Анастасия Туманова

Княжна-цыганка

© Туманова А., 2012

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

– Вы – Антонина Яковлевна Баулова, урожденная Дмитриева, 1896 года рождения, артистка петроградского цыганского хора?

– Да.

– Прибыли в Москву из Петрограда сегодня?

– Да.

– Живете в Петрограде давно?

– Восемь лет.

– С какой целью прибыли в Москву?

– У меня здесь жили родители и младшие братья с сестрой, я думала найти их.

– Вам известно, где они находятся?

– Нет. От них не было писем уже полгода.

За массивным письменным столом – короткая пауза.

– И вы приехали в Москву только сейчас?

– Я была больна тифом в Питере. Раньше при-ехать не могла никак.

Снова молчание за столом. Молодая женщина с темным худым лицом сидела напротив следователя очень прямо, не поднимая ресниц. Черное платье и траурный шарф, накинутый на едва отросшие, густые и курчавые волосы, еще сильнее подчеркивали ее смуглоту, запавшие прогалины под скулами и коричневые усталые круги у глаз.

Чувствуя на себе внимательный взгляд следователя, Нина упорно не смотрела на него. Казалось, что сделай она это – и человек за столом сразу почувствует ее смертельный страх, который, как женщине чудилось, пах остро и резко на все здание ЧК.

– Итак, родные вам не писали?

– Нет.

– Вас это не тревожило?

– Не особенно. Такие сейчас времена.

– Вы знаете, где находятся сейчас ваши родные?

– Нет. Вы уже об этом спрашивали.

– Вы знаете, почему вас вызвали сюда?

– Нет. – Далее смотреть в пол было уже невозможно, и Нина наконец подняла глаза. На то, чтобы удерживать на лице выражение спокойствия пополам с недоумением, уходили последние силы, она всерьез опасалась грохнуться в обморок. К тому же в тесном кабинете нечем было дышать от духоты. Май 1920 года выдался теплым и сухим. Каждый день над Москвой прокатывались короткие сердитые грозы, едва успевавшие прибить пыль на тротуарах и растрепать молодую листву в садах, но этим вечером, кажется, должно было полить по-настоящему. Глядя через плечо следователя в закрытое, все в пыльных потеках окно, Нина видела обложившую небо фиолетовую тучу, время от времени лениво посвечивающую молниями. Страшно хотелось пить и еще больше – папиросу. Но Нина понимала, что об этом нечего и думать, и продолжала в упор, как можно безмятежнее смотреть на сидящего перед ней следователя.

Это был темноволосый широкоплечий человек с некрасивым, осунувшимся от усталости лицом. Серый потрепанный френч казался слишком узким для его кряжистой фигуры. Говорил он медленно, то и дело запинаясь, словно отвечал плохо выученный урок, глядя при этом не на задержанную, а в лежащие на столе бумаги. Когда мужчина внезапно поднял голову и посмотрел на Нину в упор, та невольно вздрогнула: настолько неожиданно было увидеть светлые, почти прозрачные глаза на сожженной загаром физиономии следователя ЧК. Через все его лицо по левой щеке тянулся шрам. «Какой молодой… – машинально подумала она. – А шрам старит…»

Молодость следователя неожиданно придала Нине уверенности.

– Простите великодушно, нельзя ли попросить воды? И… отчего вы не откроете окно? Очень душно, идет гроза.

– Да, конечно, – поспешно сказал он, беря со стола графин с желтоватой водой и наливая ее в стакан, который Нина жадно выпила до дна.

– Еще?

– Да… вы очень любезны, благодарю.

Налив для Нины второй стакан, следователь отошел, чтобы открыть окно. Старые, проржавевшие замки на рамах не поддавались, и человек во френче вполголоса выругался. Наконец форточка с пронзительным скрипом распахнулась, и в комнату, взъерошив стопку бумаг на столе и сдернув с головы Нины шарф, ворвался порыв теплого, сухого ветра. Одновременно яростно грохнуло за окном, и сразу же потемнело. Несколько тяжелых капель ударило по подоконнику.

– За что же я арестована, товарищ?.. – решительно начала Нина – и осеклась, поняв, что совершенно не помнит, как зовут этого человека. Когда двое солдат ввели ее в кабинет, следователь, разумеется, представился, но Нина была так перепугана, что все слова пропустила мимо ушей.

– Наганов. Максим Егорович. И вы, Антонина Яковлевна, напрасно испугались. Вы не арестованы, а задержаны.

– Но почему?..

– Потому что вы – дочь человека, которого советская власть подозревает в убийстве комиссара и трех красноармейцев.

Нина изумленно смотрела на Наганова.

– Господи, да это же чушь, чушь!.. – прошептала она. – Глупость! Отец?! Как он мог?!

– В вашем доме на Живодерке нашли пятерых убитых. И шестого – в верхнем этаже. – Наганов пробежал глазами одну из лежащих перед ним бумаг. – Этого последнего одна из свидетельниц опознала как Солонцова Юрия Георгиевича, офицера деникинской армии. Ваш отец прятал в доме вражеского шпиона, Антонина Яковлевна.

«Я сейчас умру», – в отчаянии подумала Нина, закрывая глаза. Вслух же холодно произнесла:

– Не могу поверить. Вы, товарищ Наганов, должно быть, не знаете, но отец не мог идти против советской власти! Его хор выступал для красноармейцев, мамино пение сам товарищ Луначарский хвалил, им паек в комиссариате выписали, и…

– Знаком ли вам Прохарин Дмитрий Павлович?

Вопрос был столь неожиданным, что Нина умолкла на полуслове и растерянно уставилась на Наганова. «Как это странно… – вдруг совсем не к месту подумалось ей. – Сам черный, как сапог, а глаза – прозрачные…»

– Как вы сказали? Прохарин? Нет… Не припомню. Кто это?

– Есть подозрение, будто цыган.

– Чей он? – машинально спросила Нина, но, тут же сообразив, что для русского человека такой вопрос бессмыслен, уточнила: – Какого рода, как его называют цыгане?

– Это имеет значение? – Наганов, похоже, искренне удивился. Нина торопливо закивала, и он, подумав, медленно проговорил: – Мы не располагаем такими сведениями. Сам Прохарин отрицал, что является цыганом. Он служил в комиссариате, и доподлинно известно, что в тот день, когда случилось убийство на Живодерке, этот человек вместе с комиссаром Щукиным и солдатами Федоровым, Гнатюком и Демиченко пришел в дом вашего отца, чтобы арестовать белогвардейского ротмистра, которого прятали цыгане. Среди убитых Прохарина не обнаружили, он исчез.

– Боже мой, но ведь ясно же, что он всех и убил! Он, этот ваш Прохарин! И, клянусь, вовсе он не цыган! – взорвалась Нина так, что Наганов невольно отшатнулся от полыхнувших ему прямо в лицо черных, длинно разрезанных глаз с ярко блеснувшим белком. – Никогда цыгане не убивают людей!

– Тем не менее произошло убийство революционных солдат, гражданка Баулова! – повысил голос Наганов, и Нина, опомнившись, умолкла. – В доме тех самых цыган, которые, по-вашему, не идут против власти, обнаружен белогвардейский шпион! Ваша семья пропала из Москвы без следа! Цыгане, все как один, орут, машут руками, воют, крестятся… и хоть бы кто-то заговорил по-человечески! «Мы по-русски плохо знаем, начальник, мы люди дикие, неграмотные, ничего не понимаем, у нас дети…» – и так до самой ночи! А вы говорите – сам товарищ Луначарский…

Нина криво улыбнулась дрожащими губами.

– Боюсь, и мне нечего сказать, товарищ Наганов. Вы, конечно, вправе мне не верить… но очень много людей может подтвердить, что этой зимой я находилась в Петрограде, в Новой Деревне, и была больна сыпным тифом. Умерли мой муж и сын, я и дочери выжили чудом. Никто из моих родных у нас не появлялся. Это тоже можно проверить. Я приехала сюда, потому что никто ничего не знал… и… Вы теперь… посадите меня в подвал?

Наганов коротко взглянул на нее своими светлыми глазами, и Нина заметила, как дернулся мускул на его щеке.

– Хорошего же вы мнения о нас, Антонина Яковлевна, – ровно произнес он.

– Но… я… – растерялась Нина. – Простите, я вовсе не хотела… Товарищ Наганов, я, поверьте…

– Вот ваш пропуск, гражданка Баулова. Можете идти. Но попрошу вас пока не уезжать из Москвы. Возможно, вы еще будете вызваны.

Нина, как автомат, взяла серый листочек бумаги, встала и направилась к двери. «Там дождь, гроза… – мелькнуло в голове. – Сейчас промокну вся… Боже, какие пустяки… Бегом, бегом отсюда!» Она схватилась за ручку двери, но та, как назло, не поворачивалась.

– Разрешите, – раздался прямо за спиной спокойный голос, и Нина, обернувшись, вздрогнула: из-за грома и шелеста дождя за окном она не услышала, что Наганов подошел к ней вплотную.

Среди цыган Нина всегда считалась высокой, но этот человек был выше ее на полторы головы. Испуганно подняв взгляд, она увидела прямо над собой его темное грубоватое лицо с перерезанной шрамом щекой, светлые глаза.

– Опять заклинило, давно поменять пора, – словно извиняясь, произнес он и одним мощным движением отворил дверь.

– Благодарю… – пробормотала Нина.

Голос Наганова остановил ее уже за порогом:

– Антонина Яковлевна, мы не могли с вами встречаться прежде?

Нина ожидала чего угодно – только не этого. От растерянности она забыла и о своем страхе, и о приличиях и, обернувшись, долго, в упор смотрела на Наганова. В конце концов тот отвернулся первым. Похоже, он был смущен.

– Просто мне показалось знакомым ваше лицо. Извините.

– Вы москвич… или петербуржец? – кое-как выдавила Нина. «Только этого не хватало, господи…»

– Это не имеет значения, – неожиданно резко ответил Наганов и, отвернувшись, быстрыми шагами прошел в глубь кабинета. – До свидания, гражданка Баулова. Помните, что уезжать из Москвы вам не разрешено.

– Я… я помню… Разумеется… До свидания. – Нина вылетела из кабинета, и в тот же миг снова яростно грохнуло за окном.

Она не помнила, как сбегала по крутой темной лестнице, как чудом не сбила с ног двух встречных солдат, как сдала пропуск красноармейцу у входа. Сразу за порогом на нее, оглушив ударом грома и ослепив белой, ветвистой молнией, обрушилась гроза. Платье и шарф мгновенно промокли до нитки. Нина бросилась бежать вниз по пустой, покрытой пузырящимися лужами Лубянке – и остановилась, настигнутая вдруг страшно знакомым голосом:

– Ци-и-инка-а!

Не веря своим ушам, не понимая, кто мог здесь и сейчас позвать ее этим детским полузабытым именем, Нина обернулась. С угла Варварки по залитому лужами тротуару к ней бежала женщина. Сквозь серебристо-серую стену дождя постепенно проявлялись линялая таборная кофта и пестрая рваная юбка, сбившийся на затылок платок, седые мокрые волосы, прилипшие к щекам, смуглое некрасивое лицо, черные, чуть раскосые глаза, большой нос…

– Дэвлалэ…[1] – прошептала Нина. И кинулась навстречу. – Тетя Варя! Тетя Варя! Откуда ты, откуда?! Здесь… Как же так? Наши не в Крыму разве?! Почему ты приехала? Спаси бог, все живы?!

– В Крыму! Все в Крыму! – говорила тетка Варя, задыхаясь и сжимая мокрыми холодными ладонями лицо Нины, и та чувствовала каждую трещинку, каждую шершавинку заскорузлых рук кочевой цыганки. – И ты, и ты, девочка моя ненаглядная, Циночка моя брильянтовая, слава богу, цела! Так это правда или нет – то, что мне рассказали?!

– Кто?

– Да эти ваши цыгане на Живодерке! Приезжаю – а там вой, рев стоит! Нинку солдаты забрали, хасиям[2], пропали наши головы! Какую, спрашиваю, Нинку, дуры, говорите толком? Да вашу, кричат, питерскую, Нинку Молдаванскую! Как приехала – сейчас и забрали, пришли и забрали, двух слов с родней сказать не дали, ворвались с ружьями и увели, христопродавцы! Насилу допыталась, что к чему, – и сейчас кинулась!

– Куда – в ЧК?! – поразилась Нина. – Тетя Варя, бог с тобой, да что бы ты сделала?

– Как что? Как что?! Ух, я бы им! Ух, они бы у меня!.. Да я бы такой крик, такой вой подняла б, что этим гаджам небо бы в овчинку стало! Стены во всей этой Чеке зашатались бы! Впервой, что ли?!

– Они бы просто застрелили тебя, и все, – глухо произнесла Нина, сжимая холодную руку старой цыганки. – Хороши наши, что отпустили тебя, нечего сказать…

– Да они кричали, чтоб не вздумала, только я их, сопляков, слушать буду, что ли? – Тетя Варя взволнованно заглядывала в ее лицо. – Да как же ты выбралась? Тебя навовсе отпустили?

– Не знаю.

– А почему забрали?

– Из-за наших… Из-за отца. Говорят, что он убил кого-то зимой… Ведь это же неправда, тетя Варя? – вдруг жалобно спросила Нина. – Неправда, верно? Я же ничего, совсем ничего не знаю! В тифу ползимы провалялась, в больничку свекровь отдала… И Ромка, и Васенька заболели… У-мер-ли… – Голос Нины вдруг прервался, и она, захлебнувшись гортанным рыданием, тяжело осела прямо на мокрый тротуар. Тетя Варя привычно, не задумавшись ни на миг, не заметив, как пестрым пузырем раскинулась по луже ее юбка, опустилась рядом.

– Бедная моя… Девочка моя бедная…

– Умер Ромка, понимаешь… И Васенька… – давясь слезами, бормотала Нина. – Девчонки еле выжили, прозрачными мне их отдали… Куда я теперь с ними денусь? Вот, приехала, думала – к маме, к отцу, к братьям… И – никого… Дом пустой, окна выбиты… Сразу же – солдаты, Наганов этот, будь он проклят, со своими вопросами… А я ничего даже не знаю…

– Девочка моя бедная… Теперь – все… Ты же к своим, домой приехала… – Худые руки старой цыганки обнимали ее. – Теперь все хорошо будет, я все знаю, про все тебе расскажу… Подымайся, застудишься еще! Не стручок же таборный вроде меня, а целая Нина Молдаванская, слава богу!

– Что ты… О чем ты… Где теперь это все, кому нужно… – горько улыбаясь сквозь бегущие по лицу слезы, говорила Нина. – Все ушло, сгорело… И никого нет…

– Подымайся, – уже строго повторила тетя Варя, вставая.

Нина молча уцепилась за костлявое плечо старой цыганки и, шатаясь как пьяная, пошла за ней вниз по Лубянке. Ни она, ни тетя Варя не заметили, что из окна второго этажа за ними пристально наблюдает следователь ЧК Максим Егорович Наганов.

Дороги на Живодерку Нина почти не помнила и даже не смогла понять, когда, в какой миг прекратился дождь, а стук капель сменился взрывом испуганных и радостных голосов: они пришли домой. Сразу сбежались цыгане, несколько пар рук подхватили ее, повлекли в тепло, принялись раздевать, растирать, утешать, жалеть… Сквозь голоса пробивались треск дров в печурке, звон ложечки в стакане с чаем, хлопки – кто-то торопливо взбивал подушку…

– Где мои девки? С кем они? – из последних сил спрашивала Нина.

– Не беспокойся, у Трофимовых сидят, чай с сахаром дуют! А ты ложись! Голодная?

– Что спрашиваешь, дура? Кто нынче не голодный?! А она с поезда, не пимши, не емши! И в Чеке, поди, штей с мясом не налили!

– Штей! Бога моли, что живая выдралась! Слышишь, Нинка, счастливой родилась!

– Что мелешь, безголовая?! У девки муж и сын померли, да отец, да сама еле жива осталась, а эта…

– Что отец? Что отец?! – вскинулась Нина, рывком сбрасывая с себя одеяло и садясь на кровати. Перед глазами тут же поплыли огненные круги, она зажмурилась, неловко вцепилась руками в одеяло и сквозь зубы переспросила: – Тетя Варя, что с отцом? Что с другими нашими?

– Ниночка, полежала бы сперва, отдохнула… – взмолилась тетя Варя, яростно сверкая глазами на попятившихся от кровати цыганок, но Нина отчаянно замотала головой.

– Говори сейчас, не то помру!!! Думаешь, смогу лежать?! Думаешь, засну?! Ради бога, бибинько[3], жив отец?! Не мучай меня!

Тетя Варя тяжело вздохнула, опустила голову. Нина молча закрыла лицо руками. Цыганки, переглянувшись, одна за другой начали потихоньку выходить из комнаты. Последняя, нагнувшись, поворошила кочергой головешки в «буржуйке», взметнувшееся пламя запрыгало на деках двух гитар, висящих на бревенчатой стене, отразилось в пыльном оконце, за которым метались мокрые кусты сирени, вспышкой осветило большой портрет молодой цыганки в белом платье, с косами, переброшенными на грудь.

– Почему бабушкин портрет здесь? – не отнимая рук от лица, невнятно спросила Нина. – Он же внизу, в гостиной, висел, над роялем… Зачем сняли, кто позволил перенести?

– Ай, где та рояль, где та гостина… – безнадежно махнула рукой тетя Варя. – Вот что, девочка… Сиди, пей чай да слушай.

Дом деда Нины, дирижера знаменитого хора, был когда-то самым большим на цыганской улице Живодерке. Сын дирижера Яков женился на таборной цыганке, несколько лет прожил с ней в Крыму. Там, на берегу теплого моря, родилась курчавая, глазастая, смуглая девочка, которую крестили Антониной, но местные цыгане называли ее Цинкой. Это цыганское прозвание удивительно подходило голенастой, взъерошенной, черной от загара девчонке с блестящими, как у зверька, глазами и пронзительным голосом, который, когда она загоняла по вечерам домой младших братьев, слышен был от берега моря до дальних степных лиманов. Братьев у Цинки было четверо, и все они родились в Крыму. Девочке шел шестой год, когда ее семья вернулась в Москву. Младшая сестра Дина родилась уже на Живодерке.

По примеру многих хоровых цыган Яков отдал сыновей в реальное училище. Учить дочь он не собирался, но Цинка попросилась сама. Яков сначала был против, но, выслушав жену, пожал плечами и согласился: «Хорошо, если хоть год отучится, а там и сама сбежит».

Отучилась Цинка, к изумлению цыган, целых пять лет: ни одна из девчонок с Живодерки до нее не получала такого внушительного образования. В гимназии ее называли Ниной, и это имя прилипло к ней еще крепче, чем детское прозвище, оставшись с нею навсегда. Обладая живой и цепкой памятью, Нина училась с искренним интересом, без труда запоминала стихи, ей легко давались иностранные языки, а на приготовление уроков никогда не уходило больше часа. При этом с двенадцати лет девочка сидела по вечерам в хоре отца. У нее было чистое, звонкое сопрано, взлетавшее над всеми голосами в заоблачные выси верхних партий, и в хоре Нину ласково звали «наш звоночек».

Красавицей Нина себя никогда не считала: вся красота, по ее мнению, досталась младшей сестренке Дине, строгой сероглазой смуглянке. Нина, впрочем, ничуть не переживала из-за этого, чувствуя, что ее темная смуглота, длинные, «татарские», как у всех Дмитриевых, глаза, широкие брови вразлет, сухие, немного резкие черты нравятся гостям ресторана ничуть не меньше – и не ошибалась.

Девушке было шестнадцать лет, когда на одной из многолюдных цыганских свадеб ее увидел Ромка Баулов из известной в Петербурге хоровой семьи. Неделю спустя в доме отца Нины уже сидели сваты. Яков колебался: партия представлялась весьма достойной, но дочь, на его взгляд, была еще слишком молода для замужества. Потихоньку от гостей он послал к отсиживающейся наверху Нине жену. Дарья вернулась быстро, едва пряча улыбку, незаметно кивнула мужу – и через полчаса Яков уже на весь дом звал дочь подавать вино будущей родне.

Жених в самом деле понравился Нине. Ромка был высоким, широкоплечим, глазастым, хорошо играл на гитаре и, несмотря на неполные восемнадцать лет, уже пел в хоре «Виллы Родэ» первые партии. Кроме того, Нине льстило, что ее сосватали в такую богатую и известную семью, и она уже видела себя примадонной петербургского хора, выступающей с романсами для августейшего семейства: последней чести оказалась удостоена Ромкина мать, красавица Марья Баулова, знаменитая Маша Лунная.

Маше Лунной к тому времени не исполнилось еще и сорока; в ее иссиня-черных густых волосах, уложенных в высокую прическу, не было ни одной седой нити. Она носила строгие, в талию, платья, великолепно подчеркивавшие ее точеную фигуру, бриллианты, подаренные именитыми поклонниками, и пела жестокие романсы так, что газеты в своих рецензиях захлебывались от восторга. Свекровь внушала Нине почтение, трепет и непоколебимую уверенность в том, что ей никогда не будет позволено исполнять в хоре «слезные» романсы из репертуара Лунной. И действительно, в первый же день, когда юная супруга готовилась выйти с мужем в ресторан, Маша Лунная сухо сказала ей: «Мы с тобой, милая, прямо сейчас уговоримся: моих романсов ты не трожь, все равно не понимаешь в них ничего, – а песенки под пляску все твои».

Так и случилось. Все годы своего замужества Нина исполняла в хоре «Ваньку-Таньку», «Обманула-провела» и «Пудрится-румянится», не решаясь даже в кругу цыган, даже шутки ради напеть репертуар Маши Лунной. Но, несмотря на это, неприязнь свекрови молодая женщина чувствовала всей кожей. Они не ссорились в открытую: Маша Лунная, считавшая себя «благородной», не опускалась до скандалов с невесткой и никогда не повышала на нее голоса. Последнее, впрочем, делать оказалось нетрудно, поскольку все разговоры примадонны с женой сына можно было легко пересчитать по пальцам.

– Ты не переживай, мать ревнует просто, – как-то попытался успокоить Нину муж. – То она одна первой солисткой была, а теперь почти весь зал на тебя приезжает.

– Ну, что врешь-то – весь зал… – уныло отмахнулась Нина. – Ползала – и то хорошо. И мне ее низов никогда не взять, хоть лопни!

– А ей – твоих верхов! – рассмеялся Ромка. – Ничего, скоро внуков ей нарожаешь – авось и отойдет.

Надежды Ромки не сбылись: ни крикун Васька, ни задиристая, боевая Светланка, ни маленькая нежная Машенька не смягчили свекровь: жены сына она по-прежнему не замечала, хотя с внуками возилась охотно. Нина, впрочем, не особенно огорчалась: они с мужем и детьми уже жили отдельно, Петербург знал ее как Нину Молдаванскую, и каждый вечер ее ждали в ресторане собственные поклонники, цветы, восторги и слава. Открытые скандалы со свекровью у Нины пошли только с началом войны: Нина тогда много пела для отъезжавших на фронт и несколько раз, после страстных просьб солдат и офицеров, все же решилась исполнить несколько романсов, после чего ей долго аплодировали. После первого такого случая Маша Лунная устроила невестке настоящую сцену с оглушительными воплями и битьем посуды, но молодая женщина твердо ответила: «Я не своей волей это пела! Люди на фронт ехали, просили – что я там, ломаться буду?! Или на весь вокзал кричать, что мне свекровь рот открывать запрещает?! Все наши слышали, как меня упрашивали! А еще раз попросят – снова спою!»

После этого между Ниной Молдаванской и Машей Лунной больше не было сказано ни одного слова.

Все пошло прахом три года назад, когда Россия затряслась от революций и войн. Цыгане стали никому не нужны, знаменитые хоры Новой Деревни распались, наступил голод. Часть артистов уехала на юг, в Крым и Одессу, вслед за «господами». Оставшиеся пошли на поклон к новой власти и вскоре уже с успехом устраивали концерты в рабочих и солдатских клубах: Москва и Петербург, несмотря ни на какие катаклизмы, по-прежнему обожали своих цыган. За эти голодные, беспокойные годы Нина распродала все драгоценности и вынуждена была давать уроки в школе для детей рабочих на Мойке: пять классов гимназии, оконченные до замужества под недовольное бурчание цыганской родни, сейчас оказались очень кстати. Ромка против жениного образования никогда не возражал и на цыганские подначки огрызался без злости: «Хорошую бабу и книжками не испортишь». Сам он в свое время кое-как окончил три класса реального училища и с облегчением сбежал оттуда в отцовский хор. С книгами Ромка не дружил, читать не любил, но ему нравилось слушать, как читает вслух жена. Умирая от тифа ледяной, метельной зимой девятнадцатого года на госпитальной койке, он в полубреду просил сидящую рядом Нину: «Нинка, почитай… почитай, лачинько…[4] Про Татьяну снова почитай…» И Нина, давясь рыданием, открывала разбухшую книгу и, не видя строчек за пеленой слез, наизусть читала «Евгения Онегина».

Ромка умер после Рождества. Сразу за ним ушел семилетний сын, потом свалились девчонки. Нина, заразившись от них, провалялась в тифозном бараке до весны, чудом выжила, вернулась в Новую Деревню худая, бледная, похожая на изголодавшегося подростка: косы ей отрезали в больнице. Дом Маши Лунной стоял пустой: цыгане рассказали, что сразу же после смерти сына и внука свекровь уложила чемоданы и уехала в Крым. Было ясно, что судьба невестки и внучек ее не волновала. Девочек Нины из больницы забрала к себе Наташа, Ромкина сестра, и когда мать увидела их – бледных испуганных худышек с огромными глазами и обритыми головенками, – у нее началась первая в ее жизни истерика. Которую, впрочем, довольно быстро прекратила Наташка, попросту вылив на заливающуюся слезами невестку полведра воды: «Хватит выть, дура! Бога моли, что выжила, и красавиц твоих выходили! Другие-то целыми семьями вымирают! Тебе сейчас думать, как девок кормить, а ты вон их своими воплями перепугала до смерти!»

До конца апреля Нина с дочерьми прожила у Наташки, дожидаясь, пока отрастут волосы. Когда же те начали стоять вокруг головы пушистой курчавой шапкой, она решилась ехать в Москву, к своим. В маленьком чемодане лежали вещи девочек, Машенькин плюшевый медведь, два чудом уцелевших вечерних платья, несколько книг, золотая брошь с бриллиантами в виде букета георгинов, на которую можно было при необходимости выменять хлеба, и – на всякий случай, чтоб не приняли за буржуйку, – вырезанная из газеты фотография вождя мирового пролетариата. Запирая пустой дом, Нина знала наверняка, что никогда больше не вернется в этот ледяной, продуваемый всеми ветрами, изрезанный стылыми каналами серо-черный город, в котором умерли муж и сын. Прожив в Петербурге восемь лет, Нина так и не почувствовала величественной и строгой красоты Северной столицы, она не стала ей родной. Сердце рвалось домой: в безалаберную пеструю Москву, на кривую, узенькую, звенящую от цыганских голосов Живодерку, в голубой дом отца, к маме, братьям, к младшей сестренке…

Дорога была ужасной: переполненный поезд, забитый мешочниками, красноармейцами, бабами с детьми и галдящими оборванцами всех мастей, едва тащился по рельсам, подолгу задерживаясь на каждом полустанке. То и дело по вагонам, грохоча сапогами и прикладами, проходили солдаты с красными повязками на рукавах, бесконечно проверяли документы, распаковывали багаж, мяли в руках платья, бесцеремонно извлеченные из-под газеты с Лениным; разумеется, нашли и отобрали брошь… К концу своего путешествия Нина была еле жива и в который раз прокляла все революции на свете. Когда ее, шатающуюся от голода и усталости, из последних сил удерживающую за руки дочерей, вынесла на перрон галдящая толпа, выяснилось, что на Москву идет гроза и горизонт обложен черно-синей дымкой.

Живодерка в предвечерний, тронутый закатом час показалась Нине пустынной и странно безмолвной, хотя прежде более шумным местом в Москве считался разве что Сухаревский рынок. Низкие почернелые домики утопали в пене цветущей сирени, ее сладковатый, усилившийся перед дождем запах заполнял все вокруг. Выбравшись вместе с девочками из извозчичьей пролетки, Нина огляделась, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых, но Живодерка словно вымерла: только стайка детей, игравшая на перекрестке в лапту, прыгала и галдела звонкими голосами.

Старый дом родителей не изменился: он был таким же покосившимся, с облезшим мезонином, голубая краска со стен совсем облупилась, в маленьком палисаднике буйствовала сирень. Но ставни, несмотря на душный вечер, были наглухо закрыты. Нина подошла к калитке – та оказалась заперта. Женщина в растерянности осмотрелась – и вдруг заметила наблюдавшую за ней с другой стороны улицы русскую тетку в обтрепанной шали. Поймав взгляд Нины, та быстрым, каким-то подпрыгивающим шагом направилась прямо к ней. На тетке было дорогое, зеленого бархата, но очень грязное платье, подол которого оказался ото-рван и волочился по пыли неряшливым лоскутом. Желтоватые неопрятные волосы кое-как прикрывал черный платок. Блеклые голубоватые глаза из-под морщинистых век посмотрели на Нину с такой ненавистью, что она невольно замедлила шаг и притянула к себе дочерей. В тот же миг тетка взмахнула руками и завизжала на всю Живодерку:

– Прие-е-ехала-а?! Яви-илась не запылилась, буржуйка проклятая?! Не зарезали тебя еще, контру этакую, лахудру?! А-а, ревсовета на вас нет, всех вас в подвалах порешат, всех до единого! Вся улица пуста будет, цыганье проклятое!

Нина сразу же поняла, что перед ней обычная сумасшедшая, которых сейчас много повсюду, и лучше не обращать внимания на ее крики, а как можно спокойнее продолжать путь. Но перепугавшиеся девочки, прижавшись к коленям матери и уже начав всхлипывать, не давали ей сделать ни шагу. К счастью, в это время хлопнула дверь соседнего дома, и на улицу посыпались цыгане, тут же завопившие на разные голоса и решительно оттеснившие от растерянной Нины сумасшедшую.

– Нинка! Умереть мне, чаялэ, смотрите – это же Нинка!

– Наша Нинка! Ей-богу же! Ми-и-илая, да откуда ты взялась-то?

– А нам-то, нам чего только не рассказывали! Это верно, что Ромка помер?

– Правда? И детишки? Сын только? Ай, хасиям, горе-то какое, бедная ты наша, бедная… А свекруха небось жива-здоровехонька! Вот так, ромнялэ, завсегда и бывает!

– А слыхала, что здесь-то случилось? Что с твоими-то – слышала? Ни одного человека теперь в Большом доме! Вот ведь несчастье приключилось, и что только не рассказывают!

– Тю, дура, зачем ты ее пугаешь?! Посмотри, она же белая вся стоит! Ниночка, милая, идем в дом, мы тебе там все…

– А у нас-то, слышала? От тифа у Трофимовых трое умерли, да Танькин младенец тоже – едва окрестить успели… И тетка Сима померла – у ней нутро воблиного супа уж не принимало…

– А Конаковы все как есть в Крым еще год назад съехали! Вон – дом забитый стоит! И бабку свою с собой увезли, на нее-то все золото и навертели, какое цело осталось! От бабки дух идет такой, что, поди, и в поездах не обыскивали, брезговали!

– И Хрустальные тоже в Крыму все! Туда сейчас много наших съехало! Ты-то, дура, за каким счастьем сюда понеслась? Или слыхала чего? Может, в Москве опять хоры разрешат? Конный-то рынок пуст стоит, мужикам заняться нечем…

– Да дайте вы ей вздохнуть, дуры пустоголовые!!! Она ведь с дороги! Нинка, не слушай этих сорок, идем к нам, у нас сало есть, вобла, сейчас и чайку согреем…

Нина и слова вставить не могла в этот неумолчный гам и, по опыту зная, что прекратить поток цыганских вопросов, аханья и восклицаний не под силу ни одной земной силе, стояла молча, прислонившись спиной к щелястому забору.

– Пропустите! Гражданки, пропустите! Разойдитесь! – послышались вдруг повелительные окрики, и цыганки разом смолкли как одна. Сквозь их толпу быстро прошли два человека в военной форме.

– Вы – дочь Дмитриева Якова Дмитриевича?

– Я…

– Пройдемте, вы арестованы.

– …Тетя Варя, я только понять не могу – откуда они дознались? – медленно спросила Нина, откидываясь на разбухшую подушку и закрывая глаза. – Как они узнали, что я приехала? Ведь я пяти минут с нашими не проговорила – а уже за мной пришли! Караул они, что ли, возле Большого дома держали?

– Какой караул, милая моя… – отмахнулась тетя Варя. – Ты гаджуху[5] сумасшедшую видала перед домом?

– Да, видела какую-то… Показалось даже, что я ее знаю…

– Еще бы не знать! Это же Щукина, Щукина Прасковья Никаноровна, соседка ваша! Ну, у них еще дом доходный был сразу за Конаковыми… Так ведь это же ее сына-комиссара в вашем доме застрелили! Она оттого и умом тронулась! Сейчас-то еще поспокойнее стала, а то ж ведь наши цыгане из-за нее всю зиму на улицу выходить боялись! Кидалась на них прямо как тигра, в волосы цыганкам вцеплялась, и не отдерешь! Буржуйки, кричит, к стенке вас всех надо, в расход! Она, змеища, и донесла! Поди, на Садовую сбегала да солдат нашла! Много ли сейчас надо, чтобы человека уходить?

– Тетя Варя, ради бога! – взмолилась Нина. – Я не понимаю ничего! Ты, верно, путаешь, у Щукиной сын студент был, Алеша! Я его как раз помню хорошо, мы с ним ровесники… Да он же, кажется, за Динкой нашей ухаживал, когда она еще девчонкой была, а потом…

– То-то и оно, что «потом»… – зло фыркнула тетя Варя. – Динка наша, умница, этого Алешу и в грош не ставила, а он-то через эту ривалюцию комиссаром заделался! И такой весь авантажный в пулеметах ходил, что просто умереть мне и не подняться!

– Так это Динка, что ли, его застрелила?! Или отец?! Мне в ЧК сказали, что отец каких-то шпионов прятал, я чуть в обморок не упала!

– Ты не перебивай, слушай! Шпиенов не шпиенов, а кто-то из господ у него отсиживался, верно… какой-то знакомец давний, не знаю. За этим барином солдаты и пришли, и комиссар Алешка с ними… Барин, не будь дурак, сразу и застрелился, чтоб мучений в Чеке не дожидаться… а цыгане-то остались! Полон дом! И наши, и таборная родня, которая, как на грех, в гости табуном свалилась! Солдаты разом всех и заарестовали!

– Но… Но кто же тогда их убил?! – У Нины ум заходил за разум, глаза были горячими от подступивших слез.

– Кто-кто… – проворчала тетя Варя, яростно крестясь на темную икону в углу. – Митька ваш, Мардо… Твоего деда Ильи сын.

– Ка-а-ак?!.

– Мне так цыгане рассказывали. Я сама не видала. Говорили – из ливольверта взял и всех разом хлопнул. А комиссар этот, Алешка, будь он богом проклят, успел еще пулю в отца твоего пусти-и-ить… – На последних словах тетя Варя в открытую заплакала.

Нина, теряя силы, откинулась на подушку. Сквозь стреляющую боль в висках пробивалась лишь одна ясная мысль: всего этого просто не могло быть.

– Ой, что тут поначалось после того!.. – Тетя Варя схватилась за голову. – Наши-то все уехали! Разом подхватились и умчались в табор, весь дом в один минут сдуло, и Яшку-покойника с собой уволокли, одни гаджэ[6] на полу остались! Ну, а на другой день пол-Живодерки в Чеку перетаскали! Правда, к вечеру и выпустили: места, поди, для всех не хватило, а стрелять особо не за что было. Все наши дураки как один ревут, крестятся и божатся, что знать ничего не знали! И ведь не врали в кои-то веки, всамделе никто ничего понять не мог! Все только пальбу ночью слышали, а кто, в кого, за что… И всех до одного про Митьку вашего спрашивали – мол, тоже с солдатами приходил, а где он?! Будто этот бандит кому из нас когда докладывался!

– Да, и меня тоже про него спросили… – Нина зажмурилась, мучительно вспоминая. – Но почему Митька с гаджами пришел?! Что он с ними мог делать?!

– Говорят, в Чеке служил.

– Кто? Митька?! В ЧК?! Да он же вор! И всю жизнь вором был, дед с ним ничего поделать не мог! Он и в таборе не жил совсем, только жену там держал, а сам – то по тюрьмам, то по городам…

Нина наконец вспомнила Митьку Мардо. Он был приемным сыном ее таборного деда и среди цыган в самом деле появлялся редко. Нина с трудом смогла вызвать в памяти некрасивое, испорченное шрамами лицо Митьки, его всегда сощуренные, наглые глаза, насмешливый, неприятный взгляд…

– Тетя Варя, но как же… Мардо – сволочь, все про это знали, но… но… с гаджами к своим прийти?! В людей стрелять?!

– Девочка, да кабы Митька этих солдат вместе с комиссаром не пострелял, они б всю твою родню в подвалах уложили, – тихо произнесла тетя Варя. – Время сейчас сама знаешь какое, за пустяк людей к богу отправляют, а тут – такое дело! Белый шпиен в дому прячется! Всех до единого заарестовали бы, а после и постреляли. Так что Митьку не ругай, без него еще хуже пришлось бы.

– Господи… – простонала Нина, хватаясь за голову. – Господи, господи, за что-о-о…

Тетя Варя молча посмотрела на нее. Встала, скрылась за дверью. Вернулась с большой кружкой и чайником, от которого шел душистый запах летнего луга.

– Давай-ка, девочка, чайку выпей. У меня и хлебушка есть немного, поешь.

– Откуда чай? – не открывая глаз, спросила Нина. – В Питере давно сухую морковку кипятком заваривают…

– Ну! Морковку я лучше в суп брошу для навару! По нонешним временам и за мясо сойдет. А это травки. Прошлым летом в кочевье собирала, а пахнут до сих пор, понюхай!

Тетя Варя подняла крышку над чайником, и сладковатый дух облачком поднялся к потолку. В чашку, булькая, полился темно-коричневый отвар. Старая цыганка порылась в складках фартука, добыла желтый, облепленный крошками и травяной трухой кусок сахара; старательно обдув, бросила его в чай, положила рядом увесистую горбушку, сухую тараньку и придвинула все это Нине.

– Садись, кушай. И станем думать, как тебе теперь быть. Твои-то все: и мать, и братья, и Динка – в таборе давно. Сейчас в Крым тронулись. Э, а Динка-то, знаешь, замуж вышла!

– Дина?! – всплеснула руками Нина. – Ой, да за кого?!

– За Сеньку, брата вашего двоюродного. Помнишь Сеньку? Который еще провоевать два года успел? Этой осенью к деду в табор вернулся! Живой, целый!

– Помню. – Нина пожала плечами. – Зачем Дине это понадобилось – за таборного? Да еще за двоюродного брата… И мама позволила?

– Да куда ж там было не позволить… – вздохнула тетя Варя и, словно спохватившись, торопливо проговорила: – Вот доедешь до них, они тебе сами все обскажут! Завтра вместе и тронемся, красавица моя!

– Я не могу, – невнятно, не выпуская из зубов горбушки, отозвалась Нина. – Я бумагу подписала, что не уеду из Москвы.

– Тю, милая! – фыркнула тетя Варя. – Да ты не цыганка, что ли? Мы тебя и твоих девок по-таборному обрядим, в вагон со мною сядете – и ищи ветра в поле! А то и пешком по дороге уйдем, к первым встречным цыганам прилипнем – и с ними!

– А здесь из-за меня всю Живодерку перестреляют, – всхлипнув, убежденно произнесла Нина. – Нет, я останусь. А ты поезжай, пожалуйста. Догони цыган, скажи матери и братьям, что я жива… и что, бог даст, свидимся. Как только мне разрешат, я за табором поеду.

Тетя Варя молчала. Ничего не говорила и Нина. Доев хлеб, она поставила опустевшую кружку на подоконник, вытянулась на постели. В комнате крепко и сладко пахло луговой травой, за окном шуршал дождь. Из соседней комнаты слышался приглушенный, тревожный разговор женщин. Кто-то заглянул в комнату и быстро спрятался.

– Кто теперь хореводом здесь? – не открывая глаз, спросила Нина.

– Какие теперь хореводы – оскорбление одно… – отмахнулась тетя Варя. – Отец твой, царство ему небесное, последним стоящим, поди, был… Мишку Скворечико впереди хора поставили, он Яшке-покойнику кровный племянник, кое-как гитарой машет… Помнишь Мишку-то? Тоже недавно с войны вернулся, у красных воевал, баро мануш[7] – куда там!

– Помню. Пойду к нему завтра. Возьмет меня в хор?

– Пусть попробует не взять… – усмехнулась тетя Варя. – Нину Молдаванскую не взять – кого же тогда брать? Ты спи, девочка, спи… – Протянув руку, она потрогала лоб Нины, нахмурилась. – Ишь ты, горячая вся, как печка… Как есть выстудилась под дождем! Я пойду еще травки заварю, а ты – спать!

– А где же девки мои?.. Привели их, уложили? – Глаза Нины слипались.

– Ну, схватилась! Поели и спят давно! Перенести их к тебе?

– Да, пожалуйста… Маша темноты боится…

– Не беспокойся, сейчас. А ты спи.

Среди ночи Нина проснулась от духоты и, открыв глаза, страшно испугалась: вокруг было темно хоть глаз выколи, и она не сразу смогла вспомнить, где находится. Но тут же поняла, что спит в Большом доме, в комнате младшей сестры, что дом вот-вот накроет новой грозой, а темно из-за обложившей сад тучи. Прямо над крышей глухо, тяжело заворчало. Блеснул бледный свет, очертивший квадрат окна и качнувшуюся на ветру занавеску, и в саду, нарастая, зашуршал дождь.

– Мама… – проснулась Машенька. – Я боюсь… Ты здесь? Где мой мишка?

– Здесь, маленькая, здесь! Вот он!

Нина подхватила с пола замызганного плюшевого медведя и босиком, на цыпочках бросилась через комнату. Погладила спутанные кудряшки малышки, мимоходом пощупав ее лоб. То же самое проделала со спящей мертвым сном Светланкой. Та, не открывая глаз, проворчала что-то, перевернулась на другой бок. Успокоилась и Машенька, притянув к себе медведя и обняв за шею старшую сестру. Нина вернулась в кровать, но вскоре поняла, что заснуть больше не сможет. Гроза подползала все ближе, гремело уже над самой крышей. Нина поднялась с постели, зажгла огарок свечи. Слабый огонек выхватил из темноты стену над кроватью, икону Богоматери с погасшей лампадой, несколько фотографий, приколотых к обоям. Подумав, Нина встала на кровать и огарком зажгла лампаду. Из темноты проявился измученный, осунувшийся лик Богородицы. Рядом висела большая фотография. С нее смотрели, улыбаясь, две девушки в гимназических формах, обе брюнетки, с одинаковыми гладкими прическами. Та, что слева, – светлоглазая, со строгими чертами, сдержанно улыбающаяся – была младшей сестренкой Нины, Диной. Вторая – с широкой ясной улыбкой, открывающей крупные зубы, горбоносым, чуть резковатым, красивым и гордым лицом – оказалась Нине незнакома. Внизу карточки тянулась чернильная вязь: «Надежда Дмитриева и Мери Дадешкелиани. Май, 1916 год».

Так вот, стало быть, какая она, эта княжна… Нина сразу же вспомнила письма сестренки, в которых та с восторгом рассказывала о своей новой подруге. Мери Дадешкелиани была дочерью грузинского князя и знаменитой когда-то на всю Москву певицы Анны Снежной. Анна Снежная выступала в цыганском хоре деда Нины, потом вышла замуж за князя Давида Дадешкелиани и уехала в Тифлис. Снова в Москве, на Живодерке, она появилась только спустя много лет, в голодном предреволюционном году, уже вдовой: муж погиб во время германской войны. Вместе с Анной Снежной приехала ее пятнадцатилетняя дочь Мери, которая сразу подружилась с молодежью Живодерки, через месяц уже свободно болтала, пела и плясала по-цыгански, а спустя полгода сидела в хоре вместе с другими плясуньями. Мать девушки не возражала: время наступило голодное, дочери нужно было чем-то зарабатывать на хлеб.

Сама Нина, жившая тогда в Петрограде, не видела маленькой княжны ни разу, но Дина, подружившаяся с «таланной раклюшкой»[8], постоянно восхищалась в своих письмах тем, как лихо, совсем по-цыгански, пляшет Мери в ресторане, как та собственноручно сшила себе костюм «как у кочевой котлярки»[9], как много у нее появилось поклонников, как жаль, что она не поет романсы, ведь у нее великолепное, совсем цыганское контральто, а, вот ведь глупая, не хочет, боится… Нина прочитывала эти письма с интересом, зная, что младшая сестра весьма и весьма осторожна в выборе подруг. Оконченная с золотой медалью гимназия заметно отдалила Дину от цыганских девчонок, которые были почти сплошь неграмотны, едва умели подписаться и видели в чтении книг лишь напрасную трату времени. Похоже, с маленькой грузинской княжной сестре находилось о чем разговаривать… Что же стало потом с этой Мери, задумалась Нина, вглядываясь в живое горбоносое лицо на фотографии. Должно быть, уехала… Может, сейчас в Крыму или уже за границей… Последнее письмо от сестренки Нина получила полгода назад, и та сообщала, что Мери с матерью собираются уезжать из Москвы. Вовремя уехали, подумала Нина, невольно передергивая плечами при воспоминании о сегодняшнем допросе. Если б это убийство комиссара случилось при них, княгиню и княжну Дадешкелиани забрали бы в ЧК первыми. Уж им-то, в отличие от живодерских цыган, не удалось бы прикинуться «дикими-неграмотными».

За окном внезапно грохнуло так, что содрогнулся весь старый дом. Неплотно прикрытое окно распахнулось настежь от порыва ветра, взметнувшаяся занавеска чуть не сбила со стола огарок. Нина едва успела подхватить свечу; та, накренившись и щедро полив пол воском, вспыхнула вдруг сильным пламенем… и Нина увидела торчащий за иконой узкий сверток. «Деньги!!! Мать прятала!» – мелькнула сумасшедшая мысль. Нина прыжком взвилась на кровать, выхватила из-за иконы бумажный сверток… и застонала от разочарования: это была всего лишь связка старых писем, тоненькая пачечка, покрытая серыми хлопьями пыли. Нина стряхнула пыль за окно, стараясь, чтобы дождь не намочил бумагу, поднесла письма к свету. Удивленно пожала плечами, увидев незнакомый, твердый, явно мужской почерк. Сев на постель и поджав под себя ноги, она развязала блеклую голубую ленту, стягивающую письма, поднесла одно из них к свече.

«Дина, милая, девочка моя, жена моя, здравствуй…»

Вздрогнув, Нина опустила письмо. К горлу мгновенно подкатила волна ужаса, похолодели пальцы. С минуту она сидела неподвижно, стараясь унять вихрь, поднявшийся в голове. Когда ей это немного удалось, Нина снова поднесла письмо к свету, и ровные твердые строчки потекли перед глазами.

«Дина, милая, девочка моя, жена моя, здравствуй, целую твои бесконечно дорогие пальчики. Не знаю, получишь ли ты это письмо, надеяться теперь можно лишь на оказию, и то не всегда. О боях писать не стану, поскольку хвастаться нечем. До нас доходят страшные слухи о том, что творится в столицах… Здорова ли ты, девочка моя? Поверь, это самое главное для меня теперь. Если б я мог знать наверное, что ты здорова, не голодна, – я бы не боялся ничего… От тебя давно нет писем, и о том, как ты живешь сейчас, я могу только догадываться. Дина, милая, поверь, для меня дороже всего на свете твой покой и счастье, но я обязан написать: мы едва ли увидимся на этом свете. Здесь с каждым днем становится все хуже, первоначальные успехи уже оборачиваются другой стороной, даже солдаты начинают понимать, что дело наше безнадежно. Если мы не увидимся более, поверь: для меня во всей жизни не было ничего лучше встречи с тобой. Только это еще живет во мне, только твои глаза я помню… И ту ночную грозу, когда ты пришла ко мне, я не забуду даже после смерти. До сих пор не понимаю, почему ты не захотела обвенчаться со мной… что плохого в этом увидели бы цыгане, твоя родня? Что, кроме серьезности моего отношения к тебе, кроме благодарности за любовь, капли которой я не стою? Так или иначе, но ты жена мне, и я люблю тебя. Верь в это так, как верю я, что бы ни случилось. Прости за то, что плохо пишу тебе письма, мне это никогда не давалось. Будь моя воля, я бы только исписывал листы словами: «я люблю тебя»… Из последних сил надеюсь, что Господь сотворит чудо и мы еще увидимся. В минуты самого страшного отчаяния я всегда вспоминаю стихи, которые ты читала мне: «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса». Вспомнишь эти строчки, вспомнишь твое лицо, твои глаза… и делается легче, и не нужно никакой молитвы. В Бога я не могу больше верить, и если б ты видела, что творится здесь сейчас, то согласилась бы со мной. Стало быть, после смерти – пустота. Нет Бога, нет рая. России тоже больше нет. Только твои глаза, девочка моя, я буду помнить до последнего своего часа, до последнего мига. Прости меня и поверь: ты мое единственное счастье в этой жизни. Остаюсь твой муж, князь Зураб Дадешкелиани. Кубань, станица Ахларская, сентябрь 1919 года».

Словно в полусне, Нина прочла одно за другим все письма: их было шесть. Все они оказались адресованы ее младшей сестре, все написаны одним и тем же почерком и подписаны князем Дадешкелиани. Самой последней в связке лежала фотография: снимок молодого человека в форме поручика кавалерийских войск. Вглядевшись в его лицо, Нина подняла глаза на фотографию на стене. Мери Дадешкелиани… Зураб Дадешкелиани… Одинаковые твердые, резковатые, открытые лица, черные глаза, густые брови… Кто был этот Зураб? Брат маленькой княжны? Зажмурившись, Нина вспомнила, что сестренка, кажется, в самом деле писала ей, что к княгине и княжне приехал в отпуск из действующей армии кузен Мери, кавалерийский поручик. Но Дина упомянула о нем мельком, тут же вернувшись в письме к каким-то цыганским делам, и Нина не придала этому никакого значения.

«Наверное, тогда еще ничего у них не было…» – подумала она. И тут же сообразила, что во время войны длинных отпусков не давали. Самое большое через месяц Зураб Дадешкелиани должен был вернуться в действующую армию. Как же Дина умудрилась за месяц стать невенчанной женой этого чужого человека? Как могла пойти на такое, забыть о семье, о родителях, о собственной чести?

– Диночка, Диночка, Диночка… – бормотала Нина, прижимая к груди письма и не сводя почему-то глаз с лица поручика Дадешкелиани на карточке. – Как же ты могла… Девочка, пхэноринько[10], как же ты могла… как решилась… не побоялась… Ты ведь цыганка, как же так, зачем?.. Куда ж мама с отцом смотрели… Что с тобой теперь будет, господи?!

И тут же новая страшная мысль пронзила ее: Нина поняла, что родители так ничего и не узнали. Не узнали – потому, что этой весной Дина вышла замуж в таборе. Мать никогда не просватала бы Дину, зная, что она уже была с мужчиной, не допустила бы несмываемого позора для всего рода… Но Дина… ВЫШЛА ЗАМУЖ В ТАБОРЕ! Вышла за таборного парня! Вышла этой весной!!!

– Дэвлалэ… – пробормотала Нина, чувствуя, что от страха у нее вот-вот остановится сердце. – Дэвлалэ, господи милосердный, да что же это такое? Что же это такое, ма-моч-ки?!.

– Девочка, ты что, с ума сошла?! – сонно спросила тетя Варя, открыв глаза и щурясь на склонившееся над ней, неровно освещенное свечой лицо Нины. – Утро уже? Чего ты меня трясешь?

– Еще ночь… Проснись, бибинько, пожалуйста… Пойдем со мной…

– Да что ты?.. Что случилось-то? Бог ты мой, громыхает как… Боишься, что ль, грому-то? Цыганка еще, тоже мне… – Сердито бурча, тетя Варя поднялась с расстеленной прямо на полу кухни перины и побрела вслед за Ниной к лестнице наверх.

– Бибинько, расскажи мне, – сев на развороченную кровать в комнате сестры и едва дождавшись, пока тетя Варя сядет рядом, потребовала Нина. – Расскажи, как наша Дина замуж выходила.

Тетя Варя внимательно посмотрела на нее. И Нина заметила, что в больших, черных глазах старухи уже не было ни капли сна. Только серьезность и странная тревога.

– Как она замуж выходила? – не дождавшись ответа, повторила Нина. – Со сватами? Со сговором? Мать свадьбу делала, гости съезжались? Рубашку… выносили? Все как положено было? Отвечай, не мучай меня!

В ответ – тишина, прерываемая только гулким рокотом катающегося, казалось, прямо над крышей грома и шелестом капель, падающих с залитого дождем подоконника прямо на паркет. Нина упрямо, не отводя глаз, смотрела в лицо старой цыганки. Та наконец чуть слышно вздохнула и решительно произнесла:

– Да уж не было как положено. Не знаю, девочка, откуда ты дозналась, но…

– «Розы»[11] не было?! – в отчаянии, едва удерживаясь, чтобы не закрыть лицо руками, спросила Нина. – Не было?.. Да?..

Тетка Варя нахмурилась. Взгляд ее стал удивленным.

– Отчего ж не было? Ты что – с ума сошла, про свою сестру такое думать?! Как это не было?! Да разве б я тебе тогда сказала, что Дина замуж вышла?!

Нина схватилась за голову. В который раз за сегодняшнюю ночь ей показалось, что она вот-вот лишится рассудка.

– Но… как же… А… А что же не как положено-то было?!

– Тут, девочка, дело такое… – Тетя Варя отвернулась. – Сенька-то ее силой взял. Не по согласию.

– Ка-а-ак?!

– Вот так. Наши на другой день просто глазам своим не верили. Ночью оба пропали – и Сенька, и Дина. Наутро вдвоем явились, Динка вся избитая, растрепанная, зареванная… но рубашку с «розочкой» в руках, как флаг, держит! Сенька с ней. Перед всеми сказал: так уж, ромалэ, вышло, Динка мне жена теперь. Ой, что началось!.. Мать ваша ему чуть глаза не выцарапала! Дед едва не проклял!

– Отчего ж… не проклял? – одними губами спросила Нина.

– Не знаю. Оттого, наверное, что внук все-таки. И Динка – внучка… Они ж двоюродные, Сенька-то с Динкой…

– И «роза» была?! – забывшись, переспросила Нина.

Тетя Варя, рассердившись, взмахнула руками.

– Да говорят тебе, дура, что была! Вот такая, чуть не с колесо! Во всю рубашку! Бабы ее чуть не обнюхивали! Настоящая, ни одна не засумлевалась! Честной твою сестру взяли, хоть и не по-хорошему! А… ты отчего спрашиваешь?

– Ничего… Я – ничего! – спохватилась Нина. – Вот право слово, просто так…

– Ага. И разбудила меня посреди ночи с бешеными глазами тоже просто так, – спокойно заметила тетя Варя. – Что ты знаешь, девочка?

– Ничего… Да что ты, бибинько, что я знать могу… Я же в Питере пропадала… – забормотала Нина, хорошо понимая, как глупо звучат ее слова. – Я клянусь, просто так…

– Ну, просто так – значит, просто так. – Тетя Варя смотрела через Нинино плечо в черное окно. – Только я тебе еще вот что скажу. То, что Динка – честная, весь табор знает. Про нее никто слова худого не скажет. Другое говорят.

– Что же?

– Говорят, не Сенькино дело было, вот что. – И, предупреждая испуганный вопрос Нины, тетя Варя взмахнула рукой. – И не спрашивай меня, ради бога, ни о чем! Сама ничего не знаю! И дед ваш не знает! И бабка! И мать ваша! Молчит Динка, молчит Сенька! Молчат, проклятые! Живут вместе – и молчат! А Дарья мне еще говорила, что…

Тетка Варя запнулась на полуслове, закусив губы. Нина в упор смотрела на нее, но старуха-цыганка молчала. Нина закрыла лицо руками. Глухо попросила:

– Тетя Варя, ради бога, расскажи. Детьми своими клянусь – от меня никто слова не услышит. Дина же мне сестра, я умру, а ей плохого не сделаю. Но мне, мне самой надо знать, не то я с ума сойду. Скажи, что мама тебе говорила?

Некоторое время тетя Варя, похоже, колебалась. Затем, перекрестившись на Богородицу в углу, медленно, словно через силу, выговорила:

– Дарья мне сказала, что Сенька к Дине как к жене не вошел ни разу. Спят врозь. Как брат с сестрой. Покрывал он ее, вот что. Грех чужой покрывал.

– Кто… боже мой, кто про это знает?.. – пролепетала чуть живая Нина.

Тетя Варя посмотрела на нее с досадой:

– Да ты что, девочка, с перепугу совсем ума лишилась? Никто не знает! Я с тебя и слово потому взяла!

– Но… но… но я тогда совсем ничего не понимаю… – простонала Нина. – Что же это такое, господи…

Тетя Варя пожала плечами. Помолчав, спросила:

– Ты-то мне ничего не расскажешь, девочка?

Нина молча закрыла глаза. Когда она решилась их открыть, старой цыганки уже не было рядом. Гроза уходила, гром вяло перекатывался за Бутырской заставой, последняя вспышка молнии тускло, словно устало, осветила еще лежащие на скатерти письма.

– Диночка… – прошептала Нина, обхватывая плечи руками. – Диночка моя бедная, что же с тобой было? Что с тобой случилось? Что с тобой сделали, родная моя…

* * *

В июле 1920 года в Ялте нечем было дышать. Сверкающее море, слегка размытое на горизонте золотистой дымкой облаков, лежало под раскаленным добела солнцем неподвижно, словно зеркальное. Пронзительно кричали в горячем воздухе чайки; на рейде курсировали черными точками корабли. Вдоль берега бесстрашно болтались контрабандистские фелюги, скользили рыбачьи шаланды. По вечерам на набережной играл военный оркестр; на сиреневых от вечерних теней бульварах кружились пары, слышался женский смех, звон гитар. Работали рестораны, кафешантаны, кабаре, публичные дома; стояли открытыми стеклянные двери кондитерских. Изредка с гор приносило маленькие серые тучки, гремящие над городом короткой грозой. Но дождь быстро заканчивался, мгновенно высыхала листва каштанов и магнолий, город встряхивался – и снова жил спокойной, беспечной летней жизнью, в которой только и было, казалось, заботы – как избавить себя от зноя. Совсем рядом, на Кубани, возле Дона, гремели бои. Добровольческая армия отступала шаг за шагом, уже миновала страшная, тяжелая, бестолковая эвакуация из Новороссийска, уже прошел восторг после первых врангелевских побед. Но здесь, в этом золотом, солнечном, голубом раю с прозрачными ливнями, ласковым морем и теплыми, долгими, пахнущими миртом вечерами, казалось все это так далеко, так нереально… Заполнившие город солдаты выглядели беспечными; офицеры квартировали в богатых домах Ялты, отчаянно флиртовали с барышнями, танцевали на балах. Каждый день справлялись свадьбы, каждый день от церквей разъезжались нарядные пролетки, а иногда даже автомобили со счастливыми новобрачными. Еще ни в одном сезоне в Ялте не игралось столько свадеб: и невестам и женихам, несмотря на всю безмятежность летней природы, на отдаленность боев, было ясно, что нужно торопиться.

Одна из коротких июльских гроз только что отгремела над набережной, разогнав прохожих и оставив на мостовой обширные лужи, высыхающие прямо на глазах. В посвежевшем воздухе парило; сильнее запахло отцветающей магнолией и розами. Короткий дождик еще брызгал, золотясь крохотными искорками в лучах выглянувшего солнца. По чистому перламутру неба бежали, словно торопясь вдогонку за уплывающей тучей, несколько веселых лохматых облачков. За ними, стоя прямо под дождем и запрокинув голову, наблюдал молодой человек, почти мальчик, в форме пехотного поручика, невысокий, загорелый, с рукой на перевязи. На его болезненном лице застыла задумчивая улыбка; казалось, он не замечал бегущих по лицу капель.

– Вересов, вы с ума сошли? – окликнули его из-под навеса, и поручик, вздрогнув, обернулся с виноватой улыбкой.

– Что вам, Сокольский?

– Мне – ничего, а вот вы положительно рехнулись! – сварливо повторил брюнет с сумрачным, некрасивым лицом, которое портил еще больше длинный шрам наискось. – Сестрички в госпитале измучились с вашей чахоткой, только-только все начало налаживаться, а вы, изволите видеть, вышли пастись под дождем! Экая пастораль! Сегодня же, ей-богу, нажалуюсь доктору!

– Не губите… – с грустной улыбкой отмахнулся Вересов, возвращаясь под навес веранды и садясь за стол рядом с товарищами. – Иван Эдуардович – натура грозная, ему бы кавалерией командовать, а не госпитальными барышнями… И потом – какой это, с вашего позволения, дождь? Знаете ли, после кубанских дорог в марте месяце… это просто горячий душ! Помните?

– Мне ли не помнить… – криво усмехнулся Сокольский.

Вересов снова выглянул из-под навеса, посмотрел на убегающую за горизонт вереницу облачков. Вздохнув, продекламировал:

Тучки небесные, вечные странники!

Степью лазурною, цепью жемчужною

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники

С милого севера в сторону южную.

Кто же вас гонит: судьбы ли решение? Зависть ли тайная? злоба ль открытая? Или на вас тяготит преступление? Или друзей клевета ядовитая?..

– Господи, Миша, вы еще помните какие-то стихи?.. – без улыбки удивился Сокольский.

Вересов вздохнул:

– Последнюю строфу, вот жалость, забыл… Вам не кажется, что это о нас?

– Мне многое кажется. Только не вижу смысла рассуждать об этом, – отрезал Сокольский. Его зеленоватые, холодные глаза потемнели. – Мне эти тучки-цветочки и контрдансы на набережной по вечерам уже осточертели! Я на следующей неделе возвращаюсь в полк… и пошло все к чертовой матери!

Он нервным движением нашарил в кармане портсигар, неловко открыл его, выронил – и папиросы рассыпались по дощатому полу веранды. Сокольский выругался коротким, грязным словом, резко отвернулся. Сидящий рядом невысокий офицер лет сорока пяти с погонами полковника, с сильной сединой в волосах неодобрительно взглянул на него, но промолчал.

Вересов растерянно посмотрел на товарища. Тихо спросил:

– Что вы вздумали, Сокольский, голубчик? Как это возможно – в полк? После вашего-то ранения? Вас до сих пор боли мучают, третьего дня рана открывалась… Иван Эдуардович ни за что не позволит…

– Стало быть, придется обойтись без его дозволения, – резко ответил, не оборачиваясь, Сокольский. – И, видит бог, там само собой все пройдет. Мне Замайло земли с керосином замесит, перекрестит, намажет – и всех дел… Под Яссами только этим и спасались… Я не могу здесь дышать, поручик, поймите! От этой морской стихии, будь она проклята, меня уже тошнит! Там, в степи, по крайней мере, что-то происходит. В конце концов мы все подохнем, этого, видно, не избежать, но… но там все случится в бою и, надеюсь, без долгих проволочек. Я, к своему великому сожалению, еще верую в Бога. И не горю желанием пускать себе пулю в голову.

– Сережа, прекратите это немедленно, – отрывисто сказал, по-прежнему глядя в море, седой полковник. Нагнувшись, он поднял полупустой портсигар Сокольского и бросил его на скатерть. – В армии и так довольно психопатов, не хватало еще, чтобы лучшие офицеры Дроздовской дивизии поддавались бабьей истерике! А все эта ваша серебряная пыль… Вы не имеете права так распускаться! И тем более – в присутствии мальчика семнадцати лет, который и без того…

– Иван Георгиевич!!! – возмутился Вересов, и упомянутые семнадцать лет немедленно проявились во всей полноте на его вспыхнувшем, как заря, детском лице. – Я, кажется, никогда не давал повода!..

Темная краска прихлынула на миг к острым скулам Сокольского. Зеленые сумрачные глаза коротко и недобро сверкнули из-под бровей, но он сразу же взял себя в руки. Опустив голову, глухо произнес:

– Простите меня, господин полковник. Вы правы.

– Поймите же, Сережа, что… – почти ласково начал полковник, повернувшись к Сокольскому. Но закончить ему не дал басистый рык хозяина кондитерской, пузатого татарина:

– А ну пошла прочь, нечистай сила! Иди своей дорогам, здесь тебе брать нечего! Вот поналезли, шайтан, и не выгнать никак! Не видишь, дурной башка, – здесь балшие господа отдыхают!

– А ты, миленький, у господ и спроси – хотят они, чтоб я ушла, или нет? – звонко и ничуть не испуганно ответствовал девичий голос. Все три офицера изумленно обернулись – и увидели входящую под навес кондитерской цыганку.

Ей было не больше двадцати лет. С загорелого дочерна горбоносого лица блестели темные, живые, как у веселого зверька, глаза. В губах, словно папироса, торчала длинная соломинка. Босые ноги девушки были в пыли, возле большого пальца темнела ссадина, о которой, похоже, цыганка и не вспоминала. Во всяком случае, веранду она пересекла легкой упругой походкой, не обращая внимания на заинтересованные взгляды немногочисленных посетителей, и остановилась прямо около стола офицеров, непринужденно опершись грязной исцарапанной ладошкой о белую скатерть. У тротуара столпилось еще несколько оборванных черноглазых девчонок, которые, посмеиваясь, с интересом наблюдали за подружкой.

– Ах вы, мои солдатики дорогие… – Глаза цыганки метнулись по лицам офицеров, задержались на повязке Вересова, на забинтованной голове Сокольского. – Ах вы, мои несчастные… Как же вас эта война проклятая измучила – вижу, вижу… А позволь, я тебе, золотенький, погадаю! Одну только правду говорить буду, истинный крест!

Вересов, к которому обратилась цыганка, неуверенно улыбнулся и оглянулся на товарищей. Полковник пожал плечами; Сокольский усмехнулся.

– Попробуйте, Миша… Они иногда весьма забавно врут.

– Я никогда не вру, господин штабс-капитан, – обиженно заявила цыганка – и тут же поправилась: – Ах мне, господи, да что же я, глупая, и впрямь сбрехала! Это ведь уж и не штабс-капитан, а целый ротмистр передо мной сидит и моему египетскому гаданию верить не желает!

– Какому-какому гаданию?..

– И чин новый неделю назад тебе дали от большого белого генерала! Только ты этому, брильянтовый, вовсе не рад.

– Вот как, отчего же? – впившись в нее болезненно блестящими глазами, поинтересовался Сокольский.

– Оттого, что жизнь твоя почернела и белой уж не будет. Но вот что я скажу, ротмистр мой яхонтовый…

– Э, нет, позвольте! Погодите, Сокольский! И ты, красавица, подожди! – взвился молоденький Вересов так, что молчавший полковник усмехнулся в усы. – Ты ведь мне первому предложила свои услуги! Я тоже хочу знать, что меня ждет!

– А ручку позолотить, разбрильянтовый?

– Сама ты разбрильянтовая! – рассмеялся Вересов, весело глядя в смуглую, чумазую, лукавую мордашку пророчицы. – Как тебя зовут?

– Меришка.

– Ну, вот, если хочешь, тебе плата. – Небрежным жестом он протянул цыганке монету, которая тут же исчезла в складках рваной юбки. – Так расскажи, что меня ждет? Скоро я женюсь, Меришка?

– Жениться тебе, ненаглядный мой, рано, – мягко ответила цыганка, и Вересов растерянно осекся, встретившись с ее внимательными, сразу посерьезневшими глазами. – Тебе не жениться, тебе к матери, домой хочется. Ты из дома мальчиком ушел, не успел даже казенное заведение окончить. Ушел потому, что хотел белому царю служить, свою страну спасать. Долгая твоя дорога была, долгая и опасная, много в ней было крови, много смерти. В тебя стреляли, и ты стрелял. Тебя убивали, и ты убивал. Но я тебе вот как скажу: кончилась твоя война, и страшнее, чем у тебя полгода назад было, на большой-большой реке, уж не будет. Никогда в жизни. Матери своей ты больше не увидишь, врать не стану, но она жива и здорова и каждый день за тебя молится. В доме твоем сейчас чужие люди живут, и тебе туда возврата не будет. Ждет тебя скорая дорога, любовь крепкая и долгая жизнь.

– Так… мама жива? – растерянно спросил ее Вересов. – Где она сейчас?

– Мишель, девчонка же морочит вам голову, это ее ремесло! – с сердцем проговорил Сокольский. – Неужели вы не понимаете?

– Друг мой, ей-богу, вы – идиот, – холодно, по-прежнему смотря в сторону, заметил ему полковник.

Поручик молча переводил взгляд с одного на другого.

– Ты их не слушай, меня слушай! – снова вклинилась цыганка, непринужденно прихватывая двумя грязными пальцами пирожное с тарелки Вересова. – Клянусь душой своей, все с твоей матерью хорошо! Она уехать успела и в спокойном месте живет, я так вижу!

– А… скажи еще мне вот что! – заспешил Вересов, торопливо подвигая цыганке всю коробку пирожных. – Скажи, милая, я еще встречусь с братом? Мы расстались с ним при сдаче Новороссийска, и с тех пор…

– Жив и здоров, в госпитале, в Констанце! – единым духом, хоть и несколько невнятно из-за набитого пирожным рта, отрапортовала цыганка. – И вот что я тебе еще поведаю, нагнись-ка…

Вересов и цыганка сблизились головами и начали шептаться.

