, а меня забыли. И я вот жду, когда за мной вернутся. Я же в таборе.

– Давно ждешь? – ошарашенно спрашивает Пепе.

– Кажется, третий месяц, но я не уверена. А что? Это много? Они уже слишком далеко ушли, да? Думаешь, мне еще долго ждать надо?

Матадор лишается дара речи. Конечно, он знает о цыганском кочевом образе жизни, осведомлен, правда, поверхностно, о культуре этого народа, но он никогда раньше не слышал, чтобы цыгане бросали детей. Бывает, уходит женщина в другой табор, оставляет потомство, так ее дети тут же становятся «сыновьями полка». Как же они бросили эту девчушку? Случайно или специально? Всякое, конечно, может случиться. Не в национальности тут дело. Дело в том, что ребенок один, и понятно, что никто и никогда за ним не придет.

– Думаю, ждать тебе больше не надо, Лола.

– Почему?

– Никто не вернется, и лучше всего как раз пойти в полицию. Я тебя отвезу.

– Предатель! – взвизгивает девочка и, смачно плюнув в лицо доблестному матадору, выскакивает из машины.

Хосе Ривера наблюдает, как она со вздрагивающими плечами бредет к холодной скамейке, как маленькая фигурка укладывается на потрепанный картон и засовывает покрытые цыпками и ссадинами ладошки под немытую голову. Хосе Ривера трогает с места. Хосе Ривера направляется в полицию. Хосе Ривера через пять минут разворачивается. Хосе Ривера возвращается на заправку. Хосе Ривера выходит из машины.

Он все еще спорит с грозными противниками, в арсенале которых – множество убедительных аргументов. Против матадора объединились логика, здравый смысл, природа. Все в один голос твердят ему о сложившейся жизни, об укоренившихся привычках, о характере бунтаря и одиночки. Тореадоры не созданы для семьи. Это практически аксиома, но бесстрашный Пепе Бальенте, у которого трясутся все поджилки, скороговоркой повторяет, подходя к скамейке:

– Долорес Хосефа Ривера. Да. Почему бы и нет? Решено.

– Вставай, Лола, – аккуратно теребит он костлявое плечико.

Ребенок с трудом разлепляет сонные глаза, узнает мужчину и тут же вскакивает, испуганно озираясь.

– Уже настучал, да? Меня заберут в полицию?

– Никуда тебя не заберут, успокойся! Поедем со мной.

– Куда? – настороженно спрашивает девочка.

– Ко мне.

– Домой?

– Да.

– Не поеду. – В голосе – уверенность и угроза.

– Почему?

– Нельзя ходить домой к чужим дядям, – уверенно говорит малышка.

– Правильно. А прыгать к ним в машину можно?

– Тоже нельзя. Но очень хотелось есть.

– Дома еды еще больше.

– И вода есть?

– Есть.

– А ты потом привезешь меня назад?

– Если захочешь.

Лола мнется еще несколько секунд, но желание оказаться в тепле побеждает остатки страха, и девочка покорно следует за Хосе. Несколько минут они едут в полном молчании. Малышка дергает мягкую штуковину над лобовым стеклом, обнаруживает там зеркало и, присвистнув от удовольствия, пристально изучает свою неумытую рожицу. Аккуратный вздернутый носик, черные цыганские глаза, жесткие, крупные кольца темных волос, торчащих в разные стороны, пухлые розовые губы, покрытые болячками. Лола рассматривает свое отражение с разных сторон, колупает прыщик на левой щеке, пытается стереть малюсенькое родимое пятнышко с правой, то и дело бросает косые взгляды на водителя. Потом не выдерживает и роняет фразу, которая рассеивает последние сомнения, терзающие Хосе:

– Знаешь, а мы похожи.

С тех пор минуло почти пять лет. Возвращаться на облюбованную скамейку девочка, конечно, не захотела. Зато у нее появилось другое желание – она собралась стать матадором, как отец. Несколько лет у настырной девчонки ушло на то, чтобы уговорить отца приступить к тренировкам. Хосе сдался и взял дочку в группу. К затее ребенка он относился без всякого энтузиазма и втайне надеялся, что у малышки ничего не получится. Однако мечтам его не суждено было сбыться. С первых же уроков матадор заметил, что девочка – прирожденный тореро. Гибкость и элегантность сочетались в ней с бесстрашной решимостью, чего не хватало многим другим ученикам. И тогда Хосе испугался. Страх потерять ребенка заставлял его придумывать все новые и новые отговорки для того, чтобы подольше оставлять Лолу в гимнастическом зале, изводить ее растяжками и другими скучными упражнениями и не переводить на следующий этап тренировок. Ежедневно он рассказывал об опасностях профессии, о невообразимо трудном пути, который надо пройти, чтобы добиться успеха, о погибших тореро. Он надеялся, что Лоле просто-напросто надоест тратить время на однообразный бег по кругу и махи ногами. Так оно и случилось. Если вначале девочка внимательно выслушивала наставления отца и поддавалась на хитрые предложения задержаться на первоначальном этапе, чтобы снова и снова отшлифовывать и без того великолепную природную гибкость, то в последнее время любые замечания она воспринимала в штыки и к советам Хосе уже относилась с нескрываемым недоверием. А матадор продолжал гонять дочь по тренировочному залу и ждал, когда же она наконец хлопнет дверью.

И вот терпение Лолы иссякло. Она собирается уходить. Отец ликует:

– Неважно, сколько тебе лет, Лола, десять или тринадцать. Во всем надо стремиться к совершенству. Если я вижу, что ты не достигла его в гимнастике, нет смысла переходить к пасес. Если ты устала от обучения, давай просто прекратим.

Хосе ждет, что девочка согласится, и он в конце концов сможет успокоиться: его дочь распрощалась с мечтой о будущем матадора.

– Хорошо, папа, – покорно кивает Лола от двери. – Давай. Я не буду больше заниматься. – Она берется за ручку, оборачивается и, блеснув зубами, добавляет: – С тобой.

– Подожди! – требовательно кричит он.

– Да? – кокетливо вопрошает хитрюга.

– Что? Что все это значит?

– Это значит, – гневно начинает выговаривать Лола, подходя к отцу, – это значит, что я не хочу больше быть ученицей обманщика! Это значит, что я не желаю носить клеймо худшей, когда на самом деле я лучшая. У меня есть глаза, папа, и я прекрасно вижу, что мое место уже давно среди тех, кто оттачивает свое мастерство на арене. И если ты не пустишь меня туда, я найду того, кто сделает это!

В глазах дочери столько огня и необузданной ярости, что Хосе мгновенно понимает: она не шутит. С ее навыками, умениями и родственными связями Лолу примут в любую другую школу тореадоров, а если он вздумает чинить ей препятствия, потеряет дочь. И все же он предпринимает последнюю попытку отговорить упрямицу:

– Ты права, права, Лола. Я действительно не хочу, чтобы ты становилась матадором. Я боюсь за тебя. Столько пикадоров, матадоров, бандерильерос, церемониймейстеров погибли во время корриды!

– И много среди них было женщин? – язвительно спрашивает Лола.

– И опять ты права. Но отсутствие слабого пола в списке погибших лишь подтверждает то, что коррида – не женское занятие.

– Угу. И двадцать седьмого мая тысяча восемьсот тридцать девятого года на арене тоже были мужчины[26].

– Лола, за свою карьеру матадор получает примерно двадцать ударов рогом.

– Расскажи это Мартине Гарсиа[27].

– Выступать начинают в двадцать лет, в сорок выходят на пенсию, а звездных сезонов – всего семь за карьеру.

– А об этом – Кончите Синтрон[28].

– Доченька, чтобы драться с быком, надо обладать недюжей физической силой, а ты у меня маленькая и хрупкая.

– Ну конечно! В двадцать-то лет все просто богатыри на арене. А ты у меня хуже Франко!

– Да что ты можешь знать о Франко! – возмущается Хосе такому сравнению.

– Достаточно того, что он запретил женщинам выступать. Но ведь это право вернули уже почти двадцать лет назад, и ты не можешь остановить меня.

– Чего ты хочешь, Лола? Лишиться жизни?

– А ты этого хотел, когда стал матадором? Я хочу того же, чего хотел ты, папа. Я не хочу и не собираюсь умирать, но я хочу стать хозяйкой собственной жизни. Я не хочу убивать, но я буду делать это так, как того требует искусство корриды. И я хочу стать ее художником, рисующим на арене свой автопортрет.

– Где ты вычитала эти красивые слова?

– Неважно!

– Хочешь ты этого или нет, но бык может забрать жизнь.

– Я хочу чуда, папа! Я уже три года каждый день прихожу сюда. И я прекрасно помню, что написано на одной из стен: «Стать великим в бое с быками – почти чудо. Но кому это удается, у того бык может забрать только жизнь. Славу же – никогда»[29].

– Ладно, Долорес Ривера, – Хосе склоняется в почтительном поклоне. – Тебя не переубедить. Пойдем на арену.

– Папа! – победоносно визжит девочка и душит отца в объятиях.

– Похоже, я подорвал твое доверие, детка, – матадор гладит жесткие кудри дочери. – Что прикажешь делать с этим?

– Исправлять.

– Так что же прикажешь делать с твоим репортажем, Долорес? – выжидающе спрашивает дон Диего.

Лола виновато вздыхает:

– Исправлять.

8

Портить отношения Катарина никогда не любила. Не умела отвечать грубостью на грубость, хамить, дерзить и ссориться, не умела обижать и старалась не обижаться сама. Но теперь вся она превратилась в воплощение оскорбленного достоинства, в памятник уязвленной гордости, в олицетворение поруганных чувств и попранных надежд. Она погрязла в мире своего огорчения и упрямо не желала выходить за его пределы. Снова и снова прокручивала в сознании сцены совместной жизни с Антонио, пытаясь найти причину его поступка, разгадать, когда и почему он перестал любить и уважать ее настолько, чтобы позволить себе уйти вот так, в одночасье, без каких-либо сожалений и объяснений.

Может быть, это случилось из-за Риккардо? Как говорится, «скажи мне, кто твой друг…». Лучший приятель мужа был частым гостем в их доме. Каждый год он наведывался на пару недель из Италии вместе с женой и детьми. Их младший даже сдружился с Фредом. Поэтому сын последние несколько лет и мучил Катарину вопросом, почему вместо того, чтобы привезти с собой детей, дядя Рик прибывает в компании скучной молодой особы, которая полдня проводит в ванной, чтобы подобрать тени, подходящие к мини-юбке, а остальное время – на поле для гольфа, где демонстрирует отнюдь не точную технику удара, а эту самую юбку. Катарина поступок Риккардо не одобряла, но не считала возможным выказывать осуждение. К тому же сам любвеобильный итальянец столько раз признавался друзьям в своем наконец обретенном счастье, что у каждого, даже истового пуританина, пропало бы всякое желание его порицать.

– Это просто свежая струя, глоток чистой воды, – говорил Риккардо, провожая похотливым взглядом длинные, слегка полноватые, блестящие искусственным загаром ноги своей избранницы. – Вы не представляете, что значит начать новую жизнь. Что может быть лучше молодой кобылицы в конюшне? – частенько вопрошал ценитель новых ощущений. Его пассия благосклонно улыбалась в ответ и стыдливо краснела, но Катарине казалось, что на щеках юной соблазнительницы горит румянец необъяснимого торжества.

А что же Антонио? Антонио тоже не отличался изобретательностью. На все разговоры Риккардо о чудесах и достоинствах ретивой кобылки он отвечал неизменно: по-хозяйски обнимал жену и философски изрекал:

– Старый конь борозды не портит.

А Катарина улыбалась и благодарно чмокала его в сухие губы. «Боже! Какая дура! Ее обзывали старой клячей, а она радовалась этому «изысканному» комплименту».

Треньканье телефона отрывает женщину от размышлений. Она вытирает руки о фартук и снимает трубку. В кухне телефон висит на стене, так что можно натянуть провод и продолжать помешивать свой коронный гуляш с топинамбуром…

– Я слушаю.

– Ну как ты? – спрашивает мать замогильным голосом.

Три дня назад Катарина попросила ее уехать. От назойливой опеки, от ежеминутных выпадов в адрес Антонио, от непонимания («Не стоит так расстраиваться, дочка. Я всегда говорила, этот твой итальянец не стоит и выеденного яйца!») Катарине становилось только хуже. Она собралась с духом и сказала, что матери пора возвращаться домой: «Спасибо, мама, за поддержку, но я попробую обойтись без нее». Фрау Агнесса удалилась мрачная и оскорбленная, уверенная, что оставила Катарине новую, гораздо более существенную пищу для переживаний и душевных терзаний. Однако семьдесят два часа – это тот максимум, который она может продержаться без общения с дочерью. Катарина прекрасно это знает. Без отсутствия объекта для поучений и наставлений мать чахнет.

– Ничего, мама. Спасибо. Нормально.

Фрау Агнесса молчит несколько секунд, потом не выдерживает.

– Он приехал?

Катарине кажется, она видит, как мать поджимает губы.

– Не знаю. Хотя да. Наверное, да.

– Что это значит? Он забрал детей?

– Дети ушли, мам.

– Ты их не провожала? – Ну вот, острый клинок заточен…

– Нет.

– Значит, вы не виделись? – Острие вонзается в рану.

– Нет.

– До сих пор? – Проворачивается внутри, разрывая плоть. Катарина мрачно солит гуляш во второй раз.

– А как продвигаются поиски работы? – Это тоже не лучшая тема для обсуждения.

– Неважно.

– Тебе же назначили собеседование. Ты не ходила?

– Ходила вчера.

– Ну и что?

– Ничего, мама. Я, как бы это тебе объяснить, overqualified.

– Что?

– Слишком квалифицированна, понимаешь? Провожать девушек в солярий и включать аппарат не позволяют диплом и многолетняя врачебная практика.

– Как это может быть? Нет, я понимаю. Я прекрасно понимаю, когда человеку отказывают по причине отсутствия квалификации, но указать на дверь из-за наличия таковой… Это просто нонсес!

– Мама, успокойся! Быть слишком квалифицированным для какой-либо работы – совершенно нормально.

– Да? Но что же тебе тогда делать?

– Я и сама хотела бы это знать.

– Может, попробуешь вернуться в больницу?

– Прости, мама, у меня тут горит. Я больше не могу разговаривать. Перезвоню попозже.

Катарина вешает трубку.

В больницу. Что за чушь! Так о чем она думала? Ах да, о Риккардо и его юной красавице. Конечно, пример друга не мог оставить мужа равнодушным. У Риккардо – феерические праздники, у Антонио – серые будни. У Риккардо – каникулы в Акапулько, у Антонио – уикенд в доме у тещи. У Риккардо – путешествия за новыми впечатлениями, у Антонио – поездки в детский сад. У Риккардо – ночные полеты, у Антонио – крепкий здоровый сон. У Риккардо – разговоры о высоком, а у Антонио – о тонкостях трахеотомии или, того хуже, резекции желудка. Хотя вот уже два года она таких бесед не ведет. Но, наверное, в оценках Фреда и игрушках Аниты тоже не много романтики.

Раньше, когда Риккардо еще приезжал с семьей, они прекрасно развлекались все вместе: устраивали барбекю, выбирались в кино, даже участвовали в регате самодельных парусников. Кажется, яхта мальчишек тогда пришла третьей, и Антонио пообещал, что уж в другой раз они непременно станут чемпионами. Однако на следующий год Риккардо приехал уже со своей девицей и соблазнял друзей совершенно иными радостями жизни. Теперь его прельщали не семейные выходные, а шумные вечеринки в ночных клубах, рестораны и дискотеки. Сколько раз он предлагал что-то подобное, что вовсе не казалось Катарине заманчивым. Она отговаривалась тяжелой работой хирурга, дежурствами или отсутствием бебиситтера. А когда оставила работу, отказываться перестала, но тут желание пропало у Антонио. А пропало ли? Может, он просто не хотел идти с ней? Ну действительно, как бы она смотрелась в окружении девчонок с обнаженными пупками и пирсингом в носу? По меньшей мере нелепо. А современные танцы? R&B вперемежку с кривляниями Шакиры. Да ей понадобится миллион лет, чтобы научиться так вертеть своей задницей! Как бы чувствовал себя муж, приведи он на танцы замороженную воблу? «Эй, чувак, что за чикса рядом с тобой? Колода колодой! Где ты откопал эту развалюху? В собственной спальне? О! Ты коллекционируешь антиквариат! Круто!»

Усмешка перекашивает лицо Катарины. Ложка в сотейнике перестает мерно двигаться, скребет по дну, жалобно верещит на стенках, разбрызгивая жирные капли соуса по веселым утиным мордочкам фартука.

«Ладно, к чему это самобичевание? В конце концов, танцевать Антонио сам никогда не умел, заманить в клуб его было сложно и в молодые годы. Так что дело тут, наверное, не в Катарине. Хотя теперь-то он наверняка пойдет выделывать коленца. Придется соответствовать интересам своей вертихвостки. Иначе ее обвинят в ремесле старьевщика. А кому это понравится, Антонио? Придется тебе молодеть. Она ведь удивляет тебя своей наивностью, непосредственностью, чистотой… Что-то все это слишком мягко. Она умиляет тебя своей глупостью, так будет вернее. А этим Катарина уж точно удивить не может. Катарина привыкла поражать другими вещами. Этюдами Шопена. Помнишь, Антонио, я начинала играть неторопливо, меланхолично, лица гостей мрачнели, покрывались налетом интеллектуальной грусти, а ты раскачивался на кресле, строил смешливые рожицы и всячески старался переключить меня – ты всегда любил легкий колорит, скерцозную, капризно-шутливую музыку. А Бернс, Антонио? Помнишь: «Любовь, как роза, роза красная…»[30] Ты пытался прочитать это на первом свидании, только сбился после двух строк, смутился, а я подхватила. Ты еще удивился:

– В Австрии любят Бернса?

– Не меньше, чем в Италии.

Бернса я любила всегда и люблю. Ты попал в точку. Я декламировала при каждом удобном случае, сыпала цитатами. Иногда ты даже опережал меня:

– Родители, богатые – это кто? – важно вопрошает Анита.

– «Кто честным кормится трудом, того зову я знатью»[31], – говоришь ты и смеешься, а я остаюсь стоять с открытым ртом. Именно это я и хотела сказать.

– Папа, кем ты работаешь? – звучит очередной вопрос.

– «Был честный фермер мой отец, он не имел достатка…»

Празднуем мой день рождения, поднимаем бокалы.

– «Мы пьем за старую любовь, за дружбу прежних дней», – лихо декламируешь ты мой неизменный тост.

Мы в гостях у моей мамы. Дети спят и строгая фрау Агнесса тоже. Мы пробираемся к калитке и выскальзываем из сада на усыпанное звездами поле. Зеленая трава чернеет под босыми ногами, я набираю в грудь воздух, но ты тут, как тут:

…Так хорошо идти-брести

По скошенному лугу

И встретить месяц на пути,

Тесней прильнув друг к другу…

Я счастливо улыбаюсь, прижимаюсь к тебе и целую небритую щеку. Конечно, за пятнадцать лет все это могло и наскучить. А мои картины? Как ты смеялся, когда я впервые разрезала две одинаковые открытки с цветами на тонкие полоски.

– Это что, оригами?

– Буду украшать стены.

– Открытками? – ты прямо скрючился от смеха.

Зато потом, когда увидел готовую большую картину, побежал за рамочкой и повесил мое творение на самом видном месте. Помнишь, как ты хвастал моим увлечением друзьям и с восторгом говорил, что не придется тратиться на покупку постеров с импрессионистами? И что теперь? Открытками увешаны все комнаты. А как ты отреагировал на две последние? Оторвал взгляд от экрана, бегло взглянул и сказал:

– Ага. Молодец. Здорово.

А ведь это был твой любимый Дега. И что? «Танцовщицы» перекочевали в кладовку, а «Гладильщиц» я подарила маме. Она сказала, что ей будет веселее утюжить белье в такой компании, и картина перекочевала к ней. А ты? Ты этого не заметил.

Чем же еще я могла удивить тебя, мой дорогой? Почитать вместо «Справочника по современной хирургии» глянцевые журналы и прислушаться к их модным советам? «Смени имидж», «поменяй стиль», «сделай стрижку», «подретушируй форму губ, глаз, бровей, мозгов…». Это мы уже проходили. Помнишь, после рождения Анитки на меня навалилась депрессия? Я не расставалась с сантиметром, перетягивала талию и ныла, ныла, ныла. А потом отправилась в парикмахерскую и перекрасилась в черный цвет. И что ты сказал? Посмотрел на меня мрачно и категорично заявил:

– Верни мою жену.

С экспериментами было покончено.

Так чем же я еще могу удивить тебя, Антонио? Разве что мой гуляш с топинамбуром все еще способен вывести тебя из оцепенения. Зима – самое лучшее время для земляной груши. Знаешь, я всегда варю ее перед тем, как обжарить на ореховом масле. Я сохраняю для тебя все витамины, Антонио, все целебные свойства. Чтобы ты был здоров, чтобы у тебя были силы, чтобы не настигла хандра. Хотя сил тебе, по всей видимости, не занимать, да и уныние в ближайшее время не грозит. Может, стоило превзойти себя и приготовить твою любимую рыбу? Нет, это выше моих сил. Я пока не способна. Ты всегда поддевал меня, спрашивал, как может тошнить от запаха рыбы и не тошнить от запаха крови?»

Катарина пробует кусочек тушеного мяса, удовлетворенно цокает языком и развязывает фартук.

«Может, детям удастся затащить тебя в дом? Фред говорил, у него не получается модель самолета, хотел попросить тебя помочь склеить макет. Чем не повод остаться на ужин? Что же, я должна быть во всеоружии».

Женщина поднимается в спальню, открывает шкаф и перебирает вешалки.

«Шелковое зеленое и к нему – тот изумрудный гарнитур, что ты подарил мне на десятилетнюю годовщину свадьбы? Нет, очень торжественно и слишком… слишком очевидно. Коричневое шерстяное под горло? Как-то скучно. Можно оживить ниткой жемчуга. Но ведь говорят, жемчуг – к слезам, а слез у меня и без того хватает. Может, просто черный хлопковый сарафан и босоножки на шпильке? Нет, не по сезону. Да и двенадцать сантиметров дома выглядят, мягко говоря, странновато».

Катарина закрывает шкаф. В конце концов, то, что на ней надето сейчас – джинсы и мягкий пуловер, – самая подходящая одежда. Спортивный стиль всегда шел ей, делал свежее и моложе. Женщина улавливает тихое шуршание шин, хлопает дверь.

– Мам? – басит Фред.

– Мы пришли, – вторит Анита.

Катарина бежит в ванную, брызгает холодной водой на вспыхнувшие щеки, распускает волосы, опять собирает их в хвост, снова распускает и, в последний раз встретившись в зеркале с осунувшимся лицом, спускается вниз.

– А папа?

Фред молча стягивает куртку с сестры.

– Паркуется?

– Уехал.

– А как же твой макет?

– Сказал, в другой раз, – расстроенно пожимает плечами сын.

– Смотри, мам! – Анита демонстрирует новую куклу.

– Очень красивая. Как мы ее назовем? – Катарина гладит дочку по голове. – Ну, значит, в другой раз, – подбадривает она сына, да и саму себя.

«Хорошо, что не стала наряжаться».

– Элиза, – зычно предлагает Анита.

– Что? Какая Элиза?

«Только больше расстроилась бы».

– Назовем Элиза.

– Кого назовем?

– Куклу! – возмущается ребенок и тычет Катарине в нос искусственные локоны.

– Ах да. Красивое имя.

– И вовсе даже не красивое! – неожиданно злобно выкрикивает Фред. – Просто уродское!

Мальчик отшвыривает меховые скетчерсы и вприпрыжку мчится по лестнице. Наверху раздается громкий стук – сын закрылся в своей комнате.

– Давай-ка, милая, скажи мне, что должна сделать Элиза, раз она пришла с улицы?

– Вымыть руки.

– Умница. Идите и мойте. Можешь даже достать те гели, что мы купили вчера в магазине, и сделать Элизе шапку из пены, а мама сейчас придет, хорошо?

– Хорошо, – отзывается Анита уже из ванны, откуда раздаются звуки выдвигаемых ящиков. Ребенок занят поисками чудесных гелей, а Катарина поднимается к сыну.

– Фред? – Она приоткрывает дверь. Сын сидит за столом и что-то вертит в руках, но что, не видно. – Фред, можно войти?

– Да.

Катарина подходит к столу.

– Зачем ты это делаешь? – Даже склеенные части макета теперь разломаны и разбросаны по столу.

– Не желаю, чтобы он здесь был!

– Почему? Папа ведь выбирал. Хотел, чтобы тебе понравилось.

– Не надо мне ничего!

– Не злись, Фред. Я понимаю, ты расстроен, но самолет здесь ни при чем. Что, если я пойду и выкину все свои платья и украшения, потому что их дарил папа? Это будет неправильно, малыш. Они хранят его любовь.

– Ничего они не хранят! Не нужна мне его любовь!

– Ладно, ты не хочешь сейчас меня слушать. Поговорим потом. Постарайся успокоиться, хорошо?

– Хорошо. Но «Элиза» – все равно уродское имя!

– Чем оно тебе так не нравится?

– Не нравится, потому что она уродская! – Катарине кажется, что она леденеет, а сердце начинает биться часто-часто.

– Кто она? – спрашивает женщина, стараясь не выдать ребенку своего волнения. – Кукла?

– Не кукла, а эта женщина. Элиза. Папа был с ней.

– А… А почему она уродская? Наверное, наоборот, молодая и красивая.

– Ничего не молодая и совсем-совсем, ни капельки не красивая! Ты намного лучше!

– Ну конечно, я лучше, глупенький. Я же твоя мама! Давай успокаивайся и спускайся, будем ужинать!

В ванной внизу плещется вода. Анита увлечена купанием куклы. Наверняка это пластмассовое совершенство – отличная копия натуральной Элизы. Катарина заходит в гостиную, разгребает груду диванных подушек и, отыскав телефон, решительно набирает номер.

– Послушай, Антонио, я понимаю, у тебя новая жизнь… – Она очень старается, чтобы голос звучал уверенно, – …но, может быть, не стоило пока знакомить детей со всеми ее аспектами?

– Что ты имеешь в виду?

«Ну, как обычно. Играем в непонимание».

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Прости, нет.

– Элизу.

– Ах, ты об этом…

– Да, об этом.

– Мне кажется, это нормально – познакомить детей с женщиной, с которой я живу.

– Нормально. Но, думаю, незачем было так спешить.

– А по-моему, лучше сразу расставить все точки над «i» и не тешить детские головы напрасными иллюзиями!

«О! Как искусно ты дал мне понять, что возвращаться не собираешься. А как же «вернусь к тебе, хоть целый свет придется мне пройти»?»

– Послушай, Антонио, у меня противоположное отношение к таким вещам. Мне кажется, нам стоит обсудить это и договориться о какой-то общей линии поведения, чтобы не травмировать детей. Анита еще мала, но Фред… он страдает.

«И я, Антонио! Я тоже страдаю! Я так соскучилась! Я хочу тебя видеть! Мне просто необходимо посмотреть тебе в глаза, чтобы убедиться, что все это правда, что я не сплю».

– Хорошо, Катарина. Я понял. Обсудим.

– Когда?

– Я не знаю. Когда-нибудь в другой раз.

– В другой раз? – взвивается Катарина. – А чем ты так занят? Плясками на дискотеках со своей красоткой?

«Черт! Черт! Черт! Надо было сдержаться».

– Моей, как ты выразилась, красотке сорок семь. И ходит она не по дискотекам, а по библиотекам и зоопаркам, пишет диссертацию по психологии дельфинов.

– И в холодильнике у нее всегда есть рыба, – неожиданно выпаливает Катарина.

– Представь себе.

Трубка летит в сторону. Катарина хватает фотографию мужа, которая все еще украшает каминную полку, и швыряет на пол. Рамка разлетается вдребезги. Осколок стекла вонзается в ногу. Из пальца брызжет кровь, из глаз – слезы. Катарина ковыляет в ванную. Хромая мимо глянцевого изображения Антонио, она оставляет на его смеющемся лице красные капли и сквозь зубы бросает:

– Лучше бы ты умер!

9

– …Жил. Целых семь лет. На Гейтрайдегассе Моцарт родился. А на клавесинах, выставленных здесь, он играл. Заходите! – Соня гостеприимно распахивает тяжелую дверь дома перед парой русских туристов, мнущихся у входа и ищущих в путеводителе указания, куда им все-таки идти: остаться на правом берегу реки или все же вернуться на левый.

Девушка старается незаметно проскользнуть мимо служителя, показав удостоверение работника турбюро.

– Ходит, ходит, каждый день ходит, – удается ей разобрать недовольное бурчание на немецком.

Он ее приметил и запомнил. Плохо, но что делать? Ходить по музеям не запрещено, а интерес к творчеству зальцбургской легенды у экскурсовода легко объясним. Она повышает свою квалификацию. Похвально? Очень даже. А то, что она монументом стоит у пюпитров в одном-единственном зале, так увальню внизу об этом никто не докладывает.

Начало одиннадцатого. Посетителей в музее практически нет. Соня останавливается в привычном месте. Так на чем она вчера закончила? Ага. Вот. Скрипичный ключ, аллегро, до, си, фа диез… Девушка воровато оглядывается. Она одна в зале. Вокруг не слышно ни шорохов, ни приближающихся голосов. Соня достает из кармана маленький блокнотик, ручку и начинает торопливо переписывать текст партитуры, добавляя странные, одной ей понятные комментарии: «хвостик у до», «грязь в правом такте», «желтизна начиная с пятой строки». Она так увлекается, что даже ее чуткий слух не улавливает шагов.

– Простите, – робко окликает мужчина из пары русских туристов. Женщина выглядывает из-за его плеча и с интересом смотрит на Сонин блокнот.

– Да? – Соня с невозмутимым видом убирает книжицу в карман.

– Вы не поможете? Не знаете, как пользоваться этой штуковиной? – Ей с улыбкой протягивают аудиогид.

– Нажмите центральную кнопку. Вот эту, – показывает она на острый треугольник, – а дальше слушайте. Вам все расскажут.

– Так просто?

– Автоматика, – усмехается девушка.

– Автоматика, Сонюшка, в нашем деле – враг. – Дядя Леша осторожно забирает у нее калам[32]. – Посмотри на свои буквы.

– Ой, а где они? – Девочка изумленно переворачивает лист. – А с этой стороны остались. А почему?

– Потомушечки му-му, – щелкает ее по носу дядя Леша. – А потому что ты, егоза, забыла первое правило каллиграфа.

– Ничего я не забыла! Я проверила материал.

– Да-а-а?

– Да-а-а, – передразнивает Соня. Она догадывается, что ошиблась, но врожденное упрямство не позволяет сразу признать это.

– Ну и на чем же ты пишешь?

– На какой-то странной бумаге.

Дядя Леша заливается звонким и совсем не обидным смехом.

– Если бумага кажется каллиграфу странной, то…

– То?

– То…

– Ну Леша! – Девочка хлопает мужчину ладошкой по плечу.

– То это не бумага.

– Нет? – расстраивается Соня. – А что?

– Папирус, пергамент, кора.

– Это не одно, не другое и не третье.

– Конечно, нет. Это кожа.

– Кожа?

– Да, вымоченная специальным образом, обработанная, разрезанная на тонкие прямоугольники, но с секретом – писать можно только с одной стороны. Ладно, покажи, что ты пишешь?

– Алиф[33], – Соня протягивает листок. – Ну как?

– Как я тебе и говорил. Автоматика – враг каллиграфа. Здесь поторопилась, не дожала до конца, тут перевела дыхание.

– Откуда ты видишь?

– Харфы[34] пляшут. А почему справа «насх», а слева «рика»?[35]

– Просто тренирую сразу оба стиля.

– Понятно. Все бы тебе побыстрее. Куртка на полу, ранец в углу, башмаки под попой. Небось еще и не обедала.

– Неа, – довольно соглашается Соня, – зато на столе – полный порядок.

– Аккуратный каллиграф – это хорошо, а вот голодный, Сонюшка, – плохо. Мама придет, ругаться будет, нам обоим достанется. На-ка попробуй, выведи эти слова, только сначала собери вещи, а я пойду суп разогрею.

Девочка хватает новый лист кожи и, стараясь не дышать, начинает наносить каламом справа налево тонкие черные штрихи – аккуратная запятая, хвостик которой летит к верхнему углу страницы, под ней – закорючка, похожая на перевернутую на девяносто градусов прописную русскую «и», чуть ниже – почти прямая вертикальная черта с немного заостренными в разные стороны концами. Соня переводит дыхание и рисует левее жирную пиявку, потом любуется работой и читает: «Мама». Смотрит на следующее слово, запоминает: небольшая косая горизонтальная линия, вновь перевернутая «и», тонкая вертикаль, а потом – широкая подкова с обрубленными, будто недописанными вверх загогулинами, и под ней внушительная точка в виде ромба. «Отец», – произносит девочка. «Папа», – говорит она еще раз и улыбается. Это слово нравится ей гораздо больше. Раньше оно было волшебным, сказочным, почти мифическим, а теперь приобрело вполне реальные черты и даже ласковый голос, мягко повторяющий «Сонюшка».

В прихожей щелкает ключ, цокают каблуки. В комнату заглядывает мама:

– Ну, как всегда…

– Здравствуй, мама!

– Здравствуй, горе мое! Опять сидишь?

– Уже всё. Дядь Леш, я закончила.

– Умница! – доносится с кухни. – Мойте руки.

Соня хватает свои листы и, неловко проскользнув мимо матери, бежит демонстрировать свое искусство. Ольга Дмитриевна идет вслед за дочерью, останавливается в проеме двери, смотрит, как две склоненные головы внимательно изучают непонятные каракули и о чем-то перешептываются.

– Соня, ты разве не слышала? Мыть руки! – недовольно говорит она.

– Ща, мам, – Соня отмахивается, как от назойливой мухи.

– Ты только посмотри, – мужчина протягивает Ольге Дмитриевне кожаные прямоугольники, – какая точность, какая красота, какая виртуозность!

Женщина передергивает острыми плечиками, брезгливо косится на письмена, чуть склоняет к ним крючковатый нос, с нескрываемым сомнением произносит:

– Да?

Соне кажется, мать похожа на курицу, готовую заклевать ее рисунки.

– Совершенно точно тебе говорю, – восхищенно продолжает дядя Леша.

– Задурил девчонке голову!

– Ну почему задурил, Оль? – вздыхает мужчина. Эти разговоры ему порядком надоели. – Сонюшке всего двенадцать, а она уже столько всего освоила! Вот, – он снимает с подоконника альбом, – китайские иероглифы. Как она их рисует: все слева направо, все сверху вниз, не отрывая кисти – и углы, и простые линии, и ломаные, и с крюками! А посадка, Оля! Ты видела, как она сидит? Сядь, Сонюшка, возьми перо. Ну? Что я говорил? Спина прямая, к стулу не прикасается, живот не опирается на край стола, ступни на полу, колени чуть разведены. Но даже не это главное, Оля. Посмотри еще раз, – мужчина протягивает альбом, – что ты видишь?

– Да ничего я не вижу, кроме мазни! – презрительно отрубает мать.

– Мне тебя жаль, Оля! В этой, как ты выразилась, мазне есть жизнь, Сонина письменность дышит, дышит легко и органично.

– Ах-ах-ах! – театрально всплескивает руками мать. – Зато я скоро дышать перестану! Что у тебя за цель? Вознамерился сделать ее каллиграфом?

– Почему бы и нет?

– А что хорошего? – Ольга Дмитриевна больно хлопает мужчину кулачком по сутулым лопаткам. – Спина колесом, руки в чернилах!

– Я буду историком, – решительно вставляет Соня.

Мать от неожиданности замолкает. Дядя Леша ласково обнимает девочку, гладит тоненькие косички:

– Вот и прекрасно, Сонюшка. Станешь изучать прошлое, а каллиграфия тебе в этом только поможет. Знаешь, сколько в ней изложено историй? Писать не переписать, читать не перечитать.

– Вас не переспоришь! – сердится Ольга Дмитриевна, а Соня улыбается.

Ей хорошо. Она под защитой. Маму она любит, но побаивается. Не чувствует душевной теплоты, ежеминутной заботы, искренней привязанности. Может, обижается за годы, прожитые в разлуке, а может, просто не привыкла к близости с взрослым человеком. Бабушка была хорошей, но на проявления любви не щедрой. Соня помнила в основном ее испуганные глаза и истерические нотки: «Не трожь – разобьешь», «Не подходи – обожжешься», «Не бегай – упадешь». А однажды…

Однажды, когда ей исполнилось десять, в их жизнь пришел дядя Леша. Однажды улыбнулся девочке, однажды сказал «Сонюшка», однажды вплел в косички разноцветные бантики, однажды повел в цирк и купил настоящего леденцового петушка на палочке. Однажды посадил на плечи, и она целых пятнадцать минут смотрела, как резвился в воде белый медведь, пока остальные дети отталкивали друг друга, чтобы протиснуться поближе к вольеру в зоопарке. Однажды принес ей велосипед. И не какой-нибудь «Школьник», а настоящую, большую, тяжелую «Каму» с низкой рамой, громким звонком и пятью разноцветными блестящими кружочками на колесах. Однажды подарил альбом, чернила и кисти, однажды похвалил, однажды попросил помочь отреставрировать текст, однажды спросил совета. Однажды назвал ее дочкой, однажды и она сказала «папа». Однажды утром папа не проснулся…

Через несколько лет мать освоила Интернет, попорхала по сайтам знакомств и, превратившись в миссис Смит, отчалила за океан, взяв с шестнадцатилетней Сони обещание приезжать и оставив ей пустую квартиру, в которой, впрочем, сохранилось самое главное: любовь дяди Леши и его каллиграфическое письмо.

Письмо высовывает из почтового ящика свой ядовитый угол. Соня смотрит в оцепенении на железную коробку. Это уже четвертое за два месяца. Девушка щупает пальцами конверт. Так и есть – опять фотография. «Не буду я это брать. Хватит. И без того тошно». Ноги гудят от долгого стояния в музее, поясницу ломит, голова прошита бемолями, басами, адажио и анданте, душа… душа умерла.

Тело требует лечь и лежать, но Соня кружит по своей мансарде, бездумно перекладывает вещи с места на место, достает из холодильника штрудель, ковыряет яблоки, убирает назад. Включает телевизор, без звука щелкает пультом по каналам, не смотря в экран, механически пролистывает журнал, не задерживаясь ни на одной странице. Заходит в ванную, хватает ершик и начинает тереть керамику, стараясь изгнать мысли о белоснежном конверте, коварно поджидающем ее внизу. Умывальник блестит, кожа рук потрескалась, ершик раскололся. Сломалась и Соня: спустилась вниз, достала письмо, распечатала. На фотографии, как обычно, лежащая неподвижно девочка лет десяти. Личико бледненькое, остренький нос, глаза закрыты. Снимок планирует на кафельный пол подъезда, за ним отправляется и листок бумаги. Соня хочет отвести взгляд, но почему-то против воли читает первое предложение письма, написанного крупными буквами. Девушка читает, и в ушах эхом отдается злобный, въедливый, ненавидящий голос:

ЧТО, ЗМЕЯ, ДОБИЛАСЬ СВОЕГО?

– Что, змея, добилась своего? – яростно шипит аппарат.

– Нинель Аркадьевна, я же просила вас больше не звонить. – Сонина рука автоматически загораживает трубку, будто защищаясь от ударов.

– А я буду звонить. И ты будешь слушать.

Соня действительно не может найти в себе силы отключить телефон. Эта женщина обладает какой-то магической силой, давит на Соню, выжимает из нее все соки.

– Я ничего не сделала.

– Оставить ребенка без отца – это, по-твоему, ничего не сделать?

– Отца я ни у кого не забирала. Тошка общается с Аней.

– Моего сына, к твоему сведению, зовут Антон, – презрительно и надменно.

– А я называю своего мужа так, как мне нравится, – тихо, но твердо.

– Мужа? Не смеши меня!

– Мы вчера расписались, – говорит Соня и зажмуривается.

Трубка зловеще затихает, потом переспрашивает зловещим шепотом:

– Вы вчера что?

– Стали мужем и женой, вот что, – съеживается Соня, но вдруг встряхивается, распрямляется и подливает масла в огонь: – Так что у нас с вами теперь общая фамилия.

– Да я… да у меня, – вибрирует телефон, – да никогда, никогда, слышишь, не будет у меня с тобой ничего общего!

Соня откладывает продолжающую грозно кудахтать трубку, достает из ящика небольшую деревянную коробочку, открывает, кладет перед собой лист бумаги, обводит глазами стол (вроде порядок). Так, выпрямить спину, втянуть живот, сделать вдох и… две запятые, перевернутая «и», миниатюрная «ш». Надо же, она говорит, как в детстве. Девушка выводит уау, алиф, ба, читает с придыханием, сильно сокращая гортань: «Я люблю». Возвращается к телефону.

– Я люблю вашего сына, – говорит она и кладет трубку.

Соня садится на корточки, подбирает письмо. Надо все же прочесть. Может, там есть что-то новое. Нет, ничего. Все то же самое. Строка к строке. Слово к слову.

ЗАЧЕМ ТЫ ВЛЕЗЛА В НАШУ ЖИЗНЬ?

Единственным, куда Соня влезла, был автомобиль сокурсника. Соня была навеселе, студент тоже не кристально трезв. Соня уснула на пассажирском сиденье, приятель вздремнул за рулем. На ночной остановке женщина ждала трамвая. Соня очнулась в больнице, а женщина не очнулась. Соня мало что помнила, черепно-мозговая травма сделала сознание избирательным, зато закрытый перелом верхней правой конечности позволил ее сокурснику, сыну того самого… «вспомнить», что машину вела девушка.

Два года лишения свободы по двести шестьдесят четвертой статье – очень мягкое наказание. Возможно, постарался «тот самый» папа. Соня этого не знала, да и не хотела знать. Она вообще ничего не хотела. Она не понимала, почему и за что с ней такое происходит. А потом поняла. Стоило оказаться в тюрьме, стоило вступить в конфликт с ее начальником, стоило получить новый срок, стоило, чтобы ей назначили адвоката. Адвокатом оказался Антон.

Девушка царапает ногтями по требовательным, кричащим буквам.

ТЫ ДОЛЖНА БЫЛА ОСТАВИТЬ ЕГО В ПОКОЕ!

– Оставь меня в покое! Я же просила! – Соня старается сделать гневное выражение лица.

– Неблагодарная! – У Антона печальные, чуть раскосые глаза, пухловатые щеки и темные волосы до плеч.

«Если собрать их в тугой пучок, он станет похож на нарисованных китайцев с обложек моих прописей по каллиграфии», – думает Соня. Он хороший, и добрый, и внимательный, и умный, и ласковый, и женатый.

– Ты хочешь благодарности? – ехидно спрашивает она. – Пойдем отблагодарю, – кивает на подъезд, – а потом ты исчезнешь.

– Соня, зачем ты так? Я же ждал тебя.

– Я не просила!

– Сонь, я дни считал!

– Я тоже! Знаешь, сколько насчитала? Тысяча двести семнадцать суток и еще четыре часа. Понятно тебе? А все из-за таких, как ты!

– При чем тут я?

– Все вы в этой системе «правосудия» одинаковы!

– Давай докажу, что тебя посадили незаслуженно?

– Да ничего я не хочу!

– А я все равно докажу!

Соня улыбается. Тогда даже полосатый галстук Антона показался ей полным решимости. Девушка открывает глаза, перед ней лишь следующее предложение:

ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ, НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ БЫ!

– Ничего страшного не случилось, мама! – Антон говорит тихо, загораживая рукой мобильный, но на другом конце провода бушуют гром и молния.

– Я не понимаю, ты собираешься возвращаться или нет? – Соня слышит эти слова и вспыхивает.

– Нет, мама! Я люблю другую женщину. Давай я тебя с ней познакомлю. – Тошка ласково прижимает ее к себе.

– Даже не думай. – Короткое пиликанье разрывает Соне сердце, подбородок дрожит.

– Ну, не плачь, Сонюшка. Пожалуйста! – От одного-единственного «Сонюшка» у девушки высыхают слезы. Антон дует ей на реснички. – Все образуется.

Ничего не образовывается. Нинель Аркадьевна трезвонит по несколько раз на дню. Угрожает, истерит, требует, призывает, умоляет. Антон тверд и непоколебим. Она переключается на Соню: оскорбляет, унижает, обижает, насмехается, а однажды переходит границы.

– Бессовестная пьяница, угробившая человека!

– Разве вы не знаете? Антон доказал мою невиновность.

– Стервы, уводящие мужей из семьи, невиновными не бывают!

– Это его решение. И вы снова забыли – Антон мой муж.

– Мой мальчик должен жить со своим ребенком!

– Когда-нибудь я рожу, и он будет жить вместе с ребенком. А с Аней он прекрасно общается. Разве вы не хотите внука, Нинель Аркадьевна?

– У меня только одна внучка – Анечка. А твои выродки мне не нужны!

– Вы-род-ки? – Соня мертвеет и вешает трубку.

– Вы-род-ки? – спрашивает она вечером у Антона.

Соня не знала, что сказал или сделал муж, но голос его матери с тех пор она слышала только раз. Теперь он снова изрыгает яд с белых листов бумаги. Особо не изощряется. Четвертый раз – фотография и семь одинаковых предложений. Жуткое окончание писем Соня выучила наизусть. Последние три фразы и привели ее в объятия Моцарта.

ИЗ-ЗА ТЕБЯ АНЯ ПРИКОВАНА К ПОСТЕЛИ – ПАРАЛИЧ НА НЕРВНОЙ ПОЧВЕ! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, ПОДНИМИ ЕЕ! ПРИШЛО ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН!

Незачем столько писать. Соня сдалась уже после второго послания. Перемены уже начались.

10

Осадки прекратились так же неожиданно, как наступили. Повадки погоды напоминали Лоле первую терцию[36]. Масса людей, пытающихся бороться со стихией, походила на рассерженного могучего быка. Снег выставлял капоте[37] – то желтый с солнечными просветами, то глухой иссиня-черный. Начинал с Вероники[38], накрывал плащом вселенную, заставлял шевелиться, атаковать, скрести лопатами, кутаться в шарфы. Издевательски смеялся над радостными жителями Мериды. Они разгребли сугробы, восстановили подачу электричества, согрелись. Они решили, что справились. Снег стоял перед ними, склоненный в порта гайоле[39], но внезапно превращал свою игру в незатейливую чикуэлину[40]. Провожающие холод мексиканцы, словно возбужденный торо, доверчиво засовывали голову в капоте, а их снежный матадор, извернувшись очередной тучей, рассыпался над ними новыми дразнящими движениями, разворачивался неторопливым фаролес[41] и плясал своим ледяным потоком.

Снег оседлал облака и, подобно древнему аристократу, испытывал на прочность быка-человека. Холодные колкие пики настигали людей, прежде чем рогатые шпили зонтов успевали спрятать их от белого покрывала. Живые твари оказались кроткими – они бежали прочь от ударов, робели перед стихией, избегали яростной схватки. И, будто повинуясь всеобщей панике, мольбам и желанию спастись, тучи склонились в последнем реверансе перед соперником и выпустили на арену солнце, которое в считаные часы уничтожило все следы недавнего присутствия грозного пикадора.

На улицах – праздник, на лицах – счастье. В квартире на пятьдесят девятой улице – тоска, а в глазах хозяйки – уныние. Коррида окончена. Тореро покинул поле боя, не завоевав ни единого трофея.

– Трофея? Нет, у меня еще нет, – жалуется шестнадцатилетняя Лола.

– А ты давно выступаешь? – щурится юный тореро из Нима.

– Да всего второй год и пока в помощниках.

– Тю-ю-ю, второй год в «подай-принеси»? Эй, бык, смотри сюда, я здесь, сейчас покажу тебе язык! – обидно кривляется новый знакомый.

– Помощники рискуют больше всех! Защищают матадоров!

– Что-то я не слышал, чтобы публика приходила глазеть на искусство помощников. Или, может, в Испании их тоже удостаивают salida en hombros?[42]

Такой издевки Лола стерпеть не может. Она и сама извелась в ожидании альтернативы[43], а этот самовлюбленный кретин еще и подливает масла в огонь. Девушка смачно плюет под ноги противного француза и разворачивается, чтобы уйти.

– Погоди! Смотри, что покажу.

Лола глядит на два сжатых кулака.

– Собираешься поколотить меня? – Она делает шаг назад и занимает оборонительную позицию. – Я и сама могу наподдать тебе, понял?

– Понял, – усмехается юнец и торжествующе раскрывает руки. На ладонях лежат два бычьих уха.

Лола не может сдержать зависти:

– Твои?

– Ага, – надменно кивает он. – У меня первый сезон в неофитах – и уже два уха.

Девушка пожирает взглядом вожделенные трофеи. Она знает: самое правильное – сказать что-нибудь скучное, вроде «поздравляю» или, еще лучше, равнодушно пожать плечами и произнести «ну и что». Но Лола собирается стать великим матадором, Лола не привыкла отступать. Она принимает вызов:

– Знаешь что? – Вместо больших глаз на лице узкие черные щелочки.

– Что? – ехидно веселится французик.

– Ты приедешь через год на «Монте Пикайо ищет торреро»?

– Не знаю.

– Приезжай. Я покажу тебе кое-что получше. У меня будет два уха и хвост.

– Да что ты? – саркастически удивляется юнец. – А если не будет?

– Тогда выйду за тебя замуж и нарожаю кучу ребятишек.

– Ну-ну! – гогочет неофит. – Смотри не обмани. Буду ждать.

Он уходит, Лола снова плюет ему вслед и шипит:

– Идиот. Я же пошутила.

– Шутки здесь неуместны, Долорес. – Дон Диего берет гильотину, поднося ее к ароматной кубинской сигаре.

Лола зажмуривается, будто собеседник собирается обезглавить ее.

– У тебя серьезный материал, я бы даже сказал, трагедийный. И вдруг такие нелепости.

– О чем вы?

Девушка не понимает, где опять допустила промашку. Материал кажется ей отменным. У нее получилось настоящее документальное кино. В нем есть всё: и исторические справки, и хроника, и сильные кадры, и проникающий в душу текст, и цепляющее название «Пробежка за смертью»… Лола потратила целый месяц на съемки, разрывалась между Меридой, Мадридом, могилами погибших тореадоров и лабораторией, в которой Флеминг изобрел свой спасительный пенициллин. Она провела несколько суток возле Лас Вентас, прежде чем научилась спокойно рассказывать о тех, памятники кому стояли за ее спиной, не обращая внимания на око объектива. Лола уверена, что может гордиться своей работой. Она не ограничилась упоминанием известных всем имен Манолете и Хоселито[44]. Более того, список, медленно проплывающий на экране в конце фильма под траурный марш Шопена, включает не только шестьдесят три фамилии матадоров, навсегда оставшихся на арене. Она провела немало часов в архивах, но отыскала более трехсот имен давно забытых бандерильеро, пикадоров, помощников и церемониймейстеров. Лола уверена, что эти пять минут экранного времени – кровавые буквы на черном экране, уходящие в вечность под звуки произведения, посвященного жертвам русско-польской войны – войдут в историю. В фильме нет ни одной случайной фразы, ни одного проходного кадра. Она даже музыку подбирала так скрупулезно, чтобы не осталось ни одного равнодушного зрителя. Лола отказалась от Бизе – «слишком обыденно и понятно», от тематического пасодобля – «искусственно и нарочито весело». Остановилась на музыке, далекой от темы корриды, но выбрала именно ту, в которой светлые лирические ноты сочетаются со скорбными паузами и вздохами скрипки, неторопливое звучание превращается в нарастающий тревожный гул, мужественные образы рассыпаются в драматических интонациях и открывают картины неравной борьбы. Лола проделала титанический труд, Лола два дня не выходила из монтажной, Лола устала, Лола не видит ни одной нелепости, ни одного промаха в своей работе.

– О чем вы, дон Диего? – растерянно повторяет она.

– Во-первых, Шопен… Какое он имеет ко всему этому отношение?

– Лично Фредерик – никакого, но музыка его кажется мне весьма подходящей, – пытается шутить девушка.

– А мне нет, – сумрачно выпускает дым главный редактор.

– Вы можете спорить со мной, но будете ли вы спорить с признанными гениями? Например, Лист писал об этой музыке, что «поистине нельзя было найти других звуков, чтобы выразить, как оплакиваются великие потери».

– Ты отменно подготовилась, Долорес. И дискутировать с Листом я не берусь. Я даже соглашусь с тобой – произведение прекрасно. Но у тебя была другая задача. Не надо демонстрировать свой интеллект неискушенному зрителю, публику следует кормить тем, что она жаждет съесть, – и тогда, только тогда, у тебя будет рейтинг. Кому нужна коррида без пасодобля?

Лола вскакивает с дивана, буквально подпрыгивает к столу матерого журналиста и рубит сплеча:

– Это неправильно! Я не согласна! Меня учили по-другому. Никогда нельзя опускаться до уровня других, надо подтягивать их к своему. Нельзя топтаться на месте!