– Миша, у нее же могут быть вши, а мы с вами их только что насилу вывели! – морщась, заметил Сокольский, но прямо под нос ему решительно сунулся маленький коричневый кулак с блеснувшим на одном из пальцев перстнем, и ротмистр невольно отшатнулся. Растерянно оглянувшись, он заметил усмешку в сощуренных глазах полковника, пожал плечами, встал. Небрежно засвистев сквозь зубы, пошел к дверям, остановился там, опершись плечом о косяк, и с иронической улыбкой начал наблюдать за совещанием Вересова и цыганки. Слов Сокольский не слышал, но ему было видно, как освещается широкой улыбкой лицо товарища и как он внимательно, радостно, с детской доверчивостью слушает воодушевленный шепот гадалки. В конце концов та прыснула смехом и потерла большой палец об указательный. Вересов с готовностью полез в карман; к своему крайнему изумлению, не обнаружил там ничего и с мольбой обратился к Сокольскому:

– Ротмистр, ради бога, одолжите! Она хочет для нас сплясать, а мне нечем ей платить!

– Сколько же просит эта Матильда Кшесинская? – поинтересовался, не двигаясь с места, Сокольский. – Извольте, Миша, но…

– Оставьте, ротмистр, я плачу за это удовольствие, – смеясь одними глазами, произнес полковник и через стол передал цыганке ассигнацию. Та ловко спрятала ее в вырезе рваной кофты, быстро поклонилась и, едва выпрямившись, с ходу кинулась плясать. Крыльями взлетели вверх ладошки, всплеснул подол красной юбки, показав на миг до колен стройные, сильные, коричневые ноги, метнулись из стороны в сторону растрепанные косы. Девчонка ловко, на цыпочках, пошла по кругу. С тротуара донеслась нестройная песня и хлопки: юные цыганки как могли помогали подружке:

Э Маляркица гэя вэшэса,

Тэрноро чяворо – дроморэса…

Цыганка развернулась в пляске, и Сокольский невольно сделал шаг вперед навстречу этому загорелому, улыбающемуся лицу. Плясунья, поймав его взгляд, лукаво покачала головой, встряхнула ею, отчего косы девушки рассыпались на мелкие вьющиеся пряди. Отбросив с лица волосы, цыганка взмахнула руками, дрогнула плечами – одно из них, выпроставшись из порванного ворота кофты, так и осталось голым. Вересов даже приподнялся из-за стола. Цыганка небрежно вернула рукав на место, подбоченилась и пошла дробным подбивом по загудевшему полу, умудряясь при этом еще и припевать:

Тэ нашас, тэ нашас, Маляркица!

Др’ада темнинько э ратори!

– Браво, браво! – захлопал Вересов, когда лихая пляска кончилась, цыганки у тротуара весело завизжали и плясунья, тяжело дыша, но по-прежнему улыбаясь во весь рот, остановилась у стола. – Замечательно! А петь ты умеешь?

– Миленький, за деньги – хоть оперу тебе спою! – переводя дух, заверила цыганка.

– Вот как? – послышался за ее спиной голос Сокольского, и девушка, вздрогнув от неожиданности, обернулась. – Какую же?

– Да любую, – пожала она плечами – Не беспокойтесь, громко спою! Так слышно будет, что… Господин ротмистр, ЧТО ВЫ СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕТЕ?!

Рука Сокольского, непринужденно улегшаяся на талию цыганки, была отброшена с такой силой и яростью, что ротмистр невольно отшатнулся. Он не испугался отпора, но мгновенно изменившийся тон девушки и ее возмущенное лицо заставили его нахмуриться.

– Что же ты обиделась, милая? У меня тоже есть деньги… Если хочешь, можем прямо сейчас взять извозчика и поехать в гостиницу.

– Да… Да как вы смеете?! – взвилась цыганка. – Подите прочь! И… и кто вам дал право говорить мне «ты»?!

– Что?.. – опешил Сокольский.

На веранде воцарилась тишина – такая, что стало слышным вялое журчание фонтанчика во внутреннем дворе. Девушка, испепелив Сокольского взглядом, резко отвернулась и пошла было к выходу, но ротмистр уже пришел в себя и крепко, с силой взял ее за плечо. Цыганка рванулась, но ротмистр держал крепко. В его зеленых, сощурившихся глазах заблестела сумасшедшинка.

– Нет уж, красавица, я тебя не выпущу!

– Ротмистр, прекратите это! – поднялся из-за столика полковник. – Я приказываю вам! Оставьте ее в покое!

Подружки плясуньи с гневными воплями ворвались в кондитерскую. Сокольский, не обращая на них внимания, с силой потянул на себя цыганку. Та, застонав от ярости, уперлась обеими руками в его грудь, извернулась… и ротмистр, взвыв от боли, схватился за плечо.

– Ч-чертова кукла… Укусила!

По серому рукаву расползлось пятно крови. Выругавшись, Сокольский бросился к цыганке, но мимо него метнулся пестрый вихрь: девушки стаей вылетели из кондитерской, подняв столб пыли у порога. Когда она улеглась, на улице уже никого не было. А когда разочарованный Вересов обернулся к столу, то увидел, что так же бесследно пропала едва начатая коробка с пирожными.

– Вот этого я вам не прощу никогда! – сердито сказал он ротмистру, который с проклятиями растирал плечо. – Вы спугнули мою Земфиру! Для чего вам понадобилось это свинство? Неужели мало проституток в Нижнем городе?

Сокольский тихо выругался, вернулся за стол, сел на свое место, взял портсигар, дожидавшийся его на краю скатерти, – и криво усмехнулся:

– Вот проклятые, когда же они и это успели?..

Портсигар оказался пуст. Одинокая, забытая папироса лежала под ним.

– Честное слово, это все она, Земфира! – с невероятной гордостью произнес Вересов. – Поглядите, и на полу тоже ни одной, а вы рассыпали больше дюжины! И напрасно вы на меня так смотрите, я и сам не заметил, как… Смотрите, она ведь и пирожные украла, всю коробку, господа, ей-богу!

– Не могу понять вашей радости, – сквозь зубы процедил Сокольский. – Обычная базарная воровка, по которой веревка плачет, только и всего.

Полковник протянул Сокольскому папиросу, дал огня и, дождавшись, пока тот затянется, вполголоса проговорил:

– Еще одна подобная выходка, ротмистр, – и вы отправитесь строевым маршем на гауптвахту. Вы утрачиваете человеческий облик. Я все понимаю, Сережа, ранение, нервы, усталость… но надо держать себя в руках, мой милый. Вам пора прекращать эти забавы с кокаином.

– Господин полковник, я не мальчик-кадет, – не поднимая глаз, ответил Сокольский. – Если вам угодно отправить меня на гауптвахту – извольте, я подчинюсь. Но в мои отношения с кокаином не вмешивайтесь, это касается только нас с ним.

– Сережа, голубчик, но я ведь неофициально!.. Вы губите себя, и…

– Оставьте, прошу вас, – отрезал Сокольский.

Полковник внимательно посмотрел на него и продолжать не стал. Глядя в открытую дверь на пыльную улицу, усмехнулся:

– Какие, однако, странные манеры у этой вашей… Земфиры. Ее, стало быть, возмутило ваше обращение на «ты»? Потряса-ающе, господа… Неужели даже цыгане уже нахватались этой красной отравы?

– Теперь она больше не придет сюда, – огорченно сказал Вересов. – А все из-за вас, Сокольский!

– Коль уж вы так воспылали, поищите ее в таборах, – мрачно посоветовал ротмистр. – Целыми табунами стоят за городом. Наверняка эта дикарка оттуда. Вот только зачем вам это все – убейте не пойму. Лучше пойдемте вечером в «Парадиз» слушать Надин Белую. Певица, красавица… и, в отличие от вашей бандитки, не кусается!

Вересов только вздохнул. Полковник молча глядел на сверкающую гладь моря. Сокольский смолил уцелевшую папиросу, время от времени, морщась, дотрагивался до пострадавшего плеча и чему-то хмуро, безрадостно улыбался.

– Взяла, взяла! Меришка райестыр пирожны чердя![12] – весело звенело над дорогой, уходящей от города в степь. Пыль еще клубилась в воздухе: лишь минуту назад стайка юных цыганок перешла со стремительного бега на шаг. Задыхаясь и хохоча, девушки висли на плечах друг у дружки, переводили дыхание и вытирали вспотевшие лбы.

– Взяла, взяла, взяла, взяла! – громче всех вопила, прыгая в облаках пыли, худая большеротая Брашка, и голый, грязный мальчишка у нее на руках подпрыгивал вместе с ней. – Я вам говорила! Я вам всем говорила! Я, я со всеми спорила! Симка, гони кораллы!

– И ведь как она умеет! – с завистью проворчала высокая глазастая сумрачная Симка, покосившись на Мери, идущую с коробкой в руках. – В таборе без году неделя, а вон как настропалилась! Господам гадает – а те с открытыми ртами сидят да слушают!

– Так она ж и сама из господ! Княжна целая! Вот и знает, что им говорить нужно! Как поп по книжке жарит! Нам, неученым, и рядом не скакать! – расхохоталась Брашка.

– А вы видели, видели, как она барина цапнула?! – давилась смехом, скаля большие зубы, черная, как сапог, Райка. – Я-то уж подхватилась отбивать ее, а она… «По какому праву «ты» мне говоришь?! Как смеешь?!» – и хвать зубами! Раз – коробку со стола! И – бегом!

– Как есть романы-чашка[13] немытая, а не княжна, – хмыкнула Брашка, на пятках разворачиваясь к мрачной Симке. – Эй, а ты глухой не прикидывайся, драгоценная моя! Гони кораллы, говорю, раз проспорила!

– Сейчас тебе! Уже ниточку рву, уже перекусываю, – огрызнулась через плечо та, на всякий случай прибавляя шагу. – Не было за кораллы разговору!

– Лопни моя душа, да как же это не было? Как не было, когда все слышали?! Чаялэ![14] Чаялэ, скажите, вру я или нет?! Да что же это такое?! Жадность тебя заела, дорогая моя, или совесть на базаре потеряла?!

– Ха, она про мою совесть вспомнила! Свою бы лучше по карманам поискала! Кораллы ей! И за что я их отдавать должна?! Будто твоя Меришка табун коней украла, а не… Меришка, покажи, а? Открой! Дай попробовать!

– Хасиям, да что же это такое, люди!.. – заголосила Брашка, но ее уже никто не слушал: девушки столпились вокруг Мери, которая, присев на корточки, открывала измятую коробку.

Воздушные кремовые пирожные являли собой после галопа по дороге довольно жалкое зрелище, но к бело-розовому месиву немедленно протянулось восемь грязных пальцев, и над дорогой поднялся стон наслаждения:

– Дэвлалэ, дадэ мирэ…[15] Меришка, драгоценная, еще дай, а?! Да-а-ай… а?

– Не дам, – отрезала Мери, захлопывая коробку.

– Ночью одна под периной сожрет, – ехидно заявила Симка, облизывая палец.

– Ничего подобного, – холодно заметила Мери. – Это для нашей Копченки. Она просила.

Несколько мгновений над дорогой висела озадаченная тишина. Затем Брашка солидно кивнула и сказала:

– Это да. Я сама слыхала, чаялэ, верно. Уж какой день у тетки Насти просит сладенького. А где сейчас возьмешь? Тетка Настя ей и так за неделю почти целую сахарную голову скормила, а все мало!

– Брюхатой бабе надо все давать, что просит. Потому что это не она, а дите в ней хочет, ему, стало быть, и требуется! – важно включилась в разговор взъерошенная, как веник, Манярка в изодранной, чудом держащейся на худых коричневых плечах кофте.

– Куда ж ему сахара-то? – усомнилась Симка.

– Тю! Ему там, в пузе, ой как много всего надо! – отозвалась Брашка. – Наша Гапка, когда тяжелая ходила, гвозди кованые у отца выпрашивала и сосала! Клянусь, с утра до ночи! Сына так и зовет теперь – Саструно![16] И, главное, чаялэ, так оно и есть – железный! Надорвуся скоро вся его таскать! У, идол, когда пойдет только, вздохну слободно!

Поднялся хохот. Упомянутый голый «идол» тоже захихикал, блестя двумя горошинками зубов и не забывая при этом теребить бусы на шее юной тетки. Не смеялась только Мери, глубоко задумавшись о чем-то и бережно неся под мышкой коробку с пирожными. Краем уха она слышала болтовню девчонок о том, что Юлька-Копченка совсем плоха, что другие цыганки с такими пузьями как ни в чем не бывало бегают по хуторам, добывая хлеб для семьи, а эта, надо же, уж месяц лежит животом вверх, плачет или спит, а почти вся еда из нее выходит наружу, вот и пирожных жалко, тоже наверняка пропадут… И кто бы мог подумать! Ведь первая добисарка[17] на весь табор была, никому до нее допрыгнуть не удавалось, а теперь что?..

– У, пустяки. Родит и снова забегает! – подытожила Симка. – Глядишь, и замуж выйдет.

– Дура! Куда ей замуж – при живом муже?! – фыркнула Брашка.

– Му-уж… – хмыкнула Симка. – Мужа этого уж какой месяц не видать. Девки, не помните, когда Мардо уехал – до Пасхи или после?

– Какая разница? Все едино муж!

– Муж должен с женой жить! – взвилась Симка. – А не болтаться годами бог весть где! Вон – два года его не было, на третий появился, дитя смастрячил – и снова нет его! А Юльке как жить?!

– Жила же до сих пор… А Мардо, может, и вернется еще.

Мери невольно вздрогнула, услышав последнюю фразу. По спине пробежал озноб, теплый крымский вечер словно разом сменился зимней стужей. К счастью, никто не заметил этого состояния Мери, потому что впереди показалось неглубокое желтое озерцо-лиман, поросшее по берегу высохшим камышом, и девчонки с визгом и воплями помчались к воде. Утруждать себя раздеванием юные добытчицы не стали, да и табор с глазастыми парнями был недалеко, поэтому вскоре мелководье вскипело пестрыми пузырями юбок и рукавов. Брызги взлетали до небес, хохот и визг поднялись такие, что два коршуна, величаво парившие над вечерней степью, стремительно развернулись и, заложив круг, умчались в сторону спускающегося солнца. Девушки не заметили, что Мери не вошла вместе с ними в воду и сейчас одна идет, бережно прижимая к себе коробку с несколькими уцелевшими пирожными, к табору.

Три десятка палаток, розовых от закатных лучей, расположилось на небольшом холме справа от дороги. Там уже загорались костры; цыганки, вернувшиеся из города и дальних хуторов, готовили еду, покрикивали на детей, бегающих между шатрами, устало переговаривались друг с дружкой. Чуть поодаль, в траве, бродили кони, там же вертелись лохматые грязные псы. Несколько цыган, сидя возле лошадей, степенно дымили трубками, неспешно беседовали. Раскалившийся за день воздух свежел, становился прохладным; из степи, как сумасшедшие, верещали цикады. Первые звезды – бледные, чуть заметные – уже проявлялись из темнеющей синевы неба на востоке. Запад весь горел, высвечивая темным золотом каждую травинку на горизонте, заливая атласным блеском спины лошадей, поблескивая то на опрокинутом ведре, то на подвешенном над углями котелке, то на круглой серьге склонившейся над ребенком молодой женщины. Мери со своей настрадавшейся за время пути коробкой подбежала к весело потрескивающему огню и с размаху села на землю рядом со старухой-цыганкой, которая задумчиво мешала ложкой в бурлящем котелке.

– Добрый вечер, тетя Настя!

– Явилась – не запылилась… – с напускным негодованием проворчала цыганка. – Где носило тебя, глупая? Вон уж темнеет, а вас, стрекоз, не сыщешься! Это что, такой закон от новой власти вышел, чтобы немужним девкам в потемках к табору вертаться? Кнута нету на вас, вот что!

– Да ведь не темно еще! – улыбнулась Мери. – И мы все вместе были! А я вот что принесла для нашей Юльки! Как она? Сегодня опять тошнило?

– Да нет, бог, кажется, миловал…

Настя с интересом заглянула в коробку. Мери пристально следила за выражением темного, красивого, несмотря на годы, большеглазого лица старухи. И облегченно вздохнула, когда та подняла взгляд и широко улыбнулась:

– Ах ты, умница моя… Поди, поди, отдай ей скорее! Они ведь скиснут вмиг, ежели сразу не съесть!

– Да вот и я боялась. Только… – Мери запнулась. – Лучше ты сама ей отдай. И… не говори, что я принесла.

– Ну, вот еще! Твоя кофа[18], девочка, тебе и хвастаться! Иди-иди, в шатре Юлька, дрыхнет…

Мери, перестав улыбаться, покачала головой, отвернулась. С лица старой цыганки тоже пропала улыбка. Со вздохом взяв из рук Мери коробку с пирожными, Настя вошла в шатер.

Там было уже совсем темно. Щурясь, старая цыганка с трудом разглядела у матерчатой стены, в том месте, где рыжая полоса заката просачивалась под натянутое полотно, лежащую ничком на перине женскую фигуру.

– Юлька, спишь?

– Нет, – хрипло отозвалась та из полумглы. – Что-то нужно, дае?[19] Я сейчас встану, мне уже хорошо… Голова только кружится, а так совсем хорошо…

– Лежи уж, несчастная… Ничего, скоро опростаешься, недолго тебе мучиться осталось. – Настя села рядом на перину. – Взглянь-ка, что я тебе принесла! Бери-бери! Ешь! На здоровье! Гляди-ка, тут и розовенькое! Это тебе не сахар жженый лизать!

– Дэвлалэ-э… – простонала Юлька, хватая коробку и жадно запуская в нее пальцы. – Ой-й-й, как пахнет… Даленьки… Дэвлалэ, спаси-и-ибо…

Настя только усмехнулась, глядя на то, как Копченка полными пригоршнями вытаскивает из коробки потерявшие всякий вид пирожные и жадно облизывает ладони и пальцы.

– Где ты их взяла? – невнятно спросила Юлька, когда коробка опустела.

– Не я, девки принесли. – Настя помолчала. – Меришка достала. А отцу вон папиросин притащила, да хороших каких! Совсем господских!

С исхудалого лица Копченки пропала блаженная улыбка, губы сжались в жесткую полоску.

– Вон как… – сквозь зубы сказала она. – Совсем ваша раклюшка цыганкой заделалась. Ну, мишто[20], мишто… Должен же кто-то в семью добывать, покуда я тут колодой валяюсь.

Последний луч заката, мигнув, растаял на полоске травы под крылом шатра, стало сумеречно. Ярким пятном просветился сквозь полотнище горящий костер, явственно послышался треск сучьев, чей-то негромкий смех, поддразнивающий девчачий голос, стариковское ворчание.

– Что ты на Меришку все собачишься? – помолчав, спросила Настя. – Что тебе с ней делить? Девочка хорошая, никто в таборе про нее слова дурного не скажет. Цыганкой хочет быть – ну и что худого в этом? Не от хорошей жизни, поди, хочет. Не случись этой заварухи красной-белой, наша Меришка и посейчас бы в хоре романсы пела, и брильянты б ей господа дарили. Над чем тут смеяться? Что у раклюшки никого родни на всем свете не осталось? Что мать гаджэ в овраге убили? Что она с одного только горя к цыганам прилепилась? Девочка-то умная, понимает, что коль с нами живет, то и быть должна как мы. Старается. Получается у нее. Что тебе-то до того?

– Ничего. Паскудно просто, – сквозь зубы, глядя в сторону, произнесла Юлька.

– Чего паскудного? – В голосе Насти появилась сердитая нотка. – Вон, она уж заговорить с тобой боится, а пирожные, гляди, не забыла достать! Хоть ты ее и не просила!

– Много чести! – Копченка даже зажмурилась. – Подыхать буду – а у ЭТОЙ не попрошу!

– Далэ-далэ, да что ж она тебе сделала? – без улыбки покачала головой Настя. – Мужика, кажись, у тебя не сманивала…

– Сам сманился, – хрипло отозвалась Копченка.

– Не к ней ведь, – в тон ей отозвалась Настя.

Юлька вздрогнула. С ее лица пропала гримаса ненависти, оно стало испуганным. Копченка искоса, растерянно взглянула на Настю. Но та словно нарочно смотрела на мечущийся свет костра. Губы Юльки дрогнули, она, наверное, хотела что-то сказать, но, так и не решившись, медленно легла навзничь и уткнулась лицом в подушку. Настя молча поднялась и уже собиралась выйти из шатра, когда увидела, что плечи Копченки дрожат. Вздохнув, старая цыганка вернулась, села, а потом и легла на перину рядом с невесткой, обняла ее:

– Ну что ты, ей-богу, глупая? Пропади он пропадом, Митька твой, – выть еще из-за него! Он же ни одной слезинки твоей не стоит! Пятки твоей не стоит!

– Он тебе сын, не говори та-а-ак…

– Потому и говорю, что сын. Плюнь! Ушел – и слава богу. Да к тому ж – сколько раз он эдак-то уходил, Митька наш? И сколько раз возвращался? Не припомнишь? Он к тебе, девочка, как присужденный – где ни загуляет, а все назад, к своей Юльке бежит!

– Не ко мне, – хрипло возразила Копченка. – Ты меня не утешай, дае, я ведь не дура. Он меня никогда не любил. В табор возвращался, когда хвост ему прижаривали, это да.

– Не было б тебя здесь – и не возвращался бы.

– Да ка-ак же… Уж шутлаги бы ему и ты в миску налила, и подушку б кинула, а что Митьке еще нужно? Ничего… Вор – он вор и есть. И за какой только грех я по нему пропала, дэвлалэ… Кабы я с собой хоть что сделать могла… – Она протяжно всхлипнула, с сердцем вытерла кулаком слезы. – Кабы только могла, дэвлушка…

Настя, не найдя что возразить, тяжело вздохнула. Копченка неловко приподнялась, села, обхватив колени руками, но живот мешал ей, и она откинулась назад. Спутанная прядь волос, выбившаяся из-под перекрученного платка, упала ей на лицо.

– Ну, а Меришка-то наша тут при чем? – спросила Настя, ладонью убирая грязные волосы со лба невестки.

– Так ведь из-за нее, заразы, Митька и ушел! – с ненавистью сказала Копченка, глядя на пятно огня черными злыми глазами. – Из-за нее! Вспомни, мы только сюда, в Крым, повернули – а на другой день его и сдуло!

– Но почему?..

– Потому что здесь – рая![21] Парнэ![22] А Митька в Москве комиссаром был – нешто ты не помнишь?

– Девочка, так где мы – а где Москва?! – взвилась Настя. – Уж не таким развеликим начальником твой вор безграмотный в Москве был, чтобы про него вся Расея знала! Ленину, поди, сапог не чистил Митька твой! Кто его здесь знает, кому он тут нужен, каким господам?! Цыган и цыган! Таборный, грязный, как все! Кто бы догадался-то?!

– Помогли бы догадаться, – сквозь зубы процедила Юлька. – Есть кому.

Настя осеклась на полуслове. И, проследив за взглядом Копченки, вполголоса произнесла:

– Воля твоя, милая, ты рехнулась. С чего ты взяла, что Меришка доносить побежит? Не таковская она! Это же видно!

– Откуда ты знаешь? Откуда?! – почти закричала Юлька, ударив кулаком по перине. – Да Митька… Он, когда уходил, сказал мне… Сказал, что от греха подальше уходит, что раклюшка беспременно его господам сдаст… Так и сказал – княжна продаст! И уже на другой день не было в таборе его-о-о…

– Вот что, девочка, – жестко, перебив Юлькины рыдания, проговорила Настя. – Что Митька сказал, как отбрехался, тебе лучше знать. Но ты ведь и сама не дура. И людей хорошо видишь – иначе какая бы из тебя добисарка была? Меришке нашей цену ты понимать должна. Эта девочка, коли захочет, всех наших голоногих дур переплюнет. И человека она на смерть не продаст. Никакого, даже самого распоследнего. Хотя, может, и стоило бы… не знаю.

Копченка молча закрыла лицо руками. Настя, не глядя на нее, встала, взяла пустое ведро и вышла из шатра. И сразу же увидела сидящую у огня Мери. Та, не шевелясь, смотрела в огонь, ее горбоносое лицо казалось безмятежным. С минуту Настя смотрела на девушку. Затем окликнула:

– Меришка! Давно ты здесь?

– Давно, – спокойно ответила Мери. – Съела Юлька пирожные?

– Ха, съела… Слизала! Чуть не вместе с коробкой заглотила, как щука голодная!

– Ну и слава богу, на здоровье, – глядя прямо в глаза старой цыганке, сказала Мери. Поднялась и, взяв из ее рук ведро, пошла прочь от шатра.

Идти до лимана было недалеко. Поднявшаяся над степью луна бледным молоком залила отлогий, поросший низким камышом берег, серебристыми бликами заиграла на воде, превратила в голубоватый дым сгустившийся над зарослями туман. В камышах что-то сердито зашуршало, и Мери, машинально сжав дужку ведра, остановилась. Но это была всего лишь заблудившаяся чайка, которая, резко крикнув, вскинулась над лиманом и черной тенью прорезала воздух, уносясь к дальнему, невидимому морю. Проводив ее глазами, Мери перевела дух, усмехнулась. Села на траву, поджав под себя ноги. К сердцу подступила смертная тоска. Тоска, которой никто в таборе не должен был ни увидеть, ни понять.

Уже полгода она здесь. Полгода здесь, в кочевом таборе, а до этого были еще несколько лет в Москве, в цыганском хоре, где Мери плясала ничуть не хуже цыганок. Многие удивлялись – для чего ей это? Многие – даже гимназическая подруга Дина, красавица-цыганка, сероглазая примадонна хора.

«Ты же княжна, барышня, для чего тебе с нами в ресторане сидеть?»

«Мне нравится», – улыбалась Мери. И говорила чистую правду. Цыгане пожимали плечами, но не особенно удивлялись: русских певцов и певиц в цыганских хорах всегда бывало достаточно. Опытные хореводы даже утверждали, что эти гаджэ пели и плясали по-цыгански куда лучше самих цыган. По крайней мере, на «таборную цыганку Меришку» съезжалось ничуть не меньше гостей, чем двадцать лет назад – на ее мать, знаменитую Анну Снежную. И, может быть, Мери и пропела бы до старости в цыганском хоре, если б не грянувшая революция, отобравшая у нее и мать, и двоюродного брата, погибшего на Кубани. В конце девятнадцатого года княгиня и княжна Дадешкелиани покинули голодную Москву в крестьянской телеге. Они были намерены пробираться в Крым, куда еще не докатилась новая власть и куда устремлялись толпы беженцев со всего севера России.

Мери вздрогнула, перекрестилась. Передернула плечами, внезапно почувствовав озноб посреди теплой южной ночи. Когда, через сколько лет ей перестанет это сниться?.. Перестанет видеться во сне черная-черная, непроглядная ноябрьская ночь, пустое поле, телега с задранными оглоблями, в которой она очнулась – одна… Рядом не было ни матери, ни мужика, который их вез, ни даже лошадей… никого. До утра Мери бегала по темному полю, спотыкаясь о невидимые бугры, проваливаясь в ямы, и кричала, звала, плакала… Никто не отзывался в ответ. Уже под утро со стороны незнакомого города раздались глухие звуки выстрелов, напугавшие Мери так, что она опрометью кинулась обратно к телеге, зарылась в сено и сидела там до первых лучей солнца. Когда рассвело, девушка обнаружила следы копыт лошадей, удаляющиеся по дороге к городу. В непросохшей осенней грязи видны были и следы знакомых ботинок матери. Сообразив, что, скорее всего, и мать, и хозяина повозки увел обнаруживший их ночью красный разъезд, Мери помчалась по дороге к городу.

Она провела в Серпухове несколько дней, но так и не смогла ничего узнать о судьбе матери. Страшную мысль о том, что она, скорее всего, убита, подтвердили и жители, шепотом рассказавшие маленькой княжне о регулярных расстрелах «контры» в балке. Идти Мери было некуда. Денег не было, еды тоже. Она сама не помнила, как мутным, снежным днем оказалась на вокзале, как лишилась чувств от голода. Там, под платформой, ее и нашли цыгане. И привели в табор, стоящий на окраине. И первой, кого увидела среди палаток Мери, оказалась ее московская подруга Дина. Вся ее семья бежала из столицы после того, как в доме на Живодерке были застрелены отец Дины, красный комиссар и трое красноармейцев.

Первое время Мери страшно боялась, что таборные цыгане прогонят ее, и изо всех сил старалась быть полезной: ухаживала за заболевшей подругой, помогала по хозяйству ее матери и бабке, ходила по деревням вместе с цыганками, учась тому, что любая цыганская девчонка умеет с малолетства: выпрашивать и гадать. Через несколько месяцев уже никто не узнал бы в черномазой горбоносой девчонке княжну Дадешкелиани. И Мери, которая рассчитывала продержаться в таборе хотя бы до весны, а там – потихоньку трогаться в Крым, не раз ловила себя на мысли, что ни в какой Крым она, наверное, не хочет… И не только потому, что таборная жизнь оказалась тяжелой, но ничуть не страшной, что цыгане, похоже, любили ее, что Мери чувствовала себя в безопасности среди этих оборванных, шумных людей, крепко державшихся друг за друга среди сошедшей с ума страны, среди стрельбы, ужаса и голода. Девушка знала: пока она здесь, у цыган, ей ничто не грозит. Что по сравнению с этим рваная юбка, голые ноги, протянутая за подаянием рука? Ведь руку тянула не княжна Дадешкелиани, а девчонка-цыганка по имени Меришка – в таборе ее никто и не звал по-другому. Зимой Мери попробовала, на свой страх и риск, гадать – и, к своему изумлению, имела успех. В отличие от цыганок она понимала, какие слова нужны замученным войной, голодом и продразверсткой бабам в деревнях, испуганным женщинам в городских потрепанных платьях на полустанках и в вагонах поездов, идущих на юг, заросшим бородами, пахнущим табаком и потом солдатам. Она знала, чем живет, чем мучается огромная растерзанная страна, догадывалась, каких слов ждут от нее, на что отчаянно надеются уставшие люди. И уверяла солдат, что война скоро кончится, а им всем дадут от советской власти землю, кому сколько нужно. И обещала крестьянским теткам отмену налогов, большой урожай, возвращение сыновей и то, что корову новое правительство вернет непременно, а может быть, и двух. И шепотом говорила растерянным дамам интеллигентного вида такие вещи, что те плакали в скомканные платочки и отдавали замызганной пророчице последние золотые побрякушки. Цыганки одобрительно посмеивались, подмигивали друг дружке:

«Вот кому-то счастье в семью будет, невестка удачливая! Эй, Меришка, замуж за цыгана-то пойдешь?»

«Полюблю – так и пойду!» – лихо отвечала девушка, отчаянно боясь в глубине души – вдруг кто-нибудь из этих пронырливых, языкатых, видящих все насквозь теток догадается, что она – уже… Уже влюблена до смерти. И ничего не может с этим поделать.

Мери зажмурилась. Одними губами позвала: «Сенька-а…» – и снова словно наяву увидела его. Когда-то они с Диной, смеясь, называли ее двоюродного таборного брата Демоном: настолько явным было сходство Сеньки с героем нашумевшей в столице картины Врубеля. Прошло больше двух лет, прежде чем Мери с Сенькой встретились снова в таборе, и девушка едва узнала того застенчивого, краснеющего до ушей от насмешек Дины таборного мальчишку в высоком, сумрачном, сильном парне с огромными, упорными глазами, в которых, как ни всматривайся, не разглядеть зрачка. За это время Сенька успел побывать на войне, повоевать за красных и за белых и вернуться к деду в табор. От войны у Семена остались шрам на лице после удара кавалерийской шашкой, раненое плечо, нывшее к непогоде, дорогая полковничья шинель, которую Сенька носил в жару и в холод, да привычка молчать днем и ночью, пугавшая деда и бабку – самых близких людей, воспитавших его после смерти родителей. О годах, прошедших на войне, он никому не рассказывал. И, наверное, цыгане удивились бы, узнав о той холодной лунной ночи, когда они вдвоем, Мери и Сенька, просидели почти до утра у потухающего костра. Никакого уговора между ними не было. Просто Мери той ночью увидела во сне мать, проснулась в слезах, поняла, что больше ей не заснуть, – и выбралась из шатра. И сразу же наткнулась на взгляд Семена, сидящего у гаснущих углей. И почему-то совсем не удивилась, когда он накинул ей на плечи свою шинель, подбросил веток в огонь и снова сел напротив.

Всю ночь их разделял костер – то умирающий до ленивых, малиновых головешек, то вскидывающийся чуть не в самое небо после очередной брошенной на угли охапки хвороста. Всю ночь Сенька рассказывал о своей войне, не поднимая глаз от языков огня, а она, Мери, молча, боясь пошевелиться, слушала. Слушала, не замечая, как снова бегут по лицу слезы, не зная, что ответить на вопросы цыганского парня, случайно попавшего на не нужную ему войну.

«Чаери[23], ты же ученая, гимназию кончала… Объясни, для чего это вам сдалось? Сами-то знаете? Я вот за два года так и не понял ничего».

Что Мери могла ему сказать? Что сама понимает не больше, несмотря на семь классов гимназии, кучу прочитанных книг, медицинские курсы и бесчисленные митинги, на которые они с Диной бегали в Москве? Что никакими словами не объяснишь и не оправдаешь этой крови, страха, голода и несправедливости, хлынувшей на измотанную страну? Что никто не вернет ей, Мери, ни матери, ни брата, что она даже не узнает, как умерли оба… Слава богу, Семен и не настаивал на объяснениях. Лишь усмехнулся, пристально посмотрел на нее черными, без блеска, глазами, а потом заговорил о другом. И прошло много, много дней, прежде чем Мери поняла, что жить без невозможных Сенькиных глаз больше не хочет.

Она никому не рассказала о своем чувстве. Никому, даже Дине, самой близкой подруге, которую любила всем сердцем, зная, что та была тайной женой ее брата, Зураба. Мери узнала об этом случайно, но с Диной о том никогда не говорила, понимая, что Зурико больше нет, а подруге в ее неполные двадцать лет нужно как-то жить дальше. Впрочем, Дина, городская цыганка, артистка, неожиданно попавшая в кочевой табор, сама не знала, что поделать с собственной жизнью.

Мать девушки, родившаяся в таборе, чувствовала себя на дорогах, среди шатров, как рыба в воде, но ее дочь, окончившая с медалью гимназию, не мыслившая жизни без книг, театра, музыки, упорно не желала становиться кочевой цыганкой. При этом Дина была вовсе не глупа и хорошо понимала, что, если так уж сложилось, нужно, хочешь не хочешь, вспоминать о своих корнях, перебираться из городских платьев и туфель в рваные кофты и обтрепанные юбки, забывать никому теперь не нужные жестокие романсы и учиться испытанной веками приговорке: «Да-а-ай, брильянтовая, погадаю, позолоти ручку…» Но Дина за полгода, проведенные в кочевье, так и не смогла вымучить из себя ничего подобного. Цыгане над ней не смеялись – скорее жалели. Все знали, что на глазах у Дины застрелили отца, что через несколько дней после этого, уже в таборе, она чуть не умерла от тифа, что, проболев больше месяца и едва начав подниматься, тут же простудилась и схватила пневмонию. До самой весны цыгане не давали ломаного гроша за жизнь девушки. Но Мери, окончившая в свое время фельдшерские курсы, настояла на том, чтобы Дину отвезли в больницу, потом всю зиму ухаживала за умирающей подругой и в конце концов поставила ее на ноги. Сама Мери была уверена, что выздоровление случилось бы быстрее, если б Дина хоть чуточку цеплялась за жизнь. Но та, подкошенная известием о смерти Зураба, гибелью отца, мечтала лишь об одном: поскорее умереть. Мери, хорошо знавшая, до чего может довести человека беспросветное отчаяние, старалась не спускать с подруги глаз. И, наверное, поэтому заметила то, чего не увидел ни один человек в таборе, не углядела самая любопытная цыганка: то, что на Дину положил глаз Митька Мардо.

Вспомнив о Митьке, Мери судорожно передернула плечами. Даже сейчас, когда Мардо уже давно не жил в таборе, она чувствовала смертельный страх при воспоминании о нем. Хотя, наверное, ничего страшного не было в этой скуластой, загорелой, испорченной шрамами физиономии с недоверчивыми глазами, да и вел себя в таборе Митька всегда прилично. Цыгане его не любили, называя бандитом, на что Мардо ничуть не обижался. В таборе, несмотря на то что там жила его жена, он появлялся два-три раза в год и, по уверениям тех же языкатых цыганок, не имел ничего против того, чтобы Юлька нашла себе нового мужа. Копченка, впрочем, казалась вполне довольной своим положением и подмены Митьке не искала. Похоже, она его любила, и цыгане искренне вздыхали: «Ведь какая золотая баба зазря пропадает! Одна табор народу прокормить может, добисарка такая, что посреди лета телегу снега добудет, а вот поди ж ты, Митьке этому непутному досталась! И что она в нем выискала-то?!»

Когда Митька в очередной раз надолго пропал из табора, никто этому особенно не удивился. Цыгане считали, что в грянувшей над страной заварухе ничего не стоит сгинуть и хорошему человеку, а уж такого, как Мардо, всегда найдется кому отправить на тот свет. Никто не знал, как Митька оказался у комиссаров, как этот неграмотный вор попал в ЧК, чем он занимался там: сам Мардо молчал. Но именно Митька спас Дину и ее мать, расстреляв из нагана трех солдат и красного комиссара, явившихся арестовать цыган с Живодерки за сокрытие белогвардейского шпиона. И, понимая, что в ЧК ему больше делать нечего, вернулся в табор. Но Мери видела, чувствовала: в таборе Мардо – из-за Дины.

До сих пор Мери проклинала себя за то, что никому ничего не сказала. Но что было говорить, если никто, кроме нее, не замечал этих Митькиных взглядов? Если даже Копченка, готовая разорвать на части любую, посягнувшую на ее мужа, не видела ничего? Если только она, Мери, случайно застала однажды ночью Митьку посреди спящего тифозного барака, возле постели подруги? Дина спала, она даже не услышала шагов, она ничего не знала. А Митька, перед тем как покинуть барак, спокойно и холодно пообещал перепуганной Мери: «Скажешь кому – в Чеку сдам, княжна недобитая». Заглянув в его сощуренные недобрые глаза, девушка поняла, что он так и сделает.

«Видит бог… – прошептала Мери, сжимая кулаки и запрокидывая голову к черному небу, с которого смотрели зеленоватые, низкие южные звезды. – Видит бог, если бы я знала…»

Да, если б ей только в голову могло прийти, что сделает Мардо… Тогда бы она не побоялась и ЧК, прибежала бы к деду Илье, а лучше – к бабке Насте, и рассказала бы все, что видела… Но Мери и подумать не могла, не могла даже вообразить… Однако тем страшным весенним утром, когда Семен, ее Сенька, ее Демон, вместе с растерзанной, заплаканной Диной вошел во двор цыганского дома и спокойно объявил о том, что этой ночью он взял Динку замуж, девушка сразу поняла, что случилось. И ни на минуту, ни на миг не поверила словам парня. Потому что твердо знала: Сенька – не мог.

Мери усмехнулась сквозь слезы, вспомнив вдруг о том, как однажды, еще в Москве, она спросила у Дины: какой самый-самый главный, самый важный цыганский закон? Подруга пожала плечами, подумала – и насмешливо усмехнулась: «Самое важное? У наших-то? Что люди скажут, милая моя, – вот закон главный!» Тогда Мери решила, что подруга шутит, и даже немного обиделась. Но, прожив полгода с кочевыми цыганами, убедилась: так оно и есть. Мардо, который изнасиловал Дину, при этом по-своему ее любил и, скорее всего, был намерен жить с ней как с женой. Но когда узнал, что Дина нечиста, что она уже была с другим мужчиной, его серьезные намерения растаяли как дым. Брать себе в жены чужую шлюху Мардо не хотел. Семен, взяв на себя Митькин грех, спасал не только Дину – спасал честь всего рода, в котором до сих пор не было такого позора: бесчестной невесты. Мери не знала, каким способом Семен убедил Митьку молчать о случившемся. Мардо не проболтался: все цыгане были уверены, что Динку «пробил» Сенька – «пробил» против ее воли свою же двоюродную сестру. Там, во дворе, Мери видела хмурые, озадаченные лица цыган, слышала, как кричат, проклиная Сеньку, цыганки, как рыдает мать Дины. Сердце Мери разрывалось от боли и несправедливости, но она понимала: сделать ничего нельзя. «Что люди скажут?..»

Тем же вечером, встретившись с Мери, Семен рассказал ей все, ну, или почти все. Девушка уже знала: для цыган мало того, что Дина вышла замуж за Сеньку, она еще должна была какое-то время, хотя бы полгода, пожить с ним. Никто не ждал ничего хорошего от этого брака, все понимали, что молодые супруги скоро разбегутся… Но это «скоро» нужно было выждать. Лишь потом Дина могла устраивать дальше свою жизнь, не опасаясь того, что ее станут называть потаскухой и упрекать в том, что она «на полчаса в кусты замуж сбегала».

– Я подожду, – пообещала Сеньке Мери, не замечая ползущих по лицу слез. – Подожду, сколько нужно будет. Дина мне как сестра, я за нее душу отдам, она… она же моего брата вдова!

– Знаю, – спокойно ответил Сенька, и у Мери уже сил не было спрашивать, откуда ему это известно…

Они обнялись тогда в последний раз, стоя на косогоре под порывами ночного ветра, а сверху сквозь обрывки черных облаков на них смотрела ехидная белая луна.

На другой день табор тронулся в путь – привычной дорогой к югу, через степи. Мери взяли в свою палатку Илья и Настя, дед и бабка Сеньки, чему девушка была несказанно рада. Эта пара стариков понравилась ей в первые же дни жизни в таборе. Весь табор, больше ста человек, больших и маленьких, оказался их семьей: детьми, невестками и зятьями, племянниками, внуками и правнуками. Смотреть на эту цыганскую чету Мери могла бесконечно, отчаянно жалея, что не обладает даром Репина или Крамского. Дед Илья, высокий, с широкими плечами, сильный, несмотря на годы (ему ничего не стоило расшвырять начавших драку молодых парней или сдержать в поводу вскинувшегося жеребца), с некрасивым, коричневым от загара лицом, разговаривал мало, но от одного взгляда его черных, мрачноватых, чуть раскосых глаз из-под сивых сросшихся бровей в таборе мгновенно стихали самые головокружительные скандалы. Его внучки рассказали, что в юности дед был лихим конокрадом и бросил это дело лишь после того, как увез из московского хора первую солистку, красавицу Настю. В том, что бабка Сеньки была красавицей, из тех, что рождаются одна на миллион, Мери не сомневалась ни минуты. Стоило лишь увидеть статную, стройную до сих пор фигуру старой цыганки, ее спокойное, загорелое лицо, тонкие брови, тяжелые, выбеленные сединой косы, огромные, черные, по-молодому ясные глаза. Семен казался точной копией деда, но глаза у парня были бабкины, и, глядя на стариков, Мери видела в них обоих отражение своего Сеньки. Илье и Насте, похоже, тоже нравилась Меришка. Илья почти не разговаривал с ней, но всегда улыбался, когда девушка подавала ему миску с едой или уголек для трубки. А Настя и вовсе не отпускала маленькую княжну от себя, таская за собой по деревням и хуторам, уча гадать и выпрашивать куски, готовить на костре, стирать в реке, перешивать выпрошенные лоскуты в одежду для всей семьи – всему, что должна уметь кочевая цыганка. И Мери понимала: Настя знает о том, что начиналось между ее внуком и чужой девочкой. И отношение старухи-цыганки радовало ее, добавляя уверенности и надежды на то, что все когда-нибудь наладится. Настя однажды сказала Мери:

– Ты, девочка, главное, ничего не бойся! Никогда ничего не бойся! Я, когда в табор пришла, еще хужей, чем ты, неумеха была! Ничего не знала, ничего не умела! Вроде Динки вот нашей, одни только романсы в голове были, а кому они посреди степи нужны-то?.. И ничего! Выучилась! Мне, правда, тем полегче было, что я мужней пришла и все-таки цыганкой родилась. Илья меня в обиду никому не давал. – Она вдруг широко улыбнулась, показав молодые, крепкие и белые зубы. – Первое дело – парней гоняй, они, ироды, на тебя мухами слетятся! Не подпускай! Если за цыгана замуж хочешь – гоняй! Знаешь как?

– Знаю! – лихо ответила Мери. – Сразу кулаком в нос!

Настя от души рассмеялась.

– Ох ты, храбрая какая, гусар, а не девка! А сумеешь?

– Я… я постараюсь…

Случай вскоре представился.

Была уже середина весны. Цыгане стояли табором возле большой дороги на Ростов, и однажды вечером, прибежав из станицы, Мери чудом не споткнулась о храпящую в траве Таньку – молодую невестку из соседнего шатра. Устроив с утра большую стирку, девчонка так измучилась, что заснула мертвым сном прямо в примятой молодой траве. Большой куст лозняка у обочины был весь обвешан отжатым бельем. Рядом лежало пустое ведро. Мери обеспокоенно подумала о том, что Танька, позабыв притащить воды на всю семью, наверняка получит теперь кнута от мужа. Будить девчонку она не стала и, схватив ведро, помчалась к реке сама.

Возле берега было тихо, над кустами столбиками плясали комары, изредка плескала хвостом рыба, разбивая розовый блеск на воде. Мери, придерживая руками косы, нагнулась, погрузила в реку ведро… и почувствовала вдруг, как чьи-то руки ложатся на ее талию.

Первым ощущением была острая, чуть не остановившая сердце радость. «Сенька!..» – чудом удержала Мери вскрик, стремительно оборачиваясь. И… выронила ведро, увидев перед собой улыбающуюся физиономию Васьки – одного из многочисленных внуков Ильи.

– Те… тебе чего?

– Тяжело воду нести, княжна? – весело осведомился Васька. – Подмогнуть?

– Не стоит, я сама, – мрачно буркнула Мери, хватаясь за ведро и отчаянно гадая в глубине души: успел или не успел мальчишка увидеть проблеск улыбки на ее лице.

Оказалось, что успел.

– А что ж ты сразу потухла? Кого другого ждала?

– Таньку ждала, обещала прийти. – Мери снова торопливо зачерпнула воды. – Дай пройти, пожалуйста.

– Куда торопишься? Сказал же – подмогну.

Васька не отходил, нахально улыбался ей в лицо, щурясь против садящегося за спиной Мери солнца. И она с ужасом поняла, что вот сейчас и придется проделать это самое «кулаком в нос». Отчаянно надеясь, что, может быть, обойдется, Мери еще раз попросила:

– Уйди, пожалуйста, чаворо.

– А ты обойди, дорога широкая! – еще шире ухмыльнулся Васька, непринужденно притягивая княжну к себе. И она поняла, что дипломатические переговоры закончены. Зажмурившись, Мери обеими руками изо всех сил толкнула Ваську в грудь. Не удержавшись на скользком суглинке берега, мальчишка шлепнулся на мелководье. Мери схватила ведро. Набирать воду теперь было некогда, а значит, Таньку ждала неминуемая трепка. Окончательно рассвирепев от этой мысли, Мери с размаху надела ведро на голову Ваське и хватила сверху кулаком. Гул пошел по всей реке, а девушка, яростно выругавшись: «Мама-дзаглэ[24]!!!», бегом кинулась к табору. В спину ей вдруг ударил такой оглушительный многоголосый хохот, что тут же стало понятно: в прибрежных кустах сидел еще целый взвод молодых паршивцев, ожидая, чем кончится дело у Васьки с раклюшкой.

А у палаток уже вовсю визжала Танька:

– Ай, Петька, не знаю, где ведро! Ай, не знаю, где вода, принесла, ей-богу, принесла! Ай, хватит, кофта новая, порвешь в лоскутья! Ай, уже!!! Ай, не надо!

– Петя, Петя, подожди, ради бога, это я виновата!!! – завопила Мери, кидаясь к мужу Таньки. – Петя, она принесла, это я ваше ведро нечаянно опрокинула!

– И где оно? – мрачно спросил Петька, опуская кнут, в то время как Танька кубарем откатилась за палатку и уже там басом взревела на весь табор.

– Утопи-и-ила… – Губы Мери задрожали, и она вдруг завыла не тише Таньки, всхлипывая и размазывая слезы по лицу.

– Тьфу, дуры бестолковые… – сплюнул Петька, в сердцах запихивая кнут за пояс. – Идите, говорю, вылавливайте, не то обе получите у меня! Полна палатка бабья, а попить не сыщешь!

За шатром Мери в двух словах рассказала всхлипывающей Таньке о случившемся. Потом они дружно утешали друг дружку, ругая и Ваську, и Петьку, и других мужиков вместе с ними. Потом Танька уверяла Мери, что Васька хоть и дурак, но ничего плохого, ей-богу, не хотел, думал только пошутить, а Мери, в свою очередь, убеждала Таньку, что ее муж не злее всех в таборе, просто какому же цыгану понравится, когда жена дрыхнет, а воды нет… а другие-то и вовсе ни за что семь шкур со своих баб спускают… Потом они вдвоем отправились на берег искать злополучный сосуд, которого там, разумеется, не нашлось. Потом Танька носилась по всему табору, одалживая новое ведро. Когда же вода наконец была принесена, ужин – сварен, семья – накормлена, самовар – поставлен, а над табором поднялась большая желтая луна, к палатке явилась семилетняя Васькина сестренка с пустым ведром. Малявка молча, с выпяченной нижней губой, прошествовала к шатру, бухнула ведро возле костра, поклонилась Илье и Насте и, не сказав никому из сидящих за самоваром ни слова, с достоинством удалилась. Танька с Мери переглянулись – и расхохотались. Вслед за ними негромко рассмеялась Настя. За ней зашлась дробным хохотом Копченка у соседнего шатра. Улыбнулась даже Дина, которая, стоя на коленях возле своей палатки, безуспешно пыталась раздуть угли погасшего костра. Мери осторожно скосила глаза: она знала, что там, рядом с шатром, сидит Сенька. Не видя, чувствовала: смотрит, смотрит на нее… И так и не решилась повернуться.

Три дня табор на разные лады вспоминал, как ловко раклюшка надела Ваське на голову ведро, а на четвертый к шатру Насти и Ильи пришла Васькина мать. Они с Настей долго и сосредоточенно совещались о чем-то до самой темноты. А когда солнце село, оставив после себя пылающую багровую полосу на закате, Настя подозвала к себе княжну.

– Девочка, знаешь, зачем Лукерья приходила?

– Обиделась, может быть? – испуганно предположила Мери. – Тетя Настя, я, честное слово, ничего такого не…

– Она спрашивала, можно ли тебя за Ваську сватать. – Черные глаза старой цыганки смотрели в упор, казались в темноте еще больше. – За Ваську своего тебя взять хочет. Не пойдешь ли?

Растерянная Мери молчала. Настя ждала – тоже молча. Наконец из потемок ярко блеснули зубы: старуха-цыганка беззвучно рассмеялась.

– Да ты что перепугалась так? Коли не хочешь, кто ж тебя насильно отдаст? Ну, отвечать, что невеста молода еще?

– Да, скажи так, пожалуйста, тетя Настя… – пролепетала Мери. – Я, ей-богу, совсем замуж не хочу…

Настя перестала улыбаться.

– За Ваську не хочешь, девочка? Или вовсе за цыгана не хочешь? Не бойся, говори как есть. Мне знать надо! К нам с дедом, боюсь, теперь стадами сваты-то ходить будут.

– За Ваську не хочу. – Мери благодарила темноту вокруг. Язык едва слушался, собственный голос казался чужим.

Рука Насти слегка сжала ее локоть, и через мгновение старой цыганки уже не было рядом. А Мери повалилась лицом в теплую, пахнущую полынью и дымом подушку и разрыдалась, думая о том, что у нее уже нет никаких сил, что ей не быть вместе с Сенькой еще полгода, а может, и год, и неизвестно еще, что там случится потом, через этот год… Но делать было нечего: приходилось только ждать.

Еще одним несчастьем, свалившимся на табор, стала смерть матери Дины. Дарья, подкошенная гибелью мужа, бегством из Москвы, насилием над дочерью, не выдержала. Зиму она еще кое-как крепилась, ходила с цыганками по деревням, просила куски, но, когда весной случилась невеселая свадьба Дины с Семеном, Дарья сдала окончательно. Месяц она протряслась вместе с табором в телеге – почерневшая, высохшая, утратившая всю красоту, с потухшими, глубоко запавшими глазами, со сжатым в скорбную линию ртом. Гадать Дарья больше не ходила, целыми днями сидела у потухших углей, глядя в небо и не шевелясь. А потом в один из вечеров вдруг легла на перину в своей палатке – и больше не встала.

Дина кричала на похоронах так, что крестились от испуга даже все перевидавшие старухи-цыганки: выла в голос, стоя на коленях и вцепившись пальцами в волосы, бессвязно и отчаянно. Цыгане боялись подходить к ней: не решились ни братья, ни муж, ни даже дед с бабкой. Лишь после поминок, когда табор накрыло темнотой, к шатру, где лежала ничком на перине измученная Дина, пробралась Мери. У входа сидел Сенька. При виде девушки он молча встал, скрылся в темноте, и Мери тенью проскользнула в палатку.

– Дина… Диночка… Это я! Диночка, ты спишь?

– Нет… – послышался хриплый, изменившийся от рыданий голос. – Меришка, боже, как хорошо, что ты пришла… Сядь со мной…

Мери послушно присела рядом.

– Ты молодец, ты можешь держаться… – Мокрая от слез ладонь Дины сжала ее руку. – Ты ведь тоже сирота… живешь среди чужих… и держишься. А я вот не могу… Мери, Меришка, ведь это все из-за меня! Из-за меня одной! И отец! И мать!

– Ты что, с ума сошла?! – вскричала яростным шепотом Мери. – Что ты выдумала, право, Дина?! В чем ты виновата?!

– Во всем! Во всем, господи… Отца этот комиссар застрелил, оттого что я с ним пойти не хотела! Отец меня защищал, а я… я могла бы…

– Что ты могла бы, дура?! – выругалась, не стерпев, Мери. – Пойти с этим Щукиным?! Чтобы Яков Дмитрич потом сам от позора застрелился?! И тетя Даша за ним следом?!

– И мама! И мама! Если бы я… Если б не Мардо… Я могла бы… То есть не могла… Я ведь, боже мой, дура такая, маме рассказала обо всем!

– Господи милосердный… – растерянно прошептала Мери, наугад в потемках осеняя себя крестом. – Ты… Дарье Ильинишне…

– Да! Все рассказала на другой же день! И бабке тоже! Я слышать не могла, как цыгане Сеньку клянут, а он… боже, если бы не он, что б со мной было, что бы со всей семьей стало?! А у бабки с дедом он вовсе свет в очах, как же я могла… Как я могла, чтобы о нем они такое думали…

– Так Дарья Ильинишна знала… И тетя Настя знает… – задумчиво произнесла Мери.

– Да! Я сама им… все как есть… и про Зурико… Зачем, господи, зачем? – Мама, может, сейчас жива была бы! О-о-о, как же мне теперь жить, Меришка, боже, ка-а-ак…

– Жить как люди живут! – отрезала Мери, гордо выпрямляясь в темноте и отчаянно надеясь, что Дина не заметит, как дрожат у нее губы и руки. – И перестань молоть ерунду, ты ни в чем не виновата! Так ведь можно до чего угодно договориться! Может, ты уже жалеешь о том, что брату моему женой была?

– Нет, – неожиданно спокойно отозвалась Дина. – Об этом и в гробу не пожалею. Мне даже страшно иногда, Меришка, но… но я все еще его люблю. Зурико на свете нет, а я его люблю. Никогда себе не прощу, что не поехала за ним тогда.

– Дина, что ты несешь! Куда – за ним?! На фронт?! На позиции? С шашкой наголо биться с красными?!

– Ну и что?! Как будто мало женщин это делали! А я…

– Зурико никогда не принял бы такой жертвы!

– Знаю! Я должна была ехать тайно! И оставаться с ним до конца, а я…

– А у тебя, слава богу, хватило ума подумать о родителях! И уж поверь, женщине не место на войне! Много радости было бы Зурико трястись там за тебя! А если б тебя убили вперед него?! Или не убили, а сделали еще хуже?.. Что бы с ним стало после этого, ты не думала?! Хватит, хватит, Дина! Ничего исправить уже нельзя! Не мы вольны в жизни и смерти, это бог…

– Бог совсем о нас забыл, – горько сказала Дина.

Послышался шорох одежды: она села, обхватила руками колени. В прореху шатра неожиданно заглянула луна, и Мери увидела проявившийся в голубоватом луче профиль подруги с мокрой дорожкой слез на щеке. Потянувшись, Мери вытерла ее.

– Не плачь. Тете Даше теперь лучше, чем нам здесь. Она там вместе с дядей Яковом… и им хорошо. И моя мама тоже рядом с отцом. И Зурико там, с ними. Они ждут нас… и мы придем к ним в свое время… но не раньше. Не раньше! Ты понимаешь меня?

Дина молча кивнула и закрыла лицо руками. А Мери снова подумала о том, что, выходит, Дарья Ильинишна знала обо всем. Знали и тетя Настя, и дед Илья. Горячая волна радости подступила к сердцу, мешая вздохнуть. Значит, самые близкие не думают плохо о Сеньке… Боже, какое счастье! Как правильно, как верно поступила Дина!

– Ты умница… – прошептала Мери, обнимая подругу. – Не мучайся, потому что ты все правильно сделала. Цыгане пусть думают что хотят, но твоя мать… и дед с бабкой… они должны были знать. А Сенька?.. Ты ему-то сказала?

– Да.

– И что он?..

– Сказал, что глупая… – Дина, слабо улыбнувшись, повернулась к Мери. – Слушай, я ведь Сеньку всю жизнь знала, с детства, а мне и в голову не приходило, что он – такой…

– Ты… уже полюбила его? – осторожно спросила Мери. Сердце, похолодев, вдруг остановилось на миг.

– Кого – Сеньку?.. – озадаченно переспросила Дина. И тут же взвилась: – Да какая ты, бог мой, ду-у-ура!!! Тьфу! Совсем рехнулась! Да он же мне брат! А ты что подумала? Ты что, несчастная, подумала?! Что ты себе в голову взяла?! Я – и Сенька?! Да пусть наши что угодно думают, но ты-то лучше других все знаешь! И кого он любит, знаешь! Да чтобы я… своему же брату… И сестре… Ты же мне сестра, курица проклятая, я для тебя сердце из груди ножом вырежу, и чтобы я… Все, пошла отсюда прочь, видеть тебя, бессовестная, не могу! Сумасшедшая, нашла о чем спрашивать…

– Диночка, прости-и-и!!! – заголосила Мери, обнимая ее. И через минуту обе ревели в объятиях друг дружки, захлебываясь и причитая наперебой по-цыгански, по-русски и по-грузински. И остановил их только задумчивый голос Семена снаружи:

– Чяялэ, мне канавку выкопать или как? Весь шатер зальет ведь к утру…

– Пошел вон! – дружно завопили подруги. И заснули в обнимку на старой перине, прямо под лунным лучом, сеющим сквозь прореху серебристый свет.

А наутро табор тронулся в путь – привычной дорогой через степи на Ростов. Дорога оказалась спокойной, уже не слышалось ни шума боев, ни стрельбы. Добровольческая армия была вдребезги разбита на Кубани, в конце апреля остатки белых полков спешно эвакуировались через Новороссийск в Крым, чтобы продолжать борьбу, уже для многих очевидно бесполезную. Цыгане всего этого не знали и только радовались тому, что, слава богу, никакой пальбы над головами больше нет. По станицам уже вовсю устанавливалась советская власть. В табор даже приходили агитаторы, которых цыгане приняли со всем почтением, вежливо выслушали, заверили, что для них ничего лучше товарища Ленина, товарища Троцкого и мировой революции и быть не может, и на следующий день снялись с места: «от греха подальше».

Ехать в Крым, где раньше они никогда не кочевали, цыгане решили неожиданно: после того как встретились посреди ростовской степи с табором котляров. Те сидели в своих круглых, крытых полотном кибитках счастливые сверх меры, а за табором бежал огромный табун прекрасных лошадей. Как водится, тут же обнаружились общие родственники: глава котлярской семьи приходился кровным братом покойной бабке Дины по отцу. Котляры рассказали, что едут из Новороссийска, откуда весной в страшной суматохе отходили пароходы с солдатами и офицерами Добровольческой армии. Оставленные белой кавалерией лошади, брошенные где попало: на дорогах, на улицах города, прямо в порту, – были никому не нужны. Котляры мгновенно сообразили, что к чему, и, убедившись, что кони действительно ничьи и за их присвоение цыганам ничего не будет, переловили бесхозную скотину и на всякий случай поспешно уехали из города.

– Надо бы и нам тоже! – вечером дружно гудели цыгане, собравшись возле костра деда Ильи. – Авось там и на нас хватит, вон кастрюльщики-то в барыше каком! Поспешить бы, ромалэ?

– Дурачье… – бурчал Илья, ероша кулаком бороду и яростно грызя чубук трубки. – Да покуда мы до этого Новороссийска доберемся, уж война вовсе закончится! И все кони не цыганские, а красные будут!

– А может, успеем еще, чавалэ[25], а? – В глазах цыган светилась надежда. – Давайте поедем, чего нам в Ростове делать-то? Там чичас красные… они у нас и тех коней, какие есть, отберут, помните, как взапрошлогодь-то?

– Ха, морэ! Взапрошлогодь-то как раз не красные, а белые отбирали!

– Да что ты мне голову забиваешь, золотой мой?! Что я, на четвертом десятке красных от белых не отличу?! Да разбей меня бог! Вот и люди скажут! Чаворо, эй! Сенька! Кто отбирал – красные аль белые? Зеленые?.. Какие зеленые?! Тьфу ты, господи прости, раньше все люди как люди были, а теперь что?! Как редиска в огороде – красная, белая да зеленая…

Сошлись на том, что хрен редьки не слаще и белые красных не лучше, отобрать коней по нынешним временам может кто угодно, а вот найти и взять ни за грош табун новых – это, дорогие мои, не каждый день цыганам удается. Окончательное решение приняли после того, как вспомнили, что в Крым «за господами» в восемнадцатом году уехала добрая половина хора Якова Дмитриева. «Вот и с родней, может, перевидаемся!» – обрадовались цыгане и договорились прямо утром поворачивать оглобли в Крым.

Погода стояла ясная и сухая, дни были долгими, июньскими, телеги споро катились по убитой дороге, и ничто, казалось, не предвещало беды, но неожиданно уже на подъезде к Крыму, возле хутора Безместного, цыгане попали в настоящий бой. Именно в эти дни Добровольческая армия, командование над которой принял генерал Врангель, начала свое наступление в Северной Таврии.

Все случилось в полдень: табор просто встал посреди дороги, встревоженный тяжкими ударами орудий и свистом шрапнели. Испуганные лошади принялись рваться из упряжек, несколько телег перевернулось, заревели дети, мужчины начали лихорадочно совещаться, что делать, куда бежать, – и на полуслове попадали на землю от нового яростного грохота пушек. Оглушенная Мери не сразу поняла, что это Сенькин крик перекрывает визг, вой и гром: «Ромалэ, дед, к балке надо!»

Сенька, который один из всего табора побывал на войне, первым пришел в себя и, не давая людям удариться в панику, принялся разворачивать дрожащих лошадей к видневшейся недалеко, заросшей лозняком балке. Другие мужчины, опомнившись, кинулись ему помогать, цыганки похватали детей, упавшие узлы и помчались впереди телег. Вскоре весь табор сидел на дне узкого оврага, по которому бежал тонкий ручеек воды, и с ужасом прислушивался к происходившему наверху. Между двумя батарейными залпами Мери услышала, как совсем рядом бурчит дед Илья:

– К чертовой матери… Все с ума посходили… Возвращаться надо!

– Куда, морэ?.. – осторожно поинтересовался кто-то из мужиков. – Там, сзади, как раз и грохает…

– Так и спереди грохает! И справа, и слева! И сверху тож! – взорвался Илья. – Тьфу, попали как кур во щи, петушьи ваши головы, и я, дурак распоследний, вас послушал! Что делать-то теперь? Эй, ты там, вояка! Сенька! Ползи сюда! Куда ехать-то? В Крым дале аль назад, до Смоленска?

Мери не сомневалась, что возвращаться будет еще опаснее, чем продолжать путь. Видимо, так же решили и взрослые цыгане. К вечеру, когда в овраге сгустились сумерки и робко, по одной, засвистели испуганные птицы, Сенька уполз на разведку. Вернулся он уже не на животе, а на ногах, съехал в овраг и объявил, что наверху тихо, бой окончен и можно потихоньку выбираться.

– Только, ромалэ, там не очень хорошо, вы особо по сторонам не глазейте. Дитям смотреть не давайте, – сумрачно предупредил он и, ни на кого не взглянув, начал быстро, цепляясь за ветки лозняка, выбираться наверх. У Мери тревожно заболело сердце; подхватив на руки двухлетнего правнука Насти, девушка вместе с другими полезла из балки к вечернему розовому небу.

Что имел в виду Сенька, стало ясно сразу же, как только цыгане выбрались наверх. Большое поле, пересеченное дорогой, было изрыто шрапнелью, под ногами у цыган валялись осколки, где-то дымилась, догорая, сухая трава, черная пыль загораживала край падающего за степь, красного, словно раскаленного на наковальне солнца. И повсюду в траве лежали мертвые люди и лошади. Первой заорала не своим голосом Копченка, чуть не наступив на труп молодого солдата с очень спокойным бледным лицом… и без ног. Тут же хрипло чертыхнулся Илья, споткнувшийся о те самые ноги, лежавшие в пяти шагах. Отчаянно завизжал кто-то из детей; цыганки, плача и причитая, принялись хватать на руки самых маленьких. Дина с белым окаменевшим лицом шла молча, но ее пальцы стиснули локоть Мери так, что та невольно морщилась от боли. Цыгане сбились в плотную кучу и, стараясь не отставать друг от друга, торопливо зашагали к дороге. Нужно было еще как-то ловить разбежавшихся от пальбы лошадей.

Переночевали прямо на дороге, не разбивая шатров, не зажигая огня и готовясь с первыми лучами солнца искать лошадей и трогаться в путь. Никто не сомкнул глаз: цыгане боялись заснуть рядом с покойниками. А наутро, лишь только посерело небо, из тумана прямо рядом с табором бесшумно вынырнули десятка полтора фигур с лопатами и вилами.

– А-а-а, хасиям, мулэ явнэ!!![26] – заверещала задремавшая было Райка. За ней завизжали с перепугу и другие девчонки, но их заставил замолчать взвившийся кнут Ильи.

– Сдурели?! Пигалицы! Мертвых они испугались! Чего людей полошите попусту?! Живых бояться надо! Никакие это не мулэ…

– Живые мы, цыгане, живые, не пугайтесь, – мрачно произнес один из подошедших, сухой, загорелый и жилистый дед в казацкой фуражке без кокарды. Опершись на лопату, он осмотрел прищуренными глазами толпу цыган. – Это ваши, что ль, кони по всему степу рассыпались?

– Знамо дело, наши, – осторожно подтвердил Илья. – А вы откуда будете, уважаемые?

– Да вон… с хутору. С Безместного, стало быть… – Старик хмуро осмотрел седое, затянутое рассветным туманом поле. Спутники деда подошли ближе, и цыгане увидели, что это – женщины. Несколько молодых казачек, две старухи, скрюченные и опирающиеся на вилы, и стайка дрожащих от озноба и испуга девчонок.

– Вот что, цыгане… – покряхтев, сказал дед. – Сами, мабуть, видите, что за несчастья тут вчера приключилась. У нас весь хутор от пальбы трясся, нос на баз высунуть боялись. А опосля бою вылезли в степь, а тут… Ступить некуда от мертвых! Сами гляньте! А нам тут жить ишо! И по полю этому ходить, скотину сюда, какая ни осталась, гонять, а как же теперь?.. То есть, хочешь не хочешь, хоронить надо. Мы с вами чем ни есть поделимся, а вы нам пособите. Сами видите – бабы да девки, много ль они нахоронют?.. Казаки-то все на войне.

– Вона, вздумал чего, старый! Еще будем мы ваших покойников таскать! – возмущенно заголосила одна из цыганок, но Илья, не повернувшись, махнул на нее рукой, и крикунья захлебнулась на полуслове.

– Ладно, дед, пособим. Только и вы уж нам помогите лошадей-то согнать. Мы тут у вас ни разу не стояли, места не знаем. Куда эти проклятые поразбежались?

– Мы знаем, дядя цыган, мы покажем! – тут же вскинулись юные казачки, которым, видно, тоже не улыбалось стаскивать в ямы мертвых, и пустились босиком через перепаханное снарядами поле. За ними вдогонку помчались цыганские дети. На оставшихся Илья посмотрел тяжелым взглядом и первым, сдвинув брови, шагнул в туманную степь. За ним нехотя тронулись и другие цыгане.

Провозились целый день. Старый казак был прав: жители крошечного, в пять дворов, хутора Безместного сами нипочем не осилили бы эти похороны. Полдня цыгане копали песок и суглинок, расширяя заброшенный карьер в стороне от дороги. Казачки и цыганки тем временем, плача и ругая всех сразу: царя, коммунистов, белогвардейцев, бога, черта и жаркую погоду, – бродили по степи, стаскивая на наспех связанные из досок носилки покойников и сгружая их на телеги. Цыганские лошади испуганно косились на мертвых, но покорно подвозили телеги к карьеру, куда и сбрасывали всех вповалку.

– Свят господи милосердный… Как скотину, людев-то кидаем… – сокрушался старый казак, осматривая каждый труп и засовывая в обширные карманы галифе обнаруженные документы, письма, затертые образки. – Я уж опосля авось удосужусь по семьям-то ихним отписать… Гли-ка, цыган, вон с орденом кого-то тащат! Поди, целый полковник!

– По мне, хоть енарал! Осточертело! – остервенело пыхтел Илья, вместе с внуком хватая за ноги не то полковника, не то генерала и волоча его к яме. – Буду я еще их тут по чинам раскладывать… И что вы себе за счастье выдумали, дед, а?!