– Ты опять топчешься на месте. Это коррида, Лола. Двигайся![45] – Пепе Ривера внимательно наблюдает за дочерью. – Не успеваешь, девочка, не успеваешь!

Лола кидает взгляд на часы. Пошла одиннадцатая минута[46]. Да, такими темпами вместо ушей она, пожалуй, получит предупреждение.

– Прекрати стоять, Лола! Делай же что-нибудь!

– Я хочу выполнить ресибьендо[47].

– При чем тут ты? Надо думать о том, чего хочет он, – отец кивает на помощника, изображающего быка. – Если гора не идет к Магомету…

Лола делает глубокий вдох и срывается с места. Мулета развевается понизу в левой руке, шпага зажата в правой. «Volapie, volapie, volapie»[48], – напоминает она себе на бегу, как вдруг «бык», для убедительности агрессивно фыркнув, дергается и несется навстречу. Юная матадорша делает резкий выпад шпагой, останавливая ее в миллиметре от человека – и вот уже «заменитель противника» падает между ней и барьером арены. Лола широко улыбается.

– Suerte Contraria[49], – объявляет она и кланяется лежащему юноше. – Ну как? – оборачивается она к отцу.

– Неважно, Лола, неважно…

– Почему? Я же все сделала правильно!

– Не все, детка! Ты забыла о главном.

Девушка в недоумении смотрит на учителя. «О чем он говорит? Что может быть главнее победы? Она выиграла бой. Какие могут быть нарекания?»

– Я не понимаю.

– А ты подумай, Долорес! Без чего нельзя представить корриду?

– Без быка, – тут же хмыкает Лола.

– А еще?

– Ну, без всех участников.

– И много их? – подмигивает ей отец.

Лола злится. Опять эти загадки, которые она так и не научилась разгадывать.

– Восемнадцать, – все же отвечает она.

– Всего? – саркастически усмехается сеньор Ривера.

Лола хмурится и считает про себя: «Три матадора, по три помощника у каждого и у всех по два пикадора. Три плюс девять и еще плюс шесть. Получается восемнадцать». Кого же она забыла?

– Ну, еще рабочие арены и альгвасилы[50].

– Все?

– Все, – уверенно кивает она.

– А как же зрители, дочка? Что за коррида без публики? Какой смысл выделывать пасес и оттачивать удары, если некому оценить твое искусство? Матадора прославляют трибуны – а ты оставила их без внимания, не удостоила ни жестом, ни взглядом. Тебе этого не простят: сотрут в порошок и забудут на следующий же день. Зрителя надо любить и уважать. Не стоит думать, что вокруг тебя – невежды, жаждущие зрелищ, хотя и таких на корриде достаточно. Ты должна помнить, что среди них есть те, кто пришел не смотреть на убийство быка, а любоваться тобой, твоей техникой, твоей грацией, твоим бесстрашием. Если бы не их интерес, кому бы ты стала демонстрировать все это? Будь благодарна, Лола! Всегда работай для искушенной публики, для того, кто сумеет понять, даже если за барьером арены будет сидеть лишь один такой человек.

– Я работаю для искушенного зрителя, – горячится Лола. – Даже если по ту сторону экрана будет сидеть хотя бы один человек, который узнает музыку Шопена и поймет, почему она здесь звучит, я буду считать, что выполнила свою работу на «отлично».

Дон Диего барабанит по столу кончиками пальцев. Сигара тлеет в его руке, наполняя кабинет едким запахом.

– Я принимаю твою позицию, Долорес, хотя мне она кажется весьма спорной. Тридцать лет в информационном отделе заставили меня работать по схеме «четко, ясно, понятно если не всем, то большинству». Меня не прельщает подтекст, намек, штрих или оттенок. Мне импонируют прямота, полнота и яркость. В данном случае мы с тобой просто расходимся во мнениях, но на это можно закрыть глаза, и пустить в эфир твоего Шопена я еще могу. Но предложить зрителю дурацкую шутку о размышлениях над судьбой быков, убивших матадоров…

Лола набирает в грудь побольше воздуха:

– Это не шутка.

Выпущенная из пальцев сигара мгновенно прожигает брюки. Редактор вскакивает, опрокидывая стул, и выпучивает глаза:

– Как нет?

– Нет, и все.

– Ты на полном серьезе предлагаешь зрителю подумать о том, стоит ли убивать зверя, лишившего жизни человека?

– Я гораздо лучше вас понимаю, что оставлять его в живых нельзя, но я понимаю также и то, что в данном случае с быком поступают как с убийцей, а не как с победителем корриды. И мне, как истинному матадору, неприятно такое обращение с моим доблестным соперником, оказавшимся к тому же сильнейшим.

– Что бы ты сказала, если бы бык забрал твою жизнь, а вместо казни ему воздавали бы почести?

– Я бы молчала, дон Диего. Ведь я была бы мертва, и его смерть вряд ли могла бы облегчить мою участь.

– В общем, так, Долорес. В корриде ты, конечно, разбираешься лучше меня, но что касается телевидения, скажу тебе вот что: это моя епархия и не следует запрыгивать в нее со своими правилами. Материал, вызывающий общественный резонанс, – прекрасно, поднимающий духовность населения, – замечательно, демонстрирующий искусство Шопена, – еще лучше, но собирающий толпы возмущенных гонителей корриды, дающий им новую наживку для криков протеста, – нет, нет и нет. Не на этом канале. Фразы про быков надо убрать. В конце концов, твой фильм – о погибших матадорах.

– Мой фильм о смерти на арене.

– Лола, я повторяю: быков необходимо убрать!

– Я не могу этого сделать!

– Я не могу этого сделать, папа!

Лола сокрушенно качает головой. Она подавлена и расстроена, она знает, что отец абсолютно прав, но отказаться от участия в турне по Латинской Америке она не может. Кроме того, где-то в глубине души все же теплится надежда: «А вдруг все обойдется?»

– Лола, милая, ты вышла замуж, и пора прекращать.

– Бернар, папа, мой юридический муж, а повенчана я с корридой.

– Бернар, доченька, слишком много терпел, чтобы стерпеть еще и это.

Лола помнит. Два уха и хвост были только началом реванша над французским выскочкой. Она продемонстрировала свои трофеи, ожидая увидеть в его глазах зависть, а обнаружила лишь растерянность и искреннюю грусть. «А я-то думал, ты станешь сидеть дома и воспитывать наших детей», – только и усмехнулся юный тореро из Нима. И Лола готова была поклясться, что сокрушается он именно поэтому, а не из-за ее успехов на арене.

А успехи между тем появлялись так же стремительно, как бурный роман с иностранным матадором. Бернар боготворил Лолу, а она восхищалась отсутствием в его характере так ненавистного ей мачизма. Все ее победы на арене вызывали у француза неподдельную радость. Он обладал не меньшей популярностью в своей стране, количество наград на полках его квартиры, может, и уступало Лолиным. Но подсчетами Бернар не занимался: он бурно поздравлял девушку с каждым новым полученным титулом и терпеливо ждал, когда наконец очередная цель будет достигнута и в расписанном графике милой его сердцу испанки появится окно для замужества. Лола брала все препятствия и выполняла задуманное. Неизвестно, сколько еще пришлось бы ждать жениху, но трофеев, не заработанных Лолой, попросту не осталось. Она заткнула за пояс всех своих коллег мужского пола, которые стали побаиваться соседства на арене с этой любимицей публики.

Коррида – это далеко не только бой. Это целая феерия, праздничная череда сражений. График известных матадоров расписан на многие сезоны вперед: в марте они дирижируют плащом в Валенсии, в апреле размахивают мулетой в Севилье, в мае танцуют пасодобль в Мадриде или Кордобе, в июне разрываются между Гранадой, Аликанте и Бургосом, в июле съезжаются в Памплону на Сан-Фермин, в августе мчатся из Эускади[51] в Андалусию. И так каждый год от начала марта до конца октября. Тореро отвечает на приглашения, подписывает контракты и не мучает себя вопросами, где он будет находиться в сентябре следующего года и как станет отмечать Сан Хуан[52].

В таком сумасшедшем режиме Лола прожила десять лет. Начиная с новильяды она провела почти восемьсот боев, бессчетное количество раз уходила с Лас Вентас через главные ворота, и восторженная публика не единожды выносила ее с арены на руках. Долорес пребывала в состоянии непрекращающейся, захлестнувшей ее эйфории. Она останавливалась возле каждой афиши со своим именем и рассматривала фотографию высокой симпатичной девушки, одетой в traje de luces[53], до конца не веря, что эта лихая матадорша, заткнувшая за пояс всех доблестных испанских мачо, – она сама.

Но немногие мужчины умны и благородны настолько, что могут себе позволить смириться с превосходством женщины. А если эти мужчины – храбрые тореро, им вдвойне тяжелее признать, что слабая девушка может обогнать их в ловкости, смелости и отваге. Лола продолжала покорять зрительские сердца и радоваться своему имени, украшающему афиши по всей Испании, но ни у конкурентов, ни у компаньонов, выходящих с ней на бой, успехи молодой Риверы восторга не вызывали. Появление девушки на арене гарантировало аншлаг, но не застраховывало остальных участников корриды от риска быть освистанными публикой. Лоле объявили негласный бойкот. Матадоры один за другим отказывались участвовать в боях, на которые городские власти приглашали «эту зверюгу». Все хотели быть лучшими, и никто не соглашался принимать вызов, брошенный женщиной. Мужчины уступили ей право главенствовать на арене в одиночестве.

Лола набрала команду; она не была единственной девушкой, окончившей школу тореадоров и умеющей усмирять быка. Какое-то время она сражалась в компании семнадцати не менее очаровательных созданий, срывала аплодисменты и упивалась овациями. Лолита Ла Бестиа, как окрестили ее испанцы, была признанной королевой, обожаемой народом, но это не спасло ее от бунта и недовольства других претендентов на трон. Восстание началось, и результат его был очевиден. Лола была сильна, но не всесильна. Заменить целую касту она не могла – и официальные лица, рассылающие матадорам приглашения на участие в корриде, столкнувшись с ворохом отказов, поняли это достаточно быстро. Пожертвовать одной звездой гораздо легче, чем целой армией рассерженных звездочек. Рано или поздно сияние любой примы должно померкнуть, и если сейчас пришло время для Лолиты, это означает, что вскоре на освободившемся небосклоне взойдет новое не менее яркое светило.

Механизм был запущен и функционировал без перебоя. В ежедневнике Лолы появились пустые страницы, а вскоре в нем и вовсе не осталось записей. Девушка проводила дни на школьной арене отца, пытаясь обучиться тренерскому искусству, и отчаянно хандрила.

– Может, выйдешь наконец замуж? – спросил отец.

– Давай поженимся, – в очередной раз предложил Бернар.

У Лолы не осталось никаких срочных дел и причин, по которым стоило тянуть со свадьбой. Она собралась с духом и, поставив закорючку в книге записей гражданского состояния мадридской мэрии, переехала в Ним готовить паэлью, как обещала мужу, и прицениваться к распашонкам, как поклялась отцу. Бернар продолжал выступать, а Лола сидела дома и отчаянно скучала.

Не то чтобы раньше ее совсем не посещали мысли об окончании карьеры. Она строила планы по воспитанию молодежи, собиралась принимать участие в отборе быков и подготовке к феериям и даже подумывала об автобиографии. Но она не ожидала, что день выбора дальнейшего пути настанет так скоро. Время пришло – и, как оказалось, Лолу не прельщало ни одно, ни другое и ни третье. Размышления о туманном будущем всегда развеивались под натиском стремительного настоящего. Сознание девушки редко отдыхало от корриды. Она открывала книги и зачитывалась Кальдероном, Молиной, Мериме, проваливалась в «Смерть после полудня», окуналась в «Кровь и песок». На этажерке стояли альбомы Гойи и Пикассо, сборники Лорки и диски Альмодовара. Лола сыпала фразами из «Матадора» и была уверена, что эта картина – лучшая в кинематографе. Она еще не знала, что в начале следующего столетия, будто специально для нее, родится «Поговори с ней»[54].

Девушка не жила без своей страсти ни одного дня. Даже разворачивая рождественские подарки, она загадывала, чтобы «в том большом свертке от папы лежал новый костюм тореро, а в том маленьком и узком от Бернара – новая мулета». Что же теперь они станут дарить ей на Рождество? А не все ли равно?

Муж уходил на арену, а Лола открывала шкаф и изучала свои наряды. Вот белый с золотыми нитями. В нем она выиграла свой первый внутришкольный турнир. А это темно-синий – два уха в Саламанке, салатовый – два уха и хвост в Бургосе, бордовый – выход через главные ворота Мадрида, розовый – Сарагосы, голубой – Мурсии, бежевый – Альбасете. Костюмы Лолы – карта Испании, а карта Испании – ее жизнь. Ее прошлая жизнь.

Бернар возвращался. Его встречали накрытый стол, сковорода с дымящейся паэльей, ароматные чулетас[55], тонкие ломтики тунца на свежих шампиньонах и грустные глаза жены. Бернар замечал тоску своей Лолы, но верил, что грусть развеется с появлением ребенка, и с нетерпением ждал этого радостного события. Лола в эффективности такого средства сильно сомневалась, тайком от мужа глотала противозачаточные и ждала чего-то совсем другого. И дождалась.

Приглашение в турне по странам Латинской Америки. Пятьдесят боев. На арене два матадора – мужчина и женщина, муж и жена. У Бернара – колебания и раздумья, у сеньора Риверы – опасения и предостережения, у Лолы – восторг и нетерпение. Вот она, панацея. Лолита Ла Бестиа спасена.

– Осторожнее, дочка, – советует дон Хосе. – Бернар не ревновал тебя к успеху, но он и не выступал с тобой на одной арене. Все это может плохо закончиться.

– Для меня, папа, это в любом случае закончится плохо. Мы решили – это последние выступления. Америка. А потом я завязываю.

– А, по-моему, ты все только развязываешь, – вздыхает сеньор Ривера. Он слишком хорошо знает свою дочь. – Откажись, Лола, если хочешь сохранить брак.

– Я… я… я просто не могу этого сделать, папа!

Старый матадор оказался прав. Бернару льстило обожание публики, направленное на его жену, но он все еще ждал того мига, когда она будет принадлежать ему одному. Он принял ее временное превосходство, играл вторые роли на арене с царственным спокойствием, лишь подчеркивая достоинства Лолы. Принимал ее профессиональную критику и отрабатывал приемы с мулетой под ее руководством. Бернар считал страны, дни и бои. Очень скоро в каждой графе появится прилагательное «последний». А потом – снова дом, их маленький мир, одомашненная ласковая Лола, пусть и с печалью в глазах, но это до поры до времени.

Все это случится буквально завтра. А сегодня… Сегодня Лола выкладывает мужу целую кучу новых приглашений на проведение корриды. Ее звезда снова сияет, ее помнят, любят и ждут.

– Я хочу семью и детей, Лола? А чего хочешь ты?

Лола перебирает в руках заветные письма альгвасилов.

– Я хочу Барселону, Валенсию, Кордобу. Это единственное, чего я хочу, Бернар.

– Я устал гнаться за тобой. Пора заканчивать эту игру с судьбой.

– Я еще не наигралась.

– Сколько тебе еще нужно? Два года? Три? Когда ты сможешь остановиться?

Лола отводит глаза. Два года, всего пара сезонов – один лишь миг, три – это так мало. А что, если она вообще не хочет останавливаться? Если она никогда не будет готова?

– Я могла бы заключить сделку с тобой, Бернар. Как-то договориться…

– Так давай договоримся окончательно.

– …но боюсь, я не смогу окончательно договориться с собой.

Сейчас Бернар выступает на аренах Нима. Без прежнего успеха, но на жизнь хватает. Его жена-француженка воспитывает троих ребятишек и молится, чтобы кормильца не подняли на рога. А Лолита Ла Бестиа стоит в кабинете главного редактора одной из ведущих телекомпаний Мексики и продолжает играть с судьбой.

– Я не смогу договориться с собой, дон Диего. Я – матадор. Я считаю быка равным противником. И, предлагая пересмотреть судьбу победителя, я говорю то, что думаю. А если на этом канале не приветствуются честность и открытость, то мне здесь нечего делать!

– Не горячись, Долорес! – Редактор подрезает потухшую сигару. – На этом канале, как и на всяком другом, приветствуется лояльность сотрудников к мнению руководства.

– Но не наоборот.

– Отнюдь. Я оставляю Шопена. Убери быков.

Лола качает головой.

– Тогда твой труд будет пылиться на полке. Не жаль?

Молчание.

– Послушай, Лола, в студии ты работать не желаешь, фильмы резать не хочешь. Что тебе еще предложить? Кресло комментатора на Пласа Монументаль?[56]

Лола не может сдержать улыбку.

– Согласна только на sombra, за дополнительную плату возможна sombra y sol[57].

– А что? – загорается идеей редактор. – Как это мне раньше в голову не пришло? Репортажи с арены в исполнении легендарной Долорес Ривера. Что может быть интереснее для любителя корриды?

– Сама коррида.

– Нет, Лола, серьезно. Это же отличная мысль! Просто великолепная! Кто сможет пояснить непросвещенной публике действия матадора лучше тебя?

– Мое место на арене, дон Диего, а не за ней. Комментировать корриду я не смогу.

– Но почему?!

– Даже пробовать не стоит, – вздыхает Лола. Думает о чем-то, улыбается, а через секунду уже заразительно хохочет, практически падая лбом на стол собеседника.

– Что с тобой?

– А вы только представьте, – захлебывается смехом Лола, – неискушенный зритель сидит у экрана и слышит примерно следующее: «Куда годится эта работа с бандерильями? Расстояние, пройденное помощником в de frente[58], далеко от идеального. Что за несуразные движения мулетой? Это не коррида, а конкурс бального танца».

Девушка резко обрывает смех и качает головой.

– Боюсь, другого от меня не услышат. Первый же репортаж станет последним. Не стоит и пытаться. Кому нужны завистливые вопли бывшего матадора, уверенного в том, что никто из нынешних королей арены не может превзойти его своим искусством.

– А может, попытаешься, Лола?

– Исключено.

– А может…

– Не может!

– Да, что же мне с тобой делать, Долорес?! – в сердцах стучит по столу дон Диего.

Лола внимательно изучает чернильное пятно на столешнице.

– Отпустите меня.

– Куда? – ошарашенно спрашивает старый журналист.

– Домой. В Мадрид.

– И что ты там будешь делать?

– Найду чем заняться.

– Да-да. Знакомая песня. Ты уже два года собиралась это сделать.

– Теперь все будет по-другому.

– Не будет, Лола. Что тебе делать в Мадриде? Папа умер. Возвращаться на арену ты не желаешь, тренировать не хочешь и не умеешь.

– У меня есть друзья.

– Не сильно они тебя держали. Вот что я тебе скажу, девочка: если бы ты хотела остаться в своем Мадриде, не приехала бы сюда. А ко мне ты прибежала, чтобы найти себя. Так ищи, Лола! Ищи, не останавливайся! Тебе нужны перемены, и ты понимаешь это лучше, чем я.

Лола молчит. Она понимает, но…

– Я просто не знаю, что мне делать…

– Забыть о корриде. Раз ты решила уйти, попытайся связать свое будущее с чем-нибудь другим. Влюбись, наконец.

– Любовь как-то не приходит по заказу.

– Это я так. А если серьезно, подумай, что еще, кроме схватки с быками, интересует тебя в этой жизни. Что ты хочешь наблюдать, изучать, снимать? Чем ты готова восхищаться? Что может изменить твою жизнь?

Лоле не надо думать. Ответ давно готов:

– Снег.

11

Солнце крадется к лицу Катарины, проникая любопытным сиянием в покои, вырывая женщину из плена видений. Она не торопится разомкнуть веки. Прежде чем окончательно вернуться в тошнотворную реальность, Катарина пытается зацепиться за последние мгновения утреннего сна. Она уже почти закончила, осталось совсем немного: сформировать атравматическим шовным материалом анастомоз, восстанавливающий проходимость желудочно-кишечного тракта, провести дренирование, послойную обработку раны и завершить операцию узловым кожным швом. Резекция нижней трети желудка закончена. Женщина открывает глаза. «Людям снятся кошмары, будто их режут. Мне – сладостная сказка, что режу я».

Катарина вытягивает руки перед собой – никакого напряжения в плечах, пугающая дрожь в пальцах отсутствует, по телу разливается легкая усталость опытного хирурга, великолепно выполнившего свою работу. Врач поворачивается набок и сталкивается взглядом со своим отражением в зеркальной двери шкафа: темные дорожки размазанной косметики покрывают уже довольно заметные мешки под глазами, покрасневший кончик носа шелушится от носовых платков, губы обметаны. Это во сне Катарина заведует отделением хирургии и простаивает часы с лапароскопом в руках, изменяя человеческие тела. В жизни ей не помешало бы сейчас изменить свое тело. Там, в ирреальном мире, у нее операционная, белый халат, маска, скальпель, выверенные движения, отточенная техника. Здесь – большой дом, куча ненужного тряпья, наборы кухонных ножей, шатание из комнаты в комнату, полнейший сумбур в душе и хаос в мыслях. По ночам ее окружают коллеги и пациенты, днем за ней бродит незримая тень похитительницы мужчин, изучающей психологию дельфинов.

«Что же в ней притягательного, Антонио? Не на дораду же в холодильнике ты клюнул, в самом деле! Это рыбу ловят на червей, а не наоборот. И где, в какой библиотеке она сумела тебя заарканить? И главное, чем? Конечно, раз она так хорошо разбирается в обитателях моря, то найти взаимопонимание с земными особями ей выеденного яйца не стоит. Как там пишут в книгах по дрессуре? Наблюдение и еще раз наблюдение. Ты просто подсматриваешь за животным, собираешь информацию и анализируешь, что твоему питомцу по нраву. Испытывает он восторг от прыжков – развивай полеты в высоту, любит топтаться на месте – разучивай вальс, обожает подвижные игры – купи ему мячик. Какие желания обуревали тебя, Антонио, о которых я не знала? Нет, не просто не знала. Не имела ни малейшего представления, ни единой догадки.

Помнишь, три года назад ты примчался в приемный покой с двухлетней Анитой? У нее была высоченная температура, она плакала и тянула ручки к затылку. Я проорала тебе в трубку: «Приезжайте немедленно» и ушла на ваготомию[59]. Два часа я резала и шила, пытаясь справиться с начавшимся кровотечением из желудочных артерий. Я спасала лежавшего на столе пожилого мужчину, и все это время молилась о спасении маленькой девочки. У меня шевелились губы под повязкой, и медсестры в недоумении переглядывались, не сошла ли доктор с ума. А я механически вынимала и вставляла тампоны, повторяя как заведенная: «Только не менингит! Только не менингит! Только не менингит!» Я вышла из операционной на ватных ногах и стояла у стенки, боясь пошевелиться. Не могла сдвинуть себя с места и пойти в приемную педиатрии. Ты всегда говорил, что твоя жена – страус, предпочитающий спрятать голову в песок вместо того, чтобы посмотреть в лицо опасности. Моего пациента вывезли на каталке, и стук колес, убегающих в реанимацию, вывел меня из ступора. Я не пробежала, я пронеслась над коридорами, этажами, межкорпусными переходами, чтобы упасть в твои благословенные объятия и услышать такой прекрасный диагноз: «грипп». А потом мы сидели, взявшись за руки, у кровати измученного ребенка, и ты сказал, что все желания на свете меркнут перед одним-единственным: наши дети должны быть здоровы. Что же, Антонио, слава богу, они здоровы, а твои мечты, о которых я тогда не спросила, похоже, вновь обрели яркие краски. Ты говорил тогда, что ничего тебе больше не надо, ничего ты больше не хочешь».

Катарина щелкает пультом, включая навязшую за последние дни в зубах песню, встает с постели, надевает халат и тапочки, подпевая через силу, будто брезгуя текстом:

…Voilà mon destin te parler…

Te parler comme la première fois

Encore des mots, toujours des mots

Les mêmes mots

Parole, parole, parole

Ecoute-moi.

Parole, parole, parole

Je t’en prie.

Parole, parole, parole

Je te jure.

Parole, parole, parole, parole, parole

encore des paroles que tu sèmes au vent…[60]

Катарина обожает этот дуэт, она вообще влюблена во французскую эстраду. Антонио всегда посмеивался над ней, уверял, что если бы она получила санкцию руководства, то проводила бы операции в компании Матье и Дассена.

– Представляю, – говорил он, – стоишь ты в своей маске, в руке скальпель, и орудуешь им в такт с динамиками «така-така-така-така-таката»[61].

Конечно, что еще ему оставалось делать? Только шутить. Французы Катарины вытеснили из фонотеки его итальянцев. И сколько бы Антонио ни старался доказать, что оригинал всегда превосходит копию, его жена и слышать не хотела ничего об Альберте Лупо и Мине.

«Интересно, какие музыкальные пристрастия у Элизы? Что ты теперь слушаешь, Антонио, Бетховена или в твоей спальне воет Элис Купер? Хотя нет, вряд ли. Скорее всего, по утрам тебя будит пронзительный крик белухи».

Катарина входит в комнату Фреда, раздвигает шторы, теребит сонного сына:

– Вставай, не ленись! Опоздаешь!

– Сегодня суббота, мам, – недовольно бурчит мальчишка, зарываясь с головой обратно под одеяло.

– Суббота? – Катарина растерянно спускается вниз.

Прошло уже две недели с момента ухода мужа. Две абсолютно бездарные недели, за которые она выяснила, что Анита больше не хочет ходить в детский сад, Фреда могут исключить из школы за драку, а сама она никому, кроме своих детей, не нужна. Для солярия она слишком образованна, для клиники пластической хирургии – наоборот. Администратору салона красоты платят гроши, в мануального терапевта она переквалифицироваться не сможет, пальцы не те, ну а ортопедов, гипсующих переломы и вправляющих вывихи, в больницах хватает.

Катарина медленно помешивает горький кофе. Сахар она положить забыла, но ложечка механически вращает спираль в миниатюрной чашке, пытаясь растворить вместо белого песка безрадостные мысли.

«Итак. Что мы имеем? Старше меня на два года, на пятнадцать сантиметров ниже и весит больше на десять килограммов. Носит очки, мешковатые джинсы и кроссовки, собирает волосы в тугой пучок, не пользуется косметикой. Так, по описанию Фреда, выглядит специалист по дельфинам. Так выглядит женщина, к которой Антонио сбежал от своей синеглазой, белокурой, загорелой, ухоженной жены. Но почему, черт тебя подери, почему?!»

Катарина снова вытягивает перед собой руки. Так и есть. Снова – пугающий тремор.

– Я не могу больше, – шепчет она, – я просто не могу. Я сойду с ума.

Дрожащими пальцами она нажимает клавиши телефона и, услышав заспанное «Алло», начинает торопливо тараторить в трубку:

– Привет, я хотела…

– Катарина?! – пугается муж. – Что-нибудь случилось?

«Конечно, случилось, идиот! Две недели назад. И ты это прекрасно знаешь. Ты выкинул меня на помойку, а в остальном все прекрасно».

– Нет-нет, ничего не случилось, я просто хотела спросить у тебя…

– Ты соображаешь, который час?

– Прости, мне только надо узнать…

– Семь утра, Катарина! Я поздно уснул.

«Совсем не обязательно сообщать мне, что ты полночи кувыркался в постели!»

– Сейчас ты доспишь! – цедит женщина в аппарат. – Просто скажи, почему ты ушел?

– Послушай, давай как-нибудь это обсудим, ладно? Только не сейчас, хорошо? Как-нибудь в другой раз…

– Просто скажи, что изменилось? Почему ты изменился?

– Я? – В голосе мужа – неподдельное удивление. – Я не менялся, Катарина. Изменилась ты. А теперь, извини, я буду спать.

Короткие гудки усиливают эффект разорвавшейся бомбы, громыхнувшей в голове Катарины миллионом осколков. Через секунду складывается отчетливое осознание событий.

«Теперь я понимаю, Антонио. Вот когда все началось. Вот в чем причина твоего ухода. Но как же так? После того ужасного случая ты первый предложил мне взять отпуск. Ты видел, каких усилий стоит мне работа. Ничего не замечали ни коллеги, которых я то и дело просила заменить меня на сложных случаях, ни медсестры, подававшие мне инструменты (а ведь у меня тряслись руки), ни родственники пациентов, к которым я перестала выходить. Я думала, никто не знает о моей проблеме, я верила: пройдет время, и мне удастся преодолеть себя. Но ничего не получалось. Мои старания и провалы были моей тайной, в которую ты проник. Ты был частью меня, ты все понял без единого слова. Я молчала, мне были не нужны разговоры, я боялась проговаривать страхи, а ты, подчиняясь моим желаниям, превратился в глухонемого. Ты не знал о дрожащих пальцах, о подступающей тошноте перед первым надрезом, о неуверенных движениях, панике и тумане в глазах. Тебе хватило пачки валиума на моей тумбочке, пары беспочвенных скандалов, устроенных Фреду, и нескольких недовольных реплик в твою сторону.

– Может, попросишь пару недель за свой счет? – предложил ты, посмотрев на меня очень внимательно, сообщая своим теплым взглядом все, что мне было нужно: «Не бойся, малышка, я с тобой. Ты справишься».

– Я подумаю, – только и ответила я, хотя в тот же день побежала к главному врачу и выпросила у него даже не две, а целых три недели. Сослалась на чрезвычайные обстоятельства, иначе бы не отпустил.

Первые десять дней я наслаждалась жизнью. Давно у меня не было такого покоя. Я провожала своих домочадцев и заваливалась обратно в сладкую негу пухового одеяла. К полудню вытаскивала себя из кровати и неторопливо слонялась по дому, поливая цветы, убирая постели, перекладывая белье из корзины в стиральную машинку. А в какой восторг приводил меня мой ежедневный маршрут: детский сад, школа, магазин! С одними и теми же улицами, поворотами, домами и мыслями, что надеть, что купить и что приготовить. И никаких эндоножниц, троакаров и лапароскопа.

Ты оказался замечательным анестезиологом, Антонио. Ты придумал классный общий наркоз длительного действия. Но обычно после эфира с пациентом производят манипуляции. Хирургом в нашей семье была я, и ответственность за выздоровление лежала и на моих плечах, а груз оказался слишком тяжелым. Я будто заснула на время, не задумываясь о том, что несколько недель пролетят незаметно.

Так и случилось. К пятнадцатому дню прежние страхи вернулись и охватили меня с большей силой. Меня начинало колотить и бросать в пот от одной мысли о грядущем возвращении в больницу. Я опять потускнела, перестала смеяться над твоими шутками, раздражалась на детей.

– Так здорово, когда ты дома, – погладил ты мои опущенные плечи, – вот бы так было всегда, – добавил ты, и мои лопатки в один миг распрямились.

– Ты… Ты серьезно хотел бы, чтобы я не работала?

– Почему бы и нет? Мои дела идут в гору, и ты вполне можешь заниматься детьми.

О! Твое предложение решало все мои невысказанные проблемы. Мне больше не надо было размышлять о неизбежных визитах к психологу (вряд ли мне удалось бы снова войти в операционную, не посидев в его кресле). Я могла не бояться опять не спасти чью-то жизнь.

Жалела ли я о том, что бросаю больницу? Способна ли я была представить, что больше не буду резать, кромсать, вытягивать и ушивать? Способна, Антонио. Тогда я хотела именно этого: запихнуть профессию на самые верхние антресоли памяти и больше никогда ее оттуда не снимать. Разве я могла тогда подумать, что белый халат, маска и скальпель сами начнут спускаться ко мне через год и шептать в ночной тишине: «Вернись, хирург»? Но я считала, что время упущено. Для постоянно оперирующего врача год без практики – это целая эпоха. Да и страхи мои никуда не делись. Пришлось бы направить на борьбу с ними мозгоправов, к которым мне совершенно не хотелось идти. Да, было и еще кое-что, главное, что меня останавливало: дети и ты, Антонио. Мне казалось, никогда раньше вы не были так счастливы. Фред ластился, как котенок, Анита наконец признала, что мама – больший авторитет, чем няня, и начала хоть немного слушаться. А ты, по-моему, был просто на седьмом небе от мысли, что никакие семейные праздники, планы на выходные и культпоходы не сорвутся после пиликанья моего пейджера, вызывающего в больницу.

Выходит, я ошибалась, Антонио. Тебя хватило еще на меньший срок, чем меня. Домохозяйка тебя не интересовала. Тебе необходим был объект восхищения, который ты можешь продемонстрировать на публике. О чем ты мог рассказать друзьям? Чем похвастаться? Тем, что твоя женушка готовит лучшую в мире лазанью? Кого этим удивишь? А то, что раньше она была отличным хирургом… Кому это интересно? Ты просто заскучал, Антонио, а я упустила этот момент. Что ж, ты прав: психология дельфинов куда привлекательнее разговоров о детских колготках, ценах на спаржу и новых туфлях в витрине Gabor. Я завязла в шкафах и кастрюлях, а ты привык к глухонемому общению. Может, ты и посылал мне пасы, но я их не замечала. Возможно, стоило найти себе какое-то другое увлечение, кроме наскучивших тебе открыток: начать вышивать бисером, записаться в церковный хор или бороться против политики Китая в Тибете. Но в моей жизни никогда прежде не оставалось времени на эти вещи. На первом месте всегда стоял долг, пациенты, работа, а потом страдающая от постоянного отсутствия матери семья. И когда я ушла из больницы, у меня не было ни малейшего желания отрывать ни минуты от тебя и детей. Я думала, я все делаю правильно…

Что ж, Антонио, ты оказался представителем той редкой категории мужчин, что умеет ценить мозги. Я перестала расти, прекратила обмениваться с тобой информацией, не подпитывала твой разум рассказами о новых методах лечения, созданных лекарствах и обнаруженных вирусах. Как я была слепа! Ты ведь даже выписал мне журнал по медицине, а я его не читала. Не читала, потому что боялась сорваться и вернуться в операционную, а ты решил, что хирургия меня больше не интересует. Чего я добилась молчанием? Лишь одного. Ты ушел к той, у которой есть то, чего нет у меня, – работа».

На полу прихожей – субботняя газета. Катарина открывает страницу объявлений и разочарованно вычеркивает одно за другим. Она не бухгалтер, не юрист, не наладчик и даже не инструктор по фитнесу. Женщина продолжает отхлебывать давно остывший кофе и механически читает первую попавшуюся статью.

«…К сожалению, найти квалифицированного опытного врача для постоянной работы на горнолыжном курорте не так уж и просто, признался нам Патрик Свенсон, начальник службы спасения туристов Ишгля. На склонах, как правило, работают высокопрофессиональные фельдшеры, патрульные, способные определить характер полученных травм, оказать первую помощь и доставить пострадавшего в больницу. Однако я бы не отказался от присутствия в штате дипломированного хирурга. Конечно, мы не сможем предложить ему операционную, но мы способны создать условия хотя бы для гипсования поврежденных конечностей. Мы хотели бы организовать травмопункт прямо на склоне, чтобы возникшие у туристов проблемы могли бы решаться как можно быстрее…»

Катарина не верит своим глазам. Сердце бешено колотится. Это то, что нужно. О большем не стоит и мечтать. Работа врача и никаких операций. Уж руки-ноги она как-нибудь загипсует. От дома до Ишгля езды – каких-нибудь пятьдесят минут.

Она натягивает первые попавшиеся джинсы и свитер, кричит моментально прибывшей на зов подруге: «Покорми детей, погуляйте с собакой», прыгает в машину и летит в горнолыжный рай, даже не подумав, что в субботу этого неизвестного Патрика Свенсона просто может не быть на месте.

Начальник службы спасения туристов работает даже в выходные. Он с удивлением рассматривает ворвавшуюся к нему в кабинет растрепанную дамочку, которая плюхнула ему на стол диплом и бумаги из городской больницы Инсбрука. «Женщина нервничает, но документы в порядке. Она явно очень хочет получить эту работу. Интересно знать, почему? Неужели в Инсбруке не нашлось места для опытного хирурга?»

– Мне просто необходим знающий ответственный врач, – говорит он Катарине. – А что нужно вам? Зарплатой прельстить не могу, на лишние выходные не рассчитывайте, социальный пакет – как в любом другом месте.

Катарина не сводит глаз с улучшенной блондинистой копии Лоренцо Ламаса. «Он хочет знать, что привело меня сюда, зачем я приехала, чего я хочу? Прекрасно. Мне нечего скрывать. Я скажу. Что мне нужно? Мне нужны…»

– Перемены.

Часть 2

Предпосылки

1

Многое в Сониной жизни стало постоянным: семейная жизнь, учеба – лекции, семинары, курсовые, а затем и дипломная работа. Она живет в эпоху Габсбургов и вместе с австрийскими эрцгерцогами правит Испанией и ее колониями в Южной Америке. Измениться в ближайшее время грозит только размер одежды. Узи показало семь недель, точку стучащего сердца и хвост, который чудесным образом превратится в ноги без всякого участия волшебного трезубца царя Тритона.

Соня штудирует биографию Карла V[62] и хранит свой маленький, а на самом деле «огромный такой секрет». Мать звонит из Америки, как обычно, раз в год, чтобы проявить внимание и поздравить дочь с днем рождения.

– Пора бы тебе заглянуть к нам в гости. Стив будет очень рад.

– Хорошо. Как-нибудь обязательно.

– Я бы на твоем месте поторопилась. Пока еще куда-нибудь не вляпалась.

– Спасибо, мама.

– Ты зря обижаешься, Соня. – «Именно так. Всегда сухое «Соня» и никак иначе». – Если бы ты поехала со мной, ничего не случилось бы.

– Зачем ты начинаешь? Ведь теперь все в порядке.

– Тем не менее в Америке такого просто не могло бы произойти. Здесь реальная демократия, а не правосудие власть имущих. Я уверена, твоего срока можно было бы избежать, если бы у нас тоже нашелся кто-то свой в этих структурах.

– Безусловно. А разве ты искала?

– Ты же знаешь, я не могла тогда оставить Стива.

– А тебе не приходило в голову, что твой обожаемый американец мог бы спасти дочь, просто приоткрыв кошелек?

– Соня, Стив не обязан платить за ошибки моего ребенка!

– Конечно, мама. – «Никто не обязан платить. Никто не обязан любить». – Только я ни в чем не виновата.

– Да, но я же не знала.

«Не знала или не хотела знать?»

– А ты и не пыталась разобраться.

– Соня, я не могла приехать.

– Понимаю. А я не могу сейчас.

– Не можешь или не хочешь?

– Не могу!

«И не хочу!»

– Не хочешь ехать к маме?

– Не хочу, Антош!

– Может, все-таки смягчишься, Сонюшка? Надо уметь прощать.

– Что-то ты не торопишься прощать свою.

– Она не любит тебя.

– Вот и моя не любит меня.

– Любит, Сонюшка. Просто каждый любит как умеет.

– Это бред, Тош. Либо любят, либо нет.

– Ты все же подумай, милая. Лучше такая мать, чем никакой. Кроме нее, у тебя нет родственников.

Соня делает глубокий вдох и выстреливает:

– У меня есть отец.

– Ты же говорила, он умер…

– Да нет, не Леша. Родной отец.

– Ну, теоретически, наверное, он где-то есть…

– В Израиле. А еще у него есть дети.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, – загадочно улыбается женщина. – Я не придумываю. Это правда. У меня и адрес его в записной книжке записан.

– Адрес? Ты ему писала?

– Нет.

– Он тебе?

– Нет.

– Так давай поедем, найдем, увидимся.

– Не сейчас, Тош. Нас ждет гораздо более важная встреча.

– Встреча на Эльбе. Ни больше, ни меньше. – Соня пытается высвободиться из душных объятий матери.

– Как я рада, что ты приехала! Я так скучала, хотя ты, наверное, не поверишь…

«Не поверю».

– Я тоже скучала.

– Наконец-то ты приняла разумное решение. Первый раз в жизни, Соня! Слава богу, у тебя начали работать мозги.

Они стоят у выхода из таможенной зоны международного аэропорта Лос-Анджелеса. За несколько секунд разговора Соне два раза наехали на пятки колесиками чемоданов, раздвижная пластиковая ручка ткнула в поясницу, дамская сумочка с железной пряжкой ободрала локоть. Она испуганно загораживает руками свой шестимесячный живот и пытается избавиться от навязчивого желания подхватить вещи и улететь назад от бесконечных торопливых «Sorry!»[63], разбавленных резкими «Perdone!»[64] и навязчивым стрекотанием матери.

– Знаешь, я бы присела…

– Да-да, пойдем в машину. – Мать выхватывает у Сони чемодан. – Невероятная тяжесть! И как только ты умудрилась снять его с транспортера, с твоим-то пузом? Что ты притащила?

– Книги, статьи, чернила. В общем, тебе не понять.

– Ну конечно! Здесь же тушь не продается. Америка – отсталая страна! Каллиграф тут пропадет…

Соня автоматически передвигает отекшие ноги, ноет усталая спина, но еще сильнее ноет внутренний голос, завывая: «Поехали домой». Зачем она только послушала Антона и полетела? Конечно, ребенок станет американцем, но рискует родиться с уже изрядно потрепанной нервной системой. Она заставляет себя собраться. Знала же, что так все и будет, и понимала, на что шла. Так что «взялся за гуж…». Придется тянуть лямку до конца. До конца срока. А это еще три месяца занудства, упреков, охов и ахов. Хотя что такое три месяца? Были в Сониной жизни сроки и длиннее.

– Длиннее сначала хотели брать. Стив настоял на хэтчбеке, а я ведь говорила, что может понадобиться универсал, – мать захлопывает багажник «Форда». – Куда теперь коляску будем ставить, спрашивается?!

– Какую коляску, мама? О чем ты?

– Маленького возить. Я тебе не говорила? У нас в получасе езды просто великолепный парк, там такой воздух, пруды…

– Мам, мы уедем, как только родится малыш.

– С ума сошла! И думать забудь! Я не позволю калечить здоровье внука!

«Лучше бы ты не позволяла себе калечить психику дочери».

– Давай не будем спорить.

– А тут и спорить нечего! Разве можно лететь с новорожденным? Младенец должен хоть немного окрепнуть. Раньше чем через полгода я тебя отсюда не выпущу!

«Я думала, тюрьма уже в прошлом».

Настоящее, впрочем, мало отличается от жизни за решеткой. Соне кажется, она попала в образцово-показательную больницу, персонал которой озабочен лишь одним: свести пациента с ума. Когда-нибудь она расскажет сыну, каким трудом досталось ей его американское гражданство, и если вдруг он вырастет и станет талантливым скульптором, то непременно воздвигнет матери памятник.

– Соня, уже десять. Пора принимать витамины.

– Мама, их не обязательно пить по часам.

– Я знаю, что говорю! – Мать вырастает в ее комнате с капсулами в одной руке и стаканом воды – в другой.

– Куда ты собралась?

– Хочу съездить в «The Southwest museum»[65].

– Зачем?

– Собираюсь изучать письменность американских индейцев.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Тебе мало твоих кайзеров, арабов и китайцев? Ты собираешься глазеть на непонятные скрижали? Чему ты научишь ребенка? Что он усвоит в твоей утробе? Путаные значки?

– При чем здесь ребенок?

– Малыш должен еще до рождения познакомиться с красотой мира. Стив, спускайся! Мы едем в Сан-Марино. Художественная галерея Сан-Марино просто великолепна. Кстати, там хранятся рукописи Шекспира.

– Но меня не интересует почерк поэта, я хочу посмотреть на первые книги индейцев.

– Следует развивать художественный вкус ребенка в самом начале пути. Мы едем в Сан-Марино.

– Я не поеду, мама!

– Поедешь! Стив, захвати из вазы банан. Соня должна кушать каждые два часа.

– Два часа рядом с прекрасными картинами – а ты не хотела ехать. Разве не замечательно, Соня? Наш малыш увидел твоими глазами пейзажи, почувствовал цвет, постиг краски. Что ты молчишь?

А что говорить? Соня сомневается, что младенец в утробе ощутил хоть какое-то душевное волнение, если его не почувствовала она, или «восхититься» картинами, названия которых она не запомнила. Единственное, что отложилось в избирательной памяти историка, – пляшущие, расползающиеся в стороны буквы автографов английского классика. Дома Соня откроет свою коробочку и попробует расписаться фамилией «Шекспир», состарит бумагу, подберет чернила, отточит перо. Сорок минут работы – и не каждый работник аукциона «Кристис» сможет отличить от оригинала подпись, изготовленную в двадцать первом веке.

– Могу поспорить, сотрудникам «Кристис» пришлось бы попотеть, чтобы доказать, что это не копия, – удивляется муж матери таланту падчерицы. – Знаешь, Соня, мы могли бы организовать чудесный бизнес. Ты станешь рисовать автографы Мэрилин Монро и Арнольда, а я открою лавочку. Туристы будут мести футболки и кепки, а мы – набивать карманы «франклинами». Как тебе такое предложение?

– Нам понадобится много бумаги.

– А в чем проблема?

– Лес жалко. – И росчерк Шекспира летит в мусорное ведро.

– В мусорное ведро? Ты выбросила указания врача в помойку?

– Я избавилась от бреда полоумной бабульки, которая последний раз стояла у гинекологического кресла лет тридцать назад.

– Рекомендации Розы Марковны ты считаешь бредом?

– Конечно, нет, мама! Я сейчас же отложу вязание. Не дай бог, обовьется пуповина…

– Соня, там были довольно ценные мысли.

– Конечно. Я прочитала и запомнила: не стричься, не краситься, не заниматься сексом, не водить машину и т. д. и т. п. В общем, не жить.

– Не курить.

– А я не курю. Ты не знала?

– И все же я бы хотела, чтобы она тебя посмотрела.

– Мне вполне хватает визитов к доктору Ллойду.

– Что может мужчина понимать в гинекологии?

– Прости, мама, но сейчас ты несешь бред хуже Розы Марковны.

– Хочешь, чтобы я прекратила?

– Сделай одолжение.

– Сходи к ней.

– Нет.

– Да.

Соня всегда пасовала под безапелляционным напором матери. Раньше она пряталась за тихий уверенный голос дяди Леши, а потом оказалась на пустыре. Если бы мама захотела, она увезла бы дочь в Америку. Но ей тогда нужен был Стив, и неизвестно, как бы он отнесся к семнадцатилетнему довеску. Все эти разговоры о напрасных уговорах безответственной и безалаберной Сони были всего лишь разговорами. Девушка прекрасно помнила, как мать походя спросила:

– Хочешь поехать со мной?

– Не очень.

– Напрасно.

Вот и весь диалог. Дочь никуда не денется, а видный заграничный холостяк может уплыть к любой чуть более наглой и изворотливой бабенке. Теперь американец – в полном подчинении у своей russian wife[66] и даже больше, чем Соня, боится гнева благоверной. А благоверная неожиданно решила вспомнить о своих материнских обязанностях, а вспомнив, понеслась на всех парусах, не оставив дочери путей к отступлению.

Роза Марковна, вопреки ожиданиям, оказалась вполне симпатичной старушкой. Своими задушевными речами она почему-то показалась похожей на психиатра. Не имевшая собственного опыта, но наслушавшаяся рассказов неудачливых очевидцев, Соня почему-то считала, что советские гинекологи в общем и каждый в отдельности – армия грубиянов, считающих отсутствие девственности страшнейшим преступлением, а беременность – заслуженным наказанием. Беременная готовится выслушать очередную порцию ужасов из серии «не завязывай узелки» и «не скрещивай ноги» от резкой, суровой врачихи старой закалки. Она представляет крючковатый нос, колючие глазки, напористую одесскую речь с гортанным «р» и ежеминутным строгим «Ты меня пóняла?» – но дверь открывает мягкая, сдобная женщина с белыми кудельками на голове и подбородке. Она с детской непосредственностью гладит выпирающий Сонин живот и тянет скорее с американским акцентом:

– Заходите, заходите. Сейчас будем чай пить. Ваша мама говорила, вы историк. Хроники – моя слабость. Вы позволите вас порасспрашивать?

– Э…

– О! Простите мою беспардонность. Вы ведь сейчас быстро устаете, а тут я со своими нелепыми просьбами. Вы расскажете мне что-нибудь интересненькое, когда станете немного поменьше.

Роза Марковна смущенно краснеет, и Соня начинает сомневаться, что мать указала верный адрес и не перепутала гинекологию с генеалогией, например.

– Я с удовольствием отвечу на ваши вопросы, если, конечно, смогу.

– Правда?

Глаза старушки блестят, как у молодого щенка. Еще немного – и она начнет повизгивать от восторга.

Соня осматривается в поисках врачебного кабинета или хотя бы намека на кресло, но вместо ширмы ей предлагают пройти в гостиную и, расположившись на потрепанном велюровом диване, приступить к чаепитию с домашними пирогами.

– Какой у вас срок? – ласково спрашивает бывшая врач.

– Восемь месяцев.

– Чудесно! Расскажите что-нибудь об этих цифрах.

Соня в замешательстве ставит чашку на поднос. Что за нелепость?

– Например, королю Англии Генриху VI было всего восемь месяцев, когда в 1422 году его возвели на престол, – осторожно говорит она.

– Как интересно! – хлопает в ладоши Роза Марковна. – Еще, дорогая, еще.

«Господи, да она сумасшедшая!»

– Эрик XIV, король Швеции, рано обнаружил признаки душевной болезни, которая развилась в тяжелую шизофрению, но, несмотря на это, правил страной семь лет и восемь месяцев.

– Что вы говорите? Какой ужас! И куда только смотрят шведы!

– Это было в шестнадцатом веке.

– Не так уж давно.

Соня замолкает.

– Вы поразили меня своими знаниями, но я бы хотела услышать о течении беременности.

«Ну слава богу. Она, оказывается, нормальней меня».

– Без патологий.

– Отеки, одышка, давление? – Роза Марковна подозрительно заглядывает Соне в глаза, положив два морщинистых пальца на ее запястье.

– Иногда беспокоят отеки, но терпимо.

– Показатели КТГ в норме?

Девушка поражена. Динозавр медицины слышала о КТГ.

– Вроде да.

– Кто ваш врач?

– Доктор Ллойд, – отвечает Соня без запинки, как на экзамене, хотя собеседнице вряд ли говорит о чем-то это имя.

– Отличный врач. Моя внучка тоже у него наблюдалась. Где собираетесь рожать?

– Не знаю, может в Cedar-Sinai.

– И снова замечательный выбор. Теперь, деточка, можете порадовать меня парочкой жареных исторических фактов, а я передам вашей маме, что поводов для беспокойства у нее нет.

– Спасибо.

– Не за что. Я скажу, что ребенок, судя по всему, должен родиться здоровым, и она может оставаться с ним со спокойной душой, когда вы уедете.

– Когда я уеду?! Когда я уеду?!

Ярость вылетает из Сони предложениями, которые хлесткими ударами сыплются на плечи матери. Соня кричит, кляксами раскидывая слова по кухне, не делая пауз, не расставляя запятых, нарушая все правила приличия.

– Как ты могла… Это уму непостижимо… Что ты себе вообразила… Что я оставлю ребенка с тобой… Невозможно, просто невозможно…

– Почему бы и нет? – невинно вклинивается мать в Сонин монолог.

– Да ты последний человек на свете, кому я бы доверила малыша!

– Зачем ты так, Соня?

– Зачем я так? Зачем ты так со мной поступила?

– Как?

– Сбагрила бабке и носа не казала, устраивала личную жизнь. Сопли мне не вытирала, касторкой не пичкала, сказок не читала, а теперь тебе захотелось все это испытать? Извини, поезд ушел. «Ты все пела – это дело, так поди же попляши». Я не собираюсь повторять твои ошибки, я никогда не оставлю ребенка.

– Соня, ты имеешь право злиться, но пойми: я хотела как лучше.

– Лучше для кого?

– Конечно, для тебя. Когда твой отец ушел от нас…

– Уехал.

– Что?

– Он уехал, а ты осталась.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

– Это неважно, ушел он или уехал…

– Важно. Разве он не звал тебя с собой?

– Звал, конечно, но…

– Какие могут быть «но»? Если бы ты думала о папе, обо мне, ты бы последовала за ним.

– А тебе не кажется, что он мог бы остаться?

– Мне кажется, что ты лишила меня обоих родителей, вот что мне кажется. Я прекрасно помню, как в твои редкие визиты в деревню бабушка задавала загадочный вопрос. «Пишет?» – спрашивала она, а ты самодовольно кивала. Тогда я не понимала, о ком вы говорите, но сейчас догадываюсь. Папа присылал тебе письма, верно?

– Верно, но…

– А ты ничего не говорила мне, ты вычеркнула его не только из своей, но и из моей жизни.

– Каждый человек, Соня, имеет право на счастье. И ты не можешь попрекать меня тем, что я не захотела ехать в чужую страну.

– Ты отреклась от трудностей. От жизни в кибуце, от нехватки денег, от непонятного языка, который пришлось бы учить. Гораздо легче спихнуть ребенка и пуститься на поиски кого-то побогаче и поперспективнее.

– Если помнишь, Леша звезд с неба не хватал.

– Леша был твоим лотерейным билетом, но разве ты можешь ценить талант? Твое мерило – количество нулей на банковском счете. И как только эта цифра оказалась приемлемой, тебя перестал пугать даже другой континент. Желание стать американкой вмиг затмило все остальные.

– Как ты не понимаешь, Соня, я не только для себя стараюсь! У Стива есть взрослая дочь. Да, она уже много лет не живет с ним, они не так часто видятся, но дочь есть дочь. Когда-нибудь она выйдет замуж, родит ему внуков…

– Боишься остаться с носом?

– Боюсь, что тебе ничего не останется.

– Мне ничего не надо.

– Соня, это неразумно. Ты же взрослый человек. Ты должна согласиться. Я придумала прекрасный план. Если ты оставишь здесь ребенка, мой муж привяжется к нему, как к родному, – и дело в шляпе. Это известная истина: люди любят тех, в кого вкладывают силы и душу. Да, и подумай о малыше. Здесь все-таки безопасней, и климат шикарный, и дом. Ну что его ждет в Москве: двухкомнатная квартира, ясли, погрязшая в своей писанине мать и отец, зарывшийся в судебных разборках?

– Ты сама произнесла главные слова: «мать» и «отец».

– Соня, вы никуда не денетесь. Будете навещать его. А хочешь, защити диссертацию и приезжай. Тебя примет любой университет.

– Антону здесь будет нечего делать. Получить американскую лицензию невозможно, а в Москве у него прекрасная практика.

– Да при чем здесь Антон? Найдешь другого, не хуже.

– В этом вся ты. Ты вообще когда-нибудь кого-то любила, кроме себя? А я-то думала: с чего все эти назойливые приглашения? Решила, у мамочки проснулась совесть.

– Достаточно упреков, Соня. Я хочу, чтобы ты серьезно подумала о возможности оставить здесь малыша хотя бы на время.

– Даже не собираюсь.

– А я все-таки советую.

– Если ты не перестанешь настаивать, я улечу прямо сейчас.

– Кто тебя пустит в самолет!

– Значит, сниму квартиру и поживу там оставшиеся две недели.

– Конечно, тебе решать. Но я бы на твоем месте ни за что не упустила такого шанса.

– Не сомневаюсь.

– Здесь просто рай на земле, а что твоего ребенка ждет в Москве?

– Папа.

Кроме папы, маленького Мишу в России ожидает сильнейший атопический дерматит. Он хнычет от постоянного зуда, а у Сони разрывается сердце и туго перетянутая грудь. На кухне пачками вырастают коробки с адаптированными порошками, соевым питанием, смесями на козьем молоке. Холодильник пестрит разноцветными этикетками мазей, наполнивших квартиру запахом цинка. Аллерголог, гастроэнтеролог, педиатр, гомеопат сменяют друг друга у детской кроватки, оставляя Соне кучу наставлений:

– Влажная уборка два раза в день. Никаких ковров, шерстяных одеял, пуховых подушек. Ничего натурального, только искусственные материалы.

– Анализы: энтеробиоз, стафилококк, дисбактериоз, мочу на диостазу, биохимию крови, количество углеводов.

– Пользуйтесь болтушкой, меняйте сухие повязки как можно чаще. Не забывайте про витамин Д, с вашим слабым иммунитетом может развиться рахит.

– Запомните, каждый час. Самое главное – соблюдать схему, не нарушая последовательности. Вы начинаете с зеленой коробочки и одной горошины, а заканчиваете красной и десятью шариками.

Соня намывает полы, выскребая из щелей спрятавшиеся пылинки. Малыш, беспокойно дергая перебинтованными ручками, спит под покрывалом, набитым полиэфирным волокном. По углам комнаты расставлены ионизатор и увлажнитель воздуха. Антон возит по лабораториям стерильные пластиковые стаканчики, а у Сони рябит в глазах от разноцветных картонных футлярчиков с мизерными белоснежными драже, и даже во сне она продолжает механически пересчитывать гомеопатические кругляшки.

– Кругляшки, кругляшки, кругляшки. Мне кажется, я сама круглая.

– Тебе кажется. Ты, Сонюшка – тонюсенький цилиндр с натруженными мозолями у основания и темными овалами под вершиной. Тебе надо отдохнуть.

– Издеваешься? – Соня тоскливо смотрит на мужа.

– Как-то отвлечься, занять голову чем-то еще.

– Согласна только на кайзеров, но ты же знаешь: экзамены в аспирантуру я пропустила, придется ждать следующего года.

– Значит, «четыре драгоценности ученого»[67] уже не способны вывести тебя из тоски?

– Смеешься? Как мне рисовать? Я, конечно, могу поводить кистью по бумаге, но рисунок останется безжизненным.

– Почему, Соня?

– Потому что в данный момент у меня нет душевной гармонии, я напряжена, озабочена, а беспокойный каллиграф никогда не создаст ничего хорошего.

– А ты попробуй. Давай же, Сонюшка, что там написано в твоих учебниках: подыши, выпей чаю, настройся.

На чай времени нет. Соня раскладывает инструменты и, чуть шевеля губами, прокручивает в голове песенное наставление:

– Большой и указательный – защипывают кисть. Средний – крепко обхватывает. Кончик безымянного – выталкивает. Мизинец помогает непрерывности движений. Чтобы лучше владеть кистью, в ладони должна быть пустота.

Один за другим на бумаге быстро вырастают почти сросшиеся, чуть асимметричные иероглифы.

– Кайшу или цаошу?[68] – спрашивает Антон.

Соня смеется.

– Чего ты?

– Сразу видно, что ученик из тебя посредственный. Если бы ты хоть иногда слушал, чем отличается один стиль от другого, никогда бы не задал такой вопрос. В кайшу линии четкие, гармоничные, спокойные. По сути – обычное современное письмо. А цаошу – это настоящее искусство, быстрая, экспрессивная скоропись.

– Понятно, значит, это нечто среднее.

– Точно. Это синшу[69]. А как ты догадался?

– Выражая себя, цветок источает свое неповторимое благоухание.

Каллиграфия – цветок души человека[70].

Ты у меня сейчас – один сплошной синшу. Нервная, издерганная особа, живущая в полной гармонии.

– Да уж. – Соня продолжает выводить линии.

– Сколько же силы таится в твоих руках, – восхищается муж.

– Руки тут ни при чем, – возражает жена, переводя дыхание. – В кисти скрыта энергия ритмов инь и ян, которая находит в иероглифах свое завершение, «отливается в изящное, красивое. Если она возникла и проявилась, ее невозможно остановить, если же она ускользает, тает, теряет свои очертания, ее уже нельзя задержать…»[71].

– Значит, раз уж ты взялась рисовать и поймала энергию, то остановить тебя невозможно?

– Остановить – нет, спугнуть – да.

– Чем?

Соня вздрагивает от внезапного детского плача, разорвавшего вселенную. Невольный взмах кисти оставляет в самом центре иероглифа «Счастье» пятнышко, быстро расползающееся в жирную кляксу.

– Надо было взять абсорбирующую бумагу, – сетует муж.

Женщина хватает очередную склянку с лекарством и резко отвечает:

– Не надо было брать никакой.

– Никакого толку, абсолютно никакого, – говорит Антон очередному светиле педиатрии. – Если динамика и есть, то только отрицательная. С каждым днем только хуже и хуже. Ребенок уже практически покрыт сплошной коркой.

– Он родился с диатезом?

– Нет. Все началось, когда мы вернулись из Лос-Анджелеса, – обреченно отвечает Соня.

– Что ж, в Калифорнии хороший климат.

– Климат, Соня, великолепный. Я сразу говорила. А тебе надо было полгода изводить ребенка и мучиться самой, прежде чем осознать необходимость привезти его сюда.

– Мама, это ненадолго. Пройдет диатез, дождемся лета и поедем домой.

– Хорошо-хорошо, как скажешь. Прилетайте скорее. Я жду.

– Я жду, Соня. Но только месяц. Через четыре недели документы должны быть оформлены, если ты не хочешь, чтобы твое место в аспирантуре занял кто-то другой. Да, ты сможешь поступить в следующем году, но не жди, что тебя опять пригласят работать на кафедре.

Она растерянно кладет трубку и сообщает мужу:

– В аспирантуре освободилось место, и чтобы его занять, необходимо взять курс на кафедре.

Некоторое время стоит тягостное молчание. Потом Антон говорит:

– Отвези Мику и возвращайся.

– Я поклялась, что никогда не брошу ребенка.

– Не говори ерунду, Сонюшка. Ты не бросаешь, а оставляешь лечиться.

– Это ведь ненадолго, правда?

– Конечно, милая, всего на полгода.

Полгода незаметно превратились в год, затем в полтора и добежали до двух. Каждый раз, покупая билет в Америку, Соня садится в самолет с мыслью, что едет забрать ребенка. А там она смотрит на розовощекого карапуза, плещущегося в бассейне, и с ужасом вспоминает кровоточащие экземы. «Посмотри, он уже подрос, окреп. Все будет хорошо, – говорила она себе и тут же спрашивала: – А если нет? А если опять все сначала? Увезти его, потому что я не могу без него жить, чтобы он там мучился? Он-то пока без меня прекрасно обходится. Называет бабушку мамой, обожает Стива, катается в дорогущей коляске по звездным именам на голливудской аллее и дышит океанским воздухом». Что она может предложить маленькому ковбою, кроме своей любви: московские ясли, квартиру, заполненную стопками бумаг с датами и хрониками, и запах бензина? Где еще, скажите, должен жить этот бесценный, самый лучший, самый умный, самый красивый ребенок, если не в Городе Ангелов?

Молодая женщина прекрасно знает ответ: ребенок должен жить с мамой. И ее сын будет жить с ней, как только она допишет работу, получит диплом кандидата наук, соберется с духом и привезет Мику в Москву. А если дерматит вернется, что ж поделать, она уедет вместе с сыном назад. Конечно, она позовет Антона с собой, но захочет ли он ехать? Это у нее один только Мика, а у Тошки есть еще Анечка. Он и так уже предал ее один раз, уйдя к Соне, сможет ли уехать совсем? Анечка очень чувствительная и привязана к Тошке. К тому же у него здесь карьера, клиенты, имя, а там что? Соня, Мика и перспективы развозчика пиццы…

– О чем ты думаешь, Сонюшка?

– О кукушках.

– Кукушка кукушонку сшила капюшон. Как в капюшоне он смешон. Давай, сладкий, повторяй.

– Ку-ку, – раздается в ухе неуверенный лепет.

– Чему ты учишь двухлетнего малыша, мама? – удивляется Соня. – Это смешно.

– Смешны дефекты фикции, а правильная речь еще никому вреда не принесла. И учиться говорить правильно надо сразу, а не потом.

– Лучше бы ты научила его обращаться ко мне «мама», а не «няня».

– «Няня» – это на его языке, Соня. Он прекрасно знает, что звонит Соне поздравить ее с днем рождения.

– А я хочу, чтобы он знал, что звонит маме.

– Защитишься – узнает. Кстати, желаю тебе закончить работу как можно скорее, раз ты так этого жаждешь.

– Присоединяюсь к пожеланиям тещи. – Антон целует затылок жены, забирая у нее телефонную трубку. – Дайте-ка мне сына. Мика, это папа. Ты слышал, мама скоро к тебе приедет.

– Не скоро, – грустно вздыхает Соня через несколько минут.

– Почему, Сонюшка?

– Я застряла на середине пути.

– Отчего?

– Понимаешь, когда я закончу, придется что-то менять, а я боюсь этого.

– Боишься жизни с сыном?

– Нет, что ты! Боюсь, он не сможет жить здесь.

– Значит, мы поедем в Лос-Анджелес.

От этого бесхитростного «мы» на Сонином лице расползается улыбка, спадают засохшие струпья переживаний, наполняя дыханием кожу, будто невидимая волшебная палочка стерла чернильное пятно с нарисованного Соней иероглифа.

– Фу[72], – выдыхает она, утыкаясь мужу в плечо.

– Вот и славно. Что-то еще тебе мешает?

– Нет, – лукаво хихикает Соня. – Скорее мне чего-то недостает. Я же не просто ученый, Антош, понимаешь? Я книголюб, но не буквоед. Я хорошо пишу научные труды, но как-то отстраненно, словно не понимаю, что делаю.

– Как это не понимаешь?

– То есть понимаю, конечно, но полного представления о предмете исследования не имею.

– Для этого нужна машина времени, Сонюшка.

– Было бы неплохо. Но думаю, мне бы хватило для начала и современности. Теории мне мало, нужна практика. Полазить бы самой по замкам моих друзей кайзеров… Хоть бы глазком посмотреть на то, о чем пишу.

– Предлагаю посмотреть двумя, – загадочно улыбаясь, муж протягивает Соне конверт, а в нем путевки – двухнедельный тур по Европе. – С днем рождения!

Затаив дыхание, женщина пробегает взглядом по заветным названиям: «Мюнхен, Кельн, Брюссель, Париж, Леон, Бордо, Сан-Себастьян, Памплона, Барселона».

– Летим в Германию, сажаем историка в машину и везем по Европе собирать материал, – подмигивает жене Антон.

Соня стоит посреди комнаты с развернутой бумажкой в руках, лихорадочным блеском в глазах и дурацкой улыбкой на лице.

– Сонюшка, что ты застыла? Мы едем или нет?

Она начинает суетиться, носиться по квартире, рыскать по шкафам, вынимать нужные и совершенно бесполезные вещи, кидать их в стащенный с антресолей чемодан. Каждый раз, пробегая мимо мужа, она останавливается, заглядывает ему в глаза с многозначительной преданностью собаки, получившей вожделенную мозговую кость, и благодарно выкрикивает:

– Фу! Фу! Фу! Едем!

2

– Стоим, – Лола выбирается из тесных объятий Андреса, – никуда мы с тобой не двигаемся, стоим на месте.

– Но я думал, ты не хочешь…

«Не хочу, – тут же молчаливо соглашается Лола, – одной ногой на одни и те же грабли наступают только слабоумные. Что ж, придется записать себя в их число». Вслух она произносит:

– Давай попробуем.

Лола вместе с Андресом уже пару лет. Техничный, гибкий и пугливый, он никогда не выходил на арену, но основные приемы работы с быком выполнял выверенными движениями, которым и обучал младшую группу в школе матадоров сеньора Риверы. Особых чувств Лола не испытывала, однако он был одним из немногих мало-мальски симпатичных мужчин, кто рискнул подойти к ней после развода с Бернаром. Очевидно, страх Андреса распространялся исключительно на рогатых парнокопытных. Перед женщинами он не робел. Да и с чего бы? Отлично сложен, довольно смазлив, помнит пару стихов и несколько анекдотов. В общем, может пустить пыль в глаза. Изучив джентльменский набор Андреса, дамочки обычно не задерживались, чем нисколько не расстраивали кавалера. Ему не стоило никаких усилий подцепить следующую.

Каким образом подошла очередь Лолы, она и сама не помнила. Что-то вроде:

– Привет! Все пестуешь молоденьких цыплят?

– А ты все дерешься с быками?

– Ну не с коровами же мне сражаться!

– Да? А я бы не отказался выпестовать такую курочку, как ты.

И понеслось. Лола не предполагала, что все так затянется. Долгие отношения не манили ни ее, ни Андреса. Она уезжала на феерии, он оставался преподавать; она возвращалась; он призывно улыбался, она принимала приглашение. Почему бы и нет? По прошествии времени Лола неожиданно поняла, что ее вполне устраивает такое положение вещей. Не то чтобы она не видела или не хотела видеть, что на самом деле представляет собой ее избранник. Лола не была слепой, и любовь не застилала ей глаза. Лола прекрасно все знала, но за те несколько дней, которые выдавались между боями, она находила в себе резервы посмеяться над однотипными шутками Андреса, принять его скорострельные ласки и забыть о нем до следующей встречи. Они редко виделись. Лола не успевала устать.

Была и еще одна причина, заставлявшая ее поддерживать связь. Конечно, никто давно не рисковал говорить ей в лицо «mari macho», но за спиной шептались, и она это чувствовала. «Ах, бедная девочка, у нее никого нет. Ох, несчастный сеньор Ривера! Воспитал на свою голову матадоршу. Одна коррида у нее на уме». Присутствие в жизни Лолиты более или менее постоянного мужчины на время заткнуло рты беспардонным сплетникам. Однако оно вселило беспочвенные надежды в ее отца. Все чаще Лола слышала намеки и просьбы:

– Нам бы с тобой наследника…

– Я и есть твой наследник, папа!

Или:

– Семья, Лола, – самое ценное, что только может быть у человека в жизни.

– Ты ведь не очень-то торопился обзаводиться ею.

– Вот и не повторяй моих ошибок! Я сожалею, что так и не смог обзавестись женой.

А еще:

– Мужчина – это все-таки опора в жизни.

– Я и сама подопру кого хочешь.

И даже так:

– Ты родишь мне в конце концов внука или нет?

– Успеется.

Лола уже серьезно начала подумывать о точке в отношениях с Андресом, как вдруг тот сам стал усердно предлагать ей руку и сердце.

Она отнекивалась:

– Какие глупости!

Посмеивалась:

– Вот еще!

Фыркала:

– Выброси эту ерунду из головы!

Приказывала:

– Чтобы я этого больше не слышала!

А однажды устало спросила:

– Зачем тебе это надо?

И неожиданно услышала:

– Я люблю тебя, Лола!

Это была откровенная ложь. Лола, изучившая до мельчайших деталей повадки быков, не могла не почувствовать фальши. Любовь для нее была чем-то совсем иным: бешеным стуком сердца, затуманенными глазами и даже вздохами на скамейке. Все это она проходила когда-то с Бернаром. Андрес лгал. В таких случаях многие тешат себя иллюзией, говорят: «Возможно, он любит по-своему». Лола не питала пустых надежд и не занималась самообманом, она знала: невозможно любить наполовину, по-другому или как-то еще – либо ты любишь, либо нет. Андрес не любил. Андрес не любил ее, Лолу. Но он испытывал иную, понятную Лоле страсть: Андрес обожал свою работу и на многое готов был пойти ради своего дела. Брак с наследницей одной из лучших школ матадоров в стране – предел его мечтаний. Лола не умеет учить, показывать, руководить, а Андрес прекрасный педагог – отличная возможность сохранить дело отца в семье. Все это более чем разумно, очень практично и чрезвычайно противно.

Лола – красивая, молодая женщина, она убивает быков и не терпит мезальянсов. Она уверена: для женитьбы на ней должно быть достаточно только этих причин. Да, ей придется потрудиться, чтобы школа не прекратила свое существование, но выходить за Андреса… Нет уж, увольте!

Как вдруг:

– …Папа! Папа! Очнись!

– Что-то не пойму, дочка – странный туман в глазах. Я просто вошел в манеж, и тут все поплыло, какая-то рябь в глазах, и я отключился. Наверное, опять переутомление. Пойду полежу.

– Ну вот что: я вызвала «Скорую», и полежишь ты в госпитале. Это уже третий обморок, папа. Я хочу, чтобы тебя обследовали.

Лола не знает, каким был туман, окутавший взгляд ее отца. Мгла, разрисовавшая весь окружающий мир черной краской, – плотнее не бывает. Туча, нависшая над ее вселенной, – мрачнее не сыщешь. Слова, сдавившие ее тело, – хуже не придумаешь. Лола чувствует груз этих слов на легких – она не может дышать, Лола ощущает их тяжесть в желудке – она не способна есть, Лола несет их многотонный вес на плечах – ей не удается распрямиться, Лола хранит их значение в сердце – оно отказывается биться.

– Саркома, – сочувственно выносит вердикт врач, взглянув на томограмму. Приговор смертельный и обжалованию не подлежит. Отсрочка от исполнения – максимум год. Катастрофически маленькая, но достаточная для того, чтобы здоровая женщина успела родить.

– Давай попробуем, – говорит Лола Андресу. Он пойдет на многое ради карьеры, она – на все ради того, чтобы скрасить последние дни отца.

Обычно такие вопросы задают невесте, Лола атакует сеньора Риверу:

– Ты хочешь платье со шлейфом?

– А ты, доченька?

– Мне надеть фату?

– Тебе пойдет.

– Туфли или босоножки?

– Главное, чтобы на шпильке.

– Церемония в Фуенлабраде или Алькобендас?[73]

– Только в Альмудене[74].

Лола не возражает. Она наденет самое вычурное платье с многометровым балахоном, который будут нести несколько малолетних ангелочков. Она закроет лицо вуалью и позволит жениху в приступе фальшивого счастья приподнять эту последнюю преграду, охраняющую свободу. Она будет качаться на высоченных каблуках под прицелами объективов, оборачиваться на вспышки и улыбаться так притягательно, что фотографии свадьбы дочери Пепе Бальенте опубликуют на обложке «Hola». Лола преодолеет путь до алтаря под пристальными взглядами «всяких и не всяких», впервые за много лет не обращая внимания на достопочтенную публику, не следя за производимым эффектом, не замечая выкриков из толпы, не ожидая аплодисментов. Лолита Ла Бестиа будет слишком занята, чтобы раздаривать свое внимание посторонним. Отец пойдет с ней под руку к алтарю. Он думает, что поведет дочь. На самом деле это она проводит его, отдавая последний долг.

Андрес не принимает особого участия в подготовке к свадьбе, но и не мешает. В конце концов, если дерзкая тореадорка принесет ему в букете невесты нектар с полей сеньора Риверы, он готов пойти на любые жертвы, включая интервью глянцевым журналам, душную бабочку, нежное «да» и любовную поволоку в глазах.

Лола пропадает в больнице, готовит отца к операции, подбадривает. Ему незачем знать о прогнозах врачей. Андрес проводит время в школе, но перерывах уже не гоняет с воспитанниками мяч – у него есть дела поважнее. На правах хозяина он заглядывает в кабинет будущего тестя, изучает бумаги, делает пометки на договорах, вникает в бухгалтерские отчеты. Ему не терпится сесть в дубовое кресло, кидать небрежные взгляды на экран плазменной панели и, походя отмечая неточности в движениях Эль Хули[75], подмахивать приказы о зачислении, отчислении и переводе. У Андреса чешутся подушечки пальцев.

– Когда же мы поженимся? – спрашивает он у Лолы, не скрывая нетерпения. А что? Спешка жениху вполне простительна.

– Операция через неделю, потом курс химии. Доктор сказал, через два месяца он сможет осилить это мероприятие, – деловито отвечает невеста, будто речь идет не о ее собственной свадьбе, а о имущественной сделке. Все правильно: она дарит Андресу ключи от кабинета, он – внука его бывшему хозяину.

Но жених Лолы настолько нетерпелив, насколько и глуп.

– Врачи действительно говорят, что нет никакой надежды?

Лола качает головой – она не может произнести это вслух.

Но Андрес до конца не верит. Он все еще боится, что удача выскользнет из рук и сеньор Ривера вернется в стены школы.

– Может, стоит подумать о хосписе? – предлагает он, безыскусно изображая унылые, сочувственные интонации.

– Ты в своем уме? – только и может вымолвить Лола.

– А ты? – тут же парирует жених. – Собираешься беременная прыгать вокруг тяжелобольного? Кормить с ложечки? Выносить судно? Обрабатывать пролежни?

И Андрес хлопает дверью, не дожидаясь ответа.

Сто восемьдесят дней в году Лола творит смерть – смерть мгновенную и достойную, смерть противника, смерть зверя. Ограниченность человеческого существования представлялась ей далекой и иллюзорной. Каждый выход матадора на арену может стать последним, и если бы тореро не покидали мысли о неоправданном риске, не было бы корриды. Лола отважнее многих. Она смелее любого. Но ожидание конца заставляет ее отчаянно трусить. Лола дерется с быками и не ведает ничего о борьбе с раком. Хоспис представляется ей каким-то ужасным заведением, куда приходят умирать. И пусть врачи утверждают, что это место для жизни, девушка не представляет себе, как будет существовать отец в четырех стенах. Матадор – вольная птица, он должен парить и быть сбитым, а не страдать в клетке, сначала выпрашивая у судьбы лишнее время, а затем умоляя, чтобы пришедший день стал последним.

Лола бродит по дому понурой тенью. В холле на вешалке в любую погоду висит светло-бежевый плащ отца. Летом может пойти дождь, зимой вероятно потепление. Плащ поношен, ему уже больше тридцати лет. Новенький и шуршащий, он послужил восьмилетней Лоле прекрасным одеялом, когда она уснула, свернувшись калачиком на заднем сиденье «Сеата», пока сеньор Ривера вез ее в новую жизнь. Пахнущий нафталином старый кусок ткани с потертыми карманами – символ уюта и благополучия. Лола зарывается лицом в шелковую, местами рваную подкладку – она пахнет заботой, теплом, отеческой опекой. Что сказал бы Андрес, обрати он внимание на этот бесценный для семейства Ривера пережиток прошлого? У нее нет ни малейших сомнений. Ее суженый скривился бы в брезгливой улыбке и изрек бы нечто вроде: «Избавьтесь от этой рухляди!»

Лола сворачивается комком в кресле-качалке. В это время года в Мадриде нежарко, а в доме – еще холоднее. Отец всегда разжигает огонь в камине: убирает резную решетку с изображением могучего тура, священнодействует, что-то шепчет, будто уговаривает дерево подчиниться. И вот уже Лола наслаждается треском поленьев. Сеньор Ривера легко подталкивает низенькую кушетку, на которой примостилось его сокровище, ближе к огню, накрывает ступни дочери овечьей шкурой – Лола редко бывает дома, пусть отдохнет. Отец садится в свою качалку, набивает табаком дорогой «Peterson», дымит в уголке. Порой непослушные листья вырываются из трубки горящими искорками. А вот и следы их своевольного поведения: Лола машинально раздирает мизинцем две дырочки, прожженные в обивке кресла. Кому теперь достанется это место? Андресу, который не переносит запаха дыма?

– Послушаем Каррераса? – часто предлагает отец, откладывает трубку, перебирает диски.

– Только бельканто, – привычно вставляет Лола.

– Чем можно вымолить сарсуэлу? – улыбается сеньор Ривера.

Лола – хитрюга. Она не очень понимает этот близкий к оперетте музыкально-драматический жанр. Ей не нравится, когда мелодию прерывают диалоги, но она готова потерпеть, если на тарелке перед ней окажется свежая тортилья, а в руке – бокал баскского сидра. Папа прекрасно осведомлен о слабостях своей дочери – кусок горячего картофельного пирога манит Лолу хрустящей корочкой, газированные пузырьки дразнят сладким запахом, а довольный матадор тихонько вторит известному тенору, повторяя строки из «Passiones Mediterraneas»[76].

Лола вертит в руках пластиковую коробочку, всматривается в знакомый профиль.

– Как же вам повезло, Хосе, – с завистью обращается она к фотографии знаменитого певца[77].

Лола соскальзывает с кресла, шлепает босиком по каменной лестнице на второй этаж, и ей кажется, что вот-вот ее настигнет рассерженный окрик:

– Где твои тапочки, Долорес?! Опять путешествуешь по холодному полу!

Но вслед ее опущенным плечам дышит лишь холодная тишина. Никому на этой земле нет дела до ее замерзших ступней и сопливого носа.

Лола гладит рукой атласное покрывало на кровати сеньора Риверы, оглядывается по сторонам – классическая спальня аскета. Ничего лишнего: лампа и книга – на тумбочке, часы – на комоде, на стене – закованные в бамбук японские иероглифы: «Богатство», «Здоровье» и «Долголетие».

– Семьдесят шесть, – укоряет девушка третий символ. – Разве это так много? Неужели эта цифра заложена в причудливом хитросплетении палочек и закорючек?

Девушка оборачивается к этажерке. Стопка газет, початая бутылка виски и, наконец, то, что выдает истинное лицо хозяина спальни: добрый десяток фотографий девочки в рамках с керамическими цветочками, божьими коровками и медвежатами; девушки в окружении столь же юных и беспечных подруг; женщины с грустными глазами, стоящей на фоне пейзажей Нима, и матадора в разных костюмах, отважно размахивающего красной мулетой перед ноздрями разъяренных быков. Все понятно без слов. В этой комнате маленькая Лолита оставалась с отцом даже во время своего отсутствия.

Лола заглядывает в ванную. Ей кажется, что она дышит привычным чуть горьковатым запахом «212». Она проводит рукой по жесткому, абсолютно сухому махровому полотенцу и чувствует, что пальцы становятся влажными, будто кто-то только что умывался. И словно в доказательство нежно снимает с лежащей у раковины щетки несколько седых волос.

Лола зажмуривается. С трудом, но она все же может представить себе грядущие изменения. Минимализм постигнет разруха: на смену светлой краске на стенах разместятся яркие обои с изображением слоников или обезьянок, а может, самолетиков; паркетный пол укроет теплый ковер, а на этажерке поселятся снимки пока еще неизвестного маленького человека. По бортикам ванной выстроится батарея пластмассовых катеров, резиновых дельфинов, куколок или солдатиков…

Лола открывает глаза:

– Я знаю, ты мечтаешь об этом, папа. Я бы хотела все это подарить тебе. Поселить в этой комнате твое маленькое продолжение. Но как быть с твоим кабинетом? Кто будет жить в нем?

Она открывает двери в святая святых: кабинет отца. Ребенком Лола любила забираться с ногами на холодный кожаный диван и изучать историю корриды по графическим этюдам, украшающим стены. Она и сейчас по привычке пробегает по ним глазами: древний ибер, приводящий в исполнение ритуал жертвоприношения, Сид, лихой кабальеро на лошади, бой быков шестнадцатого века на Пласа Майор, а вот и Андалусия – место рождения современной пешей корриды. На арене – низшие классы, не имеющие своих лошадей. Замыкают исторический экскурс наброски тех, кто придумал приемы современной тавромахии. Здесь и Хоакин Родригес по прозвищу «Кастильярес», и Хосе Дельгадо Гера – «Пепе-Ильо», и прославленный Хуан Бельмонте, и Рафаэль Гонсалес – «Мачакито». Довершает картину временных хроник огромный портрет самого дона Хосе в костюме бравого матадора.

Лола устраивается за столом напротив картины. Справа – открытая книга, слева – недописанное письмо (компьютеров папа не признает). Наточенные карандаши, предвкушающие работу, телефон, застывший в ожидании звонков, и фотография с изображением детища сеньора Риверы. Лола вглядывается в немые стены школы матадоров: на втором этаже здания, за третьим окном слева – еще один кабинет. Неужели парадом в обеих комнатах станет командовать человек, жаждущий поскорее избавиться от их еще живого хозяина? Девушка переводит взор на большой портрет отца. Пепе Бальенте смотрит на нее свысока.

– Ты почти приказываешь мне, папа, – тихо шепчет Лола, и ей чудится, будто всегда высокомерное, чуть надменное лицо на картине теплеет и смягчает свои требования. Лола не сводит глаз с изображения, продолжая вести с ним молчаливый спор.

– Моя школа будет жить, – нашептывает ей портрет.

– Она перестанет быть твоей!

– Ты будешь счастлива.

– Нет.

– А как же белое платье, фата?

– Они испачканы подлостью.

– Я мечтал ввести тебя в церковь.

– Ты ввел меня в храм корриды.

– Я хотел, чтобы у тебя была семья, Лола!

– Ты – моя семья, папа!

– Ради меня, доченька!

Лола смотрит на отца сухими глазами. Слез нет. Она жесткая, непримиримая, цельная.

– Прости, родной, не могу, – произносит она вслух.

Не выходя из кабинета, словно приглашая сеньора Риверу в свидетели, Лола крутит диск старомодного телефона.

– Можешь быть прокурором, можешь адвокатом, мне все равно, – говорит Лола матадору на стене и, услышав в трубке голос, который уже успела возненавидеть, произносит:

– Знаешь, ты абсолютно прав. Скакать беременной у кровати тяжелобольного мне ни к чему.

– Я знал, что ты согласишься, – победно отвечает Андрес.

Лола от души радуется тому, что они разговаривают по телефону. Окажись он рядом, она наверняка приложилась бы к его самодовольной физиономии.

– Я нашла более простой выход из этой ситуации. Гораздо лучше того, что предложил ты. – Женщина еле сдерживает рвущуюся наружу агрессию.

– Какой? – Легкое разочарование, невнятное беспокойство, но подвоха он пока не чувствует.

– Не беременеть! – отрубает Лола.

– А как же…

– А никак. Завтра в бухгалтерии получишь расчет.

Девушка кладет трубку, подмигивает портрету и покидает кабинет, охваченная странным ликованием, будто она выиграла один из самых важных боев в своей жизни, вышла победителем из сражения с человеческими слабостями.

Сильная Лола вычеркивает из расписания не только свадьбу – отменены La Magdalena в Кастельоне, Corpus Christi в Гранаде и Colombinas[78] в Уэльве, отвергнуты приглашения в Аликанте, Альхесирас и Сантандер, не дождутся в этом сезоне Лолиту в Бадахосе, Валенсии и Севилье. Помилован только Мадрид. Когда-то один богатый незнакомец не бросил на дороге одинокую маленькую цыганку. Пришла пора платить по счетам.

Сначала Лола просто сочувствует, подбадривает, вселяет уверенность, сопровождает отца в больницу и на работу, на приемы к врачу за результатами анализов и к королю за орденом Золотого Руна[79]. Потом превращается в руки и ноги сеньора Риверы, участвует в занятиях, демонстрируя ученикам приемы, выполнение которых требует сноровки даже от опытного матадора. Затем ей приходится овладеть отцовским голосом, теми интонациями, звучание которых заставляло работать даже самых ленивых из вверенной ему ватаги.

Наступает день, когда дон Хосе не сможет встать с постели. Лола приносит фотографии с ганадерий и заставляет его выбирать быков, достойных выхода на Лас Вентас. Она принимает в доме кандидатов в неофиты, жаждущих соприкоснуться с легендарным Пепе Бальенте. Она находит силы смеяться, зачитывая отцу светские сплетни, беспечно щебетать, рассказывая о соседских новостях. Она заставляет его радоваться воробьиному чириканью на балконе, солнечным лучам, обжигающим листья фиалок, и запаху свежепринесенных кренделей. Сильная женщина сделает все возможное и невозможное, чтобы в доме царила жизнь, преграждающая путь унынию, безволию и отчаянию. Каждое утро Лола надевает на лицо улыбку и носит ее до самого вечера, демонстрируя папе бодрость духа, заряжая его энергией. И только по ночам, зарывшись лицом в подушку, она позволяет себе расслабиться и глухо, безутешно воет, не зная, что за стеной ее рыдания смешиваются со скупыми старческими слезами.

Неизвестно, что именно помогало сеньору Ривере держаться: выдумки дочери, ее нежелание отпустить его или процедуры, которые Лола выполняла с мастерством медсестры: обтирания, упражнения, капельницы, наркотики, новые медикаменты – но предсказанный врачами год успел приблизиться к полутора.

– Хочу попросить тебя, Лола…

На сером изможденном лице, сливающемся с подушкой, остались только глаза. Они все еще блестят требовательным огнем. И девушка старается не отводить взгляда, чтобы сердце лишний раз не проваливалось в пустоту при виде того, что страшная болезнь сотворила с телом отца.

– Все, что пожелаешь, папа.

– Доченька, мне осталось недолго…

– Прошу тебя, прекрати!

– Я знаю, что говорю, Лола.

– И слушать не хочу!

– Придется, Долорес.

Лола улыбается – отец верен себе. Ему невозможно не подчиниться.

– Ты не меняешься, папа.

– Зато ты изменилась, милая. Все это сидение возле меня – не твое, Лола. Я хочу увидеть свою девочку прежней, чтобы уйти спокойно. – Дон Хосе смотрит на этажерку, на те снимки, где мулета летает перед мордой быка. Его дочь оборачивается:

– Ты хочешь, чтобы я…

– Да. Я хочу видеть Лолиту Ла Бестиа на поле боя – там, где она должна быть. Я хочу, чтобы ты подарила мне последнее, что еще можешь подарить: корриду.

– Скоро San Isidro[80].

– А сегодня какое?

– Пятнадцатое апреля.

Дон Хосе тяжело вздыхает:

– Постараюсь дожить. А ты – марш в школу, вспоминай технику ударов! Боюсь, сейчас ты лучше попадаешь в человеческие вены, чем в тушу быка.

Лола приглашает сиделку и возвращается на арену. Старый матадор, улавливающий чутким слухом ночные стенания дочери, не мог предложить ничего лучше. Механические выпады шпагой в сторону воображаемого соперника действительно на время отвлекают ее от мрачных мыслей. Она занята подготовкой и даже по привычке останавливается полюбоваться афишей. Лола аккуратно отделяет плакат от каменной стены – в спальне сеньора Риверы он тоже будет смотреться великолепно. На плакате Долорес Ривера в лучшем костюме и стандартный текст:

Представление состоится двенадцатого мая, если тому не воспрепятствует погода, с разрешения властей и под их председательством.

Погода не препятствует. Представитель Лолы уже прошел жеребьевку, и ее сегодняшний соперник помещен в apartado[81] до начала корриды. Время близится к пяти. Скоро начнется шествие, а матадор все еще без костюма.

– Тебе не холодно? – Лола не может покинуть правительственную ложу.

– Все в порядке, – отмахивается сеньор Ривера.

– Ниоткуда не дует?

– Плюс двадцать восемь, Лола!

– Тебе что-нибудь нужно?

– Все, что мне нужно, – чтобы ты добыла два уха и хвост, да еще кусок великолепной говядины мне на ужин.

Полтора года без сражений дают о себе знать. Лола по-прежнему крайняя слева в первом ряду[82], сопровождающие шествие альгвасилы на лошадях одобрительно посматривают на женщину, предвкушая удивительное зрелище, однако сама она не чувствует уверенности. Всю терцию пик Лола проводит автоматически: без энтузиазма встречает быка, механически выставляет капоте. Движения помощников кажутся ей какими-то мутными и замедленными, будто глаза закрыты плотной пеленой. Вышколенная квадрилья отважно защищает своего матадора: бесстрашно бежит на быка, останавливает зверя, фиксирует. Лола чувствует себя сторонним наблюдателем, позволяя двум младшим тореро проявлять себя. Изредка приближаясь к животному, она ловко отпускает плащ в отработанные годами ларгас[83], срывая заслуженные аплодисменты и вновь, будто испугавшись своего неожиданного лихачества, скрывается за спинами своих подчиненных.

Очертания нарисованных на арене кругов кажутся размытыми, фигуры пикадоров, поднимающих острие, чтобы привлечь быка, – нечеткими. Каким образом Лоле удается удерживать соперника в пределах внутреннего круга, остается загадкой даже для нее самой.

Зверь попался яростный. Он поддается выпадам пикадора, атакует, упирается рогами в доспехи, пытаясь перевернуть коня. И вот уже этапы первой терции (встреча, состязание, выход) пройдены положенные три раза, а бык снова и снова рвется в бой. Кажется, он совсем не потерял силы и готов разорвать собравшихся для второй терции бандерильеро.

Следующая часть корриды – потеха как для публики, так и для быка. Терция бандерилий не лишает его сил. Короткие копья, украшенные разноцветными лентами, впиваются в тело животного, будто назойливые комары, еще сильнее зля, заставляя атаковать людей с удвоенной силой.

Лола обязана наблюдать за движениями помощников, чтобы не выпустить из-под контроля неблагоприятное развитие событий на арене, однако ее внимание приковано к сморщенной фигуре отца. Ей кажется, что за минуты, прошедшие с начала схватки, он еще больше побледнел, похудел и высох. Девушка пытается поймать его взгляд, и когда наконец ей удается встретиться глазами с учителем, она видит, как на нее льется призывная волна, заставляющая забыть обо всем, сконцентрироваться на происходящем и вернуться на поле боя. Отец посылает ей уверенность – она все правильно сделает и выйдет победителем. Лола уже пропустила несколько приемов, проведенных бандерильеро, не заметила al cuarteo и de frente[84], и теперь с интересом смотрит, как один из умельцев, рискуя быть поднятым на рога, наносит удар изнутри, проходя между ограждением и быком. Лола вскидывает руки вверх, призывая публику оценить мастерство человека. Зрители охотно работают ладонями, предвкушая скорую кульминацию действа. Приближается терция смерти.

Подгоняемая гомоном трибун, Долорес Ривера подходит к председателю корриды, чтобы получить орудия убийства. Держа мулету и шпагу в левой руке, девушка правой снимает шляпу и направляется к человеку, которому собирается посвятить свою «работу». Это древний красивый обычай, зачастую тореро читают большие речи или провозглашают стихотворные оды. Но сегодня она лишь замирает с непокрытой головой в почтительном поклоне и говорит одно слово:

– Спасибо.

Дон Хосе устал. Он лишь слабо улыбается дочери, сил не осталось даже на слабый кивок. Еле сдерживая вдруг подступившие слезы, Лола бросает шляпу на арену через плечо. Она падает дном вверх. А разве могло быть иначе?[85]

Матадор оборачивается к быку, и Лоле чудится, будто сама черная смерть поджидает ее на середине арены.

– Что ж, посмотрим, кто кого, – сжав зубы, цедит Лола, разворачивая мулету.

«Десять минут, десять минут, Долорес!» – звучит в ушах голос сеньора Риверы.

– Знаю, папа. Не подведу! – Она приближается к быку, выбрасывает вперед мулету и, когда противник срывается с места, выбрасывает вперед ногу, разбивая его прямое движение. Бык проносится далеко вперед и разворачивается, а Лола, не сходя с места, заставляет его вернуться и полностью пройти под низко опущенным красным плащом. Обязательная программа исполнена, джентельменский набор продемонстрирован, зрители обсуждают безупречно проведенный pase de pecho[86], а матадор уже поражает их воображение одним trinchera[87] за другим, подчиняя себе быка, подготавливая его и себя к решающему удару.

Сегодня Лола не собирается убивать благородного противника, не может заставить себя относиться к яростной черной туче с уважением. Она намерена заколоть шпагой, поразить в самое сердце ту, что безжалостно и безвозвратно забирает у нее самого близкого человека.

Трибуны ликующе скандируют ее имя. Председатель торжественно вручает Лоле трофеи. Женщина всматривается в мертвенно-бледное лицо отца. Она выиграла бой со смертью – и проиграла его.

– Что будем делать, Лола? – спрашивает ее бухгалтер школы. – Твое имя может обеспечить хороший набор.

– Я могу обеспечить лишь количество слушателей, а им нужны хорошие знания. Это заведение по-прежнему должно носить имя отца. Пепе Бальенте – вот гарантия качества. Найми лучших учителей, и пусть все идет так, как идет. Выплывем – слава богу, нет – значит, нет.

– А как же ты, Лола? Тридцать три – почти преклонный возраст для матадора. Еще лет пять, максимум десять, а дальше?

– Вот и поговорим лет через десять, а пока мне есть чем заняться. – Она выкладывает на стол приглашения: ее ждут Бадахос, Альхесирас, Памплона; зовут Малага, Альмерия, Бильбао, жаждут видеть в Логроньо, Вальядолиде и Мурсии.

– Ох, Лола, лет через десять может быть поздно для всего остального, – укоряет бухгалтер. Он был близким другом сеньора Риверы и, конечно, свидетелем всех его переживаний.

– Со всем остальным я завязала.

– Как знаешь, Лола, как знаешь…

– Я просто не могу сейчас остаться в Мадриде, понимаете? Не могу каждый день приходить сюда и видеть все эти вещи в кабинете отца. Не могу возвращаться домой и слушать гнетущую тишину. Мне необходимо уехать и жить прежней жизнью. Так, будто все осталось по-старому.

– По-старому уже никогда не будет, Лола. Пепе не вернешь, а тебе нужен кто-то близкий, кого не встретишь на арене.

– У меня есть публика.

– Нет любви мимолетнее, чем любовь толпы. Кому, как не тебе, этого не знать. Сегодня ты кумир, а завтра о тебе никто и не помнит.

– Коррида – единственное, что у меня осталось. И пока она не отказалась от меня, я не предам ее.

– Что бы такое сотворить этим несчастным быкам, чтобы ты наконец оставила их в покое?! – в сердцах восклицает пожилой мужчина.

– Убить.

3

– Воскресить я не способна. Могу лишь попытаться спасти.

Катарина отстраняет женщину сочувственным, но уверенным движением и, не оборачиваясь, уходит в приемное отделение.

Оглядываться незачем. К сожалению, она прекрасно знает все, что происходит за ее спиной: закрытое руками лицо, сгорбленные, трясущиеся плечи, объятия убитых горем родственников. Человеческие трагедии – обычная иллюстрация жизни практикующего хирурга. Та самая иллюстрация, привыкнуть к которой до конца невозможно. Катарина и не пытается, но старается отстраниться от навязчивого дыхания смерти, заглянувшей в операционную. Ее главное правило – ничего не спрашивать об умершем пациенте: где жил, чем занимался, кого любил. В больнице она для того, чтобы работать, чтобы думать о тех, кто нуждается в ее помощи, а не для того, чтобы сокрушаться о прерванной судьбе тех, кого она не в состоянии вернуть.

Конечно, так было не всегда. За годы практики Катарина обросла черствой коркой. Она и раньше понимала: есть вещи, с которыми она не захочет и не сможет смириться, поэтому она режет взрослых и никогда не дежурит за коллег в детском отделении. Она старается избегать смен в приемном покое. Ее график заполнен плановыми операциями, а нештатные ситуации – удел ординаторов. Этого Катарина в свое время нахлебалась сполна. На ее счету – молодой наркоман, упавший грудной клеткой на металлический штырь со второго этажа, сбитая машиной беременная женщина и ее неродившийся младенец, сорокалетний отец семейства, изувеченный в пьяной драке, еще несколько таких же «счастливчиков» и, наконец, сегодняшний любитель прогулок по крышам. Катарина никогда не была жестокой или бесстрастной, но ее научили зашторивать душу от переживаний.

Тот разговор она помнит в мельчайших подробностях и по сей день.

– Иначе нельзя, Катарина. Перестань сокрушаться, а не то из хирургического угодишь прямиком в неврологию, а там и до психиатрии недалеко, – говорит профессор Виллебранд, заставший ее у стекла операционной, откуда еще не убрали тело погибшего наркомана.

– Но он такой молодой! – Катарине тридцать, и двадцатилетний мальчишка, в мгновение обрубивший свою жизнь, кажется ей сущим младенцем. – Я должна была его спасти!

– Ты возомнила себя Богом? – строго спрашивает светило хирургии. Он – заведующий отделением, и перед ним робеют все ординаторы, в том числе Катарина.

– Нет, конечно, но…

– Никаких «но»!

– Понимаете, я просто думаю, возможно, я что-то сделала не так. Может, у него был шанс, а я им не воспользовалась.

– Шанс у него был. Только не воспользовался им он сам. Шанс не брать в руки шприц.

– И все же это несправедливо! Единственный сын! Несчастная мать!

– В мире столько несправедливости, Катарина… Ты решила спасать людей, но это вовсе не значит, что ты обязана вытащить с того света каждого. Кто тебе рассказал о его семье?

– Мать и рассказала. Хватала меня за руки в приемном покое и кричала: «Умоляю, спасите его! У меня больше никого нет!»

– И что ты ответила?

– Что-то вроде: «Успокойтесь. Я постараюсь».

– Дай мне это! – Профессор сердито забирает у нее историю, в которой записаны все показатели умершего пациента, быстро пробегает глазами листы. – Повторяю тебе, Катарина! Ты не Бог! Воскресить ты не способна, можешь лишь попытаться спасти. Что ты и сделала. И на этом необходимо остановиться. Нельзя пережевывать, переживать в себе каждую рабочую потерю, иначе ты не хирург. А если ты не хирург, то знаешь, что это значит?

– Что?

– Что я ошибся, взяв тебя в штат, а мне бы не хотелось так думать.

Катарина жалобно вздыхает. Профессор прав, но как избавиться от ощущения, что ее ладони все еще скованы ледяными цепкими руками несчастной женщины, потерявшей сына?

– Даю тебе неделю, чтобы решить, Катарина! Либо ты навсегда перестаешь грызть себя за чудом не спасенных пациентов, не вникаешь в детали их жизни и живешь своей, либо отправляешься в травматологию гипсовать конечности. Ясно?

– Ясно.

– И не вздумай являться в больницу. Подыши свободным от эфира воздухом. Отправляйся куда-нибудь.

– Куда? – ошарашенно спрашивает девушка. На внеочередной отпуск она никак не рассчитывала.

– Это тебе лучше знать, – пожилой врач хитро улыбается в седые усы. – Куда молодежь тянет весной…

Куда молодежь тянет весной, Катарина не знает, а ей всегда хотелось махнуть в Италию, только не было случая. Поездка возвращает ее в хирургию и превращает в законченную фаталистку.

Целый день Катарина подпевает черноглазым гондольерам, кормит голубей у Дворца дожей, расталкивает туристов на узеньких улочках, пьет обжигающий кофе в зеленых двориках и катается по каналам. Следующие сутки она, как во сне, бродит между резными мраморными фигурами на крыше Дуомо[88], зачарованная изысканным кружевным орнаментом, украшающим своды; выискивает лучшие крокусы в коллекции Vivaio Riva[89] в подарок фрау Агнессе; любуется полотнами в Амброзианской пинакотеке и уверена в том, что приехала в Италию ради всей этой красоты.

Катарина поглощена открытиями, озарениями, впечатлениями. С лица очаровательной блондинки не сходит улыбка. Она предвкушает встречу с берегами Арно[90] и сокровищами Уффици, ей грезится вкус болонского мороженого и видится блеск монет на дне фонтана Треви. Ее ждут Давид, Пьета, замок Ангела и прорубленная в плитах застывшей лавы дорога к присмиревшему на время Везувию. Ее манят домик создателя «Божественной комедии» и библейские образы «Сикстинской капеллы». Катарина мечтает о Флоренции, Риме, Неаполе… Но между Миланом и городом Данте в ее путевом листе стоит Генуя.

– Scusi[91], – обращается она к велосипедисту, который пытается отцепить от забора своего железного коня, – mi sa dire dove si trova la[92]… – Катарина не отрывает глаз от разговорника, старательно воспроизводя итальянские фразы. Она не замечает интереса, мелькнувшего в глазах собеседника.

– La mia casa?[93] – улыбается он.

Катарина отрывает взгляд от страницы. Слова должны были застрять в горле, но они вылетают бездумными птенцами:

– Che? Come? Che cosa? Quale? – выдает она весь осевший в памяти арсенал вопросительных предложений.

– Я говорю по-английски, – сообщает ей «Челентано».

– Я тоже, – говорит девушка вслух. «Его родной итальянский, мой – немецкий. Найдем ли мы общий?»

– Откуда ты?

– Из Австрии.

– Это недалеко.

– Ага.

«Это очень далеко. Гораздо дальше, чем я себе представляла две минуты назад».

– Надолго к нам?

«На один день».

– На пять дней.

«Колизей, Форум, Помпеи, простите! Огненная лава решила спалить меня вдалеке от Неаполя».

– Так что ты искала?

«Думала, что Лантерну, а оказывается, тебя».

– Маяк.

– Тебя проводить?

«Конечно!»

– Можешь просто показать на карте.

Молодой человек берет у нее из рук путеводитель («Боже мой! Что я наделала?!») и выкидывает его в урну.

– Я все-таки провожу.

– Как хочешь. – Катарина изображает деланое равнодушие и краснеет.

Они спускаются по виа Милано к порту. Велосипедиста зовут Антонио, он сажает девушку перед собой. Его правая рука обнимает ее талию, ноги касаются бедер, дыхание щекочет шею. Катарине становится тошно от самой себя. Давешняя смерть наркомана перестает казаться ей случайной и несправедливой. Теперь она выглядит как рука судьбы, которая привела ее в объятия итальянца.

Все, что случилось потом (чувства, свадьба, совместная жизнь), лишь укрепило Катарину в этой мысли. Отныне смерть пациентов превращается для нее в стечение обстоятельств, которое она не смогла изменить. Не смогла не потому, что сделала ошибку, но по велению более сильной субстанции, которая с какой-то одной ей известной целью вырвала победу из чудодейственных рук врача. Катарина больше не казнит себя. Да, день оказался тяжелым. Да, дежурство прошло неудачно. Да, она вновь потеряла больного, вздумавшего подшутить над бледнолицей дамой с косой. Но это случилось сегодня, а завтра ее ждут диафрагмальная грыжа и ушивание прободной язвы, послезавтра – холедохолитотомия[94] и спленэктомия[95], а в пятницу у них с Антонио годовщина.

– Потеряли? – спрашивает медсестра у Катарины, вернувшейся в приемный покой.

Хирург неохотно кивает.

– Жаль. Такой молодой…

Катарина изучает записи на доске, смотрит на часы: ее дежурство закончится через пятнадцать минут.

– Не знаешь, что там на «Скорых»? Хирург потребуется?

– Пока молчат. Так вот, твой больной, оказывается, был…

– Я спрашивала только о «Скорых», – одергивает Катарина сестру и спешит отойти от стойки.

– Ишь какая! – недовольно шипит ей вслед сестра. – Слова лишнего при ней не говори! Скажите пожалуйста!

– Пожалуйста, Катарина! – Антонио трясет перед ней газетной вырезкой. – Все это очень серьезно.