– Не мы… Начальство… Наше дело казацкое… Велят – воюем… – уныло бубнил дед, снимая с френча покойника орден. – За веру, царя и отечество испокон веку в атаку ходили…

– Да?!. И где он, царь ваш? И отечество?! – сверкнул злыми глазами Илья, вытирая пот со лба. – Уж не осталось ничего, а вы все воюете! Тьфу! Сами не живут и другим житья не дадут… Сенька, где ты там встал, проклятый?! Берись! Перетухнут у нас эдак все ихние енаралы! Вон как солнце-то пекет! Последний у тебя там? Давай сюда и разворачивай, бабы ждут!

– Обожди, дед, – вдруг проговорил Сенька, наклоняясь к последнему покойнику, криво лежащему поперек телеги. – Вот этот, кажись, дышит.

– Чего?! Приблазнилось тебе, от жары чудится! Куда уж тут дышать-то…

Но Сенька уже орал во все горло, призывая цыганок:

– Эй! Чаялэ, кто там есть! Воды принесите! Живо!

Примчалась Дина с ведром и бухнула его у ног мужа. По ее измученному, осунувшемуся лицу бежали струйки пота, волосы прилипли к вискам.

– Зачем вода? Что случилось? – встревоженно спросила она.

Сенька не ответил, пристально смотря на раненого. Дина, проследив за взглядом мужа, шагнула к телеге… и тут же отпрянула.

– Сенька… Это же… это, кажется, комиссар!

– Тьфу, какая тебе, дура, разница?! – выругался Илья.

Сенька ничего не сказал. Наклонившись к раненому, он осторожно расстегнул его простреленную, хромовую, нестерпимо сияющую под полуденным солнцем куртку, осмотрел бурую от крови рубаху, взглянул в лицо. Вполголоса, негромко спросил:

– Товарищ Рябченко… Григорий Николаевич… Вы слышите меня?

Раненый не пошевелился. Его бледное до синевы, острое, осунувшееся лицо было запрокинуто, из обметанных жаром губ вырывалось чуть заметное дыхание. Левая рука судорожно сжимала рукоятку нагана. Сенька, нагнувшись, попытался освободить револьвер – не вышло.

– Знаешь его? – подойдя, коротко спросил Илья.

Семен молча кивнул. Не глядя на Дину, произнес:

– Его в тень надо.

– Сейчас, – так же глухо, не поднимая глаз, ото-звалась та. – Заверни коня, подвезем к телегам.

– Напрасно вы это, цыгане… – глубокомысленно заметил старый казак. – Не жилец комиссар-то. Вон сколько кровищи из него за ночь да полдня вытекло. На той, что осталась, долго не протянет. А тебе, парень, он, стало быть, знаком?

Сенька, помедлив, коротко кивнул, отвернулся и принялся заворачивать лошадь. Жестом он велел Дине сесть на телегу рядом с раненым.

– Голову ему держи.

Дина молча полезла на телегу, но Мери, взглянув в лицо подруги, всерьез испугалась, что та упадет в обморок. Однако все обошлось: Дина доехала вместе с комиссаром до таборных телег, раненого аккуратно перенесли на перину под наспех растянутый шатер, а там беднягой занялись пожилые цыганки. Дина же умчалась за палатку, к Мери, и только там, кинувшись в объятия подруги, разрыдалась:

– Господи, зачем? Зачем?.. Зачем Сеньке это понадобилось, можешь ты мне сказать?! Комиссар! Коммунист! Господи, да что ж он не сдох с остальными, и зачем Сеньке на глаза попался! Да я ведь теперь прикоснуться к этой перине не смогу! Чтоб ему до заката не дожить, тьфу!

– Дина, Дина, господь с тобой, что ты говоришь… – шепотом, испуганно повторяла Мери. – Милая, опомнись, это просто раненый человек…

– Да как же ты можешь?! Как ты можешь, бессовестная?! – взвилась Дина так, что Мери зажала ей рот. Дина яростно отшвырнула руку подруги. – Мери! Я… глазам своим не верю! Ты же… ты же княжна Дадешкелиани! Ты можешь сколько угодно играть в цыганку, но ты все равно… Они же… Они убили твою мать! Моего отца! Зурико!!! Все из-за них, весь этот ужас, вся эта кровь – только из-за них, боже, ты потеряла разум!

– Дина, Диночка, успокойся, на нас смотрят… Дина, нельзя, чтобы цыгане… Дина, ради бога, прошу тебя…

– Ты сумасшедшая… – горько прошептала, закрыв лицо руками, Дина. – Видит бог, ты сошла с ума… Наши, конечно, ничего не понимают, они неграмотны, дики, для них это и впрямь только раненый, но ты!..

– Эй, Динка, воды! – послышался окрик от шатра.

Дина, яростно вытерев локтем залитое слезами лицо, вскочила. Мери поднялась тоже и вырвала из рук подруги ведро.

– Я сама принесу! – И, прежде чем Дина успела возразить, умчалась, гремя ведром и мелькая грязными пятками, к ручью в балке. Дина проводила Мери полными слез глазами, горестно покачала головой. Встала и пошла к шатру.

Пока цыганки возились с раненым, дед Илья устроил допрос Семену.

– Что за гаджо? Откуда его знаешь? Воевал, что ли, с ним? Большой, говоришь, начальник? Беды-то нам не будет через него?

– Воевал. Большой начальник, – коротко отвечал Семен, глядя через плечо деда на сияющий, белый диск солнца. – Беды-то, верно, не будет. Кто знает, что он живой? И что мы его забрали? Пусть останется, дед…

– Казаки знают, – сердито буркнул тот, поглядывая через плечо на хутор. – Ну как сыщут начальника твоего, что тогда с нами будет? Я из-за него все равно здесь не останусь, нам ехать надо, выбираться! Не хватало еще раз под пальбу попасть!

– Так что ж, велишь посреди степи человека бросать? – вполголоса спросил Семен. Его темное, жесткое лицо не выражало ничего.

Дед сплюнул в пыль. Зачем-то оглянулся на шатер. Неприязненно спросил:

– Начальник-то хоть хороший был?

– Стоящий, – буркнул Семен. – Да он, дед, верно, все едино помрет. С таким не живут.

Дед вздохнул, как показалось Сеньке, с облегчением. Повернувшись, зашагал к табору. Семен не спеша тронулся следом. Он застал старых цыганок негромко беседующими у палатки.

– Помер, что ль, гаджо? – удивленно спросил Сенька.

Старухи переглянулись, усмехнулись. Настя объяснила:

– С ним там Меришка возится. Она фершалка, знает, что делать.

Ночью ни Мери, ни Дина, ни старая Настя не легли спать. У раненого, который так и не пришел в себя, начался жар: Мери не успевала менять мокрые тряпки у него на лбу и обтирать лицо. Дина куда-то пропала; старая Настя варила на углях в котелке настойку из пряно пахнущих трав. Дыхание раненого было тяжелым, хриплым; после полуночи начался бред.

– Пахомов, заряжай… огонь… Пахомов, чертов сын, заряжай… Обходят, лавой обходят, сволочи… – метался он на пестрой цыганской подушке. – Это казаки, казаки… Огонь, Пахомов! Ганькова… взводом послать… Отрежут, отрежут!

– Товарищ, миленький, да спокойнее же… – шептала Мери, силой удерживая его за плечи на перине. – Не отрежут, ничего… Сейчас Ганькова пошлем со взводом и в атаку пойдем, не беспокойся…

Полтора года Мери проработала сестрой милосердия в московском госпитале, и сейчас ей нетрудно было понять, что раненый вряд ли выживет. Его загорелое дочерна, заросшее многодневной щетиной лицо сильно заострилось, веки запали, потрескавшиеся губы стали сизого цвета. Перевязку Мери сделала как можно аккуратнее, но кровопотеря была слишком сильной. «Умрет…» – в отчаянии подумала девушка, в который раз снимая со лба раненого пересохшую тряпку и вынимая из ведра с водой новую. В глазах у Мери стояла зимняя ледяная ночь, малиновые угли гаснущего костра, Сенькины глаза напротив, слышался его негромкий голос: «А комроты у нас был товарищ Рябченко… Вот тоже человек стоящий, не поверишь! Я ни разу не слыхал, чтоб он на кого матом ругался! У нас в роте того не было, как в других… Вот клянусь тебе, по домам шляться, грабить он никому не давал! И если баб хватать будете, говорил, сам расстреляю на месте, сволочей, Красную армию позорите! А меня он в два дня шашкой рубать выучил, а я до этого той шашки и в руках не держал! Кабы не он – в первой же атаке положили б… Еще все хотел меня грамоте научить, даже буквы успел показать… А то, говорил, конокрад несознательный, так и помрешь в потемках, не разберешься, какая кругом жизнь начинается! Прав был человек… ни черта я так и не понял!»

За спиной послышался шорох.

– Все так же, тетя Настя, – не оборачиваясь, сказала Мери. Но юбка прошуршала совсем близко, и, скосив глаза, изумленная княжна увидела, что рядом на перину садится Дина.

– Ну, как? – коротко спросила она.

– Плохо, – шепотом отозвалась Мери. – Думаю, что к утру – все… Чем я помогу? Ни медикаментов, ни наркоза… Йода – и того нет! Бинтов из тряпок нарвали вот…

– Пуля застряла?

– Да…

– Надо бы вытащить… – Дина умолкла на полуслове.

Взволнованная голосом подруги Мери тщетно пыталась в темноте заглянуть в ее лицо. Но Дина, ничего больше не говоря, развернула на коленях небольшой сверток.

– Что это? – изумленно спросила Мери.

– Йод вот здесь, – мрачно отозвалась Дина. – Медикаменты кое-какие. Правда, немного… Это от лихорадки… И бинты вот есть.

– Но… откуда?! – всплеснула руками Мери. – Диночка! Дорогая моя, откуда же?!.

– В Рославле выменяла на папиросы. – Дина помолчала. – Так… на всякий случай. Подумала – может, в таборе кто заболеет, вдруг дети… – Отсвет костра снаружи упал на ее лицо, и Мери увидела, что подруга беззвучно, не вытирая слез, плачет. – Вот ведь как бог расположил… На этого… на это… все уйдет…

– Дина, какая же ты, в самом деле, умница! – Мери бережно взяла в руки бутылочку йода. – Помоги мне, подержишь его. Впрочем… нет, не надо, если тебе противно, я попробую сама…

– Ай, какая теперь разница… – устало вздохнула Дина. – Давай уж я подержу, а ты делай. У тебя рука легкая… Подожди, света принесу.

Она вышла из шатра. Вернулась со сковородкой, полной углей, раздула их, и по крыльям шатра взобрался наверх красноватый свет. Тени склонившихся над раненым казались в нем огромными.

– Дина, он здоровый, как медведь, держи крепче, навались всем телом… Крепче, может дернуться! Ну, с богом! Делаю!

– Дэвлэса…[27] Я держу… – Дина с силой прижала к перине плечи командира. Но это оказалось ненужным: то ли у Мери действительно была легкая рука, то ли раненый, находящийся без сознания, ничего не почувствовал, но он даже не вздрогнул.

Спустя несколько минут угли в сковородке затянулись пеплом, а Мери бережно завернула в тряпицу оставшиеся медикаменты.

– Теперь надо ждать, – произнесла Дина и, поднявшись, быстро пошла к выходу из шатра. Уже уходя, вдруг обернулась. – Надо его по-цыгански одеть. И форму спрятать, а лучше – сжечь. Мало ли что.

– Вот это верно, – согласилась Мери. – Я сама и сделаю утром.

– Не вздумай! – всполошилась Дина. – Что наши цыгане скажут! Ты же – девка! Незамужняя! Куда тебе мужика переодевать?

– Дина, но я же работала в госпитале… Мы с тобой там все на свете видели!

– Этим, – Дина махнула в щель выхода, показывая на палатки, – все равно, поверь мне! Пусть старухи сделают, только поскорей!

– Хорошо… Диночка, а может быть…

Но Дина, не слушая ее, быстро, почти бегом вышла из шатра в ночь. Мери закрыла лицо руками и с минуту молча, неподвижно сидела так. Затем выпрямилась, вытерла слезы, улыбнулась и потянулась за тряпкой на лбу раненого. Птица в степи смолкла. Мери вытерла мокрые ладони о юбку, прилегла на край перины, за угол подтянув к себе подушку. «Надо бы выйти из шатра, наверное, неприлично…» – подумала она. И тут же заснула.

Разбудил Мери солнечный луч, бьющий в лицо. Сначала она никак не могла вспомнить, отчего так страшно ломит в висках, так тяжелы веки и так сильно хочется спрятать голову под подушку и спать дальше. Но рядом послышался негромкий, ласковый голос старой Насти, и, вслушавшись в него, Мери подскочила, как обожженная.

– Ты пей, брильянтовый… Пей чаек, товарищ мой драгоценный, пей… Я еще налью… Давай, голову-то подержу… Симка, Танька, Динка, да кто-нибудь! За водой – бегом!

– Я сбегаю! – вскочила Мери. Голова еще кружилась спросонья, перед глазами плыли зеленые пятна. Девушка яростно потерла веки ладонью – и увидела, как старуха, придерживая голову раненому, бережно поит его из глубокого блюдца темным, остро пахнущим отваром. Глаза Рябченко были закрыты, но глотал он сам, и Мери видела, как часто, сильно поднимается его грудь. Жив!

– Значит, кризис прошел… – пробормотала она.

– Что ты там бурчишь, девочка? – не оборачиваясь, переспросила Настя. – Воды ведь обещала!

– Да, да! Я сейчас! – Мери схватила ведро и кинулась прочь.

Прямо у потухших углей снаружи она столкнулась с Диной: бледной, осунувшейся. «Верно, не спала совсем…» – подумала Мери.

– Помер? – тусклым, почти безразличным голосом спросила та.

– Нет, напротив! Живой! Тетя Настя ему свой чаек дает! Кризис прошел, ты не поверишь! – Мери понимала, что подруге должна быть неприятна ее радость, но, как ни силилась, не могла убрать с лица сияющей улыбки. – Дина, прости меня, но… но я так рада! Ужасно рада! Я ведь почти всю ночь над ним сидела и думала – напрасно… Дина! Вспомни, сколько раз мы с тобой в госпитале стояли вот так же над больными и думали – хоть бы этот выжил… хоть бы тот не умер… А почти никто не выживал. И вдруг – такое счастье! Здесь – в чистом поле, после страшного ранения, после потери крови… Это же чудо, Дина! Разве нет? – упавшим голосом спросила Мери.

– Наверное. – Дина улыбнулась, подняв на нее измученные, полные слез глаза. – Боже, Меришка… Какая же ты счастливая… Я так завидую тебе, право… – Растерянная Мери потянулась было обнять ее, но Дина, всхлипнув, несильно оттолкнула подругу от себя. – Да беги, беги, неси воды! Чтоб он, этот ваш комиссар, лопнул от нее!

Ближе к вечеру решили трогаться в путь: всех пугала свежая могила неподалеку и опасность того, что бои начнутся снова. Рябченко положили на телегу Сеньки, поудобнее устроив среди мешков и перин. Его голову держала на коленях Дина. Огромное, все в душном, тревожном мареве солнце обдавало запрокинутое лицо Рябченко рыжим светом. Раненого уже переодели в застиранную рубаху Сеньки, которая трещала на могучих плечах красного командира, и старые, латаные-перелатаные штаны. «Правда, на цыгана похож… – грустно усмехнулась Мери, заглядывая в телегу. – И даже лошадиным потом теперь пахнет…»

Целый день и ночь провели в дороге: цыгане спешили поскорей отъехать от страшного места. Почти все время пути Мери прошла рядом с телегой, чтобы не мучить лошадей, и только ближе к рассвету, повинуясь полусердитому оклику старой Насти, взобралась на узлы и сразу же заснула мертвым сном, неудобно прислонившись виском к пузатому медному самовару.

Она очнулась оттого, что телега резко дернулась и самовар выскользнул из-под головы. Почувствовав, что скатывается вниз, Мери неловко ухватилась за узел с посудой, села, помотала головой. И увидела такое, что остатки сна исчезли, словно смытые ледяной водой. Табор стоял посреди дороги. Блеклые утренние лучи освещали всадников перед ним.

Сначала Мери показалось, что это какие-то бандиты: уже не раз на пути табора встречались орды плохо одетых людей, вооруженных чем попало, от револьверов и винтовок до ветхозаветных палашей. Это были и махновцы, и отбившиеся от своих частей солдаты, и просто последователи разнообразных батек, которые стояли «за народную землю», за «самостийность», за «волю вольную» и бодро грабили всех, кто попадался на пути. Цыган они не трогали, поскольку взять с оборванного табора было нечего, но всякий раз при приближении веселого отряда девки кидались мазать сажей или грязью лица, всклокочивать волосы и прятаться под подушки на телегах, а мужчины, если успевали, отгоняли в степь лошадей получше. Но сейчас, вглядевшись во всадников, выросших перед притихшим табором, Мери убедилась, что перед ней не махновская вольница. Это были казаки: в плохом, обтрепанном обмундировании, заросшие щетиной, с усталыми лицами. Мери заметила, что у двоих перевязаны головы под выгоревшими от солнца фуражками. Один из них, совсем молодой, в линялой, плохо заштопанной гимнастерке, в упор посмотрел на княжну. Она осторожно улыбнулась ему. Казак резко отвернулся. И тут Мери стало страшно по-настоящему. По горлу, мешая дышать, медленно начал подниматься холодный комок. Машинально она обернулась на телегу Сеньки, где находился раненый. Тот так и не пришел в себя и лежал на спине, хрипло, тяжело дыша. Голова его по-прежнему была на коленях Дины. В распахнутом вороте цыганской рубашки тускло блестел медный крест. «Хорошо, что он крест носит… – как во сне, подумала Мери. – Красные, кажется, их снимают… Коммунисты уж наверняка… Может, это Сенькин крест?..» Ее сбивчивые, испуганные мысли были нарушены негромким, спокойным и четким голосом одного из всадников:

– Цыгане, стоять на месте! Не двигаться, не бежать! Предупреждаю, мы будем сразу же стрелять!

– Куда нам бежать, ваша милость? – спокойно и даже слегка раздраженно ответил дед Илья, выходя вперед и останавливаясь прямо перед большой гнедой лошадью говорившего. – Не беспокойтесь, с места не тронемся, коли вашему благородию так угодно. А что случилось, дозвольте спросить?

Мери невольно восхитилась самообладанием старика и, вытянув шею, всмотрелась в лицо начальника казаков. Это был человек лет сорока, с офицерскими погонами, в неожиданно новой фуражке, из-под козырька которой смотрели серые, воспаленные от бессонницы глаза. Он обвел тусклым, невыразительным взглядом настороженную толпу цыган. Коротко приказал:

– Слезть с телег!

Цыганки, сидящие на возах, молча попрыгали на землю, поснимали детей. Мери соскочила тоже и сразу же обернулась на Сеньку. Тот стоял возле лошадей, поглаживая морду вороного, пристально смотрел на казаков. Темное лицо его было неподвижным.

– Ваше благородие, да что же вы мне людей стращаете? – мрачно спросил дед Илья. – Вы уж объясните, в чем дело, мы и сами вам поможем, коли нужда есть. Господин офицер, может быть, не знает: цыгане в военные дела отродясь не путались, наше дело – кони да телеги, а боле ничего…

Офицер, не слушая старика, через плечо бросил казакам короткое приказание – и те, попрыгав с коней, быстро пошли к телегам. Вскоре в дорожную пыль полетели аккуратно уложенные цыганками накануне узлы, перины, подушки.

– Ай, да что же вы, бессовестные, репей вам под седло, делаете?!! – заверещала Копченка, когда ее большое зеркало в резной деревянной раме со звоном раскололось о дорожный камень. – Вещь хорошая чем вам, ироды, помешала?!. Да скажите хоть, что ищете, я своими руками отдам, чем попусту добро переводить!

– Замолчи, дура, – коротко бросил ей Мардо, и Юлька умолкла на полуслове.

В это время двое казаков подошли к Сенькиной телеге. Один из них посмотрел в запрокинутое лицо раненого, на его перевязанную грудь и бросил через плечо:

– Здесь, господин полковник.

– Все, – подумала Мери.

– Кто это, цыгане? – не повышая голоса, спросил полковник.

Растерянные люди молчали, и снова за всех ответил дед Илья.

– Известное дело кто, ваше благородие, – цыган. Наш, таборный. Второго дня под Безместным сильно стреляли, а нас как раз мимо тащиться и угораздило… Сами видите, как покалечило человека. А на что он вам-то сдался? И так помрет с часу на час…

– Не морочь мне голову, старик, – с чуть заметной усмешкой перебил его полковник. – Это красный командир, и вы его подобрали вчера после боя под хутором Безместным. Как видишь, мне все известно.

– Христос с вами, господин офицер! – сердито заметил на это дед. – Какой красный? Какой командир, когда это Гришка наш? Был бы он неподстреленный, сам бы вам подтвердил. Вон, сколько народу ни есть, все скажут. Вот и дети его стоят…

– Верно, верно, ваша милость… Наш это цыган… – послышалось нестройное гудение голосов.

Мери кивала и крестилась вместе со всеми, но страх тискал сердце холодной, липкой ладонью. «Он не поверит… – в отчаянии подумала девушка. – Ни за что не поверит, потому что знает наверняка… Кто ему сказал, кто донес?!»

– Недобудько, Арканов, тащите эту сволочь с телеги, – не повышая голоса, велел полковник. – А ты, цыган, сам подписал себе приговор. И всем прочим тоже. Согласно приказу Главнокомандующего, коммунистам и сочувствующим им – расстрел на месте.

Ошеломленная тишина – и многоголосый вопль такой силы, что вскинулись на дыбы с испуганным ржанием казачьи кони. Женщины, попадав на колени, захлебывались пронзительными криками, следом взвыли дети. Копченка и остальные четыре невестки деда Ильи, не сговариваясь, рухнули в ноги полковнику:

– Господин офицер, миленький, да за что же?! Да что же это, что же за проклятье на наши головы бедные, чем мы виноваты, что сделали?! Да что за времена настали, если цыган стрелять начали, людей неповинных убивать? Господин офицер, опомнитесь, не по-божески это, не по-людски!

Мери не отрываясь смотрела в лицо полковника, и ужас все крепче и крепче сжимал горло. Девушка видела, что этому человеку за два года войны приходилось, верно, сотни раз выслушивать подобные вопли, мольбы и проклятия, что они уже не трогают и не волнуют его и что, возможно, он их даже не слышит. Догадка Мери полностью подтвердилась, когда полковник, с досадой оттолкнув ногой вцепившуюся в его сапог Копченку, коротко велел казакам: «Выполняйте».

Казаки принялись теснить в сторону от табора мужчин. Цыгане не сопротивлялись: казалось, никто из них еще не понимал, что все происходящее – не шутка, что сейчас их просто, быстро и равнодушно убьют. Один из молодых казаков толкнул в плечо деда Илью. Тот спокойно и жестко отстранил парня. Казак, вспылив, протянул было руку, чтобы схватить старика за густую курчавую бороду… и в тот же миг полетел на землю от сильного удара: перепуганная Мери даже не успела заметить движения деда. Казак тут же вскочил, кинулся к старику – но возле Ильи уже стеной стояли его сыновья и внуки. Мери видела окаменевшее лицо Семена. Рядом с ним стоял Митька, на плечи которого была наброшена старая шинель, и Мардо торопливо шарил в ее глубоком кармане. Сенька, заметив это, чуть заметно придержал руку Митьки, затем вытер свою ладонь о штаны и шагнул в сторону. «Верно, у Мардо есть револьвер… – испуганно подумала Мери. – Но стрелять же нельзя, они ведь тогда точно убьют деда Илью… и всех других…»

– Застрелю, суки конокрадские! – дрожа от бешенства, заорал казак.

– Стреляй, – пожал плечами дед. – А руками меня не трогай, молокосос, сопли не доросли.

Но тут пришли в себя цыганки – и кинулись на казаков. Яростный вой и проклятия перекрылись мужской руганью: растерявшиеся было казаки опомнились и принялись отшвыривать женщин. Засвистели нагайки, но этим цыганок было не напугать. Они, не замечая, казалось, рвущих их кофты и кожу ремней, бросались на казаков, и первой пустила зубы в ход Копченка.

Мери понимала, что должна быть там, вместе с женщинами, должна защищать цыган, бросаться на винтовки, и она не побоялась бы этого, ведь там, рядом с другими мужчинами, стоял Сенька, но в сердце уже сидел холодный гвоздь: бесполезно… Краем глаза девушка увидела, что полковник вынимает револьвер и наклоняется над лежащим на земле раненым. И она сама не поняла, что за сила заставила ее броситься к офицеру и схватить его за запястье.

– Пошла прочь, мерзавка! – выругался тот, отбрасывая Мери так, что она упала на дорогу.

Княжна сразу вскочила. От ярости потемнело в глазах. Сковывающий ее страх вдруг исчез, провалился ледяной комок в горле. Звенящим от бешенства голосом она приказала:

– Не сметь так обращаться со мной! Как вам не стыдно, господин полковник! Что это за расправа над невинными людьми?! Вы позорите русскую армию!

Не так уж громко было это сказано – но и цыганские, и казачьи головы разом повернулись на голос Мери, и наступила тишина. Полковник опустил револьвер. Пристально, недоверчиво взглянул на стоящую перед ним молодую цыганку. Руки девушки были исцарапаны до плеч, в волосах, небрежно заплетенных в косы, запутались соломинки. Из-под подола юбки виднелись грязные ноги, с загорелого лица вызывающе смотрели черные, блестящие глаза.

– Кто ты такая? – усмехнувшись, бросил ей полковник.

– Прекратите мне тыкать! – взвилась Мери, которой от отчаяния уже море было по колено. – Я – княжна Мери Давидовна Дадешкелиани! Мой отец, генерал Давид Дадешкелиани, погиб в пятнадцатом году на австрийском направлении! Мой брат, Зураб Дадешкелиани, был убит на Урупе во время Кубанского похода! Мою мать расстреляли большевики, и я сама чудом спаслась от них! А спасли меня вот эти люди, которых вы собираетесь убить! Я ручаюсь вам, что никаких коммунистов здесь нет! Это обычные цыгане, и тот, которого вы намереваетесь застрелить, тоже цыган! Его ранило шальной пулей под Безместным, все было на моих глазах! Клянусь своей честью! Честью княжны Дадешкелиани!

Тишина над дорогой была мертвой: даже дети перестали реветь. Казаки не знали, что и думать, и с изумлением переводили глаза с побледневшего лица Мери на озадаченную физиономию полковника. Цыгане обратились в статуи. Краем глаза Мери видела, как судорожно всхлипывает, закрыв рот краем платка, старая Настя.

– Вот как? – наконец пришел в себя тот. – Что ж… м-м… княжна… Надо вам сказать, что я по долгу службы был знаком с вашим отцом.

– Вы знали отца?! – ахнула Мери. – Будьте добры, скажите, а…

– Это вы назовите мне, сделайте милость, ваш адрес в Тифлисе.

– Головинская улица, собственный дом князей Дадешкелиани, возле Сионской церкви!

– Где служил ваш отец?

– В Эриванском кавалерийском полку.

– Ваша матушка была из рода князей…

– Она не была княжеского рода, – презрительно поправила Мери, поняв наконец, что это допрос. – Мама пела в московском цыганском хоре и там встретилась с отцом.

– Вы похожи на нее или на отца?

– Прекратите этот фарс, господин полковник! – вышла из себя Мери. – Разумеется, я похожа на отца! Кажется, это очевидно! Обратите внимание на наш фамильный нос! А мама была русская, блондинка, ее имя по сцене – Анна Снежная, ее знала вся Москва! Какие еще подробности вам интересны, я вся к вашим услугам!!!

– Прошу меня простить, княжна, – помолчав, сказал полковник. – Позвольте представиться: Арчаков Николай Александрович, полковник Марковской дивизии.

Мери машинально сделала книксен.

– Но… разрешите спросить вас, княжна, – что вы здесь делаете?

– Вы не понимаете? – вздернула подбородок Мери. Сейчас, когда схлынул ледяной ужас, когда стало ясно, что расправа над табором не состоится, у нее постыдно задрожали руки и колени. К счастью, голос звучал по-прежнему твердо.

– Я спасаюсь здесь от коммунистов. Цыгане – в некотором роде мои родственники. Перед революцией мой брат женился на хоровой цыганке, моей подруге. Брат погиб минувшим летом… его вдова находится здесь. Дина, милая, подойди к нам!

Дина, белая как мел, шагнула к Мери. Арчаков поклонился. Дина протянула ему руку высоко – для поцелуя, хрипло сказала:

– Весьма рада знакомству, господин полковник. Я – Надежда Яковлевна Дадешкелиани.

– Это правда? – Арчаков осторожно взял ее руку, поцеловал грязные, растрескавшиеся пальцы. – Вы – вдова князя Дадешкелиани?

– Да. Мы обвенчались летом семнадцатого года в Москве. Я тогда пела в хоре, Зураб встретился со мной в ресторане.

– Невероятно… – усмехнулся полковник.

– И тем не менее это правда. – Дина смотрела в упор, не отводя глаз, в которых стояли слезы. – Господин Арчаков, Мери права, вы напрасно подозреваете цыган в укрывательстве коммунистов. Поверьте, если б это было так, я бы минуты не провела здесь. Большевики убили мужа. Зимой в Москве они у меня на глазах застрелили отца: он заступился перед красным комиссаром за мою честь. Клянусь вам, я… я видеть их не могу!!!

Последнее вырвалось у Дины с такой страстной, мучительной искренностью, что Мери чуть не разрыдалась. «Диночка, прости… – подумала она, сжимая холодную руку подруги. – Прости за это…» Дина ответила ей слабым пожатием. По ее щеке бежала одинокая слеза, ветер трепал выбившиеся из-под съехавшего платка пряди волос.

– Что ж, дамы, я, право, рад знакомству… хоть и при таких обстоятельствах. – Полковник, спохватившись только сейчас, убрал револьвер в кобуру, и у Мери чуть не подкосились ноги от облегчения. – Но позвольте спросить, что вы намерены делать дальше?

– Мы хотим добраться до Крыма с табором, – пожала плечами Дина, которая окончательно взяла себя в руки, вытерла слезы и даже улыбнулась Арчакову. – Там генерал Врангель, наши…

– Возможно, будет лучше, если вы поедете с нами? – неуверенно предложил Арчаков. – Дамам вашего круга не место среди этих бродяг. Госпожа Дадешкелиани, подумайте!

– Благодарю за приглашение, господин полковник. – «Госпожа Дадешкелиани» поправила полуоторванный, сползающий с плеча рукав кофты и усмехнулась. – Но боюсь, в Марковской дивизии, среди ваших… м-м… орлов нам с сестрой тем более не место.

Медленным кивком Арчаков подтвердил, что Дина права. Кинув короткий взгляд на сгрудившихся неподалеку казаков, негромко бросил:

– По коням!

Казаки попрыгали на лошадей. Цыгане молча наблюдали за тем, как полковник целует поочередно руки Дине и Мери и обменивается с ними прощальными фразами. Затем Арчаков вскочил на своего гнедого, ударил его плетью и полетел вслед за казаками. А когда на дороге кончила клубиться пыль, цыгане бросились к подругам.

– Меришка! Меришка!!! Вот это Меришка наша! Вот это девка! Вот кому-то счастье в семью придет!

– И как же додумалась, как духу-то хватило, а?!

– Ведь этот барин и не поверить мог, ромалэ, правда? Ой, что б тогда было, хасиям!

– Тебе бы, дура, и не поверил, кабы ты княжной назвалась! А Меришка?! «Не сметь говорить мне «ТЫ»! А?! Слышали, все слышали, как она на барина кричала?!

– Умница, умница! И Динка тоже умница! Подыграла ловко! И сообразила-то как скоро с перепугу!

– Это ж придумать надо было! Динка – князя вдова! Меришка, как тебе в голову такое пришло?!

Ничего ответить девушка не успела: пробившаяся к ней Настя обняла и ее и Дину, крепко прижала к себе.

– Бедные мои, бедные… – шептала старая цыганка, и только тут Мери заплакала. Рядом толпились цыгане, обнимали ее, гладили по спине и плечам, восхищались, смеялись, ахали, вспоминая минувшую жуть. А она все плакала и не могла остановиться. И через плечо Насти смотрела, не отрываясь, не таясь, в смуглое сумрачное лицо Сеньки. А он смотрел на нее. Смотрел своими черными, огромными, неподвижными глазами, смотрел без улыбки – до тех пор, пока стоящий рядом дед не бросил ему чуть слышно несколько слов. Семен вздрогнул, отвернулся и пошел к лошадям.

Все цыгане сошлись на том, что лучше им поскорее убраться от этого проклятого места, и вскоре вереница разбитых телег уже ползла по дороге навстречу высоко стоящему солнцу. Однако за день успели сделать не больше десяти верст: кони, шагавшие целую ночь, сильно устали, и табор с трудом дотащился до станицы на берегу узкой, желтоватой речонки. Цыгане распрягли лошадей, ото-гнали их к воде, принялись растягивать палатки. Несколько женщин отправились в станицу, не переставая наперебой обсуждать утреннее происшествие. Вместе с ними ушла Дина.

Вечером солнце, красное, дымное, огромное, садилось в степь. Низкие лохматые облака над горизонтом залились оранжевым сиянием, небо золотилось, постепенно бледнея и переходя в блеклую зелень на востоке, где уже зажигались звезды. Дневная духота спадала; от реки, где бродили облитые закатным светом кони, тянуло свежестью. Мери принесла ведро воды, умыла раненого, сменила ему повязку. В который раз, передернув плечами, подумала о том, что могло бы случиться, не догадайся Дина натянуть на Рябченко цыганскую одежду. Никакое заступничество княгини и княжны Дадешкелиани не помогло бы…

– Ну, что там Сенькино начальство? – в шатер просунулась повязанная синим платком голова Насти.

– Кажется, лучше, – задумчиво отозвалась Мери. – Бог знает… может быть, и выживет.

– Бог дураков-то любит, – улыбнулась Настя. – Выходи, девочка, поешь. Я тут из чего осталось похлебку наварила. Илья, и ты садись.

– Говорил я вам всем, курицы… – проворчал дед, который сидел у костра с прохудившимся сапогом в руках и бешено тыкал в него шилом. – И этому дураку говорил: беду на свою голову подбираешь! Взяли моду – в гадженские дела соваться! Без них будто горя мало! Вот и доигрались – чуть весь табор не положили, а за что?! Сопливая девчонка всех вытащила, а ежели б нет?! Вот отвечай, паршивец, что бы мы делали, коли б Меришки под рукой не оказалось?! Отвечай, тебя спрашиваю!!!

Сенька, который лежал в траве возле своей палатки и как мог делал вид, что бурчание деда относится не к нему, перевернулся со спины на живот, сунул в рот соломинку. Подумав, не спеша сказал:

– Вот что не пойму, дед, – откуда они узнали, казаки-то? Про командира моего? Ведь быстро-то налетели как… И знали, где искать!

– Ну, откуда… – пожала плечами Настя. – Гаджэ, наверное, им и сказали. С Безместного.

– Зачем им?

– Да мало ль зачем… Кто их теперь разберет… Раньше все люди как люди были, а нынче… Меришка, а ты как думаешь?

– Мне кажется, хуторским это ни к чему, – ответила Мери. – Ведь они вместе с нами хоронили убитых, и тех и других…

– Но кто же тогда? Донес ведь кто-то, собака этакая! Кому понадобилось?!

– Да будто некому нынче донести… – вздохнула Мери.

Без всякой задней мысли она посмотрела на Мардо, который сидел у своего шатра и сосредоточенно разбирал на части свой наган. Взгляд Мери встретился с узкими черными глазами Митьки. Мгновение они смотрели друг на друга. Митька первым отвел глаза и, глядя через плечо Мери на деда Илью, растерянно сказал:

– Морэ, да я ж из табора не отлучался вовсе…

Старый цыган, словно ничего не услышав, закряхтел, вновь склонился над своим сапогом, и Мардо тут же опомнился. Выругался грязно, зло, сквозь зубы, бросил разобранный наган, вскочил и, не оглядываясь, ушел в шатер. Настя медленно взялась за голову, всхлипнула. Забытая похлебка бешено бурлила в котелке. Мери подхватила было упавшую из рук Насти на траву ложку и увидела вдруг, что Сенька, приподнявшись в траве, улыбается – широко и весело.

«Что ты?..» – одними губами испуганно спросила она.

Сенька взглядом показал ей на что-то за ее спиной, Мери обернулась – и увидела, что из глубины шатра на нее в упор смотрят карие, еще мутные после забытья глаза красного командира.

Девушка вскочила, но Сенька успел первым. Одним могучим прыжком он покрыл расстояние между костром и палаткой и, упав на колени рядом с раненым, спросил:

– Товарищ комроты, Григорий Николаевич, узнаете меня?

Пересохшие губы Рябченко дрогнули.

– Смоляков? Цыган, это ты? Но… откуда?

– Вы молчите покудова, – сурово распорядился Сенька. – С того света выбрались с божьей помощью – вот и отдыхайте. Опасности никакой, белых нет, вас не продадут. Только разговаривать не надо.

– Постой… Смоляков, но как же… – Раненый попытался приподняться, но тут же по его лицу пробежала судорога, и он рухнул на подушку.

– Лежите, говорят вам! – заорал Семен. – Даром, что ли, мы с вами мучились?! Пить хотите? Вот и пейте! Меришка, подай…

Она метнулась к ведру, черпнула кружкой теплой воды. Сенька принял кружку, лишь на миг накрыв ладонями пальцы Мери, но от этого прикосновения руки ее задрожали так, что кружка накренилась, и вода побежала прямо на рубаху Рябченко. Но они оба не заметили этого. Семен, неловко наклонившись, целовал пальцы Мери, чудом удерживавшие кружку, а девушка, не в силах отстраниться, только шептала:

– Что ж ты делаешь, господи, глупый, что ты делаешь… Увидят, боже мой… Ой, вода же льется… Сенька, милый, не нужно… Я же уроню…

Но не было сил даже шептать – так близко были эти горячие черные глаза, так обжигало пальцы неровное, хриплое дыхание, так кружил голову знакомый запах полыни и лошадей…

– Меришка! – послышался снаружи голос Насти. Девушка вскочила. Ткнула в руки Семену полупустую кружку и опрометью выбежала из шатра. Кубарем скатилась к речонке, с разбега влетела в нее по пояс, окунулась с головой и, лишь почувствовав, как сходится над ней, приподнимая прохладным потоком волосы, желтая вода, пришла в себя. С шумом вынырнув на поверхность, Мери запрокинула голову. Над ней было вечернее небо с двумя яркими низкими звездами. Чуть поодаль бродили по мелководью кони. Сенькин вороной, увидев Мери, неспешно подошел к ней и ткнулся мордой в плечо.

– Вот ведь два сапога пара с хозяином… Уйди, бессовестный! – пробормотала со смехом Мери, отталкивая лошадиную морду. И только сейчас поняла, что, смеясь, еще и плачет и вместе с речной водой по щекам, соленые, теплые, бегут слезы. Она решительно протерла лицо ладонями, выбралась на берег, отжала волосы, подол юбки и медленно пошла к табору, откуда уже доносились голоса вернувшихся женщин.

Ночью Мери внезапно проснулась: из-за полотнища шатра слышались негромкие голоса. Недоумевая, она приподняла голову. Снаружи, у едва тлеющих углей костра, облитые со спины луной, отчетливо угадывались два мужских силуэта. Несколько минут Мери прислушивалась к разговору. Затем, оглядевшись, осторожно подползла через весь шатер поближе.

– …я, может статься, и не святой. Но когда я своих сдавал? Скажи – когда?! Было такое хоть раз?! Хоть один?! – Голос Митьки был хриплым, злым. Мардо сидел спиной к шатру, и лица его притаившаяся за пологом Мери не видела. – И пусть эта ваша раклюшка язык привяжет, не то вырву ей его! Что она вовсе в таборе делает – не пойму! Поналезло к цыганам швалья всякого…

– Что тебе до Меришки? – неторопливо спросил дед Илья, наклоняясь к углям и шевеля их палкой. Вверх взметнулся сноп искр, и девушка увидела жесткий профиль старого цыгана. На Митьку он не смотрел, всецело, казалось, поглощенный пляской искр в ночном воздухе. – Бегает девочка, никому не мешает. Уж все, кроме тебя, и забыли, что она раклюшка. Цыгане вон ее замуж брать хотят – не идет, глупая, дожидается кого-то.

– Знаю я, кого она дожидается…

– Ну, это, положим, не твое дело. И на девку ты зря дерьма не лей. Она, промежду прочим, верно говорила: кто угодно нынче донести может. С чего ты взял, что про тебя сказано было? Или на воре шапка горит?

– Ну вот что я тебе скажу, морэ!.. – вскочил Мардо.

– Что? – Илья невозмутимо смотрел в огонь. – Ты давай, чаво[28], говори… а лучше спать иди, время позднее. Луна вон уж садится.

Митька стоял не двигаясь. До Мери отчетливо доносилось его тяжелое, неровное дыхание. Казалось, он в самом деле вот-вот уйдет. Но минуту спустя Мардо медленно опустился на прежнее место. Некоторое время оба цыгана молчали. Молчала, боясь вздохнуть, и Мери.

– Послушай, Илья, я человек вольный. Как хочу, так и живу. И всегда так было, мне по-другому неинтересно.

– Ну, это я знаю.

– Но на цыган я беды никогда не наводил. Скажи, было хоть раз, чтобы из-за меня солдаты, полиция в табор приходили? Чтоб меня искали? Было или нет?!

– Не было.

– А кто вас зимой на Живодерке от лолэн[29] спасал – не запамятовал?

– Помню.

– Так какого ж черта?!. Или мне на иконе забожиться?!

Тишина. Мери не сводила глаз с лица Ильи, но тот, казалось, ничего не замечал, кроме стреляющих искрами под его палкой углей костра.

– Что ты от меня-то хочешь, чаво? Всю душу уже вымотал… Я про тебя слова худого не говорил. И Меришка не говорила. На иконе божиться тебе не в чем… да и что тебе икона? Ты у самого Христа руку поцелуешь – и сбрешешь. Слава богу, мать твоя не дожила, не увидела всего этого…

Митька вдруг ударил кулаком по земле. Удар пришелся по тлеющей головешке, искры брызнули в стороны.

– Илья! Да чтоб мне воли не видать! Я не сдавал цыган! Ты же сам видел, я безвылазно в таборе сидел, шагу в сторону не делал! И все наши это видели!

– Ну и чего ты тогда вскидываешься?.. Иди-ка, чаво, лучше спать. Без тебя напастей будто мало… Вот ты все на Меришку гавкаешь – а что бы сегодня с нами сталось, кабы не она да не Динка?

Митька молча, ожесточенно тер о штаны обож-женный кулак.

– Может, всамделе уйти мне? – наконец сквозь зубы спросил он.

– Как знаешь. Я плакать не стану. Я и вовсе не пойму, что ты столько времени при таборе делаешь. Шел бы себе на Москву, назад…

– Угу… Чтоб меня там лолэ к стенке поставили за то, что я четверых ихних грохнул…

– Ну так в Питер ступай. Аль еще куда, городов, что ль, тебе мало? Воровать негде стало? Раньше-то, поди, долго не думал… Только прямо завтра не уходи, погоди день-другой, а то наши и вправду чего не то подумают… Юльку-то свою с собой не заберешь?

– На черта она мне?

– Ну и слава богу. Ей здесь лучше. Все, ступай.

Митька встал, исчез в потемках. Вскоре поднялся и Илья. Понимая, что он сейчас войдет в шатер, девушка кубарем откатилась на свое место, бухнулась на перину и притворилась спящей.

Ни Мери, ни цыгане так никогда и не узнали, откуда взялся на дороге казачий разъезд и кто рассказал казакам о красном командире. Сошлись на том, что, возможно, среди хуторских все-таки нашелся кто-то, кому коммунисты «поперек глотки стояли». Заподозрить в этом Митьку никому и в голову не пришло, и Мери почувствовала даже некоторое облегчение. Несмотря на невыносимое, почти физическое отвращение, которое внушал ей Мардо, обвинять его напрасно в смертном грехе княжне не хотелось.

Наутро Митька исчез из табора. Мери обрадовалась было, что навсегда, кинулась к Дине – осчастливить новостью и пересказать услышанный ночной разговор. Но подруга, ушедшая из шатра до рассвета «добывать» и вернувшаяся к полудню усталой и злой, только отмахнулась:

– Уйдет он, как же… Этому плюнь в глаза – все божья роса. Вон и рыжий его пасется, куда Мардо без него денется? Явится к ночи, чтоб он сдох…

– Много взяла? – сочувственно спросила Мери, заглядывая в торбу подруги.

– Много… – Дина ожесточенно швырнула торбу на перину. – Полсухаря, пол-луковки да «пошла прочь, побируха, самим жрать нечего!». Господи, как мне это все осточертело, Меришка! Вот скажи, отчего столько людей вокруг мрет, а я все живу да живу?! И ведь даже не утопишься теперь! Люди же скажут – Сенька жену довел, силой за себя взял, а она через это руки на себя наложила! Как я ему такое сделаю…

– Дина, милая, не надо. Скоро все будет хорошо. – Мери взяла ее за руку. – Скоро мы приедем в Крым, там ты сможешь жить как раньше. Уйдешь из табора, и никто слова не скажет. Вот увидишь, все будет хорошо!

– Дай-то бог, – хмуро улыбнулась Дина.

Мери с горечью посмотрела на глубокую морщину, с самой весны перерезавшую лоб подруги. Протянув руку, осторожно погладила ее косы, падающие из-под платка. Дина отмахнулась, не поднимая глаз, взяла ведро и отправилась за водой.

Вечер был тихим, золотистым, безветренным. Солнце уже падало за степь, и табор оживился: у каждого шатра кипели чайники и самовары, цыганки звали друг дружку в гости пить чай, голые дети, отчаянно вереща, носились между палатками. Больше всех народу собрала у своего костра Копченка, кипучей деятельности которой не мешал даже обозначившийся недавно животик. Сегодня Юлька неведомо где раздобыла полмешка прошлогодней ржаной муки и, растерев ее с травой, наделала лепешек. Они получились черными, жесткими и пахли лежалым сеном, но по нынешним голодным временам и это было настоящим пиршеством. Цыгане, рассевшись на траве и на половиках, жевали лепешки, пили чай из пузатого Юлькиного самовара, хвалили хозяйку.

– Все не съедайте, свекру оставьте! – Юлька завернула несколько лепешек в чистое полотенце. Дед Илья еще днем ушел в станицу – смотреть по просьбе казаков какую-то больную кобылу – и до сих пор не возвращался. Настя, ожидая его, сидела возле своего шатра в окружении разновозрастных правнуков, вполголоса рассказывала сказку и одновременно латала прореху на рубашке мужа. Дина у своего шатра стирала белье в жестяном тазу, ей помогала Мери. К шатру Копченки они не пошли, а та, словно не замечая этого, не окликнула ни ту ни другую. Сенька около огня возился с порванной упряжью, которая уже ни на что не годилась. Но взять новую было негде, и Семен, вполголоса ругаясь, тыкал шилом в расползающуюся под руками старую кожу.

– Э, Юлька, вон твой муж идет! – завопил вдруг кто-то из детей. Копченка вздрогнула, чуть не выронив из рук полотенце с лепешками, и сощурилась, глядя против садящегося солнца на залитую красным светом дорогу.

– Чего голосишь, чаворо? Где он, не вижу я!

– Да не на дороге ведь, вот же!

Юлька резко обернулась. Обернулись и цыгане, и среди них пробежал негромкий удивленный ропот.

Митька Мардо оказался вдребезги пьян. Он стоял, широко расставив ноги и шатаясь, возле Сенькиного шатра, и было непонятно, каким образом он умудрился добраться до табора, не разбив лба. О том, что Митька не раз падал на своем пути, говорили перепачканные в серой пыли штаны и порванная от ворота до пупа рубаха. По подбежавшей Копченке он скользнул беглым взглядом, словно не заметив ее, и та нерешительно застыла поодаль.

– Вечер добрый, морэ… – неуверенно поздоровался кто-то из цыган. – Садись с нами.

Митька, не отвечая на приветствие, мотнул головой и недобро усмехнулся. Цыгане переглянулись. Таким пьяным Митьку в таборе еще не видели: он никогда не напивался до бесчувствия даже на свадьбах и крестинах, за что на него искренне обижались: «Вот ведь порода воровская, даже посреди своих осторожность держит!» И поэтому сейчас, видя пьяного в дымину Мардо и не зная, чего от него ждать, цыгане на всякий случай начали потихоньку отходить от Юлькиной палатки.

Митька, впрочем, того не замечал. Он по-прежнему стоял возле палатки Семена, и перепуганная Мери видела, что Мардо в упор смотрит на Дину. По спине на холодных острых ножках пробежал страх. «Господи… он совсем пьяный… что же будет? И деда Ильи нет…» Мери вытянула шею, с отчаянием посмотрев на дорогу, но она была пуста.

Дина, словно не замечая взгляда Мардо, мерно терла белье в тазу, однако княжна видела, как судорожно, до желваков на скулах, стиснуты ее зубы и как бледнеет на глазах опущенное к самой воде лицо. В панике Мери посмотрела на Семена. Тот продолжал сидеть, скрестив ноги, у костра. На стоящего напротив Митьку он взглянул как на пустое место. Дина поднялась, схватила пустое ведро, метнулась было с ним прочь от шатра, но Сенька, не поворачивая головы, вполголоса приказал:

– Бэш[30].

Она медленно вернулась. Села рядом с Мери, и подруги, не сговариваясь, схватились за руки. Мардо тряхнул встрепанной головой, провел ладонью по лбу, ухмыльнулся… и вдруг громко, на весь табор, запел:

Глупо я изделал – женился на другой,

Взял жену с Адессы я бедной сиротой!

Я над ней изжалился – стыд хотел покрыть,

Думал – успокоится и будет со мной жить!

Машинально Мери отметила, что поет он неплохо. Но, подняв глаза на темное, испорченное шрамами, перекошенное кривой ухмылкой лицо Мардо, девушка вдруг почувствовала поднимающуюся к горлу дурноту. Всерьез перепугавшись, что ее может вывернуть наизнанку при всех, Мери поднесла руку ко рту, несколько раз с силой вдохнула, и тошнота отпустила. Митька, заметив движение девушки, усмехнулся еще шире, качнулся, но на ногах все же устоял и забрал с новой силой:

Кольца заложила, браслеты продала,

А меня, мальчонку, до шконок довела…

Ты не плачь, Маруська, будешь ты моя,

Выйду я отсюда – женюсь на тебя!

«Он нарочно! – в полном отчаянии подумала Мери. – Но чего же он хочет?! Боже, он же пьян, он может… он может со злости что-то сказать… Про Дину, ведь Митька все знает… Господи!» Она скосила глаза на Копченку. Та сидела у своей палатки и скребла медную кастрюлю с таким бешенством, словно хотела растереть ее в порошок. Смуглое лицо Юльки потемнело еще больше, губы были сжаты в жесткую полоску, но она молчала.

Сзади послышался шорох юбки. Мери обернулась – и увидела Настю. Старуха-цыганка приблизилась не спеша, спокойно расправляя на груди бахрому синего платка. Дети и женщины расступились, давая ей дорогу, и Мери в который раз заметила, что и глаза и взгляд у Сеньки с его бабкой совсем одинаковые. И точно так же не было на лице Насти ни раздражения, ни гнева.

– Юлька, девочка, мне два слова тебе сказать! – окликнула она невестку. И, проходя мимо Митьки, чуть слышно обронила короткую, никому не слышную фразу.

Воровская песня оборвалась на полуслове, будто отрезанная. По испорченному лицу Мардо пробежала короткая судорога, его усмешка пропала. Митька опустил взгляд. Тяжело повернулся и медленно, шатаясь, пошел вслед за Настей к своему шатру. Копченка отпрянула, давая мужу дорогу. Митька скрылся в шатре. Настя обняла невестку за плечи и что-то негромко заговорила ей. Сенька не спеша встал, потянулся и зашагал к лошадям. Цыгане встревоженно, недоуменно загудели. Среди женщин пробежал шепоток. Мери посмотрела на Дину, увидела, как у той дрожат губы. Испуганно подумала, что если подруга разрыдается прилюдно, то уж точно разговоров не миновать… И решение пришло само собой, в долю мгновения: Мери набрала в грудь воздуха и, словно бросившись с обрыва, взяла сильно и звонко:

– Ай, с дома ра-а-дость, да, ромалэ, укатила-ась!.. Динка, ну!!!

То ли Дина поняла маневр подруги, то ли просто послушалась от неожиданности, но она сразу же подхватила песню, и дальше они запели вдвоем. А когда из-за табора, от табуна пасшихся лошадей до них донесся Сенькин голос, нащупавший нижнюю партию, Мери поняла, что главное сделано и беда уже позади. Дина смотрела на подругу широко открытыми, остановившимися глазами, но слез уже не было в них. А цыгане один за другим вступали в долевую песню, расходящуюся по безмолвной степи, словно круги по воде от брошенного камня, – все дальше, все шире, до самого садящегося солнца, до первых звезд, до седого тумана в оврагах…

Ай, с дома радость укатилась,

Да не вернуть ее назад,

Ах, умираю, пропадаю, мать моя,

Да на роду, видать, назначено…

Ах, вот помру я, боже мой,

И чужие люди похоронят,

Во сырую землю положат меня,

Ай, знать, судьба-злыдня На роду назначена…

«Боже мой… я ведь пою! Пою в таборе!» – растерянно подумала Мери. Только сейчас девушка поняла, что впервые за все время, проведенное среди цыган, она решилась запеть в полный голос. Прежде она не делала этого даже в хоре, хотя многие говорили княжне, что голосок у нее имеется неплохой и прятать его грех. Но Мери, слушая великолепных хоровых певиц, уверена была, что ей рядом с ними стыдно даже открывать рот. И в таборе она ограничивалась тем, что подтягивала песню и хлопала в ладоши во время очередной дикой пляски, когда плясали всем табором и никто не смотрел друг на друга. Но плясовые песни были простыми и легкими… А вот такую, долевую, протяжную, взлетающую к небу и тут же подбитой птицей падающую чуть не в самые недра земные, Мери не рискнула бы завести при таборных даже под страхом смерти. И сейчас, глядя на окруживших палатку цыган, которые пели вместе с ней, кто лучше, кто хуже, она понимала, что никто не смеется над ней, что все хорошо, все как надо. А уже под конец песни со стороны дороги вдруг прилетел сильный, красивый, покрывший разом весь табор мужской голос, и Мери, обернувшись, увидела деда Смоляко, не спеша идущего от дороги к палаткам. И только теперь она разрешила себе облегченно вздохнуть и замолчать. И с улыбкой взглянуть на Дину. К ее изумлению, та смотрела куда-то в глубину шатра.

– Что ты, Диночка?

– Смотри… гаджо! Ой, позови скорее Сеньку! Нет, лучше я сама!.. – не договорив, Дина вскочила и бросилась бегом, на ходу крича: – Сенька, Сенька, яв адарик, яв сыгэдыр[31], ну!

Испуганная Мери заглянула в палатку.

Рябченко лежал, приподнявшись на локте, улыбался: из полутьмы ярко блестели зубы. Увидев Мери, просунувшую голову в шатер, он немного смущенно кашлянул. С запинкой поздоровался:

– Добрый вечер…

– Лачи бэльвель…[32] – от растерянности ответила по-цыгански Мери. – Господин… товарищ… Григорий Николаевич, зачем вы поднимаетесь? Вам ни в коем случае нельзя, лягте обратно! Хотите пить? Или приподнять подушку? Или сменить повязку? Дайте я посмотрю… Может, хотите поесть? Я сейчас принесу…

– Нет… спасибо. Все хорошо. Я просто слушал песню. Это ты… это вы пели сейчас?

Мери растерялась окончательно: и оттого, что раненый был так молод, не старше ее погибшего на войне брата, и оттого, что он сам был смущен не меньше ее и не знал, на «вы» или на «ты» обращаться к сунувшейся в шатер цыганской девчонке, и оттого, что пела действительно она… Княжну спас шагнувший в шатер Сенька.

– О, товарищ комроты! И уже вскакивать собрался? Не дело это, Григорий Николаевич, вы лежите, лежите! Хотите, я братьев кликну, мы вас из шатра вытащим? Воздуху примете? Сейчас баба моя подойдет, перевяжет заново… Динка! Динка! Где ты там?

Дина не показывалась.

– Мэ коркори скэрава саро[33], морэ, – произнесла Мери, подходя и садясь возле Рябченко. – Покажите грудь. Не шевелитесь. Если будет больно – говорите, не терпите. Сенька, посвети.

Рябченко вел себя послушно и за все время, пока Мери меняла повязку, не пошевельнулся. Но она, не поднимая глаз, постоянно чувствовала на себе его взгляд, и это мучило ее так, что дрожали руки, и девушка боялась причинить боль, а оттого пальцы тряслись еще сильнее.

– Это вы со мной возились все время? – спросил Рябченко.

– И я… И другие… Повернитесь, пожалуйста. И лучше молчите, вам пока вредно разговаривать.

– Как вас зовут?

Мери сделала вид, что не услышала. К счастью, Рябченко не переспрашивал. Закончив перевязку и наспех покидав грязные бинты в таз, она пошла к выходу из шатра и успела еще услышать, как раненый вполголоса спрашивает Сеньку:

– Это твоя жена или сестра?

– Сестра жены, – подумав, нехотя буркнул тот. – И вот что, товарищ комроты…

– Я уже комполка, Смоляков.

– Да? Ну, поздравляю… Вы, товарищ комполка, уж имейте в голове на всякий случай: здесь, в таборе, баб трогать нельзя. И говорить им все, что в башку взбредет, тоже. Ни мужним, ни девкам – никаким. Закон такой. Вы уж цыган моих уважьте.

Мери вся вытянулась в струнку, ожидая ответа Рябченко, и тот действительно ответил что-то, но коротко и так тихо, что она не расслышала. Но Сенька, кажется, остался полностью доволен и, выйдя из шатра, громко позвал:

– Эй, Петро, Ваня! Колька! Пособите гаджа вытащить! Ему наши песни понравились!

– Оживело вовсе, стало быть, твое начальство, коли песен просит? – полюбопытствовал дед Илья, подходя к шатру. Следом налетели молодые цыгане, захохотали, зашумели, разом в двенадцать рук подхватили старую перину вместе с командиром и под протестующие вопли Мери, уверенной, что подобные перемещения для раненого вовсе не полезны, вынесли Рябченко к большому костру. Набежали цыганки с подушками, и вскоре раненый был устроен со всеми удобствами.

То, что «Сенькин командир», на которого ушло столько сил и нервов, не только не помер, но еще и явно идет на поправку и косится на девок, взбудоражило цыган так, что из шатров повылезли даже те, кто уже улегся спать. Дед Илья решительно уселся возле Рябченко с намерением расспросить, когда будет конец всему этому военному безобразию, но у старика ничего не получилось: обрадованные цыгане запели сначала долевую, потом, не переводя дыхания, плясовую, рявкнула сипатая Райкина гармонь, в круг выскочила растрепанная Брашка, за ней – Симка, следом попрыгали остальные, и под садящейся луной, возле рвущегося к звездам костра началось чуть не свадебное веселье. Все искали Мери и Дину, но они спрятались в глубине шатра и до поздней ночи сидели там молча, обнявшись и думая об одном: из-за Рябченко цыгане, слава богу, отвлеклись от пьяной выходки Мардо и, возможно, завтра о ней никто уже и не вспомнит. «Какое счастье, что Дина не расплакалась при людях…» – подумала Мери. И, словно почувствовав ее мысли, подруга тихо сказала:

– Знала я, что ты поешь неплохо, но что вот так… Отчего ты у отца в хоре петь не хотела?

– Ну да… После тебя-то? И после тети Даши, Мани, Любы? Позориться только… – пожала плечами Мери. Слабо улыбнувшись и прикрыв глаза, негромко напела: – Мравалджами-и-ие-ери-и… Это грузинская застольная.

– Видишь, как красиво! А я вот не смогу… Знаешь, этих песен, долевых, я совсем не понимаю, не чувствую. Мне кажется – глупо, воют-воют, как собаки на луну, мелодии нет, красоты нет… – Дина задумчиво улыбнулась. – Не поверишь, только сейчас, когда ты «Радость» запела, я вдруг поняла, что это красиво… А до того сколько таборных певиц слушала, бабку свою – ведь всем певицам певица!.. – а не забирало.

– Пустяки… Я со страху и дыхание-то забывала брать. – Мери вздохнула. – Дина, что же теперь будет?

– Ты про Мардо? – сразу поняла Дина. Ее плечи под рукой Мери вздрогнули.

– Да. Дина, он, кажется, совсем… Я не знаю, как это назвать, не любовью же, но… он ведь ничего, кроме тебя, не видит!

– Чтоб он сдох, проклятый! – с ненавистью произнесла Дина. – Неужто я от него на этом свете не избавлюсь?!

– Бедная Юлька… – пробормотала Мери. Больше они не сказали друг дружке ни слова.

А утром весь табор узрел небывалое: зареванную Копченку. С красными распухшими глазами, с высохшими дорожками от слез на щеках, Юлька яростно гремела котелками и ведрами, увязывая свое добро и как попало кидая узлы в телегу. Подойти к ней не решилась даже Настя. Митьки нигде не было видно, его рыжего – тоже. Цыгане поняли, что Мардо ушел.

За весь день дороги Копченка не проронила ни слова. Вечером она сидела одна у своего шатра, обхватив руками колени, и смотрела в темнеющую степь. Цыгане, глядя на Копченку, только пожимали плечами. Когда Мери, набравшись храбрости, заговорила с ней о чем-то, в лицо девушке тут же полетела жестяная кастрюля: княжна едва успела увернуться. Кастрюля пронеслась мимо и спланировала в кучу лошадиного навоза.

– Ну вот, только выбросить теперь посудину-то! – рассердилась Настя. – Юлька! Ты что, белены объелась?! Чего на людей кидаешься?! Что тебе девочка сделала?

– Ничего!!! – огрызнулась Юлька, посмотрев на Мери с такой лютой ненавистью, что та невольно попятилась. – Ничего не сделала, так мне, что ли, расцеловать ее?

– Не подходи к ней, – вполголоса сказала Настя, беря Мери за руку. – Переживает, чего там… Ничего, отойдет скоро. Наша Копченка подолгу носа не вешает.

Мери вздохнула, надеясь, что старая цыганка права. Но уже через несколько дней и ей, и Насте, и всему табору стало ясно, что Копченка «сдала». Она больше не вскакивала на рассвете, чтобы по росе умчаться в станицу или хутор и вернуться с полной торбой добытого. Больше не слышалось над табором Юлькиных песен, не звенел ее дробный, заразительный смех, не раздувалась парусом во время пляски рваная юбка. Теперь Копченка или сидела неподвижно возле шатра, уставившись в небо, иногда даже забыв запалить костер, или лежала в глубине полога ничком, уткнувшись в подушку. Цыганки искренне жалели Юльку, списывая все на ее беременность. Никому и в голову не пришло, что неунывающая Копченка будет так убиваться из-за того, что непутевый муж в очередной раз пропал из табора. К тому же последние месяцы беременности Юлька в самом деле выносила тяжело. Страшная тошнота и слабость, которые, по уверениям опытных женщин, должны были навсегда отступить к середине срока, мучили теперь несчастную Копченку непрерывно. Она почти не могла ничего съесть: тут же начиналось головокружение, к горлу подступал противный ком – и, если Юлька не успевала лечь навзничь, все съеденное немедленно находило путь на свободу.

– Сволочи! – плача, ругала Копченка неизвестно кого. – Да что же это такое, нешто сейчас время подходящее, чтобы еду вот эдак-то… Господи, что ж делать-то?! Вовсе не есть, что ли, мне?

– Попробуй только, безголовая! – выходила из себя Настя. – Ты же, дура, не себя, а дите голодом уморишь! Он ведь только то ест, что мамка в себя пихает! Ешь, говорю! Да не вставай! Пусть хоть что-нибудь в пузе-то задержится!

«Задерживалось» немного, но, к облегчению Насти, животик Юльки все же благополучно рос. Мери пыталась помогать Копченке по хозяйству, старалась давать медицинские рекомендации, но неизменно натыкалась на грубый отпор: «Молода, кукушка, мне советовать! Замуж сначала сходи, а потом учи цыганку, как дите носить, раклюха бестолковая!» Мери огорчалась, тогда еще не понимая, почему Копченка так бросается на нее, но надежды наладить отношения не теряла.

Рябченко тем временем быстро шел на поправку. Старая Настя уверяла, что болезнь переломилась окончательно в тот день, когда «Сенькин командир» наотрез отказался пить бабкину травяную настойку.

– Извините, я… Честное слово, больше не могу!

– Все, здоровый молодец стал! – удовлетворенно произнесла старуха, выливая темную жидкость на землю и растирая ее ногой. – Коль гадость эту не принимает, значит – живой!

Видимо, Настина настойка имела волшебные свойства, или же сыграла свою роль сила могучего двадцатипятилетнего организма, но вскоре гаджо, за жизнь которого еще недавно никто не дал бы и сломанной подковы, уже ходил на своих ногах по табору. Дина ухаживала за раненым, меняя повязки, помогая на первых порах есть, стирая рубашки. Но упорно притворялась, что не понимает по-русски, и ни на какие вопросы командира не отвечала. Тот не настаивал.

Бродя по табору, Рябченко с искренним любопытством осматривал лошадей, телеги, шатры, люльки для младенцев, связанные из жердин и висящие между оглоблями, худых, вертлявых поросят, которые бегали за телегами в веревочных упряжках, лохматых и грязных собак и таких же лохматых и грязных детей. Из вежливости цыгане старались говорить при госте по-русски, но он сам спрашивал, как назвать по-цыгански ту или иную вещь, пытался правильно произносить слова, на подначки не обижался, и вскоре даже дети охотно учили «Сенькиного комиссара» своему языку.

– А красивый гаджо какой, чаялэ, а?! – хихикали женщины, украдкой поглядывая на него. – Пока ранетый валялся – не видать было, а сейчас… Ух, за девками теперь следить надо, ух, следить! И с Меришки нашей прямо глаз не сводит! Меришка, он тебе не нравится? Дыкх[34], какой туз козырной! И начальник большой!

Мери сердито отмахивалась, про себя прекрасно понимая, что язвы-цыганки правы. Красивым этот парень с грубоватым, загорелым лицом не был, но его спокойные карие глаза, открытая, ясная, открывающая ровные зубы улыбка, курчавые и густые, как у цыгана, черные волосы, широкий разворот плеч невольно притягивали к себе взгляд. За все время, помня, вероятно, разговор с Семеном, он ни разу не подошел к Мери и не сказал ей ни слова. Но княжна постоянно чувствовала, что Рябченко смотрит на нее, и, страшно теряясь от этого, старалась избегать командира. Кончилось тем, что она даже перестала выходить плясать к вечернему костру, отсиживаясь в палатке или увязываясь вслед за дедом Ильей к лошадям. К счастью, старый цыган не прогонял ее и ни о чем не спрашивал.

Мужики осторожно интересовались у Рябченко, когда же наконец придет конец войне и не заберут ли у них снова лошадей. Особенно этот вопрос волновал деда Илью.

– Товарищ, ты вот мне по совести скажи – сколько уже можно?! У меня за эту вашу ривалюцию четыре раза всех коней из табора сгоняли! Всех! Хватит уж, может, а? И куда ты там глядишь, когда я с тобой разговариваю?! Сенька, пхэн лэскэ, со на трэби тэ дыкхэс пэ чятэ кодя! Ев якха пхагирла, биладжявескро![35]

– Ничего, Илья Григорьич, скоро все это кончится. Мы победим – и кончится, – успокаивал Рябченко, сидя по-цыгански, поджав ноги, у вечернего костра и поглядывая на суетящуюся возле палатки Мери. Та, подав посуду для чая и притащив горячий, плюющийся кипятком самовар, с облегчением скрылась в шатре и уже оттуда прислушивалась к разговору. Дед Илья, явно не удовлетворенный полученным ответом, пить чай не захотел, поднялся, ушел к лошадям, и возле костра остались Рябченко и Сенька.

– Смоляков, последний раз спрашиваю: куда моего каракового дел?! – сурово вопрошал Рябченко.

– Последний раз, товарищ комполка, отвечаю: под Черкасском белые отобрали. Я б вам забожился, да вы же кресту не верите… Я на нем и недели не проездил.

– Да с какой стати ты его украл, чертов сын?

– Так он же у вас самый лучший на всю роту был…

– Хм… Убедительно. – Встревоженная началом разговора Мери увидела из шатра, что Рябченко улыбается. – Ничем тебя, конокрада, не перекуешь…

– Зачем, товарищ комполка?.. Я – цыган, мы от бога такие…

– Не ври. Почему-то ведь ты воевать пошел?

– Забрали – вот и пошел. Как все. – Сенька пошевелил палкой угли, озарившие розовым светом его невозмутимую темную физиономию. – Вы поймите, Григорий Николаевич, цыганам в этой вашей войне делать нечего. Вы вот за землю воюете, чтоб от господ ее взять да промеж себя поделить. А нам земля не нужна, мы на ней не пашем. Нам вот только кони… и дорога для них, и трава… и чтоб бабам кусок кинули… и боле ничего. С конями, даст бог, при любой власти проживем. И нешто я свое не отвоевал? Вдосталь шашкой намахался, два ранения, до сих пор к дождю ноют… чего еще-то? А за каракового простите, так уж вышло… Хотите – возьмите любого взамен, пока снова не отобрали. Дед позволит.

– Ничего ты, Смоляков, так и не понял… Зря я с тобой почти год возился.

– А я вас еще и тогда упреждал – без пользы.

– Читать-то хоть выучился?

– Да когда же тут… Сейчас, Григорий Николаевич, одна наука людям – с голоду не помереть.

– Жениться, однако, вижу, успел.

– Так дурное дело нехитрое…

– И жену взял красивую.

– Да, Динка, она… хороша. Нечего сказать. Дура только, по-русски почти не говорит, сами видите.

– А ее сестра замужем?

– Нет… Нет покуда. – Голос Сеньки с каждой секундой становился все тяжелее, и Мери с растущей тревогой смотрела на парня. – Вам-то что с того? Сватать, что ль, вздумали Меришку нашу? Вам-то уж такого и по чину не положено, коль война не закончилась. Этакий человек большой, комполка уже, куда вам бабу-то сейчас на хребет? Уж обождите хоть, покуда Врангеля побьете… Да и я вам сорок раз говорил: цыганки за чужих замуж не ходят.

– Цыганки-то, может быть, и не ходят, Смоляков… – задумчиво протянул Рябченко, вертя между губ соломинку и глядя на затянутый низкими сизыми тучами край степи.

Семен повернулся к нему, что-то сказал – но Мери этого уже не услышала. Кубарем выкатившись из-под края шатра в подернутую росой степь, она бегом бросилась прочь от табора. Холодная, мокрая трава обжигала ее ноги, но Мери мчалась стремглав, задыхаясь, и очнулась только на обрывистом берегу реки, сплошь затянутой внизу туманом. Обрыв был невысоким, аршина три, – днем здесь прыгала с разбега в воду, играя, таборная детвора. Но сейчас реки вовсе не было видно за дымящимся туманным покрывалом. Прямо над берегом гроздьями повисли звезды. Тихо плеснула внизу невидимая рыба. Мери, с налета споткнувшись о рыхлый кротовий холмик, упала на землю, слабо ахнула. Села, силясь успокоить рвущееся дыхание.

– Он знает… Знает, кто я… Боже мой, но откуда же, откуда?!

Изо всех сил напрягая память, Мери вспоминала те редкие случаи, когда она была вынуждена говорить с красным командиром. Что она делала не так, чем выдала себя? Говорила с ним на «вы»? Но ведь и Сенька говорит так же, и другие цыгане… Слишком правильно подбирала слова? Забыв, что она теперь неграмотная цыганка, разговаривала, как сестра милосердия в госпитале? Возможно, возможно, какая теперь разница… Господи, что же будет?..

– Ничего. Дура. Цыгане не выдадут тебя, – громко сказала Мери самой себе, обнимая руками колени и встряхивая для храбрости распустившимися во время бега волосами. – Да что он – застрелит тебя, что ли? Какие глупости, право… Успокойся, нет ничего страшного. Он сейчас не на позициях, ничего не будет. Но кто же, кто ему сказал?..

Мери не знала, сколько времени она просидела в траве у обрыва, следя глазами за луной, которая то ныряла в стайку растрепанных облачков, то величественно выходила из-за них, и тогда голубоватая дымка разом затягивала седую от росы степь и дальний берег реки. Звезды становились ярче и словно спускались ниже; запрокинув голову и глядя на их чуть заметное кружение в темном небе, в прохладном от близости воды воздухе, девушка понемногу забывала обо всем и уже шевелила губами, по привычке вспоминая стихи:

Горные вершины спят во тьме ночной…

Тихие долины полны свежей мглой…

Не пылит дорога, не дрожат листы.

Погоди немного – отдохнешь и ты.

Совсем рядом вдруг зашуршали шаги – и испуганная Мери осеклась на полуслове. Она быстро вскочила, оправила юбку, уже зная, кто это спокойно и уверенно идет через туман прямо к ней. И когда на обрыв вышел Рябченко, Мери встретила его прямым и холодным взглядом.

– Вас там уже ищут, – сообщил он, останавливаясь в двух шагах.

– Да… в самом деле, уже поздно. Мне пора. Позвольте, Григорий Николаевич…

– Я провожу вас.

– Не нужно. Так нельзя.

– На вас этот цыганский закон тоже распространяется?

– Не понимаю вас, товарищ Рябченко. – Мери попыталась обойти его.

– Вы напрасно меня боитесь, княжна, – негромко произнес он, доставая папиросу.

Вспышка огонька на мгновение озарила его лицо с опущенными глазами. И Мери, разом получив подтверждение своей догадке, вдруг почувствовала, что никакого страха больше нет.

– Я нисколько вас не боюсь, – отчеканила она. – Но мне надо идти. Вы же сами сказали – цыгане беспокоятся обо мне… А вам не стоит пачкаться беседой со своим классовым врагом.

Луна снова выглянула из-за облаков, и длинная тень побежала от ног Рябченко к речному обрыву. Мери невольно сделала шаг в сторону от нее. Рябченко, глядя в упор, шагнул вперед.

– Как вы, однако, похожи на своего брата, – усмехнувшись, спокойно произнес он. – Теперь я совсем не сомневаюсь.

– Что?.. – Мери показалось, что земля качнулась у нее под ногами. Она ожидала услышать все, что угодно, только не это, и сейчас не могла даже перевести дыхание, беспомощно ловя ртом воздух. – Но… но откуда… Как?..

– Я служил под началом поручика Дадешкелиани в Восточной Пруссии. – Взгляд Рябченко стал встревоженным; шагнув к девушке, комиссар придержал ее за локоть. – Мери, что с вами? Вам нехорошо? Хотите присесть?

– Нет… Не стоит… Но… – Мери во все глаза смотрела на командира. – Когда же это было?

– Летом семнадцатого года, – пожал он плечами. – После мы уже не встречались. Сейчас, вероятно, Зураб Георгиевич находится у Врангеля…

– Брат погиб в прошлом году на Кубани, – хрипло проговорила Мери.

– Вот как? Мои соболезнования, – не сразу отозвался Рябченко. – Он был храбрым человеком… и порядочным офицером, надо отдать ему должное. Мы, солдаты, его очень любили.

– Благодарю вас, – язвительно ответила Мери.

Рябченко промолчал. Спохватившись и освободив наконец из его руки свой локоть, Мери быстро зашагала к табору. Рябченко пошел следом.

– Многие офицеры царской армии перешли сейчас на нашу сторону. Вы, возможно, об этом знаете.

– Бог им судья, – не оглядываясь, сквозь зубы отозвалась Мери. – Значит, они забыли о воинской чести.

– Отчего же? Они присягали России и присяги не нарушили.

– России больше нет. И давайте не будем говорить об этом. Бессмысленно, нам все равно друг друга не понять. А мне нужно быстрей вернуться к табору. Я сейчас побегу, простите.

– Последний вопрос, Мери. Что вы намерены делать дальше?

– Хм… Могу спросить вас о том же.

Рябченко улыбнулся. Погасил папиросу о подошву сапога, не спеша пошел рядом с Мери. «В случае чего – кулаком в грудь, и бегом, – подумала девушка. – Он ранен, не догонит.

– Со мной все просто. Как только смогу держаться в седле – вернусь в строй. А вы, вероятно, доберетесь до Крыма с цыганами. А там сядете на пароход до Константинополя.

– Вы ошибаетесь. В Константинополе мне делать нечего, у меня там нет ни родных, ни друзей.

– Но ведь Крым очень скоро будет наш. И тогда?..

– А вы самонадеянны, Григорий Николаевич! – не удержалась Мери. – Насчет Крыма еще ничего не известно.

– Вы же понимаете, что это вопрос времени, – спокойно, без капли издевки возразил Рябченко. – Одна белая губерния не может долго сопротивляться тринадцати красным. И если бы не неприятности на польском фронте, Таврия уже была бы наша.

– В любом случае меня это не касается. – От его слов у Мери болезненно сжалось сердце: она понимала, что Рябченко прав. – Я намерена остаться здесь.

– В России?

– У цыган.

– Вы шутите?

– Ничуть.

Рябченко с интересом посмотрел на Мери; лунный свет блеснул в его темных глазах.

Некоторое время они шли молча. Впереди уже показались огоньки табора. Глядя на них, Мери медленно спросила:

– Вы не похожи на простого солдата. У вас правильная речь, вы образованны. Заканчивали университет?

– Если бы… – с искренней грустью вздохнул Рябченко. – Вы, княжна, ошибаетесь. Крестьянин Орловской губернии, извольте жаловать.

– Но… вы ведь где-то все же учились?

– Приютская школа… Я, видите ли, сиротой остался пяти лет. Мать надорвалась на поденщине, отец еще раньше сгинул в отхожих промыслах. Сестренок разобрали по родне, а я, поскольку никому не занадобился, был отправлен в приют.

– Как ужасно…

– Почему? – искренне удивился Рябченко. – Вы, наверное, никогда не жили в русской деревне?

– Нет. Не жила. Но…

– Тогда поверьте на слово, что я только в приюте первый раз в жизни наелся досыта. И долго не мог поверить, что у меня теперь своя кровать, свои подушка и одеяло. И все это не рваное. И что можно учиться и читать книги. А работа в приютских мастерских по сравнению с деревенской летней страдой – это… м-м… просто детская забава. – Он усмехнулся в темноте, помолчал. – Ну, а потом из приюта – на завод, как многие. После началась война. Так что образование у меня все самостоятельное, Мери. Просто читал, что попадало в руки. А позже – то, что давали товарищи.

– И главное, что вы там вычитали – что необходимо всю страну залить кровью…

– Я вычитал там то, что пятилетние дети не должны быть голодными и надрываться на непосильной работе. И взрослые, кстати, тоже.

– Но не ценой же многих жизней!..

– Мери, Мери! – впервые за весь разговор Рябченко вышел из себя. – Вы ведь не деревенская неграмотная баба! Вы жили в столице, получили образование! Вы отлично знаете, что вовсе не мы довели Россию до всего этого! И меньшей ценой ничего не решилось бы! Ну, вспомните Учредительное собрание! Вспомните Керенского, этого словоблуда, вспомните Временное! Болтовня, болтовня, речи по четыре часа, статьи в газетах о том, как Ее Величество читает раненым в больницах Евангелие… А люди умирали на войне и стояли в очередях за хлебом! Малой кровью уже ничего нельзя было решить, и поверьте, это не наша вина!

– Но… – Мери беспомощно осеклась. Она даже не заметила, как остановилась прямо посреди затянутого туманом луга. Рябченко стоял рядом с ней, поглядывая то на садящуюся луну, то на близкие огни табора, то на взволнованное лицо девушки.

– Вы ведь понимаете, что я прав? – наконец тихо спросил он. – Иначе… иначе, думаю, не спасли бы меня там, под Безместным.

Мери резко повернулась к нему. В свете заходящей луны влажно блеснули ее мокрые от слез глаза.

– Вас спасла не я, а цыгане! – отчеканила она. – Благодарите бога, или кто у вас сейчас вместо него, что Сенька узнал вас там, в степи! Иначе вас заживо схоронили бы в общей могиле! Благодарите цыган, которые не выдали вас казакам! Этим людям наплевать на ваши политические взгляды, они не понимают их! Они знают только, что нельзя выдавать тех, кто беспомощен, кто ищет защиты! А ведь их чуть не расстреляли! И спасала я не вас, а их! Этих неграмотных людей, которых вы зовете несознательными, но если б не они – я умерла бы от голода! А мою маму некому оказалось спасти! Некому… и вы убили ее в овраге! А она… она… она была просто женой моего отца! Она всю жизнь пела! Пела песни и романсы, и люди радовались, а вы… вы…

– Мери! – Рябченко шагнул к ней. – Но я зимой был на Кубани, в Первой конной, и никоим образом не мог участвовать…

– Не смейте прикасаться ко мне! – Мери резко ладонями вытерла слезы, тряхнула головой. – Разумеется, это не вы лично, товарищ Рябченко, расстреляли маму в Серпухове! Но неужели вы сможете поклясться, что ни разу не стреляли в беззащитных людей? В людей, у которых не было оружия?!

– Разумеется, могу, – глядя в лицо Мери, спокойно ответил он.

– В самом деле?!. Не было расстрелов пленных, не было ночных атак, когда рубят шашками спящих людей?!

– Пленных я не расстреливал, – слегка обиженно заявил Рябченко. – А без ночных атак войны не бывает. Мы ведь на войне, Мери!

– Это все слова, – глухо, разом как-то потухнув и опустив взгляд, сказала она. – Всегда, всегда найдутся слова, всегда найдутся причины, чтобы оправдать любую подлость и мерзость. Это-то и страшно.

– Но ведь месяц назад ваши белые казаки чуть не расстреляли весь табор!

– …и они ничем не лучше вас, – чуть слышно согласилась Мери. – Мне жутко думать о том, что мой брат, мой Зурико, мог бы… да, мог бы тоже…

Она зажмурилась, тряхнула головой так, что волосы метнулись по плечам и спине, упали вьющимися прядями на лицо. Рябченко снова шагнул к ней, Мери отпрянула. Двумя руками откинула за спину волосы, с шумом перевела дыхание. Глядя в лицо комиссара блестящими от слез глазами, сказала:

– Поэтому я здесь, товарищ комполка. Мне тяжело спорить с вами. Тем более тяжело, что вы, возможно, и правы. Но я не гожусь для такой… героической деятельности. Я никогда не смогу выстрелить в живого человека… даже если он готов выстрелить в меня. Я не смогу отдать кого-то на смерть ради своих убеждений. Поверьте, мне легче всю жизнь проходить босиком за цыганской телегой… А теперь дайте дорогу, Григорий Николаевич. Говорить нам больше не о чем. Если вам еще раз нужно будет обратиться ко мне, называйте меня Меришкой. И постарайтесь на «ты».

– Но я не смогу…

– Отлично сможете. Говорите же вы «ты» всем другим. И Сеньке, и даже его деду. А я давно уже не княжна. И вы не мальчик из приюта. Благодарю за содержательную беседу, товарищ Рябченко. Прощайте.

– Мери, постойте! Я хотел только вам сказать…

Однако Мери уже кинулась прочь. Слезы сжимали горло, мешая дышать, но она летела вперед, не разбирая дороги, и сама не поняла, как выскочила в розовый круг света от гаснущих углей перед шатром деда Ильи. Табор уже спал, между палатками не видно было ни одного человека. Мери проскользнула в шатер, ничком повалилась на перину и зарылась лицом в подушку.

Рябченко, оставшись один, сразу же как подкошенный опустился в мокрую траву, стиснул рукой простреленное плечо. Тяжело дыша, принялся ждать, пока утихнет жгучая боль. Вокруг было тихо. Луна скрылась, со степных холмов словно разом сдернули голубоватое покрывало, наступила темнота. У реки слабо ухал сыч. Возле табора светился, мигал крохотный огонек, доносилось тихое лошадиное фырканье. Легкий порыв ветра пошевелил траву рядом с командиром. Рябченко поднял голову. Глядя на заросли ковыля в нескольких шагах, хрипло спросил:

– Кто здесь?

– А я вас, товарищ комполка, упреждал, что рану в конце концов разволнуете, – послышался спокойный, слегка сердитый голос, и из ковыля во весь рост поднялся Сенька. – Ну чего вас за Меришкой вдогон понесло? Дело это разве – человеку в вашем чине, да еще с болестью, за девками по степи носиться? Еще спасибо скажите, что Меришка вам в морду не съездила. У цыганок оно не залеживается…

– Ей, Смоляков, воспитание не дозволило, – не поднимая глаз, произнес Рябченко.

– Да нет. Просто вы ж ранетый, а ей, дуре, жалко. – Сенька помолчал. Провел ладонями по траве, с силой протер лицо. Шумно вздохнув, проговорил: – Идемте до табора с божьей помощью. Я пособлю. По-глупому выйдет, ежели все заботы вхолостую пропадут да помрете вы тут у нас.

– Я скоро уеду, Смоляков. Ты мне коня обещал. Дашь?

– Ну, обещал… Ну, дам… – Сенька легко вскочил на ноги, помог подняться, несмотря на протесты, и Рябченко. – Идемте, товарищ комполка. Светать уж скоро начнет, а вам отдыхать надо.

Перед самым рассветом, когда под высоко поднятым полотнищем Сенькиного шатра стала рассеиваться плотная ночная мгла, Дина не выдержала и, опершись на локоть, шепотом спросила:

– Ты почему не спишь? Сколько можно там пыхтеть? Утро скоро, мне в станицу идти… Что ты? Болит что-нибудь?

– Нет, ничего, – отозвался из темноты Сенька. – Ты спи… Я сейчас к коням пойду.

– Пять раз уже выходил. – Дина села. – Ну, что такое? Можешь ты мне сказать? Не чужие ведь! Я тебе все-таки сестра!

Из темноты явственно послышался смешок, но Сенька ничего не ответил. Помолчав, Дина начала снова:

– Я же никому не скажу, ты знаешь. Это ведь из-за Меришки? Верно?

Дина задала вопрос наобум и облегченно вздохнула, услышав яростное ответное сопение из потемок. «Научилась все-таки гадать, вот бы мама порадовалась…» – грустно улыбнулась она. Вслух же произнесла:

– А что ты мучаешься? Вам с ней недолго терпеть осталось. Мы уже к Крыму подъезжаем, и там я сразу от тебя уйду. Куда угодно – в ресторан петь, в госпиталь сестрой, только прочь отсюда.

– Эк тебе табор-то поперек горла, – спокойно отозвался Сенька.

– Да, – пожала печами Дина. – Я и не скрывала никогда.

– А ей? Меришке?

Дина задумалась. Сенька ждал.

– Она говорит, что ей здесь хорошо, – наконец медленно заговорила Дина. – Может быть, так и есть. Я этого не понимаю, не чувствую, но… Мери никогда не врет. Я иногда думаю, что… – Она запнулась.

Из темноты послышался шорох: Сенька, скатившись с перины, придвинулся ближе.

– Ну, говори уже, раз начала!

– Не буду, – вдруг решительно отказалась Дина. Она даже шлепнула себя по губам и сморщилась от боли. – Не буду ничего говорить, отстань! Мало ли что мне в голову приходит, все же по себе судят! А вдруг это неправильно, неверно? А ты себе в голову возьмешь? Все, морэ, все, не спрашивай… и вообще, мне уже за водой пора!

Дина вскочила, но протянувшаяся из темноты рука Семена поймала ее за запястье, вынуждая сесть снова. Вздохнув, Дина опустилась на перину. Снаружи донеслось сонное зевание, невнятная ругань, грохот ведер: кто-то из молодых женщин уже поднялся.

– Меришка сегодня с гаджом разговаривала, – хрипло сказал Сенька. В предрассветных сумерках Дина не могла разглядеть его лица. – С комполка моим. Там, возле речки…

– Мери? – поразилась Дина. – Разговаривала с ЭТИМ?! Да она с ума, что ли, сошла, о чем?!

– Ну… Она – не ты, она может почему-то. Целый час с ним там, на обрыве, стояла. А я рядом в ковыле сидел.

– Они тебя видели? – испугалась Дина.

– Еще чего… – невесело усмехнулся Сенька. – Нет, ты не думай, ничего такого, они просто разговаривали. Много чего говорили, я и половины не услыхал, только Меришка обещала, что никуда из табора не пойдет.

– Но… чего же ты тогда боишься? – осторожно спросила Дина. – Конечно, она никуда не уйдет. Мери тебя любит, я наверное знаю. Да ей и идти-то некуда.

– Отчего ж? – Сенька отвернулся, зачем-то попробовал на крепость невидимую в темноте жердь шатра. – Скоро Крым, ты сама говорила. Господа ваши там. Меришка – княжна кровная, своей у них будет. Она, как и ты, может – в ресторан, в больничку… На должность грамотную какую… А может и за море с господами уехать. Ей ведь там место, а не здесь, разве я не понимаю? Сюда ее как щенка в прорубь кинули, что с того, что она до сих пор лапками загребает?

Голос его тяжелел с каждой секундой; говоря, Семен не смотрел на Дину, и она тщетно придвигалась, стараясь заглянуть ему в лицо.

– Боже, да с чего ты взял, никогда в жизни Мери…

– Брось. Ты правду говорила, раньше ей просто деться было некуда.

– Да зачем же ты ей совсем не веришь?! – вскричала Дина и сразу, опомнившись, зажала рот рукой и испуганно оглянулась. – Она ведь любит тебя, черт бессовестный!

– Ну так и я ее люблю. Даже ночью в глазах стоит, сил нет никаких… И что с того? Меришке эта жизнь наша к чему? Ничего здесь такого нет, что вам с ней надо. Я же сколько раз слушал, как вы говорите про всякое ученое, – и ни черта не понимал! Ничего! Она же за меня выйдет – через месяц с тоски сдохнет! Понимаешь ты?! Она-то не понимает еще, а ты?!

– Понимаю… – тихо сказала Дина, находя в темноте его руку. – Ой как понимаю…

– Я знаю, что она не врет! Меришка и врать не может, у нее все на лице тут же светится, как добывать-то с вами ходит, не знаю! И это не потому, что она ракли! Раклюхи тоже разные бывают! Вон – дуры деревенские, которым вы гадаете, за всю жизнь ничего лучше самовара не видали! А она… и ты… Кабы не война, – разве бы вы сюда жить пришли?!

– Никогда! – твердо произнесла Дина.

– Ну вот… Здесь же ни книжек, ни тиятра вашего, ни разговоров умных… Одно знай: торбу на плечо и – под заборами канючить… Таборные бабы всю жизнь так живут, они другого не знают. А возьми их из-под телеги да в город засунь – на стену с тоски полезут. И Меришка через полгода как собака на луну взвоет. И что? И что тогда, я тебя спрашиваю?! Что я ей, когда я двух букв не сложу? И ничего такого не знаю, что она знает?

– Постой, послушай… – Дина отчаянно искала слова, чтобы успокоить брата, от острой жалости разрывалось сердце. В глубине души она чувствовала, что Сенька прав, прав в каждом своем слове, но и подтвердить ему эту правоту она не могла. – Но ведь… но ведь наша бабка как-то жила с дедом? Все было так же, она – городская, грамотная, певица была, по ней князья с графьями с ума сходили. А дед – таборный, конокрад… Пошла же она за ним? И ничего, всю жизнь прожили, дед ее любил…

– Прожили… Много ты знаешь. Понятное дело, прожили, коли детей шесть человек. Куда денешься? Только она всю жизнь мучилась.

– Это бабка тебе рассказывала?

– Не… Другие.

Дина растерянно умолкла, машинально гладя брата по плечу. Молчал, тяжело дыша, и он. В прореху шатра осторожно заглянул первый, еще блеклый луч, упал на синий, в горошек, угол подушки, запутался во встрепанных Сенькиных волосах.

– Я уеду, – хрипло, не поднимая головы, сказал Семен. – Гаджо мой обратно на войну рвется, шашкой махать. Пойду с ним.

– Воевать?!

– Как выйдет. Может, сопровожу только. Одного его если поймают – живо в расход пустят, а вдвоем мы с ним – цыгане и цыгане, кому нужны?.. Разве что коней отберут, ну так не впервой… Тебя оставить уж спокойно могу, Мардо из табора смылся. Верно, и не вернется больше, что ему тут…

– Но… ты-то вернешься? Вернешься? Пшалинько?![36] – Дина вдруг кинулась ему на шею, и Семен с изумлением почувствовал, как горячие капли просачиваются сквозь рубашку. – Господи, дура я какая… Да что ты себе в голову взял, что за глупости мне говорил тут?! А я, безголовая, слушала и поддакивала… Меришка мне никогда не простит! Ты ведь у нее один свет в очах, я же вижу, у нее все мысли про тебя! Сенька, ради бога, не дури, не мучай Меришку и себя тоже! Да бог с ним, с этим гаджом, пусть добирается как знает, и так одни неприятности из-за него… Останься, прошу тебя! Не надо! Посмотри, что вокруг творится, люди озверели, ни за что пропадешь!

– Да что ты, дура, как по мертвому голосишь? Вернусь…

– Когда?!

– Не знаю. И хватит выть, иди лучше вправду воды принеси. – Сенька с силой оторвал от себя руки сестры. Глядя ей прямо в лицо, сумрачно предупредил: – И не дай бог кому скажешь, о чем мы тут толковали. Ты мне слово давала. Никому… а ей – тем боле. Ясно?

Дина, давясь рыданиями, навзничь упала на перину. Сенька встал и, не глядя больше на сестру, быстро вышел из шатра. Над степью уже разворачивался бледным сиянием рассвет, гасли звезды, таял, растворяясь в набежавших ранних облачках, поблекший лунный диск. От шатров слышались сонные голоса цыганок. Спины лошадей матово блестели от росы. Вороной, которого хозяин никогда не спутывал, подбежал и ткнулся в плечо Семена. Тот, зло оттолкнув коня, быстрым шагом пошел к реке. Вороной с минуту задумчиво смотрел себе под ноги; затем тряхнул головой и неспешно тронулся следом.

Через три дня обнаружилось, что ни красного командира, ни Сеньки в таборе нет. Пропали также и вороной, и гнедая кобыла деда Ильи, приблудившаяся к табору после боя под Безместным.

– Сманил-таки, черт, парня… – яростно плюнул в остывшие угли костра дед Илья. И ушел в шатер, не слушая ни тихих всхлипываний бабки, ни рыданий Дины.

Цыгане растерянно переглядывались. То, что красный гаджо, едва встав на ноги, умчался воевать, новостью ни для кого не казалось. Также никто особенно не удивился уходу Сеньки: некоторые даже недоумевали, как он выдержал в таборе два месяца – после того, что случилось весной. Да и с Динкой все это время они спали врозь и почти не разговаривали… Но никто не мог понять, отчего рыдает, как сумасшедшая, Дина, которая, по мнению цыган, от счастья должна была плясать и скакать вокруг табора без устали. Несколько любопытных девчонок подобрались к шатру Дины на разведку – и тут же кинулись прочь с испуганным писком: заплаканная бабка Настя замахнулась на них сковородкой.

– Чтоб духу вашего здесь не было, вороны безголовые, с вашими языками! Не до вас, трещотки! Поналезли, до всего им дело есть, всюду свои носы длинные просунут, пошли вон!!! Без вас тошно!

И никто не заметил, как Мери, прямая и тоненькая, не опуская головы, уходит прочь от палаток.

Она дошла спокойным, мерным шагом до берега реки, поднялась на обрыв… и тут силы оставили ее. Без единого слова, как подкошенная Мери упала на колени, затем – навзничь на теплую, еще сырую от росы траву, зарылась лицом в жесткие стебли. Сухие рыдания колом встали в горле, и девушка вдруг почувствовала, что кричит – кричит беззвучно, отчаянно, колотясь о землю головой, так, как не кричала она даже в день гибели матери. От безнадежной смертной тоски в глазах стояла тьма. Мери задыхалась от слез, и жуткое осознание того, что теперь она действительно одна, что рядом с ней – никого, надвигалось все ближе.

Солнце уже поднялось высоко над степью, когда Мери кое-как сумела оторвать от земли отяжелевшую, разламывающуюся от боли голову. Шатаясь и оскальзываясь, девушка спустилась к реке, зашла по пояс в воду – быструю, чуть слышно журчащую, водоворотами закручивающуюся вокруг ног и вздувшейся юбки. Под босыми ступнями катались, скользили камешки; юркие рыбки, с испугом разлетаясь в стороны, задевали колени. Наклонившись, Мери долго плескала воду себе в лицо. Наконец, убедившись, что это не помогает и слезы продолжают ползти по щекам, она глубоко вздохнула и погрузилась в воду с головой, не закрывая глаз. От холода захватило дух, перед глазами задрожала зеленоватая, стеклистая, высвеченная солнцем вода, Мери увидела рядом с собой собственные косы, превратившиеся в кусты колышущихся водорослей, бледное пятно солнца наверху. В груди закололо, и она с шумом, подняв столб брызг, выскочила на поверхность.

– Меришка, Меришка! Меришка-а-а! – донеслось от табора сразу несколько девичьих голосов. – Меришка, кай сан? Традаса! Традаса![37]

Охнув, Мери кое-как отжала косы, протерла глаза и, путаясь в тяжелой, облепившей ноги юбке, помчалась к табору, где цыгане уже сворачивали шатры.

До Крыма добирались две недели, и все эти дни она прожила как во сне. Мимо проплывала цветущая голубыми и желтыми шарами, пестрая, будто цыганская шаль, бесконечная степь, опрокинутое над ней прозрачное небо, багровые с золотом закаты, розовые, ясные восходы, теплые вечера, седой туман над балками, костры, горящие перед палатками, низкие, дрожащие звезды над ними. Словно сквозь пуховую перину, доносились голоса цыган, смех девчонок, лошадиное ржание, скрип колес и звон посуды, песни по вечерам. Время от времени через эту перину пробивались вопросы, кто-то о чем-то спрашивал ее, Мери что-то отвечала, но что – не помнила уже мгновение спустя. Слез не было – даже по ночам, – но и сон не приходил тоже. Лежа на разостланной перине возле угасших углей и смотря в фиолетовое, в россыпи мерцающих искр небо над головой, Мери все думала: почему?.. Почему он ушел, почему ни слова не сказал ей, не захотел проститься, не предупредил даже взглядом?.. И надолго ли? И вернется ли? А если вернется, то к ней ли?.. И как же, боже мой, как тут она без него?..

Цыгане добрались до Ялты теплым, душноватым вечером, обещающим ночную грозу. Солнце село в тяжелые тучи, напоследок высветив все небо алыми тревожными полосами, в степи примолкли птицы, стихли кузнечики. За лиманом уже лениво погромыхивало, но ветра еще не было, и степной ковыль стоял неподвижно. Цыгане, озабоченно поглядывая на небо, торопились с ужином, прятали в шатры подушки и перины, цыганки снимали с колючих кустов выстиранное белье. Мери сидела у шатра деда Ильи, равнодушно наблюдая за тем, как в котелке бурлит варево, и изредка помешивала его ложкой, привязанной к длинной палке. Старая Настя возилась с подушками, вполголоса напевала. Мери машинально прислушивалась к сложной, смутно знакомой мелодии без слов, силясь вспомнить, что это за романс.

– Меришка! Меришка! Эй, Меришка, ты окаменела, что ль, милая моя?! Девки, вот, ей-богу, сейчас водой ее оболью!

– Нет… Что?.. – С трудом очнувшись от своих мыслей и сообразив, что ее уже давно зовут и дергают за рукав, Мери помотала головой. Подняв глаза, увидела, что перед ней стоят человек шесть девчонок – серьезных, нахмуренных.

– Чего вам, чаялэ?

– Да ничего. Мы – так… – запинаясь и почесывая одну босую ногу о другую, за всех ответила большеротая Брашка. – Мы знаешь чего? Вот…

В тот же миг что-то посыпалось на колени Мери. В первое мгновение она испугалась и чуть не вскочила, но тут же увидела, что Брашка трусит ей на юбку из своего подвязанного подола черешню. Ягод было много – крепких, темно-красных, лоснящихся. Две из них нырнули в котел, и Брашка отважно сунулась за ними голой рукой.

– Что это?.. – растерянно спросила Мери.

Но Брашка, от души чертыхаясь, изо всех сил дула на обожженные пальцы, и за нее ответила Сима:

– А вот тебе… ягодки. Мы сегодня в город бегали, дачу там нашли брошенную, а в саду черешни!.. Мамочка моя! Мы сами вот так объелись! – Симка провела испачканной ладонью по горлу. – И младших накормили до того, что вон икают сидят! А у Милки даже с пузом худо сделалось, из ковыля, несчастная, не вылазит! И тебе тоже принесли. Ты ешь, ешь, она такая сладкая!

Никакой черешни Мери не хотелось, но, чтобы не обижать подруг, она сунула в рот самую большую. Рот наполнил кисловатый терпкий сок. Девчонки стояли поодаль и сосредоточенно наблюдали за тем, как она ест. Доедая восьмую ягоду, Мери заметила, что подружки переглядываются и чуть заметно толкаются локтями. Брашка, поймав удивленный взгляд Мери, посмотрела на остальных, глубоко вздохнула и решительно уселась возле огня.

– Мы тут подумали – что ты убиваешься? Брось, родная, много чести ему… Да уехал – и черт с ним, скатертью дорога, не тут же ему оставаться было? И потом, в жизни-то всякое бывает, может, еще и перевидаетесь… ежели не убьют его.

– Кого?.. – одними губами спросила Мери, чувствуя, как плывет и дрожит перед глазами огонь костра.

– Да гаджа же! – вытаращила глаза Брашка. – Сенькиного комиссара! Ты ведь за ним страдаешь, правда? Ну его кобелю дохлому под хвост…

– Да с ума вы, что ли, посходили?! – завопила Мери так, что Брашка отпрянула, а Настина песня за шатром стихла на полуслове. – Я – за гаджом?! Да… да… ей-богу, вы… ополоумели совсем!

– Ну вот, а я что вам всем говорила, дурам?! – победоносно заявила Брашка, оборачиваясь к по-другам. – Что наша Меришка – вовсе безголовая, чтобы по комиссару пропасть? Других, получше, нет будто! Меришка, вот тебе крест истинный, это не я придумала, все они!

Мери, совершенно ошеломленная, могла только открывать и закрывать рот. А глазастая сумрачная Симка, резким движением откинув за спину спутанные волосы, села рядом, грубовато обняла Мери за плечи, свободной рукой подняла самую большую черешню, потерла ее о замызганный подол и сунула в рот княжне.

– Ешь, родимая… Глупые они. Ты, верно, мать вспомнила? Все это время на комиссара Сенькиного смотрела и, поди, вспоминала… Сердце-то болит? Ничего, милая, все проходит помаленьку. Вон, у нашей Милки тоже мамка запрошлогодь померла, Милка уж как плакала, а теперь успокоилась. Мы ж все там будем, обожди, жизнь проживешь – и увидишься у бога в доме с мамкой-то… Ага…

Тяжкий удар грома потряс степь, и испуганный девчоночий визг взлетел над табором. Мери запрокинула голову. Наверху сходились темно-синие страшные тучи с дымящимися краями, по которым то и дело пробегал короткий голубой проблеск молнии. Холодные капли замолотили по траве, по прибитой пыли, дождевая завеса, еще просвеченная последним низким лучом солнца, повисла между палатками. Стайка девушек с писком кинулась под полотнище шатра, Симка дернула за руку Мери, и та метнулась следом, на ходу вытирая мокрое от слез и дождевых капель лицо.

– Ты понимаешь, чего эти курицы-то так волнуются? – давясь смехом, шептала ей на ухо Симка, забираясь под старую Настину перину и увлекая за собой Мери. – Ты ведь им две недели назад начала сказку рассказывать… Ну, про то, как один цыган на ведьме женился, а у него еще дочка-красавица была… Помнишь? Ну, так им же интересно, что дальше-то сталось, а ты ходишь и молчишь! И к костру вечером не идешь, и купаться с нами не бегаешь! Грустная такая ходишь, теребить тебя даже совестно, и баба Настя ругается – отлезьте, кричит, от нее, кобылищи, не до вас ей… Ну, мы, сколь могли, терпели, а нынче Брашка наша говорит: давайте ей хоть черешни принесем, авось наестся, подобреет да дальше расскажет, что там было…

Договорить Симка не успела: Мери расхохоталась. Вместе с безудержным смехом из глаз брызнули новые слезы, и она долго не могла успокоиться, уткнувшись лицом в колени и содрогаясь всем телом. А снаружи уже гремело вовсю, и капли дождя шуршали, сбегая по полотнищу шатра, а внутри было сухо, и из-за каждой пестрой подушки, из-под каждой перины глядели выжидающие черные глаза.

– Ну, бог с вами, сейчас… – Мери вытерла нос, глубоко вздохнула и наморщила лоб, вспоминая гоголевскую «Утопленницу». – Слушайте дальше. Значит, сидит вечером цыганочка в шатре и дрожит, глядь – опять крадется к ней страшная кошка! Испугалась девушка, схватила со стены отцовскую саблю… то есть топор, – и ка-а-ак бросит в ту кошку! Лапу с когтями разом отрубила! Кошка завизжала человечьим голосом – и прочь из шатра, а цыганочка без чувств свалилась…

Солнечный луч снаружи погас, стало сумрачно. Между палатками шелестел, заливая шипящие угли костра, дождь. Ворча, старая Настя внесла в палатку дымящийся котелок, села у входа. Взглянула на Мери, сидящую в окружении девчонок с открытыми ртами и вытаращенными глазами. Глубоко вздохнула, перекрестилась. И, отвернувшись, тихо заплакала.

…Сзади зашуршали шаги, и Мери, вздрогнув, обернулась. За ее спиной стояла старая Настя, внимательно, встревоженно смотрела на нее. Только сейчас Мери заметила, что сидит на берегу лимана уже долго и вокруг давно стемнело.

– Мы тебя ужинать ждем, девочка, а тебя все нет, – помолчав, сказала старая цыганка. – Дед беспокоится. Уж половину папирос, какие ты притащила, скурил. Хорошие, говорит.

– Ну и слава богу. Я иду. Уже иду. – Мери поднялась. – Как там Юлька? Пирожные назад не пошли?

– Куда там! Как родные остались! – махнула рукой старуха. – Ты, если можешь, не сердись на нее. Она в тяжести сейчас, а у баб в это время голова вовсе дурная делается. Да она и до своего мужика больная. Вот клянусь тебе, девочка, как до Митьки дело доходит – Юлька словно отродясь никаких мозгов не имела! И отчего так получается?

– Она его любит, – вздохнула Мери, вытаскивая из воды полное ведро. – Тут уж ничего не поделаешь.

Старая Настя вздохнула в ответ. Пропустила Мери впереди себя и неспешно пошла за ней к табору.

* * *

Вечером постучали в дверь. Стук был коротким, крепким, спокойным, но все цыгане, сидевшие в нижнем зале Большого дома, подняли головы и встревоженно переглянулись. За окном спускались ясные, розовые летние сумерки, в разросшихся кустах сирени взахлеб, самозабвенно щелкали соловьи, и Нина, слушая их, чуть не по пояс высунулась в распахнутое окно. Она первая заметила высокую фигуру в шинели, поднявшуюся на крыльцо.

– Ромалэ, халадо кэ ямэ явэла…[38] – едва успела сказать она, а красноармеец уже входил в зал.

Цыгане как один поднялись навстречу незваному гостю. Разом умолкли игравшие на полу дети, украдкой перекрестилась старуха Стеша. Мишка Скворечико, младший Стешкин внук, этой весной вернувшийся с фронта, опустил газету и поднял худое, некрасивое лицо с длинным носом, за который еще в детстве и получил прозвище.

– Мишка, пучь… – тихо проговорила Нина. – Кон лэскэ чебинэ, мэ?..[39]

– Ну, дылыны, палсо ту лэскэ…[40] – неуверенно шепнул Мишка, поднимаясь. – Здравствуйте, товарищ, что случилось?

– Так что бумага до вас, граждане цыгане, от Чрезвычайной комиссии, – сурово произнес очень молодой красноармеец, для солидности сдвинувший на глаза буденовку. – Примите пред… напи… сание.

Мишка взял в руки твердый желтый конверт. Цыгане сразу же окружили Скворечико и, вытянув шеи, становясь на цыпочки, старались взглянуть на бумагу. Несколько женщин бросились за солдатом.

– Миленький, драгоценный, а про что бумага-то? Что от нас хотят? Мы люди бедные, взять у нас нечего, мы супротив новой власти никогда и в мыслях не держали, что в бумаге твоей сказано?

– Знать не могем, – отрезал тот и, грохнув сапогами, вышел за дверь.

Нина, не сводя глаз с конверта, медленно перекрестилась. С того дня, как она была вызвана на допрос к следователю Наганову, прошел почти месяц, из ЧК за ней больше не приходили, и Нина понемногу начала успокаиваться. Но сейчас, едва увидев красноармейца, она почувствовала, что этот визит напрямую связан с ней, и сердце забухало тяжело, размеренно, громко, заглушая беспечный свист соловьев за окном. Машенька, волоча за ногу своего мишку, подошла к матери, вопросительно подергала ее за юбку. Нина машинально пригладила кудряшки дочери, вздохнула и решительно повернулась к столу.

Конверт уже был разорван, «преднаписание» разглажено на скатерти, и Мишка, склонившись над ним в окружении взволнованно сопящих цыган, читал:

– «Приглашение. Просьба к гражданке Нине Молдаванской и ее хору явиться на вечер в ЧК 25 июня в 21 час». Ниже стояла подпись Наркома внутренних дел.

– Вечер в ЧК?.. – растерянно переспросила Нина. – Но… почему?..

– Фу, слава богу! – облегченно выдохнул Мишка, отодвигая бумагу, и улыбнулся, показав белые, крупные, чуть выступающие вперед зубы. – Нинка, не пугайся, это они тебя петь зовут! Сама вот прочти, вечер у них!

– Меня?! А… почему меня?.. – Нина, недоверчиво взяв в руки бумагу, пробежала глазами неровные, отпечатанные на плохой машинке строчки. – Господи… только этого мне не хватало!

– Чьему-чьему хору?!! – вскинулась вдруг худенькая, остролицая певица Таня Трофимова по прозвищу Лиска. – Да что же это за светопреставление! Ромалэ, вы слышали?! У этой раскрасавицы, оказывается, хор свой имеется! Хоревод она у нас теперь! Чичас юбку сымет, штаны с казакином наденет и с гитарой впереди хора встанет! Усы только отрастить надо! Дэвла-дэвла, как родились и крестились, не слыхали такого! Нинка, бессовестная! Отвечай, что ты гаджам-начальникам в запрошлый раз наврала?!

– Господь с тобой, дура, – равнодушно, думая о другом, отозвалась Нина. – Какой такой мой хор? Гаджэ ведь – что они понимают…

– Не закипай, дочка, – добродушно произнес Танькин отец. – Ежу понятно, что им Нинка на праздник нужна, а про нас для приличия прописали. Ну, девочка, возьмешь-то «хор свой» с собой?

– Ай, дядя Петя, не до шуток сейчас, ей-богу… – досадливо отмахнулась Нина и повернулась к Скворечико, который, стоя у окна, озабоченно перечитывал бумагу. – Миша! Ну, скажи, что делать-то?

– И правда, Мишка, что ты там встал, как статуя? Что делать-то?! – вклинилась Танька.

– А что тут поделаешь, – пожал плечами Скворечико, кладя бумагу на подоконник и серьезно глядя на взволнованную Нину. – Первый раз, что ли? Одевайтесь, наряжайтесь, и – вперед, в атаку! А мы сзади подыграем…

– Бессовестный, голова твоя пустая, смеешься еще, ух!!! – рассвирепела Танька. – Это тебе не в клубе перед солдатней скакать! Это же Чека! Им не потрафишь – сейчас всем хором в подвале окажешься!

– Нужна ты им, дура… – неуверенно буркнул дядя Петя. – Там и без тебя найдется кем подвалы-то набивать.

Но цыган уже словно волной сняло с места – и шумное пестрое кольцо заволновалось, загалдело вокруг Мишки и Нины.

– Эй, вы, разученые, как будем-то? Сколько народу поедет, кого брать? Чего петь станем? Плясуний молодых – хоть реку ими пруди, а петь кто будет? Кроме Нинки-то – кто им нужен?

– Но как же, скажи, им петь романсы? – растерянно спросила Нина, глядя в черные блестящие глаза Мишки. – И я-то почему, господи?..

Мишка молчал.

Поздней ночью на столе горела оплывшая свеча. Из открытого окна тянуло сквозняком, пламя свечи билось, отпугивая суетящихся вокруг него мотыльков, но вздувавшаяся над подоконником кружевная занавеска опускалась, огонек выравнивался, и мотыльки возвращались, крутясь вокруг свечи бледным хороводом. Из сада пахло расцветающим жасмином, с крыши доносились утробные завывания кошек. Мишка Скворечико сидел за столом и ладонью пытался отогнать ночных бабочек от свечи. Нина, кутаясь, несмотря на теплую ночь, в огромную шаль с кистями, нервно ходила по залу. Ее тень металась по стене, то вырастая до огромных размеров, то съеживаясь в лохматое пятно.

– Мишка, я боюсь, понимаешь – боюсь, – шептала Нина, глядя в темный квадрат окна. – Вот животом чую – не к добру все… Да выкинь ты ее, ради господа, как ты можешь ЭТО в руки брать?!

– Пхэнори, ты дура, – спокойно отозвался Мишка, выпуская из ладони суматошно метнувшуюся к окну мохнатую бабочку. – Что тебе не к добру? Перед чекистами выступать? Тебя же не на допрос зовут…

– Лучше бы на допрос, – с сердцем произнесла Нина, остановившись у окна и судорожно скомкав в кулаке занавеску. – Ты понимаешь, что здесь, в Москве, меня не знает никто? Что я Ниной Молдаванской только в Питере стала, там и пела, там и известная была? Здесь, в Москве, другие певицы! И Танька, между прочим, правильно взвилась, она-то тут познаменитей меня будет!

– Ну и что? Может, кто-то из ЧК в Питере бывал. Видел тебя. Всякое же случается, а в Москве сейчас столько народу разного намешано… – Мишка задумался. – Как хочешь, сестренка, только, по-моему, зря у тебя хвост горит. Я вот считаю, что это даже и лучше.

– Дэ-э-эвлалэ… – зашлась горестным стоном Нина. – Да что тут лучше, что тут может быть лучше, я этих чекистов до смерти боюсь! Я с перепугу последний голос потеряю! И скажи на милость, как я с такой головой на люди выйду! Волос едва отрос, торчит, как у беспризорника!

– Сейчас у пол-Москвы так торчит…

– Я – не пол-Москвы! – взвилась Нина. – Я – артистка! Нина Молдаванская! Я не могу с таким гнездом вороньим на голове перед людьми выступать!

– Платком повяжешься. – Мишка встал, подошел к ней. Не оборачиваясь, Нина услышала чирканье спички, затем почувствовала перебивший аромат жасмина крепкий запах махры. – Нинка, да ты пойми, что это очень хорошо. Это нашим может сильно помочь. – По тому, что Скворечико начал чуть заметно заикаться, Нина поняла, что он волнуется, и удивленно повернулась к нему.

– Чем поможет, Миша? Мы и так теперь все такие насквозь советские стали, что плеваться хочется! Вспомни, отцовский хор еще в восемнадцатом по рабочим клубам пел! Сам нарком Луначарский его слушал и хвалил! Куда же больше?

– А потом здесь у нас убили комиссара и солдат, – в тон Нине со вздохом добавил Мишка. – И в ЧК до сих пор не знают, чьих это рук дело. Про Мардо никто из наших ведь не скажет.

– Ну и пусть думают, что мы тоже ничего не знаем!

– Нинка! Всю твою семью из дома в тот же вечер как ветром сдуло! Всех до единого! В доме одни покойники остались!

– Но что же маме было делать? И другим тоже?! – завопила, потеряв самообладание, Нина. – Сидеть на месте и дожидаться, пока всех в подвалы посажают? Конечно, они со страху убежали!

– Это мы с тобой понимаем, сестра. А в ЧК не понимают. Вспомни, сколько здесь на Живодерке арестов было, всех на Лубянку перетаскали! Тебя – и то поволокли, не успела ты в Москве показаться! Даже бабку Стешу – и ту вызвали!

Несмотря на серьезность разговора, Нина невольно улыбнулась: цыгане до сих пор в красках рассказывали друг другу, как бабка Стеша, в прошлом – знаменитая певица Степанида Трофимова, всю жизнь пропевшая жестокие романсы для московских аристократов, прикидывалась в ЧК выжившей из ума таборной бабкой: «Ась? Сой? А-а-а, не-е, миленько, по-русски не знаем… Мы – цыганка, не понимаем по-русски… Хде? Третьего дни?.. Ни-и, дома не были… А сой-то было – вясна али лето?.. Зима-а-а… Так спали ж… Закон у нас такой, зимой – спать… Сой? Мы? Ни-и, родненький, мы не медведи, мы цыгане, люди дикие, ты себе там все как следоваит пропиши…»

– Нинка, если этот вечер в ЧК хорошо отпоем – нам от Советов веры больше будет, – внушительно произнес Мишка. – Они знать должны – цыгане с властью дружат.

– Морэ, но что же им петь?! – Нина в отчаянии запустила пальцы во встопорщенные короткие кудри. – Что?! Это же все-таки не солдатня в казармах! «Валенками» не отделаешься!

– Все то же самое, – отмахнулся Мишка.

– Ты ведь сам говоришь – нужно, чтоб они поняли, что мы до пяток советские… – Нина задумалась, морщась от соловьиного щелканья, перебивающего ее мысли. – Может, «Интернационал» им спеть?

– Можно на всякий случай… только кто его знает, кроме нас с тобой? – усмехнулся Мишка.

– Научим, ничего! – Нина одним прыжком оказалась за столом. – Ты сколько куплетов помнишь? Я – только первый, да еще в середке немножко!

– А я весь конец напрочь забыл, – сознался Мишка. – Принеси бумажки, запишем, а завтра с цыганами сражаться пойдем.

Скворечико оказался прав: битва на следующий день состоялась такая, что Большой дом дрожал каждым своим бревнышком.

– Я?! «Тырцанал»? Для Чеки?! – верещала на всю Живодерку Танька Трофимова, воинственно уткнув в бока кулаки. – Да вы ума лишились, милые мои?! Я за всю жизнь слов не выучу, их там как блох у собаки, и ни одного человеческого! Скворечико, миленький, ты башку мою пожалей, а! Давай я лучше «ура» кричать буду после каждой песни! Громко! Так постараюсь – по всей Лубянке стекла вылетят!

– Слыхал? – тихо спросила Нина у Мишки, который стоял посреди комнаты с листочком бумаги в руках и, чтобы не смеяться, делал вид, что старательно изучает текст «Интернационала». – Слов она не выучит! «За жаркий миг, за шепот сладострастья…» всю жизнь учила как миленькая, а теперь – не выучит… Ох уж мне цыгане… Лень-матушка вперед их всех родилась!

Остальные хористы только переглядывались и, понимая, что не родился еще тот, кто перекричит Таньку Трофимову в минуту ее вдохновения, благоразумно молчали.

За столом сурово откашлялся Танькин отец, дядя Петя, который до этого всецело, казалось, был поглощен настройкой своей знаменитой гитары, которую цыгане называли «душедергалкой».

– Ты, сорока, помолчи, не голоси на всю улицу, – внушительно произнес он, посмотрев на взъерошенную дочь хмурым взглядом из-под бровей. – И вы послушайте, что я скажу. Скворечико дело говорит. Он с этими красными всю ихнюю войну проскакал, и коли жив да цел остался, значит, дураком не был. И «Интырцынал» тебя, дуру, учить заставляет не для собственной радости. Поди, в солдатах той песни до тошнотиков наслушался. А господа наши сгинули и уж не вернутся… Пора бы вам, дурням, это себе в башку вбить. И начать по-советски жить переучиваться, коли не хотите детей своих голодом уморить. Скворечико, как думаешь, на сколько аккордиков эта песня ляжет?

И Нина поняла, что они с Мишкой победили.

Посовещавшись, романсов решили не петь вовсе: «Чеке господское не нужно». В арсенале хора имелись веселые, абсолютно благонадежные «Валенки», «Серьги-кольца», «Заморозил-зазнобил». Знаменитый Танькин романс «Эй, ямщик, гони-ка к «Яру» Мишка, поколебавшись, решил все же оставить, но лишь после того, как буржуйское «к «Яру» заменили на народное «в табор». «Что ты, барин, щуришь глазки» и «Пара черных цыганских глаз» были отметены, несмотря на слезные причитания солисток, по причине старорежимности и упадничества.

– Ну, а ты пой, что всегда пела, – посоветовал Мишка взволнованной Нине. – Если они тут тебя знают и отдельной строкой приглашают, значит, им твои песни и нужны.

– Какие, господи?! – вскинулась Нина. – Сам же сказал – романсов не надо!

– Ну… тогда что велят, то им и споешь, – отмахнулся Мишка, которому в самое ухо визжала Танька, оскорбленная до глубины души тем, что ее лучшие романсы оказались ненужными.

Нина снова встревожилась. Не слушая больше, как буянит Танька, как басит, уговаривая дочь, дядя Петя, как шумят нестройным хором остальные цыгане, она подошла к открытому окну и посмотрела вниз. В палисаднике буйно цвели разросшиеся пионы, за которыми никто не ухаживал с семнадцатого года. «Ничего им не делается… – подумала Нина, глядя на махровые, упругие бело-розовые цветы. – Растут сами по себе, надо хоть крапиву вокруг них выдернуть… Дэвлалэ, какое же платье надеть? Атласное, верно, не надо, еще в ЧК подумают, что богато живем. А никакого другого же нет… И если плясать, так атласное не годится… Может, просто юбку с кофтой, и шаль сверху повязать какую попроще?..» Бестолковые, короткие мысли суетились в голове, и Нина сама не замечала, как старается спрятаться за ними от главного – от того, что иглой сидело в голове со вчерашнего дня, с той минуты, как красноармеец положил на стол желтый конверт. Перед глазами неотступно стоял тесный кабинет с заваленным бумагами столом, открытое окно, за которым сходились грозовые тучи, грубоватое, темное, усталое лицо со светлыми глазами, широкие плечи, серый выцветший френч… Она даже имени следователя не могла вспомнить, и только фамилия – Наганов – билась в висках весь этот месяц. И прикосновение горячей ладони, накрывшей ее руку на медном шарике дверного замка, тоже ощущалось всей кожей, и негромкий хрипловатый голос отчетливо звучал в ушах: «Не могли ли мы встречаться прежде?» Нина никому не говорила о том, что уже целый месяц ломает голову: где они виделись с этим человеком? Сама она ничего не вспомнила, но почему-то уверена была, что следователь не придумал, что – да, случилась когда-то встреча, которая в памяти у Нины не сохранилась, потому что мало ли лиц проплывало перед глазами в те дни, когда она пела в ресторане «Вилла Родэ» и ее знал весь Петроград. А этот Наганов почему-то запомнил, но… но кто же он? Уж такую фамилию она бы не забыла… Нина злилась на себя, не понимая, отчего этот пустяк так мучит ее уже столько дней, ведь вполне могло оказаться, что Наганов просто пытался ухаживать, кто их знает, чекистов, – может, тоже мужики… Ловя себя на столь крамольной мысли, Нина задыхалась от ужаса и бросалась к зеркалу: «Посмотри на себя, чучелище! Посмотри на свою морду черную! И на патлы стриженые! На кого ты похожа стала, у тебя же – вон, седина светится! Два волоса целых! Три! Четыре! Вообразила о себе невесть что! Как же, сейчас вся Чека тебе в ноги повалится и разум потеряет! Позабудь, милая, кончились деньки золотые, тебе теперь только о дочерях думать, чтоб они, бедные, с голоду не померли!» Однако, безжалостно выдирая у себя над виском четыре седых волоса, Нина знала, точно знала: она не ошибается.

Но время шло. Минула неделя, другая, на допросы ее больше не вызывали, обрадованные цыгане бурно поздравляли Нину с тем, что она «дешево отделалась». Та соглашалась, досадуя в глубине души, что разрешения на выезд из Москвы ей в ЧК наверняка не дадут, а как хотелось уехать поскорее в Смоленск, к дяде и братьям!.. Но Нина понимала, что об этом нечего и думать, по крайней мере до осени. А осенью… мало ли что может быть? Слухи до Москвы доходили смутные, но цыгане знали, что разбитая белая армия нынешней весной снова подняла голову, что вся Таврия подчинена барону Врангелю, которого вовсю поддерживают союзники, что, возможно, господа все же вернутся…

«Скворечико, как думаешь, правда это?» – осторожно спрашивала она Мишку.

«Навряд ли, – пожимал плечами тот. – Белые слабы сейчас, ничего у них не выйдет. Это так… временно. Скоро все закончится».

Нина только вздыхала, чувствуя, что Скворечико прав.

Прав Мишка был и сейчас, когда говорил, что после успешного концерта в ЧК положение хоровых цыган укрепится в глазах власти. Но предстоящее выступление пугало Нину отчаянно – тем более что она чувствовала: Наганов причастен к этому приглашению. И к тому, что приглашали именно Нину Молдаванскую, петербургскую певицу, а не просто хор с Живодерки, известный всей Москве, который старые москвичи по привычке называли «васильевским» – по фамилии Нининого прадеда. «Глупости, глупости, ты с ума сошла!» – в сотый раз ругала себя она, глядя в палисадник на подергивающиеся сумерками пионы. Но ругань не помогала, и как никогда хотелось прыгнуть в окно, бегом домчаться до вокзала и сесть в первый попавшийся поезд с первыми встречными цыганами. От липкого ужаса холодела спина, а главное – никому нельзя было рассказать об этом. Никому – ни Мишке, ни другим цыганам.

Вечером поднялся ветер. Похолодало. Небо покрылось рваными клочьями облаков, закатное солнце залило его багровым киселем, изрезанным на западе длинными полосами сизых туч. Глухо шумели, качаясь и стуча ветвями, старые ветлы, летели вдоль безлюдной Живодерки сорванные ветром листья. Окна в Большом доме были красны от отражения падающего за Страстной монастырь солнца. «Ох, плохой знак…» – обреченно подумала Нина, сидя за столом вместе с другими и теребя кисти шали. Но в эти дни она так устала волноваться, что беспокойство уже не давило камнем на сердце, а едва зудело, как притихшая зубная боль. Даже развернувшийся минуту назад и сейчас находящийся в апофеозе скандал, который закатила Танька, не раздражал ее: только от особенно оглушительных Лискиных фиоритур, когда закладывало уши, Нина слегка морщилась и продолжала смотреть в залитое красным светом окно. В висках стучало: «Дура, дура, какая же дура…» – причем касалось это и Таньки, и ее самой.

Возмущаться, впрочем, было чем. Вроде бы уже тысячу раз обговорили и решили: шелка и атласы, у кого сохранились, на себя не наматывать, одеться ярко, но дешево, по-таборному; в дорогие шали не рядиться, взять платки попроще, всеми силами показывать чекистам, что цыгане – такие же нищие и голодные, как и прочее сознательное население. Боже упаси вешать на себя остатки фамильного золота, ведь выступать идут не в ресторан, и концерт будут смотреть не господа, а вовсе даже наоборот. Нина и Мишка по сто раз повторили это всему хору вместе и каждой цыганке в отдельности, старики строго подтвердили, на бурчание отдельных «несогласных личностей» обращать внимание не стали. И, как выяснилось, зря. Потому что Танька-Лиска перешагнула порог Большого дома во всем великолепии. Мало того, что она втиснула свои подсохшие за голодное время формы в изумительное крепжоржетовое платье, украшенное кружевами и атласной вышивкой. Мало того, что украшала это платье головокружительной цены персидская шаль, подаренная еще матери Таньки купцом-золотопромышленником, прожигавшим барыши в Первопрестольной. Мало того, что Танька умудрилась уложить свои действительно великолепные кудри в самую что ни на есть буржуйскую высокую прическу и повыпустить на шею локоны. Но в довершение этого подлая Лиска нацепила на палец золотое кольцо с немаленьким красным камнем, про которое клялась и божилась, что сменяла его на масло еще при Керенском, а в уши вдела бабкины изумрудные серьги до плеч.

Войдя, Танька подбоченилась, вызывающе задрала острый подбородок и сощурила глаза, обведя цыган воинственным взглядом. Нина, у которой уже не было сил ни на ругань, ни на уговоры, махнула рукой и повернулась к саботажнице спиной. Другие цыганки, ответственно нарядившиеся в пестрые юбки и таборного покроя кофты, «обогаченные» лишь кораллами и дешевыми монистами, возмущенно загудели.

– Танька, бессовестная! – выругался Мишка, вскакивая из-за стола так стремительно, что тот чудом удержался на месте. – Да что же это делается? Вчера твои уши, что ли, оглохли?! Сколько раз тебя просили! Гляди, все как люди, одна ты…

– Одна я как положено! – отрезала Танька. – Мы, слава богу, Трофимовы! Нас вся Москва знает, у моей матери в ногах ристакарты… ристакраты валялись, как снопы! На меня все Александровское училище и половина ниверситета ездила! А вторая половина деньги копила! Буду я с вами, голодранцами, в босяцких юбках перед людьми позориться! Особенно ежели приличные вещи в дому остались, не все на Сухаревку сволокли! Я, слава богу, пока еще Татьяна Трофимова, а не шваль с питерской помойки! И не сверкай на меня глазами, овца стриженая! – развернулась она в сторону Нины, которая одна осталась сидеть за столом. – Ишь, приехала, вздумала своей башкой лысой всю Москву на уши поставить! Явилась, всем на счастье, шалава обритая! Муж, поди, от позора помер и свекруха сбежала не оглянувшись, лишь бы с тобой не срамиться! Тьфу! Смотрите, люди добрые, вся Чека только по ней одной и страдает, так теперь она мне будет указывать, как на выход наряжаться! Сейчас, милая, оденусь по твоей указке и в ножки поклонюсь! Выкуси, родненькая!

– Ну, что ты с этой безголовой делать будешь… – безнадежно произнес Мишка, глядя на решительно вытянутый в сторону Нины костлявый Лискин кукиш. – Весь ум в голос ушел у бабы. Дядя Петя, ну скажи хоть ты ей…

Но тот только махнул рукой, не поднимая головы от своей «душедергалки». Его семиструнка в последние дни нещадно «фордыбачила», фальшивя в басах, требовалось менять колки и струны, но достать подходящие было совершенно невозможно, и старый гитарист мучился несказанно. На фоне фальшивящей «душедергалки» любые Танькины провокации выглядели детской игрой – по крайней мере, в глазах дяди Пети. Мишка это знал. Через головы цыган он посмотрел на Нину, мысленно спрашивая – что делать? И невольно вздрогнул, поймав взгляд мрачных, черных, длинных, знаменитых «дмитриевских» глаз. Последней мыслью Мишки было то, что нужно бы поскорей выкинуть дуру-Таньку в открытое окно и хоть так не позволить Нине ее задушить. Но сделать этого он не успел, потому что из-за стола выметнулся вихрь в черной шали и ситцевой кофте в горошек.

– Сука!!! – Никто из цыган и глазом не успел моргнуть, как Танька оказалась припертой к стене, а рука Нины яростно сжала ее аристократическую прическу. – Лубнища![41] – Второй рукой Нина несколько раз с силой, не жалея, «приложила» Таньку затылком и спиной о стену. – Я убью тебя! Не-мед-лен-но пошла переодеваться, дрянь паскудная, или я жилы тебе порву! Ты понимаешь, башка твоя деревянная, что не меня, а весь хор спалишь?! Вырядиться в царицу ей захотелось, а на людей – плевать! На всех плевать, лишь бы мне козью морду устроить! Да я на тебе, лахудра, сейчас ни единого волоса не оставлю! Как электрическая лампочка у меня, родная, станешь! Мои стригунки счастьем покажутся!

Перепуганная Танька придушенно пищала, тщетно пытаясь освободиться. Нина нависла над ней с окаменевшим, черным от бешенства лицом. Когда на ее плечо легла чья-то рука, она резко обернулась, уверенная, что сейчас разорвет любого.

– Брось ее, пхэнори, – с мягкой улыбкой посоветовал Мишка, обнимая дрожащую Нину за плечи. – Не стоит эта дурища… Да пусти ей глотку, ведь ни одной ноты на концерте не возьмет!

Нина с шумом выдохнула. Шагнула в сторону, освобождая Лиску, и та, как вываленное из квашни тесто, неловко осела на пол. Кричать она не могла и лишь широко разевала рот. Нина стояла у стены с закрытыми глазами, вся дрожа, и не видела устремленных на нее взглядов цыган – одобрительных, недоверчивых и испуганных. Мишка молча продолжал держать ее за плечи.

«Дзын-н-н!» – вдруг взвизгнула на весь зал лопнувшая струна «душедергалки». Дядя Петя, яростно выругавшись, размахнулся гитарой… и, подумав, бережно уложил ее на край дивана. Сквозь зубы сказал:

– Все, чаво, не знаю, что делать, без басов на сегодня остались…

Широкими шагами он пересек комнату, рывком, как пустой мешок, поднял с пола дочь и рыкнул:

– Пошла, зараза, переодеваться! Золото все – мне, вот сюда!!! И чтобы живо!!! Ежели через минуту не явишься, я сам тебя переодену!

Через мгновение и кольцо и серьги утонули в огромном дяди-Петином кулаке, Танька испарилась, а еще не остывшей Нине достался суровый взгляд старого гитариста и негромкое предупреждение:

– А ты ее боле не цапай! Ты Таньки в семь раз умней, с тебя и спрос!

– Не буду, дядя Петя, много чести, – сквозь зубы отозвалась Нина. – Если хочешь, у меня струны есть, от мужа остались. Сбегать?

– Серебряные? – недоверчиво спросил дядя Петя.

– Не знаю, кажется. У Ромки всегда хорошие струны были.

– Кажется ей… – разом посветлев лицом, проворчал старый гитарист. – Что бы вы, бабье, в стоящих вещах понимали… Тащи давай, мне ж еще приладить надо будет… Да настроить… Тьфу, цыгане, чтоб я еще когда с вами связался!.. Не люди, а сто рублей убытку!

Нина снова села за стол, твердо уверенная, что ждать придется долго и на концерт они теперь неминуемо опоздают, но Танька обернулась в несколько минут. Вскоре уже можно было видеть, как она мчится через двор Большого дома в простой белой кофте и широкой зеленой юбке, на бегу поправляя на плечах шерстяной платок с бахромой.

– Сущая курсистка! – одобрил Мишка, пока остальные цыгане расхватывали футляры с гитарами, шали, летние пальто и скопом высыпались за дверь. – Нина! Ну, что ты там, опамятовалась? Идем, время гонит!

– Да, – коротко отозвалась она и, широким движением накинув на плечо шаль, последней вышла из дома в огненно-красный закат.

На Лубянку прибыли уже в сумерках, когда от севшего за реку солнца осталась лишь тревожная багровая полоса, разрезавшая свинцовые тучи над Москвой-рекой. Здание ЧК горело всеми окнами. К робко подошедшим цыганам, которые начали было тихо совещаться, в какую дверь лучше войти, от подъезда метнулся молодой красноармеец.

– Хор товарища Молдаванской? Здравствуйте, мы очень рады, вас ждут! Разрешите проводить вас!

– Благодарю, – коротко сказала Нина, стараясь не смотреть на цыган. Ей уже надоело оправдываться и объяснять. Она чувствовала такую смертную, чугунную усталость, что всерьез беспокоилась о том, сможет ли выступать. К тому же некстати всплыли мысли о том, что это ее первый выход на публику за два года, что она не репетировала, не распевалась, позабыла все свои песни, а в голове крутится теперь один недоученный «Интернационал». «Опозорюсь… – безнадежно подумала Нина, идя вместе с другими по полутемным коридорам и лестницам. – Ну и слава богу. В другой раз не позовут».

В дверях крошечной комнатки с забитым окном, где цыганам предложили «располагаться и готовиться», им неожиданно (и ко всеобщей бурной радости) встретился конферансье бывшего сада «Эрмитаж» Вадим Кленовский.

– Ба-а, други-цыгане! – расплылся тот в широкой улыбке, делавшей коротенького, толстого Кленовского похожим на кота. – И вы здесь!

– Ой, Вадим Андреи-и-ич, несказанный вы наш! – с писком налетели на него солистки. – Какими путями-дорогами?

– Да теми же, что и вы… – Через головы и плечи цыганок Кленовский поздоровался с гитаристами. – Миша… Иван Сидорыч… Петр Алексеич, как гитарка, не врет к погоде?.. Барышни, просто шарман, тре бьен! Выше всяких похвал!

– Скажете тоже, Вадим Андреевич, трибьен… – уныло отозвалась Танька, с отвращением разглядывая в треснувшем зеркале свою зеленую юбку и растрепанную Ниной и ветром прическу. – О-о-о, дэвла миро…[42] С помойки красавицу взяли, полоскали-полоскали, отжали да не разгладили…

– Полно кокетничать, Татьяна Петровна, вы очаровательны… – Кленовский галантно поцеловал руку солистке и только сейчас заметил остановившуюся у стены Нину. Медленно выпрямился, и улыбка пропала с его лица.

– Антонина Яковлевна?..

– Да, я, Вадим Андреевич, – отозвалась она. – Вот, пришла петь.

Конферансье подошел ближе.

– Примите мои соболезнования, дорогая. Я знаю, наслышан… Вы, думаю, могли бы отказаться…

– Господь с вами, Вадим Андреевич. Как можно? Ничего… Выступим.

– Вы, я вижу, испуганы, Антонина Яковлевна, – мягко произнес конферансье.

– Неужто так заметно? – вымученно улыбнулась Нина.

– …и совершенно напрасно, дорогая. Вам, как я понимаю, еще не приходилось выступать перед Советской властью?

– Ну почему же… Мы пели для солдат в казармах бывшего Преображенского… Но…

– Ну, вот видите, видите! – Кленовский снова улыбнулся своей кошачьей улыбкой. – Поверьте, цыганское искусство в России неистребимо! Никаким войнам, никаким переворотам не удастся его уничтожить. Вас любили аристократы, вам аплодировали народные массы… я имею в виду красноармейцев в казармах… Теперь дело за… м-м… неподкупными слугами народа. Я убежден, нынче вечером они будут у ваших ног.

– Представить себе этого не могу… – слабо улыбнулась Нина. – Но все равно спасибо. Вы сегодня ведете концерт?

Конферансье молча поклонился.

– А что же вы здесь-то?..

– Там сейчас наш нарком говорит речь. И, если не ошибаюсь, сразу следом за ним – ваш выход.

– Как?! – всполошилась Нина. – Уже?! Господи, я не распелась даже, волосы в беспорядке… Все из-за ветра проклятого!..

– Не беспокойтесь, Антонина Яковлевна, это еще надолго, знаю по опыту. – Кленовский, склонив набок голову, прислушался к рокочущим раскатам голоса из зала, то и дело прерывающимся треском аплодисментов. – Успеете и привести себя в порядок, и настроиться… А меня, между прочим, уже спрашивали о вас.

– Кто?! – задохнулась она, но в это время из гримерки появился Мишка, потрясающий часами-«луковицей».

– Ты с ума сошла, Нинка?! Нет времени языком молоть… Вы уж извините, Вадим Андреевич, только ей же на сцену через пять минут… Живо у меня!