Женщина не может сдержать улыбки.

– Тут пишут об убийствах, а ты смеешься!

– Я не смеюсь над тем, что здесь написано. Я смеюсь над тобой. Нельзя так реагировать.

– Как? Я всего лишь попросил тебя быть чуть осторожнее.

– Чуть? Не водить Аниту в детский сад, запретить Фреду гулять в саду и докладывать тебе, когда подъезжаю к гаражу, чтобы ты выходил меня встречать? Это называется «быть чуть осторожнее»? По-моему, больше похоже на маниакальный синдром.

– Вот именно, Катарина! Вот именно! Маниакальный. – Антонио продолжает яростно трясти газетой. – Психопат разгуливает по городу, и надо быть готовым к внезапной встрече с ним.

– Ты внимательно прочитал статью?

– Конечно!

– Не похоже…

– Почему это?

– Потому что если бы ты читал внимательно, то понял бы: чтобы встретиться с убийцей, мне необходимо помолодеть лет на десять – пятнадцать и перекраситься в рыжий цвет.

– Вовсе необязательно.

– Как же нет? Все три жертвы – молодые женщины от двадцати пяти до тридцати с длинными рыжими волосами. Блондинистые старухи его не интересуют и дети, к счастью, тоже.

– Пока.

– Что ты несешь?!

– Я говорю, пока не интересуют. Неизвестно, что может прийти в голову психу через секунду.

– Послушай, милый, я, конечно, не криминалист, не изучала строение мозга таких типов, но какое-то отношение к медицине все же имею. Можешь мне поверить, три совершенно одинаковых эпизода говорят о том, что, кроме таких девушек, ему никто не нужен.

– Только он один знает схему, Катарина! Где гарантия, что следующие три не станут сорокалетними блондинками, а потом настанет очередь трех брюнеток преклонного возраста?

– Да-да. А за ними он перережет все население Инсбрука, предварительно разделив его на группы, объединенные еще какими-нибудь признаками.

– Почему ты не можешь говорить серьезно?

– Я вполне серьезно, Антонио! Может, перестанешь встречаться с людьми и показывать им дома? Вдруг маньяк прикинется богатым клиентом, решив открыть охоту на торговцев недвижимостью?

– И все-таки, дорогая, будь осторожнее!

– Хорошо. Только перестань нагнетать страх. Еще детей напугаешь. И запомни: в нашу жизнь этот психопат не вмешается!

– …Так и говорила: не вмешается, – торжествующе объявляет Антонио. – А ведь вмешался, да еще как. Давайте, ребята, выпьем за мою жену, за ее золотые руки. А вы все читали газету? Нет? Как же так? Это необходимо исправить.

– Не надо, – вяло возражает Катарина. Ей уже порядком надоели хвалебные речи, но она знает, что мужа не остановить и сейчас он процитирует гостям вырезку из статьи, которую может воспроизвести без запинки даже среди ночи.

«…и лишь старания опытного хирурга Катарины Тоцци спасли жизнь несчастной Каролины. Девушка была доставлена в больницу с одиннадцатью ножевыми ранениями…

– Одиннадцатью! – трясет Антонио в воздухе указательным пальцем.

…Ее шансы выкарабкаться оценивались медиками как пять против девяноста пяти. Она потеряла полтора литра крови, нуждалась в экстренной трахеотомии, которую провела бригада реаниматологов. Однако их слаженные действия могли бы оказаться напрасными, если бы не работа врача в операционной клинической больницы Инсбрука, куда доставили чуть живую Каролину Братц. Золотые руки доктора Тоцци не только подарили жизнь девушке, но и наградили полицию шансом заполучить наконец портрет преступника и приблизиться к поимке опасного убийцы».

– Слышали? – продолжает восклицать Антонио. Он поднимает бокал и нежно целует смущенную жену. – За золотые руки доктора Тоцци!

– Ладно, хватит тебе, – отнекивается Катарина, – этот случай вовсе не был таким уж сложным.

– Одиннадцать ножевых ранений!

– Из них опасных для жизни всего два.

– Но опасных!

– Да уж. Бедняжке просто повезло, что убийцу спугнули и он не стал тратить драгоценные секунды на то, чтобы выстрелить ей в голову, как остальным жертвам. Видно, заволновался. – Катарина смотрит на побледневшие лица друзей. – Все, все. Меняем тему.

– Точно, – подхватывает Антонио, – к чему обсуждать одну спасенную жизнь, если ты, возможно, спасла десятки? Скоро опубликуют фоторобот – и песенка ублюдка будет спета.

– Не обольщайся, – вздыхает Катарина. – Фоторобот обычно похож на сотни людей, особенно если у преступника нет никаких характерных примет или изъянов во внешности.

– Наверняка у него выпученные глаза, страшный оскал и огромные лапы, – съеживается от собственных мыслей молоденькая пассия Риккардо.

– Ага. На носу бородавка, а на лбу татуировка: «Здравствуйте. Я тот, кто вам нужен», – ехидничает над подругой итальянский товарищ Антонио.

– Бросьте, – остужает пыл гостей Катарина. – Нет у него ни татуировок, ни прыщей, ни клыков.

– Откуда ты знаешь?

– Полицейские рассказали. Среднего роста, нормального телосложения. Глаза голубые, волосы короткие, светлые, губы тонкие, нос утиный. Пол-Австрии подпадает под это описание.

– Ни шрамов, ни родинок, ни увечий? – расстроенно спрашивает муж.

– Нет. Ничего. Ничего особенного.

– Ничего особенного, – вглядывается в зависший на экране портрет анестезиолог. – Даже я похож на этого урода.

– Я бы в жизни не выделила его из толпы, – вторит травматолог. – Слышали, вчера обнаружили еще одно тело?

– А мне кажется, я бы его узнала, – осторожно говорит хирург. Она стоит спиной к телевизору и пристально изучает рентгеновские снимки. – Здесь все ясно: паравертебральные кальцификаты и растяжение петель кишечника.

– Брось, Катарина! Это невозможно! – отвечает анестезиолог.

– Почему? На снимке отлично видно. Сомнений быть не может. Посмотри.

– Я про маньяка. Как ты можешь утверждать, что узнала бы его?

– Глаза. Я бы на его месте после публикации фоторобота не снимала бы солнечные очки.

– А что, у него какие-то необычные глаза? – сомневается травматолог.

– Конечно.

– Как ты могла рассмотреть? Ты даже на экран не взглянула!

– Не хочу его видеть. Мне и так холодно.

– Ты мерзнешь, когда видишь этого психа?

– Да. Становится зябко и неуютно. Разве вы не заметили лед, застывший в его зрачках?

– Нет, – пожимает плечами анестезиолог.

– Я тоже как-то не обратила внимания, – поддерживает его коллега.

– Вот поэтому он до сих пор и разгуливает на свободе, – взвивается Катарина. – Все скользят по лицам друг друга, не задерживаясь ни на секунду, а достаточно один раз остановиться, обратить внимание – и вместо толпы появляются яркие, не похожие друг на друга личности.

– Странно, – травматолог недоверчиво косится на хирурга, – раньше ты сама утверждала, что практически любой среднестатистический австриец подпадает под описание, которое предложат публике.

– Я ошибалась.

– А по-моему, ты сейчас увлекаешься, – дразнит анестезиолог. Катарина легко откликается на подначку:

– Дай мне газету. Там на последней странице тоже есть его портрет. Вот. Неужели не понимаете, о чем я?

Врачи склоняются над фотографией, к ним присоединяются еще несколько человек из ординаторской. Группа безмолвно изучает снимок, боясь пошевелиться, словно случайное движение может помешать им уловить то, что видит Катарина. Хирург снисходительно наблюдает за ними. Коллеги напоминают ей кучку туристов, застывших перед Джокондой. Они слышали, что она таинственно улыбается, и теперь просто обязаны узреть, где именно кончики губ Моны Лизы приподнимаются вверх. Лица сосредоточены, фигуры напряжены. Наконец появляется некоторая расслабленность, головы размыкаются, пять пар глаз растерянно смотрят на хирурга.

– Кажется, у тебя слишком развито воображение, – выражает общее мнение травматолог.

– Вовсе нет. Просто я обращаю внимание на детали.

– Мы думали, это касается только негативов, – шутит один из ординаторов. Полбольницы знает, что доктор Тоцци способна углядеть на снимке то, что проворонили остальные врачи. Коллеги из других отделений часто обращаются к ней за советом. Но способность эту объясняли исключительным профессионализмом, не смешивая его с наблюдательностью.

– Не только. – Катарине неловко, но придется раскрыть карты.

И какая нам забота,

Если у межи

Целовался с кем-то кто-то

Вечером во ржи!

Катарина декламирует Бернса, обводя нерешительным взглядом смущенный ее поведением народ, и все-таки решается:

– У тебя, Хайди, в сумочке лежит обезжиренный йогурт. И хотя ты никогда никому не говорила, что хочешь похудеть – и правильно делала: молодая женщина сорок второго размера, желающая сбросить пару килограммов, вряд ли отыщет хоть одну сочувствующую ей даму, – заметить, что ты ешь это отсутствие калорий, очень просто. Достаточно всего лишь запомнить содержимое мусорной корзины женского туалета и невольно отмечать, что и когда там появляется. Ты, Курт, сегодня поедешь домой на трамвае. Когда я ходила перекусить, эвакуатор увозил черный «Фольксваген» с номером 574. Я помню цифры, хотя ты парковался рядом со мной всего пару раз. У Берта вечером – свидание. Мне уже несколько раз сообщали о появлении в его жизни очередной пассии, аккурат после того, когда я видела на нем этот розовый галстук и дышала обильными парами «Fahrenheit». Наша заведующая отделением выиграла еще один кубок по гольфу. Она об этом не сообщала, но ее коллекция керамических собак всегда пополняется именно после победы. А позавчера на полке появился новый экземпляр королевского пуделя. Да, Аника, рододендроны в саду твоей тетушки прелестны, но третий слева может погибнуть – у него пятнистые листья, а значит, начинается грибок. Подари ей медный купорос и посоветуй обрызгивать растение каждые две недели в период вегетации. Вот так. О, чуть не забыла про тебя, Стив. Позавчера, когда в ординаторской сидела дочка Полетт и смотрела «Русалочку», ты говорил, что нельзя воспитывать детей на диснеевских мультиках, и божился, что своих ты просто не подпускаешь к ящику. Между тем на фотографиях, которые ты показывал под Рождество, твой сынишка позирует на фоне экрана, по которому Том мчится за Джерри.

– Браво! – травматолог Аника зачарованно смотрит на Катарину.

– Твое место – в следственном отделе, – надувает губки Хайди и вытаскивает из сумочки на всеобщее обозрение тот самый йогурт.

– Точно, – согласен Курт, – мою тачку забрали пару часов назад.

– Так что ты нашла в портрете? – требует отчета анестезиолог Стив, не горя желанием признаваться в любви к творениям Диснея.

– Взгляд.

– Какой? – хор голосов.

– Не знаю, как подобрать правильное слово…

– Напряженный?

– Сосредоточенный?

– Цепкий?

– И да, и нет. С одной стороны, все определения подходят, а с другой, они какие-то неемкие.

Катарина, нахмурившись, разглядывает изображение. Есть в лице этого человека нечто пугающее, что-то неуловимое, запомнившееся ей с первого взгляда. Хирург сверлит его глазами, и ей кажется, что картинка отвечает ей, ухмыляясь так же, так же…

– Настойчивое, – с облегчением объявляет женщина. – У него на редкость настойчивое выражение лица, упертое. Такой будет пробовать все методы, лезть напролом и ползти в обход, лишь бы достичь поставленной цели.

В ординаторской поднимается гул разочарования.

– Не говори об этом никому, – ехидно замечает Хайди, – не то каждая женщина, почувствовав на себе настойчивый мужской взгляд, решит, что имеет дело с маньяком.

– Смейтесь, – равнодушно бросает Катарина. – Я лишь сказала, что узнала бы его, если бы встретила. Это вы все раздули.

– Самое главное, чтобы при встрече он не закрыл глаза, – хмыкает Курт.

Доктор Тоцци смотрит на него в недоумении: «Он идиот?»

«Идиотка», – ругает себя Катарина. Туфли нестерпимо жмут, но времени возвращаться в раздевалку уже нет. Бипер надрывается истошными воплями. Надо было переобуться, в ящике же валяются старые мокасины, но пять драгоценных минут она потратила на телефонное воркование с мужем. Простительно. Сегодня пятнадцатое июля, и они вместе чертову дюжину лет. Нет, Катарина не суеверна, но на всякий случай она даже про себя не рискует произносить число «тринадцать». Психологи утверждают, что это очередной этап семейных кризисов. В первые два раза Катарина обманула науку: третий год ей упорно казался вторым, она никак не могла поверить, что так долго живет со своим драгоценным Антонио. На седьмой год у них родился Фред, и это время чудесным образом превратилось в самое счастливое вместе со всем ворохом значительных и незначительных в проблем. Удастся ли им в этот раз обвести статистику вокруг пальца? Пока ничто не предвещает грядущей бури. В их гавани – тишь да гладь. Ни ветерка перемен, ни облачка недовольства. О чем говорят они в свою двенадцатую плюс один год годовщину? О том же, о чем и всегда: о планах на вечер.

– В семь или в восемь? – спрашивает Антонио.

– В восемь. Бипер пищит, кого-то везут экстренно.

– «Leonardo» или «McDonalds»?

– Ну, если в «McDonalds» нам подадут бутылочку «Vermentino»[96]…

– Розы или лилии?

– Глицинии или рускусы.

– Белое или черное? – игриво спрашивает муж.

Катарина заливается краской, соединяет лопатки под черной кружевной лямкой.

– Черное, – признается она.

– И чулки? – пытливо.

– И чулки, – многообещающе.

Катарина кладет трубку. «И платье с глубоким декольте, и новые туфли, которые грозят оставить ее без ног задолго до восьми вечера».

Хирург, прихрамывая, заходит в приемное отделение с блаженной улыбкой на губах.

– Что случилось?

– Доктор Крауфт закончил дежурство полчаса назад и уехал, – докладывает ей дежурная сестра.

Катарина изумленно смотрит в расписание. Она что-то перепутала? Не может быть! Да нет, вроде все правильно.

– После Крауфта дежурит Сваленски, – уверенно говорит она. Не хватало еще застрять тут именно сегодня! – Он что, не пришел?

– Пришел-пришел. Точнее, приехал с помощью третьей бригады. Привез с собой приступ аппендицита. Его оперирует доктор Ленц.

– Вот черт! Когда он закончит?

– Вы меня спрашиваете, сколько длится аппендэктомия? – Глаза девушки расширяются от ужаса.

– Извини. Все хорошо. Я спокойна. Могу два часа подежурить. Но дальше делай что хочешь: вытаскивай Ленца из операционной, поднимай Сваленски с его лопнувшим отростком, возвращай Крауфта, ищи кого-то еще, но в восемь я должна освободиться. Ясно?

– Да.

– Кого везут?

– Что?

– Ты меня вызывала. Кого везут?

– Уже привезли, – пробегает мимо врач приемного, дергает Катарину за рукав, приглашая следовать за ним. Она торопливо ковыляет к выходу встречать бригаду реаниматологов с носилками.

– Огнестрел, – сообщает ей на ходу коллега, а в двери уже влетают носилки.

– Мужчина. Тридцать лет. Без сознания. Огнестрельное ранение грудной клетки. Пневмоторакс. Геморрагический шок. Потерял два литра. Пульс сорок, давление девяносто на пятьдесят.

– Что вводили? – требовательно спрашивает Катарина. Она бежит рядом с каталкой, не чувствуя саднящей боли от натертых мозолей.

– Литр стабизола, десять кубов кетамина.

– Три-четыре, – командует хирург, и раненого перекладывают с носилок на смотровой стол.

Через десять минут вливаний, инъекций, разрезов Катарина командует в телефон:

– Готовьте операционную. Мы поднимаемся.

– Доктор Тоцци, – спешит за ней к лифту сестра. – На подходе еще один. Огнестрельное в голову.

Катарина хватает рацию, кричит:

– Что у вас?

– Мужчина. Сорок пять лет. Сознание отсутствует. Дыхание слабое, пульс тридцать пять, давление восемьдесят на сорок. Да, и он полицейский.

– Когда будете?

– Десять минут.

– Где Ленц? – рявкает Катарина на медсестру.

– Заканчивает аппендэктомию, освободится через двадцать минут.

В голове мечутся мысли. «Двадцать минут ожидания для первого, если она останется, и десять для второго, если она уйдет. Катастрофически много и в том, и в другом случае. Каждая секунда может стать роковой. Грудную клетку привезли первой, но вторым едет полицейский».

– Нет пульса, – верещит фельдшер, показывая на переносной монитор у каталки раненого.

– Дефибриллятор! – командует Катарина, принимая решение. – Разряд! Отсутствует. Еще разряд! Без эффекта. Разряд! Есть сердцебиение. Все. Поехали! Поехали! Ждите Ленца! – кричит она медсестре из-за закрывающихся дверей лифта.

– Лифт ждете? – спрашивает женщину мужчина в форме полицейского.

Катарина устало кивает. Два часа неожиданного дежурства превратились в четыре. Прическа растрепалась, макияж поплыл, вместо новых туфель на ногах – стоптанные больничные тапки. Изнурительное стояние у операционного стола сказывается предсказуемо: опухшие ступни, красные глаза, испорченный интимный вечер и одна спасенная жизнь.

– Не знаете, в реанимацию можно попасть? – продолжает любопытствовать служитель закона.

– К кому?

– К прооперированному с огнестрельным.

– Вряд ли. Туда не пускают.

Катарина заходит в лифт. Полицейский следует за ней. Напряженно молчит, сдвинув косматые брови. Неожиданно отчаянно дубасит в железную стену:

– Как же так! Как же так! Как же так!

– Вам плохо? – вздрагивает Катарина.

– Я не смогу! Не смогу! Не смогу!

– Что не сможете?

«Ну вот, только сумасшедшего мне как раз и не хватало». Женщина тянется к кнопке вызова. Мужчина останавливает ее.

– Извините. Все в порядке. Хорошо, что туда не пускают. Иначе я действительно отключил бы этого типа от аппаратов.

– Чем он вам не угодил? – Катарине становится любопытно.

– Вообще-то за последние полгода этот кретин отправил на тот свет восемь женщин, а напоследок убил моего брата, который пытался его задержать.

Хирург опускает глаза. Спрашивает, зная ответ:

– Ваш брат – тот полицейский, которого привезли к нам?

– Да. Два дня до пенсии не дожил. Врач в приемном сказал, что, если бы помощь смогли оказать хоть на пять минут раньше, у Роба был бы шанс. Но у вас тут нехватка хирургов, – зло хмыкает мужчина, выходя на первом этаже. – Они заняты, спасают убийц.

Лифт везет осевшую на пол Катарину обратно наверх. Она не мигая смотрит сквозь железные двери, ледяные пальцы механически вертят в кармане фонарик, которым проверяют реакцию зрачков пациента.

– Не узнала, – шепчет она, – не узнала…

– Не узнала и не узнала. Ты же не следователь, – пытается Антонио успокоить жену.

– Я должна была.

– А по-моему, то, что ты должна была сделать, ты как раз сделала.

– Спасла убийцу?

– Прооперировала того, кому нужна была твоя помощь.

– Лучше бы я этого не делала.

– А как же клятва Гиппократа?

– А как же девять невинных человек?

– Катарина, он отключился. Любой врач на твоем месте поступил бы так же. У тебя не было выбора.

– Не знаю. Не знаю, Антонио. Не знаю, как буду ходить по городу. Кажется, все станут показывать пальцем и шипеть вслед: «Смотрите, это та, что спасла маньяка». Не знаю, как приду в понедельник на работу.

– Во-первых, не станут, а во-вторых, не придешь. Вот, – муж протягивает ей письмо, – я утром достал из ящика. Хотел сделать сюрприз.

Катарина пробегает глазами по тексту, который жаждала получить несколько недель назад, а потом уже и ждать перестала. Ее приглашают в Памплону выступить на симпозиуме по абдоминальной хирургии. Доклад она послала организаторам давно, а ответа так и не получила. Теперь ей пишут, что смогли включить ее выступление в программу, и просят срочно подтвердить участие.

– Жаль, – вздыхает она.

– Жаль?!

– Жаль, что ты не сказал мне с утра. Я смогла бы порадоваться.

– Так что, не поедешь? – изумляется муж.

– Поеду, – говорит почти равнодушно.

– Поезжай, милая! Развеешься, отвлечешься, а вернешься, о маньяке уже никто и не вспомнит.

– Вспомню я.

4

– Он забыл… – Лола задумывается. – Честно говоря, я не знаю, забыл ли он что-нибудь. Не думаю, чтобы люди уходили с мыслью, что все успели сделать и действительно настал их черед. С одной стороны, папа осуществил все, что задумал: открыл школу, которая стала известна, вывел на арену великолепных мастеров. Он сумел даже то, о чем никогда не мечтал: воспитал дочь. А с другой… говорят ведь, что в абсолютном счастье и согласии с собой могут пребывать только слабоумные, а дураком Хосе Ривера не был никогда.

– Большое спасибо. Напоминаю, дорогие слушатели, у нас в гостях прославленный матадор Долорес Ривера, известная всем как Лолита Ла Бестиа. Мы вернемся в студию через пару минут, а пока для вас поет неотразимый Иглесиас-младший. – Ведущая снимает наушники и оборачивается к гостье: – Ничего, что я расспрашиваю о вашем отце? Просто его масштабная фигура, безусловно, интересна людям.

– Да-да, конечно. Я рада, что народ помнит, кто такой Пепе Бальенте.

– Вы знаете, можно догадаться, что не удалось сеньору Ривере…

– Что же? – прищуривается Лола. Она редко дает интервью, не любит глупых вопросов и примитивных умозаключений.

– Увидеть внуков, – жалостливо сообщает акула радиоэфира, будто ее лицемерное сочувствие может смягчить жестокую бестактность обидных слов. Она снова наклоняется к микрофону, собираясь задать очередной нелепый вопрос, но Лола опережает ее:

– Я вспомнила, что не получилось у папы. Он создал из меня достойного матадора и, думаю, считал это самой своей большой неудачей, главным промахом. Ведь на самом деле он хотел совсем другого. Он ждал, когда я наиграюсь в корриду и превращусь в обычную женщину с выводком детей, довольным супругом и церковью по воскресеньям…

– Вы ведь были замужем, – довольная диджей подбрасывает дров в огонь разыгравшихся страстей.

– …Была любовь, багряная, как пламя… – усмехается Лола, ловит на себе непонимающий внимательный взгляд. Придется удовлетворить любопытство: – И сирый плач дохнул подобно ветру, сметая прах и пепел раздувая[97]…

– Бывает.

– Да. Часто. Но в нашем случае таким ветром оказалась я сама. Я не дышу в унисон с мужчинами, моя грудь вздымается в такт с трибунами. Мне не нужны человеческие страсти, голубиное воркование и поволока в глазах. Я хочу звериного рыка, дрожи в коленях и напора приближающихся рогов.

– Неужели на свете нет абсолютно ничего, что могло бы вас напугать? – кокетливо взмахивает ресницами интервьюер, словно перед ней и впрямь мужественный матадор.

– Почему же, есть. Считается, что я не особо балую своим присутствием телевидение. На самом деле я просто не люблю журналистов вообще, как класс. Я их боюсь. Если бы я была репортером, ни за что не стала бы рассказывать о больных и стареющих знаменитостях, о личной жизни звезд, об их провалах и срывах.

– На эти факты реагируют массы, а пресса существует за счет коллективного интереса. Не вижу ничего плохого в том, что звезда выставляет на продажу снимки своего ребенка, получает за них миллионы и жертвует эти деньги в благотворительные фонды.

– Наверное, это действительно неплохо. И все же если бы я стала журналистом, я бы постаралась направить людские интересы в сторону других вещей. На земле столько всего интересного помимо недвижимости Брэда Питта и цвета трусиков Пэрис Хилтон.

– Возможно, когда-нибудь вам это удастся, если вы займетесь журналистикой. Многие звезды спорта становятся комментаторами, а корриду ведь тоже можно причислить к этому роду деятельности.

– Сомневаюсь, что это может случиться со мной.

– Со мной? Он хочет сразиться со мной? Мне казалось, на аренах дерутся с быками.

Лола недоуменно перечитывает приглашение, полученное ее «импресарио»:

Многоуважаемая, дражайшая сеньорита Ривера,

Не соблаговолите ли Вы почтить своим присутствием двадцать пятого июня сего года священный круг Бильбао, дабы в честном бою определить наисильнейшего и наихрабрейшего из нас двоих.

В ожидании скорой встречи

И с Вашим именем на устах,

Мигель Молино.

– Тоже мне Дон Кихот! Хитроумный идальго Ламанчский – ни убавить, ни прибавить. Даром что родом из Эускади. Господи, и что от меня надо этому мельнику?[98]

– Хочет доказать, что он лучше.

– А может, ну его, а? Пусть доказывает. Я уже устала это делать.

– Не поедешь – дашь ему повод трубить на всех углах, что ты испугалась. Получится, что общая любимица Лолита боится не только пиявок-журналистов, но и своих собратьев по цеху.

– Грозных акул-матадоров.

– Вот-вот.

– Так я не понимаю: он собирается заколоть меня? Тогда я, пожалуй, пойду в полицию. Это завуалированная угроза.

– Я понимаю, дорогая, тебе кажется, что за этим витиеватым текстом скрываются бредни полоумного, но не все так страшно. Стандартная коррида на обычной арене. Сначала ты, потом он – или наоборот. Вот и все.

– Неравные условия.

– Почему?

– Он дома. Его площадь, его стены, его публика.

– Проиграешь – устроим, как в Лиге чемпионов, ответный матч, а выиграешь – сможешь говорить, что он продул, даже имея неоспоримое преимущество.

Лола тоскливо вздыхает. Она надеялась задержаться в столице Арагона, побродить по тенистым берегам Эбро, подразнить душу воспоминаниями. Она всегда трепетно относилась к Сарагосе. Здесь прошла ее альтернатива, тут ощутила она бешеную энергию зрителя, сорвала аплодисменты, испытала восторг первой победы. В этом городе ее принимали так же тепло, как в Мадриде. После скандального выступления на радио в любой дыре находился доброжелатель, который считал своим долгом посоветовать ей податься в журналистику и утереть нос «этим грязным папарацци». И только в Сарагосе поймала она наконец сочувственные взгляды. Одна впечатлительная старушка даже обратилась к ней, ласково придержав за руку: «Не пугайся их, деточка! Никто тебя в обиду не даст». А остальной мир считает, что бояться матадору не пристало, его удел – устрашать.

– Значит, Бильбао? – вздыхает Лола.

– Бильбао.

Бильбао встречает туманом и не по-летнему прохладной погодой. Всегда, когда Лола попадала в эту часть страны, у нее невольно появлялась мысль, что в желании басков отделиться есть резон.

Этому благоволит сама природа, наделившая край особо насыщенными красками: горы – бурной зеленью и шумными водопадами, города – дорожками каналов и нежнейшей козлятиной в меню ресторанов, море… А вместо моря здесь пенилась Атлантика.

«Атлант… Разве что курчавой бороды не хватает», – рассматривает Лола странноватого смельчака, бросившего ей вызов. Она наблюдает за тренировкой соперника. Движения быстрые, четкие, уверенные, без лишней суеты и паники. Техника северной школы – чуть более сдержанная, шаги менее разнообразные, амплитуда мулеты не такая широкая и изящная, как у нее. Мастерством она превзойдет его, без сомнений, но шанс завоевать сердца публики у парня, бесспорно, есть. «Мне еще повезло, что среди любителей корриды мужчин во сто крат больше, чем женщин, иначе можно было бы уже спасаться бегством. Меня просто выгнали бы с арены, чтобы я не мешала любоваться рельефом этого местного Аполлона». «Бог любви» замечает ее присутствие, подходит с ленцой, склоняется в почтительном реверансе.

– Сударыня!

«Моложе меня лет на пять-семь, не меньше. Значит, не дорос до меня не только мастерством. Жаль…»

– Сударь, – усмехается Лола.

«А она милая… Что же в ней такого звериного, хотел бы я знать?»

– Вы мне писали…

«С какой стати он меня так беспардонно рассматривает?» – Лола забыла, что минуту назад делала то же самое.

– Мой агент. Он странноватый.

«Как интересно. С забранными волосами она похожа на нашкодившего котенка, а на постерах у нее вид пантеры с развевающейся гривой. Обычно у пантер гривы нет, а у этой есть».

– Вы читали его послание?

«Надо было распустить хвост». Лола невольно встряхивает головой.

– Оригинальное, правда?

«И очами не сверкает. Скорее боится встретиться со мной взглядом».

– Интригующее.

«Хватит пялиться! Я сейчас превращусь в решето, просверленное его ореховыми глазами».

– Раньше были в Бильбао?

«Красивая, особенно когда краснеет».

– Выступала когда-то давно.

«До того, как ты в первый раз причастился. В общем, в прошлом веке».

– Отлично. Сейчас переоденусь и покажу тебе город.

«Сейчас надуется и скажет: «Зачем вы мне тыкаете?»

– Валяй.

«Быстрый малый, а я люблю гонки. Смотри не вылети на повороте, Шумахер!»

«Рубен Барикелла» возвращается из раздевалки с готовым планом действий:

– Сначала погуляем по старому городу, увидишь Сантьяго[99], перейдем через Нервион[100], побродим по Энсанче[101], поужинаем где-нибудь, обсудим завтрашнее сражение.

«А дальше будет видно. Хотя на продолжение она, конечно, не согласится. Зачем я ей нужен? А я бы на ней даже женился, почему бы и нет?»

– Годится.

«Он и правда думает, что без выгула не сможет затащить меня в постель, или пытается соблюсти этикет? А с ним я, пожалуй, прогулялась бы гораздо дальше кровати. Может, предложить ему заглянуть в мэрию? Пожалуй, не стоит. К чему смотреть, как бравый тореро начнет суетиться, увиливать и выкручиваться?»

Лола никогда не была ханжой. Бурлящая цыганская кровь заставляла поддаваться искушениям и не отказывать себе в удовольствиях. Она легко брала что хотела, не задумываясь о последствиях и не строя серьезных планов. Опыт первого замужества отвратил ее от брака. Более или менее постоянные встречи с Андресом она частенько разбавляла однодневными интрижками, не мучаясь угрызениями совести. Лола свято верила в свою верность арене, не ощущая способностей на такое же сильное чувство к представителю противоположного пола.

Интерес баскского красавца пал на благодатную почву. С момента разрыва с Андресом в Лолиной жизни не было мужчины. Это обстоятельство Лолу прежде не мучило, однако несколько многозначительных взглядов юного атлета мгновенно пробудили уснувшую природу и без труда втянули девушку в очевидный для обоих участников и отнюдь не безобидный флирт.

– Устала? – небрежно кивает Мигель на каблучки своей спутницы.

«Сейчас скажет: «Немного. Наверное, мне стоит вернуться в гостиницу».

– Это всего лишь семь улиц, а ты обещал мне Энсанче.

«Ждал, что я улизну?»

– Я помню: и ужин в ресторане, и…

– И?..

– И больше ничего…

– Ничего?

– Так ты хочешь?

– Что?

– Посмотреть Энсанче?

– И Энсанче, и…

– И?..

– И больше ничего.

– Ничего?

– Так ты хочешь?

– Искусительница.

«Боже, я сказал это вслух».

– Знаешь, вообще-то я уже была в Энсанче несколько раз.

«Ага. Вытянутое лицо. Растерянный взгляд. Думаешь, рыбка ускользает?»

– Мне кажется, нам не стоит туда ходить.

«Опущенные плечи, потухшие глаза. Давай же! Я уже готова услышать равнодушное «как хочешь». А потом я невинно скажу: «К чему терять время? Если только ты там живешь…»

– Есть там кое-что, чего ты не видела…

«Хотела вильнуть хвостом? Не выйдет, рыбка, не выйдет. Сеть расставлена, и я хочу, чтобы ты попала в нее. Ну же! Спрашивай!»

«Желаешь, чтобы я первая заговорила открытым текстом? Уступаешь дорогу старшим? Не дождешься!»

– Даже и не представляю, что же это может быть.

Лола останавливается возле крепостной стены Старого города, старательно растягивает слова, добавляя в голос искреннего непонимания. Два черных глаза живут отдельно, сжигают Мигеля страстным призывом, обещая неземные удовольствия.

Спина поцарапана шершавым камнем, руки сцеплены на мужских плечах, дыхание сбито, веки прикрыты – Лола отвечает на поцелуи.

– А теперь? – спрашивает Мигель, на мгновение выпуская жертву.

– Что теперь?

«Думал довести меня до бессознательного состояния? Тебе почти удалось. Но я – крепкий орешек!»

– Представляешь?

– Намекни еще раз…

– Вот чертовка!

«Опять вслух».

Новая волна мужского напора оставляет Лоле вспухшие губы и волнующее ощущение, будто одурманивающие касания Мигеля способны обнаружить доселе неведомые струны в ее женском естестве.

– Естественная. Ты самая естественная из всех женщин, которых я встречал. – Приподнявшись на локте, Мигель рассматривает Лолу почти любовно.

– Да?

«Которых я встречал» звучит замечательно. Отличается от «с которыми я встречался». Слова одни и те же, а смысл другой. Он сравнивает, не пытаясь сопоставить со мной кого-то конкретно. Но значит ли это, что я лучше всех остальных?»

– Да.

«Завтра пройдет коррида, и она уедет, а я не хочу ее отпускать. Что со мной происходит?»

Лола утыкается в его плечо, пряча так некстати и неизвестно от чего подступившие слезы.

«Завтра пройдет коррида, и я уеду, а я не хочу уезжать. Что со мной происходит?»

– Может быть…

«Отменим бой. Зачем мне соревноваться с тобой? Доказывать больше нечего. Ты победила. Я твой».

– Не может, – шепчет Лола, сглатывая ком.

«Это просто гормоны. Завтра я выйду на арену, и все вернется на круги своя. Одним побежденным мачо станет больше. Решил, что я сдамся? Дудки».

– Я пойду в гостиницу.

– Зачем?

«Если отпустить ее, она не вернется».

– Хочу выспаться перед боем. – Лола встает с кровати.

«Если останусь, не смогу уйти никогда».

– Необязательно это делать.

Лола вздрагивает:

– Что?

– Соперничать.

– Боишься? – Мелькнувшая на ее лице ухмылка больно царапает Мигеля.

– Зачем ты так?

– Я по-другому не умею. – Лола в темноте нащупывает туфли и собирается выскользнуть из квартиры.

– Умеешь. – Он настигает ее у двери, удерживает за руку, ласкает взглядом.

«Не откажусь от боя – потеряю его. Откажусь – потеряю себя».

– Не умею.

Мягко высвободившись, она выскальзывает в открытую дверь, стучит по ступенькам каблуками, быстрым шагом перебирается на правый берег реки, останавливается возле стены, у которой несколько часов назад позволила мужчине прикоснуться к себе. Лола сводит лопатки, пытаясь снова почувствовать боль от оставленных каменной глыбой следов, зная, что ныть и страдать теперь будет у нее тот не имеющий постоянного места загадочный орган, который принято называть душой.

– С душой надо двигаться, Алехандро! – говорит Мигель понурому мальчишке лет одиннадцати, стоящему возле него на манеже. – Ты выполняешь пасес, словно солдат королевской службы. Уверен, в твоей голове кто-то железным тоном командует: «Ать, два, левой, ать, два, правой». А здесь совсем другой счет. Как в вальсе: «Раз-два-три, раз-два-три». – Мигель забирает у ученика мулету и неторопливо кружится по арене, не замечая вошедшую в зал Лолу. – Попробуй.

Мальчишка осторожно повторяет движения учителя, а девушка наблюдает и видит, что Мигель подобрал правильные слова: нелепые, угловатые скачки шаг за шагом облагораживаются неуловимой магией танца. «Я бы никогда не додумалась так объяснить. У него бесспорный талант».

– Молодец, – неожиданно продолжает она свои мысли.

– Что ты здесь делаешь?

«Неужели пришла ко мне? Передумала? Пожалуйста, передумай!»

«Услышала твой голос и не смогла удержаться, чтобы не заглянуть».

– Кажется, я забыла здесь шляпу после утренней тренировки.

– Я не видел.

«Не было на тебе никакой шляпы, когда ты пришла. Я смотрел на тебя все утро с верхней трибуны, а ты не заметила».

– Ладно. Я пойду. Не буду мешать.

«И зачем я только зашла? Ясно ведь, что, раз я выиграла бой, опозорила его перед поклонниками, не на что надеяться. Он больше не попросит меня остаться».

«Мне все равно, что ты победила. Ничего не изменилось. Я так же, как вчера, готов попросить тебя остаться, но я не нужен тебе».

– Как хочешь.

– У тебя здорово получается.

– Что?

– Преподавать.

– Да. Лучше, чем драться. Когда меня окончательно вытурят с арены, смогу уроками зарабатывать на хлеб.

«Черт! Зачем я это сказала?»

«Черт! Зачем я это сказал?»

– А я умею работать только на арене.

«Хотя уверена, теперь ради тебя я смогла бы остановиться. Но уже поздно».

– И куда ты теперь?

«Остановись, Лолита! Еще не поздно!»

– В Памплону.

– Праздновать Сан-Фермин?

«Давай, веселись! У тебя есть поводы для радости: толпы поклонников и еще одно разбитое сердце в копилке».

«Разбил мне сердце – и считаешь, я могу радоваться?»

– Да.

5

– Нет. Он совершенно другой. – Соня босая стоит на песке, следя за розовым с сизыми кольцами разбитых облаков закатом.

– Такой же, Сонюшка!

– Да нет же. Одно название, послушай, какое: «Атлантический». Звучное, таинственное. Знаешь, что я чувствую? – Соня в волнении накручивает на палец кончики прямых черных волос. – Здесь пахнет затерянной Атлантидой. А в Лос-Анджелесе что? Просто Тихий.

– Океан, моя милая, Мировой.

– Все равно. – Соня зачарованно следит за падающим в воду солнцем. – Знаешь, о чем могут рассказать эти волны? О тайне Бермудского треугольника. А о чем нам поведает молчаливый Пасифик?

– О Марианской впадине.

– Глубокий бездонный желоб. Ничего интересного.

– Слушай, милая, Тихий океан виноват перед тобой только тем, что на его берегу поселилась твоя мать. Я прав?

– Допустим.

– Ты реабилитируешь его, если вспомнишь, что воздух, который он приносит, вылечил Мику?

– Ладно. Но все равно мне здесь нравится гораздо больше. Такой красивый город. Самый лучший на свете!

– Лучше Парижа?

– Намного!

– Ты меня поражаешь. Чем же?

Соня пишет большим пальцем ноги несколько слов арабской вязью.

– Какое красивее?

– Это, – механически указывает Антон на то, что длиннее.

– Вот видишь. Значит, хотя бы названием.

– Ты написала названия?

– Ага.

– Это нечестно, Сонюшка. Парижу не хватает семи букв.

– Адвокат! – надувается она. – Поборник справедливости! Могу я просто влюбиться в Сан-Себастьян без объяснений?

– Можешь, – смеется Антон.

– Вот и отлично. Слушай, – Соня просительно заглядывает мужу в глаза, – а давай больше никуда не поедем, а? Проведем остаток отпуска здесь.

– Не выйдет.

– Тош, ну пожалуйста!

– Надо ехать.

– А я не хочу! Я уверена: ни Памплона, ни Барселона не дотянут своим великолепием до Сан-Себастьяна.

– Естественно, Сонюшка. В Памплоне восемь букв, в Барселоне девять. Разве могут они тягаться с двенадцатью?

– Я серьезно!

– Я тоже, солнышко! Нам обязательно надо двигаться дальше.

– Ладно, давай пропустим хотя бы Памплону.

– Как раз Памплону мы пропускать не должны.

– Почему?

– Сейчас могу сказать только одно: послезавтра самым прекрасным для тебя станет именно этот город.

– Почему?

– Всему свое время.

– Скажи! – требует Соня.

– Ни за что!

– Намекни хотя бы!

– Там проходит одно интересное событие…

– Сан-Фермин? Извини, но святой Себастьян меня по-прежнему привлекает гораздо больше.

– Симпозиум по абдоминальной хирургии.

– Ты шутишь?

– Нет.

6

– Да. У меня все хорошо, – говорит Катарина, прижимая плечом телефонную трубку и продолжая перебирать бумаги.

– Интересный консилиум?

– Симпозиум, малыш. Интересный. Как у вас?

– Нормально. Папа воюет с Анитой и с бабушкой.

– А ты?

– А на меня всем наплевать.

– Фред! – Катарина откладывает листы.

– Правда, мам! Папа только ругается: «Уйди! Не мешай!»

– Не ябедничай, сынок! У папы ответственная работа. Он остался один с детьми на целую неделю.

– Он с бабушкой.

«Не надо было просить маму приезжать».

– Я скоро вернусь, малыш, а пока позови папу.

– Катарина? – Голос у Антонио по-деловому резкий, как будто она оторвала его от важного совещания, а не от спора о том, как нужно мыть сковородки с тефлоновым покрытием.

– Привет. У тебя цейтнот?

– У меня аврал. Анита постоянно ноет, твоя мама нудит, а Фред путается под ногами.

– Хочешь совет?

– Давай.

– Замкни Аниту с мамой друг на друге, а Фреда возьми за руку, вытащи из-под ног и сходи с ним куда-нибудь.

– Куда?

– Не знаю. В кино, в музей, в боулинг… Да какая разница!

– Попробую. Как твои дела?

– Нормально.

– Когда твой доклад?

– Завтра.

– Готовишься?

– Пытаюсь, но, честно говоря, получается плохо.

– Почему?

– Я приехала сюда отвлечься от грустных мыслей, но не могу.

– Ты пытаешься отвлечься от грустных мыслей, сидя в номере и штудируя замысловатый научный текст?

– А что же мне еще делать?

– Хочешь совет?

– Давай.

– Сходи куда-нибудь.

– Куда?

– Не знаю. В музей, в кино, в боулинг… Да какая разница.

– Попробую.

Музеи в это время суток уже закрыты, в кинотеатре Катарина боится уснуть, для боулинга нужна компания. Неизвестно зачем она спускается в бар отеля. Особого желания выпить женщина не ощущает, но что еще ей делать у стойки?

– Двойной мартини.

– Со льдом? – безразлично интересуется бармен.

– Без, – отвечает Катарина и объясняет для чего-то: – У меня завтра доклад, берегу голос.

Скользнув по ней равнодушным взглядом, ее награждают таким же лишенным эмоций кивком. Молодой человек скучает. В дни, когда по городу бегают быки, только зануды-ученые могут просиживать штаны в тихом баре отеля, а не отплясывать сальсу на центральных улицах.

Катарина обводит глазами полупустой бар. Развлечениями здесь и не пахнет. За столиком в углу пожилая пара пьет зеленый чай с пирожными, уткнувшись каждый в свою книгу. У мужчины – мешки под глазами, у женщины – отечные ноги-тумбы. Жидкость на ночь противопоказана обоим. Интересно, что они читают? Катарина выбирает столик напротив и с удивлением видит заголовки: «Как избавиться от бессонницы» у него и «Диабетическая диета» у нее. Все ясно. Перед ней самоубийцы. Женщина улыбается. Теперь она знает, чем занять себя на ближайшие полчаса, до тех пор пока алкоголь не начнет отключать ее сознание и не заставит вернуться в номер. «Будем изучать детали», – мысленно говорит себе Катарина.

Объектов для наблюдения немного: двое мужчин, молодая женщина и безликий бармен. С последним все ясно. «Что может быть хуже для юного испанца, чем работа в праздничные дни? Его друзья-приятели наверняка отбили пятки, увертываясь от острых, а может, и слегка подпиленных бычьих рогов, и теперь бравируют своей смелостью в шумных клубах перед наивными девицами, разинувшими рот от ужаса. А чем способен похвастаться этот герой? Барной стойкой в лучшем отеле Памплоны? Почему бы и нет, кстати? Чтобы попасть на это место, необходимо достойно владеть искусством смешивания коктейлей или, по крайней мере, обладать какими-то связями. Но разве может сравниться в глазах двадцатилетних красавиц сделанная по всем правилам «Маргарита», отменно взбитый банановый шейк или папа – администратор отеля с необузданным риском, чарующей смелостью, запахом потной отваги и снисходительной улыбкой всех тех, кто бежал сегодня по улицам города? Кого удастся подцепить бедняге в этом заведении? Девушки его круга сюда не заглядывают, а богатенькие крошки, оказывающие благосклонность прислуге, приходят в сопровождении строгих родителей или охраны, которая не позволит ему не то что словом перемолвиться, но даже бросить мимолетный взгляд на их подопечную. Скажи им спасибо, мальчик. Ты подрастешь и женишься на милой улыбчивой продавщице из соседнего магазинчика или на хорошенькой официантке из ближайшего ресторана. И благодаря бдительности важных секьюрити, оберегающих недоступный мир роскоши, избежишь искушения превратиться в Клайда Грифитса[102]. Когда ты немного подрастешь, ты поймешь, что каждый хорош на своем месте и любая честная работа привлекательнее бездумной погони за славой. Как знать? Может, ты действительно ас и тебя ждет большое будущее? Не исключено, что записываться на тебя и манить баснословными гонорарами станут «Хайят» в Париже, «Ритц» в Мадриде и «Хилтон» в Лондоне? Людская молва и хвалебное перо журналистов – отличные спутники удачи, которые помогут тебе открыть свой паб и охотно сделают его популярным. Кстати, почему бы не проверить прямо сейчас, чего ты стоишь?»

Катарина отодвигает недопитый мартини и возвращается к стойке.

– Сделайте мохито, пожалуйста, – ободряюще говорит она бармену и ловит несколько его быстрых взглядов.

«Уже профессионально. Отметил мое состояние и недопитый бокал. Прикинул, могут ли возникнуть проблемы. Молодец!»

В ожидании коктейля Катарина разворачивается к залу и, делая вид, что пытается рассмотреть нечто важное на темной улице, изучает женщину, сидящую возле окна.

«Лет тридцати, не больше. Кожа не испорчена косметикой, хотя этой особе уже не мешало бы наносить макияж. Лицо бледное, неяркое, хотя, возможно, она просто не желает привлекать внимание. Что еще я могу сообразить? Скорее всего, девушка – иностранка, так же как я. Во-первых, на ярких испанок она не похожа, а во-вторых, на ней гостиничные тапочки. И это «во-вторых» даже не требует никакого «во-первых». Даже и не стоит хвалить себя за легкий вывод, не потребовавший логических размышлений. К такому умозаключению даже Ватсон пришел бы без помощи Холмса. Итак, что мы имеем? Тридцатилетняя иностранка неторопливо потягивает в одиночестве бокал красного сухого в баре отеля? Почему? Ответ напрашивается сам собой: она воскресила жестокого убийцу и теперь топит горе в вине. Лучше не придумаешь. Правдоподобнее не бывает. Надеть свою рубашку на первую встречную женщину и считать, что примерка прошла успешно. Что может быть проще? Остановиться на этом и не обращать на незнакомку внимания? Ну нет. Это неинтересно. Очевидно, что в бокале она ничего хоронить не собирается, иначе не сидела бы над ним так долго, а осушала бы емкости одну за другой. Может, она ждет кого-то. Хотя вряд ли, слишком спокойна: в окне никого не выискивает, на дверь не оглядывается».

– Ваш мохито.

– Спасибо.

«Надо признать, весьма недурно. Мяты немного, листа четыре, как и положено, но аромат сильный. Значит, бармен изрядно потрудился пестиком над листочками, а не просто швырнул их в стакан. Ром добавлен в меру. Вкус приятный, не приторный, и бьющие в нос сладкие пузырьки отсутствуют. Выходит, здесь царствует содовая. Что ж, вполне прилично, даже здорово. Это творение, пожалуй, оценил бы и сам Хемингуэй».

– Пригласите меня на открытие своего паба, когда покинете лондонский «Хилтон».

– Что?

Катарина молча улыбается талантливому «шейкеру», не реагируя на его вполне очевидное удивление.

«Конечно, я кажусь тебе чокнутой старой теткой. Не старайся уловить ход моих мыслей. Считай, что я плохо выражаю их на английском или ты недостаточно fluent[103] в нем. Итак, вернемся к нашим баранам. Незнакомка никого не ждет и ничем не занята: не читает, не смотрит мелькающие на экране плазменной панели клипы, не обращает внимания на соседей и ни о чем серьезном не думает. Вид у нее отсутствующий, но не сосредоточенный, а витая в облаках, ничего сколько-нибудь путного придумать нельзя. Что еще я могу сказать о ней? К сожалению, дальше пустота. Тупик. Я даже не могу определить, одинока ли она. Не в том смысле, есть ли у нее кольцо на пальце. Я вижу, что нет. А по-настоящему: присутствует ли в ее жизни кто-то важный, счастлива ли она с ним, поссорилась ли? Надо же! Какая я, оказывается, любопытная».

Стеклянная дверь распахивается, и в бар, весело смеясь, в обнимку вваливается молодая пара. Катарина внимательно наблюдает за объектом своего исследования. «Есть. Так я и знала. Никого у женщины нет, а если и был, то очень давно. И от отсутствия чувств она не страдает». Взгляд, которым она наградила влюбленных, был красноречивее всяких слов. Она могла посмотреть равнодушно или не посмотреть вовсе, и это показало бы Катарине только одно: незнакомке нет дела до чужой жизни и в свою она никого пускать не намерена. Скользни женщина по парочке завистливым взглядом, Катарина записала бы ее в ряды страждущих любовного томления; одари их чуть заметной улыбкой – причислила к списку людей, не имеющих личных проблем. Взгляд, которым незнакомка смерила пару, наполнен брезгливостью и раздражением. Конечное, ей могло просто не понравиться шумное вторжение и вульгарное поведение в общественном месте, но это характерно скорее для пожилой пары, продолжающей как ни в чем не бывало потягивать свой тонизирующий чай, а не для тридцатилетней женщины.

«В общем, с дамой все ясно. Кто у нас дальше? Блондин или брюнет?»

– Две кока-колы, Игнасио, и если ты капнешь в них рома, получишь отменные чаевые. – В размышления вклинивается быстрый звонкий английский с певучим испанским акцентом.

«Это уже интересно. Юная дева спокойно предлагает бармену налить ей спиртное, а ее друг, явно не достигший совершеннолетия, нервно озирается. Бар четырехзвездочного отеля – последнее место, куда я бы отправилась на поиски горячительного в их возрасте. Бьюсь об заклад, здесь полно забегаловок, хозяева которых без зазрения совести нарушат закон и с радостью не то что капнут вам в стаканы алкоголя, а наполнят их до краев и Bacccardi, и Flor de Cana, и чем только захотите. Зачем же вы притащились сюда? Знакомый бармен? Но он совсем не в восторге от вашего визита».

Катарина настолько увлекается, что даже не пытается скрыть интереса к вновь прибывшим. Пристально рассматривает молодежь, бурчит что-то себе под нос, улыбается и радостно кивает, отвечая своим догадкам.

– Игнасио, милый, поторопись, – жеманно произносит девчонка, но Катарина жадно ловит повелительные нотки, проскользнувшие в голосе молоденькой «любительницы абсента».

«Так разговаривают с подчиненным, с тем, кто ниже тебя по положению. А каким образом Игнасио может находиться в услужении у этой особы? У нее, наверное, никаким, а вот у ее папочки – вполне. Предположим, она дочь кого-то из управляющих. Тогда оправданы и ее нахальство, и приход сюда. Привела с собой иностранного мальчишку, чтобы продемонстрировать свою крутизну. Смотри, мол, со мной не пропадешь. Паренек чувствует себя не в своей тарелке: бледен, испуган, даже испарина над губой выступила. Могу поспорить на миллион, он американец, поэтому и дрожит, как осиновый лист, от наглости своей подружки. А если попросят удостоверение? А если вызовут полицию? Не бойся, дурачок! Если кого и вызовут, так это отца молоденькой испанки, да и то не факт. Это уж как решит Игнасио. Зависит от того, насколько сильно он мечтает о продвижении по службе».

– Здесь кончился ром. Сейчас принесу, – равнодушно бросает бармен, скрываясь в подсобку.

«Вот вы и попались, детки. Благосклонность папы нужна Игнасио гораздо больше дочерней признательности. После моего мохито у него оставалось добрых полбутылки, которые он поставил под прилавок. Так что удалился он вовсе не для того, чтобы накапать вам, а для того, чтобы «накапать» кому-то поважнее».

Догадки Катарины получают свое подтверждение уже через несколько секунд: дверь бара приоткрывается, указательный палец, словно перст злодейки-судьбы, призывает юную прелестницу к порядку. Метнув злобный взгляд в сторону подсобки, девица понуро бредет к выходу, не обращая ровным счетом никакого внимания на своего застывшего от страха друга. Бармен возвращается, как только исчезает девица, и тихо обращается к юноше:

– На вашем месте, мистер, я бы поторопился уйти. Не думаю, что этот инцидент может оказаться хоть сколько-нибудь приятным вашим родителям или, например, послу Соединенных Штатов.