Дальнейшее Нина помнила как в чаду. Кажется, она причесывалась перед зеркалом; кажется, никак не могла правильно завязать шаль и в конце концов просто накинула ее на одно плечо; кажется, старалась закрепить на коротких волосах газовую косынку, но та все не держалась и спадала на пол до тех пор, пока Мишка не сунул ее в карман и не буркнул: «Пойдешь так, ничего, отросло уже!» У Нины не было сил спорить. Только перед выходом она кинула напоследок взгляд в зеркало. Из треснувшего стекла на нее сумрачно посмотрели черные, длинные, лихорадочно блестящие глаза. «Двум смертям не бывать, а одной не миновать… – обреченно подумала Нина, отвернувшись от зеркала и выходя за порог. – Что будет, то и будет».

Зал оказался небольшим, скудно освещенным и – набитым сверх меры. Оглушительные аплодисменты грянули сразу же, как цыгане вышли на сцену и солистки начали рассаживаться на расставленных полукругом стульях. Нина, сев в центре, между Танькой и хорошенькой, совсем молоденькой плясуньей Олей Тишкиной, от волнения суетливо заплетавшей в косички бахрому своей шали, смотрела в зал, на море гимнастерок, френчей, кожаных курток и фуражек. Почему-то она думала, что, выйдя на сцену, тут же увидит Наганова, но лица в первых рядах, то ли от волнения Нины, то ли из-за плохого освещения, сливались в одну полосу. «Да, может, его здесь и нет вовсе… – с облегчением подумала Нина, улыбаясь в зал. – И что ты себе в голову забрала? Правильно Кленовский сказал: они цыган хотят послушать, вот и все. А кто не захочет-то? Ну, помоги нам бог…»

Кленовский тем временем тщетно пытался добиться тишины: чекисты хлопали и стучали ничуть не тише солдат Преображенских казарм. К аплодисментам прибавился еще и смех, когда к низенькому толстому конферансье вышел с гитарой наперевес долговязый Мишка, который был выше Кленовского на полторы головы. Скворечико широко улыбнулся в зал, показав ряд прекрасных ровных зубов, движением руки попросил тишины, откашлялся. И, глубоко вздохнув, произнес:

– Дорогие товарищи! Мы все, наш цыганский хор, очень рады и счастливы сегодня находиться в этом зале! Когда-то, в старой жизни, мы пели для аристократов, для купцов. Это были… тяжелые времена для цыганских хоров. И сейчас с огромной радостью мы станем петь и плясать для вас – тех, кто освободил Россию и весь русский народ… ну, и нас заодно. Цыган то есть.

«Не мог, паразит, как следует слова выучить…» – сердито подумала Нина, сочинившая вступительную речь минувшей ночью. Сначала она было предложила ее дяде Пете, но старый гитарист, с нескрываемым ужасом выслушав написанный Ниной текст, наотрез отказался: «Господь с тобой, дочка, мне все это неделю учить наизусть надо! И собьюсь беспременно… Надобно будто позориться на старости лет. Нехай им Мишка скажет, у него вид красноармейский! И шесть классов реального на лбу написаны! В словах ученых, поди, не запутается!»

Убедившись, что дядя Петя не обижается, Нина кинулась за Скворечико. Тот написанную речь одобрил, поклялся выучить назубок… и вот, пожалуйста!

Но в зале, к облегчению Нины, снова послышались смех и аплодисменты. Мишка, торопливо поклонившись, вернулся в хор. Вместо него степенно, солидно вышел дядя Петя в своем неизменном синем казакине, который был пошит еще при царе и теперь имел вполне пролетарский потрепанный вид. Старик сдержанно поклонился залу. Повернулся к цыганам, взмахнул гитарой – и весь хор поднялся на ноги. Нина почувствовала, как шаль с ее плеча соскользнула на пол, но наклоняться за ней уже не было времени, потому что дружно грянули восемь гитар, и Нина взяла дыхание.

– Вставай, проклятьем заклейменный… – взлетел над притихшим залом ее сильный, чистый, звонкий голос.

В зале загремели кресла, сапоги: ряды поднимались один за другим, вставали те, кто сидел на ступеньках в проходах, сбрасывались фуражки и буденовки. Когда же терцией ниже, вторым голосом вступил Мишка, в зале уже не было ни одного сидящего человека.

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой идти готов!

На втором куплете, перекрывая грохот гитар, мощной волной вступил весь хор… и Нина поняла, что они пропали.

– Ай, дэвла, дэвла, дэвла, дэ-э-эвла! – трубила своим знаменитым контральто Танька-Лиска с полуприкрытыми от усердия глазами.

– Ай, дэвла, дэвла, дэвлалэ-э-э! – звенела с непримиримым лицом борца за революцию маленькая Оля Тишкина.

Рядом, насупившись, рокочуще выводила бабка Стеша:

– Ай, дэвла, дэвла, дэвла, дэвла…

И дядя Петя, повернувшись к залу смуглым суровым лицом, ответственно басил:

– Ай, дэвла, дэвла, хасиям!!!

Много лет спустя, вспоминая этот концерт на Лубянке, Нина не могла понять, откуда у нее взялись силы, чтобы не упасть в обморок посреди сцены. Было очевидно, что настоящий текст «Интернационала» поют только они с Мишкой. Цыгане, не выучившие и половины слов, пели как могли и что могли. Надежда была лишь на то, что во всем зале не найдется ни одного человека, знакомого с цыганским языком. К огромному облегчению Нины, после припева зрители, заглушив хор, громко, воодушевленно и вразброд подхватили всем залом:

Это есть наш последний и решительный бой!

С Интернационалом воспрянет род людской!

И в этот миг Нина увидела Наганова, который стоял прямо перед ней, в проходе между рядами. Он не пел. В упор, пристально, без улыбки смотрел на нее. На нем, казалось, был тот же потрепанный френч, в котором он месяц назад вел допрос, фуражку Наганов держал в руке. Светлые глаза смотрели на Нину не отрываясь. И она в каком-то оцепенении, не в силах отвернуться, глядела в них. Страха больше не было, только бежали по спине горячие мурашки и тряслись руки, и Нина, спрятав их за спину, широко и отчаянно улыбнулась Наганову.

«Интернационал» закончился, и зал потонул в грохоте аплодисментов и восторженных криков. В воздух взлетали фуражки, из зала махали цыганам. Те улыбались, кланялись.

– Ну со, Нинка, саро мишто?[43] – шепотом спросил дядя Петя.

– Аи… Наисто дэвлэскэ…[44] – едва сумела выговорить она. – Дядя Петя, пусть ваша Оля спляшет… Я не могу сейчас петь, позже…

Голос у нее сорвался. Дядя Петя понял, кивнул, взглядом поднял из переднего ряда племянницу, и маленькая, худенькая и хрупкая Оля, раскинув в стороны руки с широкими, как крылья бабочки, рукавами кофты, выбежала к зрителям. Она намеренно остановилась, покачнувшись и растерянно взмахнув мохнатыми ресницами, у самого края сцены – и с переднего ряда с испуганными воплями вскочили и кинулись к ней одновременно с десяток человек:

– Упадешь, цыганочка!

– Держись! Осторожнее ж надо!

– Не то прыгай, споймаем!

Смех в зале, широкие улыбки чекистов. Оля, шутливо погрозив пальцем, отбежала подальше, взмахнула руками, мельком оглянулась на гитаристов, дождалась самого первого, короткого, тревожного аккорда «венгерки». И пошла, как поплыла, раскинув рукава, едва волнуя плавными шажками подол пестрой юбки, опустив ресницы, каждым шагом, каждым движением, поворотом головы, взглядом, вздохом отзываясь на чуть слышный разговор четырех гитар. Зал стих: теперь в нем отчетливо слышались лишь гитарные аккорды и мягкая поступь туфелек плясуньи. Но когда Оля, сделав круг и остановившись, круто развернулась и пошла дробить легкой, как рассыпавшийся горошек, чечеткой, когда забились, затрепетали худенькие плечи, когда метнулись по ним длинные, полураспустившиеся косы и вскинулись ресницы над черным мраком большущих глаз – зал взорвался. Гитар больше не было слышно, и Нина в толк взять не могла, как умудряется девчонка ловить ритм.

«Прав Кленовский, золотая его голова… – думала она, вместе с другими отбивая такт ладонями и улыбаясь в зал. – Все гаджэ до цыган сумасшедшие… И господа наши прежние, и солдаты… и эти вот тоже».

Олю вызывали несколько раз и успокоились лишь тогда, когда хор, не дожидаясь конца аплодисментов, повел «Невечернюю». Запевала Нина, уже пришедшая в себя и радующаяся, что голос звучит свободно и привычно, уверенно на каждой ноте. За «Невечерней» исполнила лукавую «Кон авэла» Танька, за ней вылетел плясать младший племянник дяди Пети, лохматый как леший, черный и глазастый Васька, отбивавший сапогами такую дробь, что дрожал весь зал. Потом бабка Стеша запела «Дубовые двери». После снова бабочкой вынеслась к краю сцены в грохоте аплодисментов Оля… Шел уже второй час концерта, хор заканчивал «Малярку», выходя на ураганный ритм последней части; молодые цыганки, сменяя друг друга, отчаянно плясали, по сцене носился вихрь цветных юбок, разлетавшихся кос, блестящих глаз, сверкающих зубов и монист… Нина, ведущая первый голос, краем глаза заметила какое-то движение в кулисе, где стоял, ожидая конца песни, конферансье. Чуть повернув голову, Нина с изумлением увидела возле него Наганова. Он стоял, склонившись всем телом к низенькому Кленовскому, и что-то вполголоса говорил ему. Тот солидно кивал. Закончив, Наганов посмотрел на цыган – и они с Ниной встретились взглядами. Это было до того неожиданно, что она умолкла посреди песни и даже не сразу догадалась отвернуться. Наконец спохватилась, опустила ресницы, а когда через мгновение снова подняла их, Наганова в кулисе уже не увидела.

После бешеной плясовой зал устроил цыганам овацию, и Кленовский в течение нескольких минут тщетно взывал к товарищам чекистам, умоляя умерить восторги и позволить хору продолжить. Бесполезно: все ряды от партера до галерки стояли, орали и хлопали так, что, казалось, вот-вот рухнет потолок с натянутым под ним лозунгом «Вся власть Советам!». У Нины звенело в ушах от шума, кружилась голова, в глазах плыли пятна. «Что же это такое… Скоро все. Надо досидеть. Господи, зачем же они так горланят, хуже, чем в казарме…» Неожиданно сквозь гвалт и звон Нина услышала собственное имя.

– По просьбам товарищей чекистов… знаменитая Нина Молдаванская! Встречайте! Романс «Только раз»!

Нина встала, как заводная кукла, вышла к краю сцены, поклонилась. Уже не удивилась, увидев Наганова на прежнем месте, в проходе. «Он стоит весь концерт, почему, он же начальство…» – мелькнуло в голове.

– Нинка, со туса, бага!..[45] – послышался яростный шепот за спиной, и Нина, вздрогнув, поняла, что пропустила гитарное вступление. Мишке и дяде Пете пришлось начать снова. Нина вздохнула, дождалась знакомой, одиноко всхлипнувшей ноты, отвела ладонью упавшую на лицо курчавую прядь. Как давно, господи, как давно она не пела это…

День и ночь роняет сердце ласку,

День и ночь кружится голова,

День и ночь взволнованною сказкой

Мне звучат твои слова.

Только раз бывает в жизни встреча,

Только раз судьбою рвется нить,

Только раз в холодный зимний вечер

Мне так хочется любить…

Зал молчал. Сзади, за плечом Нины, чуть слышно вздыхали, жаловались друг дружке гитары. Нина взяла дыхание для второго куплета. Наганов все так же стоял прямо перед ней, не сводя с нее серых, прозрачных, ничего не выражающих глаз, и она, сама не зная почему, не могла ни отвернуться, ни опустить ресниц. В груди поднималось что-то жаркое, мешающее вздохнуть. «Глупо… как глупо… Все видят, и наши, и эти… Зачем? Боже, только этого недоставало, что со мной такое…» Нина намеренно резко отвернулась от Наганова и не спеша пошла вдоль сцены.

Гаснет луч пурпурного заката,

Синевой опутаны цветы,

Где же ты, любимый мой когда-то,

Где же вы, ушедшие мечты?

Только раз бывает в жизни встреча,

Только раз судьбою рвется нить,

Только раз в холодный зимний вечер

Мне так хочется любить…

Короткий, печальный вздох Мишкиной гитары, протяжно взятый бас «душедергалки»… Последняя, растаявшая под темным потолком нота романса. Тишина. Нина стояла, не сводя глаз с лица Наганова. Чуть заметно тот поклонился ей. Она испуганно ответила тем же. И, повернувшись, ушла на свое место в хоре. Гремели аплодисменты, крики «Браво!», «Еще!», а Нина слышала их словно сквозь плотный туман, не понимая, почему Мишка с силой дергает ее за руку, разворачивая к залу, а дядя Петя шипит: «Джа, дылыны, тут кхарна, джа!»[46] Она пришла в себя лишь тогда, когда увидела, что Наганова больше нет перед ней. И, встряхнув головой, словно сбросив с себя что-то, привычно вышла на поклон.

Концерт кончился за полночь. Артистов не хотели отпускать, хлопали без конца, сам нарком, поднявшись на сцену к хору, произнес благодарственную речь, цыгане похлопали ему в ответ, снова раскланялись, снова поднялись, улыбаясь, солистки, снова взорвались аплодисменты, и, казалось, конца-края этому не будет. Но все когда-то кончается, и в первом часу ночи Нина, чуть живая, упала на хлипкий топчан в крошечной комнатке с треснувшим зеркалом.

– Бо-о-оже мо-о-ой… Я до дома не дойду…

– Устала? – сочувственно спросила вошедшая следом Танька, присаживаясь рядом. – Я сама, милая, еле-еле вокруг гляжу…

– Ты уж меня прости, – не открывая глаз, сказала Нина. – Я на тебя накинулась сегодня… а ты вон какая умница. Лучше всех пела, даже «Интернационал» изобразила.

– И ты меня прости, сестренка, – подумав, ворчливо отозвалась Танька. – Верно ты нас научила, тебя послушали – и все слава богу вышло. Эх, одного только жаль: что теперь николи в жизни царицей не нарядиться… Вот что ж мне теперь – платье крепжоржетовое на подушки перешивать?!

– Девки, вы что, заснули там? – В дверь просунулась лохматая голова Мишки. – Долго еще рассиживаться будете? Вас одних дожидаемся…

– Сейчас, чтоб ты сдох!.. – хором рявкнули Танька и Нина.

Скворечико исчез. Через несколько минут, на ходу закутываясь в шали, из «актерской» медленным, усталым шагом вышли и обе солистки.

Увидев возле крыльца здания несколько фигур в кожаных куртках, Нина даже не удивилась. Но другие цыгане испуганно остановились, переглянулись.

– Не беспокойтесь, граждане артисты, – послышался из темноты знакомый Нине низкий, чуть хрипловатый голос.

Чиркнула спичка, красный огонек на миг осветил жесткое лицо с папиросой, сжатой в губах. За спиной Наганова стояло несколько солдат.

– Время сейчас неспокойное. Будет лучше, если вы пойдете с нашей охраной. – Наганов подошел вплотную к Нине, опустив руку с папиросой, его лицо пропало в темноте, но даже в этой кромешной тьме она чувствовала, как пристально он смотрит на нее. – Если хотите, могу предложить вам автомобиль.

– Спасибо большое, товарищ Наганов. – Нина старалась говорить как можно спокойнее, однако уставший за вечер голос дрожал, выдавая ее волнение. – Но нас двадцать человек, никакой автомобиль не вместит.

– Что ж… Тогда мы просто вас проводим.

– Может быть, не стоит беспокоиться? Нас много, не зарежут же сразу всех. Да и брать у нас, кроме гитар, нечего.

– Все же с охраной надежнее, товарищ Баулова.

Спорить не имело смысла, и Нина молча кивнула, даже не сумев улыбнуться в ответ. Впрочем, в темноте ее улыбки все равно никто не заметил бы.

– На дар, чаери, мэк… Гаджо чячес ракирэл[47], – ободряюще заметил дядя Петя.

Нина, не ответив, накинула на голову шаль и повернулась к стоящей рядом Таньке.

– Разговаривай со мной, пожалуйста, – попросила тихо, по-цыгански. – Всю дорогу разговаривай, о чем хочешь…

Танька понимающе усмехнулась, набрала воздуху – и не умолкала до самой Живодерки, в красках расписывая недавнюю свадьбу племянницы под Тулой. Нина, слушавшая Лискину повесть без малого в десятый раз, ахала, поддакивала, изумлялась и всплескивала руками. Цыгане, сразу понявшие, для чего это делается, активно вмешались в разговор, и путь до дома прошел в бесконечном галдении, охах, вздохах и даже ругани: казалось, об идущих рядом солдатах и комиссаре все забыли. Изредка Нина украдкой поглядывала на Наганова. Тот не старался завести разговор, не спеша курил свою папиросу, шагал спокойно и широко, изредка перебрасывался короткими фразами с солдатами. Болтовня цыган, казалось, не раздражала его.

На углу Живодерки и Садовой все остановились.

– Большое спасибо вам, товарищи, – прочувствованно поблагодарил солдат дядя Петя. – Товарищ комиссар, в гости не желаете зайти? Тут два шага.

– Спасибо. Час уже поздний. Возможно, в другой раз. – Наганов коротко, почти безразлично взглянул на Нину, снова чуть заметно поклонился ей. И та, автоматически кивая в ответ, отчетливо поняла, что этот другой раз – не за горами.

– Все… – присвистнул Мишка, провожая глазами удаляющиеся вниз по Садовой черные фигуры. – Пропал, Нинка, по тебе комиссар.

– Типун тебе на язык, – отозвалась она. Помолчав, спросила: – Мишка, неужто так заметно?

– А то нет… – Мишка отчего-то вздохнул. Полез было за папиросами, но, так и не достав их, сердито махнул рукой и зевнул. – Спать пора, сестренка… Ночь-полночь. Идем.

– Скворечико, милый, что же мне делать? – встревоженно спросила Нина.

– Не знаю, – не сразу ответил Мишка. – Посмотрим… Авось пройдет у него.

– А если нет?! Если нет?! Я же даже уехать из Москвы не могу, я бумагу подписала! А что с моими девками будет, если… если…

– Не полошись раньше времени. – Мишка тронул ее за руку. – Подождем. Может, и пронесет. Что мы – не цыгане? Князьев-графьев отваживали…

– Этих не отвадишь, – глухо сказала Нина. – Этим укорота нет.

Над темными крышами глухо ударил гром. Ветер пробежал по макушкам ветел. Запрокинув голову, Нина почувствовала, как на ее горячую щеку упала капля дождя. Мишка взял Нину за руку и молча повел в дом.

* * *

Ресторан «Парадиз» рукоплескал цыганской певице Надин Белой. Душным августовским вечером открытая веранда лучшего в Ялте приморского ресторана оказалась переполнена, белые кители высшего офицерства чередовались с серой формой армейских штабс-капитанов, столы за камчатными скатертями были заняты, но толпа народу заполняла весь тротуар перед рестораном. Извозчики, которым эта толпа мешала проехать, ругались, сдерживая лошадей: «Вот ведь цыганка, а?.. Кажин вечер проезд на бульваре становляет! Эй! Господа! Вы б уж хоть к сторонке, у меня скотинка расстраивается, а вам всего-то два шажочка сделать…» Но требовалось целых пять или шесть басистых и жалобных окриков, чтобы военные медленно, не глядя на просителя, отступали в сторону и снова оборачивались к эстраде. Вот-вот должна была выйти певица, которая сегодня отчего-то задерживалась.

Ближний к эстраде стол – вернее, даже два стола, сдвинутых и накрытых одной скатертью, – занимала большая офицерская компания. Вино было разлито по бокалам, и начальник комендантского управления Ялты, полковник Иван Георгиевич Инзовский, говорил тост.

– Итак, господа, борьба продолжается, и пока что мы выигрываем партию. По полученным мною сведениям, красные сейчас всецело заняты Польшей, где их встречают не так радостно, как они ожидали… Согласно телеграмме Главнокомандующего, нас признают Франция и Америка. Англия в опасениях, она прервала отношения с Советами. Наши десанты уже на Кубани, Главнокомандующий ждет неминуемого общего восстания казаков. Да, было сделано немало ошибок, и многие исправить нельзя. Да, лучшие из нас уже не вернутся… Но у России нет иной надежды, кроме нас. А посему будем стоять до конца, и помоги нам Бог.

Говорил полковник негромко, не глядя ни на кого из присутствующих, ровным, невыразительным голосом, и казалось, что он повторяет давным-давно выученную наизусть и хорошо знакомую всем молитву. Тост и слушали как молитву – уважительно и безразлично. Миша Вересов, уже избавившийся от своей повязки на руке, ожесточенно барабанил пальцами по скатерти, хмурился. Ротмистр Сокольский курил, то и дело поглядывая на пустую эстраду. Повязки на его голове уже не было, и длинный, едва подживший сабельный шрам косо тянулся через лоб. Когда тост был окончен, Сокольский молча выпил кисловатое крымское вино и, поставив бокал, прикурил новую папиросу. Неожиданно поднявшийся гул восторженных голосов заставил его вздрогнуть и повернуть голову. На эстраде появились музыканты – двое гитаристов и пианистка, немолодая женщина в потрепанном бархатном платье и с испуганным лицом. Их приветствовали бодрыми аплодисментами. Но аплодисменты эти превратились в ураган, когда вслед за музыкантами на эстраду быстрым, порывистым шагом взошла певица.

– Добрый вечер, господа, – коротко сказала Надин Белая, подойдя к краю эстрады.

Ответом ей был дружный рев мужских голосов: более половины сидящих за столиками встали, салютуя певице бокалами. Она спокойно, сдержанно улыбнулась, кивнула. И, сделав шаг назад, в глубину эстрады, взглянула на музыкантов. Короткий всплеск клавиш рояля, которым мягким вздохом ответили гитары, заставил умолкнуть весь ресторан. Сокольский опустил папиросу. Его сосед по столу, невысокий круглолицый штабс-капитан со смешными веснушками на вздернутом носу, вздрогнул после первых же звуков сильного звонкого голоса, повернулся к эстраде всем телом – и более уже не сводил взгляда с певицы.

Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, и молчали дома.

За столиками повисла тишина. Налетевший с моря ветер приподнял концы кружевной шали певицы; она небрежным движением удержала их, и в вечернем свете слабо блеснули перстни на смуглых пальцах. Худое темное лицо с опущенными ресницами выглядело бесстрастным, почти равнодушным; казалось, вовсе не ей принадлежит сильный, полный боли и страсти, дергающий за сердце каждой нотой, каждым чистым звуком голос.

…Надин окончила романс чуть слышным, надломленным вздохом, опустила голову с иссиня-черным гладким узлом волос. И подняла ресницы, лишь услышав гром аплодисментов. Странно, необычно смотрелись на смуглом лице ее светлые, серые глаза. На восторги публики Надин не улыбнулась. Позволила поцеловать руку двум-трем офицерам, о чем-то коротко переговорила с подошедшим полковником Инзовским и, кивнув музыкантам, сразу же начала новый романс.

Инзовский вернулся за стол. Его всегда спокойное, холодноватое лицо было взволнованным.

– Потрясающая женщина, господа! Так молода – и так держится, так поет… Ей ведь нет еще и двадцати! Если бы не эта проклятая война… Бардин, что с вами? Барди-ин! Владимир Николаевич! Володя, очнитесь же! Ну, господа, бесполезно… и этот пропал. А вы, Сокольский, отказались от пари!

– Глупо спорить, заранее зная, что вы будете правы, – не поворачивая головы, отозвался Сокольский. – Эта цыганка делает со всеми вами что хочет.

– А над вами, стало быть, ее чары не властны? – со смехом подначил Вересов.

– Стало быть, так, – пожал плечами Сокольский. Но его зеленоватые сощуренные глаза из-под сросшихся бровей посмотрели на Бардина весьма недобро. Инзовский заметил этот взгляд, покачал головой, но ничего не сказал.

Молодой веснушчатый Бардин между тем, похоже, не слышал ни слов полковника, ни смеха офицеров. Весь подавшись вперед, он во все глаза смотрел на певицу. Его полуоткрывшиеся губы чуть слышно шептали что-то, на лице застыло недоверчивое удивление.

– Вересов, скажите мне, что я не сплю, – вдруг хрипло потребовал он посреди романса.

– Вы не спите, господин штабс-капитан! – убежденно заявил поручик. – Сна ни в одном глазу, клянусь честью! Это греза наяву!

– Воистину… Дина! Дина Дмитриева с Живодерки – здесь?!

– Кто? Как вы сказали? Дина? Так вы знакомы, вы знаете ее? – изумленно спросил Вересов.

Сокольский резко поднял голову. Повернулись даже от других столов.

– Кажется… кажется, знаком… – Бардин вдруг стремительно встал, чуть не уронив стул, и, не заметив этого, зашагал к эстраде. Инзовский с Вересовым переглянулись, Сокольский хмуро усмехнулся, снова опустил голову. Мрачно спросил:

– Откуда вы взяли этого фата, полковник? Первый раз за последние два года вижу новую офицерскую форму английского сукна. Держится как высшее начальство, а наружность… весьма и весьма тыловая. Не ранен, денег много, готов платить за всех, а ведь тут недешево… Где, вы говорите, этот м-м… штабс-капитан Бардин воевал?

– Много где, – уклончиво ответил Инзовский. – Не ищите с ним ссоры, Сережа, Бардин этого, поверьте, не заслуживает.

– В самом деле? – усмехнулся Сокольский. Но больше ничего сказать не успел, потому что ариетка Вертинского на эстраде прервалась на полуслове, и раздался отчаянный крик певицы:

– Володя?! Володя Бардин?! Боже мой!!!

Загремели стулья, послышались удивленные возгласы. Надин Белую видели в этом ресторане уже месяц, и никто ни разу не слышал от нее такого истошного вопля. А на эстраде Бардин склонился над рукой певицы, а та, всхлипывая и неловко вытирая глаза краем шали, целовала его в голову. Потом же произошло небывалое: Бардин, сойдя с эстрады, протянул руку Надин, и та, спрыгнув вниз, направилась вслед за офицером к столику.

– Ну и ну… Как, однако, быстро! – усмехнулся Сокольский, видя приближающихся Бардина и Дину. Инзовский метнул на него сердитый взгляд, но сказать ничего не успел.

– Так вы живы, Володя, живы! Как я рада вас видеть, какое это счастье! – Певица опустилась на отодвинутый Бардиным стул. Ее смуглое строгое лицо сейчас было освещено счастливой улыбкой, и Дина казалась совсем девочкой. – А вы как пропали в восемнадцатом, так и ни слуху ни духу, ваша матушка все время плакала, говоря о вас…

– Мама жива?

– Минувшей зимой была жива и здорова, Катя с мужем при ней, они так никуда и не уехали… Извините меня, господа! – наконец опомнилась Дина, поворачиваясь к озадаченной офицерской компании. – Но такая встреча, так неожиданно… Мы, видите ли, знакомы еще по Москве, соседи, Володя – с Малой Грузинской, я – с Живодерки… Они с моим братом вместе оканчивали реальное, дружили… А потом – война, революция… и вот! Кто бы мог подумать, боже!

– А где сейчас Васька?

– В Смоленске, они все там остались, у моего дядьки, а я… Я приехала сюда с табором деда. Они сейчас стоят у лимана, за городом.

– Право же, встреча как в романе… – пробурчал Сокольский. – Надин, так вы не споете нам больше сегодня? Я напрасно надеялся?

– Ох, и в самом деле! – спохватилась Дина, вставая. – Володя, простите меня, но вечер только начался… Я должна петь, все ждут. Вы ведь не уйдете, мы еще поговорим с вами?

– Я весь к вашим услугам, Дина.

Она благодарно кивнула и быстрым шагом вернулась на эстраду, где ее ожидали встревоженные музыканты. Через мгновение по залу рассыпались аккорды рояля, и голос Дины вновь взлетел над столиками:

Белая ночь, милая ночь,

Светлою мглой здесь нас укрой

И не спеши нам зажечь свет зари…

– Так она действительно цыганка, Володя? – с некоторым удивлением спросил Инзовский, следя глазами за белым платьем на эстраде. – Я, признаться, сомневался…

– Не сомневайтесь! – Круглое лицо штабс-капитана светилось от радости. – Самая что ни на есть «египтянка», из известнейшей хоровой семьи, ее знала вся Москва!

– Но, позвольте, она, кажется, неплохо образованна… При мне цитировала Надсона…

– Еще бы! Гимназия с отличием! И все равно, выпустившись, ушла петь в отцовский хор. Из-за нее воевало меж собой все Александровское училище!

– И вы, надо полагать?

– Ну, я, так сказать, был на передовой… но потерпел поражение, – грустно усмехнулся Бардин. – С ее старшим братом мы были даже дружны, вместе учились, после он ушел в хор к отцу, я – в Александровское, а потом…

– Что было потом, знают все присутствующие, – хмыкнул Сокольский. – Неужели вы тоже изволили воевать?

– Не понимаю вас, господин ротмистр, – растерянно повернулся к нему Бардин. Даже его веснушки, казалось, подпрыгнули от изумления.

– Разумеется…

На темном лице Сокольского застыла неприятная усмешка. Он готов был продолжить, но полковник Инзовский поднял на него пристальный, тяжелый взгляд, и ротмистр умолк на полуслове. Бардин пожал плечами и, разом забыв про Сокольского, повернулся к эстраде, откуда рвался, взлетал к сумеречному розовому небу Динин романс:

Белая ночь, светлая ночь.

Тихо в окно шепчет одно —

Нет его, нет…

Он ушел, он – далек…

Дину в этот вечер долго не отпускали с эстрады. Да и сама она, обрадованная неожиданной встречей со старым другом, когда-то влюбленным в нее, пела романс за романсом, принимала цветы, улыбалась, не чувствовала никакой усталости и только за полночь, увидев измученные лица своих музыкантов, спохватилась и объявила вечер законченным. Офицеры ринулись к эстраде, но Дина остановила эту разгоряченную, заметно пьяную толпу мужчин улыбкой и протестующим жестом тонкой руки в браслетах:

– Господа, господа, как же вам не совестно, я ведь тоже живой человек, я устала… Ну, отпустите меня хоть переодеться! Володя, не смейте уезжать, вы мне обещали!

– А вы обещали мне, – мрачно заметил из-за плеча Бардина Сокольский.

– Разумеется, но позже… позже… Господа, да позвольте же пройти, вот наказание! – Дина полусердито нахмурилась, протиснулась между офицерами и, стягивая на плечах шаль, ушла в глубь ресторана. Уставшие музыканты, кое-как раскланявшись, покинули эстраду, и официанты принялись надевать на рояль серый чехол.

Когда месяц назад табор пришел в Ялту, Дина, даже не растянув своей палатки, вытащила из узла чудом сохранившееся городское платье, обула туфли и, не оглядываясь на хихикающих цыганок, отправилась по пыльной дороге в город. Ялта этим летом была полна беженцев со всей России, здесь стоял гарнизоном Кубанский стрелковый полк. В городе, где стало тесно от офицеров, работало великое множество ресторанов. Дина, ничуть не сомневаясь, сразу пошла в самый роскошный – и в тот же вечер уже пела с эстрады свой московский репертуар под восторженный рев гостей «Парадиза». Музыканты в ресторане работали русские, чему Дина только порадовалась. В табор она вернулась на другой день – лишь для того, чтобы предупредить бабку с дедом, что отныне она живет в городе, где уже сняла дом. Дед сердито покряхтел, но возражать не стал: муж внучки находился неизвестно где, родителей не было на свете, и командовать ею не удалось бы теперь никому. Да и не было смысла запрещать Дине делать то, что она умела великолепно, – в отличие от гадания и выпрашивания кусков под заборами. В конце первой же недели Дина принесла бабке с дедом пачку ассигнаций, две золотые царские десятки и кольцо с таким огромным изумрудом, что позеленевшие от зависти цыганки долго не желали признавать его настоящим.

– Откуда, девочка?!. – поразилась старая Настя.

– Генерал один… – небрежно дернула плечом Дина. – Их там сейчас как собак нерезаных.

– Девочка, может быть, тебе хоть кого из наших к себе в дом взять? – осторожно начала старуха. – Нехорошо, ты молодая, а одна живешь, к тебе гаджэ ходят… Вон какие вещи дарят… Не по-цыгански это. Что люди подумают?

Дина молча, долго смотрела на старую цыганку. Потом вздохнула – без обиды, без горечи. И, так ничего не ответив бабке, ушла. Больше Настя не заговаривала с ней об этом. Внучка жгла за собой мосты, и было очевидно: как бы ни повернулась теперь ее судьба, в табор она не возвратится никогда.

В свою уборную Дина вошла медленно, словно эти несколько шагов, отделявших ее от эстрады, оказались самыми утомительными за весь вечер. В крошечной комнатке было темно, в открытое настежь окно тянулся свежий, соленый воздух с моря и заглядывала ущербная луна. Полотняная скатерть, голубая в лунном свете, оказалась почему-то сдернута и почти целиком лежала на полу. Недоумевая, Дина наклонилась за ней – и вздрогнула от негромкого:

– Доброго вечера, девочка.

Она резко выпрямилась. Темнота. Никого. Полоса лунного света на закрытой двери. Тихий треск цикады из-за окна. Но этот голос, низкий, хриплый, она узнала бы из тысячи.

– Ты? – сдавленно спросила Дина. – Здесь?

– Ну, здесь. – Из дальнего угла не спеша поднялась черная, чуть сутулая фигура. Тускло блеснули белки глаз, в пятно света упала лохматая тень.

– Свечу-то запалишь или в потемках посидим? – спокойно спросил Мардо, подходя к Дине.

Но та уже очнулась и отпрянула к подоконнику.

– Ты с ума сошел?! Я вниз брошусь!

– А бросайся, – разрешил он, садясь на пол у стены. – Шею сломаешь, тогда уж точно своим господам не занадобишься. И от меня никуда не денешься.

– Откуда ты взялся, дэвлалэ?.. – простонала Дина, судорожно шаря рукой по столу. – Господи, да что за черти тебя опять принесли? Когда тебя только пристрелят где-нибудь?!

– Не дождешься, – без улыбки, зло сказал Мардо. И вдруг, стремительно, как животное, взвившись на ноги, рывком выдернул из рук Дины хрупкий дамский пистолет. – Дура! Схватилась, тоже еще… Все едино не попадешь, только что сама себя подстрелишь! Где взяла-то? Какой только дурак бабам в руки их дает… Ну, ведь не выпалила бы все равно!

– Еще как бы выпалила! – Дина яростно выдернула запястье из Митькиной ладони. – И не задумалась бы! Ну что, что тебе еще от меня нужно?! Неужели тебе мало… мало… О-о-о, будь ты, анафема, проклят!!!

Митька не отвечал, сумрачно глядя на нее из потемок. Когда Дина умолкла, закрыв лицо руками, он сквозь зубы спросил:

– Что ж тебя Сенька-то одну тут бросил? Не сторожит боле от меня? Надоела? Или впрямь думал, что я к тебе не ворочусь?

– Ко мне?! – задохнулась Дина. – Ты – ко мне – воротишься?! Да у тебя ведь жена в таборе! Родит со дня на день! Хоть бы о ней подумал! Господи, да как же с тобой разговаривать… – Дина сжала голову руками, со страхом посмотрела в окно. И почти умоляюще попросила:

– Митька, уйди… Ради бога, уйди! Что ты хочешь от меня?

– Знаешь чего. – Митька подошел к столу, небрежно бросил на скатерть маленький пистолет. Стоя лицом к стене, хмуро сказал: – Что делать, девочка? Не могу я долго… без тебя-то.

Вместо ответа Дина, схватив пистолет за ствол, яростно замахнулась. Но Митька успел дернуться в сторону, удар пришелся ему по плечу. Вырвав из рук цыганки оружие, Мардо выкинул его в открытое окно. В ту же минуту зубы Дины впились в Митькину руку. Зашипев от боли, Мардо оттолкнул цыганку. Дина отлетела к подоконнику, ударилась о его край, сдавленно ахнула.

– Вот так. – Митька сел на подоконник, потер ладонью запястье. – Ну, что ж ты бросаешься, как собака бешеная? Одичала тут совсем без табора? Как тебя Илья-то с Настей сюда одну отпустили?

Дина молчала, судорожно обхватив руками плечи и что-то чуть слышно шепча. Митька, глядя в темноту за окном, хрипло продолжал:

– Я здесь, в городе-то, не первый день. Уже походил, поспрошал про тебя. Тебя тут второй месяц офицерье на части рвет. Уж, поди, сорок раз замуж могла б выйти. Отчего не идешь?

Дина не ответила. Ее колотило, и она зажимала ладони под мышками, скрывая эту дрожь. Митька понял молчание Дины по-своему.

– Оно и правильно. Ты цыганка, что тебе с гаджами-то?.. Тряси, тряси с них и деньги, и золотишко, бери, пригодится. Их же тут скоро ни одного не останется. Последние деньки коротают господа твои. Красные-то скоро с Польшей разберутся да сюда навалятся – знаешь?

– Слышала, – едва разжала губы Дина.

– Ну-ну… И что ты делать думаешь, девочка? За море с белыми поплывешь?

– Тебя позабыла спросить…

– Так спроси, может, посоветую чего, – без улыбки произнес Митька. – Только не говори, что к цыганам вернешься: тебе табор поперек горла, как рыбья кость. В жисть не приживешься. В Москву ходу нет. Как будешь-то, Надин Белая?

– Сделай милость, Мардо, уйди… – из последних сил попросила Дина. – Уйди, не то горло зубами перерву…

– Силов недостанет, – невозмутимо отозвался Митька. – Уж коли весной не перервала, когда мы с тобой свадьбу играли…

Дина схватилась за голову. Низким, тяжелым от бешенства голосом сказала:

– Сволочь… Дэвлалэ, какая же ты сволочь…

– Ну, сволочь… – глядя в сторону, пожал он плечами. – Легче тебе так? Все равно же со мной окажешься. Куда тебе еще-то? Когда красные повсюду будут, мне фарт хороший пойдет. Гроши считать не будем, и брильянты твои все при тебе останутся. Куда хочешь поехать можно. Я тебе еще когда говорил – соглашайся. Кабы послушалась меня – авось и мучиться не пришлось бы. Вот я сейчас здесь стою и что хочешь с тобой сделать могу. И всегда так будет. Так зачем же до плохого опять доводить?

– Мардо, одного не пойму – зачем?.. – глухо спросила Дина. – Ты ведь тогда… ты же знаешь… не ты моим первым был. Ты меня силой взял, а как понял, что девка пробита, – не понадобилась. – Она усмехнулась дрожащими губами. – Но тогда что ж теперь-то? Что ты здесь опять делаешь? Грозишь мне, мучаешь… зачем? Я одна, ты прав… Отца убили, братья далеко. В таборе никто знать ничего не знает. Но ты же понимаешь – я тебе живой не дамся. Тогда, в Смоленске, я потому только в реку не кинулась, что Сенька уж на обрыве поймал… и маму жалко стало. Теперь вот и матери нет, и Сенька бог весть где. Если ты со мной еще раз такое сделаешь – я со спокойной совестью в петлю влезу.

– Дура ты, Динка, дура! – взорвался, не стерпев, Мардо и, спрыгнув с подоконника, встал перед Диной. – Ну, виноват, грешен, да что теперь-то сделаешь? По-доброму ведь хотел, сама знаешь, так ты ж прогоняла, слушать не желала ничего! А я тоже не железный! Ну, что мне, в ногах у тебя валяться теперь? Поможет, что ль, легче тебе станет?! Да люблю я тебя, дура, что мне делать-то?! Чего тебе, холера, нужно, скажи! Хочешь – в церкви с тобой обвенчаюсь! Хочешь – Илье с Настей повинюсь, скажу, что я, а не Сенька, тебя пробил?! Пусть думают, что внук у них святой, радуются! Хочешь, денег тебе достану, много, за море уедем?! Ну?! Динка! Говори, сука проклятая, пока не убил! Что сделать-то мне?!

– Застрелись! – выпалила Дина, в упор глядя в Митькины бешеные глаза. И поняла, что сейчас он в самом деле убьет ее. И сама удивилась – почему ей не страшно. Но когда Митька, зарычав, одним движением швырнул ее на пол и повалился рядом, не страх, а отвращение душной волной поднялось к горлу, и Дина, изо всех сил толкнув Мардо в грудь, закричала отчаянно и звонко на весь ресторан: – Помогите! Помогите! Помогите-е-е!!!

Сильный удар опрокинул ее обратно на пол, но за дверью уже слышался топот сапог, взволнованные голоса. Затрещала дверь – и Мардо, молча вскочив на ноги, тенью выметнулся в распахнутое окно. Дверь сорвалась с петель, в темную комнату влетело несколько человек, вслед Митьке загремели выстрелы, кто-то догадался чиркнуть спичкой, и бьющийся свет упал на искаженное, залитое слезами лицо Дины.

– Надин! Что здесь произошло? Кто это был? Сокольский, да перестаньте же палить!!!

– Я не знаю… не знаю… – Дина, опомнившись, вскочила на ноги, растолкала окруживших ее офицеров и повисла на локте Сокольского, который стоял у окна и посылал в темноту выстрел за выстрелом. – Сергей Дмитрич! Сережа, успокойтесь, что вы делаете, это был просто вор! Он не успел ничего взять, я испугалась, закричала… Сережа!!! Остановитесь, ради бога!

Но Сокольский продолжал с ожесточением давить на курок, не слыша ни уговоров Дины, ни испуганных, удивленных возгласов друзей. На его некрасивом лице застыло жесткое, недоброе выражение, плечо дергалось от отдачи. Ночь содрогалась от грохота выстрелов, в комнате запахло дымом.

– Хватит, ротмистр, хватит, уймитесь! Все кончено, – вполголоса сказал полковник Инзовский, подходя и насильно забирая у Сокольского револьвер.

Ротмистр вздрогнул. Опустив голову, с досадой процедил:

– Вот ведь черт, кажется, все-таки промазал… Надо бы пойти посмотреть. Надин, вы сильно испугались?

– Уж не знаю, право, кого больше, его или вас, – передернула плечами Дина, отходя от Сокольского. Волосы, выбившиеся из прически, падали ей на лицо. Дина отбросила их за спину. Офицеры, столпившись у двери, выжидающе смотрели на нее. Дина провела ладонью по лбу. Вздохнув, глухо произнесла: – Благодарю, господа. Вы успели вовремя. К счастью, это был всего лишь оконный вор, я сама виновата, не закрыла раму, и вот… Сейчас, пожалуйста, оставьте меня ненадолго, я должна привести себя в порядок. А после прошу вас всех ко мне на Черешневую. Не откажите… Я боюсь сегодня ночью оставаться одна.

Офицеры молча вышли. Когда за ними закрылась дверь, Дина ничком повалилась на пол, уткнулась лицом в сорванную со стола скатерть и беззвучно зарыдала.

Надин Белая снимала полдома на тихой Черешневой улице в нескольких кварталах от ресторана. Она и сама не могла объяснить недоумевающей родне, зачем ей понадобились целых две комнаты, в одной из которых к тому же находился шикарный белый рояль. Хозяева еще осенью уехали в Констанцу, оставив дом на древнюю старуху-родственницу, которая покидать Ялту не желала. Ей Дина и платила совсем небольшие деньги за то, чтобы принимать в комнате с роялем гостей, появлявшихся здесь довольно часто. Был в этом слабый отголосок московских времен, когда поздним вечером, после выступления хора в ресторане, за цыганами увязывались к ним домой их самые страстные поклонники. Дина не нуждалась в поклонниках, но отказывать от дома офицерам, которые вечер за вечером просиживали в ресторане, слушая ее пение, и оставляли там все свое небогатое жалованье, у нее не хватало сил. И поэтому до поздней ночи огромная комната с роялем и разномастными креслами и диванами (приличную мебель хозяева умудрились продать) была полна народу. Из зала в запущенный сад выходил огромный и нелепый балкон-пристройка, низко нависающий над заросшей клумбой с георгинами. В начале вечера гости еще старались курить на балконе, но с каждым выпитым бокалом вина их галантность ослабевала, и после полуночи синий табачный дым уже плавал по комнате пластами.

В этот раз все происходило так же. И балкон, и окна были открыты настежь, свет свечей еле пробивался сквозь папиросный дым, пахло крепким табаком, вином, ночными цветами, аромат которых слабо доносился из сада. В зале находилось с десяток офицеров. Те, что помоложе, собрались вокруг Дины, сидящей на диване с гитарой на коленях и наигрывающей юнкерскую «Буль-буль-бутылочку». Несколько человек, расположившись за круглым столом с облезлой полировкой и подсунутым под хромую ногу журналом «Нива», негромко разговаривали. Там же находился и полковник Инзовский. Дина, небрежно перебирая струны гитары, краем уха прислушивалась к разговору.

– Да оставьте, господа, это вздор… Все было ясно, еще когда начались распри между Главнокомандующим и Деникиным…

– Ну, положим, полковник… Всем известно ваше расположение к барону, но и Деникин сделал что мог.

– Что же он сделал, позвольте вас спросить?! – вспылил Инзовский. – Что творилось зимой в армии?! Я сам весь Кубанский поход прошел с Шатиловым и видел все своими глазами! Порядка – никакого! Солдаты одеты во что попало, бандиты бандитами, голодные постоянно, жрут что ни попадя, сами же и болеют после этого! Английские поставки разворовывались еще на вокзалах, вагонами! Целые роты болтались, пардон, без штанов и в рваных обмотках! Казаки, которые ничего знать не хотели, кроме собственной «самостийности»! Обозов нет! Солдаты целиком, так сказать, на самоснабжении, и кто их в этом обвинит? А ведь требовали самых жестких мер к мародерам! И требовали, между прочим, именно те, кто больше всех воровал! И что, я должен был расстреливать своих солдат за то, что они хотят есть? И посему тащат со дворов что попало?! Уж от отчаяния начнешь на них орать, грозишь расстрелять на месте или, по меньшей мере, выпороть… а они, подлецы, тихонечко этак: «Вашблагородие, вы б не расстраивались, голод-то не тетка, мы и на вас припасли, извольте…»

– И тылы, между прочим, забиты всяческими давноранеными и уклоняющимися, – мрачно заметил Сокольский, который был пьян больше остальных и сидел за столом без кителя, в рубахе, тяжело навалившись грудью на столешницу. Изредка он исподлобья взглядывал лихорадочно блестящими глазами в другой конец комнаты, где сидела Дина в окружении молодежи, но из-за стола не поднимался. Сейчас же он в упор смотрел на Бардина, который устроился на полу возле дивана и с улыбкой слушал пение хозяйки. – Притираются, сволочи, к каким-то управлениям, учреждениям, коих сейчас как вшей недавленых, воруют, воевать – боже сохрани… Ну, вспомните, Миша, как мы с вами арестовали восемь вагонов в Новочеркасске! Предполагалось, что там обмундирование! А на деле все они были забиты гражданским барахлом, коврами и прочей дрянью! Ящики с цимлянским помните?! А эти мерзавцы потом шляются по ресторанам, бросают певичкам брильянты! С-с-сукины сыны… «Шинель английский, табак японский…»

– Успокойтесь, Сергей Дмитриевич… Вы много выпили, – дрожащим голосом попросил Вересов, касаясь грязного рукава рубахи ротмистра.

Сокольский не услышал его, продолжая остановившимся, тяжелым взглядом смотреть на Бардина, сидящего у ног Дины. Вересов умоляюще взглянул на полковника Инзовского, но тот не заметил этого, продолжая с досадой говорить:

– Да бросьте, господа, и Деникин ни при чем, и казаки… Хотя, конечно, беда с ними была с самого начала. А что вы хотите, у них своя забота – «за батьку-Дон, за царскую вотчину, за волю!». На своих землях – воюют, и нет солдат храбрей, надо отдать им должное. Но чуть отошли от Дона, от Кубани – все! Казачьи части почти в полном составе дезертируют! Что взять с этих вольных разбойников, они веками таковы! Что им наша единая и неделимая… Что им Учредительное собрание, когда они не только осознать, но и выговорить не способны название сего заведения… С пропаганды надо было начинать, господа, вот что! Самые верные решения, как правило, оказываются и самыми простыми. Красные, к их чести, додумались до этого сразу же и начали обещать людям ВСЕ! Землю! Волю! Мир! Союзникам – конвенции самые немыслимые, а ведь поверили же им! И зачем теперь Антанте мы с нашими осторожными обещаниями «может быть… когда-нибудь… после победы… после созыва…». А люди, наши русские люди, рады обманываться, потому что страшно устали и от войны, и от безземелья, и от того, что мы им ничем не поможем. А ЭТИ – помогут! По крайней мере, на словах! Что там у них получится дальше…

Полковник не договорил: влетевший в открытое окно камешек шлепнулся прямо на стол, опрокинув пустой бокал. Тот, ударившись о край тарелки, жалобно зазвенел. Офицеры удивленно зашумели. Сокольский встал и, тяжело качнувшись, подошел к окну. У калитки смутно темнела женская фигура.

– Надин! Это, вероятно, к вам?

Но Дина уже сама вскочила с дивана и быстрым шагом пересекла комнату, выходя на балкон.

– Дина, тутэ мануша?[48] – негромко окликнули ее.

Узнав голос, Дина просияла улыбкой и, высунувшись с балкона, громко позвала:

– Меришка, проджя дро кхэр![49] – и, вернувшись в комнату, весело сказала: – Господа, простите, я на минуту. Пришла сестра из табора.

– Так пригласите ее к нам, сделайте одолжение! – послышались пьяные, но бодрые мужские голоса.

– Навряд ли, господа, она, верно, устала… Подождите, я скоро вернусь! – Последние слова Дина выкрикнула уже из-за двери.

Мери ждала на крыльце черного хода, прислонившись спиной к стене и тяжело дыша.

– Ты что, бежала? – удивленно спросила Дина, подавая ей руку. – Сумасшедшая, там ведь уже темно… Как это тебя бабка отпустила на ночь глядя? Что-то случилось в таборе? Идем, идем скорее в комнату! Ты голодная?

– Нет… Только попить дай, пожалуйста, я всю дорогу от табора бегом… – задыхаясь, попросила Мери.

Войдя в темную комнату, она сразу же ничком повалилась на застеленную кровать. Встревоженная Дина принесла кружку воды. Мери села и жадно, проливая воду на пол и на колени, принялась пить. Затем она бухнула пустую кружку на подоконник и выпалила:

– Ты знаешь, что Мардо вернулся?!

Дина кивнула. Встала, чтобы зажечь свечу, долго искала на полке спички. Наконец желтый огонек загорелся, разметав по стене тени и высветив изумленное лицо Мери.

– Знаешь?! Уже?! Но… откуда? Он ведь всего полчаса назад пришел в табор, когда же ты?..

– Мардо прежде был у меня. – Дина вставила свечу в горлышко бутылки и села рядом с подругой на кровать.

– Здесь?!

– В ресторане. – Дина, криво усмехнувшись, провела ладонью по лицу. – Представь себе, признавался мне в страстной любви.

– Дина, да ты шутишь или с ума сошла?! – взвилась Мери, воинственно взмахнув кулаком. – Вот что, мы с тобой немедленно возвращаемся в табор! Там он не посмеет, а здесь… – Неожиданно Мери умолкла, зажав ладонью рот, и ее глаза стали круглыми от ужаса. – Дина, милая, он… Он что-то сделал тебе?!

– Нет, не успел. – Дина продолжала странно улыбаться, глядя на мечущийся от сквозняка огонек свечи. – Я закричала, прибежали люди… Вообрази, Сокольский его чуть не застрелил!

– Почему – «чуть?» – сердито спросила Мери. – Он же боевой офицер! Как можно было промазать с двух шагов по крупной мишени?

– Да нет, он стрелял уже вдогонку, в темноте. – Дина, закрыв глаза, покачала головой. – Воистину, ничто вора не возьмет…

– Собирайся немедленно, идем в табор, – решительно объявила Мери.

Дина молчала. Молчала долго, не сводя глаз со свечи. Затем медленно выговорила:

– Ты не понимаешь… в таборе может быть еще хуже. Помнишь, как он пьяным стоял перед нашим шатром и пел какую-то воровскую мерзость? Еще чуть-чуть – и у него совсем язык бы развязался. Если Митька расскажет все как есть, что тогда со мной будет? Тем более Сеньки нет…

– Проклятый, бессовестный… – горько сказала Мери, обнимая руками колени. – Как он мог… как мог оставить тебя…

– Ты имеешь в виду – тебя? – усмехнулась Дина.

Мери изумленно посмотрела на подругу, и глаза ее начали наполняться слезами. Чтобы скрыть их, она отвернулась к окну.

Некоторое время подруги сидели молча. Из-за стены доносился громкий, пьяный мужской разговор, сбивчиво звенела гитара в неумелых руках, кто-то фальшиво напевал «Ямщик, не гони лошадей».

– Прости, – наконец глухо произнесла Дина. – Прости. Поверь, я сделала тогда что могла. Я сто раз повторила, что ты его любишь до смерти и без него от тоски засохнешь. Но он не поверил.

– Глупый, боже, какой глупый… – пробормотала Мери, закрыв лицо руками. – Дина, он ведь даже не простился со мной… Так и ушел, ни слова не сказав, будто я в чем-то виновата… Или он сам… Господи, почему?! Почему?!

– Почему… – Дина поднялась с кровати, прошлась по комнате, остановилась у окна спиной к подруге. – Мери, пойми, наш с тобой Сенька вовсе не дурак. И он, в отличие от тебя, знает, что каждый должен быть на своем месте. Ты – не таборная цыганка. Ты хорошая, красивая, образованная девочка. Ты умна, ты можешь устроить свою жизнь гораздо лучше, чем… Боже, Мери, ты в самом деле всерьез намереваешься до самой смерти проболтаться с торбой под чужими заборами?! У тебя гимназия окончена с медалью, фельдшерские курсы, а ты… Я понимаю – зимой, тогда, у красных, когда некуда было кинуться, негде больше спрятаться… Но сейчас! Здесь, в Крыму, у своих! А ты даже не хочешь помогать мне в госпитале, почему?!

– Я уже говорила! – отрезала Мери. – Я не хочу уходить из табора!

– Конечно! Правильно! До сих пор учишься быть цыганкой! Но зачем, зачем?! Посмотри, даже Сенька все понял раньше тебя! Понял, что, как ни любил бы тебя, он не имеет права…

– Имеет! – вспылила Мери. – Я сама дала ему это право! И если б не Мардо, я бы уже давно была Сенькиной женой!

– О да, разумеется! Это все очень романтично! И ты побиралась бы для него по дворам, чудно! А потом бы он как-нибудь напился пьяным и избил бы тебя кнутом! Как все цыгане! Ты уже сто раз такое видела! Помнишь, как ты ринулась Машку спасать и как мы с бабкой тебя еле удержали?!

– Неправда, Сенька никогда бы!..

– Да что ты говоришь, милая моя!.. – со злой издевкой всплеснула руками Дина.

Мери вытерла слезы и, как-то разом потухнув, глухо сказала:

– Твой дед никогда не бил твою бабку. Весь табор это знает. И, слава богу, живут уже много лет. А ты… Я знаю, почему Сенька тебе не поверил. Потому что ты сама не веришь… Но, Дина, Дина! – Она вскочила с кровати, кинулась к подруге, с силой обхватила ее за плечи. – Вспомни, как ты любила Зурико! Ведь ты бы пошла за ним куда угодно! Куда угодно! На войну, в плен, на расстрел!

– Да… Да, да… – как в бреду, закрыв глаза, шептала Дина. Из-под ее опущенных ресниц, невидимые, бежали слезы. – Куда угодно, да… Мери, милая, я до сих пор его жду! Молчи, я сама знаю, что это глупость… О, как я все хорошо понимаю… Но… Но почему-то ничего не проходит. День за днем идет, а все остается как было.

– Бедная моя, бедная… – Мери прижалась к ней. – Ну так пойми же и меня… У меня еще есть надежда. Я знаю, да, знаю, что сейчас творится повсюду. Но… Но я жду каждый день, каждый вечер. Утром, едва открываю глаза – и сразу начинаю ждать. Я не могу уйти из табора, потому что Сенька придет туда. Он должен найти меня только там. И тебе тоже пора возвращаться.

– Нет, – коротко ответила Дина. Она уже овладела собой и сейчас спокойно, аккуратно вытирала слезы подвернувшимся под руку полотенцем. – Ты вольна делать что угодно, а я останусь здесь.

– Но здесь ты совсем одна! Кто сможет тебя защитить?!

– Придется, видимо, как-то самой, – жестко сказала Дина, и было ясно, что весь вечер она думала лишь об этом. – Понимаешь, сегодня Мардо просто застал меня врасплох, я еще сдуру не закрыла окно… Но, как правило, я редко бываю одна! По утрам я в госпитале, там полно работы, полно людей. Вечером – ресторан, потом приезжают гости… Поверь, здесь у меня найдутся защитники.

– Боже! Толпа пьяных офицеров! Что тебе за радость доставляют эти сборища, не понимаю, право! Как ты только не боишься находиться с ними в доме…

– Скажите, какие мы стали щепетильные! – вскинулась Дина. – А когда ты сама плясала в ресторане у Осетрова, тамошние офицеры были менее пьяными?!

– Там мы были не одни, а с хором, с цыганами! С твоими, наконец, братьями и отцом! А здесь… Ты же сама жаловалась, что Сокольский совершенно несносен! Это ведь тот брюнет с зелеными глазами, которого ты мне показывала на набережной? Очень интересный, конечно, но…

– Не знаю, что ты в нем нашла интересного! – отрезала Дина. – Я вообще не понимаю, когда он спит! Представляешь, весь вечер, до ночи, – в ресторане! Потом – вслед за мной и другими – сюда, и выставить невозможно никак! Утром приезжает ко мне в госпиталь, мешает работать! Вечером – опять в «Парадизе», и так каждый день! Из-за кокаина, что ли, ему не хочется спать? Не понимаю…

– Ну, вот видишь, видишь…

– Зато есть полковник Инзовский! Очень порядочный человек, и ухаживает за мной… м-м… официально, многих уже отогнал.

– Он намного старше тебя! И, Диночка… Ты ведь сама рассказывала, что у полковника большевики убили всю семью. Как же он может всерьез ухаживать сейчас за кем-то?.. Ей-богу, мне кажется, что ты…

– Кстати, – перебила Дина, и впервые за весь разговор по лицу ее скользнула настоящая, широкая и радостная, улыбка. – Знаешь, кого я сегодня встретила? Бардина Володю! Ну же, помнишь? Такой был смешной юнкер с Малой Грузинки, весь в веснушках, каждый день носил нам левкои, а потом оказалось, что они из сада купца Толоконникова!

– Бардина?! – всплеснула руками Мери. – Ну, конечно же помню! Так он здесь? Живой?!

– И даже не ранен! Приличная форма, кажется, при деньгах…

– Из тыла?

– Непохоже… хотя Сокольский уже ищет с ним ссоры по этому поводу. – Дина взяла подругу за плечи и настойчиво развернула к себе. – Мери, неужели ты даже с ним не захочешь поговорить? Сделай милость, выйди к гостям!

– В таком виде?! – Мери, смеясь, вытянула в пятно света грязные, исцарапанные ноги. – Бардин меня точно не узнает! А узнает – так испугается!

– Тебя сейчас мать родная, будь она жива, не узнала бы, – сердито заметила Дина. – Ну, давай достанем что-нибудь мое, втиснешься как-нибудь.

– Дина, Дина, а руки-то, а ногти? А волосы? А… Да, в конце концов, от меня ведь дымом пахнет и потом! И к тому же я страшно устала… Нет, ни за что! – Мери решительно растянулась на кровати, закинув руки за голову. – Ты, если хочешь, ступай и весели их дальше, а у меня уже нет сил. Я, между прочим, с рассвета на ногах, мы ходили по дальним хуторам гадать…

– Не было у бабы забот – купила себе баба порося! – снова рассвирепела Дина. – Сколько раз мне тебя просить?! Приспичило быть цыганкой – будь на здоровье, только здесь, со мной, в ресторане! Ты прекрасная плясунья, замечательная вторка, мы с тобой могли бы петь дуэты! Ты имела бы бешеный успех!

– Меня дед Илья не отпустит… – Язык у Мери уже заплетался, глаза закрывались сами собой. – Он говорит, что цыганской девочке нельзя… – Не закончив фразы, она заснула на полуслове.

– Тьфу, чтоб тебя! Девочка цыганская нашлась, на мою голову! – в сердцах выругалась Дина. Вздохнув, сдернула со спинки стула шаль, прикрыла ею Мери, дунула на свечу и, стараясь не скрипеть дверью, вышла из комнаты.

В зале уже стояла плотная дымовая завеса. Разговор за столом был таким громким, что скорее напоминал крик, раздавалась грубая брань, удары по столу то ли кулаком, то ли рукояткой револьвера. Кто-то пьяным голосом окликнул Дину, но она, притворившись, что не услышала, быстро прошла через всю комнату и скрылась на балконе.

На улице стояла темно-синяя, свежая, пахнущая морем и цветами южная ночь. Шум из зала почти не долетал сюда, и тихое стрекотание цикад, перебиваемое сонным вскрикиванием сплюшки, слышалось отчетливо. Криво усмехающаяся луна висела над садом, пестря его полосами палевого света. Огромные, низкие звезды искрились и перемигивались, как живые. Над заросшей клумбой, словно отражение звездного неба, вились большие разноцветные светлячки. Дина, кутаясь в шаль, бездумно следила за их пляской.

За ее спиной чуть слышно скрипнула дверь, и Дина с досадой вздохнула. Долго ждала, не оборачиваясь, но сзади больше не доносилось ни звука. Наконец Дина сама удивленно спросила:

– Да кто же там? Проходите, пожалуйста, сюда…

– Виноват, Дина, – послышался смущенный голос, и Бардин неловко шагнул на балкон. – Я сюда вломился, как лось… и сразу же понял, что вы устали и никого не желаете видеть. Хотел было отступить незаметно, но не удалось.

– Неужели вы не пьяны? – изумилась Дина. – Как же это вы, Володя?..

Бардин пожал плечами. Шагнув вперед, остановился рядом с Диной, опершись обеими руками о шаткие перила, и светлячки суматошной стайкой метнулись прочь.

– Я их вам спугнул?

– Ничего, они скоро вернутся. Они летят к свету.

– Вы устали сегодня, Дина. Отчего вы не ложитесь спать? Скоро утро.

– Потому и не ложусь. Через два часа идти в госпиталь. Если я лягу сейчас, то потом меня некому будет разбудить… Если бы вы знали, Володя, как я рада вас видеть!

– В самом деле? – Бардин, похоже, был растерян и не знал, что сказать. Но Дина повернулась к нему с улыбкой, и он тоже неловко улыбнулся в ответ.

– Ну… обо мне-то и говорить нечего. Встретиться с вами здесь… сейчас… Поневоле поверишь в чудо!

– Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса, – медленно, словно с трудом вспоминая, проговорила Дина. – Есть нескудеющая сила, есть и нетленная краса… Помните последний вечер, когда мы с вами виделись? В Москве, на именинах у Тани Щукиной? Мы еще играли в фанты…

– И вы отказались танцевать танго со Щукиным и заставили князя Дадешкелиани читать стихи, – подхватил с улыбкой Бардин. – Кажется, те самые, которые сейчас вспомнили.

– Именно так… – Дина криво усмехнулась. – А он их забыл, и дочитывать мне пришлось самой… потому что… потому что…

– Дина, вы плачете?

– Извините, Володя, ради бога… Я… в самом деле очень устала сегодня. Боже, как глупо, простите… – Дина резко повернулась, чтобы уйти, но рука Бардина остановила ее уже у двери.

– Это вы простите меня. Я неосторожно напомнил вам… У вас с Дадешкелиани был… роман? – Последнее слово Бардин выговорил очень неуверенно.

Дина кивнула. И тут же изумленно вскинула голову, не замечая, как слезы тут же потекли по щекам.

– Откуда вы можете это знать? Зураб не мог вам…

– О, разумеется, нет! – заверил Бардин, и даже в темноте было заметно, как он покраснел. – Это, так сказать… мои личные домыслы. Вы же помните, я, как и другие, искал в те дни вашего расположения…

– А я, простите, даже не замечала. – Дина неловко вытерла слезы, улыбнулась, глядя на Бардина блестящими глазами.

– Ну… я, признаться, и не надеялся. При моей смешной наружности было бы весьма глупо претендовать на ваше внимание.

– Оставьте, Володя, как вам не стыдно… Вам и форма была так к лицу, вы выглядели очень мужественно…

– Угу… Иванушка-дурачок в мундире обер-офицера! – совершенно искренне рассмеялся он, и Дина невольно улыбнулась в ответ. – А уж на фоне поручика Дадешкелиани… – Бардин пресерьезнейшим образом вытянул руки над головой, потом широко развел их в стороны. – Он же обо все лампы в доме стукался головой! Или плечами! Мне оставалось только незаметно раствориться…

– Но как вы узнали? Неужели у меня тогда все было написано на лбу?!

– Не у вас, а у Дадешкелиани. И не только на лбу, а везде, где можно было… Но, слово чести, я ничего не знал наверное! Просто, возможно, оказался наблюдательнее прочих ваших поклонников. Ну, а позже меня пожалела княжна Мери… и, очень сочувствуя, дала понять, что сердце ваше занято. Мне оставалось только сложить два и два – и похоронить свои последние надежды.

– Ох уж мне Мери… всегда ей всех жаль, – полусердито буркнула Дина.

– Княжна и княгиня живы? Вы что-нибудь знаете о них? – осторожно спросил Бардин.

– Анна Николаевна умерла. А Мери – и жива, и в добром здравии.

– Ей удалось уехать?

– М-м… да. – Дина торопливо искала возможность для смены разговора. – Володя, но что же мы все время только обо мне… Как вы жили? Вы были на войне?

– Разумеется.

– Конечно, что же я спрашиваю… Вы ведь еще в восемнадцатом вместе с Солонцовым уехали к Каледину на Дон! И более о вас ничего не было слышно. Где вы воевали, Володя?

Бардин медлил с ответом. Дина посмотрела на него с удивлением. Затем, отвернувшись, негромко сказала:

– Вы можете не отвечать. Это ни в коем случае не изменит моего мнения о вас. Время сейчас такое, что каждому есть что скрывать, но вас я знаю с детства и никогда не поверю, что… Впрочем, неважно. Поговорим о другом.

– Дина… – Бардин казался растерянным. – Но мне в самом деле не в чем оправдываться. Просто обстоятельства сложились так…

– Молчите. – Ладонь Дины слегка коснулась его губ. – Кто я вам, чтобы вы делились со мной сокровенным? Просто… Володя, Володя, что же вы делаете?..

Бардин перехватил ее руку. Молча, осторожно прижал к губам, и Дина не сразу догадалась отнять ее. Луна ушла, и серебристые пятна на траве растаяли, погасли. Сильнее стало сияние светлячков, их призрачные огоньки бесшумно мелькали в воздухе над травой. Птица в кустах умолкла, и Дине на миг показалось, что до нее доносится чуть слышное шуршание далекого моря.

– Я же говорил, господа, что они здесь! – раздался вдруг громкий хриплый голос, и балконная дверь с пронзительным скрипом распахнулась.

Дина резко обернулась, забыв освободить пальцы из ладони Бардина. Тот, даже не подумав выпустить руку цыганки, спокойно спросил:

– У вас ко мне дело, господин ротмистр?

– К ВАМ у меня никакого дела нет, – заверил Сокольский.

Он стоял спиной к освещенному залу, лицо его терялось в тени, но по тяжелому, неровному дыханию, по голосу, по тому, как он удерживался за дверной косяк, было заметно, что ротмистр смертельно пьян. За его спиной виднелись лица других офицеров. Один из них неуверенно положил руку Сокольскому на плечо.

– Ротмистр, сделайте милость, пойдемте. Скоро утро, мы и так засиделись по-свински… Надин просто скоро откажет нам от дому…

– Глупости, Коля… – машинально заметила Дина, вытянув наконец пальцы из руки Бардина. – Сергей Дмитриевич, позвольте мне пройти.

Но Сокольский, шагнув вперед, неловко поймал ее за талию.

– Куда же вы, Надин? Если я вам помешал, то простите, немедленно ретируюсь… Он вам уже предлагал брильянты? И личную каюту до Константинополя?

– Ротмистр! – вскинулась Дина. – Прочь отсюда, вы пьяны! Господа, да уймите же его! Иван Георгиевич, ради бога!..

Но Инзовский и сам уже протиснулся вперед, решительно отстранив молодых офицеров, и крепко взял Сокольского за плечо.

– Сережа, вы переходите все границы! Немедленно идемте отсюда, я сам вас провожу! Надин, простите его, вы ведь понимаете… Завтра Сергею будет стыдно за все это, поверьте.

– Надеюсь, – холодно сказала Дина, отворачиваясь к Бардину. – Володя, пожалуйста, не обращайте внимания… Это все вино, Сокольский вовсе не так плох, вы еще узнаете его ближе, и тогда…

Бардин кивнул. Но именно этот молчаливый кивок оказался последней каплей: Сокольский с коротким рычанием вырвался из рук Инзовского, пошатнулся, чудом удержавшись на ногах, и рванул кобуру на поясе. Дина вскрикнула; Бардин быстрым движением толкнул ее себе за спину.

– Вы мне предлагаете… предлагаете близкое знакомство – вот с ЭТИМ?! – На перекошенном лице Сокольского было бешенство. – Черт бы его побрал с его английской шинелью и золотом по карманам! И эта тыловая свинья еще пыталась заплатить за меня в ресторане! За меня, за дроздовского офицера… Всю войну не выпуская оружия… в седле… картошку гнилую жрали под Черкасском… Спали в воде, к утру шинель – колом, примерзала к дороге… Да будь я проклят, никогда! Миша, да подите же вы прочь, не лезьте! Чертова сволочь… Если бы таких вешали еще на Кубани, мы б сейчас входили в Москву! Инзовский, вы слышите?! Впрочем… хорошее дело сделать никогда не поздно, господа… не так ли?

– Сокольский, Сокольский, прекратите! Остановитесь! – послышались встревоженные голоса. Офицеры попытались было оттеснить Сокольского от неподвижного, как статуя, Бардина, но ствол пистолета в руке ротмистра описал короткую дугу.

– Назад, господа офицеры! Все вы здесь знаете, что я прав! Надин, прелесть моя, три шага в сторону!

– Толь-ко по-смей-те! – отчеканила Дина.

Было очевидно, что она намерена всерьез встать перед Сокольским, и поручик Вересов уже метнулся к ней, чтобы помешать… но в это время Бардин обезоруживающе улыбнулся и шагнул вперед.

– Я к вашим услугам, ротмистр.

Лишь на мгновение на темном, искаженном яростью лице Сокольского появилась растерянность. Но этого оказалось достаточно: Бардин сделал короткое, почти незаметное движение, и наган, выбитый сильным ударом, вылетел из руки Сокольского. Оружие не успело еще коснуться пола, а второй удар уже отбросил ротмистра к стене. Падая, Сокольский опрокинул старый стол на рахитичных ножках, со скатерти посыпались бокалы, раздался звон и треск, перемежаемый испуганными и сердитыми возгласами. Длинно и грязно выругавшись, Сокольский попытался было встать, но тут уже опомнились все – и через минуту несколько человек держали ротмистра за плечи, Вересов помогал подняться перепуганной Дине, а полковник Инзовский, стоя рядом с Бардиным, что-то вполголоса говорил ему. Тот внимательно слушал, изредка кивая и поглядывая в сторону рычащего от бешенства Сокольского. Потом подошел к Дине, которая машинально протянула ему руку для поцелуя, поднял с пола наган и, шагнув к дивану, бросил револьвер под ноги хозяину.

– Вот ваше оружие, ротмистр. Если вам угодно будет по протрезвлении требовать сатисфакции, то вы найдете меня на Приморской, в номерах Шенхеля. Повода для поединка, право, нет, все присутствующие подтвердят, что в лицо я вас не бил. Вы ударились сами об угол стола. Впрочем, это на ваше усмотрение. До свидания, Дина.

– До свидания, Володя, – сквозь слезы прошептала та, судорожно стягивая на плечах шаль. – Извините, что все вышло вот так… так глупо… Я была рада встретиться с вами…

– Я тоже был очень рад. До завтра. Честь имею, господа.

Бардин ушел. Оставшиеся столпились плотным кольцом вокруг Сокольского, сидящего на диване и вытирающего с лица кровь. Рядом с ним сидел полковник Инзовский, побледневший и злой. Он тихо, отрывисто говорил что-то, говорил, не повышая тона, но черная, всклокоченная голова Сокольского опускалась все ниже и ниже. До стоящих офицеров доносились только обрывки фраз:

– Вы ничего не знаете… Недопустимое поведение… Ваше счастье, что… В гораздо более опасных местах, чем… Страшно рисковал… сам полковник Батюшин рекомендовал…

– Как?.. – хрипло, не поднимая взгляда, переспросил Сокольский, когда Инзовский умолк и отвернулся к окну. – В Москве? Сейчас, вот этой зимой?.. Вы шутите?

– Мне, поверьте, не до шуток, – мрачно ответил Инзовский. – Поговорим обо всем этом завтра, когда вы придете в себя. А сейчас уходите. Миша, проводите нашего героя. Или лучше я сам…

– Не стоит. – Сокольский начал тяжело подниматься. Свой наган, осторожно протянутый Вересовым, он загнал в кобуру довольно твердым движением и, не простившись ни с кем, сделал шаг к дверям. Помедлив, повернулся к столу, за которым, все еще кутаясь в шаль, сидела Дина. – Надин… Поверьте, я… черт возьми… Простите меня.

– Ступайте, Сергей Дмитриевич, – не повышая голоса, сказала Дина, и было видно, с каким трудом ей дается это спокойствие. – Сделайте одолжение, идите.

Когда за Сокольским закрылась дверь, Дина произнесла таким же ровным голосом:

– Что ж, господа… Скоро утро. Могу предложить вам чаю, и, простите, скоро мне нужно будет уходить. Кто поможет поставить самовар? Нет-нет, только самый трезвый! Ко всем сегодняшним приключениям не хватало еще обвариться кипятком! Благодарю вас, полковник, идемте.

Мери открыла глаза с четким ощущением того, что в темной комнате кто-то есть. «Дина?..» – хотела было спросить она, но осеклась, заметив стоящую на пороге высокую мужскую фигуру.

Мери замерла в углу кровати, боясь перевести дыхание. Спросонья ей показалось, что это явился Мардо, но, когда глаза привыкли к темноте, стало очевидно, что незнакомец выше Митьки и шире в плечах. «Кто-то из Дининых офицеров?.. Кажется, пьяный, ой, как пахнет… А где же Дина? Что он делает тут, у нее? Может, все-таки закричать?» Вокруг было темным-темно: окно комнаты выходило в густой сад, и только по слабому, редкому птичьему писку становилось понятно, что уже недалеко до рассвета. Из-за стены доносились взволнованные голоса, невнятный разговор. Сильно, как всегда в предутренние часы, пахло ночными цветами.

Неизвестный, тяжело ступая, вошел в комнату и долго, старательно закрывал за собой дверь. Аромат цветов перебился крепким запахом спирта. Покончив с дверью, незнакомец прошел к окну; покачнувшись, неловко схватился за спинку стула, сел на него верхом, опустил голову. Что-то пробормотал вполголоса, тихо, отрывисто рассмеялся, и этот смех напугал Мери до того, что она чуть не завизжала на весь дом. По спине поползли холодные мурашки. Сердце заколотилось так, что Мери недоумевала – почему этого отчаянного грохота не слышит вошедший. А тот по-прежнему сидел неподвижно и, казалось, о чем-то думал. До Мери доносилось его дыхание. Несколько раз незнакомец чуть слышно выругался. Время шло, невидимые ходики на стене отстукивали миг за мигом, небо за окном уже чуть заметно начинало сереть, птичий щебет усилился. Мери нестерпимо трудно было лежать не двигаясь: заныла подвернутая нога. Девушка уже прикидывала, как бы половчее повернуться, когда незнакомец вдруг резко, решительно выпрямился. Зачем-то расстегнул ворот рубахи. И дернул кобуру на поясе.

– К черту все… – послышался сорванный шепот. Тусклый, предрассветный луч блеснул на стволе револьвера, стремительно поднесенного к виску.

– Ай, не-е-ет!!! – шепотом вскричала Мери, срываясь с кровати. Спрыгнула она неудачно, сильно ударившись локтем о подоконник, но, не заметив этого, метнулась к незнакомцу и повисла всем телом на его руке – сильной, окаменевшей от напряжения. – Ради бога, нет! Так нельзя, остановитесь же!

– Да что за!.. – Незнакомец одним мощным движением оттолкнул Мери, неловко вскочил. – Кто здесь?! Надин, вы?!.

– Не пугайтесь, я не Дина… Я ее сестра… – Мери поспешно вскочила на ноги. – Прошу вас, не трогайте оружие… Позвольте, я сейчас зажгу свет… В темноте все кажется страшнее, по себе знаю… Только, пожалуйста, положите пистолет, я очень боюсь!

Человек, не сводя с нее глаз, медленно опустил оружие на стол. Мери сразу же схватила наган и задвинула за тяжелую вазу с розами. Затем, шаря дрожащими руками по скатерти, принялась искать спички. Вспыхнул огонек, загорелась свеча. Прыгающий свет упал на взъерошенные черные волосы мужчины напротив, на его расстегнутую рубаху, на смуглое, разбитое, испачканное запекшейся кровью лицо. Дикие, болезненно блестящие глаза в упор посмотрели на Мери.

– Черт… Цыганка?.. Я знаю… помню, как тебя зовут… Мне Вересов сказал. Ты – Земфира… Вот.

– Как вам будет угодно, – согласилась Мери, наливая из чайника воду в жестяную кружку. Получалось плохо, руки еще дрожали, и значительная часть воды попадала на пол. – А вы – ротмистр Сергей Сокольский.

Тот без всякого удивления кивнул. Кружка Мери наконец наполнилась, и девушка придвинула ее Сокольскому.

– Выпейте, прошу вас.

Тот, помедлив, взял кружку. И вытянул воду залпом, запрокинув голову и не замечая, как бегут на рубаху и на пол холодные капли. Потом, небрежно поставив кружку на стол, кинул взгляд на торчащий из-за вазы револьвер. Но Мери, стоящая наготове, поспешно схватила оружие и, стараясь, чтобы голос звучал как можно беспечнее, предложила:

– Хотите, я вам по-настоящему погадаю? Не как тогда на набережной, а всерьез? Я знаю египетское гадание, меня научила бабка!

– Мне нечем тебе заплатить, – хрипло, не сводя с нее воспаленных глаз, сказал Сокольский.

– Заплатите пулями из вашего револьвера. Только всеми до единой, не то гадание не получится!

– Дай сюда сию минуту, – протянул Сокольский руку.

Мери колебалась. Но затем, решив про себя, что в случае чего она успеет снова повиснуть у него на руке и завизжать так, что ее услышит вся улица, осторожно подала ротмистру оружие.

Сокольский честно вытряхнул на ладонь единственную пулю. Криво усмехнувшись, буркнул:

– Вот ведь свинство… Упустить такой случай!

– Вы обещали, дайте ее мне. – Мери взяла с ладони ротмистра маленький кусок свинца и, размахнувшись, швырнула его в сад. Сокольский молча поднял на нее блестящие глаза, и девушка снова с беспокойством подумала о том, как страшно, тяжело он пьян. Было очевидно, что ротмистр всеми силами пытается привести в порядок мысли, но это ему не удается. В конце концов Сокольский снова опустил голову, взъерошил обеими руками волосы. Сдавленно, не глядя на Мери, спросил:

– Ну… что же твое гадание?

Она, вздохнув, сняла со спинки кровати полотенце, намочила его край в рукомойнике.

– Сергей Дмитриевич, вы позволите? У вас сильно разбито лицо… Я смогу совсем небольно, я умею… И сразу же буду вам гадать, обещаю.

Сокольский сердито, протестующе рыкнул сквозь стиснутые зубы, но Мери, не слушая, поднесла к его лицу сочащееся водой полотенце. Свободную ладонь она, поколебавшись, опустила на плечи Сокольского, и тот вздрогнул, пытаясь отстраниться.

– Сидите спокойно, голубчик, – ласково, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала Мери. – Что это вы вздумали, право? Вы пьяны, вы очень устали, и только потому… Не спорьте, я знаю! Я гадалка, и я знаю… Я вижу, как вам сейчас тяжело. Вы столько прошли, столько пережили… бедный. Вы много пьете в последнее время и почти не спите… потому что не можете спать. У вас страшные сны, вам видятся мертвецы… и зима, и лед, и дороги… и виселицы, и кровь. Вам кажется, что все было напрасно, что вас предали, что впереди у вас пустота. Вам страшно оставаться надолго одному и стыдно сознаться в этом. Но стыдиться тут нечего, поверьте, Сережа… Немногие смогли достойно пережить то, что пережили вы. И борьба еще не кончена. Еще ничего не решено. Вы офицер русской армии и не можете, не должны… Это страшный грех перед Богом, ваша жизнь нужна России, вы не имеете права так глупо, так бессмысленно прервать ее сейчас… Помните Новороссийск, помните отступление весной? Тогда ведь вы тоже хотели, не правда ли?.. Хотели, но не сделали. А сейчас это будет и вовсе неуместно!.. Да ведь вы и сами понимаете все, вы сильный и умный человек, вам не нужно никакое гадание, даже египетское… Вам просто надо выспаться и прийти в себя. Завтра все пройдет, все покажется легче… И никто ничего не узнает. Поверьте мне.

Сокольский вдруг выдернул из ее рук полотенце, сам с силой, зашипев от боли, провел им по разбитому лицу. Швырнул окровавленный комок на пол и недоверчиво, исподлобья посмотрел на Мери.

– Нет… Ты, ей-богу, не Земфира… Ты… верно, моя белая горячка.

– Вот спасибо-то, – вздохнула Мери, нагибаясь за полотенцем. – Хотите еще воды?

– Да…

Пока княжна возилась с ведром и кружкой, Сокольский сидел, опустив встрепанную голову на руки, рассматривал рваную юбку Мери, линялую кофту с продранными локтями, полураспустившиеся косы. Волосы падали на лицо девушки, и она, наливая воду, терпеливо отодвигала спутанные пряди. Наконец протянула кружку Сокольскому.

– Пейте, голубчик. Сейчас я прикурю вам папиросу.

– Дамские?..

– Нет, нет, ваши… Вот же они лежат… Одну минуту… Ой, какая гадость, тьфу!..

Как ни старалась Мери прикурить от свечки как можно осторожнее, она все же втянула горького дыма и отчаянно раскашлялась. Впервые на осунувшемся, темном лице Сокольского показалось подобие улыбки.

– Дай сюда, дура… Это же махра. – Он отодвинул полупустую кружку, поймал папиросу растрескавшимися губами, несколько раз глубоко, с наслаждением затянулся.

– Ложитесь спать, Сережа, – тихо посоветовала Мери.

К ее облегчению, Сокольский покорно поднялся, качнулся к смятой постели и навзничь повалился на нее. Мери, подойдя, поправила сползающую подушку, подняла с пола Динину шаль, осторожно накрыла ею ротмистра.

Неожиданно сильная, горячая рука Сокольского поймала ее запястье.

– Ну-ну… Что еще такое? – спокойно поинтересовалась она. – Надо спать!

– Я засну, не бойся… Но… видит бог, ты не Земфира. – Лихорадочно блестящие глаза в упор смотрели на нее. – Кто ты?

– Спите. – Свободной рукой Мери погладила лохматую голову Сокольского и осторожно высвободилась. – Скоро утро, голубчик, спите. Все уже прошло, все кончилось. Закройте глаза.

Сокольский глубоко вздохнул и послушался. Княжна некоторое время стояла не двигаясь, глядя остановившимися глазами на то, как наливается розовым светом еще слабый, прозрачный луч солнца на стене. Когда же до ее слуха донеслось громоподобное храпение с кровати, Мери вытерла ладонью мокрое от слез лицо, высморкалась в грязное полотенце, подошла к окну и, бесшумно перевалившись через покрытый росой подоконник, спрыгнула в сад.

* * *

Серебристый свет луны осторожно подполз под край шатра, размытым пятном расположился на подушке. Копченка медленно погладила его ладонью. Тяжело приподнялась на локте. Убедилась, что муж, спящий снаружи, у погасших углей, никуда не ушел. Вздохнула и легла обратно. Ребенок вдруг толкнулся в животе так, что она охнула от боли и поспешно перекатилась на другой бок. «Дэвлалэ, скорее бы уж…» – подумала тоскливо и в который раз. Последние дни беременности совершенно измотали ее. Юлька просыпалась утром уже усталой, а к вечеру совсем падала с ног: не было сил даже на то, чтобы поесть. Старые цыганки утешали ее, наперебой уверяя, что мучается Копченка последние часочки, что осталось совсем чуть-чуть, что вот уже со дня на день… Юлька кивала, шутила, привычно улыбалась. Внутри, в сердце, было черным-черно.

Митька, едва объявившись в таборе, на другой же день снова пропал. Как всегда, никто не знал, куда он ушел; как всегда, это никого не беспокоило. Прежде не волновалась о том и Юлька, но сейчас она выла по ночам в подушку как безумная, изводясь от того, что муж, верно, в городе, у этой шалавы Динки. Понимая где-то на задворках сознания, что все это чепуха, что Динке легче утопиться, чем связаться с Митькой, Копченка все равно ничего не могла поделать с собой и, промучившись недели две, помчалась в город, на Черешневую улицу. Дина открыла ей дверь усталая, с темными кругами у глаз. Сразу догадавшись, в чем дело, вздохнула:

– Боже мой, лица на тебе нет… Ну, ищи, смотри. Нет его и не было. А если бог мои молитвы услышит, то и не будет. Чаю хочешь?

Искать Юлька не стала: было ясно, что Динка не врет. Чай пить она, разумеется, не села. Чудом удержавшись от того, чтобы не плюнуть проклятой шлюхе в лицо, умирая от стыда и отчаяния, Копченка развернулась на босых пятках и бросилась прочь.

Этой ночью Митька неожиданно явился снова. Весь табор уже спал, и только негромко всхрапывали, бродя в траве, лошади. Юлька, измученная долгим днем, который пришлось провести на ногах, тоже дремала, но мгновенно открыла глаза, услышав тихие шаги возле шатра. Митька еще не успел войти в круг света от гаснущих углей, а Копченка уже вскочила ему навстречу.

– Ужинать будешь? У меня есть, еще не остыло…

– Не хочу, – отрывисто, глядя в сторону, сказал он. – Что ты вскакиваешь с пузом своим? Я думал – опросталась уж… Ложись, спи.

– А ты?

– Я посижу. Потом приду.

Он не повысил тона, в его голосе не было угрозы, но Юлька отчетливо поняла, что трогать мужа не нужно. И молча отправилась в шатер. Время шло, тянулась теплая черная ночь, всхрапывали в степи кони, изредка принималась выть собака на краю табора, звезды сеяли свой свет в незаштопанную прореху над головой у Юльки. Она не спала. Лежала на спине, иногда морщилась от толчков ребенка в животе, смотрела сквозь щель в занавеске на мужа. Час шел за часом, а он сидел, не меняя позы, словно ожидая чего-то, и лишь изредка ворошил палкой гаснущие угли или поворачивал голову, чтобы взглянуть на бродящих в поле коней. И Юлька уже понимала, знала наверное: не придет, не ляжет рядом, минуты не пробудет с ней…

«Почему?.. – мучительно думает Копченка, глядя в закиданную звездами прореху шатра сухими, горячими глазами. – Почему?..» Черное небо молчит, нет ответа. Бродят, шуршат травой кони. Кричит ночная птица в степи. А под сердцем шевелится, ворочается, бьет ножками малыш… и нет покоя. Если бы тогда, шесть лет назад, в выжженной солнцем одесской степи, сидя на пустой дороге под раскаленным небом, она, Юлька, знала, что все сложится вот так… да разве бы она пошла за ним?..

«Пошла бы… – горестно думает Копченка. – Пошла бы все равно… А куда было идти?»

Даже сейчас, шесть лет спустя, вспоминая тот трижды проклятый день, когда они встретились с Митькой, Копченка точно знала, что другого выхода у нее не нашлось бы. Разве что в колодец головой, но где было искать его в сухой и жаркой степи, которой, казалось, конца-края нет?

Сейчас, после того как Юлька столько лет прожила с Митькиной семьей, в таборе русских цыган, уже никто и не вспоминает о том, что она – котлярка. А ей самой никогда не мыслилось, что она убежит из родного табора, от своей семьи, выйдет замуж за вора и конокрада… Юльке было семнадцать, когда отец просватал ее, и сначала девушка радовалась, но, едва взглянув на будущую свекровь, сразу решила: в новой семье она не приживется. И вечером того же дня уже тряслась в летящей по дороге кибитке с соседским парнишкой-цыганенком, давно влюбленным в нее. Прежде Юлька и в сторону его не смотрела, но теперь девчонке было все равно: что соседский Зурка, что черт лесной, лишь бы не в хозяйство к ведьме-свекрови…

Они с Зуркой не успели даже сделаться мужем и женой: в Одессе, где беглецы задержались на день, свирепствовала холера, и Зурка, наглотавшись чего-то на базаре, умер прямо посреди степи. Юлька осталась одна на пустой дороге – с чужими лошадьми, которые ее не слушались, с кибиткой, где уже начинало пахнуть на жаре мертвое тело жениха-мужа, и с твердой уверенностью в том, что идти ей некуда. Назад, в котлярский табор, ходу теперь не было. Ни в Крыму, ни в Бессарабии не имелось родни, которая могла бы принять ее. Даже замужней женщиной она не успела стать, хотя голову на всякий случай повязала сразу, как только уселась в кибитку к Зурке. К тому же сначала надо было схоронить покойника, и Юлька уже вооружилась тупой сапкой, намереваясь самостоятельно вырыть могилу, но после первых же ударов по сухой, окаменевшей, сплошь прошитой корнями трав земле силы оставили ее, и Юлька, уткнувшись головой в грязное колесо кибитки, залилась слезами.

И тут появился Митька. Юлька даже не поняла, с какой стороны он пришел: казалось, этот черный, лохматый, чуть сутулый парень с узкими глазами и испорченной шрамами недоверчивой физиономией возник прямо из густого и душного воздуха. Лишних вопросов Митька не задавал, назвался русским цыганом из-под Смоленска и сразу же взялся копать могилу, сунув Юльке обломок тарелки: «Помогай…» Уже в сумерках закончили с похоронами, потом Митька, к Юлькиному восторгу, в два счета поймал выпряженных лошадей, отмахнулся от благодарностей и завалился спать.

Наутро Юлька постаралась как можно лучше покормить своего спасителя и готовилась уже проститься с ним, понимая, что тот и так много сделал для нее, но Митька начал расспрашивать, и понемногу она рассказала обо всем, пожаловавшись, что теперь не знает, куда идти. Митька сморщил лоб, подумал, почесал в затылке и совершенно спокойно предложил:

– Пошли со мной до моего табора. Женой моей будешь.

Разумеется, ни о какой любви даже речи не было: Юлька хорошо понимала, что, беря ее замуж, Мардо просто спасает ее. Никто из цыган не видел ее свадьбы с Зуркой, зато все знали, что она, просватанная невеста, за которую честь по чести заплатили золотом, сбежала с ним от законного жениха. Все это оказалось бы полной ерундой, если б они с Зуркой сыграли честную свадьбу и Юлькина рубашка была бы выставлена перед всеми цыганами. Но они не успели. И Юлька, оставшись невинной, теперь не смогла бы доказать этого. Выход был единственный – новое замужество, свадьба в таборе, рубашка с непременной «розой». Без последнего ее – не невесту, не жену – не приняли бы ни в одной цыганской семье, Юлька это понимала. Понимал и Митька. И сразу же сказал ей все как есть:

– Я, девочка, вор, и семья мне не нужна. Так что играем свадьбу, ты год-полгода в таборе живешь – и иди куда хочешь и с кем хочешь, тебе уже слова никто не скажет. И свекровка у тебя золотая будет. Так что подумай.

– А тебе зачем?.. – пискнула Юлька.

– Да так просто, – пожал плечами, усмехнувшись, Мардо. – Ты девочка, вижу, хорошая, жалко. Чего тебе пропадать-то?..

Так все и вышло. И оба они, и Юлька, и Мардо, уверены были, что через полгода после этой свадьбы расстанутся, с тем чтобы не встретиться больше никогда. Но получилось по-другому. Юлька сама не могла сказать: как, в какой день, отчего вышло так, что ей уже ничего не нужно было, кроме этих узких глаз, некрасивой черной физиономии, насмешливого недоброго взгляда… Отчего? Что такого оказалось в этом бандите, чем Мардо взял ее – он, никогда ни минуты ее не любивший? Копченка не знала, хотя уже который год ломала над этим голову.

Оказавшись в Митькином таборе, она поняла, что муж не обманул ее: свекровь приняла ее как родную дочь, другие невестки не обижали, хотя и посмеивались иногда над тем, как она, румынская цыганка, забавно коверкает русские слова. Впрочем, Юлька всему училась быстро и через месяц-другой говорила по-русски прекрасно. А когда выяснилось, что во всем таборе нет такой лихой добисарки, как она, ее зауважали по-настоящему. Митьке Юлька была искренне благодарна и старалась делать все так, чтобы ему хорошо жилось с ней: с раннего утра уходила из табора «добывать» и возвращалась на закате солнца с раздутой торбой; успевала штопать, стирать, готовить так, что на запахи из ее медного котелка сбегался весь табор, и даже умудрилась пошить новый шатер. Никто никогда не видел Копченки в плохом настроении; всегда, даже после самого тяжелого дня, она была готова до упаду плясать у большого костра, веселя табор, или пела придуманные ею же самой песни, от которых цыгане смеялись и плакали. «Золото, а не цыганка! – говорили люди. – Ведь за короля выйти могла, а живет… тьфу… бог знает с кем! И отчего только дуракам везет?» Митька, слыша такие разговоры, лишь ухмылялся: на мнение цыган ему было наплевать, да и в таборе он появлялся два-три раза в год, а то и реже. С появлением Копченки это правило не изменилось, но Юлька не теряла надежды. И ни разу не задумалась о том, чтобы найти себе другого мужа. Бывало, от долгих месяцев одиночества душа ныла от черного отчаяния, и тогда Юлька, убегая от чужих взглядов подальше в степь или в лес, плакала вдоволь, до хрипа в горле. А потом утешала себя тем, что муж все-таки цыган, что, может, ему придет пора угомониться, что она родит ему сына, что Митька устанет когда-нибудь от лихой воровской жизни, от тюрем, от погонь и допросов. И что, в конце концов, он всегда рано или поздно возвращался. И возвращался к ней, к Копченке, – пусть не любя ее, пусть ни минуты не думая о ней. Мысли о том, что приходил Мардо не к ней, своей жене, а просто в табор приемных родителей, Юлька старалась от себя гнать. Ведь не взял же он себе другой жены, не взял за столько лет? Не приглядел никого лучше? Значит, пока еще все хорошо и можно ждать. И Копченка вытирала слезы и медленно, чтобы успели сойти красные пятна с лица, возвращалась в табор – чтобы петь и плясать как ни в чем не бывало у большого костра.

Но все ее надежды рухнули, все полетело кубарем, когда в табор пришли московские цыгане, среди которых оказалась Динка. Динка Дмитриева, городская певица, взглянув на которую Копченка разом поняла: ей до этой московской артистки не допрыгнуть никогда. Дина была, пожалуй, ненамного красивее Юльки, но держалась как царица. Ее серые, огромные, прозрачные глаза выглядели так удивительно, так маняще на смуглом строгом лице, тяжелые косы падали до колен, стройная фигура смотрелась изящно даже в рваных таборных нарядах. Все это было не так, как у кочевых цыганок, по-другому, по-чужому… И чужой в таборе оказалась эта городская красавица, не умевшая ни просить, ни гадать. Не умевшая и не собиравшаяся учиться – словно можно было в кочевье прожить чем-то другим. Надменная Динина манера держаться выводила Копченку из себя еще и потому, что Юлька, кажется, одна из всего табора заметила, какими глазами смотрит на эту кралю ее муж.

«Почему? Почему, почему?» – безнадежно шепчет Юлька в бархатную черноту ночи. Почему, зачем сдалась ему эта чужачка, которую и цыганкой-то назвать язык не поворачивается, которая знать не хотела их таборной жизни, открещиваясь от нее как от чумы? Динке было наплевать на то, что весь табор смеется над ней, и Копченка невольно даже зауважала ее за это: легко ли, в самом деле, жить, когда тебе постоянно хохочут в лицо? Но Юлька видела, как смотрел на нее Митька. И сердце каждый день саднило все отчаянней, и с каждым днем Копченка все отчетливей понимала: ее муж пропадом пропадает по другой. И это не какая-то гулящая девка, не русская проститутка, к которым смешно ревновать, да и мало ли таких раклюшек у каждого цыгана наберется… пустяк, и говорить не о чем. Это – цыганка. Своя цыганка, на которой нужно жениться. И она видела, что Митька женился бы без оглядки на этой городской красавице… если б та хоть раз в сторону его посмотрела. Дина была с ним неизменно вежлива, как со всеми таборными мужчинами, была благодарна за то, что он спас ее саму и ее семью, но, к отчаянной радости Юльки, Митька девушку не интересовал, и взглядов его она искренне не замечала.

Копченка ждала весны как избавления, надеясь, что табор тронется в привычное кочевье, а проклятая Динка, которую тошнит от законной цыганской жизни, упорхнет в какой-нибудь город к уцелевшим господам распевать свои романсы. И, наверное, так бы и вышло… но бог не захотел помочь Юльке. И весной, за день до того, как табор тронулся с места, случилась беда.

Копченка до сих пор не знала, почему Мардо, насильно сделав Динку своей женой, не захотел с ней жить. Ведь он все же был цыганом. Он понимал, что нельзя просто так, силой обесчестив цыганскую девчонку, отказаться от женитьбы, что родня Дины не простила бы ему. Юлька догадалась: Митька сделал это с Диной лишь для того, чтобы хотя бы такой ценой вынудить ее остаться с ним. Но… почему-то на другой день среди изумленных цыган, загораживая собой заплаканную Дину, стоял не Мардо, а Сенька. Сенька, у которого в голове, Юлька точно знала это, была совсем другая девчонка – та смешная княжна-раклюшка, которая, к чести ее, за зиму оцыганилась так, что ее было и не отличить от таборных. Что произошло той ночью, почему Сенька покрыл Митькин грех, почему Дина согласилась на это – не знал никто.

Юлька попыталась было полезть с расспросами к мужу – чуть ли не впервые за всю их шестилетнюю жизнь. Митька, к изумлению Копченки, не стал затыкать ей рта кулаком, но и не рассказал ничего, посоветовав сквозь зубы не лезть не в свое дело.

«Я тебе слова не давал. И тебя никогда не любил. Хочешь уходить – пожалуйста. Не держу».

«Не пойду. – Юлька незаметно глотала слезы в темноте. – Мне идти некуда, теперь здесь моя семья. Да и в тяжести я».

«Сколько?» – немного растерялся Митька.

«Шестой месяц».

«Может, не мой вовсе?»

И это Юлька тоже проглотила.

«Твой. Летом родится – взглянешь, поверишь».

Больше они ни о чем не говорили. Наутро табор снялся с места, тронувшись по пыльной дороге из Смоленска на юг. Сенька и Дина шли за телегой уже мужем и женой. И в который раз Копченка понадеялась – может, обойдется… И с каждым днем ее все больше тошнило от самой себя. Она не могла понять, почему эта горькая, измотавшая душу, тоскливая любовь к вору, которому она не была нужна ни на грош, уже столько лет не отпускает ее? Почему, напротив, словно в насмешку, становится все сильнее? Почему, даже представляя себе, как в ту ночь кричала, плакала, отбивалась Дина, как она потом бежала к обрыву, чтобы кинуться в реку, Юлька не могла вызвать в себе отвращения к мужу? Ведь не было греха хуже, не было мерзости сильнее, а он – сделал… Если б об этом узнали цыгане, Митька вылетел бы из табора в тот же день, и до конца жизни ни один цыган не поздоровался бы с ним, не сел рядом, не подал руки. Но цыгане не знали, а знала она – жена. Знала – и все равно любила, почему?

«За что, дэвла, за что? Избавь, освободи, нет сил больше…» – просит Юлька, глядя на низкие звезды.

Звезды молчат, молчит бог. Там, у догорающих углей, спиной к ней сидит муж. И она знает, что сегодня Митька был там, в городе, у той другой, чужой, непонятной… Видит бог, если бы Динка его полюбила, если б захотела с ним жить, тогда бы и она, Юлька, понемногу смирилась с этим. Что же тут поделать, ведь в сердце своем люди не вольны, и Митька, когда брал замуж ее, Копченку, не давал слова быть ей верным. Она никогда не смогла бы осудить мужа за то, что он нашел свое счастье, пусть и с другой. Но той, другой, Митька не нужен… А она, Юлька, со всей ее любовью, со всеми надеждами, не нужна ему. И малыш, который выберется на свет не сегодня завтра, не нужен тоже. И в сердце черным-черно.

Звезды в прорехе шатра начали таять. Незаметно бледнело небо. По одному, робко принялись посвистывать сурки в степи. Ночь прошла. Юлька, преодолевая ноющую боль внизу живота, медленно поднялась с перины. И увидела, что Митька лежит возле углей на спине, закинув руки за голову, и, кажется, спит. Как можно осторожнее Юлька выбралась из шатра, взяла пустое ведро. И застыла у прогоревших углей, пристально глядя в запрокинутое темное, перерезанное шрамами лицо мужа. Из-за края степи поднялся розовый свет, по табору побежали, прячась от зари, тени, вспыхнула искрами росы поникшая трава, у соседних шатров уже слышались сонные голоса женщин – а Юлька все стояла и смотрела.

– И долго ты так собираешься? – вдруг спросил, не открывая глаз, Мардо. – Присела б хоть, в ногах правды нет.

Копченка вздрогнула от неожиданности. Сухо ответила:

– Некогда мне сидеть, золотой. – И, взмахнув ведром, быстро пошла, почти побежала к лиману.

– …Да что ты говоришь, моя красавица! Да какие же тут восемь сдачи, когда я десять за одного твоего синего куренка, который еще на Троицу своей смертью помер, отдала! А яйца оставь себе! По шкорлупкам вижу, что стухли! Мужику твоему такие, а я и в руки не возьму! Все, здорова будь, драгоценная моя! – И Копченка, сметя с прилавка в обширный карман своего фартука смятые бумажки, решительно тронулась к выходу с рынка.

– Эй! Стой! Кудысь! А ну стой, яка лихая! Деньгу отдавай! – отчаянно завопила вслед торговка, но Юлька повернулась к ней с еще более оглушительным воплем:

– Да что же это такое, люди?! Отвяжешься ты, болесть злая, аль нет?! Я у тебя куренка взяла? Взяла! А яйца протухлые не взяла? Нет!!! Так что же ты за них деньги требуешь?! Где это видано, люди добрые, чтобы за оставленный товар плату брали?! Бога побойся, родименькая!

– А за курку-то будешь платить?

– А я разве ж тебе не заплатила?! Десять дала? Дала! Все видели, как давала, не задаром небось! Сдачу с десяти ты мне дала? И все, милая, оставайся с богом!

– Да сколь сдачи-то, бессовестная?! На восемь договаривались!

– Да вот они, восемь, я восемь и взяла! Знаешь что, тетка, всю ты мне уже кровь выпила! Ты цену назвала – я заплатила! Ты сдачи дала – я приняла! Люди, вы видели?! Все до единого видели! Думаешь – ежели цыганка неграмотная, то ее как угодно дурить можно?! Не выйдет, брильянтовая, не получится! Мы тоже свой интерес понимаем, у нас по шатрам детки плачут! А коли тебя жадность заела – так давай вместо восьми в придачу твою тухлятину, так и быть, приму! – Копченка с видом невероятного презрения быстро рассовала по карманам фартука десяток яиц, которые еще лежали на прилавке, схватила за ноги куренка и неспешным шагом пошла прочь из ряда.

Торговка провожала ее ошалелым взглядом и шевелила губами, лихорадочно вспоминая, сколько денег ей дала за куренка эта горластая побирушка, сколько полагалось отсчитать сдачи и не были ли, спаси бог, яйца действительно тухлыми… Но Копченка знала, что тетка вскоре опомнится, и потому, едва оказавшись в соседнем ряду, как могла прибавила шагу. Быстро идти не получалось: огромный живот словно окаменел, и Юлька против воли уже мечтала о том, как бы поскорей вернуться в табор. Куренок для супа, слава богу, теперь есть, а картошкой Копченка разжилась час назад, у входа на рынок, художественно поскользнувшись и свалившись прямо на неразгруженный воз с овощами. У ее котлярской кофты были рукава неимоверной ширины, и в каждый вошло больше полутора десятков мелковатых, но крепких клубней.

Стоял жаркий полдень, страшно хотелось пить, и Юлька, прежде чем возвращаться в табор, решила добраться до фонтана на площади, передохнуть там, напиться, а после этого уж и поворачивать оглобли домой. Глаза после бессонной ночи закрывались сами собой, от жары кружилась голова, пот полз по спине, настроение было отвратительным. Как никогда хотелось повалиться в шатре на перину вниз лицом и – не вставать до второго пришествия.

И вдруг она увидела мужа. Ошибиться Копченка не могла, даже глядя на Митьку со спины: эту сутуловатую фигуру, встрепанную черную голову, неспешную, слегка расхлябанную походку Юлька узнала бы и среди ночи. Мардо, спрятав руки глубоко в карманы потрепанных казацких штанов, шел по рядам, иногда останавливался, посматривал на товар, перебрасывался несколькими словами с торговцами. И, сама не зная зачем, Юлька отправилась за ним. Сверху палило раскаленное добела солнце, горячая пыль обжигала босые ноги, живот с каждым шагом, казалось, делался все тяжелее, но она упорно брела вслед за мужем, вытирая вспотевший лоб и щуря глаза, чтобы не упустить из виду голубую застиранную рубаху.

У Мардо не было в этот день никакого дела на базаре, и в город он ушел только потому, что сидеть в таборе было совсем тошно. Неторопливо бредя по полупустым рядам, он загребал сапогами белую пыль, изредка посматривал на выцветшее от жары небо. Думал о том, что до вечера еще долго и можно спуститься к морю и проспать там между утесами, где попрохладнее, до самых сумерек. А как стемнеет, снова берегом вернуться к ресторану, где будет петь Динка… Проклятая, все кобенится… Не понимает, что всему ее офицерью через месяц-другой крышка, и что тогда? «Будет моя, куда денется. Подождать просто надо».

Вдруг на Митькино плечо опустилась чья-то рука. Мардо вздрогнул. Обернулся. Заискивающе улыбнулся, увидев перед собой штабс-капитана с загорелой веснушчатой, совсем мальчишеской физиономией. Рядом с ним стоял немолодой полковник с весьма удивленным лицом.

– Чего угодно, ваше благородие?

– Надо же – в самом деле он! – Штабс-капитан даже обрадовался, встретившись с Митькой глазами. – Видите, господин полковник, ошибиться я не мог! Что ж, здравствуйте, Прохарин.

В этот миг Митька понял, что пропал. И, наморщив лоб, изумленно заморгал:

– Обознались, что ли, ваша милость? Я ж цыган, таборный… Вон, у лимана второй месяц стоим… Нешто видались с вами когда?

– Нет, брат, я не обознался, – заверил его офицер. – Твою меченую физиономию ни с какой другой не спутаешь. Давно ли в городе, товарищ комиссар? Как дела в Москве?

– Кто комиссар? Я?! – вытаращил глаза Митька. – Ваша милость, да вы, не извольте гневаться, выпимши, что ли? Ваше восходительство, хоть вы помилосердствуйте, скажите ихнему благородию, ведь я сроду ничего такого… Цыган я, просто цыган, господь с вами! Да спросите хоть кого, в таборе спросите!

Полковник Инзовский вопросительно посмотрел на Бардина. Тот, продолжая сжимать Митькино плечо, утвердительно кивнул:

– Господин полковник, теперь я не сомневаюсь. Как только эта сволочь открыла рот, я сразу же узнал голос… Эй, ребята! Казаки! Сюда!

Митька незаметно перевел дух. Подумал о том, что вырваться из рук мальчишки-офицера ему ничего не стоит. А там – дунуть что есть духу за базар, затеряться в узких переулках Нижнего города, и пусть палят вслед, авось господь помилует, не впервой… Но с перекрестка уже бежали казаки. Мардо понял, что последняя возможность упущена. И, не меняя растерянно-несчастного выражения лица, затянул со слезой в голосе:

– Да что же это, боже мой, за такое за наказание… Кабы хоть какую чужую вещию прихватил, а то ж ведь и бублика не взял… Ваше благородие, бога-то побойтесь, мы люди нищие, неграмотные, за что нас хватать-то? Перепутали вы, господа, ей-же богу, всю жисть через свою морду страдаю, а разве я виноват, что она у меня такая бандитская? Да отпустите, не берите греха на душу, у меня ведь дети…

Закончить Митька не успел: рядом словно ураган пронесся. Желтая пыль взметнулась столбом от разлета пестрых юбок, и невесть откуда взявшаяся Юлька с воем повалилась в ноги опешившим офицерам:

– Ай, господа мои миленькие, ай, драгоценные, ай, да что же это, боже мой, делается, за что мужа забираете?! Ай, посмотрите на меня, я ж в тяжести, в шатре еще шесть человек детей сидит, мужа возьмете – кто их кормить станет?! Да что он вам сделал, он ведь у меня сроду не воровал, помилосердствуйте за-ради Христа, век за вас свечи в церкви ставить буду-у-у!!!

Ошарашенный Митька успел только подумать, что Копченка явилась как нельзя более кстати. Краем глаза он взглянул в молодое веснушчатое лицо штабс-капитана, лихорадочно соображая про себя: откуда тот мог его знать, почему он, Митька, совсем его не помнит, что такое было там, в Москве, отчего он застрял в памяти у этого мальчишки?.. А Юлька выла все оглушительней, перекатываясь в пыли с боку на бок, хватая офицеров и казаков за сапоги и колотясь о землю растрепанной головой.

– Бардин, вы уверены?.. – растерянно поглядывая на Копченку, переспросил Инзовский.

– Абсолютно, – твердо ответил тот. – Эй, Прохарин!

Митька даже головы не повернул, не сводя глаз с жены. Бардин усмехнулся и велел казакам:

– Ведите. А эту, – он небрежно кивнул на закатывающуюся в истерике Копченку, – убрать. У меня с самого утра страшно болит голова.

Жара начала понемногу спадать только к пяти часам вечера. Солнце из раскаленно-белого сделалось рыжим, ленивым, застряв в скучившихся на западе облаках, словно в овсяном киселе, по городу поползли длинные тени. Пора было возвращаться в табор, но княжна Мери, сидящая на краю городского фонтана со спущенными в воду ногами, медлила, не желая вынимать натруженные за день, горящие ступни из приятной прохлады. «Нагадать» сегодня удалось мало, улицы словно вымели метлой в эти жаркие дни, все живое попряталось от зноя, а неизменные базарные торговки уже помнили таборных цыганок в лицо и давно узнали у них свою судьбу. От огорчения Мери спустилась к морю, к брошенным дачам, надергала там полный подол абрикосов и яблок, искупалась, не снимая одежды, в каменной чаше садового бассейна, который до сих пор журчал сонной, едва живой струйкой в пустом парке, где теперь бывали одни птицы и бродячие собаки. Но когда девушка вернулась в город, одежда уже высохла, и снова стало жарко. Цыганок на площади не было, и Мери с беспокойством подумала о том, что ее подружки, пока она лазила по брошенным садам, давно ушли. Сейчас, сидя на краю фонтана и болтая ногами в воде, княжна размышляла, как лучше поступить: то ли возвращаться в табор, то ли отправиться ночевать к Дине. Мери страшно устала сегодня, но все же склонялась к тому, чтобы вернуться в табор: в сердце по-прежнему жила глупая надежда на то, что однажды вечером она придет – и увидит возле шатра Сеньку. День шел за днем, а ожидание не проходило, и девушка не прекращала ругать себя за это.

На площади показались две дамы под кружевными белыми зонтиками, и Мери сразу же встрепенулась. Поспешно вытянув ноги из чаши фонтана, она одернула юбку и собралась было приступить к женщинам с предложением погадать, но умолкла на полуслове, услышав взволнованный разговор:

– …и, вообразите, Анна Владимировна, она стоит так, говорят, уже четвертый час! Я тщетно упрашивала ее подняться, да и другие тоже, там собралась целая толпа…

– Ужасно, просто ужасно… Говорите, цыганка?

– Да! Совсем молодая, в интересном положении, и уже достаточно глубоком, грязная, в этих их страшных драных юбках… В пыли, под солнцем, на коленях, с самого полудня! И не умолкала, говорят, ни на минуту, пока казакам не надоело, и они…

– Боже, неужели они ее избили?!

– Нет, слава богу, но напугали. Она уж больше не кричит, только плачет, и теперь…

Мери, вскочив на ноги, кинулась к дамам:

– Барыня, брильянтовая моя, скажите за-ради бога, где это наша цыганка на коленях стоит? Скажите, яхонтовая!

– Изволь… – Дама несколько брезгливо отодвинулась от оборванной, запыленной до самых глаз цыганской девчонки с помятыми фруктами в подоле юбки, из-под которой видны были мокрые, все в застарелых и свежих царапинах ноги. – Возле комендантского управления, если еще не ушла.

– А что случилось, почему она так?

– Кто же может знать, милая? Кажется, ее муж что-то украл, его забрали казаки… Впрочем, я не знаю. Возможно…

Дальше Мери уже не слушала. Рыжие абрикосы мягко посыпались в пыль, западали, покатились в разные стороны крепкие желтые яблоки. Встряхнув освобожденным подолом и подняв ногами вихрь пыли, Мери умчалась прочь.

Копченку она увидела сразу, как только ворвалась на площадь перед комендантским управлением – белым приземистым зданием под покатой крышей, сплошь увитой диким виноградом. Юлька уже не стояла на коленях, а лежала вниз лицом, распластавшись в пыли. Рядом лежал покрытый пылью куренок, валялась рассыпавшаяся картошка. Подбежав, Мери с размаху села рядом:

– Юлька, что ты, господи? С ума сошла?! Что там с… с твоим мужем случилось?

Копченка не двигалась, и Мери почувствовала, как по спине пробегают холодные мурашки страха. Пересилив его, она дотронулась до Юлькиного плеча. Та медленно повернула голову. С воспаленного, распухшего, мокрого от слез и пота, перепачканного пылью лица на Мери взглянул черный мутный глаз.

– Тебе… чего?.. – послышался хриплый, сорванный голос.

– Как – чего?! Что случилось? Твоего мужа взяли?

– Да… На базаре… Я кричала-кричала, просила-просила… – Не договорив, Юлька снова уткнулась головой в пыль. Мери растерянно смотрела на Копченку.

Неожиданно девушка заметила приближавшиеся к ним рыжие растрескавшиеся сапоги. Подняв глаза, Мери увидела немолодого казака в вылинявшей форме и сбитой на затылок фуражке, из-под которой уныло свисал пропитанный потом сивый чуб.

– От хоть бы ты ее, девка, увела! – сказал он, неодобрительно глядя на распростертую в пыли Копченку. – Ведь это ж сколько можно, ети ее в душу, спасу нет смотреть! Выла спервоначала, как гудок пароходный, покуда не охрипла! И наши с ней ничего поделать не могли, и офицер выходил, насилу обратно сбежал, так за сапоги-то ему цеплялась! А что поделать-то? – Он, кряхтя, наклонился к Юльке. – Дура, я тебе в какой раз гуторю, ступай прочь отселева, покуда сама цела! Мужика твоего не за баранки краденые, поди, взяли, а за шпиенство! Живым уж не выпустют, не надейся!

– За что взяли?! – обомлела Мери.

– За шпиенство красное! – сердито повторил казак. – Так что дело говорю, ступайте отсюда обе, да поживей, покуда у господ терпенье не рухнуло!

– Юлька, идем, – как можно тверже сказала Мери, беря Копченку за плечо. – Ты же видишь, что это бесполезно… Идем, глупая, разве можно тебе сейчас так… Вернемся в табор, поговорим с дедом Ильей, с тетей Настей, может, они что посоветуют… Да что ты, хочешь, чтобы тебя казаки нагайками прогоняли?!

– Ха, напугали-то… – хрипло отозвалась Юлька, не поднимая головы. – Поди прочь, чаери, я отсюда не уйду… Они… Дэвла, они же его убьют…

Мери беспомощно пожала плечами. Помолчав, попробовала еще раз:

– Но что толку, что ты тут в пыли валяться будешь? Видишь ведь, ничего не получается… Похоже, все очень серьезно… Пожалуйста, вставай, пойдем в табор, может быть, цыгане…

Договорить Мери не смогла: у Копченки вырвался низкий, глухой, полный боли и отчаяния стон сквозь зубы, и она снова повалилась лицом в пыль. Через голову Юльки Мери увидела, что старый казак опять подходит к ним с жестяной кружкой в руках. Кружка была мокрой, и срывающиеся с нее капли чертили в пыли темные точки и тире.

– На вот, дура, попей хоть… Ить четыре часа на самой жаришше, тебе ж в башку вдарит!.. Да стоит ли он того, шпиен твой?!. Ты вот, девка, подержи-ка ей кружку… У-у-у, а это-то чего?! Ми-илая, да ты никак под себя сходила?!

Копченка, не слушая казака, жадно впилась в край кружки, а Мери в ужасе посмотрела на лужу, широко расползающуюся по пыли из-под смятого, перекрученного подола Юлькиной юбки.

– Нет, это не то, не то… – словно со стороны услышала она собственный, севший от страха голос. – Это же… Юлька! Безголовая! У тебя живот хватает?!

– Да… Уж давно… – Юлька вдруг уронила кружку на землю и, скорчившись, обхватила руками живот. – Но я думала – просто так… От жары…

– Думала она! Дура! У тебя же воды отошли!!!

– Тебе откуда знать… девка глупая…

– О-о-о, идиотка… – Мери вскочила на ноги, зачем-то подобрала кружку и ткнула ее в руки растерявшегося казака. – Дяденька, миленький, сделай милость, позови извозчика с угла!

– Слушаюсь! В гошпиталь поедете? На Приморский?

– Да… О, нет, черт возьми, нет, можем не успеть, далеко… – Мери закусила потрескавшиеся губы. Но Копченка снова хрипло застонала сквозь зубы, и княжна решилась. – Скажи извозчику – на Черешневую, тут всего полквартала! Скажи – заплачу хорошо! Да быстрее у меня!

– Зря ты… – не открывая глаз, произнесла Юлька. – Сдохну, но не поеду туда… к этой…

– А куда ты, разбрильянтовая моя, денешься, – свирепо ответила Мери, хватая Копченку под мышки и сильным рывком поднимая с пыли. – Живо ногами шевели! Про мужа она думает, про сволочь эту поганую, а про дитя подумать – и в голову не взбрело! Так бы вот и удушила своими руками, упираться тут будешь мне еще! Живо, я сказала, вон извозчик подъезжает! Идем! Убью!!!

Дину разбудил грохот кулаков в дверь. Прийти в себя удалось не сразу: минувшая ночь в ресторане и утреннее дежурство в госпитале измотали ее совершенно. Тяжелая голова не поднималась с подушки, виски будто обложило ватой, и сквозь эту вату едва пробивались отчаянные удары и вопли:

– Дина! Дина! Ты дома?! Открой, ради бога, открой скорее!

– Мери?! Го-о-осподи, что опять такое… – простонала Дина, сползая с кровати. – Да не стучи ты так, я иду, я уже иду… Что стряслось? В таборе, у наших что-то?!. Дэвлалэ…

Дверь распахнулась. На крыльце стояла растрепанная, тяжело дышащая Мери, которая удерживала поперек груди согнувшуюся в три погибели Копченку.

– Дина, у нее началось, – хрипло сказала она. – Воды отошли полчаса назад. К тебе было ближе всего…

– Слава богу, правильно сделала, – машинально произнесла Дина, отступая в глубь комнаты и давая дорогу. – Веди ее сюда. Я сейчас постелю чистое…

– Дина, и воды надо погреть! И поставить кипятить ножницы… И еще… Боже мой, что еще?! Я всю дорогу вспоминала, как нас учили на курсах… Диночка, может, позвать кого-нибудь?!

– После, после… Сначала положи ее. – Дина сбросила с постели подушку и одеяло, выхватила из шкафа чистую простыню, та парусом взметнулась над матрасом, и через мгновение стонущая Копченка уже лежала на кровати, схватившись за живот.

– В табор бежать поздно, – решительно проговорила Дина, бухая на примус чайник, в то время как Мери, бешено гремя рукомойником, мыла руки в углу. – По соседству живут евреи, надо сбегать за их Двойрой, она, кажется, умеет… Юлька, что, опять?!

– А-а-а, чтоб вам всем сдохну-у-уть!.. – послышался нутряной вопль с кровати.

Подруги переглянулись.

– Если так часто схватывает, значит, уже совсем скоро… – прошептала Дина. – Я помню, профессор Блюменшталь нам рассказывал… Меришка, беги скорее к соседям! Тебе же… тебе вовсе тут нельзя, ты ведь девка!

– Дина, ради бога, что за чушь!!! Я окончила курсы, работала в госпитале!

– Неважно! Беги! Стой, сначала сними чайник! И налей воду в таз! И кинь туда ножницы! Нитки вон там, достань, положи тоже… Дура проклятая, о чем ты только думала?! Ты что, не поняла, что рожаешь?! Цыганка называется! Законистая! Чурбан!

Последняя тирада адресовалась уже Копченке. Та, не отвечая и запрокинув покрытое испариной лицо, глухо стонала сквозь стиснутые зубы. Хлопнула дверь, Мери исчезла за порогом. Дина распахнула окно. Ворвавшийся порыв ветра дернул занавеску, сбил с подоконника банку с увядающим шиповником, вода полилась на пол, в нее посыпались розовые лепестки. Сад потемнел, над ним глухо зарокотало, и Дина увидела, что со стороны моря ползет фиолетовая туча.

– Ну вот, гроза идет… Сейчас легче дышать станет. Дать тебе попить?

– Поди прочь, проклятая… – сквозь зубы отозвалась Копченка – и тут же сморщилась, оскалив зубы. – О-о-о, холера, умираю…

– Не умрешь, – вздохнув, как можно спокойнее сказала Дина. – Не бойся, все хорошо получится. Совсем немножко осталось, потерпи. Ты умница у нас, сильная, молодая, все будет хорошо. Сейчас я тебя оботру, сейчас раздену… Ой, какая же ты грязная! Почему у тебя вся голова в пыли, где тебя носило? Фу-у-у…

Но тут Копченку оставили силы, и она завопила так, что полностью покрыла громовой раскат, ударивший над городом. Задрожали стекла, потемневшую комнату на миг озарило мертвенным светом, забилась, зашелестела листва в саду, с испуганным гомоном взвились над ней птицы – и хлынул ливень. Дина наспех перекрестилась в углу перед иконой, полотенцем выхватила из кипятка портняжные ножницы, вытянула и намотала на запястье горячую нитку, одновременно благодаря бога, что не пропустила ни одного практического занятия профессора Блюменшталя в голодном восемнадцатом году в Москве.

– Дыши, Юлька, красавица моя, дыши… Теперь погоди. Ну-ка, раз, два, ТРИ! Еще раз, два… ТРИ! Умница! Теперь дыши, отдыхай… Нет, не смей, погоди! Когда я скажу, будешь… Дура, ты ведь замучаешь дите, терпи! Терпи, цыганка же! Вот сейчас можно… Ну!!! Пошла!!! Изо всех сил!.. Ох, чертова кукла, ты же мне руку оторвешь… Дыши, сейчас скоро опять… Господи, помоги, не оставь в великой милости своей, ну! Ну, давай! НУ-У-У!!!

Когда снаружи сквозь удары грома и шелест дождя послышались тяжелые шаги старухи Двойры, а под окном мелькнула ее зеленая шаль, в перепачканных кровью руках Дины уже надсадно ревел красный сморщенный комочек, а Копченка, запрокинув лицо, часто и тяжело дышала.

– Шо тут? – кряхтя, вопросила бабка, переваливаясь через порог. – Ваша скаженная влетела как со шкипидара, взголосила так, шо кота за окно вынесло! Ну? Где?

– Уже, кажется, все… – хрипло произнесла Дина, глядя через плечо старой еврейки на стоящую у порога Мери. – Вот… Меришка, я напрочь с перепугу забыла – два раза или один надо перетягивать пуповину?

– Ой, да какая уже разница… – Мери, взявшись за мокрую голову, съехала по дверному косяку на пол. – Ди-и-ина, ты бы знала, как я бежала… И не успела…

– Та где ж все, где ж все, халамидницы?.. – вдруг послышался озабоченный голос Двойры. – Какое тут все, когда еще один уже подхватился вылазить… Тряпочка где? Воды дайте! А ты, милая, пособляй, уж малость осталось, третьего, поди, у тебя там не запасено? Ну – поихалы! И не лякайся, цыганочка, второй уж как пробочка по карасину пойдет!

Гроза кончилась глубокой ночью, когда измученная Копченка спала мертвым сном в постели Дины, а под ее руками, каждый со своей стороны, сопели два коричневых малыша. Эти мальчишки, родившиеся на свет с разницей в четверть часа, до смешного напоминали отца, и первыми словами Юльки, взглянувшей на своих детей, было: «Слава богу… А то он не верил…»

– Ну вот скажи, что Юлька за дура? – негромко спросила Дина. Она стояла у закрытого окна, по которому бежали капли дождя, и свет свечи дробился в них желтыми искорками. – Ведь ей рассказывали бабки, Юлька должна была знать… Неужели она в самом деле не поняла, что рожает?

– Знаешь, мне кажется, нет, – отозвалась Мери. Она сидела за столом, подперев голову рукой, и в который раз пыталась отпить остывшего чая из стакана, но от усталости никак не могла донести стакан до рта. – Все-таки у нее это впервые, и курсов, как мы с тобой, Юлька не кончала…

– Но что воды-то отошли, можно было почувствовать?! – взвилась, хлопнув ладонью по раме, Дина. – И, ты вообрази, она еще отпихивала меня, как зачумленную! Что за проклятый характер! И ради кого, боже?!. Меришка, наверное, ты лучше меня понимаешь?! Что, что в Митьке, мерзавце, можно сыскать такого, чтобы из-за него!..

Не договорив, Дина смолкла, прижалась лбом к стеклу. Мери, обхватив ладонями стакан с чаем, молча, обеспокоенно смотрела на нее.

– Одно хорошо – Мардо теперь не выпустят, – глухо, не оборачиваясь, сказала Дина. – Я знаю наверное – красных шпионов не отпускают. Сейчас даже одного подозрения достаточно, чтобы… Знаешь, он ведь каждый вечер ждал меня у ресторана!

– Приставал?

– Нет, слава богу, я никогда не выходила одна, но… Сидел, сукин сын, и смотрел!!! Меришка, видит бог, я никогда людям смерти не желала, но тут… – Дина протяжно вздохнула, перекрестилась. – Вспомнил про нас господь. Я теперь хоть засну наконец спокойно.

– Жалко Юльку, – помолчав, отозвалась Мери. – Она любит его как сумасшедшая.

– Ничего. Другого кого-нибудь полюбит, – отрезала Дина. – Мардо полподошвы ее не стоит, христопродавец, тварь… – Она вздрогнула. – К тому же у нее теперь дети, будет чем голову занять. И, знаешь что… пойдем спать. Я насилу на ногах держусь. Поди только взгляни, как там Юлька. Спит? Не горячая? Крови под ней нет?

– Нет, все хорошо. – Мери аккуратно прикрыла дверь в соседнюю комнату. – Ты права, надо спать… В таборе, верно, с ума сходят.

– Ничего, рано утром поедем туда и все расскажем. – Дина дунула на свечу, и комната утонула в мягкой, сырой, шуршащей дождем темноте.

– …Да ты, что ли, сбесилась, дура несчастная?! Встань! Убью! Тебе нельзя, ошалела совсем, полоумная?! Встань, чтоб ты сдохла, я тебя придушу сейчас!!!

Оглушенная Мери торчком села на постели, хлопая глазами и лихорадочно силясь понять, где она находится, который сейчас час и кто это так истошно верещит за стеной. Комнату заливал яркий солнечный свет, о ночной грозе напоминала лишь непросохшая лужа под подоконником с растоптанными в ней розовыми лепестками, в задвинутом под стол жестяном тазу мокли бурые от крови полотенца, и, увидев их, девушка разом вспомнила все. Голоса за стеной звенели еще громче и пронзительней, и уже было понятно, что возмущенно кричит Дина, а воет, захлебываясь слезами, Копченка. Когда же к этому хору присоединились два басистых, похожих на гудение шмелей, детских крика, Мери вскочила и выбежала из комнаты.

Сначала ей бросился в глаза малыш, который лежал поперек развороченной постели и вопил благим матом. «Где же другой?.. – растерянно подумала Мери, замирая на пороге. И сразу увидела Дину, стоящую у подоконника с белым, искаженным ужасом и отвращением лицом. В ногах у Дины валялась Копченка, а в ее руках вертелся с отчаянным криком второй младенец.

– Меришка, она рехнулась, рехнулась!!! – отчаянно закричала Дина, увидев подругу. Но ее крик тут же был заглушен детским ревом и воплем Юльки:

– Дина, Диночка, ради Христа… Потом хоть убей меня, но сделай… Ты одна сможешь, милая моя, драгоценная, богородица моя, что хочешь сделаю для тебя, в море головой вместе с детьми брошусь, помоги ради бога, помоги-и-и! Не поможешь – я вот его в окно выброшу! Пусть дохнет, что ему без матери жить, я все равно пове-е-ешусь! На первом же суку-у-у!

– Вах, Дина, что с ней, чего она хочет?! – вскричала Мери, тщетно стараясь перекрыть завывания Копченки и плач детей. – Возьми у нее ребенка, она же его придавит! Юлька, дура, да что ты делаешь, Христос с тобой?!

Но тут Дина взяла себя в руки и, схватив Копченку за плечи, несколько раз встряхнула ее с такой силой, что та, захлебнувшись криком, смолкла. Тут же Дина ловко выхватила у нее малыша. Прижимая голый комочек к груди и глядя в лицо Мери огромными серыми глазами, она тихо сказала:

– Меришка, Юлька хочет, чтобы я пошла в комендантское просить за Мардо!

– Как?!. – ахнула Мери.

И тут же отпрянула к стене, потому что Копченка, не вставая с колен, поползла через всю комнату к ней. Мери с ужасом смотрела на залитое слезами, перекошенное лицо, на трясущиеся руки, с мольбой сжатые на груди. У Копченки началась истерика, и слова вырывались невнятно, отрывисто, со всхлипами и срывами:

– Меришка… Де-де-девочка моя дорогая… Ра-ди Христа, ра-ди матери твоей покойной… По-мо-ги… Ты же цыганка теперь… Цыганки… завсегда… своим… помогут, а я… Я кажин день… тебе ноги целовать буду… при всем таборе… хочешь? Меришка, меня же не послушают… Господа не послушают, я глупая, неученая, только голосить и могу, а вы… У Дины они все в ногах… ва… ва… валя-ют-ся, а ты… ты вовсе кровная княжна… Поди… скажи… Всю жизнь бога… бога… молить бу-у-уду… Я без него… жить… не могу… я… господи, я не могу больше, не могу, не могу-у-у!!!

– Боже… – одними губами выговорила Мери. – Боже мой… Диночка, милая, за что?..

Та, пожав плечами, молча закрыла глаза. А Мери, упав на колени рядом с Копченкой, яростно прошептала:

– Ты хоть понимаешь, КОГО просишь? Ты знаешь, что твой муж с Диной сделал?! Тогда, весной? Знаешь или нет?!

– Знаю… – сипло, уже безнадежно ответила Юлька, закрывая лицо руками. – Да… знаю…

– Так какого же черта?!. – взвилась Мери – и не договорила, потому что дверь вдруг со скрипом распахнулась настежь. В комнату шагнула бабка Настя.

Некоторое время старая цыганка стояла на пороге неподвижно. Затем сурово сказала:

– Стало быть, вот они где обе! Юлька! Меришка! Совесть-то у вас есть, поганки?! Упредить не могли, что у Динки ночуете? Весь табор ночь не спал! Волновались, беспокоились, парней по головам считали, думали – с кем наша Меришка убежать могла да кому Юлька с пузом понадобилась?! Есть на свете закон какой-то или уже вовсе нету, девки, а? Ух, кнута на вас нет! Ух, вам дед в таборе покажет! Слава богу, я додумалась, где вас носить может! Еще до света собралась да бегом в город кинулась… А чьи это дети тут пищат? Динка, а?!

Никто ей не ответил. Дина стояла, скрестив руки на груди, с закрытыми глазами. Мери, сидя на полу, со страхом смотрела на Юльку. А та, не в силах выговорить ни слова, согнулась, уткнувшись растрепанной головой в щелястые доски пола, и снова затряслась в рыданиях. Малыши на кровати уже осипли от крика, и Настя, бросив на пол торбу, решительно пошла к ним.

– Та-а-ак… Ясно, – произнесла она, склонившись над коричневыми, сморщенными от плача рожицами. – И слава богу. Да еще и пару разом принесла… Умница моя, что ж ты плачешь? Не надо бы сейчас… – Настя села на пол рядом с Копченкой, обняла ее, но та задрожала еще сильней, невнятно завыв сквозь зубы. Старая цыганка вздохнула и велела: – Воды дайте. Возьмите детей. И чтобы живо мне все рассказали! Все до последнего слова, все, что тут вчера сотворилось! Динка, Меришка, вам говорят, бессовестные! Да возьмите там в торбе у меня куру! Поди, никто не догадался нашей мамке супа наварить, а ей ох как надо!

– …и вот теперь она хочет, чтобы мы с Диной пошли туда! – беспомощно закончила Мери.

Рассказ ее, сумбурный и сбивчивый, длился долго. Солнце, умытое и ясное после ночного ливня, успело подняться высоко над садом и сеяло лучи сквозь вырезную листву деревьев, тенистой сеткой покрывая еще мокрый, весь в непросохших каплях подоконник. Старая цыганка молчала. На ее темном, красивом, спокойном лице не отражалось ничего. На коленях Насти спал один из Юлькиных малышей, уставший от слез. Второго Копченка пыталась кормить грудью. Она больше не плакала, но справиться с дыханием еще не могла, и короткие болезненные всхлипы то и дело вырывались у нее из горла.

– Ну что ты ему пихаешь, бестолковая, как ложкой, он же, бедный, и ухватить не может! – с досадой сказала Настя, пересаживаясь с кровати на пол рядом с невесткой. – Вот так… Вон как они у тебя за ночь взбухли, давай живей, пусть раздоит, золотенький… Ну, вот и зачмокал! Слава богу! И хватит тут носом шмыгать, молоко себе перебьешь! Динка, что там с курой?

Дина, которая на протяжении всего рассказа Мери молча, ожесточенно ощипывала на столе принесенную Настей курицу, покончила с этим делом и теперь, опустившись на колени, собирала рассыпавшиеся по полу рыжие перья. Закипающий чугунок уже стоял на примусе.

– Перо не выкидывай, в перину суну! – строго велела Настя. Вздохнув, хмуро произнесла: – А что вы на меня так глядите, дуры? Чего бы нового рассказали, ей-богу… Юлька, я вот только не думала, что ты все знаешь. Про мужа своего с Динкой. И про то, как он с ней…

– Знала я.

– Митька тебе рассказал?

– Сама догадалась.

– И покрывала его, поганца?

– Я ему жена, – почти не разжимая губ, проговорила Копченка. У груди ее умиротворенно чмокал малыш. На острых скулах Юльки по-мужски ходили, дергались комки.

– Тетя Настя, это я виновата, – зажмурившись, прошептала Мери. – Я, кажется, одна видела… понимала, что Мардо… что Митьке Дина… Еще тогда, зимой, когда мы только пришли в табор. Я должна была сказать. Не знаю кому, тебе или Юльке, но должна была непременно…

– Знамо дело, – сурово подтвердила старуха. – Отчего молчала, бесталанная? Может, и беды бы не было…

Мери запнулась на мгновение – и в этот миг послышался грохот: Дина с силой запустила ложкой в стену.

– Глупая, детей разбудишь! – шепотом вскричала Мери.

Но Дина, не слушая ее, завопила в голос:

– Потому что этот сукин сын обещал сдать ее в ЧК! Ее! Княжну! Понимаешь?!

– Ох, боже мой… – на миг потеряла самообладание Настя. – Да за что мне это, дэвлалэ… Меришка, девочка, правда?..

– Да… – прошептала Мери.

Наступила тишина: слышно было только бульканье закипающего супа и короткие горестные всхлипывания Копченки.

– Не вой, дура, – не глядя на нее, сквозь зубы велела Настя. – Пропади он пропадом, ничего уж тут не сделаешь. Нашла тоже кого о милости просить… Всюду, где мог, твой Митька нагадил, о чем же тут говорить-то? И не реви мне! Я девок ни одним словом упрашивать не буду, спаси бог!

– Цыганки… – Воспаленные, мокрые глаза Юльки с последней отчаянной надеждой смотрели на Мери. – Цыганки своих… всегда… выручат…

– То своих!!! – взвилась старуха. – А Митька твой – не цыган, а выродок! И ты сама, дура, это разумеешь! И вот что – хватит языками чесать! Вставай. Бери детей, пойдем в табор. Идти-то можешь? На углу извозчика возьмем. И ты, Меришка, собирайся. Или хочешь пока у Динки побыть? Смотри, дед сердится…

– Я останусь, тетя Настя, можно? – глядя в угол комнаты, спросила Мери.

– Как знаешь, – помолчав, сказала Настя. – Когда надумаешь назад идти – по потемкам не беги, время сейчас плохое. А лучше наших дождись да с ними вернись.

– Юлька, погоди, поешь хоть! – повернулась от окна Дина.

Но Копченка даже не оглянулась. Молча, морщась от боли, она завернула детей – одного в фартук, другого в Настину шаль, – повязала волосы платком. Взяла сыновей на руки и шагнула за дверь. Вслед за Юлькой поднялась и старая цыганка. На пороге она остановилась, обернулась и недолго, несколько мгновений, смотрела в испуганные, полные слез глаза Мери. Затем, так ничего и не сказав, вышла из комнаты. Хлопнула дверь. Снова стало тихо, солнце, остановившись напротив распахнутого окна, заполнило всю комнату золотистым сиянием. Бешено бурлил, выкипая, забытый бульон на примусе.

– Мери, не смотри на меня, я не могу, – закрыв глаза и прислонившись спиной к стене, произнесла Дина. – Если б его хотя бы взяли ни за что… Но ведь он в самом деле был у красных! Нет ни обмана, ни ошибки! Они не могут требовать от меня… Ни Юлька, ни бабка, ни цыгане – не могут…

– Конечно… Конечно, не волнуйся. – Мери сидела на полу, сжимая виски ладонями, вся залитая солнечным светом, запутавшимся в ее встрепанных кудрях. – Ты не можешь, не должна, тут даже не о чем говорить. Скажи, пожалуйста, а то твое голубое платье… Про которое ты жаловалась, что широко… Как думаешь, оно налезет на меня или нужно будет расставлять?

С минуту Дина молча, расширившимися глазами смотрела на нее. А затем, ударив кулаком по жалобно затрещавшему подоконнику, закричала:

– Боже мой, ну что же ты за дура?! Что ты за чертова дура, Меришка?! Зачем?! Зачем, зачем?!