«Есть! Опять в десятку! Американец! Впрочем, его уже и след простыл. Пора бы и мне идти в номер. Надо выспаться, не то засну за кафедрой, не дочитав до конца доклад и не сорвав заслуженные аплодисменты. Хотя я еще не познакомилась с джентльменами. Ладно, потрачу на них еще несколько минут. Все равно спать не хочется. Симпатичный блондин лет сорока завтра будет выступать на экономическом форуме, который проходит в соседнем здании. Его столик завален бумагами, графиками, таблицами, котировками и вырезками из Financial Times, из которых он отчаянно пытается выложить в Visio какую-то удобоваримую для восприятия публикой схему. Сидит здесь блондин уже часа два, о чем свидетельствуют четыре пустые кофейные чашки, которые Игнасио почему-то не потрудился убрать (надеюсь, в своем пабе он станет лучше заботиться о комфорте посетителей). И будет сидеть еще долго, судя по его поведению: лихорадочный бой по клавишам то и дело прерывается телефонными трелями, копошением в листочках и глубокой задумчивостью».

Отвечая мыслям Катарины, блондин щелкает пальцами в воздухе и сообщает, не отрывая взгляда от своего лэп-топа:

– Двойной эспрессо, пожалуйста.

«Ай-ай-ай. Работа работой, но зачем же так издеваться над собственными сосудами? Если это не единичный случай, то могу предсказать вам помимо атеросклероза изжогу и мочекаменную болезнь, так что дописывайте свой доклад и останавливайтесь, пока не поздно.

Что же мне расскажет о себе, последний неразгаданный любитель ночных посиделок? В общем, ничего хоть сколько-нибудь очевидного с первого взгляда».

Мужчина читает газету. Какую и на каком языке, Катарина не видит и не может догадаться о его национальной принадлежности. Внешность ей ни о чем не говорит. Незнакомец – стройный, поджарый, смуглый брюнет лет пятидесяти – вполне может оказаться как памплонцем, так и жителем любого другого южного города.

«Придется идти спать, не узнав ничего об этом субъекте, хотя я и так отлично развлеклась. Завтра расскажу о своих успехах Антонио. Надеюсь, он тоже порадует меня совместной прогулкой с Фредом. И все-таки интересно ответить себе хотя бы на один вопрос о брюнете. Кто он и откуда, я не понимаю. Может, разгадать, чем занимается? Он, конечно, не грузчик, не механик, не слесарь. Руки – чистые и ухоженные, мне отсюда видно. Правда, не надо иметь большого ума, чтобы предположить – представители этих профессий вряд ли будут тратить деньги в таком заведении. А этот оставит здесь немало. Перед ним початая бутылка Henessy. Пройду мимо его столика к бару расплатиться и присмотрюсь повнимательнее».

Катарина оставляет так и недопитый мартини, делает несколько шагов: «Кто же ты, черт возьми?!»

– Хирург, – сообщает ей незнакомец на великолепном английском.

– Простите?

– Я хирург, – прищуривается брюнет, в шевелюре которого вблизи просматривается наметившаяся лысина.

– Разве я об этом спрашивала? – удивленно восклицает женщина, чувствуя, что краснеет.

– Нет, но вы об этом думали.

– Откуда вы знаете? – Катарина заинтригована настолько, что забывает о смущении.

– Догадался. Вы, кстати, тоже могли бы отгадать мою профессию.

– Как?

– Считается, хирурги не прочь злоупотребить спиртным, – он кивает на коньяк.

– Чушь!

– Да? Тогда могли бы вспомнить, что мы виделись с вами сегодня в холле конференц-зала перед началом второй части сегодняшней сессии.

– Я вас не заметила, то есть не узнала.

«Ловко он меня».

– Похоже, мисс Марпл, вы опростоволосились. – Мужчина улыбается, смотрит на Катарину заинтересованно, но без всякого сексуального посыла.

– Да, инспектор. Сомнений нет, ваша взяла.

– Присядете? – Непринужденное приглашение, не более.

– Спасибо, но уже поздно.

– Зря. Я мог бы дать вам пару ценных советов, как убить время в этом городе, не напрягая мозги.

– В следующий раз. У меня завтра доклад.

– Вы Катарина Тоцци?

– Как? Как вы?.. – Женщина в крайнем замешательстве опускается за столик, не сводя с коллеги полных изумления глаз.

– Вы меня удивляете, Катарина! Я битый час наблюдаю, как вы изучаете, прислушиваетесь, строите догадки, делаете выводы (причем, судя по то и дело мелькающей на вашем лице улыбке, выводы правильные) и не замечаете очевидных вещей.

– Каких?

– В программе завтрашнего дня четыре выступления, трое докладчиков – мужчины. Все, что мне надо было сделать, – запомнить имя женщины. А на имена у меня отличная память.

– Два – ноль.

– Майкл, – протягивает ей руку мужчина. – Пятьдесят аппендэктомий, двадцать две грыжи, пятнадцать холециститов, штук сто язв и парочка кишечных непроходимостей.

– Катарина. Пятьдесят восемь аппендэктомий, тридцать восемь грыж, двадцать один холецистит, язв примерно на двадцать больше ста и десять непроходимостей. Еще полсотни ваготомий, пятнадцать спленэктомий, сорок срочных операций по остановке кровотечения…

– Два – один.

– И среди них спасенный маньяк.

– То есть?

– Вы не ослышались: я виновата, я сохранила жизнь убийце. – У Катарины включается синдром случайного попутчика. Вот мужчина, такой же врач, хирург, как она сама, человек, которого она видит в первый раз в жизни и, скорее всего, не встретит уже никогда. Лучшей кандидатуры для исповеди не сыщешь.

– Вы укрывали его от правосудия?

– Нет, что вы! Его привезли в больницу, а я просто сделала операцию.

– И в чем же ваша вина?

– Пока я спасала преступника, умер, не получив помощи, полицейский, в которого тот стрелял.

– Кого привезли первым?

– Маньяка, но…

– Здесь не может быть никаких «но», Катарина. Любой врач на вашем месте поступил бы так же.

– И все же у меня был выбор.

– У вас его как раз не было. Выбор сделал Всевышний, распорядившись именно так. А вы не должны сокрушаться. Получается, вы недовольны, сомневаетесь в его решении.

– Но это несправедливо.

– Не нам с вами судить о высшей справедливости. Возможно, смерть без суда и следствия оказалась бы слишком легким исходом для убийцы. Вам так не кажется?

– Нет. Я врач. И для меня нет врага страшнее смерти.

– Но мы не можем помочь всем убежать от нее, Катарина. У каждого свой путь, и если Господь действительно решил прервать его, мы не вправе его останавливать.

– Я не слишком религиозна.

– Даже если вы не верите в Бога, вы должны принимать мудрость древних народов.

– Допустим.

– Тогда послушайте одну суфийскую[104] историю. Одному царю приснилось, что пришла его смерть. Во сне он увидел стоящую тень и спросил: «Кто ты?» Тень сказала: «Я твоя смерть, и завтра ко времени захода солнца я приду за тобой».

Царь хотел спросить, есть ли какой-нибудь способ бежать, но не смог, так как сильно испугался, что сон разрушится. И тень исчезла.

Царь тяжело дышал и дрожал. Посреди ночи он созвал своих мудрецов и сказал: «Отыщите смысл этого сна».

Мудрецы побежали по домам и принесли свои писания. Это были большие-большие тома. И они стали советоваться и спорить, обсуждать и драться друг с другом и доказывать. Слушая их разговор, царь становился все более и более разочарованным: они не приходили к согласию ни по одному пункту, они принадлежали к разным сектам, как это всегда бывает с мудрецами. Они не принадлежали самим себе, они принадлежали к некой мертвой традиции; один был индуистом, другой магометанином, третий христианином. Они принесли с собой свои писания и все пытались и пытались, и когда они вступили в спор, то совсем обезумели и спорили больше и больше.

Царь был очень встревожен, так как солнце уже поднималось. Он пытался их прервать, но они сказали: «Не прерывай нас, это серьезный вопрос».

Один старик, который служил царю всю его жизнь, подошел к нему и шепнул на ухо: «Тебе лучше бежать, так как эти люди никогда не придут ни к какому заключению. Они будут обсуждать и спорить до тех пор, пока не придет их собственная смерть, но они не придут к заключению. Мне кажется, что раз смерть предупредила тебя, тебе лучше исчезнуть из этого дворца. Беги куда-нибудь быстрее!»

Это предложение было привлекательным: когда человек не может чего-либо сделать, он думает о побеге. У царя был очень быстрый конь, и он вскочил на него и бежал. Он был очень счастлив, и он скакал быстрее и быстрее, так как это было вопросом жизни и смерти. Вновь и вновь он оглядывался, чтобы увидеть, приближается ли тень, но никакой тени не было. Он был счастлив: смерти не было, он убежал! Ко времени, когда солнце садилось, он был уже в сотнях миль от столицы. Он остановился под большим баньяновым деревом, слез с коня, поблагодарил его и сказал: «Ты тот, кто спас мне жизнь».

Но в этот момент он почувствовал ту же руку, которую он чувствовал во сне. Он оглянулся. Та же самая тень была здесь, и смерть сказала: «Я тоже благодарю твоего коня, он так быстр! Я ждала весь день под этим баньяновым деревом и волновалась, сможешь ли ты сюда добраться или нет. Расстояние так велико, но этот конь действительно замечательный! Ты прибыл как раз в тот самый момент, когда ты был нужен здесь».

Думаю, и ваш полицейский прибыл как раз тогда, когда его ждали там.

– Верится с трудом, Майкл.

– И все же вы должны постараться отнестись к произошедшему с пониманием неизбежности такого исхода.

– Я стараюсь, получается плохо. Если когда-нибудь с кем-то еще случится несчастье по моей вине, я перестану верить в волшебство хирургии.

– Хирургия творит чудеса, но она не всесильна.

– Да-да. Воскресить мы не способны, можем лишь попытаться спасти. Это я уже где-то слышала. И все же если такое снова случится…

– Этого больше не произойдет, Катарина. – Новый знакомый дружески треплет ее по плечу. – Давайте сменим тему, если не возражаете.

Катарина не возражает. Она не получила того, чего хотела, а чего хотела, не знала сама. Дальнейшее обсуждение не принесет облегчения и не добавит радости.

– Вы обещали рассказать мне, как скоротать время в Памплоне.

– Ах да. Чем занять вечера, я и сам, честно говоря, не знаю. Но могу посоветовать, как получить утренний заряд бодрости.

– Как же?

– Это, по-моему, очевидно. Сходить на бега. Доклады начнутся в двенадцать. Время есть.

– Не знаю. Мне кажется, такие забавы не для меня.

– Бросьте! Вам понравится. И будет что рассказать друзьям и знакомым, когда вернетесь. Я наблюдал это зрелище пять раз и с удовольствием пошел бы в шестой.

– Составите мне компанию?

– Послезавтра?

– Послезавтра я улетаю.

– Тогда, к сожалению, не получится. Завтра у меня важная встреча. Но вы обязательно сходите.

– Спасибо, может быть, и схожу, – говорит Катарина, поднимаясь из-за стола. – Спокойной ночи!

7

– Бурного дня вам, ребята! – Лола еле сдерживается, чтобы не потрепать быков по загривку.

Сегодня она не участвует в корриде, поэтому и вертится в коралях Санто-Доминго, наблюдая за последними приготовлениями к пробегу, следит за манипуляциями ветеринара, болтает с погонщиками.

За воротами нарастает возбужденный гул, вползает в щели проемов. Звенящий шум толпы уже начинает будоражить быков, обещая рев, погоню и свежее мясо на рогах. Быки раздувают ноздри, грозно фыркают, помахивают хвостами, словно пытаются предупредить лихих бегунов о грозящей опасности и отогнать их на Пласа де Торос пушистыми черными кисточками до того, как прольется первая кровь.

– Я бы ни за что не стала испытывать судьбу так, как эти лихачи, – произносит Лола, отходя от прорехи в заборе, сквозь которую смотрела на собирающихся за воротами людей. Традиционные белые костюмы бегунов в красных косынках на шее заполонили узкие улицы. Огненные лоскутки повсюду: пестрят за ограждениями, свисают с кованых решеток балконов, кружатся вальсом на булыжной мостовой, предвкушая безумную пляску.

– Странно слышать это от тебя, Лолита, – удивляется один из погонщиков. Другие рабочие посматривают на часы, прикидывая, когда начинать выводить быков к воротам, не забывая прислушиваться к ответу отчаянной женщины.

– Почему же?

– Ты – матадор, – хмыкает рослый детина, и вслед за ним все погонщики начинают согласно кивать, переглядываться и пожимать плечами. Разве может бояться быков сама Ла Бестиа?

Шесть пар глаз уставились на Лолу, требуя объяснений. Она – учительница начальной школы.

– Что такое матадор, ребята?

Нет, она поторопилась, определив себя в класс. Больше похоже на детский сад, где никого еще не научили выступать по очереди и слушать других. Ответы сыплются безостановочным градом со всех сторон:

– Храбрый малый.

– Смельчак.

– Любитель риска.

– Баловень фортуны.

– Игрок.

– Да просто псих.

Лола недовольно кривит губы и качает головой:

– Я не спрашивала, кто такой матадор. Пусть и неправильно, но вы отвечали мне именно на этот вопрос. А я хочу знать, что такое матадор?

Теперь вместо нестройного хора – дружное молчание, сменяемое недовольным шушуканьем и недоверчивым перешептыванием.

– Хорошо, я подскажу. Знаете, бывают на свете врачи, адвокаты, инженеры, погонщики, наконец. А еще встречаются среди людей…

– Матадоры, – вставляет великан.

– Правильно! Так что же такое матадор?

– Профессия. – Вновь хор и на сей раз – довольно слаженный.

– Вот именно! Если человек делает что-то профессионально, значит, он владеет своим ремеслом. Мне не придет в голову ворваться в операционную, выхватить у хирурга скальпель и разрезать человеческое тело или отправиться в суд доказывать чьи-то права, не изучив все законы. Почему же эти ненормальные считают возможным дразнить и подначивать быка, если никто не учил их этому искусству?!

– Да какое же здесь искусство, Лолита?! – вступает в диалог церемониймейстер. – Состроить страшную морду, показать рога и пробежать перед ним пятьдесят метров? А кстати, знаешь, пожалуй, искусство здесь – в точности расчета расстояния. Переборщишь, не рассчитаешь силы, и пожалуйте на кладбище.

В поддержку раздается громкий смех рабочих.

– Матадоры осваивают шаги годами, день ото дня шлифуют технику отношений с быками, репетируют полет капоте, выпады шпаги, кружение мулеты. Тореро впитывает в себя характер животного, чувствует его, знает, чего ждать от быка, угадывает настроение, запал, способности соперника. Безумцы же, бегущие перед оравой разъяренных торос, не думают ни о чем, кроме того, что на них мчится шестьсот килограммов смерти и надо продержаться несколько секунд, чтобы выжить.

– Да на кой им думать о чем-то еще? Любят рисковать ребята – пускай бегут.

– В том-то и дело. Они любят необдуманно рисковать, а я нет.

– Хочешь сказать, выходя на арену, ты ничем не рискуешь?

– Хочу сказать, что я не безумна. Я знаю, что делаю. Я уверена в своих силах. Если бы я хоть на секунду предположила, что каждое мое появление на арене может закончиться гибелью, я бы ни за что туда не вышла. Не понимаю, как можно соревноваться с быком в скорости, ловкости, проворности без специальной подготовки.

– Пожалуй, я запишусь в поклонники португальской корриды, – решает коллега поддеть Лолу, и ему это удается. Черные цыганские глаза вспыхивают презрением и сужаются, крылья носа в ярости раздуваются, пухлые губы издают шипение:

– Почему это?

– Да потому что среди фуркадуш[105] нет профессионалов. Потомственные, конечно, встречаются, но тем не менее все они любители. Но ты же не станешь утверждать, что португальская коррида – бездумная забава и нелепое зрелище?

– Не буду, – нехотя признает Лола, – но это совершенно другое. Не думаю, что любой человек с улицы, решивший назвать себя фуркадуш, сможет вступить в дуэль с быком. Португальцы усердно тренируются. Неужели вы никогда не слышали, с каким снисхождением они отзываются об испанских матадорах? Мол, все, что мы умеем, – это размахивать мулетой и шпагой, раздразнивая быка. У фуркадуш нет ни того, ни другого, они играют со зверем своим телом, и равных им в этом искусстве во всем мире не сыщешь. А эти смельчаки за воротами, бездумно выставляющие свои жизни на потеху толпе, не освоившие технику, не имеющие четкого плана действий, для меня просто дураки.

– Ты, Лола, сейчас споришь не со мной, а с самим Хемингуэем, – укоряет церемониймейстер.

– С кем? С кем? – спрашивают друг у друга рабочие.

– А черт его знает. Какой-то известный матадор.

– Как он сказал? Надо запомнить.

– Хемин Гуэй.

– Латинос, что ли?

– Может, мексиканец…

– С Хемингуэем я не спорю, – наконец отвечает Лола, и погонщики затихают. – Но он писал о празднике, о единственной отдушине потерянного поколения. Воспевая Сан-Фермин, он превозносил дружбу, братство, родство душ, а не обычное ничем не оправданное лихачество.

– Ты очень категорична, Лолита. А ведь некоторые из твоих коллег сами не прочь пробежаться перед бычьими рожками.

– Кому это настолько жизнь не мила?

– Да этому… Как бишь его? – опять перешептываются погонщики.

– Ну, баскскому парню.

– Помните, он еще в прошлом году сто метров осилил.

– Мигель… Мигель…

– Мигель Молино? – замирая, спрашивает Лола.

– Во.

– Точно.

– Он самый.

– Да, Мигель Молино, – кивает церемониймейстер. – Он сюда приезжал все последние пять лет. Обещал и в этом году, но в последний момент отказался. Не знаю, что уж там у него стряслось.

«Зато я знаю».

Мужчины выразительно смотрят на часы.

– Первая ракета – через пятнадцать минут. Ты пойдешь смотреть пробег? – спрашивает Лолу погонщик, затеявший спор.

– Не собиралась, но теперь, пожалуй, погляжу на тех, кому жизнь не мила. Может, они и впрямь произведут на меня впечатление своей храбростью.

8

– Трусостью здесь и не пахнет. – Соня поворачивает к мужу горящие глаза. Они стоят у ограждения и ждут сигнального выстрела. Общее нервное ожидание, хихиканье смельчаков, намеревающихся соревноваться с быками, выводит женщину из равновесия. – А долго будет длиться пробег?

– Минуты полторы-две. Бежать-то им всего восемьсот метров.

– Мне страшно. Если ты решил, что из-за этого удовольствия Памплона превратится для меня в самый прекрасный город, ты ошибся.

– Да нет же, Сонюшка. Я знаю, что ты страус. Как я мог предположить, что тебе понравятся гонки на выживание?

– А что мне должно понравиться?

– Я же сказал: симпозиум по абдоминальной хирургии.

Соня больно наступает мужу на ногу.

– Паршивец! Когда ты перестанешь меня мучить?

– Часов в десять. За завтраком. Знаешь, кстати, куда мы отправимся чревоугодничать?

– Куда?

– В «Tres Reyes».

– А что это?

– Самый лучший отель в городе.

9

«Из своей деревни выбралась и в другую приехала. Вроде ничего не поменялось. Те же дома, те же люди, та же жара – а мир совершенно иной: сияющий, праздничный, волшебный!»

Закусив губу в предвкушении удовольствия, Катарина следит за нарастающим трепыханием толпы, радостной болтовней испанцев и боязливыми сомнениями иностранцев. Пара, стоящая перед ней у самого ограждения, разговаривает на непонятном языке. Единственное, что уловило чуткое ухо хирурга, – название своей гостинцы, произнесенное молодым человеком. У его спутницы – глаза испуганной серны, она явно предпочла бы посмотреть забаву по телевизору. Девушка справа от Катарины, напротив, ждет сигнала с каким-то странным энтузиазмом, разглядывает бегунов без восхищения, а скорее с состраданием. Она в нетерпении оглядывается на ворота, будто залп ракеты мгновенно докажет ее превосходство над храбрецами и расставит все по своим местам. «Все это довольно странно. Женщина, судя по внешности, испанка. Да. Точно. Вот дама постарше, что держит за руку мальчишку лет семи, просит ее о чем-то, она чуть-чуть отодвигается, бросив характерное «vale»[106]. Откуда я ее знаю? Где-то ведь видела эти глаза и волосы… Нет, мне определенно знакомо это лицо… Афиша у зала конгрессов! Да, конечно! Не может быть! Так она матадор?! Ну, теперь все понятно: и ее презрение к участникам гонки, и желание оказаться первой среди лучших. Как же ее зовут? Дола? Мола? Нола?»

10

От первого выстрела Лола невольно вздрагивает. Ворота коралей распахиваются – и через несколько секунд по улицам уже грохочет второй залп, извещающий людей о том, что все быки покинули загоны. Гонка начинается.

Быки – в пятистах метрах от Лолы. Отчаянные белые костюмы сверкают пятками перед фырчащими мордами. Толпа желающих поближе рассмотреть пробег напирает сзади.

Четыреста метров до места, где стоит матадор. Один из быков уже ранил кого-то из неопытных бегунов. Зеваки давят со всех сторон, вытягивают шеи, толкают Лолу в спину.

Триста метров. Смельчаки, ждущие своей очереди у ограждения, за которым стоит Ла Бестиа, готовятся принять эстафету.

Двести метров. Давка становится нестерпимой. Рука семилетнего мальчишки под напором ревущих в азарте зрителей выскакивает из материнской ладони.

Сто. Ограждение падает, ребенок оказывается на середине улицы, а его мать – в обмороке на руках какой-то блондинистой иностранки, застывшей от ужаса. Люди стоят в ряд, боясь шевельнуться, чтобы не попадать под копыта.

«Если я двинусь – кто-нибудь упадет», – думает Лола, но мысль о том, что грозное стадо несется на маленькое беззащитное существо, заставляет замолчать голос разума. Лола выдергивает себя из толпы, замечая, как на мостовую летит молодой человек, слышит отчаянный крик его девушки, и не видит, как эту девушку удерживает от неминуемого падения все та же блондинка, к которой привалилась мать малыша.

Через мгновение Лола прислоняется спиной к кому-то из стоящих впереди людей, прижимая к себе лицо спасенного мальчика, чтобы тот не увидел, что случится с мужчиной, который так и не сумел подняться. «Он никогда не встанет», – понимает она.

11

– Он жив? Он жив? – теребит Катарину иностранка с глазами испуганной серны.

– Да-да. Не мешайте. Я стараюсь помочь. Я врач.

«Боже! Что у нас здесь? Ссадины на висках, большая рана на затылке и кровит. Под глазами начинает выступать симптом очков. Значит, у бедняги перелом основания черепа. Господи! Не грудная клетка, а сплошное месиво, ребра просто раздроблены».

– Отойдите! Не трогайте его! – кричит Катарина на то и дело припадающую к раненому девушку, беспрерывно шепчущую в шоковой лихорадке непонятное «тоша».

«Характерные булькающие звуки. Он не может дышать. Нужна трахеотомия. Не дотянет до больницы». Хирург высыпает на мостовую содержимое своей сумочки, находит среди разбросанных вещей маникюрные ножницы, выхватывает у одного из зевак соломинку из стакана с шипучкой, у другого – бутылку текилы, трясущимися руками делает надрез на гортани несчастного и вставляет туда пластиковую трубку, обильно политую алкоголем. Она тут же ловит прерывистое дыхание, но из груди по-прежнему хлещет кровь. Уже слышна сирена приближающейся «Скорой помощи», но смерть не собирается отпускать своего пленника.

Катарина бессильно слушает последние звуки, вырывающиеся из почти безжизненного тела, смотрит на рыдающую девушку, разводит руками и, отводя глаза, качает головой.

– Это вы, вы виноваты! – по-русски кричит Соня толпе.

«Я его не спасла», – по-немецки вздыхает Катарина, а Лола шепчет по-испански: «Я убила его».

12

Она не пришла, хотя стрелки на циферблате подбираются к половине одиннадцатого. Встреча была назначена на десять утра, но мужчина не слишком волнуется. В городе из-за пробегов сложно передвигаться, тем более ее муж предупредил, что они собирались полюбоваться гонкой. Через пятнадцать минут ожидающий отодвигает недопитую чашку кофе, откладывает газету, роется в карманах и вытаскивает бумажку с цифрами и, нацепив очки, набирает номер телефона.

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – сообщает голос оператора.

– Черт-те что! – ругается мужчина, вскакивает с дивана и беспокойно ходит кругами по холлу отеля, то и дело поглядывая на вертушку двери.

Еще через полчаса он подоходит к портье:

– Если меня будут спрашивать, передайте, я буду к шести.

– Конечно, сеньор.

Следующие несколько часов он слушает и не слышит монотонные речи ораторов, украдкой от соседей достает телефон и щелкает по клавишам с надеждой, которая тает под аккомпанемент металлической трескотни автоответчика и с каждой новой попыткой усиливает сомнение и беспокойство.

«Как же так? Неужели я что-то напутал? Нет, я точно помню. Десятого июля в десять утра. Мы несколько раз обсудили дату и время. И почему я больше ничего не спросил: ни откуда они приедут, ни где остановятся? Так обрадовался этому звонку месяц назад, что забыл обо всем на свете! Считал дни до намеченной встречи и даже не думал, что она может не состояться. А может, он все-таки сказал ей, с кем собирался ее познакомить, и она отказалась идти? Да нет, парень говорил, что она мечтает увидеть меня, поэтому мы и договорились о сюрпризе. И что же мне теперь делать? Где их искать? Как?»

Он вернулся в гостиницу раньше намеченного – последнее выступление отменили, докладчица не явилась. «Испугалась? Заболела? Проспала? До четырех часов дня – это уж слишком».

– Доктор Тоцци выписалась из номера час назад, сеньор, – сообщает ему портье.

– Меня кто-нибудь спрашивал?

Администратор оборачивается к стойке: в ячейке обеспокоенного клиента лишь пластиковая магнитная карточка от номера:

– К сожалению, нет, сеньор.

– Дайте мне ключ.

В комнате мужчина обзванивает по справочнику все отели города, и в каждом слышит один и тот же ответ:

– Такая здесь не проживает и не проживала.

Откуда ему знать, что, приехав вчера в город, они сняли комнату в маленьком частном пансионе на окраине, координаты которого не указаны в «Желтых страницах».

Еще два дня он донимает справочные вокзала и аэропорта – он не знает, что пропавшая пара путешествовала на машине.

Утром тринадцатого июля он обращается в полицию. Но чем ему могут помочь служители закона, если та, кого он ищет, после замужества сменила фамилию, а он упрямо твердит девичью и неполное имя, которое не значится ни в ее паспорте, ни в ежедневных отчетах и сводках происшествий. Мужчина так увлечен поисками, что не читает газет. Он настолько удручен и подавлен, что не включает телевизор, где беспрестанно мелькают фотографии рыдающей женщины, которую он жаждет найти.

Перед отъездом стройный брюнет лет пятидесяти оставляет молоденькой портье свою карточку с номером мобильного телефона, на случай, если кто-то придет или позвонит с расспросами о нем. Расстроенный постоялец покидает лучший отель Памплоны «Tres Reyes». Администратор убирает визитку в ящик, заваленный кипой таких же прямоугольников, предварительно полюбопытствовав:

Майкл Зырянский

Заведующий отделением абдоминальной хирургии

Клиника болезней брюшной полости

12 Агшама, Ашдод,

Израиль

Популярность Памплоны в мире растет, клиентура гостиницы расширяется. Служащая отеля довольна.

13

Лола не расстроена. Она раздавлена, разбита, уничтожена. Мысли о выходе на арену и встрече с быком, который может превратить человека в кровавое месиво, вызывают неведомый доселе страх. Матадор всегда знала, что бык способен убить, но никогда не собиралась становиться ни свидетелем, ни тем более виновником такого злодеяния. Теперь Лола желает лишь одного, того, чего так боялась раньше: чтобы о ней все забыли, не беспокоили назойливыми звонками и бесконечными приглашениями, чтобы не звали на фиесты и не развешивали плакаты с ее портретом по городам Испании, чтобы не встречали овациями, не узнавали на улицах, не просили автограф, чтобы перестали докучать расспросами журналисты… Все это стало ненужным и бесполезным в один миг – в момент, когда иностранная врач скорбно покачала головой и развела руками.

Мир Лолы закачался, рухнул и зазвенел осколками, которые она не собиралась склеивать. Ей нужна другая жизнь, а какая – она сама не знает. Ничто не может вернуть ей душевного равновесия и наполнить существование яркими красками.

Не привлекает школа отца.

– Попробуй вести группы, Долорес! – настаивает бывший бухгалтер, произведенный в генеральные директора.

– Вы прекрасно справляетесь без меня.

– Это пока люди помнят о Пепе Бальенте, но пройдет несколько лет, и слава его померкнет. Герои сегодняшнего дня создадут свои школы, а мы пойдем по ветру.

– Пока такой опасности нет.

– Но она не за горами.

– Горы высокие.

– Но перевалов на них достаточно. Набирай курс, Лола!

– Не умею я учить других. Все сразу увидят, что есть преподаватели лучше меня.

– Во всем тебе надо быть первой!

Не спасают письма Мигеля:

Лола, зачем что-то друг другу доказывать? Ты мне нужна! Вернись и бла-бла-бла…

Лоле не нужны доказательства. И так понятно: она будет его любить, провожать на корриду, взбивать в блендере гаспачо, запекать в духовке козлятину, гулять по зеленым раздольям Эускади с выводком маленьких «мельников» и сходить с ума от скуки.

Не отвлекают друзья, забрасывающие кипой предложений:

– Напиши автобиографию.

– Может, лет в девяносто начну.

– Открой ресторан. Назовешь «Ла Бестиа», будешь подавать мясо поверженных быков…

– И отбиваться от гринписовцев? Нет, спасибо.

– Можешь стать лицом какой-нибудь косметической фирмы. Тебя ведь заваливают предложениями.

– И не выходить из дома без макияжа? Скукотища!

В такой скукотище Лола просуществует два года, не выезжая из Мадрида. Праздно убивает время в размышлениях о потерянной жизни и отбивается от папарацци, пока внезапный звонок главного редактора информационного отдела телекомпании «Юкатан» Диего Хименеса не приведет ее в Мексику и не познакомит с белым чудом под названием «снег».

14

Поток ошибок и неудач с новой силой пробуждает в Катарине сильнейшую неуверенность в себе, остановленную когда-то профессором Вильдебраном, и всепоглощающий страх перед возможной ошибкой, стечением обстоятельств и очередной кончиной пациента. Даже старинная суфийская притча, звучащая иногда в голове с интонациями ночного собеседника, не открывает женщине глаза на закономерность происходящего. Столкнувшись с проблемой в собственном сознании, Катарина делает то, что и большинство людей: попытается сбежать. И до тех пор пока ей не продемонстрируют, что сломленная, испуганная личность никому не нужна и неинтересна, она, забросив медицину, будет верить в свою счастливую семейную жизнь.

15

Смерть Антона так и не примиряет Соню со свекровью. Услышав в телефонной трубке вопли, стенания и угрозы «отправить ее туда же, куда она, тварь неблагодарная, отправила ее сына», женщина решает не возвращаться в Москву. Самолет, унесший в багажном отделении гроб с телом мужа, отпустит в небо светлой полоской часть Сониной души, но оставит ей на земле кусочек, принадлежащий Мике.

Соня едет к сыну. Несколько месяцев она размышляет и выбирает между работой в музее и на археологических раскопках, задумав отложить до поры до времени диссертацию, чтобы обеспечить самостоятельное существование себе и ребенку. Но однажды ее невеселые сомнения прерывает предложение научного руководителя:

– Тебе дают место в университете Зальцбурга и возможность защититься там же.

– Что?

– Соглашаться надо, как обычно, не мешкая. Приглашают на полтора года, обеспечивают материалами, временем для завершения диссертации и небольшой стипендией.

– Насколько небольшой?

– Очень небольшой, Соня. Настолько небольшой, что придется подумать о заработке. Так ты едешь?

– Еду!

Через восемнадцать месяцев у нее будет корочка, открывающая двери всех университетов. Она станет тем, кем хотела стать, а Мика, которого она наконец заберет, сможет гордиться «мамой-профессором». Соня засыпает над разбросанными листами своего научного труда, ведет курс русского языка в колледже и водит экскурсии для соотечественников.

До конца обучения остаются считаные недели, до завершения диссертации – страницы. Соне кажется, что ничто на свете не сможет помешать осуществлению ее планов, – но тут из почтового ящика проливается яд первого письма нашедшей ее свекрови.

Старшая дочь Антона не может ходить. Вот она, беспомощно лежит на кровати с закрытыми глазами. И совершила это преступление, естественно, она, Соня, которая дважды отняла у девочки отца. И если первый удар малышка перенести смогла, то второй оказался для нее роковым. Рядовые врачи не смогли поставить крошку на ноги, а на светил психиатрии у бабушки и мамы нет средств. Соне предлагается исправить содеянное и оказать помощь как можно скорее, если «она не хочет быть проклятой и вечно гореть в аду».

Ужасы геенны огненной Соню не страшат, а невольная вина перед девочкой не дает спать по ночам, заставляя искать хоть какой-нибудь способ помочь. И Соня находит такой способ. Во Всемирной паутине можно обнаружить кого угодно: и коллекционеров старинных партитур, и мошенников. Обманщики готовы оплатить Сонин талант. Клиенты ждут. Девушка простаивает часы в музее, изучая почерк великого композитора, а вечерами выводит ноты на состаренной бумаге, которую собирается подписать автографом всемирно известного австрийца.

Часть 3

Превращения

1

Съемки оставляют кабардинца равнодушным. Он неторопливо складывает в безразмерный рюкзак диковину за диковиной, обстоятельно описывая поклажу на непонятном языке:

– Страховка, карабин со специальной защелкой без крючка, петли, оттяжка, ролик…

Лола кивает, вслушиваясь в монотонное бормотание переводчика. Смысл слов и назначение предметов, которыми смуглый хмурый иностранец усердно наполняет огромную сумку, продолжает оставаться неясным.

– …Ледоруб, кошка с комбинированным креплением, каска…

Лола улыбается и солидно повторяет знакомое английское «шлем».

– …Жумары, левый и правый, – продолжает кабардинец свою работу.

Лола вопросительно смотрит на сопровождающего. Тот молча разглядывает легкие овальные железяки с отверстиями для рук и несколькими маленькими круглыми дырами.

– Что это? – не выдерживает девушка.

Недоуменно пожимая плечами, переводчик переадресовывает вопрос альпинисту. Тот с презрением смотрит, качает головой, достает длиннющий стальной трос, продевает его конец сквозь предмет с таинственным названием и удовлетворенно бросает гостям короткую фразу.

– Вот, – сообщают Лоле, – зажим.

– Я не понимаю.

Она выразительно разводит руками, вызывая у кабардинца новый приступ превосходства. Он лениво забирается на стул и протягивает другой конец троса через стальные завитки ампирной люстры.

– Что происходит? – звучит обеспокоенный голос оператора.

– Не знаю, – быстро отвечает Лола, стараясь улыбчивой гримасой скрыть волнение, – но в любом случае мы успеем его спасти.

Подтверждая их наихудшие опасения, альпинист спрыгивает на пол и отходит в дальний угол комнаты, натягивая трос. Он выбрасывает вверх правую руку с зажатым жумаром, отталкивается от земли и, повиснув на вытянутой конечности, устремляется вверх, рискуя расколотить люстру и врезаться в потолок, заработав в лучшем случае сотрясение мозга. В нескольких сантиметрах от светильника отчаянный акробат разжимает пальцы, летит на пол и кубарем откатывается от места падения, на которое через секунду сыплется острый стекольный дождь.

Лола подбегает к окну, сдувает с лица меховую опушку капюшона, который не может снять даже в доме (домбайские холода во сто крат перекрыли мексиканские), с восторгом смотрит на выступающую среди гор вершину Эльбруса и, восхищенно показывая на пик, интересуется:

– Туда? Вот так?

– Нет, – не желает кабардинец снимать маску лидера, – не так.

Он выводит Лолу на середину комнаты, надевает ей на голову каску, а на плечи – рюкзак со всем только что перечисленным обмундированием. Альпинист поднимает правую руку женщины со стиснутым жумаром вверх и, снисходительно шепнув: «Вот так», отпускает неопытную журналистку, предусмотрительно отпрыгивая в сторону.

Лола зажмуривается, ожидая головокружительный полет. Она думает, что через какое-то мгновение окажется под потолком и должна будет заставить себя во что бы то ни стало разжать пальцы и выпустить несущую ее вверх железяку. Девушка не успевает оторваться от пола. Тридцать килограммов горноспасательного скарба за ее спиной перевешивают тягу троса, и Лола как подкошенная падает на рюкзак и лежит на нем, дергая ногами, забыв опустить руку с вложенным зажимом.

Картинка на экране пляшет, вибрируя вслед за камерой хохочущего оператора. Стены студии в Мериде сотрясаются от громкого гогота.

– Тяжела и неказиста жизнь простого альпиниста, – в который раз поддевает Лолу Хосе заученной на Чегете поговоркой русских спасателей.

Дон Диего, довольно улыбаясь в седые усы, подмигивает своей протеже и снова обращается к монтажеру со старым заданием:

– Отмотай-ка назад!

2

– Вперед, только вперед, – внушает себе Катарина, рассматривая в зеркало заднего вида дверь гаража.

Искушение въехать обратно в спасительную темноту подземелья растет с каждой секундой. Железные ворота демонстрируют свое отражение, приглашая нырнуть в свою пасть и заглушить двигатель. Перед Катариной мелькают картинки: вот она жалобной тенью выползает из своей малолитражки, вот, сломленная и несчастная, поднимается в дом, вот сидит на краешке ванны, наполняя железное ведерко скомканными мокрыми салфетками, отмахиваясь от назойливого стука в дверь и тревожного кудахтанья няни Аниты: «Что случилось, Катарина?»

– Как будто ты не знаешь, что? – цедит женщина ни в чем не повинному зеркалу. Отбросив фантазии, она тянется к пульту, собираясь открыть себе путь к отступлению. Все так и будет: битый час она, закрывшись от мира, прорыдает над своей ужасной судьбой и потерянной жизнью, потом промокнет вспухшие веки сухим полотенцем, затем наберет номер и не терпящим возражений тоном попросит расчет. Чем она объяснит свое поведение? А разве она обязана это делать?

– Мне кажется, ты была довольна должностью, – растерянно скажет начальник службы спасения, и Катарина почувствует его грусть.

– Да, ты прав, – ответит она.

Конечно, плечевые вывихи и переломы лодыжек радовали ее ровно настолько, насколько могут быть интересными опытному хирургу среднестатистические травмы. Но в любом случае гипсовая масса, бинты и пластыри если и не могли заменить запах эфира, то в полной мере выполняли свою спасительную функцию. Катарина встречала благодарные взгляды пациентов и вновь чувствовала то, в чем нуждалась больше всего, – свою незаменимость.

– Тебя не устраивает оклад? Но я предупреждал, что у нас не разживешься. Потерпи. Я попробую похлопотать. Может, получится выбить прибавку.

– Дело совсем не в деньгах.

– Тогда в чем? Я думал, тебе нравится у нас работать, – попытается он проникнуть в ее мысли, а она промолчит, вслушиваясь в крик души: «Еще как!»

Ей действительно нравится. Она и сама не понимает, что же в заснеженных вершинах Ишгля привлекало ее больше. Возможно, восторженные лица порхающих по трассам туристов. Темные стекла очков и масок скрывают сияние глаз, но между пластиковыми полосками, плотно сидящими на густо смазанных солнцезащитными кремами носах, и подбородками, выбивающимися из распахнутых воротников спортивных курток, – одинаковые сумасшедшие улыбки, сверкающие на солнце. Катарине передается ощущение праздника. Она чувствует возбуждение людей, забывших об оставшихся где-то далеко внизу проблемах, и не может не отвечать на веселье весельем, на шутку шуткой, на смех смехом. Курорт среди белоснежных Альп не оставляет места унынию: он бурлит и кипит, притягивает и порабощает, манит бесконечными удовольствиями. Шезлонги приглашают понежиться в их колыбелях, подставляя усталое лицо теплым лучам, дразнит аромат глинтвейна, обжигает сладкая свежесть щедро сдобренных сахарной пудрой штруделей, беспрестанно скрипят двери деревянных ресторанчиков. Тарахтят моторы ратракторов, пестрят разноцветные флажки, звенят команды инструкторов, утверждая господство цивилизации над природой.

Иногда Катарине кажется, что самое замечательное в ее новой работе – наоборот, ощущение царственного спокойствия, которым делятся с ней многометровые сосны, возвышающиеся над кабинками фуникулера. Природа позволила человеку наслаждаться своим богатством, оставив за собой право наблюдать за ним со стороны и вносить коррективы в развернувшуюся бурную деятельность внезапными снегопадами, непролазным туманом и разрушительными оползнями. Замершие в молчаливом ожидании ветви деревьев, искрящиеся нетронутые снежные склоны наполняют Катарину уверенностью в обязательной смене сезона, погоды и настроения.

Порой врач ловила себя на мысли, что деревянная избушка со стеллажом, заставленным лекарствами, и кушеткой на колесиках – не что иное, как ее излюбленное средство избавиться от проблемы – спастись бегством, очутиться в другом мире, в ином измерении, оказаться незнакомкой среди чужих людей.

Все это вместе и по отдельности, бесспорно, привлекало Катарину. Кроме того, сквозь снега очень быстро просочился запах чудодейственного бальзама.

«Ловко», – хвалит ее работу начальник службы спасения. Рука незадачливого горнолыжника надежно зафиксирована лангетой. Хирург оттирает запястья от гипса, поучительно рассказывая бедолаге об ограничении подвижности его правой верхней конечности в ближайшие несколько недель.

– Здорово ты справилась, – повторяет мужчина, когда расстроенный пациент удаляется из пункта «Скорой помощи».

– Это пустяки, Патрик. Обычное растяжение. Раз-два, и готово.

– Именно так. Быстро и профессионально. Мне нравится смотреть, как ты работаешь, – хвалит начальник службы спасения, направляясь к выходу.

У самой двери он останавливается и тихо говорит, пытаясь встретиться с Катариной глазами:

– Мне вообще нравится на тебя смотреть.

Доктор Тоцци не смущена, не озадачена, не растеряна. Она не готова. Не готова не то чтобы отвечать на флирт, кокетничать и томно закатывать глаза, не готова даже задумываться над скрытым тайным смыслом слов Патрика и возможными последствиями. Но, несмотря ни на что, она женщина. А представительница слабого пола, обнаружив интерес мужчины, при первой же возможности невольно бросит взгляд в зеркало, чтобы убедиться в собственной неотразимости. Катарина поражена: две недели чистого горного воздуха сделали свое дело. Черные круги, разливавшиеся синяками от висков к носу, до конца не исчезли, но потеряли мрачность, тусклые волосы выгорели и заблестели новым оттенком, черты лица будто разгладились, стали мягче, и вместо резких вопросительных ноток заиграли новыми утвердительными красками. К ней постепенно возвращается уверенность. И то, что начальнику службы спасения по нраву самодостаточные женщины, естественно, не может не добавить ему дополнительных очков.

– Напиши, пожалуйста, каких препаратов не хватает в твоей «больнице». Может быть, тебе еще что-то нужно? – спрашивает Патрик через пару дней.

– Да. Лошадок двести пятьдесят под капотом.

– Любишь гонять?

– Люблю своих детей. Хотелось бы побыстрее к ним возвращаться.

– У тебя есть дети?

– Двое. Мальчик и девочка.

Патрик Якобсон отворачивается, не решаясь задать следующий вопрос, на который Катарина сама не знает ответа. Юридически муж есть, а…

– А?.. – начинает начальник службы спасения.

– Нет, – решается Катарина и неожиданно интересуется: – А у тебя? – Заливается краской и продолжает: – Есть дети?

– Дочь. – Голубые глаза белокурого верзилы безуспешно пытаются выудить на поверхность мысли женщины. Катарина включает взгляд вежливого любопытства, за которым больше ничего увидеть нельзя.

– Живет с матерью и отчимом в Вене, – обнадеживающее пояснение.

– Ясно, – коротко и сухо, что не сулит начальнику службы спасения никаких перспектив. Но, может быть, не стоит опускать руки и все-таки попытаться? Если не сейчас, то в другой раз: – Ты говорила, твой «Поло» барахлит. Хочешь, посмотрю?

«А вдруг?»

– Спасибо. Мне уже починили на выходных в мастерской.

«Опоздал».

Или:

– Сегодня сильный ветер. Не стоит дежурить на склонах. Я сообщу, если что.

Верный способ завоевать симпатию.

– Я привыкла выполнять свою работу сама.

Холодное раздражение. «Ну и штучка!»

А еще.

– Здесь недалеко есть красивое ущелье и одна старинная легенда о его происхождении. – Они стоят на горе. Катарина рассматривает в бинокль склоны. Патрик рассматривает Катарину. – Давай подъедем, посмотрим, я расскажу.

Говорят, придуманная кем-то небылица о разлученных влюбленных действует на женщин гипнотически. Сколько глаз наполнялось влагой от этой сказки, сколько сердец трепетало от жалости, сколько губ тянулось к губам, поведавшим историю истинной верности. Патрик очень рассчитывает сдвинуть с места неприступную крепость проверенным способом.

– Давай, – кивает Катарина.

«Есть!» Он разворачивается, приглашая симпатичного хирурга следовать за ним.

– Падение на пятом склоне, – несется вслед начальнику службы спасения, и врач ускользает в противоположном направлении.

Кроме того.

– Может, поужинаем как-нибудь вместе?

Зачем эти непонятные игры, намеки и пустая трата времени? Она ему нравится, почему бы не расставить точки над «i»?

– Вряд ли.

– Почему?

– Меня ждут дома.

И наконец.

– Я подумал, почему бы нам не сходить куда-нибудь в субботу вместе с твоими ребятами?

Отличный вариант расположить к себе женщину, проявляя внимание к ее детям.

– Боюсь, не получится. Субботу они проводят с отцом.

– Значит, ты будешь свободна?

«Черт, Патрик! Ты поймал меня! Я могла бы сходить с тобой в ресторан, в кино, в галерею и даже в постель, постаравшись, чтобы информация о моих путешествиях дошла до Антонио. Твой мужественный вид вызовет зависть у любого самца и заставит двигаться в направлении уже ненужной женщины. Но я не могу, Патрик! Ты слишком хорош для того, чтобы быть использованным таким способом. Нет ли у тебя менее симпатичного знакомого, страдающего отсутствием харизмы и искренней симпатии ко мне?»

– Послушай, давай не будем смешивать личную жизнь с работой, ладно? Дело не в тебе. Просто у меня такие правила: не заводить отношений с коллегами. – Мягко, но твердо.

– Ладно. – Согласие, но сомнительное и, естественно, временное.

Патрик не оставляет попыток. Что же еще он сможет сказать, услышав ее просьбу о расчете?

– Это из-за меня? – испуганно произнесет он.

– Нет-нет, – поспешит успокоить Катарина.

И тогда он поинтересуется:

– А из-за чего?

И что ответить? Сказать правду? Что работа казалась ей почти идеальной, условия – хорошими, а настойчивые попытки начальника службы спасения сблизиться с ней – приятными? Что все было замечательно до вчерашнего дня?

Катарина выключает двигатель и щелкает кнопкой дистанционного управления. Ворота гаража отрываются от земли и через двадцать сантиметров вновь устремляются вниз. Женщина механически играет пультом, удовлетворенно кивая после каждого удара автоматических дверей об асфальт, будто это сотрясение тишины способно выбить из памяти нежданную встречу.

Туристы, рассекающие снег, отличаются друг от друга мастерством, ростом и цветом комбинезонов. Другие более или менее индивидуальные черты они приобретают, лишь снимая шлемы и освобождая глаза из плена солнцезащитных очков. Мужчину, затормозившего возле нее, Катарина не узнала бы никогда, спокойно проехала бы мимо, не обернувшись, не скосив глаза, не поймав себя на мысли, что в облике промчавшегося мимо лыжника что-то неуловимо ей знакомо. Но он решил заговорить с ней.

– Катарина?

Саднящий стук в груди и висках, сухая горечь на верхнем небе, мгновенные, отвратительные слезы в глазах и дрожь в голосе, с которыми необходимо справиться во что бы то ни стало.

– Антонио?

Муж стягивает маску и, внимательно изучив форму Катарины (на ней обычные штаны и куртка службы спасения с нашитыми красными крестами на рукаве и спине), все же спрашивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю. А ты?

– Вчера приехал покататься дней на десять.

Пауза.

– Работаешь, значит? Давно?

– Месяц.

– Почему ты ничего не сказала мне?

– А разве ты спрашивал?

– Да… Действительно…

– Если хочешь, я могу рассказать тебе, – Катарина кивает на ресторанчик неподалеку. – Зайдем?

– Нет. Извини. Как-нибудь в другой раз.

Антонио оборачивается и смотрит на склон, по которому уверенно скользит лыжница в ультрамариновом, привлекающем внимание комбинезоне. Мгновение – и она резко останавливается возле них, сдергивает маску и, смеясь, подставляет мужчине для поцелуя обветренную щеку.

– Ты обогнал меня!

– Клянусь, это вышло случайно! – В голосе Антонио столько нежности, что Катарине хочется исчезнуть и никогда больше не слышать, как он разговаривает с другой женщиной. Ей адресовано все тепло, весь темперамент его певучего итальянского тембра, а для жены он хранит теперь ледяные, почти равнодушные ноты.

– Больше не делай так! – грозит ему пальцем спутница.

– Ни за что!

«За что? – думает Катарина. – За что мне это знакомство? Лучше бы я продолжала воображать на месте яркого комбинезона молодую амбициозную стерву привлекательной наружности, а не видеть, что ты предпочел мне даму, в которой на первый взгляд нет ничего примечательного, кроме броской спецодежды. Тонкие русые волосы стянуты в тугой пучок, косметика отсутствует, густые неровные брови наползают на верхние веки, белесые жидкие ресницы и круглые удивленные глазки. Она хихикает, и ее голова качается взад-вперед, как у болванчика, а из-под воротника выпрыгивает второй подбородок. Если она – предел твоих мечтаний, Антонио, то кто же тогда я?»

– Это Катарина, – вспоминает о ней муж.

Катарина видит, как в глазах соперницы сменяют друг друга мгновенное осознание, оценка, изумление, грусть, смущение, над которым все же берет верх торжество победителя. Она кивает Катарине и с вызовом произносит:

– Элиза.

«Она же не думает, что я скажу ей, будто мне очень приятно…»

– Ладно, – Катарина делает несколько шагов в сторону. – Мне надо работать.

– До свидания, – насмешливо-вежливо бросает ультрамариновый комбинезон.

– Знаешь… – неожиданно произносит муж.

– Да?

– Довольно странно видеть тебя работающей без белого халата, лампы, операционной и пациентов без сознания.

И тут Катарина не выдерживает:

– Во всяком случае, я по-прежнему предпочитаю общаться с теплокровными, – она кидает острый взгляд за спину Антонио.

– Зря вы так. Дельфины – просто потрясающие создания. – Элиза говорит медленно, слегка высокомерно, тонко намекая, что замечание Катарины все же задело ее. – Они очень умные, понятливые и великолепно выполняют команды.

– На самом деле Элиза – отличный дрессировщик, – встревает Антонио.

– В этом я нисколько не сомневаюсь, – усмехается Катарина. «Тебя она выдрессировала отменно. Бросился защищать любимую от нападок стервы-жены, хотя помощи ей никакой и не требовалось. Такая сама кого хочешь проглотит. Работает с дельфинами, а повадки акульи!»

– Нет, ты только послушай! Если бы ты только видела, как ловко она ими крутит! Думаешь, арсенал ее питомцев ограничен обычными прыжками сквозь кольца и всем известной игрой в мяч?

– Я ничего не думаю. – Катарина делает новую попытку уйти, но муж несется дальше:

– А ты можешь себе представить танго с дельфином? А знаешь, каково плыть, стоя у него на спине? А Элиза ведь не только тренер, она научный работник, психолог, выпустила книгу и скоро получит степень.

– Поздравляю.

– Ладно, Антонио, довольно, – смущенно встревает дрессировщица. Заметно, что все происходящее женщине приятно, но даже она чувствует, что мужчина перегнул палку.

– Да почему же довольно? Катарина, ты должна знать, что Элиза – просто замечательный тренер!

– Я рада. За тебя.

«Я думала, ты жесток, Антонио, но, похоже, ты просто глуп. Мог бы догадаться, что мне как раз об этом знать необязательно».

– Это даже описать невозможно, как она общается с дельфинами. Я просто слов не найду. Она делает это так же хорошо, как…

– Как я – аппендэктомию?

– Что?