– Диночка, прости меня, ради бога… – Голос Мери задрожал. – Я все понимаю, я сама его видеть не в силах, поверь, ты же знаешь, но… Но я жить не смогу потом… Понимаешь, я до смерти буду думать, что могла бы… и не стала… Пусть даже Мардо… Дина, милая, прости меня! Жалко Юльку, она же ни в чем не виновата…

– А меня не жалко?!. Меня никому не жалко?! – Снова яростный удар обрушился на ни в чем не повинный подоконник.

Мери молчала, уткнувшись лицом в колени. Дина сделала несколько бешеных шагов по комнате, остановилась в углу, лицом к стене. Низким, чужим голосом сказала:

– Вставай, проклятая. Открывай шкаф, вынимай голубое. И белое тоже тащи. Я пойду с тобой.

Душными сумерками, обещавшими к ночи новую грозу, к белому, увитому виноградом зданию комендантского управления на Приморском бульваре подкатил извозчик. Из старой, скрипящей пролетки выбрались две брюнетки в изящных светлых платьях. Одна держала крошечный, расшитый стеклярусом ридикюль, другая сжимала под мышкой кружевной зонтик. Иссиня-черные гладкие волосы первой были уложены в низкий узел, украшенный живыми цветами. На голове второй красовалась кокетливая шляпка из белого атласа.

– Обождать вас, может, барышни? – прогудел старый извозчик. – Тут, на уголку, постою…

– Не нужно. Мы, может быть, надолго… С богом, езжай, спасибо тебе.

Пролетка укатила. Дина и Мери, стоя рядом на тротуаре, смотрели вслед старому экипажу так, будто не надеялись больше когда-либо увидеть извозчиков. Огромное солнце медленно опускалось в море, заливая его, словно кровью, густым багровым блеском. Со стороны утесов доносились резкие, тревожные крики чаек.

– Дина, милая, не ходи, – не глядя на подругу и машинально поправляя шляпку на волосах, сказала Мери. – Я постараюсь справиться одна. Не выйдет – что ж… мы сделали все, что было в наших силах, я так и скажу в таборе. Посмотри на себя, ты дрожишь, совсем валерьянка не помогла… Вдруг не сдержишься там, и тогда все пойдет прахом!

– Глупости… – Дина слабо улыбнулась. – С чего это я не сдержусь? После того, что весной было, меня, верно, уже ничем не напугать. И, понимаешь… Ты, конечно, кровная княжна, спору нет… но ведь если тебя никто не знает здесь, то могут просто этому не поверить. Они сейчас не верят никому… и, наверное, правильно делают. А меня знают все. Надин Белая все-таки… Полковник Инзовский за мной ухаживает, каждый вечер сидит в ресторане как присужденный, да и остальные тоже.

– Господи, так идем же скорей! – вдруг всполошилась Мери, хватая подругу за руку. – Мы с тобой, пока ревели да собирались, совсем забыли о времени, а уже вечер, поздно! Может, этот Инзовский давно в ресторане и ждет тебя!

– Твоя правда… – Дина спрыгнула с тротуара, увлекая за собой Мери.

Та побежала было следом, но на полдороге остановилась, сморщившись:

– Ой-й-й… Как же мне твои туфли жмут, право! А раньше один размер носили!

– Это у тебя просто нога от туфель отвыкла… босячка несчастная, – проворчала Дина. – Ничего, недолго ведь, потерпи.

Страхи девушек не оправдались: встретивший их в темноватой приемной штабс-капитан посмотрел на двух молодых дам с большим интересом и объявил, что полковник у себя.

– Окажите любезность, узнайте, не примет ли он нас, – попросила Дина, изящно опускаясь на предложенный стул. – Мы ненадолго займем Ивана Георгиевича, обещаю. Он один?

– Нет. Но я спрошу. Как прикажете доложить о вас?

– Передайте: княжна Мери Давидовна Дадешкелиани и артистка Надин Белая.

– Извольте подождать. – Штабс-капитан наконец узнал Дину, и на его усталом лице с заметно отросшей к вечеру щетиной появилась широкая улыбка. – Я уверен, что господин полковник вас примет!

В огромном кабинете с высоким потолком было сумеречно. Окна, выходящие на залив, оказались открыты настежь, тяжелые занавеси отдернуты, и свежий запах моря вплывал в кабинет беспрепятственно, разгоняя и унося на улицу сизые клубы папиросного дыма. Инзовский сидел за столом, барабаня пальцами по его затянутой старым зеленым сукном поверхности. На лице полковника лежала тень, отчего он казался постаревшим и сильно усталым. Возле окна с папиросой в пальцах стоял Владимир Бардин.

– Итак, вы его допросили? – не оборачиваясь, спросил он.

– Допрашивали, Володя, допрашивали… и вчера, и сегодня. – Инзовский хмурился, незаметно зевал. – Ей-богу, не знаю, что вам и ответить. Если б не ваше честное слово, я еще вчера выкинул бы этого цыгана за ворота. Он ничего не знает, чуть не плачет, уверяет, что не понимает, кто такие комиссары…

– Полковник, полковник! Вы когда-нибудь слышали в этих стенах что-то иное? Право, вы меня удивляете…

– Повторите, сделайте милость, еще раз. Что вам о нем известно?

– Имени не знаю, – устало, почти недовольно сказал Бардин, и было видно, что говорит он это не в первый раз. – Фамилия – Прохарин, в девятнадцатом году служил в Московской ЧК. В частности, присутствовал, когда там допрашивали меня.

– Вы уверены?

– Полагаете, такую разбойничью морду можно забыть?

– Он сам вел допрос?

– Нет, другой, некто Наганов.

– Гениально они себе выбирают псевдонимы, ничего не скажешь… Вы были раскрыты?

– В таком случае мы бы с вами сейчас не разговаривали. Разумеется, нет. Я изображал солдата-дезертира, сбежавшего из белой армии москвича, который пробирается к семье.

– Вы рисковали.

– Да, но так было проще дать им возможность завербовать себя. Их разведка работает топорно… впрочем, и наша тоже, нечего сказать. Двойные агенты за сомнительную плату – частые и печальные случаи. Полковник Батюшин, отправляя меня в Москву, предупреждал, что в случае подозрения или даже полного провала всегда есть возможность поддаться на перевербовку. Разумеется, если б во мне открыли деникинского офицера, ничто бы меня не спасло.

– Не открыли?

– Как видите… – Бардин усмехнулся. – Правильно мне еще в кадетском прочили сцену Императорского театра…

– Итак, этот Прохарин присутствовал на допросе. Почему? Его вызвали специально?

– Нет, он вошел сам. Я помню, что Прохарин сел у стола, лампа осветила его лицо сбоку. Я еще тогда подумал: или бессарабец, или цыган. Наганов назвал его по фамилии, и я убедился, что все-таки цыган.

– Поясните, пожалуйста.

– Видите ли, в Москве я жил в Грузинах, это цыганское местечко… ну, и все москвичи оттуда более-менее разбираются в цыганах. Прохарями, если я правильно помню, у них называют разного рода несерьезную шваль. Возможно, отсюда и фамилия. К тому же у бессарабца такой наверняка не было бы.

– Та-а-ак… Далее.

– А далее ничего. Он меня ни о чем не спрашивал, долгое время слушал допрос, иногда улыбался. Потом вдруг задал довольно дельный вопрос о передвижениях артиллерийских частей на Кубани…

– А вы?

– А я, поскольку изображал пехотинца, только хлопал глазами и отвечал: «Не могу знать, потому не положено». Он, помню, усмехнулся и сказал следователю: «Да киньте вы его, товарищ комиссар, сявка мелкая. Дело у меня к вам». Наганов ему сказал, чтобы подождал, Прохарин вышел… и я еще помню, как он запел в коридоре. Ничуть не стесняясь и очень громко.

– По-цыгански?

– Нет, по-русски. Причем какую-то блатную песню и… м-м… довольно хорошо. Вот, собственно, и все. Больше я его не видел, да меня и выкинули из ЧК на следующий день. Но если подумать…

Закончить Бардин не успел: вошедший штабс-капитан доложил:

– Господин полковник, к вам княжна Дадешкелиани и Надин Белая.

– Надин?.. В этот час? – Полковник невольно бросил взгляд на внушительные напольные часы, несколько минут назад отбившие восемь вечера. – Странно… Впрочем, приглашайте немедленно.

Бардин поспешно притушил папиросу в тяжелой пепельнице на столе и всем телом повернулся к двери. Инзовский наблюдал за ним с усмешкой.

– Признайтесь, Володя, что вы имели у Надин успех.

– Рад бы признаться, Иван Георгиевич, но не в чем. – Бардин шагнул навстречу входящим дамам. – Здравствуйте, Дина! Добрый вечер, мадемуазель… Боже мой, Мери?! Мери, ЭТО ВЫ?! В самом деле вы?! Вы живы, вы смогли выбраться из Москвы? Я… я глазам своим не верю! И все это время вы были здесь, в Крыму?!

– Добрый вечер, Владимир Николаевич, – с улыбкой ответила Мери, протягивая ошеломленному Бардину руку в кружевной перчатке для поцелуя. – Я… да… действительно была здесь.

Перчатку по всем правилам хорошего тона следовало снять, но тогда пришлось бы продемонстрировать исцарапанную, со сломанными ногтями и сбитым большим пальцем руку. Пренебрегая общепринятыми приличиями, княжна чувствовала себя очень неуютно. Кроме того, проклятая шляпа грозила вот-вот свалиться на пол, а шпильки, удерживающие косы, немилосердно кололи затылок. Стараясь не обращать на это внимания, Мери отважно продолжала:

– Добрый вечер, господин полковник, простите нас с сестрой за столь поздний визит. Поверьте, причина для этого весьма серьезна.

– Вы – сестры? – опешил Бардин.

Дина посмотрела прямо ему в лицо.

– Летом семнадцатого года я обвенчалась в Москве с кузеном Мери, поручиком Зурабом Дадешкелиани. За день до его отъезда на фронт. Я вдова поручика.

– В-вот как?.. – неопределенно протянул Бардин. Похоже, он хотел добавить что-то, но Инзовский, выйдя из-за стола, поцеловал руки обеим дамам, сказал несколько вежливых слов Мери, упомянув, что знал по службе ее отца, предложил присесть. Когда гостьи устроились в жестких креслах, полковник вернулся за стол.

– Итак, милые дамы, чем я могу быть вам полезен? Может, чаю?

– Благодарю, господин полковник, не стоит. Мы не хотели бы вас задерживать надолго. – Мери взглянула на Дину, и та, улыбнувшись, сказала:

– Дело в том, Иван Георгиевич, что произошло явное недоразумение.

– Что вы имеете в виду, Надин?

– Понимаете, вчера почему-то казаки забрали нашего Митьку… Это один цыган из табора, который стоит сейчас на лимане. Возможно, я упоминала, что эти цыгане – мои родственники, я с ними бежала из красной Москвы. Так вот, вчера Митька болтался, как обычно, по базару… и его, вообразите, внезапно арестовывают ваши орлы! Прямо на глазах у жены! Она рассказала мне, что его приняли за красного комиссара! – Дина снова улыбнулась, и Мери, которая знала, чего стоила подруге эта улыбка, закрыла глаза. – Возможно, наша Юлька что-то перепутала, она ведь совсем неграмотная, дикая цыганка… Но она примчалась ко мне и подняла страшный крик. Когда я узнала, в чем дело, то сначала просто смеялась! Как это возможно?

– Надин, ваша Юлька ничего не перепутала. – Инзовский посмотрел на Бардина, который стоял у окна и переводил испытующий взгляд с Мери на Дину. – Прохарин задержан как красный комиссар и шпион.

Мери художественно фыркнула и скосила глаза на Дину. Та смотрела на полковника с великолепным изумлением на лице.

– Кто комиссар? Митька?! Господь с вами, господин полковник… – Дина пожала плечами. – И давно ли он Прохарин? Мы всю жизнь были Смоляковы, вся мамина таборная семья. Он сын моего деда, тоже Смоляков, весь табор может это подтвердить! Господин полковник, поверьте, я отвечаю за то, что говорю! Я Митьку знаю с детства, это самый обычный таборный цыган! Ну, разумеется, воровал иногда по мелочам, но… политика, шпионаж?! Увольте… Цыгане просто не знают, что и думать! Его мать плачет второй день, у жены с перепугу начались роды! Я даю вам слово, что он не большевик, а просто жулик! Ну нельзя же расстреливать человека за кражу поросенка на рынке!

– Надин, вы… – Инзовский был настолько озадачен, что, глядя в глаза Дины, не сразу нашелся что ответить. – Вы уверены, что ничего не путаете?

– Да нет же, боже мой, что тут можно спутать?! – Дина подпустила в голос нетерпеливого раздражения. – Мери, да подтверди же господам мои слова!

Та поняла, что настал ее выход.

– Господин полковник, Дина говорит чистую правду. Я готова присягнуть в том, что Мардо… что Митька никакого отношения к большевикам иметь не может.

– Мери Давидовна, не подумайте, что я сомневаюсь в вашей искренности, но откуда вам это известно? – вступил в разговор Бардин.

– Мне это известно, Владимир Николаевич, потому что я, как и вы, жила в Грузинах, – светски улыбнувшись, ответила Мери. – Причем жила именно на Живодерке, в семье Дины. И этого Митьку я знаю по меньшей мере четыре года, с тех пор, как знаю саму Дину, ее братьев и родителей. Таборные приезжали в гости к Дмитриевым, и я видела его среди них. Осенью я вместе с Диной бежала из Москвы от большевиков. Бежала с цыганским табором… в котором живу и сейчас. Да, да, Владимир Николаевич, не делайте такого лица, я живу с цыганами уже полгода! Это вовсе не так ужасно, как вам, видимо, представляется! И все это время Митька находился на моих глазах. Поверьте, он просто цыган, лошадник, как все они, в политике ничего не смыслит и, кажется, неграмотен. Налицо явная ошибка, господин полковник. Комиссаром и шпионом этот человек не является. Уж меня-то вы никак не можете заподозрить в сочувствии большевикам… если, конечно, не хотите оскорбить.

Наступила тишина. Инзовский в упор смотрел на Бардина. Тот, нахмурившись, молча барабанил пальцами по столешнице. За окном уже темнело, с набережной слышался женский смех, громкий мужской разговор, стук копыт извозчичьих лошадей. Временами с бульвара ветер приносил обрывки вальса «На сопках Маньчжурии». «Играет оркестр… Значит, уже девять часов», – машинально подумала Мери.

– Владимир Николаевич, – сказала она вслух, глядя через плечо Бардина в синее от сумерек окно. – Вы, вижу, всерьез полагаете, что я могу просить вас за красного комиссара? Они убили мою маму. Убили брата. Я теперь одна на всем свете, все, что у меня осталось, – это Дина, вдова Зурико… и ее родственники, которые спасли меня. Больше никого.

– Мери, вы можете ошибаться, – жестко произнес Бардин.

Мери посмотрела ему прямо в глаза.

– Вы тоже.

– Господа, это, право, смешно, – вздохнув, вмешалась Дина. – Я уж и не представляю, как вас еще убеждать! Хотите, сюда придет отец этого Митьки и поклянется всем святым, что знает сына всю жизнь и никогда бы не пустил его комиссарствовать? Раз уж слов княгини и княжны Дадешкелиани вам недостаточно… – Пожав плечами, она умолкла. Незаметно нашла и стиснула руку Мери. Та ответила слабым пожатием.

– Ну, хорошо… – Инзовский встал из-за стола. Подойдя к двери, бросил несколько слов секретарю и, вернувшись, сообщил: – Сейчас этот ваш Митька будет здесь.

– О, благодарю вас, Иван Георгиевич!..

– Подождите, Надин, – резко перебил ее Инзовский. – У меня есть просьба. Заранее простите меня, но я попросил бы вас не говорить с вашим… родственником по-цыгански. Исключительно по-русски, и только после моего разрешения.

– Это само собой разумеется, господин полковник, – холодно ответила Дина. И, отодвинувшись в глубину кресла, скрестила руки на груди. Бардин выбросил за окно недокуренную папиросу, подошел к Мери.

– Вы так взволнованы, княжна, отчего? – спросил он.

Мери, вымученно улыбнувшись, пожала плечами.

– Вы полагаете, нет причины? Я, признаться, и не думала, что все окажется так сложно! Владимир Николаевич, я просто поверить не могу, что вы… вы в самом деле обвиняете неграмотного цыгана в шпионаже! Кто угодно другой, но не вы! Вы же были нашим соседом в Грузинах и прекрасно знаете, насколько цыгане, даже городские, далеки от разного рода политики, а уж таборные-то…

– Сейчас такое время, Мери… все меняется.

– Все, но только не цыгане, – улыбнулась княжна. – Поверьте, что…

Договорить она не успела: вошедший штабс-капитан, вытянувшись, доложил:

– Арестованный Прохарин по вашему приказу доставлен.

Митька вошел в сопровождении конвойного казака, щурясь на свет лампы и с трудом пряча зевок: видимо, Мардо разбудили для допроса.

– Свободен, – приказал полковник конвойному, и тот шагнул за дверь.

Митька замер у порога, растерянно посмотрел на Инзовского.

– Прохарин, подойди сюда, ближе, – приказал тот.

– Не Прохарин я, ваше благородие… – хрипло отозвался Мардо, делая несколько шагов к столу.

Свет упал на лицо Митьки, и Мери заметила, что оно сильно разбито. Кровь на лбу, которая даже не была смыта, а лишь размазана, запеклась коричневыми сгустками, одного глаза почти не было видно, порванная рубаха тоже оказалась испачкана пятнами крови.

– Как же тебя изволишь называть?

– Смоляковы мы, цыгане, таборные, сколько разов уж говорил, так вы ж не верите… – уныло затянул Митька – и в эту минуту заметил сидящих у стола Мери и Дину.

С минуту он просто смотрел на них – недоверчиво, непонимающе. Затем разбитые губы его дрогнули, словно Мардо собирался заговорить. Но он ничего не сказал. В его широко раскрывшихся глазах метнулся такой смертный ужас и такая тоска, что у Мери похолодело в груди. Митька неловко провел ладонью по лицу, шумно вздохнул, опустил встрепанную голову и замер. В молчании прошла минута, другая. Мери повернулась к полковнику, но тут же, опередив ее, встала с кресла Дина.

– Иван Георгиевич, вы позволите?..

Инзовский, помедлив, кивнул, и Дина, протягивая руки, быстро подошла к Мардо.

– Митька! Ну, Митька! С ума ты сошел, что ли? Да что же такое?! Этого только нам недоставало! Господи, вся морда разбита, да как ты умудрился в комиссары-то здесь попасть? Ай, а наши-то все с ума сходят! – Дина обняла Мардо; тот, еще ничего не понимая, неловко, одной рукой, притянул ее к себе, и Мери заметила, что он дрожит. – Что твоя Копченка устроила, бог мой, ты бы слышал! Ты им говорил, что не большевик, говорил или нет?!.

– Говорил… – послышался сорванный, чуть слышный голос Мардо. – Так ведь что толку, не верят… Что там Юлька моя? Не родила еще? Чаери, палсо ту адай, со камэса?.. Со пхэндян райенгэ?[50]

– Говори по-русски, дурак! – рассердилась Дина. – А то еще вправду подумают, что ты комиссар, а я у тебя в подручных бегаю! Угораздило же тебя, морэ, с такой каторжанской рожей на свет родиться!

– Вот всю жизнь, девочка, через нее терплю, а где другую сыщешь? – наконец взял себя в руки Мардо. – Динка, ну скажи хоть ты ихним благородиям!.. Ведь голос уже сорвал божиться, что никаких таких камисаров в глаза не видел, а вот поди ж ты!..

– Ты знаешь этих дам, Прохарин?

– Да не Прохарин я, ваше благородие, замучали уж! – взвился Мардо. – Знаю, еще б не знать! Это Динка, племянница моя, сестры покойной дочь! Она сейчас в ристаранте на набережной романцы поет! А это… – глядя на Мери, он запнулся. Та, собравшись с силами, улыбнулась ему, и Митька с трудом выговорил: – А это – наша Меришка… Княжна…

Бардин и Инзовский дружно повернулись к Мери.

– Так меня зовут все цыгане, – пояснила она. – Так что же, господин полковник? Наши доказательства исчерпаны…

– Володя, – тихо сказала Дина, отходя от Митьки и в упор глядя на сумрачного Бардина. – Володя, я же вижу, что вы не верите… Не берите греха на душу, умоляю! Вы не можете его расстрелять… хотя бы потому, что он ни в чем не виноват! Поймите, сейчас решается и моя судьба тоже! Если Митька… если вы его… в этом случае табор завтра же уедет из этих мест. Куда – не рискну угадать. И я буду вынуждена ехать с ними, ведь там моя семья, мои дед с бабкой. И… и вряд ли мы с вами встретимся когда-нибудь еще. А я… Мне… Мне это будет, поверьте, тяжело.

Полковник Инзовский чуть заметно усмехнулся, подошел вплотную к Бардину.

– Итак, господин штабс-капитан?

– Право, не знаю… Не знаю, ей-богу, – хрипло, глядя в сторону, произнес тот. – Простите меня, Иван Георгиевич. Еще час назад я был абсолютно уверен… Но сейчас уже не могу поручиться… Черт знает что такое! Простите…

– Володя, все может быть, – кладя руку ему на плечо, мягко отозвался Инзовский. – Для меня, например, все цыгане на одно лицо, как китайцы. Вспомните, вы видели Прохарина больше года назад, в Москве, при дурном освещении, в момент сильного нервного напряжения… Неужели вы можете утверждать, что это именно тот человек?

– Да, да… Вы, должно быть, правы… – Бардин, отвернувшись к стене, мучительно тер кулаком лоб. – Наверное, так.

– Володя, вы еще сможете убедиться. – Дина, подойдя, осторожно тронула его за руку. – Прямо отсюда… если вы, конечно, его отпустите… Митька вернется в табор, к жене. И оттуда не уйдет, за это я ручаюсь! В противном случае можете расстреливать без суда меня и Мери! Приходите в табор, когда вам будет угодно, и убедитесь лично, что ваш «красный комиссар» никуда не делся! Кроме того, отлично проведете время, у нас прекрасные певицы, плясуньи… Ну да что же я вам рассказываю, вы цыганер известный, все понимаете сами!

– А меня вы тоже приглашаете, Надин? – без улыбки спросил Инзовский.

– Иван Георгиевич, как же вам не стыдно! – рассердилась Дина. – Вы-то можете и без церемоний! Ну же, господа, завтра мы вас ждем!

– Нет, позвольте мне пригласить вас самих в офицерский клуб. – Инзовский поочередно поклонился Дине и растерявшейся Мери. – Через два дня поручик Вересов отмечает день ангела, будет полковая музыка, танцы… Вы очень украсите наше собрание!

– Что ж, будем рады. Правда, Мери? – Дина с улыбкой взглянула на княжну. – Я, со своей стороны, могу привести своих музыкантов… если поручик Вересов не станет возражать.

– Что вы, он будет просто счастлив! Так вы приедете?

– Непременно! Благодарю вас, Иван Георги-евич!

– Час уже поздний, господа… – робко вмешалась Мери.

– Да, в самом деле! – спохватилась Дина. – Нам пора, уже ночь! Мы и так злоупотребили вашей вежливостью… и временем! Еще раз благодарю, Иван Георгиевич.

– Я провожу вас, Дина, – ровным голосом сказал Бардин. – Вашего родственника сейчас отпустят, и тогда…

– Не стоит, Володя. Я сейчас, верно, поеду прямо в табор вместе с ним, успокоить родню. Да и вы очень устали сегодня, это заметно… Увидимся завтра, на свежую голову, хорошо?

Дина протянула Бардину руку для поцелуя и рассмеялась, когда эту руку очень ловко перехватил Инзовский. Бардин свирепо посмотрел на полковника. Мери невольно улыбнулась. И встретилась взглядом с неподвижно стоящим у дверей Мардо. По темному, испорченному лицу Митьки пробежала короткая судорога, он опустил глаза. Мери торопливо отвернулась тоже, зашарив рукой вокруг в поисках сумочки. Все уже закончилось, все было позади, но к горлу, непрошеные, ненужные, соленым комком подступали слезы.

Когда Мери и Дина вышли из комендантского управления, было уже совсем темно, и над черными кущами магнолий и миртов, окружавших площадь, висела луна. В ее свете лицо Дины, обращенное к подруге, казалось совсем белым.

– Мери, не иди так быстро… – хрипло произнесла она, хватаясь за руку княжны. – Я… меня, кажется, тошнит…

– Диночка, это от нервов… и от дыма. Постой, подыши воздухом, сейчас тебе станет лучше!

– Да… Ой, нет! Меришка, ради бога, уйдем скорее отсюда, я больше не могу…

– Сейчас, Диночка, милая, сейчас… – шепотом уговаривала Мери, подводя подругу к толстой акации, к стволу которой Дина с облегчением прислонилась спиной. – Диночка, я понимаю, я знаю, что ты чувствуешь, но мы должны его дождаться. И уйти вместе, иначе… – Движением подбородка Мери показала на окно кабинета Инзовского, которое одно светилось в темном здании управления. – Иначе может получиться, что мы с тобой мучились зря.

– Да… ты права, наверное. Ох, как кружится голова… – Дина несколько раз глубоко вздохнула и откинула голову на шершавый, еще теплый от дневного жара ствол дерева.

– Ты просто умница. – Мери незаметно вытерла слезы. – Теперь уже все позади.

– Нет, не все. – Дина неожиданно рассмеялась, и Мери, вздрогнув, подозрительно уставилась на нее. – Что ты так смотришь? Не бойся, это не истерика… Просто через два дня мы с тобой должны быть в офицерском клубе!

– О-о-о, да, в самом деле… – горестно протянула Мери. И внезапно завопила от испуга на всю площадь: прямо перед ней, как из-под земли, бесшумно выросла знакомая, чуть сутулая фигура Мардо. Мери отпрянула. Затем, спохватившись, кинула взгляд на здание управления. Увидев черный мужской силуэт на фоне горящего окна, хрипло позвала: – Диночка…

Но та уже все поняла и, выйдя из тени акации, молча обняла Митьку. Затем взяла за руки его и Мери и, быстро шагая, потянула обоих за собой в темноту, под ветви магнолий.

От комендантского управления до маленького белого дома на Черешневой улице было всего полквартала, и этот недолгий путь Мери, Дина и Мардо проделали в полном молчании. Ночные улицы были пусты, между домами тянулись полосы лунного света, сама луна, казалось, неспешно гуляла над крышами, то выплывая из прозрачного длинного облака, то снова прячась в него. Ветер иногда доносил с близкой набережной звуки шагов, смех, музыку, но здесь, на спящих улицах, стояла тишина, лишь изредка через дорогу быстрыми тенями шмыгали кошки да погукивали в садах ночные птицы. Несколько раз по дороге Мери слегка скашивала глаза, надеясь, что Мардо исчезнет, но он продолжал неслышно, отстав от подруг на несколько шагов, идти следом.

Впереди показался старый, обвитый виноградом забор, щелястая, вся серебряная от лунного света калитка. Дина подняла щеколду и молча пошла по тропинке к дому. Мери шагнула было следом, но ее остановил шепот за спиной.

– Меришка…

Она обернулась. Митька стоял в двух шагах, луна светила ему в спину, и скрытого тенью лица Мардо Мери не видела. Покосившись в сторону, она убедилась, что Дина уже в доме.

– Что тебе, морэ? Ступай в табор.

Он молчал. Мери прошла за калитку и опустила за собой щеколду. Мардо стоял не двигаясь до тех пор, пока не хлопнула дверь в доме. Затем тихо отступил в тень и исчез.

Глубокой ночью спящая у потухших углей Копченка услышала шаги. Она заснула недавно, измученная невыносимо тяжелым днем, тревогой, тоской, детским плачем и болтовней цыганок, которые с охами и причитаниями толклись возле палатки, разглядывая малышей и ужасаясь истории Юлькиных родов, до тех пор пока рассвирепевшая Настя не прогнала всех прочь. К вечеру пришла Ульяна, одна из Настиных невесток, и принесла люльку, которая оказалась достаточно просторной для двух малышей сразу. Люльку подвесили на жердину, и Юлька, укачав детей, понемногу, глядя на звезды, все ярче проявляющиеся на вечернем небе, задремала и сама.

Чуть слышный шелест сухой травы под чьими-то сапогами вмешался в ее чуткий сон, и, не открывая глаз, еще не проснувшись, Копченка улыбнулась: «Митька идет…» Вскоре и он сам появился из низкого тумана, шагнув к палатке бесшумно, как привидение. В полной уверенности, что ей снится хороший сон, Копченка следила сквозь слипающиеся ресницы за тем, как Мардо идет к погасшему костру, заглядывает в люльку, почти сразу же отворачивается и направляется в шатер. Там он, видимо, споткнулся о забытый Юлькой у самого входа таз: раздался медный густой звон, чуть слышное: «Тьфу, черти б тебя…» И от этого короткого ругательства Копченка проснулась окончательно, и сердце упругим комком подскочило прямо к горлу.

– Митька! – Ноги сами подняли ее, из груди вырвалось хриплое сдавленное рыдание, и Юлька обеими руками обхватила стоящего посреди шатра мужа. – Ты… Ты, дэвла миро, ты… Митька, господи, хороший мой, а я уже думала – все, господи… Дэвлалэ, да как же это… Как ты вырвался-то? Почему отпустили? Динка? Это Динка наша? Да?!. Боже мой, боже, всю жизнь ей ноги целовать буду, проклятой… Митька, господи, да счастье ж какое…

– Не кричи, – шепотом сказал он. – Люди услышат.

– Ну и что?! – Юлька наконец смогла оторваться от мужа, и даже в темноте палатки были видны ее блестящие от слез, счастливые глаза. – Митька, а ты детей-то наших видел? Видел?! Мальчишки! И на одно лицо с тобой оба! Спят, как сурки, а весь день пищали… Ох, да что я тебе… ты ведь устал, верно? Есть хочешь, да? Я сейчас, мигом, сейчас огонь вздую, там в котелке еще не остыло…

– Юлька… – хрипло отозвался Митька, и в голосе мужа Копченке послышалось что-то, от чего она умолкла на полуслове. – Ты, ради бога, заткнись. Я есть не хочу. И вовсе ничего не хочу. Спать лягу. Не мешай.

Испуганная Копченка попятилась к выходу. Митька прошел в глубь палатки, медленно опустился на перину, лег ничком, уткнувшись лицом в подушку, и замер. Юлька долго прислушивалась, но с перины не доносилось ни звука. Она медленно закрыла лицо ладонями. Подождала, пока перестанет отчаянно колоть глаза, встала, перекрестилась и, тяжело, как старуха, ступая, вышла из шатра.

* * *

Весь день четырнадцатого августа лил мелкий золотистый дождь. Солнце то пряталось совсем, то лукаво выглядывало из-за растрепанных тучек, летучими стайками бегающих по небу, и тогда город озарялся в разных своих концах цветными радугами. Мостовая целый день мокла под теплым дождем и курилась прозрачным паром, когда солнце сушило лужицы. Сильно пахли цветы, в садах заливались не боящиеся дождя птицы. К вечеру над городом занялся такой великолепный, играющий всеми оттенками золота и пурпура закат, что гости, съезжавшиеся к Офицерскому собранию, не спешили проходить внутрь огромного дома, из открытых окон которого неслась бравурная музыка полкового оркестра, а зачарованно останавливались на крыльце, глядя в горящее пожаром небо.

Офицерское собрание расположилось в бывшем доме богатого греческого купца, еще весной переехавшего с семьей в Афины. Помимо большой бальной залы, в которой сейчас разыгрывался оркестр, здесь помещалась бильярдная, которая всегда оказывалась забита, библиотека, как правило, безлюдная, буфет, заставленный бутылками с дешевым крымским вином, и что-то среднее между рестораном и греческой таверной, где дежурным блюдом всегда были жареные бычки. Сейчас комнаты бывшего купеческого особняка были полны, всюду мелькали платья и шляпки дам, серая офицерская форма, слышались разговоры, смех, из бильярдной доносились звуки чуть фальшивящей гитары. Гитару перебивали сбивчивые аккорды рояля, который терзал виновник торжества, стараясь извлечь из клавиш седьмую мазурку Шопена.

– Все, господа, хватит мне позора! – наконец объявил Вересов, с грохотом захлопывая крышку обиженно загудевшего инструмента и решительно вылезая из-за него. – И не просите, не стану больше, напрочь все позабыл за эти годы! С ума можно сойти… А ведь прежде играл во всех московских гостиных! И даже имел успех у барышень! Хотя вы теперь, конечно, не поверите…

– Что вы, Миша, просто чудесно, – улыбаясь, заверил полковник Инзовский. – Уж на что я ничего не смыслю в серьезной музыке, но и мне понравилось. Дамы, да подтвердите же!

– Разумеется! Конечно! Просто замечательно! – с готовностью зашумели сгрудившиеся у рояля барышни. – Михаил Викторович, и не сомневайтесь! Мы попросим еще, правда же, mesdames?

– Ни за что! – Вересов даже отошел подальше от рояля. – И вообще – мне нужно на воздух! Бардин, Асмолов, составите компанию?

– И я с вами, господа. – Инзовский с трудом выбрался из смеющегося, кисейно-кружевного, пахнущего духами облака женщин и зашагал вслед за молодыми людьми.

На обширном балконе обнаружился Сокольский, сидевший на облупившихся перилах ногами наружу и сосредоточенно дымивший папиросой. Взгляд его был устремлен на запущенную клумбу, где сорная трава мешалась с багрово-красной плетистой розой и отцветающими георгинами, среди которых мяукали охваченные страстью две бродячие кошки.

– Ромистр, как вам не стыдно? Я бы на вашем месте отвернулся, – без тени улыбки заметил Инзовский, вынимая портсигар.

– Оставьте, господин полковник, им наплевать, – так же серьезно отозвался Сокольский, не отводя глаз от любовной сцены на клумбе. – Ей-богу, мне бы на место этого махновца с откушенным хвостом…

– Ну, знаете, Сережа… – усмехнулся полковник. – Уж если девочки мадам Штойнберг не умиротворили вас вчера, то я, право, и не представляю, чем вас еще утешить. Все-таки лучшее заведение в городе…

– В Одессе было лучше, помните? – Сокольский щелчком отправил окурок в клумбу, целясь в бесхвостого кота. Тот даже ухом не повел, и ротмистр, с сожалением вздохнув, развернулся на перилах, чтобы спрыгнуть. Только сейчас он заметил вошедших вместе с полковником офицеров и, встав, коротко поприветствовал их: – Добрый вечер, господа.

Те нестройно поздоровались и тоже полезли за папиросами. Встретившись взглядом с Бардиным, Сокольский сдержанно поклонился, тот ответил таким же сухим кивком. После их стычки ночью в доме Надин Белой все ждали поединка, и действительно, к концу следующего дня ротмистр в сопровождении потенциального секунданта Вересова прибыл в номера на Приморском, где квартировал Владимир. Однако кровопролития не случилось: вместо этого Бардин и Сокольский проговорили за закрытой дверью около получаса, после чего вышли вдвоем и объявили встревоженному поручику, что дуэль отменяется, поскольку господин ротмистр принес свои извинения, чем полностью удовлетворил господина штабс-капитана. Обрадованный Вересов предложил отпраздновать примирение в ресторане на набережной, но его идею не поддержали.

– Кажется, начинаются танцы, – заметил виновник торжества, поглядывая в сторону бальной залы. – Господин полковник, а вы вот обещали сюрприз. И где же он?

– Будет, Мишель, непременно, – пообещал Инзовский, пряча улыбку. – Я уверен, что он уже здесь, в доме. Потерпите немного.

– А Надин Белая появится, Иван Георгиевич? – жадно спросил один из молодых офицеров. – Мне говорили, что вы лично упросили ее прибыть…

– Упросил, – подтвердил Инзовский. – Скоро она прибудет вместе со своим оркестром. Как же вы, однако, нетерпеливы, молодые люди! Здесь и так целый букет барышень, можно ухаживать на выбор, а вам подавай во что бы то ни стало мою Надин!

– Отчего же вашу, полковник?! – раздалось сразу несколько возмущенных голосов. – Нечестно, право! Надин – достояние всего Кубанского стрелкового полка!

Инзовский усмехнулся, покосился в сторону Сокольского. Тот, казалось, не слышал поднявшегося спора и по-прежнему стоял у перил балкона, держа в пальцах новую, еще не зажженную папиросу. Его темное, осунувшееся лицо было неподвижным, остановившиеся глаза смотрели на пустую клумбу, где уже не было ни черной кошки, ни ее бесхвостого кавалера.

Надин Белая со своими гитаристами приехала в сумерках, когда грандиозный закат погас и над морем поднялась розовая луна. Тут же по всему дому разнеслась новость о прибытии известной певицы, мужчины спешно покидали бильярдную и буфет, из сада прибежало несколько парочек, и целая толпа офицеров и дам заполнила бальную залу, в которой уже зажглись свечи. Стульев, разумеется, на всех не хватило, удалось посадить только женщин и высший офицерский состав, а прочие стояли вдоль стен, сидели на подоконниках, на подлокотниках кресел и диванов и даже на полу. Появившихся гитаристов приветствовали дружными аплодисментами. Когда же Надин, стройная и тоненькая, в неизменном белом платье, с магнолией у пояса, с высокой прической «валиком», в которой, бросая россыпи искр на иссиня-черные гладкие волосы певицы, красовался бриллиантовый гребень, вышла к гостям, аплодисменты стали овацией.

– Благодарю вас, господа… Спасибо, спасибо. – Певица сдержанно улыбнулась, поклонилась, протянула руку для поцелуя нескольким подошедшим офицерам, а к потерявшему дар речи от счастья Мише Вересову подошла сама.

– Господин поручик, позвольте поздравить вас с днем ангела! Для меня большая честь петь для вас в этот день! У меня к вам есть просьба. Видите ли, здесь у нас две прекрасные гитары, но моя пианистка, вообразите, отбыла в Констанцу третьего дня! Некому играть! Не окажете ли честь?..

– Б-благодарю вас, Надин… – совсем растерялся Вересов, позабыв выпустить из рук пальцы певицы. – Но… право, не знаю, смогу ли… Я, чего доброго, испорчу все…

– О нет, ни в коем случае вам это не удастся! Очень простой аккомпанемент, тональность я назову!

Вересов покорно отправился к роялю, сел, но тотчас вскочил:

– Нет, что же это такое! Ведь я буду сидеть спиною к вам! И все пропущу! Ни за что! Имею право требовать, это все-таки мои именины…

– Господа!!! – воззвала Надин, и полдесятка попрыгавших с подоконников офицеров под руководством Инзовского развернули огромный беккеровский инструмент так стремительно, словно он был сделан из картона.

Сразу успокоившийся Вересов чинно уселся за рояль. Надин вполголоса объяснила аккомпанемент. Затем отошла к своим музыкантам и, повернувшись, кивнула в сторону полуприкрытой двери. И сейчас же оттуда быстрым легким шагом вышла загорелая до черноты юная цыганка с распущенными по плечам волосами, в красной юбке и белой кофте с широкими рукавами. Красные, в тон юбке, коралловые бусы свисали с шеи девушки чуть не до пояса, сквозь пушистые пряди волос блестели длинные серьги. Ее черные, живые, как у зверька, глаза метнулись по лицам гостей, и губы чуть дрогнули в улыбке, когда по рядам офицеров пронесся восхищенный ропот и к ногам цыганки полетел цветок чайной розы. Ловко нагнувшись, она подняла цветок, воткнула в волосы над ухом, благодарно блеснула зубами. Подошедшая Надин обняла подругу за талию, обе цыганки одновременно кивнули музыкантам, и в притихший зал поплыли медленные, завораживающие переборы струн. И два голоса, серебристое сопрано и грудное, неожиданно сильное контральто, переплелись в звуках пушкинского романса.

Мой голос, для тебя и ласковый и томный,

Тревожит позднее молчанье ночи темной.

Близ ложа моего печальная свеча

Горит; мои стихи, сливаясь и журча,

Текут, ручьи любви, текут, полны тобою…

Наступила мертвая тишина, в которой отчетливо прозвучало озадаченное «черт…» полковника Инзовского. Он решительно протолкался вперед и встал прямо перед певицами, не сводя недоверчивого взгляда с таборной цыганки. Мери (это была, конечно, она) улыбнулась полковнику, поправила кораллы на шее и взяла дыхание для второго куплета.

Во тьме твои глаза блистают предо мною,

Мне улыбаются, и звуки слышу я…

– Мой друг, мой нежный друг… – звенел, рвался в окна, к тающему сиреневому небу, высокий и чистый голос Дины.

– Мой друг, мой нежный друг… – низко и страстно, переплетаясь с гитарными басами, вторило контральто Мери, и в черных влажных глазах певицы отражались, вздрагивая, огоньки свечей.

Слушатели, словно заколдованные, подходили все ближе, и вскоре обе артистки оказались в плотном кольце офицеров. Дамы остались сидеть, но и они слушали жадно, подавшись вперед, и у многих в пальцах уже были платочки.

– Люблю!.. – взлетела к потолку звенящая, полная истомы последняя нота Дины.

– Твоя… – ответил низкий, чуть не срывающийся в хрипоту, завораживающий голос Мери.

Вздрогнули и разом умолкли гитары. Растерянно и фальшиво пискнул опоздавший рояль. И после короткого молчания грянули аплодисменты.

– Браво, Надин! Браво, браво! – восхищенно кричали мужчины. Имени второй певицы никто не знал, но после того, как Владимир Бардин на весь зал воскликнул: «Браво, мадемуазель Мери!» – дружный хор воодушевленно подхватил: – Мери, Мери! Надин! Ура-а-а!

Артистки с улыбками раскланялись. Бардина тут же окружила толпа мужчин.

– Так вы ее знаете, господин штабс-капитан? Эту черненькую цыганку? Кто она? Родственница Надин? Говорят, тут около города целый табор ее родни, эта малышка оттуда? Вы знакомы? Представьте и нас, сделайте одолжение!

Бардин с каменным лицом и прыгающими в глазах бешеными чертиками важно обещал после концерта представить новой певице всех желающих. Полковник Инзовский беззвучно смеялся, отвернувшись к окну. А Дина, не дожидаясь конца аплодисментов, снова кивнула музыкантам, и те, переглянувшись с улыбкой, взяли громкий, рассыпчатый аккорд плясовой.

– Шэл мэ-э-э вэ-эрсты!.. – звонко и весело, взмахнув руками так, словно собиралась обнять весь зал, начала Дина.

Широким кругом раздулась красная юбка плясуньи, упруго поднялись на крепких смуглых пальцах ноги – и Мери, чуть закинув голову, небрежно отбросив за спину охапку волос, вся затрепетав, как огонек свечи на сквозняке, пошла по кругу. Толпа офицеров, повинуясь жесту узкой ладошки, разом подалась назад, освобождая место на паркете. Раз! Два! Три! – ударила в пол босая пятка, танцовщица тряхнула головой, качнула серьгами, повела плечом – небрежно, чуть заметно, но по толпе мужчин пронесся восхищенный вздох. Взлетели крыльями рукава кофты, полоснула улыбка, дрогнули ресницы, чаще стала мелодия – и по паркету понеслись, застучали, мешаясь с аплодисментами зала, таборные подбивы.

Этой пляске предшествовал накануне страшный скандал на Черешневой улице.

– А я тебе говорю, бессовестная, что только после моей погибели ты выйдешь к ним босая! Что же такое! Никаких слов эта поганка не понимает!

– Диночка, но почему? Я ведь и раньше… уже сколько раз…

– Не понимаешь?! Дурочкой прикидываешься?! Это тебе не табор! И не рынок! И не в Москве у кого-нибудь на даче в «живых картинах»! Здесь знают, кто ты, «цыганкой Меришкой» уже не назовешься! Ты теперь, хочешь не хочешь, опять княжна Дадешкелиани! Какого черта, я спрашиваю, ты станешь позориться?!

– А я говорю – буду танцевать как хочу!!! – хлестнул через край кавказский темперамент «цыганки Меришки». – Мне удобно босой – и я пойду так! Или не пойду вовсе! Ты понимаешь, что в туфлях половины наших «примерчиков» не сделаешь как надо?!

– «Примерчиков»! Уже и нахваталась от подколесниц наших, тьфу! Кому тут нужны твои «примерчики», пляши им «венгерку», и на том спасибо будет!

– Не хочу «венгерку», я ее до сих пор толком не знаю! Я ее не плясала в хоре!

– Плясала!

– Нет, не плясала!

– Плясала, бесстыжая, хоть мне не ври! Я сама тебя ей учила!

– Стало быть, плохо учила, коли я ничего не помню! – продолжала бунтовать Мери. – Ты хочешь, чтобы я опозорила себя и тебя?! Споткнулась, села посреди выходки на пол и ноги задрала?!

– Да пойми же ты, дура непролазная, что это неприлично – скакать перед людьми босиком!

– Да-а-а?! А Айседора Дункан?! А Ольга Судейкина?! А… Нет, Дина, я все сказала! Или так, или никак!

– О-о-о, за какой только грех на меня эта ишачка упрямая свалилась… Когда ты, бестолковая, в цыганку наиграешься, все мои несчастья через тебя… – застонала Дина, но спорить дальше у нее не было сил. И сейчас, привычно ускоряя мелодию плясовой и глядя на самозабвенную пляску подруги, на ходящие ходуном складки ее юбки, на бьющиеся плечи, на восторженные лица офицеров вокруг, она впервые подумала о том, что, возможно, Меришка права и лучше ей в самом деле выходить вот так – по-таборному.

В дверном проеме, опершись рукой о косяк, с погасшей папиросой в углу рта стоял ротмистр Сокольский. Он в упор, без улыбки смотрел на плясунью. Его зеленые, сощуренные глаза не выражали ни восторга, ни удовольствия. «Хоть бы цигарку выплюнул, хуже бандита…» – с неприязнью подумала Дина, не замечая, как изменилась в лице Мери и как она поспешно отвернулась от взгляда Сокольского. Впрочем, не заметил этого и никто другой: танцу подошел конец, последние аккорды гитар утонули в овации, кинувшуюся было к дверям плясунью перехватили, окружили, не пустили и почти насильно вернули к роялю.

– Браво, браво! Великолепно! Еще! – воодушевленно требовали зрители.

Но полковник Инзовский, протолкавшись к улыбающимся и кланяющимся артисткам, жестом потребовал тишины. Дождавшись ее, он поднес к губам руку Мери, слегка развернул плясунью к общему собранию и громко произнес:

– Позвольте представить вам, господа, княжну Мери Давидовну Дадешкелиани!

С разгоревшегося лица девушки пропала улыбка. Мери отбросила с лица вьющуюся прядь волос и сдержанно поклонилась, стараясь не смотреть в сторону дверей, где стоял Сокольский. В наступившей изумленной тишине четко послышался голос Бардина:

– Да-да, это чистая правда, господа! Я тому свидетель, поскольку являюсь московским соседом княжны! Мери Давидовна этой зимой бежала от большевиков с цыганским табором. И вот – счастливый случай, неожиданная встреча…

Послышались недоверчивые возгласы, Мери тут же обступила толпа, в которой на сей раз оказалось довольно много дам. Вопросы сыпались наперебой:

– В самом деле, княжна, это правда? Как ужасно…

– Как много вам пришлось пережить! Бедная девочка, что творится с нашей Россией…

– Мы все вам так сочувствуем, дитя мое… Слава богу, что теперь все благополучно, что вы снова в своем кругу… Мы не оставим вас, поверьте, мы теперь все будем вместе!

– Но как же вы жили в таборе, княжна? С зимы – стало быть, полгода? О-о-о, какой ужас… Сколько же вы вытерпели, милая!

– Да, господа… Это правда… Поверьте, ничего страшного не было… Нет-нет, я вовсе ничего не вытерпела… Было только голодно, но это же всем… Спасибо, благодарю вас… – отвечала Мери направо и налево.

Как девушка ни старалась даже не поворачиваться в сторону дверей, она чувствовала, что Сокольский по-прежнему там и что он не сводит с нее глаз. Но в это время уже Дина, взглянув в лицо подруги, почуяла недоброе и объявила, что им «с сестрой» надо отдохнуть и переодеться, а потом они снова к услугам собравшегося общества. И все-таки прошло довольно много времени, прежде чем обеим артисткам удалось вырваться из окружения и чуть не с боями пробиться в крошечную комнатку с занавешенными окнами, где на полу лежали оставленные музыкантами гитарные футляры и одежда Мери.

– Меришка, в чем дело? – сразу, как только за ними закрылась дверь, встревоженно спросила Дина. – Что опять не слава богу? Ты прекрасно спела, они чуть с ума не сошли, глядя на тебя… Посмотри, как тебя приняли! И к тому же… Постой, постой, ты куда?!.

Мери в своем таборном наряде уже сидела верхом на подоконнике, свесив одну ногу в сад.

– Диночка, мне, наверное, лучше уйти!

– Что-о?! – Дина метнулась к окну и намертво вцепилась в рукав Меришкиной кофты. – Только попробуй, чертова кукла! Я тебе покажу! Да с какой стати?! Посмотри, как все были рады, как на тебя мужчины смотрели! Ты заметила, что мой Инзовский уже в тебя влюблен?

– Не выдумывай, ничего подобного… И он намного старше…

– Боже мой, ну и что?! Не обращай внимания на его седину, я наверное знаю, ему всего сорок! Пустяки для мужчины! Мери, ты забыла, чем мы ему обязаны?! Ты хочешь, чтобы Митьку, чтоб он сдох, снова забрали?!

– Глупости, кому он теперь нужен…

– Никому, разумеется! Но, пойми, это же выглядит подозрительно, если княжна Дадешкелиани избегает порядочного общества и удирает огородами в цыганский табор! Чего доброго, и впрямь решат, что ты красная шпионка! И Бардин не сумеет помочь! Да что произошло наконец, можешь ты мне объяснить?

Мери вздохнула, понимая, что нужно сознаваться хотя бы частично.

– Диночка… Понимаешь… Видишь ли, месяц назад мы с девками у этого твоего Сокольского на набережной украли папиросы. И я его тогда укусила! И не в шутку, а по-настоящему, сильно! И… и он, кажется, сейчас меня вспомнил… По крайней мере, так смотрел на меня…

– Хм… – Дина нахмурилась. – Милая моя, а за что же ты его цапнула?

– Право, не помню, Диночка…

– Не морочь мне голову! – Дина встала перед ней, сурово скрестив руки на груди. – Я Сокольского знаю и ничего хорошего о нем сказать не могу! Кроме того, что он храбро воевал, но здесь это не редкость! Сокольский много пьет, постоянно со всеми ссорится, а они сейчас все нервны, да еще и кокаин… Я тебе рассказывала, что он устроил у меня две недели назад?! Они с Бардиным чуть друг друга не перестреляли, а начал все этот твой Сокольский!

– Он не мой…

– Меришка! Тебя я тоже знаю! Ты просто так никого не укусишь! – Дина сердито прошлась по комнате. – Ну, допустим, он тебя вспомнил! И что?! Сокольский, конечно, сомнительный тип, но не идиот! Он не будет кричать на все офицерское собрание, что княжна Дадешкелиани покусала его на набережной! Хотя бы потому, что ты, в свою очередь, можешь сказать, почему его тяпнула! Наверняка он, по обыкновению, распускал руки! Так или нет?

– Но, Дина, я ведь умру от стыда, если об этом зайдет речь, как же ты не понимаешь…

– Это ему должно быть стыдно! – отрезала подруга. – Я уверена, причина есть! Мери, опомнись, это он, а не ты, должен сбегать через окно!

– Наверное, ты права… – подумав, медленно сказала Мери. – Но мне все равно не хотелось бы говорить с ним.

– Ну и не надо, глупая! – с облегчением улыбнулась Дина. – Он, кажется, и не лезет к тебе с разговорами! И все! Хватит болтовни! Живо переодеваться – и в зал! Слышишь – нам дверь уже ломают!

Дверь в самом деле трещала от бодрых ударов кулаками.

– Надин! Княжна! Вас все ждут, что случилось?

– Мы идем, идем, господа! Какое нетерпение, право! Сию минуту! – крикнула Дина в сторону двери. Княжна вздохнула и неохотно сползла с подоконника.

Вечер для Мери прошел как в чаду. Когда они с Диной, уже переодевшись в бальные платья, вернулись в зал, их встретила радостная толпа с просьбой спеть еще, причем названия романсов тут же стали выкрикивать наперебой. К крайнему удивлению Мери, никто из присутствующих не догадался, что она поет в концерте, да еще в дуэте с признанной певицей, первый раз в жизни. Она пыталась было отказываться, но Дина зашипела на нее так, что княжна сдалась и вместе с подругой покорно прошествовала к роялю, за которым уже подпрыгивал от нетерпения Вересов. По пути Мери в голову пришла мысль о том, что, пока она поет, Сокольский уж наверняка не подойдет к ней, да и от бесконечных вопросов гостей о том, каково ей жилось в бродячем таборе, выступление тоже избавит. Обрадованная этими соображениями, девушка геройски решила петь сколько потянет. Уже были исполнены «Ветка сирени», «Вам девятнадцать лет», «В предчувствии разлуки», коронный романс Дины «Белая ночь», а воодушевление гостей все не спадало. Изредка, осторожно поглядывая в сторону, Мери видела Сокольского. Он сидел на подоконнике чуть в стороне от прочих офицеров, к певицам не подходил, восторгов не выражал, и в конце концов девушка совсем успокоилась.

Наконец объявили танцы. По дружному решению всех собравшихся бал должна была открыть княжна Дадешкелиани. Пока Мери с ужасом вспоминала, когда и что она танцевала на балу в последний раз, возле нее образовался водоворот мужчин, и первым девушку успел пригласить полковник Инзовский. И в этот момент Сокольский спрыгнул с подоконника. Раздвинув плечом сгрудившихся возле Мери офицеров, он встал прямо перед княжной и спокойно объявил, что первый танец ему уже обещан.

– Вот как? Когда же, ротмистр?! – послышались возмущенные вопросы.

– В доме нашей Надин две недели назад, – бесстрастно сказал Сокольский.

– Но вы меня с кем-то путаете… – растерянно пролепетала Мери.

– У меня прекрасная память, княжна.

– Видите ли, господин ротмистр, я родилась в семье военных и уважаю субординацию чинов… – важно начала она. Полковник Инзовский улыбнулся торжествующе, совсем по-мальчишески, и, отодвинув Сокольского, бодро шагнул вперед. Но Мери, чарующе улыбнувшись ему, продолжила: – Исключение я могу сделать лишь для виновника сегодняшнего торжества. Господин полковник, полагаю, вы со мной согласитесь. А второй танец уж непременно ваш!

– Разумеется, княжна… – вздохнул Инзовский, под дружный смех всего собрания отступая и давая дорогу побледневшему от радости Вересову.

– А третий – мой! – вклинился Бардин. – Не делайте такого лица, господин ротмистр, мне было обещано гораздо раньше вас! Еще в Москве! Мери, подтвердите же!

– Охотно подтверждаю! – улыбнулась княжна.

Оркестр заиграл вальс, и Вересов, встав перед ней, сделал короткий поклон. Мери присела в реверансе, положила руку на плечо поручика – и паркет полетел из-под ног, которые вдруг сами вспомнили все забытые па.

Когда наконец объявили четвертый танец, Сокольский буквально выхватил княжну из рук Бардина. Мери не протестовала, но была так страшно бледна, что Дина заволновалась:

– Меришка, тебе плохо? Кружится голова? Да?.. Ну вот, чего же вы хотите, господа, – мы с сестрой не вальсировали с семнадцатого года! Извините, мы вас оставим совсем ненадолго… На несколько минут, честное слово. Позвольте пройти…

В маленькой комнате с гитарными футлярами на полу было уже темно. Пока Дина зажигала свечу, Мери кулем, без всякой грации, повалилась на низкий диван.

– Дина, мне конец, – сдавленным от боли голосом объявила она. – Я все ноги стерла в кровь!

– В самом деле? – недоверчиво спросила Дина, садясь рядом. – Покажи-ка… О-о-о, бо-о-оже мой, бедная, и правда… Два вальса и одна кадриль – и вот так?!

– Диночка, это ведь твои туфли! А у меня шире нога, что с того, что один размер?! Я и так чуть на паркет не села посреди вальса! И, кажется, твоему Инзовскому на ногу наступила, вот позор!

Ступни княжны были в самом деле отчаянно стерты, пальцы распухли, на правой пятке красовалась кровоточащая ссадина.

– Все твои шевровые изнутри вымазаны… – убитым голосом сообщила Мери. – Как же я теперь выйду?

– Они тебя вынесут на руках, – пообещала Дина, кивнув в сторону двери.

– Еще не хватало! – Мери вздохнула и с тоской посмотрела в открытое окно. – Диночка, а… а можно я пойду домой? Не гляди на меня так, я исполнила все, что мы с тобой намечали! Пела целый вечер! Танцевала! Я же не виновата, что так вышло с туфлями!

– Но, Меришка, пойми, ведь невежливо уходить вот так! – растерянно возразила Дина. – Танцы только начались, тебя не отпустят!

– А я потихонечку, в окно… А ты придумаешь что-нибудь, скажешь, что у меня разболелась голова… Ну, Ди-и-и-иночка… Я так устала, и ноги болят, я же старалась изо всех сил… Я ведь все равно не смогу больше влезть в эти туфли…

– Кстати, что такое Сокольский говорил про вальс, который ты ему обещала? – вдруг вспомнила Дина. – Это правда? И ты мне ничего не рассказала? Как ты могла ему что-то обещать, да еще в моем доме, если вы даже не знакомы?!

– Боже, Дина! Какие танцы, какие обещания? Обычный флирт! Откуда я знаю, что ему вдруг взбрело в голову?.. – небрежно отмахнулась Мери.

Дина подозрительно посмотрела на нее… и вдруг тихо рассмеялась.

– Боже мой, как ты все-таки на Зурико похожа. Он ведь тоже врать не мог совершенно! Никогда не забуду, как в Москве Зурико пытался меня уверить в том, что ничуть меня не любит! И как ты только гадаешь людям, Меришка?

– Диночка, у меня в мыслях не было… – чувствуя, как кровь ударяет в лицо, пролепетала Мери.

К счастью, Дина, глядя мимо нее в открытое окно, задумчиво продолжала:

– И к тому же вы с ним на одно лицо. Каждый раз смотрю на тебя – и сердце падает. Странно, вы ведь были двоюродные, а не родные, а сходство страшное!

– Все равно что родные, – с облегчением вздохнув, напомнила Мери. – Тетя Нино рано умерла, дядя вечно был в отлучках по службе… Зурико моя мама вырастила, вместе со мной. Да и дядя с отцом были очень схожи, так что вот и мы… Но что толку в разговорах, Диночка, милая? Все прошло, не рви сердце…

– Нет, нет, расскажи мне еще! – Глаза Дины заблестели. – Расскажи, как вы с ним верхом ездили в горы и вас снег застал – помнишь? А еще про то, как разлилась Кура и вы не могли выбраться на дорогу и ночевали у крестьян… А после…

– Дина, Дина! – Мери порывисто обняла подругу. – К чему ты будешь себя мучить? И меня? Зурико больше нет, и… и, верно, не надо тебе все время думать о нем.

– Ах так?! – взвилась Дина. – Ну, брильянтовая, нипочем тебе теперь не буду рассказывать, как мы с твоим Сенькой в корыте вниз по Москве-реке плавали!

– Ай, нет, расскажешь непременно, я каждый раз со смеху умираю! – Мери вздохнула, отвернулась к окну. – Где он сейчас, как думаешь?

– Не знаю! Дуракам закон не писан! – сердито отозвалась Дина. – Вот как хочешь, а никогда ему не прощу, что ушел! Бросил и тебя и меня – и что вышло?!

– Дина, оставь… – Мери почувствовала, как жесткий ком сжимает горло. – Он вернется. Я знаю… Если бы он… если бы с ним… Я бы почувствовала.

– Две дуры мы с тобой, богом проклятые, – со вздохом подытожила Дина, вставая и поднимая с пола шаль. – Ладно, босячка, переодевайся и беги в окно, я им навру что-нибудь. Но только не надейся, они завтра все равно всем гарнизоном ко мне заявятся на тебя смотреть! И посмей только к ним не выйти!

– Выйду, куда же деваться… – уныло согласилась Мери.

– Возьми шаль, уже холодно!

– Дина!!!

– Тьфу, голодранка… Давай беги, скачи куда хочешь, хвост подымя! Убиться можно с этой княжной… – ворчала Дина, но слушать ее было уже некому: светлая кофта мелькнула в зарослях жасмина и скрылась между ветвей.

В заросшем саду стояли густые сумерки, и белые цветы вьюнка в сиреневой мгле казались светящимися. Сильно пахли плетистые розы, завившие полверанды, их тяжелый аромат перебивался горьковато-соленым, свежим запахом близкого моря. Над потемневшими кронами платанов и акаций золотой монетой висела луна. Глядя на нее, Мери шумно, с облегчением вздохнула, обеими руками встряхнула спутавшиеся волосы; прикоснувшись к росистой траве, протерла лицо мокрыми ладонями и, морщась от боли в сбитых ступнях, побрела к белеющей неподалеку калитке, над которой стайкой вились крупные южные светляки. Когда Мери приблизилась, один из них вдруг решительно метнулся ей навстречу, и, когда она сообразила, что это не ночной жук, а чья-то горящая папироса, убегать было уже поздно.

– Вы покидаете нас, княжна? – послышался знакомый голос, и Сокольский непринужденно преградил путь растерявшейся Мери.

– Я… Я просто вышла подышать воздухом…

– Разумеется. – Сокольский, усмехнувшись, шагнул ближе. Лунный свет отразился в его глазах, в темноте казавшихся черными. – Вы позволите вас проводить?

– О, не стоит, здесь совсем близко, – торопливо произнесла Мери. – Возвращайтесь к вашим друзьям.

– Я вам настолько отвратителен? Вы предпочли ретироваться через окно, лишь бы не танцевать со мной?

Мери, вздохнув, оперлась рукой о забор и вытянула в пятно света ногу с отчетливо видными на ней ссадинами.

– Смотрите, господин ротмистр. При всем желании я не могла дальше танцевать! Не только с вами, но и с любым другим! Неудачный выбор бальных туфель, только и всего… Надеюсь, вы теперь удовлетворены? И позволите мне пройти?

– Мне надо поговорить с вами, княжна, – вдруг сообщил он.

– Но о чем же? – Мери незаметно перевела дыхание. – Право, я не понимаю…

– Перестаньте, Мери Давидовна, вы все понимаете, – отрывисто проговорил Сокольский, бросая в траву недокуренную папиросу. – Скажите, тогда, в доме Надин, перед рассветом… это были вы?

– Я ни-че-го не понимаю! – отчеканила Мери, глядя ему прямо в лицо. – Вы меня с кем-то спутали, господин ротмистр, честное слово! Еще раз прошу позволения пройти.

Сокольский молчал. До Мери доносилось его тяжелое, неровное дыхание. Княжна осторожно сделала шаг, пытаясь обойти ротмистра, но Сокольский вытянул руку и снова загородил ей дорогу.

– Что вы теперь сделаете? – поинтересовался он. – Укусите меня, как тогда, на набережной?

– Как же вы меня замучили, Сергей Дмитриевич! – тяжело вздохнула Мери. – Вот полковник и поручик Вересов ничего не помнят, сразу видно воспитанных людей! Ну, если угодно, прошу прощения за те папиросы… и за пирожные заодно. За то, что я вас тогда укусила, извиняться не стану, виноваты были вы. Цыганки, видите ли, обязаны уметь защищать себя сами… и мне пришлось выучиться.

– Понимаю вас. – Сокольский по-прежнему загораживал ей путь. – Видимо, я тоже должен извиниться?

– Ну, зачем же? – пожала плечами Мери. – Вы ведь не знали тогда, что я княжна. А с уличной побирушкой можно и без церемоний. Спокойной ночи, господин ротмистр. Я очень устала и прошу вас…

– Я был сущей свиньей, княжна, простите меня, – не поднимая глаз, сказал Сокольский.

– Охотно, – помолчав, ответила Мери. – Забудем обо всем. До свиданья, Сергей Дмитриевич, мне действительно пора.

– Мери, постойте! – прорычал он, и княжна, слегка испугавшись, остановилась в полушаге от калитки. Подумав, вернулась назад и коснулась рукава Сокольского.

– Ротмистр, что с вами? Вы ведь не пьяны, я вижу!

– Сейчас – нет, – сквозь зубы произнес он. – А тогда, у Надин… Мери, если вы скажете, что это были не вы, стало быть… Стало быть, я сошел с ума и у меня приключилась белая горячка. Я уже две недели не могу думать ни о чем другом. Мери, поймите, поймите… – Не глядя на княжну, Сокольский мучительно потер шрам на лбу и сделал несколько шагов по серебристой от лунного света траве.

Мери испуганно следила за ним глазами.

– Меня разбудила Надин… Разбудила уже днем и, по ее словам, с огромным трудом… Я, в стельку пьяный, заснул в ее комнате на кровати! Ничего не могу понять! Помню только вас… и каждое ваше слово! Натурально, спрашиваю: где та цыганка, которая была ночью здесь? «Какая цыганка, вы сошли с ума, допились до чертиков, убирайтесь немедленно прочь!!!» Что было делать – убрался, разумеется… Извинения мои Надин не приняла, она не хотела меня даже видеть… и ее, конечно, можно понять… Спросить более было не у кого, но…

Он вдруг осекся на полуслове. Вокруг уже совсем стемнело, сквозь переплетение жасминовых ветвей видны были светящиеся окна дома, там мелькали тени, слышался смех, потом голос Дины запел «Гори, гори, моя звезда», и к нему тут же присоединился чей-то мощный и фальшивый бас.

– Это была я, – вздохнув, созналась Мери. – Никакой белой горячки у вас, слава богу, не случилось. А Дина ничего не знала, я не захотела ее расстраивать. Теперь вы довольны?

– Вполне, – хрипло сказал Сокольский.

Лунный свет упал на его бледное, застывшее лицо с опущенными глазами, и Мери вдруг почувствовала, как у нее болезненно сжалось сердце.

– Я могу идти? – намеренно холодным тоном спросила она. – Прощайте, ротмистр.

– Честь имею, княжна.

Мери пошла к калитке. Она уже взялась за белеющую в темноте перекладину, когда сзади послышались торопливые шаги.

– Мери, постойте! – раздался хриплый голос. – Прошу вас, подождите…

Вздохнув, Мери повернулась к Сокольскому. Осторожно протянув руку, тронула его за плечо.

– Господь с вами, вы весь дрожите, да в чем же дело?! Давайте сядем, прошу вас… ну, хоть здесь. Что случилось, расскажите мне?

Она решительно уселась на вросшую в землю каменную скамью возле калитки, и Сокольский, опустившись рядом, первым делом полез за папиросами.

– Вас не беспокоит, княжна?..

– Ничуть, я привыкла, курите…

Поджав под себя саднящие ноги, Мери ждала, пока Сокольский прикурит от спички. Сделав несколько торопливых затяжек, он выбросил папиросу. Глядя на медленно гаснущий в траве красный огонек, произнес:

– Я, собственно, хотел только просить вас…

– О, само собой! Сергей Дмитриевич, я никому ничего не расскажу, поверьте!

Сокольский усмехнулся. Помолчав, глухо спросил:

– Мери, откуда вы могли все это знать? Все, что говорили мне тогда? Сразу хочу сказать, что ни в какие цыганские гадания я не верю, но… Как вы узнали, что я не могу спать, как, черт возьми?! Откуда вам стало известно о моих снах?! Надин не могла вам рассказать, она не знает! Никто не знает! Как узнали вы?

Мери только пожала плечами. Незаметно вздохнув, посоветовала:

– Забудьте об этом, голубчик. Вот уж есть чем мучиться, ей-богу… Забудьте, словно не было ничего. Никто не узнает, будем знать только я и вы. Ведь, наверное, это все-таки к лучшему, что я оказалась там… в ту ночь?

– Право, не знаю, княжна, – отрывисто сказал Сокольский. Пальцы его отчаянно теребили ремень портупеи, словно хотели порвать его.

– Бросьте. Пустое. Возвращайтесь к гостям. – Мери встала. – А мне пора идти.

– Не уходите.

– Но я не понимаю…

– Не уходите, ради бога, прошу вас!

Он вдруг упал на колени, и перепуганная Мери, вскочив со скамьи, закричала на весь сад:

– Ротмистр, что с вами, что вы делаете?!

– Не уходите… – тихо, хрипло повторил Сокольский.

Мери, помедлив, положила руку ему на плечо.

– Сергей Дмитриевич… Сережа… ну что же вы, в самом деле… Встаньте, стыдно! Не надо делать так…

– Простите меня, княжна… – Сокольский с силой, до боли сжал ее руки, и Мери не решилась высвободить их. – Простите… Я все понимаю… Знаю, что вы сейчас думаете обо мне… И вы правы… Но… не уходите, прошу. Я не могу больше… Я… Мне страшно… Простите меня, мне страшно…

– Ничего… Это ничего… Вот увидите, все наладится… Это нервы, просто нервы… – шептала Мери.

По лицу ее потекли слезы, и она изо всех сил старалась не хлюпнуть носом, чтобы этого не заметил Сокольский. Но он прятал лицо в ее ладонях, обжигая их горячим дыханием, и Мери, глядя сквозь пелену слез в ночное небо, думала только о том, чтобы скрылась луна. И насмешливый диск, словно догадавшись, затянулся длинным седым облаком, пришедшим с гор. В саду погасли полосы света, стало совсем темно. Мери неловко, боком, снова опустилась на скамью. Тяжелая, горячая голова Сокольского упала ей на колени, и Мери, горько вздохнув, погладила ее. «Сенька, бессовестный, где ты? Где ты?.. Я одна, я без тебя, я тоже больше не могу…» Черная ночь молчала. Из освещенного дома чуть слышно доносился вальс «На сопках Маньчжурии». Под древними утесами рокотало, дышало невидимое море.