– Она беседует с афалинами так же отменно, как я провожу аппендэктомию, – твердо повторяет Катарина.

– Не понимаю, при чем здесь удаление отростка.

«Зато понимаю я».

– И потом, аппендэктомию ты давно не проводишь.

– Спасибо, что напомнил.

«Именно поэтому ты и заинтересовался дельфинами».

– А кстати, чем ты здесь занимаешься?

– Вывихи, трещины, растяжения, переломы…

– Понятно, – резко перебивает муж. – Ничего интересного. Поехали, – командует он Элизе и, бросив жене снисходительное «увидимся», отталкивается и уносится вниз по склону.

– До свидания, – насмешливо произносит соперница и спешит за своим обожателем.

Катарина замирает и смотрит им вслед до тех пор, пока виляющие спины не превращаются в еле различимые черные точки и в конце концов не исчезают совсем.

– Смеешься? – спрашивает она у невидимой Элизы, чей яркий комбинезон все еще мелькает в глазах. – Только не рассчитывай на поддержку Антонио, если однажды дельфин сбросит тебя со спины и ты не захочешь рисковать снова. Чем тогда ты сможешь удивить охотника за трофеями – «обычными прыжками сквозь кольца и всем известной игрой в мяч»? Даже не думай! Разве ты не слышала? Вывихи и переломы его не интересуют. – Катарина захлебывается словами. – Что же он творит, наш драгоценный Антонио? Примял меня, как плуг маргаритку, и даже не заметил. Смотри, Элиза! Как там у Бернса?

… И ты, виновник этих строк,

Держись, – конец твой недалек.

Тебя настигнет грозный рок —

Нужда, недуг, —

Как на весенний стебелек

Наехал плуг…

– Наехал плуг, – повторяет Катарина, глядя в зеркало. Открытые наконец ворота гаража заманивают спасительным черным чревом, предлагая женщине убежище от новых потрясений и унижений. Она прижимает руки к горящим щекам и отчаянно спорит сама с собой.

– Я просто не поеду туда. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

– Опять убегаешь?

– А разве я должна стремиться туда, где об меня вытирают ноги?

– А разве ты должна прятать голову в песок?

– Я не хочу выискивать на склонах ультрамариновый комбинезон, не хочу видеть их воркования, не желаю слышать, как он восхищается танцующими дельфинами, не могу осознавать свою несостоятельность!

– Позвони Патрику и скажи, что увольняешься из-за парочки заезжих туристов.

– В конце концов, я могу просто попросить пять дней за свой счет!

– И будешь страусом!

– И буду страусом!

Катарина показывает воротам язык, заводит мотор и трогается с места.

– Сегодня, тринадцатого февраля, состоится… – бодро вещает радио.

Женщина бьет по тормозам.

– Тринадцатое… Тринадцатое… Я никуда не поеду!

– И будешь страусом! – напоминает голос.

– Пусть!

– И станешь жалеть!

– Ну и что!

– Тебя пугают обычные суеверия.

– Да!

– Как же тебе справиться с куда большими страхами! Ты действительно несостоятельна, неинтересна, неамбициозна и непривлекательна. Одно сплошное «не»!

Очень быстро, боясь передумать и стараясь больше не смотреть в зеркало заднего вида, Катарина включает первую передачу и нажимает на газ.

3

– Тормоз! – возмущенно кричит Лола Хосе. – И это называется классный оператор! Упустить такой момент!

– Не переживай! Здесь еще три водостока.

– А если в остальных не будет такого количества льда?

– Значит, наберем глыб и спустим их по трубам еще раз или запишем звук на монтаже, если тебе это так принципиально.

– А тебе нет?

– Да кому интересно смотреть на уборку крыш?

– Тому, кто никогда раньше не задумывался, что существование человека на земле может прервать сосулька, тому, кто даже не представляет, как эта сосулька выглядит.

– Ты делаешь фильм о глобальном явлении – снеге, а мы уже в третий раз приезжаем в Россию. Зачем? По-моему, одной командировки и пятнадцати минут интервью с домбайскими альпинистами вполне достаточно для часового фильма.

– Это мой фильм, – бурчит Лола, – а в России снежный покров оказывает самое большое влияние на жизнь людей. Твое дело – слушать и снимать.

– У нас уже километры пленки потрачены на мультикары, погрузчики и вакуумные пылесосы, а на экране появятся самые красивые секунд на пять.

– По-твоему, я делаю много лишней работы?

– Да. Лишней, а то и вовсе ненужной.

– Ненужной?! – захлебывается обидой Лола. – Например?

Хосе нажимает кнопки «Бетакама», поворачивает Лоле экран.

– Вот это зачем?

В камере розовощекий, упитанный малыш младшего школьного возраста вдохновенно читает:

…Под голубыми небесами,

Великолепными коврами,

Блестя на солнце,

снег лежит…

Картинку с ребенком сменяет женщина средних лет, которая декламирует:

… Он лег на землю и на крыши,

Всех белизною поразив.

И был действительно он пышен,

И был действительно красив…

– Ты можешь объяснить, на кой тебе эти кадры? Ты понимаешь хоть слово?

– Можно перевести, но необязательно. Смысл в том, чтобы сравнить жизнь, показать общность людей. Везде, где бы ни жил, человек восхваляет свою природу. Пусть этот московский мальчик лопочет про снег: я запущу вслед за ним мексиканскую девочку, декламирующую отрывки из «Будем как солнце»[107].

– Все равно, – упрямится Хосе, – ты все это могла отснять на Домбае: и уборку улиц, и чистку крыш, и «конкурс чтецов». Сибирь и Москва – напрасная трата времени.

– В Москве – хорошая техника и широкие проспекты, а в Сибири снег другой.

– Чего? Как это другой?

– Я читала, что там, бывает, с неба падают снежинки диаметром до тридцати сантиметров. И это похоже на огромные, пушистые белые меховые шапки.

– Там не было такого.

– Не было. Но нам могло повезти.

– Ты сумасшедшая!

– Поосторожней, если не хочешь оказаться в Якутии.

– А что в Якутии?

– Минус сорок, и вместо снега на лицо будут падать острые иглы льда.

– Нет уж, лучше в ЮАР!

– А что в ЮАР?

– Сильнейший снегопад, размыты дороги. В общем, Мерида месяц назад.

– Откуда ты знаешь?

– С утра сказали на «Евроньюс».

– И ты молчал?! – Лола быстро набирает номер в мобильном и обращается к администратору телекомпании в далекой столице штата Юкатан: – Анхелика, милая, мне срочно нужны два билета Москва – Йоханнесбург или Москва – Кейптаун.

– Нет, – стонет Хосе, а Лола, сияя, подмигивает:

– Да!

4

– …Нет, я не чи-тал Дось-то-евсь-ко-го.

Соня не слышит, что последнюю фразу студент повторяет уже в четвертый раз. Заданный текст осилен, и группа ценителей русского языка ожидает ее реакции. Преподаватель не следит за правильностью диалога, мысленно она проговаривает совсем другое.

– Соня? – Тоненькое, неуверенное и счастливое.

– Здравствуй, мой хороший. Это мама. Как у тебя дела? Ты кашку кушаешь?

– Дя.

– Бабушку слушаешься?

– Дя.

– Кто разговаривает с Микой?

– Соня.

– Я уже скоро приеду, милый. Мама так по тебе соскучилась. А ты по мне?

– Дя.

– По кому ты соскучился?

– Соня.

– Что тебе привезти, родной?

– Поню.

– Ты хочешь пони? Мама привезет тебе пони, договорились?

– Дя.

– Кто привезет Мике пони?

– Соня.

– Со-ня, – осторожно трогает ее за плечо удивленный студент, – ми за-конь-чи-ли.

– Да? Извините? Где мы остановились?

– Нет, я не чи-тал Дось-то-евсь-ко-го.

– Очень хорошо. То есть если не читали Достоевского – это плохо, а произнесли вы хорошо.

– Я чи-тал, там то-же би-ла Со-ня.

– Да? Ах, ну да, Мармеладова.

– Лю-би-ла Ро-ди-о-на.

– Да. Точно.

– Но ви с ней не по-хо-жи.

– Наверное, нет.

С литературными персонажами Соня себя не сравнивала, тем более с такими. Школьная программа, вихрем проносящая подростков по классике, оставляет воспоминания о «живодере» Герасиме, «недалекой» Наташе Ростовой, «проходимце» Печорине и «проститутке» Сонечке Мармеладовой. Историк Зырянская, конечно, понимает, что все они – герои своего времени, но размышлять о писательском замысле и истинном характере произведений у нее нет ни сил, ни времени, ни желания.

– Ви дру-га-я.

– Надеюсь. К тому же, насколько я помню, героиня Достоевского была блондинкой с голубыми глазами, чего обо мне никак не скажешь.

Несколько продвинутых учеников благосклонно смеются. Остальные фальшиво улыбаются и смотрят на товарищей пустыми глазами.

– Ладно, оставим это. У нас не урок русской литературы, в которой я, признаться, не слишком сильна, – говорит Соня на немецком, – давайте перейдем к следующему диалогу.

– Мармеладова – покорная, идущая на поводу у судьбы, – упрямо продолжает искать отличия австриец уже на родном языке.

– А я нет?

– Думаю, нет. Вы приехали в чужую страну, работаете, идете к намеченной цели. Разве обстоятельства могут заставить вас свернуть?

«Еще как!»

– Я не знаю.

– Героиня Достоевского не ищет выхода, идет по самому легкому пути.

– Мне не кажется, что выбранный ею путь был таким уж легким. Напротив, – все же вступает Соня в полемику, внезапно ощутив необходимость защитить до того не очень приятный ей персонаж. Или, может быть, ей хочется оправдать себя? – Мармеладова – добрая, искренняя, честная, чистая, если хотите. Именно она, а не прозорливый следователь заставляет Раскольникова признаться и раскаяться. А что касается рода занятий, так иного способа избежать голодной смерти у нее действительно не было.

– Она просто не задумывалась о других возможностях.

– Вы считаете, они существуют всегда?

– Абсолютно.

Соня с грустью смотрит на самоуверенного максималиста. Как знать, найдет ли он вариант для ее истории?

– Представьте себе, что необходимо собрать деньги на лечение больного ребенка. Вы знаете, как это сделать незаконным путем, а альтернативы придумать не можете. Недвижимостью вы не располагаете.

– Что если продать московскую квартиру, мама? Я бы хотела избавиться от своей доли.

– Ты с ума сошла, Соня! А что, если завтра я захочу вернуться на Родину? Об этом не может быть и речи. Я никогда не соглашусь!

– Работать, чтобы собрать необходимую сумму, вам придется очень много лет, стоять на паперти – и того дольше. Кредит вам не дают.

– Извините, мадам. К сожалению, банк не считает вас надежным клиентом.

– Но я все отдам.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашей платежеспособности, но банку нужны гарантии.

– У меня же есть доля в московской квартире!

– В квартире прописан несовершеннолетний ребенок, и даже в случае вашей несостоятельности жилье останется за вами. Наших юристов такая собственность не устраивает.

– У меня прекрасные поручители!

– Профессор университета, чей месячный оклад не составляет и сотой части от суммы, которую вы просите, и богатый американец, чьи адвокаты не дадут отщипнуть ни крупицы от его состояния. Кстати, почему бы вам просто не занять у него денег?

– В долг вы взять не можете.

– Мама, я хотела бы попросить у Стива некоторую сумму.

– Какую?

– Тысяч пятьдесят.

– Пятьдесят чего?

– Долларов.

Молчание.

– Мама?

– Зачем тебе?

– Это не мне. Я должна их отдать. Вместо Антона.

– Я всегда знала, что твое замужество ничего, кроме неприятностей, нам не принесет.

– Мама, деньги надо отдать. Они нужны для Анечки.

– Ты печешься о его девочке? Забудь о ней! Нет Антона – нет проблемы.

– Все как раз наоборот. Нет Антона – есть проблема.

– А как ты собираешься возвращать этот долг? Нет, я не желаю из-за твоих приступов добродетели испортить отношения со Стивом. Анечка обойдется.

– Так что же делать? – пытает Соня студента.

– Например, организовать специальный фонд и собирать деньги в помощь ребенку. Делать почтовые рассылки, давать объявления на сайтах. Мир не без добрых людей.

Да, это точно. На открытом Соней банковском счету – уже двести евро, присланных сердобольной одноклассницей. Люди не спешат расставаться с заработанным, если гарантом их целевого использования не служит какое-либо медийное лицо. А историк Софья Панова? Да кто она такая?

– Это слишком сложно.

– Конечно! Преступить закон куда легче!

«Точно. Переписывать страницу за страницей из-за того, что в одном месте не довела до конца хвостик над «ля», в другом проткнула бумагу, а в третьем поставила кляксу; мило улыбаться аптекарю и снисходительно кивать, когда, не дожидаясь рецепта, тебе протягивают тюбики мазей, снимающих отеки ног и боли в измученной постоянной работой спине; тратить последние гроши на жесткие щетки, чтобы оттереть намозоленные пальцы от чернил, въевшихся в кожу; безуспешно пытаться избавиться от приступов тошноты и омерзения к себе – что может быть проще?»

– Вы говорите, что прочитали «Преступление и наказание», и утверждаете, что совершить злодеяние легко? А как же муки совести?

– Какие муки совести у плохих людей?

– Вы считаете, что хороший человек не может нарушить закон?

– Не может. Или, во всяком случае, не должен.

– А как же Робин Гуд?

– Прославленный йомен из Локсли? Миф английских баллад?

– Почему же миф? Если чье-то существование не доказано, это не значит, что нельзя верить в его существование.

– Допустим. И верующие наградили его прекрасным метким титулом «Принц воров».

«Наконец-то имя мне найдено, – неожиданно вспоминает Соня классика. – Продам партитуру и превращусь в королеву мошенников. Вот только царствовать в Ноттингемских лесах мне не придется. Мои варианты – бескрайние воды Лос-Анджелеса или каменные джунгли Москвы, а заповедник мне грозит, скорее всего, сибирский. Это в том случае, если депортируют. А могут ведь и оставить у себя на довольствии или, чем черт не шутит, мамочка вновь вспомнит о блудной дочери и попросит своего ненаглядного похлопотать о моем переводе в Алькатрас».

– Значит, вы уверены, что преступление совершить легко и ничто не будет терзать человека, избравшего этот путь?

– Уверен.

– А как же страх разоблачения? – Его семена уже проросли в Сонином позвоночнике, висках, ступнях, ладонях, дыхании.

– Этого аферист заслуживает в полной мере.

«Вот – все, чего я достойна: удручающих размышлений о лучшей тюрьме на планете, выучившего мои болячки фармацевта и знаний о точном количестве шагов от закутка в общежитии до второй по ходу осмотра комнаты на Макартплатц»[108].

– Кстати, – продолжает диспут австрийский юноша, – в данном случае есть еще один довольно простой способ избежать нарушения закона.

– Какой? – Соня затаила дыхание; она ощущает внутри себя крохотные шарики надежды, наполняющие кровь.

– Кем приходится больной ребенок человеку, который решил собрать деньги?

– Предположим, никем.

– Тогда ответ очевиден. Нужно просто отказаться от преступления.

– То есть отступиться от помощи?

– Вот именно.

В ушах – треск от миллиона лопнувших пузырьков.

– Знаете, – разочарованно заключает Соня, – а ведь вы не правы. Между мной и Мармеладовой есть кое-что общее.

– Что же?

– Мы обе не страдаем равнодушием!

– Если кто и страдает равнодушием, так это ты, – возмущается молоденькая японка, которая раньше казалась Соне довольно милой, а теперь напоминает готовую вцепиться в глотку гиену. – Пожалела банку чернил для общего праздника! Да этой краски завались в любом магазине.

– Вот и сходили бы туда, – огрызается Соня, – а не шлялись бы по чужим комнатам!

– У тебя было открыто.

– Это не дает вам право заходить и брать без спроса чужие вещи.

– Что с тобой? – удивляется искусствовед из Бремена. Он хорошо знает эту русскую, изучающую австрийских кайзеров. Никогда раньше она не была жадной и не позволяла себе разговаривать в подобном тоне ни со студентами, ни с соотечественниками, которым показывает красоты Зальцбурга, ни, тем более, с коллегами. А теперь свирепо сверкает черными глазами, будто хочет сжечь виновных прямо здесь, в холле, вместе с растянутым над их головами плакатом. – Не злись, Соня. Красиво ведь получилось. Тебе не нравится?

– Я в восторге, – мрачно цедит девушка.

На баннере, закрепленном под потолком, красуются два алых сердца, а между ними драгоценной Сониной тушью криво нацарапано «Happy Saint Valentin`s Day»

– У Valentin на конце «е», – презрительно добавляет она.

– Подумаешь, пропустили случайно, – продолжает склоку японка, – сейчас вставим аккуратненько.

– Тушь кончилась, – робко сообщает искусствовед.

Соня холодеет:

– Как кончилась?

Если бы она умела падать в обморок, это мгновение стало бы изумительно подходящим для потери сознания. Соня не отказалась бы даже от нескольких секунд беспамятства. Настенные часы показывают начало восьмого. Десять минут назад улыбчивый китаец закрыл на уикенд свою лавочку канцелярских принадлежностей для каллиграфии и отправился отдыхать. Сонин стол в маленькой комнатушке завален бумагами. На спрятанной в самом низу партитуре «двухвековой давности», которая должна быть готова к понедельнику, недостает последней строки.

5

«Романа только мне не хватало», – уныло размышляет Катарина, наблюдая за Патриком. Рослый, голубоглазый, светловолосый, широкоплечий, к тому же совсем не глупый, выдержанный, надежный – в общем, мечта любой одинокой женщины. «А может, действительно именно тебя мне и недостает для того, чтобы окончательно распроститься с прошлым, которое за сегодняшнее утро уже три раза проскользило мимо меня, удостоив лишь безразличным кивком?»

– Привет! – Начальник службы спасения снимает очки и по привычке щурится – солнца сегодня нет.

– Привет.

– Как дела?

– Все спокойно, – сообщает врач с некоторым сожалением.

– Мечтаешь о переломах?

«Мечтаю о переломе в своей судьбе».

– Пожалуй.

– Видимость сегодня плохая, так что с большой долей вероятности тебе может повезти.

– Циник.

Циник, как обычно бывает, оказывается абсолютно прав. Полтора часа спустя Катарина разгоняет собравшуюся на склоне толпу из пятнадцати человек, чтобы склониться над столкнувшимися лыжниками. Оба неудачника валяются на снегу, нелепо растопырив поврежденные конечности, и, забыв о боли, поливают друг друга отборной бранью:

– Смотри, куда едешь, придурок!

– Не стой посреди дороги, осел!

– Эй, полегче, – пытается успокоить Патрик разбушевавшихся туристов, чтобы дать возможность врачу осмотреть их.

– Дай только добраться до тебя, остолоп! Научись сначала кататься!

– Это ты у меня получишь, урод, чтобы такие по склонам не шатались!

– К счастью, господа, – вмешивается в перепалку Катарина, – присутствие вас обоих на склонах в ближайшее время нам не грозит. У вас, господин придурок, судя по всему – закрытый перелом правой ноги, который выведет вас из строя на пару месяцев. Этого можно было избежать, если бы вы не налетали на людей или, по крайней мере, соблюдали технику безопасности, что позволило бы вашей лыже вовремя отстегнуться.

Катарина отводит взгляд от онемевшего от ее наглости курортника и поворачивается к его оппоненту, на лице которого сияет улыбка победителя.

– А вы, господин осел, – продолжает она, – не стояли бы у людей на пути и целее были бы. На первый взгляд у вас проблемы с мениском, а это неважная штука, я вам скажу: попахивает операцией и, возможно, даже не одной.

– Ой, – жалобно вздыхает лежащий на снегу здоровый детина.

Наблюдающая представление публика довольно хихикает.

Обеспечив необходимую для работы тишину, хирург начинает осторожно ощупывать поврежденные ноги, не забывая поймать и оценить удивленный и восхищенный взгляд начальника службы спасения. Катарина надрезает специальным ножом дорогие комбинезоны, рвет их, не обращая внимания на протесты, осматривает опухшие конечности.

– Сейчас доставят носилки, и вас отнесут в медпункт. Там я введу вам обезболивающее и сделаю все необходимое, чтобы ваши ноги были надежно зафиксированы и доставляли вам как можно меньше беспокойства до тех пор, пока вы не окажетесь в надежных руках больничных хирургов. Понятно?

– Вполне, – раздается из толпы насмешливый голос Антонио. – Носиться по склонам в поиске парочки ушибов и вывихов, отчитывать больных и накладывать шины – прямая обязанность врача на горнолыжном курорте. Это гораздо проще, чем, засунув подальше гордость, по-прежнему сидеть дома и заниматься воспитанием детей.

«Вот и оно – тринадцатое число! И что же я слышу? Ты разыгрываешь оскорбленное достоинство? Тебя так задело то, что я отказалась от твоей помощи? Конечно, ты хотел выглядеть благородным. Чтобы про тебя говорили: «Ушел, но не бросил». А теперь кто-нибудь из знакомых может увидеть, чем занимается твоя жена, чтобы прокормиться, – и тебе придется оправдываться и доказывать, что я, мол, сама этого захотела. А потом еще и изводиться, поверили или нет. Что ж, Антонио, это твои проблемы. Ты настолько привык, что за два года я стала зависимой от тебя, что решил продолжать по-прежнему диктовать мне условия? Или я сама приучила тебя, да и себя, к мысли, что ты можешь указывать мне, что и как я должна делать? Если ты вернешься, Антонио, наша жизнь, наверное, вновь потечет по приятному тебе руслу, но ты и возвращаться не желаешь, и хочешь мне доказать, что мое нынешнее занятие и выеденного яйца не стоит».

Забыв на какое-то время о своих обязанностях, Катарина молча вслушивается в оскорбительные речи мужа:

– Сейчас опытный доктор привяжет к вашим ногам пару досок и проводит до фуникулера. Думаю, налогоплательщики согласятся с тем, что наличие этого рабочего места оправдывает себя в полной мере.

– Кто дал вам право?.. – не выдерживает рослый голубоглазый и весьма не глупый блондин.

Катарина останавливает его взмахом руки. «Все в порядке. Если я решила дать отпор сегодняшнему числу на календаре, придется как-то справиться с этим ворохом нелепых нападок».

– Снимай, – повелительно обращается она к Антонио.

– Что?

– Снимай лыжи! Пойдем!

– Куда?

– Туда, – кивает Катарина вверх на деревянный домик медпункта.

– Зачем?

– Увидишь, – зловеще предрекает врач.

– Пожалуйста, – пожимает муж плечами, отстегивая ботинки. Он оборачивается к спутнице, которую до этого мгновения его жена даже не замечала. – Подождешь или пойдешь со мной?

Катарина удовлетворенно отмечает, что на лице Элизы – отчетливое сомнение, стоит ли допускать любимого в общество жены. Однако гордость и желание сохранить превосходство побеждают, и Элиза, к великому разочарованию Катарины, сообщает:

– Иди один.

Если бы Катарина могла, она позвала бы с собой весь стихийно собравшийся зрительный зал – но что поделаешь, придется устроить представление для одного Патрика.

Компания спасателей, тащущих на носилках пострадавших, в сопровождении своего начальника, врача и постоянно отстающего Антонио добирается до места назначения.

Кривящихся от боли пациентов усаживают на кушетки. Катарина закрывает дверь кабинета, ободряюще улыбается пострадавшим и обращается к мужу:

– Давай.

– Что? – не понимает тот.

– Давай: фиксируй, прикладывай палки. Действуй, в общем. Это же так просто.

– Не надо, – боязливым хором протестует кушетка.

– Ты неправильно поняла меня, Катарина!

– Разве? По-моему, все было предельно ясно. Работу, которую здесь выполняет врач, могут успешно выполнять и другие. Так чего же ты ждешь? Перелом ноги, кстати, можно загипсовать, здесь и без рентгена все ясно.

– Как без рентгена? – сникает Антонио.

– Вот так. На ощупь. Так что разводи массу и приступай.

– Брось, Катарина, ты же понимаешь, я не это хотел сказать.

– Я понимаю. Я прекрасно понимаю, что ты хотел сказать. Но и я тебе скажу: я буду делать то, что считаю нужным, понятно? И если у тебя есть желание поговорить об этом, а не о необходимости ставки профессионального хирурга на горнолыжных курортах, я освобожусь через полчаса.

Муж смотрит на часы, потом – в окно, где на середине склона маячит фигурка Элизы.

– Пожалуй, как-нибудь в другой раз, – говорит он, отводя взгляд, и выходит за дверь, вызывая у больных облегченный вздох.

– Здорово ты его, – подмигивает Катарине Патрик, однако ей почему-то не весело. – Твой знакомый?

– Это мой муж, – признается женщина.

– Муж? – удивляется начальник службы спасения. – Ты же говорила…

И скорее для себя, чем для изумленного поклонника, Катарина произносит:

– Бывший.

6

Будущая профи журналистики довела оператора до последней стадии раздражения. С лица Хосе не исчезает угрюмая маска, брови постоянно нахмурены, мышцы даже во сне сведены в напряженном ожидании очередной нелепости, которую выкинет репортер. Мексиканец легко согласился работать с Лолой, да и причин отказываться не было никаких. Хосе легко воспроизводит в памяти давний разговор с начальником.

– Мы берем новую ведущую.

– Отлично, дон Диего. Свежие лица нужны всегда.

– Надеюсь, ты найдешь самый лучший ракурс для этой девушки.

– Преподнесу зрителю вашу протеже в наилучшем виде, – не сдерживает Хосе похотливого смешка.

Главный редактор информационного отдела морщится, но ограничивается снисходительным кивком:

– Постарайся.

– Уверен, она заслужила это место.

Молодой человек вновь позволяет себе вольность. А почему бы и нет, если ты лучший оператор телекомпании, уверенный в своей незаменимости? Реши начальство взъерепениться и уволить тебя, никто другой не сможет уговорить камеру влюбиться в объект в студии и скрыть все огрехи, допущенные гримером.

– Более чем, – спокойно отвечает наглецу начальник. – Она по-настоящему красива.

– Прекрасно.

– Умна.

– Еще лучше.

– Сообразительна, с превосходной реакцией.

– Отличное качество для ведущей новостей.

– Это очень храбрая и смелая девушка. Не вздумай обидеть ее и во всем помогай.

– Конечно, – Хосе несколько теряется от такой лестной характеристики. Что за фифу взял в команду Диего? – Я могу идти?

– Иди, – позволяет главный редактор. – Хотя постой.

– Да?

– Я забыл кое-что добавить.

– Я слушаю.

– Это Долорес Ривера.

– Что? – не сразу соображает Хосе.

– Наша новая ведущая – Долорес Ривера.

– Долорес Ривера?

– Да.

– Та самая?

– Да.

– Знаменитая Лолита Ла Бестиа?

– Вот именно.

– Обалдеть! – не скупится на эмоции оператор и в то же мгновение понимает, что его беззаботной жизни пришел конец.

Нет, он, конечно, не мог знать тогда, что «очень храбрая и смелая» прославленная испанка как огня испугается направленного на нее объектива и наотрез откажется оставаться в студии наедине с «Бетакамом». Не догадывался он, и что бескомпромиссную девушку не остановят ни уговоры, ни угрозы главного редактора – она не захочет изменять в своих репортажах о корриде ни одного слова, ни единого кадра. И его, Хосе, бесценная работа, вместо того чтобы быть чуть урезанной, слегка измененной, станет пылиться на полке, дожидаясь лучших времен. Не ведал оператор и о том, что, собираясь скакать из командировки в командировку, Лола заручится согласием начальства закрепить за ней лучшего из лучших, чтобы картинки внезапно полюбившегося ей снега смотрелись на экране как можно привлекательнее.

Хосе прекрасно знал, что студийные и натурные съемки он проводит на одинаково высоком уровне, однако лень заставляла его впадать в уныние всякий раз, когда в погоне за гонораром приходилось покидать информационный отдел и скакать за журналистами по городам и весям, почти безропотно выполняя самые бредовые их желания и придумывая способы для воплощения разнообразных идей.

Например.

– Я запущу ракетницу, а ты сними только вспышки в небе, – предлагает один из создателей сенсаций.

– Зачем? – удивляется оператор.

– Покажем специалистам, возьмем интервью у уфологов, «найдем» очевидцев явления и объявим о пришествии инопланетян.

– Ладно. Без проблем.

Или.

– Это полная ерунда! – горячится записавший себя в сейсмологи репортер. – Не извержение, а жалкие всхлипы, – чуть не плачет он, глядя на легкий дымок, вьющийся над кратером Попокатепетля и на безуспешные потуги вулкана разразиться хотя бы каплями огненной лавы.

– Сколько мы еще будем ждать? – перебивает горестные стенания Хосе.

– Столько, сколько нужно для достижения результата, – огрызается автор сюжета.

– А какой результат тебе необходим?

– Зрелищный.

– Ага. Без спецэффектов не обойтись.

– Что это значит?

– Это значит, что мы не тратим драгоценное время, ожидая у моря погоды, а возвращаемся в студию, заказываем художникам картонный макет вулкана и пускаем по нему сверху вниз ручьи овсянки с плавающими в каше горящими алым пламенем небольшими кусками бумаги. Вера телевизионной публики в реальность происходящего и отсутствие театральщины на экране гарантированы.

А еще.

– Нет, так не пойдет, – капризно тянет ведущая программы «Поговорим о моде». – Ты снял меня в профиль, а у меня нос с горбинкой. Я должна выглядеть привлекательной, понимаешь? Давай сделаем еще дубль.

– Хорошо. – Хосе снова включает камеру.

– Ужас! – раздается после записи. – Что это за губы? Я тебя спрашиваю: что это за губы? Две страшные опухшие сардельки на моем лице, – хнычет она. – Убери их, пожалуйста!

– Ладно. Снимем тебя общим планом.

– Кошмар! – Очередное недовольство. – Что это за складки на моем животе! Вот что я скажу тебе, виртуоз операторского искусства: делай, что хочешь, сиди в «фотошопе», но я должна выглядеть на экране неотразимой стройной красоткой, а не отвратительной бабищей с пузом бегемота, носом орла и губами гориллы!

Хосе не возражает. Несколько указаний монтажерам, чудеса компьютерного преображения – и вместо ведущей заученный текст в камеру произносит, улыбаясь, неподражаемая Сальма Хайек.

У оператора получается найти управу на любого журналиста и договориться с каждым из них. С каждым, кроме Лолы. Ее не берут ни ласковые просьбы, ни прозрачные намеки, ни открытое возмущение. Она не собирается сворачивать с намеченного пути, никому не позволяет халтурить и борется с малейшей фальшью в предлагаемом зрителю материале.

– Послушай, Лола, мы ведь можем отснять кино, не выкладываясь на полную катушку, – не раз предлагал Хосе. – Хочешь показать разные горы – мы их тебе в Мексике отыщем легко. Снимем скалистую местность – выдадим за итальянские Альпы, зеленые холмы превратим в потрясающие воображение пейзажи Страны басков. Заснеженные вершины отправим в Россию – никто ни о чем не догадается.

– Ты никогда не выступал на арене, верно? – презрительно щурится матадор.

– Верно. И что из этого?

– А то, что не следует считать людей безмозглыми животными, благодарно жующими все, что льют им в миску с телеэкрана. Не надо думать, что зритель ничего не замечает. Искушенная публика включает эфир, чтобы оценить твое мастерство, и, поверь, она способна отличить оригинал от безвкусной подделки.

– Телевидение – это массовая культура, Лола. Основные передачи – ширпотреб, который, как бы тебе этого ни хотелось, пользуется спросом.

– Знаешь, что мне нравится в словосочетании «массовая культура»?

– Что.

– Слово «культура». Для меня это в первую очередь уважение. И именно так я намерена относиться к тем, кто решил оценить мой труд, не украшая свои репортажи ловко придуманными спецэффектами, не обманывая и не допуская фальши. Понятно?

– Понятно, – вздыхает Хосе. Об уютной студии на какое-то время придется забыть.

– Да, кстати. Забыла предупредить. Я не умею работать, не выкладываясь в полную силу.

– Знаешь, это не так уж и плохо.

– Я знаю другое: расслабишься хоть на мгновение, и потеряешь все. Так что, если ты со мной, терпи!

И Хосе терпел. Он безропотно переносит путешествие к спустившимся с гор индейцам, которые столкнулись с цивилизацией, убегая от холода. Оператор с удовольствием снимает, как довольная Лолита демонстрирует индеанкам косметические новинки, показывает удивленным женщинам чудеса под названием «швейная машинка» и «электрический вязальный станок», который заставляют щелкать, жужжать и сцеплять непонятным образом нити четыре круглые железяки. Хосе с ухмылкой наблюдает, как новоиспеченный автор пытается вслед за обитателями прерий седлать мустангов и почтительно повторяет слова магического заклинания, призванного остановить гнев богов, а вместе с ним и затяжной снегопад. Мексиканец, вооружившись камерой, штурмует Чегет, трясется от мороза среди сибирских кедров и дрожит от страха в час пик в московском метро. Скрепя сердце переносит восхождения на вершины Домбайских гор и на крыши российских домов. Тратит кучу времени на съемки никому, по его мнению, не нужных интервью с профессиональными альпинистами и детьми, играющими в снежки. Оператор выполняет команды Лолы, периодически взбрыкивая, получает мгновенный отпор и гадает, какой же станет та неведомая капля, что в один замечательный миг все же переполнит чашу его терпения. И сейчас в эту каплю грозил превратиться Йоханнесбург.

Хосе смиряется с желанием Лолы окунуться в атмосферу «золотой лихорадки». Он даже не намекает, что путешествие в Голд Риф Сити[109], спуск в настоящую шахту и съемки процесса превращения расплавляемого металла в драгоценные слитки не имеют ровным счетом никакого отношения к тому снегу, который, возможно, и выпал в столице ЮАР, да только успел благополучно растаять задолго до их приезда. Радостные лица людей, подтверждающие факт природного феномена, – вот и все, что удалось им запечатлеть в качестве пригодного материала для фильма. Оператор не пеняет журналистке, не укоряет в напрасной трате времени и действительно старается, воспользовавшись неожиданной командировкой, зафиксировать на пленке как можно больше того, что может пригодиться в будущем. В конце концов, несколько случайных дней в Южной Африке – заманчивое приключение. Он с удовольствием потратил свои песо на покупку сувенирных старинных монет, пропустил пару стаканчиков в любимой пивной «копателя Джо»[110], съездил на сафари и с замиранием сердца спустился вместе с Лолой в клетку с акулами, чтобы в деталях заснять, как сумасшедшая испанка станет кормить этих зверюг.

– Страшно, – говорит он по окончании опасного эксперимента.

– Ни капельки, – смеется его спутница. В глазах – возбужденный огонь, щеки пылают.

– Конечно. Тебе, наверное, не раз приходилось кормить разъяренного быка.

– Быка? Никогда! Ни за что не стала бы этого делать!

– Издеваешься? – Хосе озадачен.

– Вовсе нет.

– Почему не стала бы?

– Он очень опасен.

– Издеваешься…

– Да нет же!

– А акула, выходит, сама невинность.

– Про то, что способна сотворить с человеком эта рыбина, мне известно только теоретически.

– А тебе для того, чтобы испугаться, нужна практика? – ухмыляется оператор.

– Оказалось, что так, – просто и вместе с тем загадочно отвечает Лола.

Она не спешит расшифровывать свои слова, и Хосе спрашивает сам:

– Хочешь сказать, ты, матадор, боишься быков?

«Боится ли она быков? Может быть. Наверное. Даже наверняка. Особенно теперь, когда… Впрочем, это неважно».

– Просто, как любой тореро, я стараюсь до поры до времени держаться от них подальше.

– А от этих тварей, – кивает мексиканец на акул, – держаться подальше не надо?

– Слушай, ты когда-нибудь слышал, чтобы на профессиональной корриде приглашали всех желающих помериться силой с быком? Нет? Правильно. И не предложат. Потому что если такой смельчак останется в живых – это большая удача. Я думаю, что раз предлагают такое развлечение, как посещение подводной клетки с акулами, то оно достаточно безопасно. Может быть, у акул нет зубов или это особая порода вегетарианцев, или на них надеты невидимые намордники…

– Или они накачаны снотворным?

– Точно.

– Значит, абсолютно все забавы на свете, в которых приглашают поучаствовать человека, не представляют угрозы?

Лола цепенеет, смотрит куда-то мимо Хосе, с трудом разжимает губы и выхрипывает из себя нелегкое, но однозначное:

– Нет, не все.

– Вот видишь. Сама посуди. А прыжки с парашютом, а «русские горки», а экстремальное вождение, а эти бега…

– Хватит! – кричит Лола. – Прекрати! Лучше скажи, хороший материал получился?

– Нормальный.

– Вот и отлично. Просмотри его, пожалуйста, избавься от плохих кадров, чтобы завтра не было проблем.

Оператор медленно закипает, слоги вылетают из него первыми обжигающими брызгами:

– Завт-ра?

– Ага. Поедем в Леседи, познакомимся с древними народами зулу, суто, коса, посмотрим зажигательные ритуальные пляски, увидим настоящие африканские жилища.

– Завтра?

Лола не удостаивает Хосе ответом. Ее молчание и становится той самой каплей, которая переполняет чашу терпения мексиканца. Он вскакивает и орет благим матом:

– У нас завтра с утра самолет!

– Я поменяла билеты, – невозмутимо сообщает Лола.

– Ты? Ты что? – задыхается от возмущения Хосе.

– Поменяла билеты, – спокойно повторяет девушка.

– Как? Как ты могла? Ты меня даже не спросила! – продолжает надрываться оператор.

– А ты бы не согласился! – парирует Лола.

– Конечно, не согласился бы, и не соглашусь! Если хочешь, можешь оставаться, а я сматываю удочки!

– Не получится. Телекомпания продлила нашу командировку.

– Как тебе это удалось?

– Неважно.

– Там все еще метет, Лола? – спрашивает дон Диего.

– Еще как. Знаете, я подумала: снег в Африке перекликается с мексиканской аномалией. Хочу заглянуть к аборигенам, сравнить их с нашими индейцами, расспросить о впечатлениях от непогоды.

– Хорошо. Поезжайте.

– Насочиняла с три короба, да? Рассказала про сугробы, заносы и холода?

– Не твое дело! – огрызается Лола.

– А я вот сейчас позвоню и скажу, что все это неправда.

– Ябеда! – по-детски злится она.

– Именно так мне и следовало бы поступить. Только тебя жалко. Выгонят ведь, – неожиданно сменяет Хосе гнев на милость.

– Пусть!

– Пусть? И что ты тогда будешь делать?

– Придумаю что-нибудь.

– Нет, Лола, не придумаешь. Уже поздно. В тебя забрался микроб журналистики, который не хочет пропустить ни одного ценного с его точки зрения материала. Так и быть. Прикрою тебя. Скажем, что снег растаял за ночь и пришлось придумывать другую канву для сюжета. Но чтобы такое было в последний раз, ясно?

Хосе ненамного старше Лолы, но ей кажется, рядом с ней – отец, который вновь отчитывает ее, ругает, но вместе с тем наставляет на путь истинный и оберегает от возможных и невозможных напастей.

– Ясно, – говорит она, поколебавшись для приличия. – Только я все равно не понимаю, с чего ты так оскорбился и почему так торопишься вернуться?

Жесткие черты оператора мгновенно смягчаются, колкий черный взгляд теплеет. Он думает об уютной квартирке на окраине Мериды, запахе жареных халапеньос[111], красном кухонном фартуке, повязанном на располневшей после родов талии жены, и о чудесном молочном аромате, который витает над сплетенной из стеблей бамбука колыбелью.

– Просто хочу домой, – отвечает Хосе и, глядя на недоуменное лицо Лолы, добавляет с сожалением: – Только тебе этого не понять.

– Тебе этого не понять, – огрызается Лола.

Они с Хосе стоят у подножия зеленого холма, усеянного похожими на ульи хижинами, крыши которых покрыты тростником и соломой. До Леседи, где традиционно принимают туристов с распростертыми объятиями, они не доехали. Водитель, чрезвычайно расстроенный поломкой автомобиля, на вопрос, где же незадачливым путешественникам найти теперь поселения коренных жителей, лишь неопределенно махнул рукой в направлении возвышенности и остался на дороге оплакивать спущенное колесо.

– Куда уж мне, – огрызается оператор. – Мне точно не пришло бы в голову уезжать из страны ацтеков и майя к каким-то зулусам, надеясь на теплый прием.

– Не переживай. Если мы не поняли, что сказал юноша, это не означает, что здесь не говорят по-английски. Многие зулу знают этот язык.

– Сейчас проверим. Он возвращается. И не один.

Молодой человек, что остановил их у входа в деревню, спрыгнув со сторожевой башни и угрожающе пробормотав какие-то заклинания на местном наречии, действительно приближается к ним в сопровождении еще одного аборигена в набедренной повязке с выразительными шрамами на лице. Одеяние второго мужчины столь же лаконично, как у первого, но выглядит гораздо богаче: в отличие от отдельных антилопьих хвостов, болтающихся по ногам часового, его тело опоясано шкурой леопарда.

– Кто вы? – коротко спрашивает он на расшифровываемом английском.

– Журналисты из Мексики, – храбро отвечает Лола. – А вы?

Сверкнув зубами, темнокожий зулу коротко бросает пару слов незваным гостям и, прострекотав приказным тоном несколько фраз второму юноше, быстро удаляется.

– Кто он? – интересуется Хосе, которому не удалось разобрать ничего из сказанного.

– Кажется, «небесный пастух».

– Кто?

– Небесный пастух, – неопределенно пожимает плечами Лола. – По-моему, он так сказал.

– Бред какой-то!

– Может быть, – соглашается девушка и повторяет еще раз: – Sky herder[112].

– Да-да, «небесный пастух», – оживляется стражник, забыв о своей миссии неприступного охранника.

– А что это значит? – невинно спрашивает Лола у паренька, с которым, оказывается, можно объясняться.

– Он видел молнию очень близко.

– Yo tambien[113], – саркастически сообщает Лоле Хосе.

– Тише. Не зли его, – отмахивается она.

– Он получил призыв у Небесного Бога, – почтительно продолжает молодой человек, – и прошел обучение у опытного пастуха.

– Спроси, что же делает этот пастух? – В операторе тоже просыпается любопытство, и Лола покорно переводит.

– Управляет погодой, – гордо сообщает юноша и важно добавляет: – Это мой брат.

– Тебе повезло, – тут же отвечает журналистка. – А что у него с лицом?

– Скарификация, – говорит абориген и, заметив смущение собеседников, поясняет: – Обряд посвящения.

– Господи! – шепчет Хосе Лоле. – Я надеюсь, нас не станут здесь ни в кого посвящать!

Дверь хижины, за которой скрылся небесный пастух, открывается, и человек со шрамами выходит, аккуратно выводя за собой пожилую женщину. Пара медленно приближается к чужестранцам, и Лола решает поинтересоваться у разговорчивого охранника:

– А это кто?

– Прорицательница Данга. Тридцать лет назад она видела сон и проснулась слепой. С тех пор ей открылся дар ясновидения.

– А… – слегка робеют иностранцы.

Предсказательница, поддерживаемая пастухом, останавливается перед пришельцами. Ее одежда резко отличается от неприхотливой мужской: многокилограммовая юбка, выдубленная из коровьей шкуры, мешает движению, делает неторопливую поступь еще более скованной. Не менее тяжелая накидка давит на сутулые плечи, еще сильнее пригибая их к земле, плотное многослойное ожерелье из бисера, спускающееся с шеи, со всех сторон прикрывает полную отвисшую грудь. На голове прорицательницы – шапка, из-под которой жидкими прядями вылезают седые волосы.

Толстые пальцы Данги приближаются к лицу Лолы, мягко ощупывают ее лоб, веки, нос, подбородок. Браслеты из птичьих перьев, украшающие запястья слепой, щекочут кожу, залезают в рот, уши, ноздри. Лола зажмуривается, терпеливо ожидая вердикта странной зулуски. Женщина берет ее за руки и, крепко сжимая их, поднимая к небу пустые глаза, будто испрашивая у него помощи. Наконец она удовлетворенно кивает, отпускает Лолу и что-то тихо говорит сопровождающему.

– Быки много значат для тебя. Это так? – проверяет «пастух» слова ведуньи.

– Да.

– Стало быть, ты не причинишь вреда нашему скоту?

– Скоту? – удивляется Лола. В селении не видно никаких животных.

– Да, – молодой человек показывает на самую большую круглую хижину в центре деревни. – Там живут наши коровы.

– Мы их не тронем, – обещает девушка, и мужчина повторяет сказанное на языке зулу.

Обнажив зубы в загадочной улыбке, прорицательница дергает Лолу за руку.

– Пойдемте, – сообщает девушке переводчик. – Она хочет побеседовать с вами. Если понравитесь, разрешит присутствовать на свадьбе.

– На свадьбе?

– Да. Наследный вождь сегодня женится. Будете откровенны с Дангой, увидите церемонию.

– Хорошо. Пошли, – оборачивается Лола к Хосе.

– Нет, – останавливает их небесный пастух. – Мужчина-чужестранец не должен заходить в жилище предсказательницы. Вы можете гулять по селению, но не вздумайте начинать съемку без разрешения. Чак, – кивает он на младшего брата, – будет вас сопровождать.

Хосе удаляется за стражником, метнув напоследок гневный взгляд в сторону Лолы и прошептав ей:

– Не вздумай ничего скрывать от этой Данги-Ванги.

Журналистка с опаской обходит колючий куст, закрывающий вход в деревню, оставляя позади лежащие по его сторонам два носорожьих черепа, и плетется в хижину ясновидящей. Едва проникнув внутрь, она не выдерживает и спрашивает у правителя погоды:

– Почему все дома круглые и без окон?

– По углам любят селиться духи, приносящие дому несчастья. Садитесь.

Лола покорно опускается на холодный глинобитный пол и осматривается. В центре жилища – очаг, обложенный камнями. Простая циновка с деревянным валиком-подголовником служит хозяйке ложем, стулом, рабочим столом и креслом.

– Здесь нет ножек? – вопросительно обращается девушка к пастуху.

– Под кровать духам проникнуть еще легче, чем в углы, – наставляет тот непонятливую чужеземку.

– А это что? – спрашивает Лола, показывая на огороженную полукруглой веткой часть комнаты, где собраны какие-то предметы.

– Это… – начинает молодой человек, но его прерывает сердитое бормотание. – Спрашивать будет она, а не вы, – сообщает он журналистке смысл бурчания слепой прорицательницы.

Лола замолкает. Ясновидящая опускается на колени, закрывает голову руками и несколько минут сидит неподвижно, затем отрывает от лица одну руку и вытягивает ее по направлению к мужчине. Тот встает, достает из огороженного участка странный металлический полукруг на длинной палке и вкладывает его в ладонь Данги. Та подносит полукруг ко лбу храброго матадора, сердце которой начинает предательски сжиматься от невольного страха.

«Понятно, – думает Лола, – в закутке собраны всякие ритуальные штуки. Что они собираются со мной делать?» Обруч сжимает лоб девушки. Он источает тепло и слегка поблескивает. «Неужели золото?»

Предсказательница держит приспособление и шепчет в левую руку заклинания, словно пытается с их помощью вытащить на поверхность все мысли Лолы. Наконец Данга снимает с головы жертвы драгоценный обруч и обращает к ней слепой взгляд, в котором, как ни странно, читается тайный смысл. Ясновидящая начинает говорить.

– Ты не та, за кого себя выдаешь, – настороженно переводит пастух.

– Нет, – соглашается Лола.

– Но ты можешь ею стать.

– Да.

– Тебе нужны амандлы.

– Что?

– Силы, которые способны разрушить страхи.

– А что это за силы? – вновь забывает Лола о своем статусе отвечающей.

– Предки, Небесный Бог и Знахарство, – объясняет, однако, переводчик.

Данга подползает на коленях к девушке, больно хватает ее за подбородок, тянет его вниз и быстро, горячо, громко сыплет словами.

– Ты считаешь, что твой предок на небе, и грустишь, – сообщает Лоле мужчина. – А это не так. Предки остаются на земле[114] и помогают нам. Ты должна продолжать поддерживать отношения с усопшим, разговаривать с ним, спрашивать совета и не считать себя одинокой и никому не нужной. Данга спрашивает, случалось ли в твоей жизни потрясение спустя короткое время после смерти близкого человека.

– Да.

– Это предок напомнил тебе о своем присутствии.

– Что за чушь! – не может сдержать Лола возмущенного вскрика, а прорицательница повелительно поднимает вверх правую руку и сурово произносит несколько слов.

– Помолчи, подумай. К чему привели тебя испытания и хотел ли этого усопший?

Лола потеряла себя – этого отец не хотел. Лола перестала быть матадором – об этом он когда-то мечтал. У нее был шанс остановиться, оставшись с Мигелем в Бильбао, но она снова убежала от предложенного судьбой случая. Неужели Памплона дана ей для того, чтобы в конечном итоге обрести себя?

Данга следит за метаниями девушки невидящими глазами, не выпуская из своих ладоней левой руки журналистки, будто впитывает в себя ее пульс. Прорицательница поглаживает шершавыми пальцами нежное запястье слушательницы и заговаривает снова.

– Ты найдешь ответ, – переводит ей пастух, – но не забывай и об остальных амандлах. Тебе понадобится их помощь. Ты стремишься во всем оказаться первой, следуй их указаниям.

– Как?

– Чти первого из близнецов.

– Что?

Предсказательница вскидывает руки вверх и громко, лихорадочно твердит:

– Изулу, изулу, изулу![115]

Она прижимает голову Лолы к своему животу, потом резко отталкивает и с укором произносит несколько непонятных слов.

– Ты забыла о нем, – доносится мужской голос.

– О ком?

Вслед за ясновидящей пастух поднимает руки к потолку хижины.

– О небе? – догадывается Лола.

– О первом из близнецов.

– А кто второй? – снова любопытствует журналистка.

– Земля – женщина и мать.

– Значит, я забыла о мужчине и отце?

– Ты забыла о Небесном Боге.

Лола хватает трясущиеся кисти ясновидящей и старается поймать блуждающий взгляд, как будто надеется найти в глазах слепой ответ на свой вопрос.

– А может быть, это он забыл обо мне?

Данга мягко освобождает свои руки и кладет их Лоле на плечи, заставляя вновь опуститься на пол. Прорицательница категорична.

– Он помнит обо всех, – переводит пастух. – Она говорит, он видит тебя, ждет твоих молитв.

– Скажи ей, я никогда не молилась.

– Неважно. Данга уверена, что ты должна будешь попросить его о помощи.

– Когда?

Предсказательница кружится на месте, падает на колени, стучит по земле своей шапкой, затем распрямляется и приставляет ко лбу журналистки указательный палец, четко произнеся несколько слогов.

– Ты поймешь, – сообщает Лоле мужчина.

Ведунья тяжелыми шагами перемещается за спину гостьи. Девушка не видит, что происходит сзади, но чувствует незримые колебания воздуха, которые создают руки Данги. Наконец та замирает и обращается к затылку журналистки с сочувственной нотацией.

– Ты смелая, – повторяет за прорицательницей зулус.

– Да, – охотно соглашается Лола.

– Но ты боишься…

– Да. – Теперь подтверждение звучит без особого энтузиазма.

– Избавься от страха!

– Как?

– Используй третью силу.

– Знахарство? – вспоминает испанка.

– Исцели себя! Заставь работать собственные возможности!

– И что это значит? – пытает Лола «небесного пастуха», но тот лишь в недоумении разводит руками:

– Откуда мне знать?

Долорес ждет продолжения, но Данга затихает, возвращается на свое место к очагу, усаживается напротив Лолы, прикладывает руку ко рту, призывая гостей к молчанию, и начинает тихонько раскачиваться из стороны в сторону и мычать низким голосом какую-то медодию. Пение длится несколько минут. Внезапно ясновидящая резко замолкает, больно хлопает Лолу по руке и произносит одно слово.

– Снимай, – переводит мужчина.

– Что снимать? – Бесстрашный матадор испуганно хватается за одежду.

– Хижину. Ты хотела записать интерьер на пленку. Данга разрешает.

– Можно позвать Хосе? Спасибо. – Девушка вскакивает, но ее щиколотка тут же оказывается в цепких ладонях предсказательницы, которая, судя по гневным интонациям, разражается бранью.

– Нет. Снимать будешь ты.

– Но я не умею, – пытается протестовать Лола.

– Либо так, либо никак, – выдвигает ультиматум прорицательницы «пастух».

– Хорошо, – журналистка идет на попятный. – Я схожу за камерой и вернусь. «В конце концов, объектив «Бетакама» будет направлен не на меня. Как-нибудь справлюсь», – успокаивает себя Лола.

Рука Данги сжимает ногу девушки еще сильнее. Старуха трясет головой и повелительно частит:

– Мы выйдем отсюда, а ты останешься и запишешь все, что тебе надо.

– Она хочет, чтобы я осталась здесь наедине с камерой? – леденеет Лола.

– Да.

– Но я не могу, – умоляюще обращается девушка к предсказательнице. – Я боюсь, понимаете? – Глаза ясновидящей на мгновение становятся осмысленными, полные губы растягиваются в улыбке. – Вы понимаете… – доходит до сознания Лолы смысл происходящего.

– Заставь работать собственные возможности, – повторяет наставления Данги мужчина.

Через десять минут Лола, у которой кружится голова, а по спине и вискам стекают липкие струйки холодного пота, возвращает «Бетакам» взволнованному Хосе. Оператор осматривает драгоценную камеру, убеждается, что сумасшедшая журналистка не причинила ей никакого вреда, и богохульно шлет небу воздушные поцелуи.

– Спасибо! Ты услышал меня! Долорес не повредила, не уронила и не разбила камеру. Как тебе это удалось? – спрашивает он Лолу. Та еле ворочает приклеившимся от страха к небу языком:

– Не знаю. Посмотри картинку.

Хосе включает экран, на котором мелкой рябью трясется картинка.

– Качеством ты похвастаться не можешь.

Лола рассматривает свои все еще дрожащие руки и покорно кивает.

Чья-то ладонь осторожно сжимает ее плечо. Голос Данги проникает в правое ухо, а в левом звучат слова «небесного пастуха».

– Ты на правильном пути. Ты не должна сойти с него. Обещаешь?

Не уверенная, что до конца осознает, о чем именно толкует ей прорицательница, девушка все же согласно кивает.

Ясновидящая удовлетворенно щелкает костяшками пальцев, а переводчик благосклонно сообщает:

– Можете остаться на свадьбу.

Следующие несколько часов Лола и Хосе бродят по деревне в сопровождении старого знакомого – стражника по имени Чак. Тот охотно представляет их вождю, одетому по случаю праздника в мантию из леопарда. Главный зулус с гордостью демонстрирует гостям хижины своих жен и детей. В жилищах женщин, пахнущих сушеными травами, хранят барабаны и маракасы, украшения. Дома мужчин уставлены длинными копьями, деревянными овальными щитами и ассегаями[116].

С одобрения Данги прибывших репортеров допускают даже в святая святых зулусов – загон для скота. В большом и, естественно, круглом помещении несколько обитателей селения доят коров.

– У вас этим занимаются мужчины? – не может сдержать Лола удивления, глядя на склонившиеся под выменем обнаженные темные торсы.

– Да, – важно отвечает Чак. – А у вас женщине разрешено приближаться к благородным животным?

– К благородным разрешено, – отвечает Хосе и, метнув в Лолу хитрый взгляд, добавляет: – Но только избранным.

– У вас часто случаются свадьбы? – ловко меняет журналистка тему разговора.

– Редко, – с сожалением отвечает сопровождающий. – А жаль. Очень красочная церемония.

– Ничего. Тебе все же придется принимать в ней участие еще, по крайней мере, один раз.

– Намекаете на то, что я женюсь? – грустно спрашивает юноша.

– Ага.

– Вряд ли. Связать себя узами брака может только очень богатый зулус, а я обычный воин. Разве могу я купить десять мешков кукурузной муки, десять кулей тростникового сахара да кучу нарядов для всех родственников невесты? И где мне взять одиннадцать коров для подношения ее родителям?

– Одиннадцать? Ничего себе калым! Так и до демографического кризиса недалеко, – сочувствует Лола.

– Что? – не понимает Чак сложного словосочетания.

– Строгие у вас традиции, вот что.

– Да уж. Зато красивые.

– И когда же начнется свадьба? – любопытствует Хосе, которому шатания по деревне порядком надоели. К тому же он надеется, что дело не обойдется без праздничного стола и гостям позволят утолить голод.

– Она давно идет, – невозмутимо отвечает часовой.

– Как это?

– Ритуалы начались уже месяц назад – с передачи скота от нашего племени племени невесты, затем жених уговаривал ее родителей и старших сестер. И вот сегодня девушка наконец прибывает к нам для свершения брачной церемонии.

С улицы доносятся звуки гремящих тамтамов.

– Пойдемте, – обращается Чак к гостям. – Едут.

Хосе включает камеру, и они выходят на улицу.

Прибывшая из соседней деревни процессия обходит колючий кустарник и останавливается у ворот. Молоденькая африканка, одетая чуть более красочно, чем остальные девушки, начинает петь и медленно продвигается в ту часть селения, что находится справа от загона скота. За ней следуют и все ее родственники. Мать жениха и другие жены вождя выходят из своих хижин, оставаясь в левой части двора, и подхватывают песню невесты. Две образовавшиеся группы бьют в барабаны и что-то выкрикивают.

– О чем они поют? – интересуется Лола.

– Невеста обращается к своим предкам, испрашивает у них разрешения покинуть свой дом и так же ревностно чтить предков своего мужа.

– Она прощается со своими корнями?

– Нет, сейчас приведут умбека.

– Кого?

– Смотри, – кивает часовой.

Во двор вводят быка и ставят его между поющими коллективами.

– Это представитель предков невесты в ее новом селении, – объясняет Чак.

К общему гвалту присоединяются мужчины: они распростерлись на земле и громко кричат.

– А это что значит? – требует объяснений любопытная журналистка.

– Отец невесты просит предков признать ее новый статус, а дядя жениха просит прощения у своих предков за потерю скота, которого на самом деле у вождя еще осталось предостаточно, – с явно читаемой завистью рассказывает сопровождающий. – Сейчас увидите, – вздохнув, поясняет он.

Двери загона отворяются, и перед присутствующими торжественно проводят коров и быков, принадлежащих вождю племени жениха. Невеста удаляется за ворота деревни, а во двор выносят огромную глиняную лохань.

– Мойте руки, – приглашает журналистов Чак, – сейчас начнется пир.

Земля мигом покрывается циновками, деревянными ложками и плошками с кукурузой, сладким картофелем, кашей из тыквы и кислым молоком. Скромная трапеза сопровождается громкими выкриками и ритуальными танцами. Женщины бьют в барабаны, мужчины закидывают колени высоко вверх и топают, вздымая в воздух облака пыли.

Невеста возвращается в селение. Зулусы приносят в жертву предкам быка – Лола с любопытством наблюдает за происходящим, Хосе отворачивается. Женщины, сопровождающие просватанную девушку, обливают невесту желчью убитого животного.

– Меня сейчас стошнит, – объявляет Хосе, застывая с поднесенным ко рту початком кукурузы.

– Зачем они это делают? – спрашивает Лола, которая тоже не может заставить себя не морщиться.

– Предки особенно любят бычью желчь, а значит, этот ритуал тесно свяжет невесту с предками жениха, – сообщает Чак. – Сейчас мясо зажарят и всем раздадут по кусочку, а потом девушка войдет в хижину суженого, и они завершат свою свадьбу.

За воротами раздается автомобильный гудок. Нерадивый водитель раздобыл-таки целую шину и вернулся за своими потерянными пассажирами.

– Пойдем? – предлагает Лоле Хосе. – Или будем есть останки несчастного животного?

– Пойдем.

Музыка смолкает, зулусы останавливают бешеные танцы, к Лоле подводят Дангу. Прорицательница протягивает девушке кулак и разжимает его. На ладони лежат три бусины разных цветов: белого, красного и черного.

– Выбирай, – предлагает Чак.

– Что это?

– Такие же бусины предложат завтра жениху, и он должен будет не глядя взять одну.

– Почему мне разрешают смотреть?

– Ты не знаешь значения.

– В таком случае, я хочу забрать все три. Можно? – обращается Лола к ясновидящей. Данга находит ее руку и вкладывает в нее бусины, горячо произнося несколько слов.

– Она надеялась, что ты поступишь именно так, – сообщает юноша.

– Почему?

– Они все о тебе.

– Что они говорят?

– Красная свидетельствует о том, что в жизни твоей уже были мужчины.

– Мне не пятнадцать лет, – усмехается Лола, поймав взгляд Хосе.

– Черная говорит, что жизнь ты порой вела если не беспутную, то несколько беспорядочную, – пытается смягчить Чак толкования бусин.

– Очень интересно! – воодушевленно замечает оператор.

– А белая? – Лола не уверена, что готова вынести еще одно откровение о прошлой жизни.

– Белая выступает посланником будущего и пророчит тебе удачный брак.

– Данга, наверное, ошибается, – грустно улыбается девушка.

– Данга не ошибается никогда! – строго отвечает ей «небесный пастух».

Он громко хлопает в ладоши и издает трубный клич, призывая зулусов вспомнить о празднике и возобновить пиршество. Жестом предлагает Чаку проводить предсказательницу к очагу и почтительно кивает чужеземцам, указывая на колючую изгородь, за которую им пришла пора удалиться.

Мексиканские странники кланяются в ответ и с грустью машут гостеприимному народу, уходя за ворота деревни. Пассажиры спускаются по склону зеленого холма к ожидающей их на пыльной дороге таратайке.

– Хороший день. Интересный материал. И ты – молодец, – хвалит Лолу Хосе. – Здорово, что жизнь нас сюда забросила.

Лола останавливается. Она долго смотрит на обагренное красным маревом заката небо, на огненный круг, уплывающий за горизонт, будто пытается разглядеть за призрачной линией нечто тайное, непостижимое, очевидное только ей одной. Затем надежно прячет в кармане шортов то, что напоминает созревшую градину, решительно избавляясь от двух остальных бусин. Она наблюдает за скачущими красно-черными шарами, стараясь запомнить, как они исчезают из ее жизни, подносит пальцы правой руки к губам, бросает еще один взгляд на небо и решительно прислоняет ладонь, наполненную теплом ее дыхания, к земле.

Примятая шагами аборигенов трава, иссушенная палящим африканским солнцем почва, благодарная нескольким солоноватым каплям влаги, впитывают в себя сказанное едва различимым шепотом:

– Спасибо, папа!

7

– Мама, прости, я не могу сейчас говорить. – Соня очень старается, чтобы голос звучал спокойно.

– Чем это ты так занята? – Из Америки по проводам доносится подозрение.

– Работаю, – сообщает Соня.

Она стоит у раковины в общей кухне и алюминиевой губкой оттирает следы пригоревшей каши от чужой железной кастрюли.

– Ты на экскурсии? – не успокаивается трубка.

– Да-да.

Если Соня не отмоет сосуд, то все пропало.

– А что там так гремит, и вода вроде льется?

– Это… – Соня на секунду замирает, но через мгновение начинает скоблить с удвоенной силой, – это просто я стою с группой на площади у фонтана, и здесь бастуют антиглобалисты.

Она осекается, сообразив, что фонтаны зимой не работают, но, к счастью, миссис Смит не настолько хорошо осведомлена о таких тонкостях.

– Да? Надо же! Добрались уже до вашего захолустья. Держись от них подальше!

– Обязательно. Все, мам, пока.

Соня плечом выключает телефон и подносит начищенную до блеска кастрюлю к окну. Она тщательно изучает емкость, убеждаясь в отсутствии следов каких-либо других материалов или соединений. Женщина удовлетворенно цокает языком, поднимает глаза к неторопливо затягивающим небо тучам и умоляюще просит:

– Дождь! Дождь! Дождь!

Возвращается к себе, щелкает клавишами компьютера, вчитывается в текст на экране.

– Содержат дубильное вещество: кору конского каштана, ивы или сосны. Может быть, но слишком сложно достать подходящую. Авиньонская груша, терновник. Не пойдет – надо сушить. Кноперсы[117]. А это еще что такое? Так-так-так, – она пролистывает страницу за страницей. – Вот. Кажется, нашла. – Соня скользит взглядом по монитору: – Да, то, что надо!

Больно стукнувшись коленкой, она вскакивает из-за стола, хватает сумочку и выбегает в коридор. Проносясь мимо комнаты приятеля, на ходу выкрикивает: «Стен, я возьму твой велосипед?» – и, получив в ответ мычание, которое вполне можно принять за согласие, мчится в подсобку общежития за железным конем, что помчит ее в хозяйственный супермаркет, работающий по субботам.

– «Танин», – облегченно читает девушка на этикетке банки с коричневатым порошком. – Так, проверим. Состав: кверцетиновая кислота коры дуба. Есть.

Оплатив покупку, Соня направляется в дежурную аптеку. Назад она едет не спеша, чтобы нечаянно не расколоть склянки. Благословенный ливень застает ее посередине пути, а к концу путешествия грозит и вовсе утихнуть. Конечно, на всякий случай она захватила в аптеке дистиллированную воду, но дождевая все же лучше. В ней точно не содержатся посторонние примеси, которые при соединении с танином могут дать нежелательный осадок.

Бросив велосипед на улице, Соня взмывает вверх за кастрюлей, пулей несется обратно и наполняет сосуд последними каплями небесной влаги. Затем возвращается в комнату, выставляя перед монитором все свои драгоценные сокровища.

– Проверим еще раз, – предлагает она себе. – Посуда есть, очищенная вода имеется, глицерин в качестве загустителя присутствует, салициловая кислота для предохранения от заплесневения в наличии, спирт для улучшения качества не забыт. Отлично. Итак, спокойно. Повторю еще раз: они должны быть прочными, не давать осадка и нерастворимых твердых частиц, чтобы я могла провести самую тонкую линию, не включать в свой состав большого количества ядовитых веществ, иначе я рискую остаться без пера, а главное – они должны легко с этого пера сходить. Я все помню. У меня получится! – гипнотически внушает себе Соня.

Она ставит перед собой кастрюлю с дождевой водой, правой рукой высыпает туда щепотку танина, скрестив на удачу пальцы на левой, – и приступает к изготовлению вещества.

Готовая жидкость, получившая с помощью найденной черной анилиновой краски желанный цвет, разлита по стеклянным флаконам и ждет своего часа. Новоиспеченный мастер по производству состаренных чернил спит крепким, почти безмятежным сном. Завтра Соня доделает партитуру, достанет из почтового ящика очередной толстый белый конверт с фотографиями, брезгливо, не вскрывая, сунет его в сумку, где валяются четыре предыдущих письма, сядет в поезд и отправится к месту, где покупатель назначил ей встречу.

8

Расставание с мужем перестало казаться Катарине трагедией, стершей все яркие краски в жизни. Она сама не могла объяснить, как и когда это произошло, однако с удовольствием отмечала, что противная тяжесть в левой стороне груди наконец-то начала исчезать, голова забывала кружиться от вида куртки Антонио на склоне, а яркий комбинезон его Элизы не вызывал тошноты. Третий день Катарина просыпалась в приподнятом настроении и сообщала самой себе:

– В горах мое сердце, доныне я там…

Не обращая внимания на капризы детей и протесты матери, она отправила Аниту в детский сад, Фреда – в школу, а фрау Агнессу – в ее любимый сад, заверив каждого в том, что его святая обязанность – слушаться воспитателей, наполнять дневник высшими баллами и выращивать любимые рододендроны, не беспокоясь о несчастной судьбе брошенной дочери.

Катарина позволила себе отказаться от преисполненных жалости рыданий под аккомпанемент Далиды. Она, конечно, не сломала диск и не выкинула его из дома, но все же включала плеер, чтобы послушать гораздо более жизнеутверждающий хит.

– I will survive[118], – подпевала она Глории Гейнор, кружа по комнате хохочущую Аниту, и чувствовала, как под тяжестью маленькой дочери, под довольным взглядом девятилетнего сына, под звуки мощного голоса темнокожей звезды становится сильной и защищенной.

У Аниты – новая няня, у Фреда – только что приобретенный макет самолета, у Катарины – отнимающая уйму времени и сил работа. Оставшиеся без внимания дети рвут мать на части, но она все же рискует и принимает очередное приглашение Патрика. А почему бы и нет? Если Антонио позволяет себе каждый день ужинать в обществе Элизы, она имеет полное право ответить тем же и разделить трапезу с другим мужчиной. В конце концов, это всего лишь совместное поедание каннелони со шпинатом или лазаньи, или карпаччо. Судьба забрала у нее любовь итальянца, но не сможет заставить Катарину отказаться от пристрастия к итальянской кухне.

– Прекрасно выглядишь, – говорит начальник службы спасения.

– Спасибо, – отвечает она, зная, что это вовсе не дежурный комплимент. У шкафа и зеркала Катарина провела времени не меньше, чем в тот день, когда намеревалась заманить мужа на его любимый гуляш с топинамбуром. – Ты тоже производишь впечатление.

И это чистая правда. Катарина не знает ни одной женщины, которую не сразил бы вид импозантного мужчины, одетого в дорогой костюм. Особенно если до этого она видела своего знакомого исключительно в дутых штанах, толстых шерстяных свитерах и поношенном форменном пуховике.

– Ты одна? – задает неожиданный вопрос перевоплотившийся в героя девичьих грез начальник службы спасения.

– А с кем я должна быть? – делано удивляется Катарина, с удовольствием отмечая в руках кавалера пакет из магазина игрушек.

– Да я вот тут подумал… – Патрик неуклюже протягивает ей кулек.

В шуршащем целлофане – две коробки. Женщина заглядывает внутрь и не может сдержать изумления:

– Что это?

– Скраббл. Ты разве никогда не играла раньше?

– Не помню. Может, в глубоком детстве. А это? – Катарина показывает на вторую упаковку.

– «Монополия»!

– О! Это мне знакомо: куплю дома, продам дома…

– Знаешь правила?

– За последние пятнадцать лет удалось немного разобраться, – усмехается Катарина. Если ваш муж – риелтор, то поневоле приходится барахтаться в мире недвижимости.

– У тебя она есть? – расстраивается добродушный викинг.

– Нет. Недавно сбежала.

Начальник службы спасения не пытается разгадать смысла загадочных фраз. Просто протягивает Катрине сверток:

– Держи. Отдашь детям.

– Детям?

– Ты думала, я тебе это принес?

– Нет, но… Спасибо.

Женщина забирает пакет. «Странный выбор. Если он хотел подкупить ребят, произвести на них впечатление, то достаточно было остановиться на одной из узкокостных длинноногих красоток Барби, сверкающих голубыми глазами, густыми волосами и шикарными нарядами, и приложить к этой бацилле женских комплексов какую-нибудь механическую игрушку из разряда годзилл, робокопов или кинг-конгов. Вряд ли мои среднестатистические мальчик и девочка, готовые задушить друг друга за игрушку, мирно усядутся рядышком на диван, выкладывая на поле квадраты с буквами или расставляя по названиям улиц крохотные домики. Фред целыми днями пропадает в компьютере или за столом, собирая макеты своих самолетов и кораблей и прерываясь лишь на еду, сон, уроки и шипение в сторону Аниты. А та, в свою очередь, сутками пропадает в ванной, намыливая и отбеливая и без того «очаровательных голливудских дамочек». Нет, иногда, конечно, они пытаются смотреть вместе мультфильмы, но долго это продолжаться не может. Серии про кота и мышонка или приключения утки приковывают к экрану внимание обоих на полчаса, а потом наступает время неизменной драки.

– Охотники за привидениями! – требует Фред, пиная сестру.

– Принцесса-лебедь! – настаивает Анита, награждая брата тумаками.

– Нет, охотники! – Новая затрещина.

– Нет, принцесса! – Упорно сквозь выступившие слезы.

Спор обычно прекращается, когда, измученная их ссорами, я выключаю телевизор, сообщая, что смотреть они не будут ничего, раз не могут договориться. Скорее всего, та же участь ждет и настольные игры. Они станут пылиться на стеллаже кладовой только потому, что я не желаю слышать бесконечных криков и выяснений, кто какой фишкой будет играть, кто и когда станет ходить, кто составит самое длинное слово и превратится в самого богатого «монополиста».

Здорово, конечно, что Патрик купил им все это. Мне приятно. Но лучше я сразу уберу славные игрушки подальше, не объявляя об их существовании. Иначе придется проститься с надеждой на тихие семейные вечера.

Я точно знаю, как это будет. Не успею перешагнуть порог, как с обеих сторон на меня обрушится истошный визг:

– Мама!

– Что это?

– Покажи!

– Это мне?

– Нет, мне!

– Не трогай!

– Отдай!

– Это мое!

– Нет, мое!

– Я открою!

– Я сама!

– Разорвешь!

– Сломаешь!

– Отстань!

– Отвяжись!

И дальше в том же духе. Зачем, спрашивается, мне все это надо? Гораздо приятнее возвращаться в тихую гавань, где нет причин для боевых действий. Аниту не интересуют макеты, Фреду нет никакого дела до нарядов белокурых принцесс. Каждый занят любимым делом, не пытаясь проникнуть на территорию другого. Дочь напевает колыбельную, заставляя няню раскладывать кукольную роту по диванным подушкам. Дверь в комнату сына плотно закрыта. А это означает, что меня ждет еще один вечер без криков, ругани и выяснения отношения – спокойный вечер, семейный…

Семейный? Семейный ли? Могу ли я называть так дом, обитатели которого даже ужинать вместе перестали? Фред поглощает пищу, не отходя от компьютера, Анита ест свою кашу до моего возвращения, а я просто перестала принимать пищу. Когда, вообще, в последний раз я проводила время с обоими детьми? Недели три назад мы ходили в торговый центр, позавчера подурачились минут десять на ковре под Глорию Гейнор, да и все. Разве так было всегда? Конечно, Антонио проводил больше времени с сыном. Они осваивали новые стрелялки, соревновались в скорости, гоняя на автотреке, и в точности, метая дротики. Я читала дочери сказки, пеленала армию малышей и малышек, готовила игрушечные супы и собирала из пазлов мордочки Микки-Маусов. Негласное разделение на пары по интересам не отменяло совместных походов в кино, прогулок в парке и веселых пикников. Ты по-прежнему забираешь обоих детей, Антонио, и проводишь с ними время. Ничего не случилось. Просто одного члена команды заменили на другого. Вместо Катарины с вами теперь Элиза, и это никак не влияет на программу воскресного дня: культпоход, аттракционы и кафе-мороженое. Ты остаешься великолепным отцом, а я, получается, была хорошей матерью лишь тогда, когда ты был со мной».

– Ты со мной, Катарина? – Патрик испытующе смотрит на нее.

– Да, я… Извини. Все в порядке.

– Ты далеко, – сокрушенно качает головой мужчина.

Они сидят за столиком. Перед Катариной раскрыто меню, в котором женщина не прочитала ни буквы, над ней в вежливом немом ожидании застыл официант.

– Ты считаешь это неправильным, да? – пытается понять начальник службы спасения.

– Что именно?

– То, что сидишь здесь со мной вместо того, чтобы заниматься детьми.

«Надо же! Он умеет читать мысли!»

– Они все равно уже спят.

– Хочешь, возьми завтра выходной?

Катарина долго смотрит в глаза великодушного викинга, прикидывая, насколько бескорыстным является его предложение, воспользоваться возможностью или отказаться. Патрик дарит ей лишний свободный день, явно злоупотребляя служебным положением, и наверняка делает это не из добрых побуждений, а исключительно из-за красивых глаз Катарины. «Что ж, раз мои глаза настолько хороши, не буду препятствовать их воздействию».

Женщина улыбается кончиками губ и строго кивает, смахивая на школьную учительницу:

– Отличная идея!

Идея и впрямь неплохая. Лишний час сна способствует свежести лица, отличному настроению и внезапно пробудившемуся аппетиту. Фред поглощает яичницу, Анита мусолит ложку в стакане с жидким йогуртом, Катарина, умявшая и то и другое, спрашивает:

– Что будем делать?

– Не зна-а-а-ю… – Скучный хор.

– Папа катается на лыжах, так что приехать сегодня не сможет. Воскресный день с отцом заменяется на выходной с мамой. Какие есть пожелания?

– Не зна-а-а-ю. – Ансамбль приободрился и ждет предложений.

– Сходим в музей? – предлагает Катарина.

– Политехнический, – соглашается Фред.

– Игрушек, – требует Анита.

– Или в кино? – пытается мать избежать ссоры.

– На «Хроники Нарнии»? – оживляется сын.

– Лучше посмотрим «Кунгфу панда»! – капризничает дочь.

– Может быть, съездим на какую-нибудь выставку? – ищет Катарина точку соприкосновения.

– Авиамоделей! – возбужденно кричит мальчик.

– Котяток! – жалобно просит девочка.

– В парке построили ледяные фигуры, – предлагает мать свой вариант.

– Отстой! – бурчит Фред.

– Не хочу! – гундосит Анита.

– Ну вот что, – выходит из себя Катарина. – Я еду в магазин, Анита ставит чашки в мойку, Фред гуляет с Барни. Вернусь – и вы скажете мне, что решили. Я не желаю слушать ваших споров! Не можете договориться – никуда не пойдете!

Она удаляется из кухни, страшно недовольная и собой, и детьми.

Через час Катарина возвращается, готовая к участи рефери в новой схватке. Она настроена услышать недовольные вопли и бесконечные жалобы, однако ее встречает подозрительная тишина, разбавленная голосами и сдавленным смехом, доносящимися из гостиной.

– Что происходит? – спрашивает Катарина у Патрика, который не замечает ее присутствия и продолжает что-то оживленно объяснять Аните.

– Играем в «Монополию», – объясняет Фред.

– А я банкир, – хвастает дочь.

– Я тоже, – тут же воинственно откликается сын.

– Они по очереди, – спокойно разводит сгустившиеся тучи начальник службы спасения.

– Да! – подтверждает в унисон дуэт.

– Вы впустили в дом незнакомого человека! – негодует Катарина.

– Он сказал, что знает тебя, – озадаченно сообщает девочка.

– Он показал удостоверение, – важно отвечает мальчик.

– И все же… – начинает Катарина.

– Будешь играть? – перебивает ее Патрик.

– Что?

– Будешь с нами?

– Где ты нашел коробку? – стыдливо вспыхивает Катарина. Конечно, она даже и не подумала отнести его подарки детям.

– Там, где ты ее оставила: в гараже. Так тебе раздать карточки?

– Валяй.

– Выбирай фишку.

Фишки путешествуют по кругу в течение нескольких часов, сопровождаемые феерическими возгласами:

– Мама, ты проскочила тюрьму!

– Ух ты, я на самой дорогой улице!

– Покупай скорее!

– Продай мне эти два дома!

– Плати штраф!

– Банкрот отправляется за решетку!

– Я приобрел вокзал!

– Мам, прикольно, у тебя больница!

– Я заработал больше, чем официанты получают на чай!

Чай с пирожными – отличное времяпрепровождение для богатых «монополистов», не обремененных заботами. Дети наперебой предлагают новому знакомому:

– Попробуй мое!

– Мое вкуснее!

– Отрежь мне, пожалуйста, немного шоколадного, как у Фреда, и половинку фруктового, как у Аниты, – обращается к Катарине Патрик. Одной чайной ложкой он закладывает в рот маленькие кусочки обоих пирожных и умильно сообщает застывшим с открытыми ртами проказникам:

– Восхитительно!

– Какие у нас планы? – непринужденно осведомляется он по окончании трапезы.

– У нас никаких, – тут же рапортует Фред. – А что вы предлагаете?

– Кино по выбору твоей сестры, игровые автоматы на твое усмотрение и ресторан по желанию мамы.

– Ты Санта? – доверчиво интересуется Анита.

– Почти, – подмигивает ей Патрик. – Так я не понял: вы согласны?

– Да! – стараются дети перекричать друг друга.

– А ты? – оборачивается мужчина к Катарине.

Причин отказываться нет – и ответ, естественно, положительный.

– Тогда одеваться живо-живо-живо, – подгоняет их «гость из Лапландии».

Через несколько часов он отнесет обессилевшую после мультфильма, прыжков на батуте и нескольких порций мороженого Аниту в кроватку. Катарина закроет дверь в комнату мгновенно уснувшего Фреда, утомленного аэрохоккеем, ралли и огромной пиццей. Мужчина и женщина встретятся в холле и нерешительно остановятся друг напротив друга, не зная, как правильно завершить этот день.

– Я пойду, – неуверенно скажет Патрик, не получив от Катарины приглашения остаться.

– Иди, – нехотя ответит она, и, когда он отвернется, все же окликнет: – Знаешь?

– Да?

– У тебя здорово получается договариваться с ними.

Патрик сделает шаг навстречу и, приблизив свое лицо к лицу Катарины так, что невозможно оторвать от него глаз, дыхания и стука сердца, спросит:

– Тебя научить?

– Спасибо, – только и сможет прошептать она.

Он попрощается с ней, легко коснувшись щеки теплыми губами, и исчезнет в сумерках, оставив ее стоять у входа в дом и с улыбкой нежно повторять такие простые и приятные слова:

– До завтра.

9

Вчера недовольство главного редактора еще могло бы обернуться для Лолы если не трагедией, то большими переживаниями. Сегодня она стоит в студии, смотрит на результат своих трудов, и ей кажется, что пышащий табачным дымом дон Диего упрямо костерит кого-то другого.

– Это первый случай в моей многолетней практике, Долорес, чтобы журналист, работающий над одним материалом, настолько глубоко погружался в сюжеты, не имеющие ровным счетом никакого отношения к его теме.

– Это получилось случайно, – механически оправдывается репортер, наблюдая за плясками зулусов на экране.

– Ты увидела, что снег в ЮАР растаял, и случайно решила задержаться там на несколько дней?

– Посмотрите, здесь же пленки на целый фильм! Отснимем местных индейцев, махнем с Хосе на Тибет, посетим Помпеи. Я вам такой фильм о древних цивилизациях сделаю, Би-би-си позавидует!

– Во всем тебе надо быть лучшей, – слышит Лола уже знакомый укор.

– Что в этом плохого? – недоумевает девушка.

– Да только то, что ты один материал не доделала, а успела засыпать меня заявками еще на двадцать. То ты собираешься рассказывать об альпинизме на всей планете, то о красоте поэзии, а теперь вот ударилась в археологию. Ты разбрасываешься.

– Вовсе нет! Я хочу снимать и одно, и другое, и третье!

– И пятое, и десятое…

– Именно так!

– Как же я могу дать на это добро, если до сих пор не увидел целиком первой твоей работы?

– Разве недостаточно кадров, идеи, задумки?

– По одному замыслу и нескольким рейтинговым изображениям невозможно судить о классе готового фильма.

– Странно. Я привыкла, что по первым шагам матадора зрителю становится ясно, что именно ему предлагают: дешевый фарс или высокое искусство!

– Правила корриды не всегда работают в жизни, Лола!

– Я привыкла работать по ним и не собираюсь меняться.

– Тебе придется, если ты хочешь здесь работать.

– Не хочу!

– Что?! – вскипает главный редактор.

– Я не могу, – Лола старается говорить мягче, заметив, насколько сильно обидели ее слова пожилого человека. – Поймите, дон Диего, я очень признательна вам за все, что вы для меня сделали. Но я привыкла подчинять, а не подчиняться. Мне легче диктовать свои условия, а не принимать чужие. Вы собираетесь отложить эти материалы как ненужные, а я не могу допустить, чтобы они пылились на полке! Вы не хотите включать Шопена в бой быков и Пушкина в сугробы снега, а я чувствую, что они там необходимы как воздух.

– Ты не идешь на компромисс, Долорес. Таким, как ты, никогда не будет легко.

– Моя жизнь с самого начала не была простой.

– Чего ты хочешь? – устало спрашивает главный редактор.

– Хочу, чтобы вы простили меня и отпустили. И еще хочу забрать весь отснятый материал.

– Что ты собираешься делать?

– Я обещала одной пожилой женщине не сворачивать с выбранного пути, значит, для начала я доделаю свой фильм.

– Если ты уходишь с канала, я не смогу предоставить тебе оператора.

– Ничего. Я куплю себе «Бетакам».

– Куда ты поедешь?

Домой. Она поедет домой. Возможно, ее приютят «АВС» или «Секста»[119]. Но это будет потом. А пока она отправится туда, где сможет увидеть другой снег. В ее арсенале – опасный ледник, непролазная слякоть зимних проспектов, спокойствие неподвижных, одетых в морозную сказку лесов. Для полноты картины Лоле не хватает лишь одного впечатления, маленького снежного штриха: легкого скольжения горнолыжников по знаменитым альпийским склонам.

– В Италию, Австрию или Францию. Не знаю. Решу.

– Что ж, – принимает нелегкое решение дон Диего, – поезжай!

10

– Стой! – Смотритель выскакивает из будки, намереваясь остановить фуникулер.

Каждый день кто-то пытается обмануть систему и пройти через турникеты, воспользовавшись чужим ски-пассом[120] или вовсе без билета. Говоря по правде, некоторым это удается. Сложно уследить за счастливой массой наступающих друг другу на пятки туристов, если ты на посту один, а обзор тебе закрывают бесконечные ряды разноцветных палок и лыж. Как правило, мошенника можно вычислить в толпе по бегающим глазам, по неуверенному приближению к пропускному пункту или, наоборот, по нарочито громкому смеху, слишком непринужденному общению с друзьями, которые один за другим подносят левые рукава своих курток со специальными кармашками к железному ящику и, услышав одобряющий писк, проскальзывают к подъемнику.

В схеме обычно задействована вся группа. Кто-то, идущий в середине, непременно будет держать пластиковый квадратик в руках, и если потенциальный подозреваемый окажется следующим в строю, значит, ты не ошибся – ребята решили провести безбилетника. Когда аферист не имеет достойных помощников, справиться с ним не составляет труда: либо он сам выходит из толпы, заметив интерес охранника, либо охранник останавливает нарушителя, а заодно и человека, снабдившего обманщика своим скипассом. Смотритель отбирает карточку и отправляет ее в ящик к дюжине других, изъятых за день, а возмутители спокойствия под улюлюканье зрителей отправляются платить штраф.

Бывает, однако, что молодежь (пожилые не рискуют экономить таким способом) разыгрывает тщательно отрепетированный спектакль: те, кто оказался возле кабинок, начинают задирать друг друга, вынужденно отвлекая внимание охраны от турникетов. Случаются и удачные экспромты: видя, что их незадачливого друга намереваются остановить, некоторые особо талантливые актеры мгновенно скрючиваются и начинают стонать от приступа внезапной боли в животе, которая, несомненно, улетучится без следа, как только их товарищ окажется в кабинке высоко над землей.

За свою многолетнюю практику Курт Браухт уличал и одних, и других, и третьих. Но с тем, что он увидел сегодня, смотрителю раньше сталкиваться не приходилось. Он никак не ожидал, что кто-то рискнет облапошить его в тот момент, когда погода заставляет рассосаться очередь у подъемника, а каждый решившийся пройти оказывается лицом к лицу с охраной.

Сейчас он сказал бы, что девушка с первого взгляда показалась ему странной. И если сразу Курт не мог объяснить, чем именно она отличалась от других, то теперь, глядя вслед удаляющемуся по тросу стакану, он понимает: у девушки нет лыж. То есть сначала это не выглядело чем-то необычным. Она поднялась по ступенькам, смерила его невыразительным взглядом и встала у турникета, изучая, точнее, делая вид, что изучает тарифы и правила пользования подъемником. Естественно, через какое-то время Курт потерял к ней интерес. Зачем одинокому человеку без лыж и ботинок бежать к фуникулеру? Теперь, наблюдая за ускользающей кабиной, он задает себе именно этот вопрос и никак не может найти достойного объяснения действиям незнакомки. Смотритель слишком поздно заметил внезапный рывок девушки. Конечно, он выскочил из своей будки. Он даже грозно закричал: «Стой!» Но удивление от произошедшего настолько превосходило возмущение, что он позволил себе замешкаться, а девушке – ускользнуть.

«Ничего страшного, – успокаивает себя Курт, – в конце концов, сорок евро за целый день катания по склонам и столько же – только за панораму снежных вершин – цена неравнозначная». Ски-пасс так и называется потому, что служит пропуском для катания на лыжах. Дамочка на них явно становиться не собирается, значит, и билет ей ни к чему. А что она, собственно, намеревается там делать?»

Курт подходит к краю посадочной площадки и в задумчивости смотрит на горы. Тяжелые синие тучи все ниже. Совсем скоро они положат свою ношу на макушки трасс, туман могучей поступью захватит в свой плен разноцветные флажки, нашептывая им страшную сказку о приближающемся снегопаде. Через какой-нибудь час подъем прекратится, фуникулер будет работать только на спуск – и этой мадемуазели, хочет она или нет, придется вернуться и встретиться со смотрителем лицом к лицу.

11

Затылку стыдно. Он чувствует на себе гневный взгляд обманутого смотрителя и очень старается отправить вниз подобие сожалеющих волн. Оборачиваться Соня не решается: у охранника и так было достаточно времени, чтобы ее запомнить, а позволять ему лишний раз любоваться на себя она не хочет. О том, как спускаться, Соня пока не задумывается. У нее нет плана. План есть у тех, кто прислал ей по Интернету строгие инструкции, которым она должна неукоснительно следовать, иначе ее грозят оставить без денег.

Первым пунктом значилось прибытие в Ишголь. Здесь не возникло никаких затруднений. Зальцбургский поезд доставил Соню до Инсбрука, где она пересела в электричку, следующую к Боденскому озеру. Соня вышла в Тироле на вокзале Ландека и устроилась в теплом автобусе, курсирующем по долине Панцнау. У нее было достаточно времени для сомнений в перспективности своей авантюры. Ей не давали никаких гарантий. Ей не хватило твердости для того, чтобы вступить с покупателями в переговоры и попросить аванс, хотя она догадывалась, что серьезные мошенники никогда не забудут себя обезопасить. Соню явно никто не считал бывалым преступником: ей пообещали перечислить деньги на открытый благотворительный счет после получения партитуры, и она поверила, надеясь на порядочность тех, кто заключил с ней сделку. Конечно, она не переставала размышлять о возможности обмана. Думала об этом в автобусе, думала, приближаясь к фуникулеру Сильвреттабан в центре города, думала, думала, думала… Но придумать ничего не могла.

Оказалось, сообразить что-то, и немедленно, просто необходимо. Следующим шагом в инструкции был подъем к вершине Центральной зоны катания Идальп, но вежливая австрийская служащая, обычно снабжающая недешевыми ски-пассами всех желающих, с сожалением сообщает Соне, что в ближайшие несколько часов продавать билеты на сегодня она не будет, так как надвигается непогода. Те, кто приобрел карточки заранее, все еще могут подняться, однако смысла в этом она не видит, так как скоро всем придется спускаться назад.

Соня поднимает глаза к небу и ежится. Небо зловеще чернеет, словно в насмешку. «Было бы странно, если бы природа благоволила тому, что я собираюсь предпринять», – объяснила себе настроение высших сил историк, «пишущая рукой Моцарта».

Некоторое время она крутится у входа на подъемник, робко спрашивая у немногих смельчаков, кто все же намеревается подняться в горы, не согласится ли кто-нибудь продать ей свою карточку. Собственно, получить что-либо еще кроме недоуменных отказов она и не рассчитывает. Соня примиряет себя с мыслью, что для большой аферы ей придется прибегнуть к малюсенькому обману, торжественно обещает себе обязательно внести в кассу цену билета по возвращении и отправляется усыплять бдительность охраны.

Наконец она позволяет себе развернуться внутри кабины. Смотритель остался далеко внизу – и уже не сможет ни помешать прибытию на Идальп, ни смутить укоряющим взглядом. Соня смотрит вниз. Отсюда, с полуторакилометровой высоты, все кажется крохотным – деревья, машины, дома, дороги, вся земля. И от этой всеобщей ничтожности проблема, что неотступно следует за Соней, что тащит ее вверх, что не позволяет возвратиться назад, разрастается внутри громадными, кривыми ветвями омерзения к самой себе. Оставшийся внизу мир кажется узким и мелким по сравнению с той драмой, что должна разыграться под небесами.

Соня разворачивает листок, чтобы еще раз свериться с указаниями неведомого заказчика. До назначенного времени – еще целый час, который велено провести за резным деревянным столиком кафе в горной гостинице. И съеденный кусок ничем не примечательного яблочного штруделя покажется ей самым вкусным, и необычайно ароматной станет чашка двойного эспрессо – последнего напитка, который она выпьет, оставаясь честным человеком.

12

– Собакой быть, конечно, хорошо, но женщиной все же лучше, – Катарина щелкает спящего на соседней подушке Барни по носу. – Скучная у тебя жизнь, малыш: поесть, поспать, погулять, поиграть – одни инстинкты. Ни сомнений, ни раздумий и ни мысли. С одной стороны – обзавидоваться, а с другой, ты уж меня извини – и врагу не пожелаешь. Нет ничего лучше эмоций, потому что пока они есть… А знаешь ли ты, что это значит? Что происходит, пока они существуют, пока человек что-то чувствует? – Катарина садится в кровати, обнимает сонную собачью морду и ласково треплет: – Это значит, что я живу, понимаешь? Я живу, я не умерла, я есть. Я думала, что меня нет, а я есть.

Катарина вскакивает с постели и останавливается перед любимым зеркальным шкафом. На нее смотрит та же утомленная невзгодами женщина средних лет. Насыщенные краски немного поблекли, яркий теплый цвет лица давно уступил место мрачным холодным оттенкам. Все еще стройная фигура тронута увяданием. И все же… В отражении такой родной, но вместе с тем незнакомой Катарины появилась какая-то неведомая, давно и, казалось, безвозвратно потерянная необъяснимая легкость.

– Я есть! – удовлетворенно повторяет женщина и снова обращается к собаке, глядя в зеркало на развалившегося на кровати лабрадора: – А раз уж я есть, значит, пора поесть. Ты со мной? – приглашает она Барни, надевая халат и открывая дверь спальни.

Собака спускается за хозяйкой. Если бы лабрадоры умели размышлять, то голова Барни определенно была бы занята построением гипотез относительно хорошего настроения хозяйки, которая вместо утренних слез неожиданно предпочла веселую песенку.

Насвистывая незатейливую мелодию, Катарина идет к кухне. Последние пять минут тишины: крохотная чашечка кофе, кусочек сыра и несколько заметок из утренней газеты – ее ежедневный маленький праздник. Спустя мгновения она повернет внутри себя невидимый рычаг, включит скорость и начнет выпускать пары:

– Фред, вставай! Опоздаешь на автобус.

– А что, уже понедельник? – раздается из-под одеяла далекое от бодрого бормотание.

– К сожалению, – подтверждает Катарина и переключается на дочь:

– Анита, бегом умываться!

– С тобой, – капризно требует ребенок, а Катарина делает страшные глаза и, испуганно выкрикнув в потолок «Молоко!», бежит обратно к плите.

Еще пять-семь пробежек туда-обратно – и умытые, одетые, причесанные дети наконец садятся за стол, чтобы непременно донести до сведения торопливо подкрашивающей в коридоре глаза матери, что «каша подгорела», «йогурт невкусный», а приготовленная яичница их, естественно, устроила бы намного больше.

…Но в кухне уже кто-то есть. Катарина замирает и удивленно прислушивается к шуршанию, звяканью, бренчанию и шуму кипящего чайника. Собака опережает хозяйку и, никак не прореагировав на неизвестного нарушителя спокойствия, направляется к мискам. До Катарины доносится командный шепот, и воцаряется тишина. Дружелюбие Барни позволяет женщине расслабиться, и она с любопытством заглядывает в кухню. Довольная Анита, одетая в ярко-оранжевые джинсы и серо-голубой пуловер, сидит за накрытой к завтраку барной стойкой.

– Сюрприз! – торжественно объявляет девочка и трясет заплетенными косичками, из которых во все стороны торчат непослушные пряди.

– Сюрприз, – строго сообщает Фред, застывший у столешницы с горячим чайником в руке. – Чай? Кофе? – деловито осведомляется он.

– Кофе, – отвечает Катарина, – спасибо.

– А мне чай, – ласково просит брата сестра.

– Что происходит? Вы что-то натворили? Вам что-то нужно? Я не понимаю! – не верит Катарина в реальность происходящего.

– Ничего, – отвечает сын.

– Ничего, мамочка, – повторяет дочь.

– Мы просто хотели сделать сюрприз, – добавляет Фред.

– Просто сюрприз, – откликается Анита.

– Мои дети сделали что-то вместе и не убили друг друга? Наконец-то, – облегченно вздыхает Катарина.

«Интересно, чем вызвано такое рвение? Неужели Фред взрослеет, а Анита понемногу забывает о своей обязательной вредности? Неужели я дождалась?»

Дочь спокойно сидит на заднем сиденье машины и смотрит в окно, не ноя, что ремни автокресла слишком сильно давят, что ее любимая кукла осталась дома, что она не желает отправляться в детский сад. Под курткой – желтый свитер вместо серо-голубого, растрепанные косички превращены в аккуратные хвостики.

Катарина останавливает автомобиль. Фред, которого они подвезли к школьному автобусу, собирается выходить, но, получив увесистый пинок от младшей сестры, закрывает уже распахнутую было дверь и говорит:

– Мам?

– Да?

– Мы тут хотели спросить…

«О! Вот и разгадка утреннего сюрприза!»

– Мы хотели узнать…

– Так что же вы хотели?

– Мы собирались поинтересоваться…

– Давай же! – строго перебивает брата Анита.

– В общем, нам необходимо понять…

– Мам, Патрик еще придет? – заканчивает наконец дочь.

– А вам бы этого хотелось?

– Очень! – не мешкая, отвечает Анита.

– Да, – немного подумав, соглашается с сестрой Фред.

– Обещать не могу, но буду стараться, договорились?

– Договорились. – Сын.

– Старайся! – Дочь.

«Итак, в копилку Патрика Свенсона в придачу к моему великолепному воскресенью попадает еще и утро понедельника, которое впервые за долгое, очень долгое время не оказалось отвратительным».

– Мам? – снова Фред.

– Что еще? Опоздаешь!

– Может, ты вернешься сегодня пораньше? Поиграем… Там еще одна коробка есть.

На лобовое стекло падают первые робкие снежинки. Небо затянуто плотной серой дымкой, которая, подступая к горам, превращается в иссиня-черную, зловещую пелену. Скорее всего, подъемники закроются вскоре после того, как Катарина доберется до Ишголя. Снегопад парализует работу курорта, и она отправится домой. Женщина ласково улыбается детям и обещает:

– Я попробую.

13

– Я не пыталась. Пока не пыталась. Но я бы с удовольствием это сделала, – честно говорит Лола.

Она сидит в кабинете начальника службы спасения горнолыжного курорта Ишгль. Эту австрийскую деревушку для завершения своего фильма девушка выбрала случайно: просто попросила Хосе назвать любой известный европейский анклав зимних видов спорта, загадав, что поедет именно туда.

О своем решении журналист Ривера уже жалеет. Заметно, что гигант-начальник, смахивающий на древнего викинга, не слишком доволен визитом. Не грубит, конечно, но на вопросы отвечает односложно, рекламные материалы показывает неохотно, всем своим видом демонстрируя, что Лола и сама занимается сущей ерундой, и его заставляет отвлекаться от дел, куда более важных, чем болтовня с каким-то там мексиканским репортером. Даже свой единственный вопрос за все получасовое общение (умеет ли она кататься) он задает таким тоном, что прежде, чем ответить, Лоле приходится собрать волю в кулак, чтобы не вскочить с места и не выбежать из домика, не забыв напоследок громко хлопнуть дверью.

Собственно, с его стороны это скорее ответ на ее недоумение. Лола удивленно интересуется, что, на его взгляд, находят люди в скоростном спуске. Несколько секунд начальник спасателей молчит, ошарашенный очевидной, на его взгляд, глупостью журналистки, а затем ехидно интересуется, вставала ли она сама когда-нибудь на лыжи, прозрачно намекая, что если бы она хоть раз прокатилась сама, то не задавала бы таких нелепых вопросов.

Долорес немного подумала, уйти ей или остаться. Цыганская кровь требует дать немедленный выход разбушевавшейся ярости. Но внезапно Лола ловит себя на мысли, что, если бы ее спросили, что чувствует матадор, выходя на арену, она ответила бы точно так же: посоветовала бы незадачливому интервьюеру влезть в шкуру тореро и осознать глубину эмоций, зашкаливающий адреналин и неудержимую волю к победе. Выходит, для того чтобы понять человеческое стремление прокатиться с бешеной скоростью на двух пластиковых полосках, ей понадобится самой влезть в дутый комбинезон и сдавить голову конструкцией под названием «шлем».

Что ж, азы альпинизма Лола уже освоила, можно перейти к следующему экстремальному виду спорта. Она решается и предлагает:

– Начнем прямо сейчас?

14

– Потом, миленький, потом, – пытается отмахнуться Катарина, но смотритель не собирается так легко ее отпускать.

– Подъемник работает только на спуск, – строго объявляет Курт Катарине, – получено предупреждение о приближении снегопада.

– Во-первых, я все понимаю. Тем более что снег уже идет. А во-вторых, сам посуди, мое присутствие наверху просто необходимо. Вдруг кто-то еще катается, и ему понадобится медицинская помощь.

– Вот и ступайте к ратрактору. Я вас внизу не держу.

– Пожалуйста, Курт!

– Нет и еще раз нет! Не дай бог что-то случится, а мне отвечать. И не стойте у турникета, я с вас глаз не спущу! Сколько можно меня обманывать?!

– Ты о чем?

– Ни о чем!

– Кто тебя обманул?

– Никто!

– Курт?..

– Ладно, – вздыхает смотритель. Мысль о судьбе незнакомой девушки отчего-то не дает ему покоя. Почему бы не рассказать о происшествии доктору? – Какая-то ненормальная крутилась тут полчаса назад, делала вид, что читает правила, а потом – раз, шмыгнула в кабину, только ее и видели.

– Прямо так и шмыгнула? В ботинках и с лыжами?

– В том-то и дело, что без них. Даже вместо комбинезона – обычные джинсы.

– А… – теряет Катарина интерес к разговору, – чья-то гостья в одном из горных отелей.

– Вы думаете? – Такая очевидная мысль Курту в голову не приходила.

– А зачем еще отправляться туда в такую погоду? – пожимает плечами врач.

– Действительно, – вынужден согласиться смотритель, но нарастающая необъяснимая тревога его не отпускает.

– Так ты меня пустишь к фуникулеру? – предпринимает Катарина последнюю, безнадежную попытку.

– Ни за что!

– Пожалуйста!

– И не просите! Идите к ратрактору! – отрубает смотритель и, глядя вслед направившейся к вездеходам женщине, ворчит себе под нос: – Тоже мне, нашлась тут… «пожалуйста, пожалуйста».

15

– Спасибо, – благодарит Соня официанта, пытаясь говорить безразлично-вежливо. Она искренне надеется, что ей удается скрыть свое душевное состояние, хотя голос дрожит. Соня заглядывает в счет. «Платить или подождать? Сидеть просто так или заказать что-то еще?» Она смотрит на часы в сто пятидесятый раз за последние пять минут и с трудом сдерживается, чтобы не вскочить и не начать взволнованно вышагивать туда-сюда.

Кафе было последним пунктом в инструкции. Зал почти пустовал. Кроме нее за столиками – парочка юнцов, не разжимающих рук и не сводящих друг с друга глаз, и мужчина лет сорока с небольшим, равнодушно потягивающий глинтвейн. Влюбленных Соня отметает сразу, они абсолютно не соответствовали воображаемому портрету покупателя фальшивых партитур, а вот любитель горячительного вызывает поначалу небезосновательные подозрения. Во-первых, он похож на иностранца: темные с поволокой глаза, черные волнистые волосы и оливкового цвета кожа – удивительная для австрийца внешность. Во-вторых, сидит за самым дальним столиком в углу, что может свидетельствовать о желании остаться незамеченным. В-третьих, через некоторое время он начинает проявлять признаки беспокойства: поглядывал то на запястье, то на дверь, что делает его ожидание совершенно очевидным.

«Почему он так переживает? – спрашивает себя Соня. – Я же здесь, уже пришла. Может быть, он не догадывается, что я – это я? Но меня и не спрашивали о том, как я выгляжу. Значит, они не предполагали, что могут возникнуть проблемы, или они просто об этом не подумали. Нет, не может быть. Люди, присылающие такие инструкции, просчитывают каждый шаг. А что, если самой к нему подойти? Поинтересоваться, не меня ли он потерял, или спросить, как он относится к Моцарту. Да, точно. Спрошу про композитора, и все сразу станет понятным. А если он – обыкновенное передаточное звено и понятия не имеет, что именно должен забрать? Тогда фамилия Вольфганга Амадея заставит его сильно удивиться. Что же делать? Нет, это явно он. Уже ерзает и нервно постукивать подушечками пальцев по столу. Или спросить, не должен ли он мне что-то передать? Может, они не собираются переводить деньги на благотворительный счет и придумали какой-нибудь другой способ оплаты. Например, убить меня, и концы в воду».

Удушливый ком сжимает горло, Соня с трудом делает глубокий вдох, прогоняя страх, заставляющий отбивать мелкую дробь ногами под столом. «Нет. Зачем им от меня избавляться? Я их не знаю, выдать не могу. Даже если полиция выйдет на меня, вся информация, которой я обладаю, – почтовый адрес, который наверняка уже недействителен. Нет, максимум, что они могут сделать, – не заплатить».

Мужчина, опознанный как иностранец, хватает салфетку и вытирает выступивший на лбу пот, затем сжимает руки в кулаки и начинает раскачиваться на своей скамейке вперед-назад, не спуская напряженных и вместе с тем растерянных глаз с закрытой двери. «Сейчас расплачусь и подойду к нему, – решает Соня, делая знак официанту. – Это определенно он».

Дверь распахивается, и в кафе заходит женщина в ярком ультрамариновом комбинезоне. Предполагаемый ценитель каллиграфии вскакивает и бросается к ней.

– Элиза!

«Не он», – понимает Соня, которой тут же становится не по себе.

– Сколько можно! – набрасывается мужчина на вошедшую даму.

– Да я всего полчаса покаталась! – кокетливо защищается она. Заметно, что беспокойство кавалера ей приятно.

– Ты же видишь, что на улице делается! Давно пора спускаться отсюда!

– Боишься, Антонио? – поддразнивает спутника женщина.

– Не хочу свернуть себе шею!

– Ладно тебе, успокойся. Сейчас выпью кофе и поедем.

– Какой кофе! Ты с ума сошла! Едем немедленно!

Мужчина хватает женщину за руку и вытягивает на улицу.

Соня тоскливо наблюдает через стекло, как они вставляют ботинки в лыжи и начинают спускаться. Пара пропадает из виду уже через доли секунды. Плотная снежная пелена поглощает их, и Соне страшно даже подумать о том, что происходит снаружи.

К ней подходит официант.

«Платить или подождать? Сидеть просто так или заказать что-то еще? В конце концов, долго это будет продолжаться?! Я больше не могу, не могу, не могу выносить сидение здесь!»

– Вам просили передать, – официант протягивает сложенный вчетверо белый лист бумаги.

Соня испытывает мгновенное облегчение. Но едва она успевает прочитать содержание записки, оно тут же сменяется леденящим ужасом. «Они хотят, чтобы я вышла туда? В эту круговерть снега, ветра и холода? Да меня сдует через секунду! А они предлагают спуститься несколько метров по двадцать седьмой трассе, остановиться, вынуть партитуру из сумочки и ждать? Они ненормальные? Бумага намокнет! Едва ли файловая папка спасет чернила от этого потока сыплющейся с неба воды. Скорее всего, у них не хватило ни времени, ни мозгов, чтобы скорректировать свой план, ориентируясь на погоду. Они что, не знают, что всегда необходимо иметь запасной план? Господи! В кого я превратилась?! Я мыслю как заправский преступник. Правильно пророчил мне возвращение мерзкий надзиратель колонии. Именно там, среди воров и мошенников, мне и место. Ладно, что будет, то будет».

Она поднимается из-за стола и обращается к официанту:

– Где мне найти двадцать седьмую трассу?

– Я бы на вашем месте уже не выходил, – откликается молодой человек.

– Я не собираюсь кататься.

– У вас и не получится, она давно закрыта, но прогулки по горам в такую погоду тоже могут быть опасны.

– Спасибо за предупреждение. И все-таки как мне добраться туда?

– Это рядом. Пройдете метров двадцать вверх и налево.

16

– Сейчас не получится! – усмехается начальник службы спасения. – Не лучшие условия для первой тренировки, – кивает он на окно, за которым бушует метель. – Неподходящий день вы выбрали для знакомства с курортом.

– Почему же? – возражает Лола. – Наоборот, повезло. Я делаю фильм о снеге, и этот катаклизм, можно сказать, предел мечтаний. А скажите…

Рация, лежащая на столе перед мужчиной, начинает возмущенно трещать и издавать нечленораздельные хриплые звуки.

– Да! – рявкает викинг.

– Там…пя…са…му…на…ру…мал, – издает грохочущая трубка.

– Сейчас буду, – отзывается начальник службы спасения, сдергивает с крючка форменную куртку и намеревается оставить гостью в одиночестве.

– Что-то случилось? – чувствует своим репортерским нюхом Лола. – Можно мне с вами?

– Нет! – Тон сеньора Свенсона не предполагает дальнейших просьб и возражений. – Оставайтесь здесь! Никуда не выходите!

Лола чувствует себя солдатом отряда спасателей.

– И кстати, – оборачивается на пороге мужчина, чтобы отдать последние распоряжения, – вас ведь интересует снег, полюбуйтесь на него.

Он небрежно машет в сторону телескопа у окна и исчезает.

Журналистка улавливает какой-то шум: скрип входной двери и тихий, смущенный женский смех. До ее ушей вновь доносится голос начальника службы спасения, изменившийся, однако, почти до неузнаваемости. Легкое высокомерие и деловитость, с которыми он беседовал с ней, куда-то улетучились, уступив место теплым, заботливым интонациям. Если бы Лола знала немецкий, она смогла бы разобрать этот короткий разговор.

– Доброе утро, – здоровается мужчина с невидимым собеседником, и от этого простого приветствия ничего не понимающая Лола невольно улыбается. – Опаздываешь, – продолжает обращаться к кому-то Патрик.

– Погода, – спокойно отвечает женский голос, – да и на подъемник уже не пускают.

– Правильно делают. Ты вовремя. Пойдем скорее!

– Что стряслось? Козни снегопада?

– Скорее всего. Какой-то идиот сломал руку на пятом склоне.

Собеседники удаляются. Лола слышит рокот отъезжающего ратрака.

У окна деревянной избушки, заглушая остальные звуки, хрипло завывает вьюга, вызывающая у Лолы внезапный страх и чувство полного одиночества во вселенной. Требуется несколько секунд, чтобы справиться с подступившей тревогой и воспользоваться советом начальника службы спасения. Лола подходит к телескопу и внимательно его рассматривает. Современная модель с электронным управлением, самонаводящимся окуляром и большим зумом ее не пугает. Через несколько минут, забыв о недавнем страхе, репортер уже с удовольствием разглядывает поглощаемые бураном вершины Альп. Затаив дыхание, она с восторгом наблюдает за метаморфозами, что дарит пейзажам беспрерывно падающий снег. Маленькие остроконечные звездочки, беспорядочно порхающие в объективе у самого лица Лолы, кажутся ей невесомыми пушинками, скрывающими всю остальную вселенную. Если бы не волшебные линзы, Долорес никогда не увидела бы, что на земле и в воздухе существует в эти мгновения что-либо еще, помимо этих танцующих перьев.

Белые кристаллы вырываются из облаков мелкими иглами, сталкиваются друг с другом, образуя пышные хлопья, что перемалываются в жерновах ветряных мельниц в бесчисленные осколки невесомых шариков, пылинок, столбиков и звезд, которые, оседая на поверхности, образуют тяжелые, мощные пластины, сотканные умелым дыханием водяных испарений. Пушистые комочки, лежащие на склонах, кажутся Лоле ласковыми, невинными. Она уверена, что снежинки прекратили свое движение вплоть до появления лучей весеннего солнца, которое заставит их сначала побежать ручьями по горным тропкам, а затем раствориться в воздухе, вновь превратиться в поднимающееся над землей невидимое скопление молекул.

Шапки самых причудливых форм одинакового света застыли на хвойных ветвях, как на витрине, выставляя себя на всеобщее обозрение. Зеленые манекены отчаянно сопротивляются подбирающимся к ним порывам ледяного ветра, пытаются сохранить свою величественную экспозицию.

Северный олень, что коротает время на заднем дворе ближайшей гостиницы и служит развлечением для постояльцев, крутит рогами, приветствуя вихрь снежных мелодий, отбивающий ритм по балконам и карнизам номеров, по крышам пристроек, по каминным трубам, через которые обоняние зверя поддразнивает аппетитный запах убежавшего на ресторанной кухне молока.

Лола орудует своей подзорной трубой, стараясь не упустить ни мелочи, ни штриха, ни краски в картине живой природы, не отмеченной присутствием человека. Объектив телескопа ползет еще на миллиметр вверх – и гармония пейзажа исчезает. Сквозь пируэты белых фигурок внутри линзы наблюдательнице удается разглядеть силуэт человека. Лыжник стоит на склоне, не предназначенном для катания, и готовится к старту: надевает перчатки, закрывает лицо плотной черной тканью, натягивает маску. Затем достает из кармана складной бинокль и рассматривает что-то внизу. Лола нажимает кнопки телескопа: она не понимает, что именно привлекло внимание этого безумного, который явно намерен спуститься по неподготовленной трассе в самую неподходящую для подобных экспериментов погоду. Она возвращается глазами к спортсмену: он отталкивается палкой от снежного выступа, нависающего над горой, и начинает движение вниз. Лола уже готова последовать за отчаянным парнем, но еле уловимое колыхание за его спиной привлекает ее внимание. Она быстро меняет увеличение – и с ужасом видит, как кусок склона прямо перед ней отрывается от основания и начинает неторопливо ползти вниз, увлекая за собой все новые комья мокрого снега.

Лола снова ловит объективом лыжника, напряженно следит за его спуском, закусив губу и изгибаясь вместе с ним на каждом повороте. Она то опережает телескопом мужчину, стараясь определить траекторию его полета, то возвращает аппарат к лавине, силясь понять, какое расстояние отделяет снег от человека. Снежная масса понемногу набирает силу и скорость, но у спортсмена достаточно шансов убежать от нее, если, конечно, разыгравшийся снегопад не возведет на его пути еще какое-нибудь препятствие. Лола снова перебирает пальцами клавиши пульта, опускаясь ниже по трассе, и в оторопи замирает. На пути смертельной опасности, повернувшись к ней спиной и не ведая о ее приближении, стоит одинокая девушка. Даже сквозь толстое стекло Лола замечает, что бедняжка окоченела от холода: худенькая фигурка втиснута в совершенно не согревающие джинсы и обычные зимние сапоги, голова в тонкой вязаной шапочке втянута в плечи, спина сгорблена, правая рука запрятана глубоко в карман пуховика, левая, сжимающая какой-то свиток, нелепо оттопырена. Рядом не видно ни лыж, ни ботинок. Если девушка не обернется в ближайшие секунды, она неминуемо окажется погребенной. Лыжник, преследуемый оползнем, скоро сравняется с девушкой.

– Посмотри назад! Посмотри назад! Посмотри назад! – отчаянно шепчет, а потом и кричит Лола.

И, будто повинуясь ее призыву, девушка в объективе вздрагивает, вертит головой, стараясь определить, откуда доносится нарастающий гул, и видит наконец надвигающуюся на нее беду. Журналистка бессильно наблюдает, как несчастная начинает метаться по склону, пробегает несколько шагов вниз, останавливается, снова бежит и опять останавливается. Набравший максимальную скорость лыжник вытягивает руку, намереваясь то ли схватить девушку, то ли сбить ее с ног, то ли отобрать то неведомое, что она продолжает сжимать в своей левой руке. До их столкновения остаются считаные метры, когда обреченная делает отчаянный прыжок в сторону и срывается в овраг, улетая из зоны схода лавины, исчезая из видимости Лолы и проваливаясь под плотный, холодный, удушливый снег. Явно не ожидавший такого поворота событий мужчина на долю секунды притормаживает, но не стихающий за его плечами шум заставляет его оттолкнуться снова, подпрыгнуть на снежном трамплине, проехать сотню метров и на первом же повороте изменить траекторию спуска. Лола слышит приближение ратрактора, отпрыгивает от телескопа и выбегает из деревянного домика, успевая подумать о том, что неведомый лыжник знал о приближении лавины, мог сбежать от нее намного раньше, но почему-то продолжал ехать по направлению к неизвестно зачем и непонятно как оказавшейся на склоне девушке.

На обледеневших ступеньках крыльца журналистка поскальзывается и скатывается прямо под ноги начальнику спасателей. Она тут же вскакивает, упирается ему в грудь и возбужденно кричит, стараясь заглушить завывание ветра и грохот вездехода:

– Там… Упала… В джинсах… Лыжник… Лавина…

Мужчина заставляет ее вернуться в дом, провожает в кабинет, силой усаживает в кресло.

– Успокойтесь, потом объясните. Катарина, ты справишься? – окликает он прошедшую в соседнюю комнату женщину.

– Да-да, спасибо, – откликается она и обращается к невидимому Лоле собеседнику: – Заходи, Антонио. Сейчас я наложу тебе шину, согреешься, а потом будем спускаться вниз. А где Элиза?

– Она ехала впереди, не заметила, что я упал.

– Ребята, у вас внизу есть женщина, требующая найти ее пропавшего спутника? – слышит Лола. «Рация», – догадывается она.

– Скажите, он здесь со сломанной рукой. Пусть не волнуется.

Этот спокойный уверенный голос заставляет Лолу прийти в себя и внятно изложить Патрику Свенсону все увиденное в телескоп. Хозяин кабинета мгновенно подпрыгивает к аппарату, несколько мгновений изучает обстановку, бормоча:

– Двадцать седьмая… Что за ерунда! Она же закрыта! – потом оборачивается к гостье и спрашивает:

– Как оторвался снег?

– В каком смысле?

– По склону пробежала трещина или от поверхности внезапно откололся отдельный кусок?

– Отдельный.

– Хорошо. Он шел быстро или медленно?

– Скорее медленно.

– Прекрасно. Летел над землей сухой пылью или полз по ней облаком?

– Полз.

– Замечательно. – Мужчина задумчиво постукивает по оконному стеклу костяшками пальцев.

– Зачем вы все это спрашиваете? – не выдерживает Лола. – Почему медлите? Отчего не бежите ее спасать? Может быть, она жива!

– Там, где сошла одна лавина, существует опасность появления следующей, – продолжая смотреть в окно, объясняет Патрик. – Я должен определить, могу ли отправлять на поиски людей, не подвергая их бездумному риску. Ты слышала рассказ? Что скажешь? – обращается он к появившейся на пороге женщине, которую называет Катариной. Надо отдать ему должное, что, уважая присутствие гостьи, он продолжает говорить на английском. Вошедшая в комнату врач кажется Лоле смутно знакомой.

– Скорее всего, единичная лавина из мокрого снега, вызванная толчком этого болвана. Маловероятно, что за ней последуют другие. – Женщина смотрит на Лолу долгим пристальным взглядом, потом как-то криво улыбается и произносит: – Спасать людей входит у вас в привычку, сеньора.

«Памплона!» – тут же понимает Лола и откликается:

– Спасти ее должны вы!

– Согласна. Решайся, Патрик! Зови патрульных, я соберу сумку. Антонио подождет нашего возвращения здесь.

– Катарина? – окликает ее начальник службы спасения.

– Да?

– Как ты думаешь, если девушка жива, сколько времени у нас есть?

Доктор вздыхает и, не поворачивая головы, отвечает коротко, но исчерпывающе:

– Она в джинсах.

17

«В брюках на синтепоне или в дутом комбинезоне мне было бы хоть немного теплее. Я и не знала, что под снегом можно дышать. Когда меня откопают, первым делом попрошу горячего чаю. Австрийские кайзеры любили чай? А вот и кафельная печь золотой комнаты, внутри майолики – железный котелок. Так бывает? Конечно, раз я это вижу. Пиши, Зырянская, не отвлекайся! Не могу! Рука почему-то не слушается. За подделку документов сажают. Я подожду триста шестьдесят пять дней. В отеле «Tres Reyes» – лучшие завтраки. Автоматика, Сонюшка, в нашем деле – враг. Харфы пляшут. Что, змея, добилась своего? Музей-квартира Моцарта на правом берегу реки… Моего сына, к твоему сведению, зовут Антон. Эпоха Габсбургов – период расцвета. Я хочу остаться в Сан-Себастьяне. Да, мне надо туда. Здесь очень страшно. Повсюду какие-то шорохи».

– Ищите, ребята, ищите! – подгоняет Патрик подчиненных, помогая им осторожно прощупывать снег лавинными зондами и осторожно разгребать его лопатами.

«В Америке реальная демократия, а не правосудие власть имущих. Пора принимать витамины. Вода для чернил должна быть очищенной. Генриху Шестому было восемь месяцев, когда его возвели на престол. Показатели КТГ в норме. Пользуйтесь болтушкой, меняйте сухие повязки как можно чаще. Кукушка кукушонку сшила капюшон. Как в капюшоне он смешон. Цаошу – быстрая, экспрессивная скоропись. Климат, Соня, великолепный. Надо было взять абсорбирующую бумагу. Ребенок должен жить с мамой. Свадьба Фигаро после 1780-го. Двухнедельный тур по Европе. Здесь пахнет затерянной Атлантидой. Симпозиум по абдоминальной хирургии. Прекратите наконец это шуршание!»

– Здесь что-то есть! – зовет один из патрульных.

– Быстрее, быстрее, копайте! – торопит бригаду Патрик.

Катарина стоит на краю оврага и смотрит на часы. «Прошло больше часа. Если девушка жива, но не попала в воздушный мешок, то вокруг ее лица уже начала образовываться ледяная корка. Что там говорит статистика? После двух часов пребывания под снегом выживает менее двадцати процентов. Скорее, миленькие, скорее!»

«Во Всемирной паутине можно обнаружить кого угодно. Тебе дают место в университете Зальцбурга. Это вы, вы виноваты! У Valentin на конце «е». Сонечка Мармеладова – хорошая девушка. Комната на Макартплатц – вторая по ходу осмотра. Пить кофе в спешке не хочется. На коже пишут только с одной стороны. Встаньте на двадцать седьмой трассе. У Анечки паралич. Нет, я не читал Дось-то-евсь-ко-го. Ты кашку кушаешь? Платить или подождать? А как же липкий страх возможного разоблачения? У меня есть отец. Сидеть просто так или заказать что-то еще? Мика – это мама. Нинель Аркадьевна, я же просила вас больше не звонить! Уау, алиф, ба. Я люблю вашего сына. Подъемник закрыт. Я все равно поеду! Пустите! Не трогайте меня!»

– Нашли! Спускайте носилки! – машет зондом Патрик.

«У меня прекрасные поручители. Героиня не ищет выхода. Спина колесом, руки в чернилах. Тушь кончилась. Самое главное – соблюдать схему. Кругляшки, кругляшки, кругляшки. Ты хочешь пони? Банку нужны гарантии. Чтобы лучше владеть кистью, в ладони должна быть пустота. А где моя ладонь? Доктор Ллойд – замечательный врач. Не жди, что тебя опять пригласят работать на кафедре. Хочешь, похлопочу о досрочном? Тебе дают место в Зальцбургском университете. У ребенка следует развивать художественный вкус. Я же говорил, Зырянская, не любишь ты родственников! Израиль, Ашдод, Рехов Бен Эхуда. Там тепло. А здесь холодно. Очень холодно. Я хочу спать. Композитор не ставил завитков в прописной «d». Предлагаю подняться в княжеские покои. Мика, я скоро приеду. Очень скоро. Только немного посплю. Дубильное вещество используется в производстве чернил. Впереди – еще частная капелла нашего кайзера и крепостной музей. И как только ты умудрилась его снять с транспортера, с твоим-то пузом? Рекомендации Розы Марковны ты считаешь бредом? Считаешь бредом? Бредом? Засыпаю».

Сознание Сони подплывает к границе небытия. Женщина уже не чувствует рук тормошащих ее тело спасателей.

Спасателей Лола видит великолепно. Больше часа она стоит согнувшись у телескопа, сочувствуя каждому движению группы, отправившейся на поиски. Она видит, как они добрались до указанного ею места, как Патрик и еще несколько патрульных спускаются на тросах вниз в овраг, а Катарина с двумя мужчинами остается ждать на склоне.

Лоле кажется, что проходит вечность, прежде чем в зоне видимости наступает оживление: врач подбегает к краю обрыва и что-то кричит, возбужденно жестикулируя. Люди из службы спасения крепят к оставшимся стальным канатам носилки, осторожно спуская их своим товарищам. Катарина дает какие-то указания, прижав руки к щекам. Наконец она удовлетворенно кивает, и мужчины начинают крутить катушки тросов, поднимая вверх свою находку.

Несколько минут спустя носилки лежат на твердой поверхности склона, из оврага показываются усталые лица патрульных. Лола увеличивает зум, словно хочет на расстоянии ощутить тепло зыбкого дыхания той, кого вызволили из снежного плена. Молодая женщина, раскинувшаяся на снегу в нелепой позе из-за сломанных конечностей, кажется ей невыносимо бледной, неописуемо крохотной и отчаянно знакомой.

– Не может быть! – шепчет Лола, повторяя слова Катарины, склонившейся над растерзанным телом. – Только не умирай! – заклинает она и неожиданно вспоминает слова африканского переводчика: «Данга уверена, что ты должна будешь попросить его о помощи».

Лола приникает к телескопу, жадно наблюдая за каждым движением врача, и торопливо, громко, словно боясь опоздать, произносит:

– Господи, помоги ей!

– Молитвами тут не поможешь, – слышится сзади. Мужчина с перебинтованной рукой входит в кабинет. – Что там происходит? Нашли? Я, представляете, уснул. Она мне что-то вколола. Обезболивающее, наверное, и успокаивающее.

Лола уступает ему место у объектива, бессильно опускаясь на стул. Гулким эхом долетают до нее бодрые слова человека по имени Антонио:

– Давай, Катарина! Ты сможешь! Ага. Правильно. Снимай обувь, носки, перчатки. Вот так! Борись за нее!

Лола сжимает руки в кулаки и жалобно просит:

– Не умирай, слышишь, не умирай!

18

– Живи, слышишь, живи! – приказывает Катарина. – Делай все, что хочешь, – обращается она к Патрику, – но внизу нас должен ждать вертолет, иначе я не ручаюсь за ее жизнь.

– Что с ней, кроме обморожения?

– И этого вполне достаточно, учитывая ее экипировку. Здесь тяжелая степень охлаждения. Сознание отсутствует, судороги. Градусник, – командует Катарина тоном хирурга, руководящего операцией, и продолжает четко информировать присутствующих о состоянии пациентки: – Кожные покровы бледные, синюшные, холодные на ощупь. Пульс – нитевидный, наполнение слабое, тридцать семь ударов в минуту. Давление – семьдесят на сорок. Дыхание сбитое, редкое, поверхностное. Температура – тридцать один градус.

– Что это значит? – вмешивается начальник спасателей в ее монолог.

– Это значит: не стойте, как истуканы! Давайте одеяла, химические грелки. Быстрее. Сейчас обложим и будем транспортировать. С переломами я разберусь по ходу.

Патрульные собирают специальные сани и осторожно перекладывают на них носилки. Катарина садится рядом, поливает свои руки спиртом и начинает медленно ощупывать обмороженные конечности. Кое-где кожа пострадавшей покраснела, приобрела багровый оттенок, начала отекать.

– Хорошо. Очень хорошо, – радуется врач. – Есть участки первой степени.

– И?.. – любопытствует кто-то из спасателей.

– Значит, скорее всего, до четвертой дело не дошло. Если выкарабкается, останется с руками и ногами.

Сонины веки дергаются, и Катарина встречает замутненный, блуждающий взгляд.

– Вы меня слышите?

Женщина слабо моргает.

– Хорошо. Вы чувствуете свою спину?

И снова еле заметное подтверждение.

– Боль?

Сонины губы шевелятся, она силится что-то произнести. Катарина приникает к фиолетовому рту, с трудом разбирая лепетание:

– Локоть, бедро.

– Это великолепно. У вас закрытый перелом правой руки, и левая нога практически болтается, но это в больнице отремонтируют, не беспокойтесь.

Девушка снова произносит еле уловимые звуки.

– Пить, – доносится до врача.

– Все правильно. Теперь нужно согреться изнутри. Дайте термос! – требует Катарина у спасателей, медленно тянущих сани ратрактором. Она приподнимает голову пострадавшей, не заметив ни тени на ее лице, ни гримасы боли. Соня делает несколько жадных глотков и устало откидывается назад.

– Сейчас спина нигде не болит? – уточняет доктор для собственного спокойствия и, получив отрицательный ответ, улыбается. – Похоже, вам повезло. Позвоночник цел.

Соня чуть заметно морщится, выдавливает из себя еле слышное слово.

– Жжет? – понимает Катарина. – Это хорошо.

Новый набор звуков.

– Пальцы? Просто великолепно. Значит, там не будет ни гранул, ни рубцов. Будете по-прежнему щеголять красивым маникюром.

Процессия приближается к спасательной базе. На крыльце деревянного домика их уже поджидают Лола и Антонио.

– Ну вот, сейчас заберем людей и поедем. Скоро окажетесь в больнице. – Катарина не замечает, как их усаживают на ратрактор, она не отрывает глаз от Сони, полностью сосредоточившись на пациентке. – Давайте еще немного попьем. Постарайтесь проглотить таблетки. Аспирин, дротаверин… – отсчитывает врач. – Молодцом! А теперь наберитесь мужества и позвольте мне вам помочь.

Девушка смотрит на нее внимательным долгим взглядом и говорит уже немного громче:

– Это вы…

Катарина не отводит глаз и отвечает тихо, но очень уверенно:

– Да, я. И вас я спасу.

Всю долгую дорогу вниз она накладывает на зафиксированные конечности Сони марлю, вату, снова марлю и прорезиненную ткань, мастеря теплоизолирующие повязки. Немногочисленные красные участки кожи, обмороженные незначительно, Катарина сначала согревает дыханием, растирая легкими массирующими движениями, а затем накрывает шерстяной тканью. Несколько раз она перемеривает температуру и давление, с удовольствием отмечая, что показатели медленно, но верно ползут вверх.

До конца пути остается не больше ста метров. Слышен гул крутящихся лопастей. Кроме бригады врачей, группу спасателей встречает человек двадцать любопытных. По мере приближения ратрактора людей прибывает. Патрик спрыгивает с вездехода и громко командует:

– Разойдитесь! Разойдитесь!

Он помогает Катарине встать с саней, а патрульным – погрузить пострадавшую в вертолет.

– Откуда вы? – спрашивает у прибывших врачей Катарина.

– Клиническая больница Инсбрука, – рапортует фельдшер.

– Отлично. – Она очень быстро докладывает бригаде о состоянии пациентки и о проделанных манипуляциях.

– Браво, доктор! – хвалит один из реаниматологов.

Это доносится и до возбужденных происшествием зрителей.

– Это моя жена, – с гордостью сообщает человек с перевязанной рукой.

Катарина оборачивается, находит его глазами и отвечает очень громко, чтобы слышали все присутствующие, а особенно тот, кто стоит рядом с ней в форменной куртке спасателя:

– Бывшая.

19

– Будущая звезда телеэкрана выглядит великолепно, – говорит Катарина, заглядывая в палату.

– Да уж, – вздыхает Соня, уныло глядя на свои покрытые бинтами руки. – Парочка операций по пересадке – и буду как новенькая. А почему звезда телеэкрана?

– Сейчас тебя будут снимать.

Врач открывает дверь пошире, приглашая Лолу войти. За прошедшую неделю Катарина не пропустила ни дня, чтобы не навестить Соню. Она уверяла себя, что ей нравится приходить к больной, делать доброе дело, уделяя внимание человеку, у которого в далеком австрийском городишке не оказалось никого из родных. Женщина не отдавала себе отчета в том, что она ведет игру во врача и пациента. Она спрашивала Соню исключительно о состоянии здоровья, интересовалась назначениями, читала карту и разговаривала мягким, но слегка начальственным тоном. Катарина была уверена, что приезжает к больной, чтобы помочь ей, и не понимала, что эти визиты как воздух необходимы ей самой.

Сегодня у входа в здание она встретила Лолу.

– Я бы хотела поговорить с ней, – обратилась к ней испанка.

– Думаю, ваша встреча может ее взволновать.

– Кто она?

– Русская. Живет в Зальцбурге.

– Она сможет общаться со мной?

– Да. Кажется, она говорит по-английски, но, повторяю, эта идея не кажется мне хорошей.

– Если она попросит меня уйти, я тут же это сделаю.

– Ладно, – меняет Катарина гнев на милость, – в конце концов, ее нашли благодаря вам.

Лола нерешительно заходит в палату, не осмеливаясь поднять глаза. Она слышит, как Катарина с деланой беззаботностью сообщает:

– Познакомься. Это твоя настоящая спасительница. Если бы она не углядела тебя в телескоп, лежать бы тебе до сих пор под снегом.

Соня искренне радуется, благодарит. Лола медленно убирает с опущенного лица волосы, и улыбка сползает с Сониного лица.

– Мир тесен, – сдавленно произносит испанка, и в палате повисает гнетущее молчание.

Чтобы как-то разрядить обстановку, Катарина подходит к кровати и обращается к Соне:

– Посмотри, что я тебе принесла. Твоя сумочка. Тебя так и откопали с ней в руке. Я еле разжала пальцы. А в левой ты держала вот это.

– Выкинь!

– Как? Это же Моцарт. Извини, я посмотрела и наиграла. Удивительно, ноты поплыли лишь в нескольких местах.

– Оставь себе, если хочешь.

– Ладно. Может, дочь будет играть.

– Значит, вам я обязана жизнью, – в задумчивости размышляет Соня. – Что ж, я не привыкла оставаться неблагодарной. Что вам нужно? – Она говорит натянуто, но враждебность ее скорее искусственная, чем настоящая.

– Я бы хотела кое-что узнать у вас.

– Хорошо.

Лола опускает камеру на пол, не собираясь пока начинать запись. В голове у нее – целая вереница снежных вопросов, но начать она решает с самого главного, не дающего ей покоя с той самой секунды, когда она увидела в телескоп девушку на склоне. С того, который до нее никто Соне задать не догадался.

– Как вы там оказались?

Напряжение, копившееся в каждой клеточке Сониного тела весь последний месяц, приводит к взрыву – на женщин обрушивается поток признаний и путаных рассказов о каллиграфии, Микином дерматозе, тюрьме, автографах Моцарта, диссертации и письмах свекрови.

Придя в себя после неожиданно услышанной одновременно покаянной и обличительной исповеди, Лола уточняет, легко переходя, как это часто делают испанцы, на более близкую ступень общения:

– Значит, свекровь запугивала тебя нелепыми письмами?

– Почему нелепыми? Она и фотографии присылала для наглядности. Они лежат в сумочке.

– Можно посмотреть?

– Если хочешь.

Катарина вытаскивает из Сониной сумки нераспечатанный белый конверт.

– Это?

– Наверное. Но это новое. Даже не хочу читать. Брось обратно. Там есть другие – открытые.

Лола и Катарина склоняются над фотографиями.

– Да… – сочувственно тянет журналистка, – сколько же тебе пришлось вынести.

– Я-то ладно. Вот Аня…

– Твой муж был ее отцом? – строго спрашивает Катарина.

– Да.

– Ты увела его из семьи?

– Он ушел сам.

Не говоря больше ни слова, Катарина выходит из палаты, закрывает дверь и прислоняется к стене. «Сказать, не сказать? Не буду. Но она же должна узнать! Нет, не должна! Не надо было присваивать себе чужого. Может, и жив тогда был бы этот адвокат. Но ведь любовь. Любовь, не любовь – какая разница! Решено, я ничего не скажу ей».

– Доктор Тоцци! Катарина! – неожиданно окликают ее.

По коридору идет заведующая всеми хирургическими отделениями.

– Рада вас видеть. Здравствуйте. Наслышана о ваших подвигах.

– Да какие там подвиги! – уныло протестует Катарина.

– Нет-нет, я считаю, что спасать людей в экстремальных условиях гораздо сложнее, чем в уютной операционной, где все необходимое под рукой.

– Спасибо.

– Хотя я, честно говоря, не понимаю, почему, решив вернуться к работе, вы не пришли сюда.

Катарина поднимает недоуменный взгляд. Она и не предполагала, что после возмутительного бегства на долгие два года ее могут принять назад с распростертыми объятиями.

– Я… я не знаю. Я думала, вы меня осуждаете. Хирурги не должны бояться и вообще…

– Я? Осуждаю? Не судите, да не судимы будете. Вам разве это незнакомо? Возвращайтесь, – говорит напоследок заведующая и продолжает свой путь.

Ни секунды не медля, Катарина спешит назад в палату. Там все готово к съемке. «Бетакам» установлен на штатив и направлен на заплаканную Соню, Лола держит в руках микрофон.

– Послушай, – обращается к Соне врач, – тебя обманывают.

– Что? – не понимает та.

– Твоя свекровь. Снимки. Все это неправда.

– С чего ты взяла? – недоверчивый тихий вопрос.

– Мне всегда говорили, что я сразу подмечаю детали, но это неважно. Если бы вы обе подумали, вы бы тоже заметили.

Катарина снова достает из Сониной сумочки фотографии лежащей на кровати девочки. Три женщины склоняются над изображением.

– Посмотрите, здесь виден кусок коридора, – продолжает Катарина. – Там стоят подростковый велосипед с грязными колесами, ролики со стертым тормозом и детские кроссовки с испачканными носами. У этой девочки есть брат или сестра?

– Нет, – сдавленно произносит Соня.

– Что и требовалось доказать. Парализованные на велосипедах не катаются, на коньках рассекают здоровые дети, что, конечно, не исключает у них наличия психически больных бабушек.

– Может, они просто забыли убрать эти вещи?

– Не только убрать, но и помыть. Забыли и продолжают забывать это сделать на протяжении двух лет? Не смеши меня!

– Есть еще кое-что, – вмешивается Лола.

– Что?

– На всех фотографиях у Ани закрыты глаза. Скорее всего, она просто спит.

– Наверняка, – соглашается Катарина.

– Не может быть! – не верит Соня.

– Еще как может!

– Я бы никогда не догадалась.

– Не догадалась бы, потому что ты добрая, а добрым людям такое даже присниться не может.

– А ты что, злая? – подначивает Лола Катарину.

– Я? – Она думает несколько секунд, мечтательно улыбается, потом признается: – Я, девочки, счастливая.

– И я, – откликается Соня.

– И я тоже буду, если мы приступим наконец к съемке. – Лола подходит к камере, спрашивает героиню будущего фильма: – Готова?

Получив утвердительный кивок, она включает «Бетакам» и начинает говорить в микрофон:

– Мы можем по-разному воспринимать снег, считать его грязным или чистым, разрушительным бедствием или красивой зимней сказкой, воспевать в стихах или ругать за непролазные сугробы и кашу под ногами. Однако у этой отважной женщины, – Лола медленно направляется к кровати, не переставая произносить текст, – особые отношения с белым, холодным покрывалом, сотканным природой. Скажите, Соня, что для вас снег?

Глядя прямо в объектив, забинтованная женщина произносит то, о чем думают в эту секунду и хирург, и матадор:

– Снег – это спасение…

Эпилог

– Нет, это никуда не годится! – сердится журналистка. – Мой близнец все время опаздывает.

На экране две одинаковые Лолы, одетые в красно-белую форму стран, принимающих чемпионат Европы по футболу, увлеченно жестикулируют и рассуждают о тяжкой доле болельщика, не попавшего на стадион. Спортивная истерия, охватившая Старый Свет и достигшая наконец пика, не могла оставить Лолу равнодушной. Заручившись поддержкой одного из центральных испанских каналов, она уже больше месяца делает фильм о футбольных фанатах.

Она выучила десятки кричалок на разных языках мира, она знает, чем болельщики в Лихтенштейне отличаются от своих перуанских собратьев. Ей доподлинно известно, что итальянские «ультрас» – самые организованные в мире, английские – самые агрессивные, а российские – самые проворные: обычно им лихо удается вписаться в «собаку» и пропутешествовать в «раю» или «гробу», согнув «рычаги» до нужного «стадика», а на выезде – запастись достаточным количеством «аргументов», устроить грамотные «перемахи» и «перформансы», а затем, избежав «вязалова», удачно ретироваться и отправиться бомжевать. Лола привыкла, что контакт с «тиффози» установить не всегда удается, не обижалась, когда ее посылали в «скворечник» и обзывали «балаболом». Голландцев она расспрашивала о Рафаэле Ван дер Ваарте, немцев – о дальнейшей судьбе Оливера Кана, перед португальцами выказывала восхищение игрой Криштиану Рональду, русским сообщала, что ей импонирует стиль братьев Березуцких, специально для англичан ругала Дэвида Бэкхема за переход в команду Лос-Анджелеса и вместе с соотечественниками сокрушалась о несправедливости по отношению к Раулю, которого не пригласили в сборную. Своей осведомленностью и искренним, не свойственным женщине интересом к беготне по полю с мячом Долорес Ривера снискала подлинное уважение среди болельщиков, которое не собиралась терять и впредь. Все в ее репортаже должно было быть безупречным: от буквы в отдельном слове до каждого самого проходного кадра.

И вот теперь в подводке хромает картинка. Лола хотела превратиться в эмблему чемпионата Европы – смешных мультяшных близнецов Трикса и Фликса в форме хозяев турнира, – но компьютерная копия постоянно отстает в движениях от оригинала, заставляя журналистку злиться.

– Будем переснимать, – выносит вердикт Лола.

– Зачем? – недоумевает оператор. – Попросим дизайнеров слегка подправить, и все дефекты испарятся, будто их и не было.

Лола морщится. Во всем этом есть что-то искусственное.

– Нет. Сделаем еще одну попытку. Выставляйте свет и раздобудьте, пожалуйста, зеркало.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Зеркало в полный рост. Будешь снимать меня и мое отражение. Получатся две синхронные Лолы и никакого компьютера.

– Как скажешь, – вздыхает коллега, которому выпала участь Хосе – терпеть категоричность и непреклонность репортера. – Но мне понадобится время.

– Пятнадцать минут, – изрекает женщина, взглянув на часы. Через два часа она должна быть в Инсбруке: договорилась поужинать с подругой. – У тебя есть пятнадцать минут, – повторяет Лола оператору, – а я пока отдохну немного, – добавляет она, выходя с площадки.

Отдохнуть, однако, не получается. Требовательно звенит мобильный телефон.

– Это невыносимо! – несется из трубки возмущенный крик директора школы матадоров.

– Что стряслось?

– Если так пойдет и дальше, нам придется закрыться. Имя Пепе Бальенте канет в историю, пока его дочь колесит по миру в обнимку с клетчатым мячом.

– Да что случилось?

– Она еще спрашивает! Разгар сезона обучения, а два преподавателя подали в отставку. Знаешь, что произойдет потом? За ними уйдут и дети. Нет ресурсов – нет клиентов. А нет клиентов – нет школы. Мне уже немало лет, Лола, и я устал решать эти проблемы. Возвращайся!

– Тебе нужна я или грамотный помощник?

– Мне нужен порядочный ассистент, великолепный преподаватель и знаменитое имя.

– Обещаю, что через неделю ты все получишь.

Лола отсоединяется, достает из кармана смятый листок. Разворачивает и перечитывает:

Многоуважаемая, дражайшая сеньорита Ривера,

Благодарю Вас за оказанную мне честь и столь щедрое предложение. Я обязательно приму все необходимые меры, чтобы Ваше прошение было рассмотрено в наикратчайшие сроки, получило положительную оценку и тот результат, который обе стороны сочтут удовлетворяющим их профессиональным интересам.

В ожидании скорой встречи

И с Вашим именем на устах,

Мигель Молино

P.S. Кажется, пришла пора менять агента. Я приеду в Мадрид и займусь твоей школой, но с одним условием: хотя бы иногда, милая лягушка-путешественница, ты будешь возвращаться.

Твой Мигель.

Лола убирает письмо и кокетливо повторяет ответ, который давно уже получен в Бильбао:

– С удовольствием.

– С удовольствием заменю вас, фрау Гюнтер, – откликается Катарина.

Заведующая только что попросила ее подежурить несколько часов в приемном отделении. Женщина ждала этого приглашения несколько месяцев, думала о волне леденящего страха, что захлестнет ее после этих слов. И вот они прозвучали – а Катарина не чувствует ни тревоги, ни неуверенности, ни даже легкого беспокойства. Минута за минутой хирург четко выполняет свою работу: режет, вставляет, вынимает, ушивает, спасает, сконцентрировав свое внимание на пациентах, но иногда все же улетая мыслями к предстоящему ужину с Лолитой.

Окончив смену ведущего хирурга клинической больницы Инсбрука, Катарина выходит на крыльцо здания. Она щурится на солнце, смотрит на разно-цветные уличные флажки и смеется: город пестрит цветами футбольного чемпионата, и если бы женщина не сняла со своего шелкового красного платья белый халат, то вполне смогла бы сойти за героиню фильма своей подруги. Скоро они увидятся. Она не спеша направляется к своему «Поло».

– Катарина! – слышит она робкий оклик.

– Антонио?

– Здравствуй. Ты… Ты классно выглядишь.

– Спасибо.

Женщина молчит. Она долго мечтала об этой встрече, представляла себе этот момент. Он наступил – а сказать нечего.

– Знаешь, – прерывает затянувшуюся паузу муж, – Элиза уехала.

– Сочувствую.

– Нет, ты не поняла. Это просто командировка в дельфинарий Торонто.

– Как интересно. Ты пришел, чтобы сообщить мне о профессиональных успехах Элизы?

– Да. То есть нет, конечно. Я просто хотел сказать, что, несмотря на то что она собирается возвращаться, я не уверен, что хочу этого. Я все думаю, стоит ли нам с ней продолжать отношения, и все такое. Ну, ты понимаешь…

– Пока не очень.

– Наверное, мне стоит объяснить тебе, если ты не торопишься…

– Я тороплюсь.

– Тогда, может быть, завтра?

Сегодня Катарина встречается с Лолой, завтра ужинает с Патриком, послезавтра у нее ночная смена, а днем они с Фредом собирались клеить модель какого-то сверхскоростного истребителя. Ну а в пятницу – в пятницу начальник службы спасения туристов в Ишгле уговорил ее взять отгул и везет их с детьми на все выходные в Вену – поглазеть на достопримечательности, объесться пирожными и познакомиться с его дочерью. В общем, ни минуты свободной.

Катарина смотрит на мужа долгим внимательным взглядом. «Забыть ли старую любовь и не грустить о ней?» – размышляет она знакомыми стихотворными строками. Наконец женщина принимает решение и медленно, словно боясь передумать и не позволить себе освободиться от старого панциря, сковывающего движения, говорит то, что уже давно хотела сказать:

– Знаешь, Антонио, как-нибудь в другой раз.

– В другой раз, Мика, – строго говорит Соня, – ты уже на пяти аттракционах прокатился. Нам пора домой. На машинках в другой раз.

– Ну пожалуйста, Соня!

– Нет.

– А там есть машинки?

– Где?

– В Заль… в Зась…

– В Зальцбурге? Конечно, есть. И машинки, и луна-парк, и карусели, и зоосад, и все, что захочешь. А еще там есть снежные горы. На море ты уже насмотрелся.

– И детский сад?

– Да, милый. Пока мама читает лекции, придется ходить в детский сад. Мама только что получила степень и не может не ходить на работу.

– А Оля?

– Бабушка? Бабушка будет приезжать.

– А потом?

– А потом у мамы будет отпуск – и мы сами полетим к Оле в гости или еще куда-нибудь.

– Куда?

– Я не знаю. – Соня копошится в сумке, где-то были влажные салфетки. – Давай я вытру тебе ручки. Смотри, какие грязные.

Она никак не может отыскать нужную пачку, выуживает то бумажные носовые платки, то коробочку теней для век, то измятый белый конверт. Тот самый, последний, вынутый из почтового ящика перед поездкой, не распечатанный и похороненный памятью в недрах вместительного саквояжа. «Надо не забыть выкинуть», – обещает себе Соня и собирается избавиться от неприятного письма, запихнув его для начала обратно в дебри сумки. Но от долгого лежания конверт расклеился, и от взмаха руки лежащие в нем фотографии веером рассыпаются по асфальту.

– Кто это? – тычет грязным пальчиком Мика в лица незнакомых людей.

Соня раскрывает письмо, читает первые строки: «Наконец-то я нашел…», поднимает снимки, изумленно пожимает плечами. Ей в глаза смотрит, улыбаясь, темноволосый, лысоватый, пожилой мужчина, обнимающий похожих на него девушку и юношу.

– Какая-то ошибка, – говорит она сыну, переворачивая конверт.

Четкие буквы, сплетенные в адрес, мгновенно превращаются в пляшущую вязь.

– Какая ошибка? – требует ответа ребенок. – Соня, почему ты плачешь?! Мама! Мамочка!

– Теперь я знаю, куда мы поедем, сынок.

Соня прижимает к себе ребенка и неотрывно смотрит, как соленые капли размывают строки, которые она помнит наизусть:

6 Rehov Ben Ehuda,

52434 Ashdod,

ISRAEL

Ziryanskiy M.V.

Примечания

1

Кусочки жареной свиной шкурки, скрученной в рулет. Чичароны настолько популярны в Мексике, что их продают в магазинах, как чипсы.

2

Чудо (исп.).

3

Я вас не понимаю (язык древних майя) – так отвечали местные индейцы испанским конкистадорам. От этой фразы и произошло название полуострова Юкатан.

4

Итальянский дрожжевой пирог.

5

Особое складывание губ при игре на духовом инструменте.

6

Одна из достопримечательностей Зальцбурга – крепость, возвышающаяся над городом. Построена в 1077 году. Одна из лучших крепостей в Европе, сохранившихся до наших дней.

7

Бог мой! (исп.).

8

Женщина (эмоциональное выражение, исп.).

9

Как правило, быки, выращиваемые для корриды, лишены близкого контакта с человеком. Считается, что привыкшее к людям животное не сможет достаточно разъяриться во время схватки.

10

International Movement Against Bullfights (англ.) – международное движение против корриды.

11

Фермы, где выращиваются быки для корриды.

12

Арена для корриды в Мадриде.

13

Кладбища Мадрида.

14

Неопытный матадор.

15

Труп (исп.).

16

Во время корриды невоспитанная публика имеет обыкновение закидывать неопытного и неискусного, по их мнению, тореадора подушками, на которых сидит.

17

Фирма-производитель детских колясок.

18

Железнодорожные поезда, курсирующие по дорогам Германии и Австрии.

19

Один из немногих органов под открытым небом, дошедших до наших дней. Получил свое название из-за громких начальных и завершающих аккордов исполняемых на нем хоралов.

20

Композитор (1719–1787), отец Вольфганга Амадея Моцарта.

21

Кличка быка, которого первым не убили во время корриды. Его проткнули пикой 33 раза, он убил 11 лошадей и был награжден жизнью за проявленную доблесть.

22

Адмирал (исп.).

23

Пепе – уменьшительное от Хосе, бальенте – храбрый (исп.).

24

Мужеподобная женщина (исп.).

25

Знаменитые шаги с плащом.

26

Эта коррида вошла в историю как чисто женская тавромахия. Все ее участники были молодыми женщинами.

27

Звезда арены, посвященная в матадоры в 1948 году.

28

Во времена Франко для этой женщины сделали исключение и разрешили стать конным тореадором, но она все же сходила с лошади и добивала быка в пешем бою. У нее не было никакого официального статуса, но ее имя вошло в список «пяти всадников апофеоза» – лучших матадоров страны.

29

Лозунг, написанный на одной из стен Мадридской школы корриды.

30

Здесь и далее стихотворения Роберта Бернса (1759–1796) приводятся в переводе С.Я. Маршака.

31

Бернс «Честная бедность».

32

Тростниковая палочка, которой пишут арабскую вязь.

33

Первая буква арабского алфавита, похожая на русскую «а».

34

Арабские буквы.

35

Почерки арабского письма, печатный и письменный соответственно.

36

Начальный этап корриды.

37

Большой прорезиненный плащ, розовый с одной стороны и желтый либо синий – с другой.

38

Фигура боя с капоте. Название пошло от образа Вероники, держащей в руках плащаницу. Тореро, держа капоте двумя руками, заставляет быка атаковать, выставляя вперед плащ и отводя назад ногу.

39

Фигура боя с плащом. Тореро становится на колени, встречая быка.

40

Фигура боя с капоте. Тореро принимает быка, а когда тот засовывает голову в плащ, поворачивается в противоположную быку сторону.

41

Тореро проносит плащ над головой и оказывается лицом к лицу с быком.

42

Вынос матадора, показавшего величайшее искусство, с арены на плечах публики.

43

Посвящение в матадоры.

44

Известные испанские матадоры, погибшие на арене в первой половине XX века.

45

Слово «коррида» образовано от глагола «коррер», что в буквальном переводе означает «бежать».

46

По правилам корриды бык должен быть убит через десять минут после начала третьей терции. Если этого не происходит, тореро получает первое предупреждение, еще через три минуты – второе, а через две последующие, если бык все еще жив, его уводят с арены, что является позором для матадора.

47

Решающий удар в корриде, когда матадор встречает несущегося на него быка.

48

Удар, при котором матадор убивает быка, стоящего на месте.

49

Вариант решающего удара el encuentro (встреча, исп.), при котором бык и тореро бегут навстречу друг другу и заколотое животное остается лежать между матадором и барьером арены.

50

Официальные лица (исп.).

51

Страна Басков.

52

Сан Хуан – день святого Иоанна приходится в Испании на 24 июня и отмечается проведением корриды, в частности в Аликанте и Бургосе.

53

Костюм тореро (исп.).

54

«Поговори с ней» (2002) и «Матадор» (1986) – фильмы испанского режиссера Педро Альмодовара.

55

Бараньи ребрышки (исп.).

56

Арена для корриды в Мехико. Самая большая арена в мире.

57

Тень и солнце (исп.). Билеты на корриду делятся на категории «солнце» – самые дешевые, «тень и солнце» – дороже и «тень» – самые дорогие.

58

Лицом (исп.). Прием работы с бандерильями, выполняемый лицом к быку.

59

Оперативное вмешательство по пересечению блуждающего нерва при язве двенадцатиперстной кишки.

60

Моя участь – разговаривать с тобой… Разговаривать, как в первый раз. Опять слова, всегда слова, все те же слова. Слова, слова, слова. Послушай меня. Слова, слова, слова. Я прошу тебя. Слова, слова, слова. Клянусь тебе. Слова, слова, слова, слова, слова, опять слова, которые ты бросаешь на ветер (фр.). – Популярная песня Далиды и Алена Делона, записанная в 1972 году.

61

Песня Джо Дассена «Taka-takata».

62

Император Священной Римской империи (1519–1556), король Испании (1516–1556).

63

Простите (англ.).

64

Простите (исп.).

65

Музей Юго-Запада (англ.).

66

Русской жены (англ.).

67

Тушь, бумага, тушечница, кисть.

68

Стили написания китайских иероглифов.

69

Стиль написания китайских иероглифов.

70

Приписывается Ханда Сюко – японской поэтессе и каллиграфу.

71

Из древнекитайских трактатов по каллиграфии.

72

Китайский иероглиф «Счастье».

73

Небольшие города в пригороде Мадрида.

74

Мадридский кафедральный собор.

75

Известный испанский матадор.

76

«Средиземноморские страсти» – концертная программа Хосе Каррераса.

77

В 1987 году у Хосе Каррераса была обнаружена лейкемия. По оценкам врачей, у певца был лишь один шанс из десяти побороть болезнь.

78

Названия испанских праздников, в дни которых проводится коррида.

79

Испанский королевский орден, вручаемый за проявление высшей доблести.

80

Праздник святого Исидора. К нему приурочены корриды, проводимые в Мадриде с первого по тридцатое мая.

81

Индивидуальный загон.

82

Место самого опытного матадора во время шествия.

83

Приемы, когда тореро выпускает капоте из одной руки.

84

Приемы, применяемые бандерильеро (исп.).

85

Когда шляпа падает дном вниз, это считается хорошим предзнаменованием, дном вверх – плохим.

86

Прием прохода быка под мулетой (исп.).

87

Прием, осуществляемый движением мулеты справа налево понизу с целью сократить атаку быка.

88

Миланский кафедральный собор.

89

Коллективный псевдоним садоводов, выращивающих в Милане цветы в горшках, которыми жители украшают балконы, террасы, входы в жилые здания, кафе и т. п.

90

Река во Флоренции.

91

Извините (ит.).

92

Вы не скажете, где находится? (ит.).

93

Мой дом? (ит.).

94

Удаление камней из желчного пузыря.

95

Удаление селезенки.

96

Итальянское вино, производимое в Западной Лигурии.

97

«Канте Хондо» испанского поэта Антонио Мачадо.

98

Молино – мельник (исп.).

99

Базилика XV века.

100

Река в Бильбао.

101

Один из центральных районов Бильбао с множеством архитектурных достопримечательностей.

102

Герой романа Теодора Драйзера «Американская трагедия», убивший свою беременную невесту ради возможной женитьбы на богатой девушке.

103

Свободный английский.

104

Суфии («суф» – чистый сердцем) представляют собой древнее духовное братство, происхождение которого не было точно установлено или датировано.

105

Португальский тореадор.

106

Хорошо (исп.).

107

Сборник стихов мексиканского поэта Энрике Гонсалеса Мартинеса.

108

Площадь, где находится музей-квартира семьи Моцартов.

109

Поселок недалеко от Йоханнесбурга, превращенный ныне в музей.

110

Намек на Джорджа Гаррисона, золотоискателя из Австралии, открывшего в 1886 году в этом районе самую крупную в мире золотую жилу.

111

Острые перцы.

112

Небесный пастух (англ.).

113

Я тоже (исп.).

114

Согласно традиционным верованиям зулусов, души умерших живут на земле или под землей.

115

Небо (зулу).

116

Короткие копья.

117

Болезненные наросты на чашечках желудей дуба.

118

Я выживу (англ.).

119

Телеканалы Мадрида.

120

Ски-пасс – пластиковая карточка, служащая проходным билетом на подъемники горнолыжных курортов.

Content

Лариса Райт
Алая нить

Часть 1 Перемены

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть 2 Предпосылки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть 3 Превращения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог

Примечания