На другой день все было именно так, как обещала Дина: с самого утра в маленький домик на Черешневой улице начались визиты. Первым появился почти весь офицерский состав Кубанского стрелкового полка – в меру похмельный, но решительно намеревавшийся «припасть к рукам прекраснейших». Сердитой и невыспавшейся Дине едва удалось выпроводить всех через два часа. Сокольский вместе с друзьями не пришел – к огромному облегчению Мери. Княжна не представляла себе, что они с ротмистром могли бы сказать друг другу – после того, как минувшей ночью, в кромешной темноте, он стоял на коленях, пряча лицо в складках ее юбки, а она, боясь отстранить его, изо всех сил старалась не расплакаться. К счастью, это продолжалось недолго: Сокольский неожиданно поднялся и зашагал прочь – молча, быстро, не оборачиваясь, забыв на скамье полупустой портсигар. Мери не нашла в себе сил окликнуть ротмистра и, едва дождавшись, когда высокий силуэт скроется в темноте за калиткой, осторожно перебралась через забор на соседнюю улицу и поспешила на Черешневую, к Дине.

К полудню пришел полковник Инзовский, занял прочную позицию за столом и долго расспрашивал княжну о ее приключениях. Та вынуждена была рассказать и о работе в ресторане еще до революции, и о голодной жизни в Москве, и о бегстве, и о том, как пропала мать, и о таборе. В десятый раз Мери повторила, что цыгане не сделали ей ничего плохого, что они спасли ее, что никто не заставлял кровную княжну побираться босиком по площадям, а она решилась на это совершенно добровольно, не желая сидеть на шее своих спасителей. Но Инзовский, кажется, не верил девушке и лишь качал головой, слушая.

– Что вы намерены делать теперь, Мери Давидовна? – прямо спросил он, когда княжна закончила свой рассказ.

– Вернусь в табор, – пожала плечами Мери, не обращая внимания на яростные гримасы Дины из-за плеча Инзовского. – Меня там ждут.

– Вы уверены? Мери, я не берусь вам советовать, но все же… цыганский табор не место для барышни вашего круга.

– Возможно, когда-то было и так. – Мери изо всех сил старалась держаться в рамках вежливости. – Но вы сами видите, что сейчас творится в России. Говорить о «барышнях» и «кругах» уже, на мой взгляд, бессмысленно. А табор, по моему глубокому убеждению, сейчас самое безопасное место в империи.

– Вы не верите в нашу победу? – спокойно спросил Инзовский.

– Верю, – так же спокойно ответила Мери. – Но боюсь, что, кто бы ни победил, прежней моя жизнь уже не будет.

Возражать ей Инзовский не стал, от чая, предложенного Диной, отказался и почти сразу ушел.

– Между прочим, он прав, – задумчиво сказала Дина, когда, проводив полковника, вернулась в комнату.

– Как ты мне надоела, господи! – вскинулась Мери.

– Это ты мне надоела! – Дина, обхватив плечи руками, нервно вышагивала по комнате. – Инзовский прав совершенно: тебе нужно думать о будущем! А в таборе у тебя его быть не может!

– По-твоему, мне нужно уезжать?!

– Разумеется! Это ты ему можешь сколько угодно врать, что веришь в успехи нашей армии, а мне…

– Ты думаешь, безнадежно?.. – внезапно севшим голосом спросила Мери. – Слухи так противоречивы… Я не знаю, кого слушать, в городе никто ничего толком не знает, а… – Не договорив, она отвернулась к окну.

– Я тоже не знаю. – Дина перестала ходить по комнате и села на кровать рядом с подругой. – Все говорят о наших победах, в Польше сейчас мятеж, красные заняты им… Если союзники успеют вовремя, то, возможно…

Она не договорила. Молчала, глядя в окно, и Мери. И, когда раздался очередной стук в дверь, она не повернула головы, Дина, шепотом чертыхнувшись, пошла открывать.

Последний раз за этот день в дверь постучали, когда небо за окном уже было розовым от заката. Уставшая от бесконечной череды визитов, Мери лежала на диване, с головой накрывшись шалью, и едва успела вскочить, когда Дина ввела в комнату невысокую женщину в глухом черном платье и голубом газовом шарфе на плечах. Гостье было около пятидесяти лет, в ее черных, убранных в гладкую прическу волосах серебрилась широкая седая прядь, возле больших темных глаз темнели тревожные тени.

– Здравствуйте, княжна. – Голос пришедшей звучал тихо, глуховато, в нем отчетливо слышался акцент. – Мы с вами не знакомы, но я была институтской подругой вашей тети, Нино Дадешкелиани, урожденной Джаурели. Я княгиня Агамалова, Этери Багратовна. Можете называть меня тетя Этери.

Мери встала было, но гостья торопливым движением вернула ее на место, села рядом и начала говорить.

Они живут здесь, в Ялте, уже второй год. Им удалось выехать, когда начались беспорядки в Тифлисе, трое сыновей княгини ушли в Добровольческую армию, и о них ничего не известно, но обе дочери сейчас при ней. Когда она узнала, что здесь, в городе, находится племянница милой, безвременно почившей Нино, с которой они когда-то так дружили, радости ее не было предела.

– Я пришла за вами, девочка моя, – мягко произнесла княгиня изумленной Мери. – В нынешние страшные времена нам лучше держаться вместе, вы станете моей третьей дочерью. Мне рассказали о том, что вы пережили, это ужасно, но теперь мы нашли вас… и все будет хорошо. Я могу помочь вам собраться, и мы немедленно пойдем к нам. Девочки будут счастливы, они ждут вас! В скором времени мы собираемся уехать в Константинополь, ждем только судна. Полковник Инзовский, такой милый человек, обещал помочь с пропуском, и вы, разумеется, поедете с нами, а уже потом…

– Спасибо вам, княгиня… Этери Багратовна… Тетя Этери… – Мери собралась с силами. – Я очень благодарна вам, поверьте… но… но разрешите мне подумать. Я не хотела бы обременять вас… Времена сейчас трудные. Я привыкла устраивать свою жизнь сама. Конечно, мы с вами еще увидимся, я с удовольствием познакомлюсь с вашими дочерьми… Но…

Если княгиня Агамалова и была удивлена или обижена, то виду не показала. Вежливо покивав, во всем согласившись с Мери и выразив надежду увидеть ее в своем доме в ближайшие дни, она ушла. Когда за гостьей закрылась калитка, Дина раскричалась на всю улицу, но Мери уже не слушала подругу.

– Не могу я больше! Будь она проклята, эта сбруя, ни вздохнуть, ни охнуть, все! Все!!! – В два рывка сбросив с себя белое кисейное платье, она прыгнула в свою обтрепанную красную юбку, натянула кофту с полуоторванным рукавом и прорехой на спине, выдернула шпильки из прически и победно тряхнула освобожденными волосами.

– Где мое сало?! Только вчера с рынка принесла!

– В ведре, несчастная, чтоб оно протухло!!!

Мери кинулась в угол комнаты, вытащила из ведра с крышкой кусок соленого сала, замотанного в тряпицу, и, на ходу сбрасывая туфли, побежала к дверям.

– Куда ты, проклятая?!. – завопила ей вслед Дина.

– В табор! Сил моих больше нет! Не могу, слышишь, не мо-гу!!! – донеслось уже из-за калитки.

Подхватив одну из туфель, валявшихся у порога, Дина яростно запустила ее вслед подруге, выкрикнула: «Вот вернись только, бесталанная, в дом не пущу!!!» – села на порог и, уткнувшись головой в колени, заплакала.

Мери бежала со всех ног. Ей показалось, что она в одно мгновение пересекла городские улицы, площадь, крутой подъем с разбитыми ступеньками и вылетела в степь. Солнце село, и лишь золотисто-багряная полоска еще не хотела тухнуть на западе, а над степью уже всходила луна. Мери неслась к ней навстречу, рваные рукава трепетали за плечами, билась красным лоскутом юбка, дробно ударяли по сухой, звенящей дороге пятки, а степной воздух, ставший прохладным к вечеру, охватывал тело, словно струи воды во время купания. «Как хорошо… как хорошо… Господи, как хорошо…» – звенело в ушах вместе с треском цикад и нежным цвирканьем сурков. Луна уже превратилась из белой в золотую и вокруг нее замигали чуть заметные искорки звезд, когда порыв сухого ветра из степи донес до Мери песню. Девушка узнала голос Копченки:

Ах, качинэнпэ, качинэнпэ брэзицы…[51]

– Карик ту мандыр, чаворо, традэса…[52] – шепотом, едва преодолевая сорванное дыхание, подтянула Мери. И, подпрыгнув на месте, снова припустила во весь дух.

Впереди замелькали костры, стали видны черные тени, бродящие между ними, протяжная песня уже сменилась плясовой, и чья-то шаль парусом раздувалась у огня. К Мери сразу с лаем кинулись собаки, но, узнав ее, отбежали в сторону, а за ними налетели девушки:

– Меришка! Умереть мне, чаялэ, это же наша Меришка!

– На ночь глядя принеслась, что случилось?! Смотрите, как упыхалась! Что стряслось, дура?!

– Да ничего не стряслось, видите – улыбается! Меришка, а что, взаправду, случилось? С Динкой что-нибудь? Она там еще замуж за ихнего Врангеля не выходит?

– Ничего не случилось… Нет, Дина не выходит за Врангеля, он женат… Нет, все хорошо, я просто так прибежала… – едва успевала отвечать Мери, поворачиваясь то к одной, то к другой смуглой мордашке, а ее обнимали, целовали, без всякой нежности толкали из рук в руки, пока не дотолкали до подбежавшей Насти.

– Что стряслось, галки немытые, я вас спрашиваю?! Меришка, что?!.

– Тетя Настя, все хорошо, Дина здорова, я просто назад совсем вернулась! – поспешно выпалила Мери.

Только сейчас ей пришло в голову, что цыган может напугать ее внезапное вечернее появление без провожатых.

– А отчего же бегом бежала? – недоверчиво спросила старая цыганка.

– Так… Чтобы поскорей…

– Тьфу, безголовая! Напугала как всех! Голодная?

– Нет…

– Иди ешь, дед картошку печет.

В окружении стрекочущих наперебой подружек Мери пошла к шатру.

Дед Илья сидел у прогоревших углей, поджав под себя ноги. Увидев приближающуюся Мери, он не изменил своей позы, только длинной почерневшей палкой выкатил из углей несколько картофелин и спросил:

– Живы все в городе?

– Слава богу. – Мери размотала тряпку. – Я сала принесла.

– Умница, бабке отдай.

– Пойдем к нам, мать муки добыла, канорэ сделала, еще осталось, – потянула ее за руку Брашка, и Мери пошла за подругой.

Когда княжна проходила мимо шатра Мардо, то успела заметить, как сидящий у входа Митька поспешно встал и шагнул внутрь. Копченка, кормившая грудью сына (второй, уже насытившийся, сопел в люльке), подняла голову. Рыжий свет костра упал на заметно похудевшее, осунувшееся лицо, забился в больших тревожных глазах. Встретившись взглядом с Мери, она без улыбки сказала:

– Доброго вечера, сестренка.

– И тебе. – Мери присела рядом с огнем, посмотрела в сосредоточенное лицо малыша, трудившегося над грудью. – Как твои дети?

– Слава богу. Крестной им будешь?

– Нет, прости, – помедлив, ответила Мери. – Ты ведь меня не любишь, я это знаю. А раз так, то грешно…

– Твоя правда, – не сводя глаз с веселых язычков огня, согласилась Копченка. – Но ты не думай, я благодарность помню. Ежели что нужно будет – только слово скажи, в ту же минуту примчусь и в лепешку расшибусь. И для тебя, и для Динки. Чтоб мне детей похоронить, если вру.

– Я знаю. Спасибо. – Мери улыбнулась уже засыпавшему малышу, вскочила на ноги и бегом пустилась вслед за скрывшейся в потемках Брашкой.

* * *

Два дня Мери не ходила в город на промысел, опасаясь столкнуться с кем-нибудь из тех, кто рукоплескал ей на вечере в Офицерском собрании. Как выяснилось, она правильно поступила: возвращаясь вечером в табор, цыганки со смехом рассказывали, что их то и дело останавливали молодые офицеры и справлялись, не знакома ли им княжна Дадешкелиани и где можно с этой красавицей увидеться.

– И что же вы им говорили? – волновалась Мери.

– Ха, да что мы скажем?! Знать ничего не знаем, никакой такой княжны не видели, да я сама тебе не хуже погадаю, я не княжна, а царица цыганская, изумрудненький, позолоти ручку!

Мери посмеялась, понимая, что именно так все и происходило, и успокоилась.

На третий день она вместе с Настей и Копченкой отправилась на дальний хутор Калозовку, где старая цыганка рассчитывала добыть какие-то холсты. Вышли затемно, когда небо только едва-едва светлело на востоке, и долго шагали по пустой дороге через степь. Копченка взяла с собой обоих малышей; одного, подумав, дала Мери, и та с удовольствием несла на руках коричневый голенький, совсем легкий комочек.

Поход оказался удачным: перегадав всему хутору, продав банку снадобья от ломоты в спине, сваренного из колесной мази пополам со скипидаром, изгнав домового из хаты однорукого бобыля, цыганки добыли не только холстов, но и полмешка пшеницы, солидный кусок соленого сала и бутылку масла. Кроме того, уже выйдя из хутора, Копченка вдруг ткнула своего младенца в руки свекрови и во весь дух помчалась по пустым, заросшим полынью задворкам за петухом с роскошным, генеральским хвостом. Испуганный петух улепетывал во все лопатки, но куда ему было убежать от Юльки, которая, ловко загнав «генерала» в лопухи, навалилась на него всем телом и в одно мгновение свернула бедняге голову.

– Дура, – с сожалением сказала Настя, глядя на торчащий из-под мышки невестки сине-зеленый хвост. – Так бы, может, еще раз сюда пришли, взяли б чего, а теперь?.. Дался тебе этот длинноногий, все равно жесткий, как подошва, одни жилы!

– По нонешним временам и подошва – мясо, суп вечером сварим, – беспечно отозвалась Юлька, увязывая добычу в фартук. – Вон здоровый какой, не петух, а баран целый, на всех хватит!

Вернувшись в табор после полудня, Мери почувствовала себя до того уставшей, что даже не пошла купаться, и, наспех поплескав в лицо теплой воды из ведра, свалилась в шатре на перину и заснула. Проснулась она от монотонного жужжания над головой. Был уже вечер, тяжелая жара спала, а жужжал залетевший под полотнище шатра жук, который сердито колотился о натянутую ткань в поисках выхода. Мери встала, поймала жука, выпустила его на волю и, протирая кулаком глаза, выглянула на улицу.

Возле костра на потертом половике сидел Сокольский. Напротив него с самым независимым видом, пыхтя трубкой, расположился дед Илья.

– Меришка, это до тебя барин, – сообщил он, глядя сощуренными смеющимися глазами в испуганное лицо Мери. – Уж какой час сидит, только я бабке не велел тебя будить. Коли ихнему благородию сильно надо, так и обождать можно.

Сказано все это было по-русски, но Сокольский не обратил внимания на насмешливый тон старого цыгана. Ротмистр в упор, без улыбки смотрел на Мери. Та мгновенно представила, как выглядит сейчас: растрепанные волосы, в которых запутались соломинки, подушечные перья и увядшие, вплетенные еще утром цветы; рваная, сползшая с плеча кофта, заспанная физиономия… и ее внезапно разобрал такой смех, что она, не удержавшись, прыснула. Сокольский чуть заметно нахмурился, и Мери только сейчас заметила, насколько он молод: может быть, лишь на три-четыре года старше ее самой.

– Извините, Сергей Дмитриевич, это я не на ваш счет… Добрый вечер. Будете с нами ужинать?

– Здравствуйте, княжна, – не сразу отозвался Сокольский. – Мне сказали, что вы здесь…

– Дина? – догадалась Мери.

– Да. Она, кажется, очень сердита на вас, – Сокольский усмехнулся, – и, видимо, только поэтому отправила меня сюда. Присовокупив, впрочем, что вытащить вас из-под телеги мне ни в коем случае не удастся, поскольку вы сошли с ума. Не судите строго, передаю как есть.

– А я и не сержусь, на правду не сердятся, – улыбнулась Мери, ловко переплетая косу и одновременно показывая язык девчонкам, усиленно строящим ей гримасы из-за спины Сокольского. Тот обернулся – юные цыганки метнулись прочь, заливаясь смехом и крича: «Меришка, лэ гаджестыр бут ловэ, коли покамья тут – мэк дэл!»[53]

– Почему они смеются? – нахмурившись, спросил Сокольский. – И о чем говорят?

– Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно, – пожала плечами Мери. – Они советуют попросить у вас денег.

– Да, мне говорили, что к цыганам с пустыми руками не ходят. – Сокольский неловко полез в карман. – Кому я должен отдать, вам?

– Лучше деду.

Илья принял сверток ассигнаций как само собой разумеющееся, сдержанно поблагодарил и сообщил:

– Ты обожди, ваше благородие, сейчас петуха доварим, супа поедим, бабы самовар сделают. Меришка, воды нет!

– Сейчас… – Мери вскочила на ноги и схватила стоящее у шатра пустое ведро. – Сергей Дмитриевич, простите, я на минутку!

– Я помогу вам! – поднялся Сокольский.

Дед Илья чуть заметно усмехнулся в усы, но ничего не сказал. Когда вслед за Мери и Сокольским подхватилась бежать босоногая стайка девушек, он сердито махнул на них рукой:

– Не суйтесь, стрекозы! Всюду вам влезть надобно, а ну брысь по своим делам!

– Этот… дед вам покровительствует в таборе? – поинтересовался Сокольский, спускаясь вслед за Мери к лиману. – Отчего?

– Так уж вышло, Сережа. Не спрашивайте, долго объяснять.

– Но вы ведь можете уйти, если захотите?

– Разумеется. – Мери наклонилась, зачерпнула ведром воды, спугнув быструю стайку мальков, смахнула с плеча стрекозу.

– Но не уходите, почему?

– Потому что мне здесь нравится.

– Вздор, этого не может быть! – вспылил Сокольский, с силой выдергивая из рук Мери полное ведро и плеснув водой себе на сапоги. – Вы… вы одеты кое-как, босая, вам приходится побираться по улицам, а…

– А вы попробуйте! – посоветовала Мери, вытягивая загорелую, всю в метках застарелых царапин и ссадин ногу и для наглядности шевеля грязными пальцами. – Попробуйте, снимите ваши сапоги и походите, как я. И сразу поймете, что так и легче, и удобнее. Особенно сейчас, в это адское пекло. Да вы, верно, не поймете, вы не женщина… А вот попробовали бы носить платье до земли, а под ним еще рубашку, корсет, а сверху, не дай бог, шаль и еще зонт от солнца. О-о-о, спросите любую даму из моего круга, и она вам скажет, какая это каторга!

– Но… Это же неприлично… – растерянно произнес он, глядя на ноги Мери.

Девушка лишь улыбнулась и, обойдя Сокольского, пошла вверх по протоптанной тропке. Через плечо сказала:

– Если я вас шокирую своим видом, ротмистр, что же вы в таком случае здесь делаете? Я, кажется, не присылала вам приглашения на суаре…

– Вы обижены? – Сокольский догнал ее и пошел рядом. Жестяное ведро чуть покачивалось между ними, роняя холодные капли в прибитую зноем траву.

– Ничуть.

– Я хотел увидеть вас, – просто сказал он. – И убедиться, что вы не сердитесь. Я все время веду себя как болван, с вами почему-то особенно, и уже устал извиняться.

– Вот и не нужно. – Мери ловко пнула колючий комок перекати-поля, валявшийся на дороге. – Вы наш гость сегодня, и я рада. Пойдемте ужинать.

Когда они подошли к шатру деда Ильи, над степью уже смеркалось. По всему табору горели костры; вернувшиеся из города и с дальних хуторов цыганки крутились возле углей, готовя ужин. Мужчины стояли и сидели у палаток небольшими кучками, разговаривали, дымили трубками. Между шатрами носились голые, грязные, взъерошенные дети, за ними бегали собаки и гнедой голенастый жеребенок. На гостя никто не обращал особого внимания; даже дед Илья, традиционно поинтересовавшись, скоро ли конец войне, и не получив никакого определенного ответа, вскоре ушел к своим лошадям, и Мери с Сокольским остались у палатки под надзором старой Насти. Та, глядя на догорающий закат и что-то напевая себе под нос, задумчиво мешала длинной ложкой в подвешенном над углями котелке. Через несколько минут она попробовала варево, удовлетворенно причмокнула, протерла чистым полотенцем жестяную миску и, аккуратно наполнив ее, протянула Сокольскому.

– Гостю дорогому – самому первому! Кушай, барин, на здоровье, цыганская еда силу дает!

– Это правда, – подтвердила Мери, выкладывая на расстеленную скатерть крупные помидоры, помытый лук, жесткие и черные, как сапог, куски хлеба. – Ешьте, пока не остыло.

– Меришка, деда покличь! С голоду этак помрет, старый, со своими конями!

Мери, встав и улыбнувшись Сокольскому, убежала в степь.

Прилетевшая на свет костра большая ночная бабочка села, затрепетав серебристо-коричневыми крыльями, на платок Насти. Старая цыганка не заметила ее, продолжая вполголоса петь без слов.

– Ададывэс[54] ли день суббота… – донесся от соседней палатки, вторя ей, голос Копченки.

Старуха обернулась, улыбнулась, не выпуская ложки из рук, забрала сильнее:

– А пэтася ли воскресенье, дэвлалэ, Рисия о ром кхэрэ, Гад лэстэ кало, мэлало…[55]

Цыганки одна за другой подходили ближе, вступали в песню. Вокруг становилось все темней; по степи полз туман, и бродящие в траве кони уже скрылись в нем, как в молочном киселе, до самых спин, а над ними, низкие, огромные, зажигались звезды. Сокольский, забыв об остывающей перед ним миске, зачарованно слушал, смотрел в смуглые, улыбающиеся лица, по которым метались мохнатые тени от костра, на большеглазых, осунувшихся от бескормицы детей. И вздрогнул, когда из степи вдруг прилетел сильный мужской голос, который разом перебил протяжное женское многоголосие:

– Яда роща шуминэ-э-эла!..

Цыгане оживились, загомонили, и, когда дед Илья вместе с Мери подошли к палатке, перед ней уже образовался круг, а долевая песня сама собой стала плясовой:

Эта роща зашумела, Девка спать не захотела, На заре, на зорьке белой Девка тут прошла…

– Ну, дочка, скхэл…[56] – негромко сказал дед Илья, подталкивая Мери в круг. Та пожала плечами, улыбнулась, мельком взглянула на подавшегося вперед Сокольского и легко прыгнула в круг. И пошла, чуть пружиня на пальцах, встряхивая обеими руками вьющуюся копну волос, волнуя коленями рваный подол юбки. Костер вдруг с треском выстрелил искрами, осветив с ног до головы всю тоненькую, невысокую фигурку девушки, забившись золотыми бликами в широко открытых черных глазах, высветив насквозь рассыпавшиеся по плечам кудри. Сокольский невольно зажмурился от яркого света, а когда вновь открыл глаза – Мери уже не было у костра. Вместо нее под подбадривающие вопли цыган отчаянно колотила грязными пятками в землю измазанная до самых глаз, оборванная девчонка лет семи. Поймав взгляд Сокольского, она широко улыбнулась щербатым ртом и, задрав острый подбородок, забила костлявыми плечами.

– А где княжна? – встревоженно спросил он у старой Насти, с улыбкой следившей за ним.

– Придет, золотой, придет скоро, куда на ночь глядя денется. Ты ешь, простынет. Не такое нынче время, чтобы еде хорошей пропадать, ешь.

– Я хотел бы забрать ее отсюда, – медленно выговорил Сокольский, беря миску на колени и принимаясь за еду. – Это можно?

– Отчего ж нельзя? – Старуха палкой поворошила угли, и к черному небу взметнулся новый сноп искр. – Забирай… коли девка заберется. На ногах у ней небось не повиснем.

– А если не заберется? – глядя в огонь, серьезно сказал он.

– Ну, тогда о чем и речь вести? – слегка усмехнулась Настя.

– А если я захочу остаться? Здесь, с ней? – вдруг спросил Сокольский, в упор посмотрев на нее. – Можно?

Старая цыганка молчала. Рядом звенела плясовая, рявкала расстроенная гармонь в руках худой молодухи в сбитой на затылок косынке, плясали, дрожа плечами из-под рваных кофт, взъерошенные белозубые девчонки, но Сокольский, не замечая этого, пристально смотрел на Настю.

– Ни к чему это, милый, – помолчав, ответила наконец та. – Зачем спрашиваешь, когда знаешь, что все равно не останешься. Ты – человек военный, и дорога тебе скорая обратно на войну. А у нас ты не сможешь… Это вечером здесь хорошо, поют, пляшут… а наутро кусок хлеба добывать надо. Разве ты сумеешь? Вы ведь только друг в друга палить можете, а чему путевому выучиться и в голову не взбрело.

– А как же она?.. Мери?

– А Меришка – девка. Девки, когда приспичит им, всему быстро учатся. Природа у них такая, как вода, – во что нальешь, такой и станет. Сам видишь, она года еще за нами не бегает, а уж куда какая цыганка стала – не у всякого этакая в шатре сидит! А гадает как! Ты ее попроси, она тебе лучше любой нашей всю судьбу по косточкам разложит!

Сокольский пристально вгляделся в морщинистое лицо цыганки, ища в нем насмешку, но старая Настя казалась серьезной и даже грустной.

– Но… что же с ней станет дальше? Она всегда будет жить здесь?

– Как сама захочет.

– Ей ведь нужно будет как-то устраивать свою жизнь…

– Ну-у-у, брильянтовый мой… Времена сейчас такие, что дай бог эту жизнь хоть как уберечь, не то что устроить! А коли все наладится, так сама устроит – никого не спросит! Да ты ведь ей тоже большого счастья не сделаешь.

– Откуда же ты можешь знать!.. – вскинулся было он, но внимательные черные глаза старухи посмотрели на него без насмешки, без гнева, и Сокольский медленно отвернулся. И не пошевелился, когда сухая горячая рука погладила его по плечу.

– Доедай, твое благородие. А не хочешь – я дитям отдам. И чаю тебе налью. Эй вы там, жареные, распрыгались, а про самовар забыли! Чаю барину дайте!

С того дня ротмистр Сокольский начал появляться в таборе чуть не каждый вечер. К нему быстро привыкли: даже ехидные девчонки, видя на дороге фигуру всадника на гнедом жеребце, перестали визжать на всю степь: «Дыкхэньти, Меришкин военный приехал!» Он спешивался, снимал седло с коня, отпускал его к цыганским лошадям, сам шел к шатру Ильи. Денег ротмистр больше не приносил, поскольку приносить было нечего: смеясь, Сокольский рассказал Мери о том, что в первый вечер сгоряча отдал цыганам все, что у него осталось от жалованья.

«На что же вы живете?» – ужаснулась девушка.

«Сам не знаю, – честно ответил он. – Ловили вот сегодня с Вересовым бычков на стрелке…»

Полведра еле живых бычков были предъявлены и немедленно пошли в котел. Однажды Сокольский привез целую баранью ногу, уверяя, что выиграл ее в карты, в другой раз – полмешка прошлогоднего пшена. Цыгане искренне благодарили: на окрестных хуторах, где уже несколько лет занимались «самоснабжением» все виды войск, гадалкам становилось все труднее и труднее добывать свои куски. Раза два Сокольский приезжал с пустыми руками и виноватым видом, и тогда старая Настя от души наливала ему в миску цыганского супа, сваренного «из того, что бог послал».

«Что с них сейчас взять, сами все голодные ходят… – вздыхала она после. – Приперло, видать, и господ. Меришка, ты ему хоть рада или вхолостую парень время тратит?»

Мери молча пожимала плечами. Особой радости эти посещения ей не доставляли, но когда однажды Сокольский не появлялся почти целую неделю, она, к своему изумлению, начала беспокоиться и даже всерьез собралась идти в город, к Дине, чтобы как-нибудь выяснить, что случилось. Идти, впрочем, не пришлось: на седьмой день ротмистр приехал, мрачный и осунувшийся. Расспрашивать его Мери не стала и просто, взяв за руку, повела к большому костру, где уже булькал самовар и сидели цыгане. Те, почувствовав настроение гостя, запели сразу же, стараясь заглушить бурчание в голодных желудках: сваренной еды едва хватило на детей. Лихая, беспечная песня взлетела над табором, уносясь к закату, и старая Настя, держа за руку Сокольского, пела-уговаривала, глядя ему в лицо и показывая в улыбке молодые, ровные и крепкие зубы:

Ах, пить будем, ах, гулять будем,

А коль смерть придет – помирать будем!

Чаялэ, кхэлэн!

Первой вскочила Мери, за ней попрыгали с мест остальные, поднялась, к дикому общему восторгу, и сама Настя, поплыв среди скачущих и трясущих плечами девчонок спокойно и уверенно, как линкор. А потом она остановилась возле мужа, поклонилась ему низко, до земли. Старый цыган со страшно недовольным видом встал, передал трубку правнуку и, взъерошив ладонью седую курчавую голову, степенно пошел, кладя шаг в шаг, вслед за женой. Как плясали они вдвоем под истошный визг цыганок, под рвущуюся к звездам песню, под хриплый рев сипатой гармони!.. Мери, восторженно кричавшая и бившая в ладоши вместе со всеми, случайно взглянула на Сокольского. Тот не сводил глаз со старых цыган, не улыбался, и в прыгающем свете костра особенно резко был виден пересекавший лицо шрам. «Не придет, верно, больше…» – подумала Мери. Но на следующий день он появился снова, с огромной плиткой японского табака, которую дед Илья разделил пополам, вернув половину хозяину, и со связкой серой, окаменевшей воблы, в две минуты расхватанной цыганятами, – и все пошло по-старому.

К огромному облегчению Мери, Сокольский не пытался больше обсуждать ее жизнь в таборе. Он вообще мало разговаривал с княжной: приходя, молча сидел у шатра, глядя на то, как девушка суетится по хозяйству, скребет ножом картошку, пилит добытый всеми правдами и неправдами жилистый кусок мяса или режет сморщенные овощи, иногда помогал ей принести воды, один раз добрых полтора часа вместе с дедом Ильей распутывал ремни старой упряжи для починки. Когда начинались посиделки у огня, ротмистр так же молча смотрел на то, как пляшут цыганки, слушал их песни. Однажды, когда старая Настя запела известный романс «Пара гнедых», Сокольский неожиданно подтянул ей довольно верным басом. Цыгане весело заорали, но ротмистр, заметив обращенные к нему радостные физиономии, страшно смутился, объявил, что поет впервые в жизни, и продолжать, несмотря на страстные уговоры, так и не решился. Несколько раз он оставался ночевать у цыган, причем наотрез отказывался спать в шатре и укладывался, подложив под голову седло, прямо у потухших углей.

«Глядишь, и впрямь в таборе приживется… – похмыкивал дед Илья, когда на рассвете, стараясь не будить гостя, Настя и Мери бесшумно суетились у костра, ставя самовар. – Дрыхнуть, как цыган, уж научился…»

«Пусть спит, не будите… – волновалась Мери. – Это очень хорошо, что спит, пусть…»

«Да уж большая наука – кверху пузом под телегой лежать… – бурчала Настя. – Их на войне, поди, и не тому выучили. Ох, жалко парня… Меришка, он тебе совсем-совсем не нравится?»

«Тетя Настя!!!» – вскидывалась Мери.

«Охти, спалила дотла глазами-то! – беззвучно смеялась старуха. – Погаси, погаси очи, яхонтовая моя, дырку в бабке сделаешь!»

Между тем наступила осень. Здесь, на юге, холодов не чувствовалось, и о том, что лето прошло, говорили только ставшие короткими дни, поблекшее небо над выжженной зноем степью да ослабевшая жара. Однажды, уже в конце сентября, с утра зарядил дождь и лил целый день из серых, низко нависших, унылых туч. Из-за этих туч раньше спустились сумерки, и в шатре, где сидели Мери и Сокольский, было совсем темно. Дед Илья, вполголоса ругаясь, складывал отсыревшие палки для костра. Они занялись быстро, несмотря на дождь, и нутро палатки озарилось мягким оранжевым светом. В глубине шатра старая Настя разбирала ветхие тряпки, собранные ею за время летнего кочевья, и, ворча, вырезала из них лоскуты поцелее: они с Мери решили сшить новый полог взамен старого, похожего на растрепанные ленты. Девушка тоже орудовала ножницами, стараясь реже дышать: от Сокольского страшно несло перегаром. Ротмистр наблюдал за работой княжны, изредка по ее просьбе придерживал старую ткань. Они не разговаривали, и тишину нарушало лишь шуршание капель, сползающих по мокрой ткани шатра. Мери хотелось спать, она едва сдерживала зевоту.

– Как дела у нашей Дины? – спросила девушка, когда молчание уже затянулось до неприличия. – Она ведь вовсе перестала приходить в табор, и я у нее не была тоже.

– У Надин все великолепно, – не сразу отозвался Сокольский. – По-прежнему собирает в ресторане половину Ялты, Бардин окончательно потерял голову, и они с Инзовским, кажется, скоро друг друга перестреляют… Это правда, что только из-за нее табор до сих пор находится здесь?

– Конечно. Дина добывает больше нас всех, вместе взятых, – улыбнулась Мери. – Когда же вы виделись с ней в последний раз?

– Вчера, – глядя в сторону, пожал плечами Сокольский. – Вернее, даже сегодня.

– В самом деле?

– Бросьте, Мери. Полагаете, я не вижу, как вы отворачиваетесь от меня? И так уж стараюсь дышать против ветра, но…

– Ветра сегодня нет, – машинально сообщила Мери. – Что ж, весело было? Много собралось народу?

– Весь Кубанский стрелковый. – Увидев удивление на лице Мери, Сокольский невесело усмехнулся и пояснил: – Нас с Вересовым провожали обратно в полк, к Барбовичу.

– Вы возвращаетесь на войну? – прошептала Мери. – Вот… сейчас?

– Именно сейчас, – отрывисто сказал Сокольский. – И по-хорошему я должен был сделать это месяц назад, не слушая доктора. Что толку залечивать голову, если в первую же неделю все равно… – Он не договорил, а через мгновение, к испугу Мери, вдруг взорвался: – Обещать! Только сейчас начали обещать! Спохватились, черт возьми, что нужно обещать не «единую Россию», а «землю и волю»! Пишут приказы, печатают листовки – вздор! Какая польза в этих обещаниях сейчас, когда уже… – Он снова не закончил. Чуть погодя хрипло произнес: – Извините меня, Мери. Я пришел не затем, чтобы жаловаться вам на судьбу, поверьте. Это глупо… Просто я все чаще думаю, что… наверное, напрасно вы тогда, той ночью у Надин, не позволили мне… Я был насмерть пьян, и у меня легко получилось бы покончить со всем разом. А теперь…

– Неправда, Сережа, это неправда. – Мери едва справлялась с голосом, стараясь, чтобы он звучал как обычно, но к горлу, мешая дышать, подступал горький комок. – Вам, верно, покажутся глупостью мои слова, но… надо жить. Что бы ни случилось, надо жить, нам ведь не дано знать свою судьбу, будущее…

– Полагаете, для нас возможно будущее? И судьба? – устало перебил ее Сокольский. – А впрочем… вы, наверное, правы. Этот месяц отсрочки мне, видимо, был дан затем, чтобы я узнал вас. Поверьте, мне сейчас не до церемоний и комплиментов, и посему я говорю чистую правду. Ничего лучше этого месяца в моей жизни не было. И, подозреваю, уж не будет.

– Сережа, нельзя…

– Мне теперь все можно, – со странной улыбкой, глядя через плечо княжны на бьющиеся под дождем слабые язычки огня, сказал он. – Я люблю вас, Мери. Молчите. Я знаю, вам нечего мне ответить. Да и не нужно.

Снова наступило молчание, прерываемое лишь треском веток снаружи и затихающим шелестом: дождь слабел. Сокольский, не поднимая глаз на Мери, вынул портсигар, не спеша закурил. Спустя минуту аккуратно загасил папиросу о подошву сапога и встал.

– Мне пора. Уже поздно, а ночью выезжать. Вы проводите меня?

Мери молча поднялась. Вдвоем они вышли из шатра в сырые сумерки. Табор был весь затянут туманом, сквозь который слабо просвечивали зажженные к вечеру костры. Мокрые, уставшие за день цыганки возились у палаток, покрикивали на детей. Настроения петь не было. На идущих к дороге Мери и Сокольского никто не обращал внимания.

Пустая дорога казалась залитой снятым молоком. Темнел кусочек очистившегося к вечеру от туч неба, слабо моргала на нем маленькая, зареванная звездочка. Из степи осторожно подавала голос одинокая цикада. Сокольский чуть присвистнул сквозь зубы, и гнедой конь, покачивая большой головой, неспешно вышел к нему из тумана.

– Вам не холодно, княжна? – спросил ротмистр.

– Нет, – слабо улыбнулась Мери, только сейчас заметив, что стоит посреди обширной лужи, утонув в ней почти до колена. – Вы же знаете, я привыкла.

Чуть поодаль раздалось кряхтение, зажегся огонек трубки: старая Настя обстоятельно усаживалась на обочине дороги.

– Как они следят за вами… – заметил Сокольский. – К чему? Намерены выдать вас замуж за цыгана?

– Все может быть, – помедлив, произнесла Мери.

– Не выходите, – попросил он.

Мери не ответила. Белые клубы тумана наползали со всех сторон, огонька Настиной трубки вскоре не стало видно, и только цыганские костры пробивались сквозь эту пелену. Глядя на них, Сокольский задумчиво запел:

Мой костер в тумане светит, Искры гаснут на ветру, Ночью нас никто не встретит, Мы простимся на мосту…

– Что ж, Мери, давайте прощаться? Отчего же вы плачете?

Она пожала плечами, не вытирая бегущих по лицу слез. Протянула руку.

– Княжна, обещайте мне только одну вещь, – сквозь зубы, резко сказал он, сжимая ее холодные пальцы. – Обещайте, что, когда я вернусь… что, если я вернусь, – может ведь случиться и такое, правда?.. – вы будете здесь.

– Но, Сережа… – едва выговорила она.

– Я же не прошу ничего невозможного! – с ожесточением воскликнул он, яростно отталкивая тычущегося ему в плечо гнедого. – Предложения я вам не делаю, не прошу ждать меня – я еще в своем уме! Но если я вернусь, я хочу вас видеть. Иначе… – Сокольский через силу улыбнулся. – Иначе мне придется провести остаток дней моих в разъездах по цыганским таборам в поисках вас. Вы мне этого желаете?

– Да, Сережа, хорошо, – обреченно сказала Мери. – Я обещаю.

– Это ведь нетрудно, правда? – внезапно изменившимся голосом отозвался он. – Тем более что вернусь я навряд ли.

– Сережа, не говорите так… Ради бога, не говорите так! – Мери разрыдалась.

– Не плачьте, – хрипло произнес он. – Как жаль, что так мало было времени…

– Сережа, ради бога, бросьте к черту эту войну! – вдруг срывающимся от слез голосом попросила она. – Я уговорю цыган, табор на рассвете снимется с места, вы поедете с нами… кто вас будет искать? Ведь это все бессмысленно, никому не нужно… никому… ничего уже не осталось… А вам только двадцать четыре года, вам надо жить!

– Мери, Мери, если бы я мог… – медленно, словно всерьез раздумывая над ее словами, выговорил он. – Но я, к сожалению, не бродячий цыган, а офицер русской армии. Вы правы, ничего уже не осталось. Ничего… кроме долга. Да и цыганам я не нужен. Простите меня. Прощайте. И не плачьте больше: я этого, право, не стою.

Он неловко, слишком поспешно поднес к губам ее руку, отвернулся и вскочил в седло. Гнедой мягко тронулся с места по раскисшей дороге и через мгновение скрылся в тумане: до Мери доносилось лишь удаляющееся мерное чавканье копыт. Вытянувшись в струнку, она вслушивалась в это чавканье до тех пор, пока последний звук не растаял в сгустившейся темноте. Затем, качнувшись как пьяная, повернулась, сделала несколько шагов и осела на обочину дороги рядом со старой Настей.

– Что ж ты плачешь, глупая? – тихо спросила цыганка, обнимая ее, и Мери, глухо, отчаянно зарыдав, уткнулась лицом в ее плечо. – Что ж тут плакать… Помолись лучше, авось бог и помилует парня. Да ты же его и не любишь. Не любишь ведь?

Услышав слабую нотку тревоги в ее голосе, Мери замотала головой и зарыдала еще сильней. Старая цыганка молчала. Седой туман обступал их со всех сторон, слабо просвечивали сквозь него огоньки. А наверху, в очистившемся от туч, непроглядном, темно-синем небе одна за другой загорались звезды.

* * *

В середине октября в Москву пришли мокрые, ветреные, безрадостные дни. Дождь то хлестал по улицам и переулкам ледяными струями, то сыпал мелкой крупой, на разбитых мостовых не просыхала грязь, знаменитая лужа посреди Живодерки окончательно стала прудом, и по ее краю для удобства жителей были даже положены гитаристом дядей Петей деревянные мостки. Их, впрочем, уволокли на дрова в первую же ночь, и наутро «Живодерский пруд» опять морщился под ветром в первозданном великолепии. По утрам уже подступали заморозки, грязь прихватывало тонкой паутинкой льда. Ночью ветер рвал последние листья с обнищавших ветел, выл в трубе ведьминым истошным голосом, не давая спать, носился по переулкам. Цыгане готовились к очередной долгой, голодной зиме. Концертов было мало, каждый зарабатывал как мог. Легче всего оказалось грамотным. Нина закончила курсы стенографии и устроилась машинисткой. Мишка Скворечико играл по вечерам на пианино в открывшемся на Садовой кинематографе «Сирень-нуар». Даже Танька Трофимова, окончившая в свое время с грехом пополам два класса школы при церкви, умудрилась получить должность учетчицы на одном из складов возле Бутырской заставы. Лучше всех устроилась жена дяди Пети, Наташа, которая умела шить на старой, работающей, по словам хозяйки, «на одном божьем благословении» швейной машинке. Бывшая певица перешивала платья на жакеты, юбки на штаны-галифе и тулупы на пальто и саки, и с этого заработка кормилось двадцать человек ее детей и внуков. Остальные солисты втихомолку вздыхали по прежней жизни, бегали на редкие концерты, цыганки умудрялись гадать, мужчины бродили по полупустому Конному рынку, и все кое-как сводили концы с концами, кормя детей и латая старые, ношеные-переношеные вещи.

Стук в дверь раздался поздним вечером, когда в Большом доме почти все уже спали. Нина с Танькой сидели за столом, перебирая полусгнивший горох, из которого предстояло наутро варить кашу. Услышав шаги на крыльце и короткие, уверенные удары в дверь, обе цыганки, не сговариваясь, встали.

– Все, гаджэ уплотнять нас идут, – уверенно сказала Танька.

– Глупости… – Нина напряженно вглядывалась в темноту за окном. – Приходили ведь уже после Спаса, забыла?

Несмотря на серьезность момента, Танька хихикнула. В конце августа в Большой дом и в самом деле явилось несколько серьезных товарищей из жилищной комиссии. К счастью, в цыганском доме обитало двенадцать взрослых и шестнадцать детей, которые подняли такой вой и писк, что не выдержала даже жилкомиссия. Было очевидно, что уплотнять цыган некуда, а после того, как к комиссии вылезла гостившая в доме босая и ободранная таборная родня, дружно заголосившая, что голоднее их во всей Москве не сыщется, товарищи даже пообещали выписать «неимущей бедноте» ордер на дрова. Дров, впрочем, все равно не дали, но цыгане радовались и тому, что Большой дом оставили в покое.

– Но кому же еще? – Нина, стоя у двери, прислушивалась. – Танька, да там, кажется, автомобиль пыхтит…

– Откройте, товарищи цыгане! – послышался громкий голос.

– Танька… дэвла… это чекисты, кажется!

– Дэвлалэ… Ой, дэвлалэ… Твой, что ли? – Побледневшая Танька попятилась к стене. – А что ж так поздно? Раньше как человек приезжал… Нинка, что делать-то? А если не Чека? Вдруг бандиты? Ой, подожди, хоть мужики наши спустятся…

По лестницам уже слышались шаги, раздавались сонные, испуганные голоса. Первым скатился вниз, на ходу набрасывая шинель, Мишка Скворечико. Нина молча указала на дверь, и он, прихватив на всякий случай длинное полено от печи, открыл ее. В сени сразу ворвался порыв холодного ветра, чудом не загасив огарок свечи в руке Нины. Она загородила слабый огонек ладонью, огромная тень метнулась по стене. В дверной проем решительно шагнули двое в кожаных куртках.

– Товарищ Баулова Антонина Яковлевна? – спросил один из них.

– Это я, – словно со стороны услышала Нина собственный голос.

– Собирайтесь.

«Все… – сказал кто-то спокойный и равнодушный в голове Нины. – Все…»

Короткая испуганная пауза – и словно взрыв раздался: разом вскричали цыгане:

– Товарищи, товарищи, да как же? Да за что же заарестовывать?! Это ведь Нина Молдаванская, артистка, ее сам товарищ Луначарский…

– Товарищи, вы вот не знаете, может быть, а к ней ваши комиссары ездили, уж сколько тут сидели, сколько слушали, а благодарили как! Вся ваша Чека ее слушала, за что же, у нее ведь дети! Чаялэ, дэньти годлы, сыгэдыр![57]

– А-а-а-а, мама, куда ты от нас, дяденьки, пустите маму, мы без нее умре-е-ем, мы ма-а-а-аленькие! Светка, дылыны, ров зоралэс[58], и-и-и-и!

– Товарищи, тут какая-то ошибка… Антонину Яковлевну не за что арестовывать, следователь товарищ Наганов лично сказал нам, что она ни в чем не обвиняется!

Последняя фраза принадлежала Мишке, который старался говорить как можно авторитетнее, но у него дрожал голос. Красноармейцы сначала старались держаться строго, но после того, как Нинины девчонки рухнули на колени и закатились в истерике, хватаясь руками за шинели пришедших, те разом растеряли всю революционную суровость.

– Да вы с ума, што ль, посходили, скаженные?! Орут как бешеные, ухи все от вас звенят! Уймите дитев, ишь чего вздумали! Кто ей чего сделает, артистке вашей?! Наше дело служивое, велено доставить! И все! Хватит верещать, не то ривольверт, ей-богу, выну!

– На чеинэ[59], чаялэ, – снова словно со стороны услышала Нина собственный голос. – Ромалэ, авэла…[60] Миша…

– Что, пхэнори? – отозвался побледневший Скворечико.

– Ради бога, дети… Девочки мои… У них теперь никого нет…

– Не беспокойся даже… Нинка! – Мишка заглянул ей в лицо. – Нинка, но за что? Твой чекист ведь сам сказал, что… что тебя не подозревают даже…

– Не знаю. Право слово, не знаю.

Нина сняла с вешалки пальто, и Мишка машинально подержал ей его, помогая надеть. Перепуганная Танька сунула платок. Заплаканные девочки обхватили мать намертво, прижимаясь к ней с двух сторон, как испуганные зверьки, и Нина из последних сил старалась говорить ровно и спокойно:

– Ну-ну… глупенькие какие. Устроили вой вселенский, а зачем? Я скоро вернусь, слушайтесь тетю Таню. Ложитесь спать, я совсем скоро. Идемте, товарищи, я к вашим услугам.

Один из солдат вышел в сени. Другой, посмотрев в спокойное, холодное лицо Нины с заметным восхищением, неловко открыл для нее дверь, сам шагнул следом. Простучали по двору сапоги, коротко чавкнула грязь у калитки, хлопнула дверца автомобиля, взвизгнули шины. Тишина. Цыгане растерянно смотрели друг на друга.

– Да что ж это такое… – прошептала Танька, обнимая за плечи плачущих девочек. – Мишка… Да ведь делать что-то нужно! Ни за что же ее взяли! Надо завтра вам с отцом к Наганову пойти, ты слов умных много знаешь, этот чекист тебя послушает! Скажете, что Нинка невинная… Да черти б его взяли, зря, что ль, он сюда к ней столько ездил?! Как царя-императора принимали, голоса все сорвали, а он!.. Неужто не поможет?

– Ты потише про царя-то голоси, – посоветовал Мишка, глядя черными злыми глазами через плечо Таньки в темное окно. Его пальцы отбивали на подоконнике бешеную дробь. – Завтра пойдем. Узнаем. Ничего быть не может. Бог даст, ее отпустят, зачем она им?

Танька говорила правду: после того концерта на Лубянке Наганов начал часто появляться в Большом доме. Первый раз это случилось в июле, теплым вечером, и цыгане чуть не умерли со страха, когда на крошечную Живодерку с Садовой завернули два автомобиля. Они проехали вниз по улице, распугав тощих кур, торжественно, как броненосцы, пересекли знаменитую лужу, выбрались на твердый берег и остановились возле ворот Большого дома. Цыгане со всей Живодерки, повысовывавшись в окна, с изумлением наблюдали, как из автомобилей выскакивают люди в фуражках и кожаных куртках. Нина сразу же узнала Наганова, который посмотрел на Большой дом и, встретившись с ней глазами, без улыбки поклонился. Она испуганно ответила. Чекисты поднялись на крыльцо. Открыл им с трудом сохранявший солидный вид дядя Петя.

– Здравствуйте, товарищи, доброго вечера…

– Здравствуйте, а мы к вам! – весело отозвался один из прибывших – молодой, загорелый, в сбитой на затылок фуражке. – Харчей вот привезли… За вчерашний концерт очень благодарны!

Дядя Петя широко открыл дверь – и чекисты вошли в цыганский дом. Двое из них задержались возле машин, доставая фанерные ящики, которые были быстро занесены внутрь. В ящиках оказалась мука, масло, солонина, сахар, крупа и даже мыло. Цыганки взвыли от радости и, пока дядя Петя и другие мужчины, усадив гостей за стол, завели, как умели, разговор о войне и политике, затеребили Нину.

– Все, Нинка, счастливая ты, пропал по тебе этот комиссар! Глянь, глянь, как смотрит! – шептала, вцепившись в Нинин рукав, Танька. – Сразу видать, до тебя одной приехал! А харчей-то сколько навезли, боже мой, я такого три года не видела! Хоть детей сегодня накормим по-людски! Вот что, дуй за шалью да становись «величальную» петь!

– Какую им величальную, боже?..

– Как «какую»? «Цветок душистый»! Да живо пошла у меня! Ух, дура ты дура, родилась дурой и помрешь не поумневши! Кабы на меня этакий начальник повелся, я б каждый день белый хлеб с маслом трескала и всю родню до зарезу откормила!

– Ну и забирай его себе! – рассвирепела Нина, отчетливо понимая, что проклятая Танька права: Наганов, сидя за столом и отвечая на вопросы цыган, не сводил с нее глаз. Это было настолько заметно для всех, что улыбаться начал даже дядя Петя, а цыгане помоложе, вмиг сообразив, зачем к ним понаехало столько красного начальства, похватали гитары и привычно выстроились полукругом. Прибежали солистки в кое-как накинутых шалях, бледную Нину вытолкнули вперед, грянули струны, и она, наспех вспоминая, нет ли в старинной «величальной» контрреволюционных слов, запела:

Как цветок душистый аромат разносит,

Так бокал налитый Максима выпить просит!

Выпьем за Максима, Максима дорогого,

Свет еще не создал храброго такого!

На первых же строках Нина с ужасом вспомнила, что никакого налитого бокала у нее в руках нет и подносить гостям нечего. Но стоило ей подумать об этом, как перед самым носом возник старый серебряный поднос, с которым выходила к гостям еще Нинина бабка, а на нем красовалась хрустальная чарка, до краев наполненная прозрачной жидкостью.

– Паны?..[61] – испуганно спросила она у подавшего ей поднос дяди Пети.

– Дылыны… – яростно прошипел старый гитарист, умудряясь при этом лучезарно улыбаться гостям. – Самогон! Миро! Илэстыр отчиндем![62]

– Наисто, какоро![63] – с облегчением поблагодарила Нина.

Цыгане подхватили величальную, и она медленно пошла прямо к Наганову, с улыбкой протягивая ему поднос. Светлые глаза глядели прямо на нее. Не сводя взгляда с Нины, он принял чарку, отпил.

– До дна, до дна, до дна, на здоровье!!! – завизжали цыганки.

Молодые чекисты захохотали, поддерживая их, Наганов улыбнулся одними губами и допил, не поморщившись, дяди-Петин самогон.

– Спасибо, – коротко сказал он, возвращая чарку на поднос, и Нина с изумлением отметила, что Наганов как будто смущен.

– Хасия гаджо, дыкх![64] – ткнула ее локтем в бок Танька.

«Боже, ну какая же дура… Лучше б закусить ему дала», – устало подумала Нина, но гитары заиграли снова, она опять запела и лишь на середине песни сообразила, что поет свою старую, любимую «Невечернюю». Осознав это, она успокоилась: в хоровой песне ничего старорежимного быть не могло – и голос сразу полился звонче, свободнее, вырываясь в открытые окна старого цыганского дома и тая в сумерках, напоенных запахом вянущих цветов.

Ай, да не вечерняя, не вечерняя, ромалэ, заря…

Зорька, выдь-ка, спотухала,

Спотухала, дэвлалэ, заря…

Краем глаза она, не удержавшись, взглянула на Наганова. Тот сидел за столом, положив на него огромные, сжатые, словно для драки, кулаки (один из которых лежал на фуражке), и, весь подавшись вперед, смотрел на Нину. И снова ей стало страшно, но не из-за него, а из-за этого поднимающегося в груди, под сердцем, жара. Взяв высокую ноту второго куплета, она поспешно отвернулась к окну.

После этого Наганов появлялся в Большом доме еще несколько раз – уже один, без товарищей. Цыгане понемногу успокоились, убедившись, что грозный чекист ездит повидать Нинку, и встречали его всегда очень весело. Во-первых, знакомство это было по всем статьям полезное. Во-вторых, с пустыми руками Наганов не появлялся никогда: он привозил то сахару, то целый мешок белой муки, то хорошее мясо, а однажды принес три фунта конфет, и визг ошалевшей от счастья детворы был слышен даже на Садовой.

– Ты его приманивай, приманивай! – советовали Нине цыганки. – Скажи, что у тебя ботинок нет, платья приличного… Что все бриллианты в восемнадцатом забрали, повесить на себя нечего… Видно же, ума лишился комиссар!

– Дуры, отстаньте! Сами клянчите, коль вам надо! – злилась Нина, отчетливо понимая, что попросить Наганова о чем-то не сможет никогда. Ее пугал до постыдного трясения рук этот огромный, немногословный, светлоглазый человек, который ни разу за все свои визиты не попытался заговорить с ней наедине. Точно так же он никогда не привозил подарков лично для нее, отчего Нина чувствовала лишь облегчение.

Приезжая, Наганов садился за круглый стол возле рояля, помнивший еще князей и графов, гостивших в этом доме, коротко отвечал на радостные приветствия цыган, явно терялся, когда солистки наперебой спрашивали, что ему хочется сегодня послушать.

– Вы только если сами хотите… тогда пойте, товарищи. Я с удовольствием послушаю. А специально для меня не нужно, пожалуйста.

– А если наша Ни-ина?.. – медовейшим голосом интересовалась подлая Танька, исподтишка наблюдая из-под опущенных ресниц, как на скулах Наганова зажигаются два горячих пятна. – А если «Ночку темную»? Нинка, вылезай из-за печки сей минут! Сидит, будто таракан пришлепнутый, ресничищами, как усами, шевелит! Думаешь, не заметят тебя там? Товарищ комиссар хочет, чтоб ты ему романс свой спела!

Нина выходила, прожигая Таньку василисковым взглядом, но той на все было плевать:

– Во-о-от, краса-авица наша вышла, этакой ни в Москве, ни в Питере не сыскать! Ее весь Балтийский флот слушал, ладони поотбивал – истинную правду вам говорю, Максим Егорыч! Уж куда какие пролетарские у Нинки романсы, всем нравились!

Цыгане втихомолку прыскали в кулаки. Дядя Петя с Мишкой брали первые аккорды аккомпанемента, Нина начинала петь. Своих предпочтений Наганов не упоминал никогда, вежливо слушая весь репертуар хора, но Нина чувствовала, что ему нравятся романсы, и именно ее романсы – сложные для исполнения, написанные изысканными стихами, с которыми неизменно мучились другие солистки, искренне не понимавшие, «о чем песня». «Из господ он, что ли?.. – думала она, исподволь поглядывая на руки гостя – огромные, с корявыми пальцами, с растрескавшимися ладонями. – Непохож, совсем непохож…» Спросить самого Наганова об этом Нина никогда не решилась бы.

Однажды он увидел забытую на столе книгу – пушкинские «Повести Белкина».

– Это ваша книга, Антонина Яковлевна?

– Моя, – созналась Нина, недоумевая, откуда он мог узнать, что, кроме нее, в Большом доме никто не читает.

– Любите Пушкина?

– Его все любят, я думаю.

Наганов взял книгу в руки, пролистал несколько страниц, бережно переворачивая их своими грубыми пальцами. Озадаченно нахмурился. Помедлив, спросил:

– Но ведь это же не стихи?

– Пушкин писал не только стихи, – осторожно сказала Нина, только сейчас окончательно убедившаяся, что комиссар не «из господ». – Но это тоже очень интересно.

– Вы не дадите мне почитать? Я верну… в следующий раз.

– С удовольствием, Максим Егорович.

– …Тебе зачем это понадобилось, зараза?! – пилила ее Танька после отъезда Наганова. – Ишь, выперлась, распронаучная наша, умность свою показать приспичило: «Пушкин не одни стихи писал!» Ученей начальства выглядеть захотелось? Так тебе это начальство хвост живо пришпилит! Твое цыганское дело ресницами хлопать да ноту в потолок давать так, чтоб у него сердце в кишки падало, а ты что творишь, безголовая?! Увидишь вот, не приедет теперь! Большая нужда ему в дураках перед тобой сидеть! А то, чего доброго, рассерчает еще, а человек-то значительный! Где мы все тогда окажемся?! Детей у тебя, что ли, нету, раз такая храбрая?! Или уже чуешь, что веревки из него вить будешь?! Так рано рот разинула, изумрудная, рано!

– Ох, отстань… – устало отмахивалась Нина. – Ничего я ему такого не говорила… Я вовсе с ним не разговариваю…

– Вот и не разговаривала бы дальше, курица! А то раз в месяц рот откроет – и то не в пору! Двадцать пять лет баба прожила – дурой прикидываться не выучилась! И как тебя только Ромка-покойник замуж взял, дэвлалэ?!

Если Наганов и был обижен Нининым замечанием, то виду не показал ни тогда, ни неделей позже, когда приехал вернуть книгу. Спросить, понравились ли ему «Повести Белкина», Нина не осмелилась и даже не решилась забрать Пушкина со стола, хотя и заметила, что листы книги как-то странно топорщатся. Наганов тоже ничего не сказал о прочитанном, просидел весь вечер за самоваром с цыганами, слушая, как поет, аккомпанируя себе на рояле, Нина.

Ночью, уже проводив гостя, в своей комнате, она взяла Пушкина в руки, недоумевая, что могло застрять между страницами, и с ужасом обнаружила вложенную в середину книги золотую цепочку изящного плетения с небольшим бриллиантовым кулоном в виде виноградной грозди. В голове словно взорвалась бомба. Нина захлопнула книгу, испуганно оглянулась. Но рядом никого не было, лишь чуть слышно посапывали на большой кровати девочки и мигал свечной огарок. Скорчившись на постели, Нина смотрела на крошечный язычок огня до тех пор, пока черный фитилек не утонул в луже расплавившегося воска и не погас. Затем, так и не вынув из книги украшение, бросила ее на подоконник, накрылась с головой одеялом и отвернулась к стене.

После этого случая Наганов не приезжал почти месяц, и Нина, никому из цыган не рассказавшая о находке в книге, начала даже тревожиться. Она уже всерьез подумывала о том, чтобы отослать кулон почтой на адрес комиссариата, но вскоре Наганов появился снова, и Нина, первой увидев в окно подъезжающий автомобиль, вылетела из дома как девочка под понимающие ухмылки цыган. Наганов уже захлопнул за собой дверцу машины, когда Нина выбежала к нему из калитки, едва удерживая на плечах впопыхах накинутую шаль.

– Здравствуйте, Антонина Яковлевна, – немного удивленно сказал он, глядя в ее широко открытые, решительные глаза.

– Здравствуйте, Максим Егорович. – Нина протянула ему цепочку с кулоном. – В прошлый раз вы забыли это в моей книге. Возьмите и спрячьте получше, это очень дорогая вещь. Слава богу, что она не потерялась! Это очень неосторожно – класть бриллианты в книгу!

– Но… – Наганов не договорил. Светлые глаза смотрели на Нину в упор. Та бесстрашно не отводила взгляда, не зная, как побледнело до серости ее лицо и как напряглись по-мужски желваки на скулах.

– Прячьте поскорей, – посоветовала она. – Могут увидеть цыгане и… плохо подумать обо мне.

– Но… я вовсе не хотел… не имел в виду… – он запнулся на полуслове, и Нина, несмотря на серьезность момента, чуть не рассмеялась, увидев, как заливается кирпичной краской его некрасивое, грубое лицо и как огромная, корявая ладонь сжимает цепочку с кулоном, которые бесследно исчезли в кулаке комиссара.

– Начинается дождь, пойдемте, – сказала она, и Наганов послушно тронулся за ней к крыльцу, на котором уже выстроились заинтересованные обитатели дома.

Цыганки сразу накинулись на Нину, допытываясь, с чего это она сегодня, как поджаренная, вылетела к своему комиссару, вместо того чтобы, как обычно, прятаться за печкой. Но та ничего не стала рассказывать, огрызнулась на любопытных так, что те попятились, и прямиком отправилась за рояль.

Вечер прошел как всегда. Наганов, вопреки опасениям Нины, был в хорошем настроении и казался даже более разговорчивым, чем прежде, чем немедленно воспользовались цыгане.

– Вот вы скажите нам, Максим Егорович, что там, на югах, с Врангелем творится? – солидно принялся расспрашивать дядя Петя, у которого год назад в Крым уехали оба сына с женами и детьми, и с тех пор от них не было ни слуху ни духу. – В газетах-то всякое пишут, а мы грамоте не больно учены. Бьет его Красная армия аль нет?

– Пока похвастаться нечем, – сдержанно проговорил Наганов. – Но вам, товарищ, беспокоиться не стоит, наша победа – вопрос времени. К Северной Таврии уже стянуты значительные силы советских войск. Деникина разбили и Врангеля разобьем, не сомневайтесь.

– Оно хорошо бы… – вздохнул дядя Петя. – А вы вот свою ранению тоже на фронтах получили?

– На колчаковских, под Омском, – произнес Наганов, посмотрев при этом через голову старого гитариста на Нину.

Та неуверенно улыбнулась, но гость не улыбнулся в ответ. И, как всегда, она почувствовала себя неуютно под взглядом этих светлых неподвижных глаз. Отвернувшись, Нина потрогала клавиши рояля. Те отозвались слабым, чуть расстроенным звуком. Нина начала наигрывать мелодию жестокого романса, который исполняла когда-то. «Теперь ведь и не нужны никому эти «Осколки»…» – грустно подумала она, чуть слышно беря начальный аккорд и вполголоса напевая первые строки:

В твоем углу покрыты пылью полки,

Меж книг увял заброшенный букет,

А на стене задумчивый портрет…

«Как дней былых ненужные оско-о-олки!» – раздался вдруг совсем рядом звонкий и чистый голосок.

Она изумленно подняла глаза и увидела свою Светку, которая стояла рядом с роялем и смотрела на мать большими печальными отцовскими глазами. От растерянности Нина продолжила петь и не сразу заметила, что шестилетняя дочь уверенно ведет вторую партию:

Я собрала их, бережно храня,

Меня влекла к тебе лишь только жалость…

«Но вот теперь все то, что здесь оста-а-а-алось!..» – послышалась вдруг пронзительная, противная, но удивительно верная «нота в потолок», от которой зазвенели стекла, и, вздрогнув, Нина убедилась, что это ее младшая, Машенька, как всегда, не стерпела соперничества сестры. Среди цыган волной пробежал негромкий смех. Машенька приняла это за одобрение, победоносно взглянула на насупившуюся сестру, и дальше мать и дочери Бауловы пели «жестокий романс» вместе.

Свои сердца не отдадим друг другу,

И только здесь, встречаясь иногда,

Мы вспоминаем прошлые года,

Таившие в себе обман и муку.

И прежних слов не может заменить

Наш разговор, отрывистый и колкий,

Как дней былых ненужные осколки

Не смогут вновь сердца любовью слить.

«Не смогут вновь сердца любовью слить…» – закончила Нина, которой из-за высоких голосков девчонок пришлось спуститься на самые низы.

После минутной тишины цыгане загомонили весьма одобрительно:

– Вот и разом две новые солистки объявились! Да какие!

– Все в мать и отца, морэ, чему дивишься-то?

– Ай да чяялэ, чтоб вам женихов хороших бог послал! Вот обрадовали!

– Звоночки, как есть звоночки! Все, готовые певицы, можно с хором выпускать! Нинка, что скажешь?

– Да делайте вы что хотите… – отмахнулась она, притягивая к себе радостных и смущенных девочек. – Как же вы, бандитки, партии нашли? Ведь романс-то сольный! Там ни второго, ни третьего голоса не положено! Ну, умницы, умницы, порадовали…

Только сейчас она вспомнила про Наганова и повернулась к нему. Тот, поймав ее взгляд, улыбнулся – чуть ли не впервые со дня их знакомства, и Нина едва скрыла пробежавшую по спине дрожь. Из-за шрама, пересекавшего лицо Наганова, его улыбка выглядела совершенно разбойничьей, и Нине нестерпимо захотелось перекреститься.

– Вам понравилось, Максим Егорович? – только для того, чтобы не молчать, спросила она.

– Да, очень, – неловко кашлянув, сказал Наганов. Сказал тихо, но все головы в зале разом повернулись к нему. – Мне… Я слышал эту песню.

– Слышали? Но где, когда? – невольно вырвалось у Нины.

Наганов пожал широкими плечами, опустил глаза, и Нина поняла, что он не ответит ей.

Уже ночью, в темноте, провожая гостя до автомобиля в толпе других цыган, она решилась спросить:

– А что же наше дело, Максим Егорович? Вы еще не нашли того, кто убил отца? И других?

– Пока что нет, – помедлив, ответил он.

– Прошло столько времени… Наверное, уже и не…

– У следствия свои методы, Антонина Яковлевна, – негромко и очень спокойно произнес Наганов. – Вам все же лучше пока не уезжать из города.

– Да… разумеется, – упавшим голосом проговорила Нина.

Ночью они с Мишкой опять сидели на кухне. Чадно горел огрызок свечи, вокруг которого вились два мохнатых мотылька, копошились за печью мыши. В окно смотрела синяя холодная звезда.

– Ну, что ты носишься, глупая, сядь… – сердито буркнул Мишка, глядя на то, как Нина ходит по кухне из угла в угол, и ее тень, то увеличиваясь, то сжимаясь до растрепанного пятна, мечется вместе с ней вдоль стены.

– Боюсь, понимаешь, боюсь! – Нина, закусив губу, остановилась у окна и посмотрела в темный сад. – Я же вижу, чего он ездит…

– Да? А я думал, тебе и в голову нейдет…

– Издеваешься еще, бессовестный! – вскипела Нина. – А у меня девки! Что с ними-то будет, коли меня засудят?!

– Да что ты так пугаешься? – спокойно поинтересовался Мишка. – Не засудит тебя никто, дураку понятно. Ему и не это надо вовсе. Такой человек большой ухаживает, другая рада была бы…

– А я не рада! Не рада! Меня мороз продирает, когда он на меня глядит! И где это он ухаживает, хотела бы я знать?! Приедет – и сидит как пень, глазами сверлит! Видит бог, на край света рванула бы, коли б не девки! И не вы все!

– А что «мы»?

– Лапоть! Я сбегу – он мигом подумает, что это я всех тогда, зимой, и переубивала!

– С ума ты, что ли, совсем сошла? Ты в Питере в тифу валялась, кто угодно подтвердит!

– А то они поверят! Я ведь ему весной бумагу подписала, что никуда из Москвы не денусь! Если сбегу сейчас – стало быть, виновата! И всех вас по новой в Чеку таскать начнут, контру искать! Тьфу, будь они прокляты, эти… – Нина выругалась страшным словом, отвернулась к стене. Глухо сказала: – Замуж, что ли, выйти поскорей? Хоть за кого, лишь бы этот комиссар отвязался…

– Выходи за меня, – деловито предложил Скворечико. – Я твое счастье составлю, так и быть.

Нина изумленно обернулась. Взглянув в темное, острое, глазастое лицо Мишки, невольно прыснула, затем задумалась.

– Чего думаешь? – усмехнулся он. – Ежели будет твой комиссар по-серьезному лезть – скажем, мужняя наша Нинка, и документ имеется. А коль и после этого станет рогом переть – к начальству его пойдем, крик подымем. Да хоть и к самому наркому! Право, поди, имеем, мы – народ, а коли власть народная, так пусть и разбирается по совести! Силком-то даже господа при царе цыганок не увозили, только по доброму согласью, так и скажем! Ну, Нинка, договорились? Завтра на Садовой в ЗАГС сбегаем да распишемся, пусть только сунется потом!

– Завтра воскресенье, ЗАГСы не работают, – машинально ответила Нина, глядя в упор на Мишку расширившимися черными глазами. И, внезапно совершив длинный прыжок от стены, повисла на шее у Скворечико. – Мишка, разбрильянтовый мой, да как же ты хорошо выдумал! Как правильно все! Господи! Прямо в понедельник и поедем! Будет бумага – можно ей у этого Наганова перед носом махать! Ура-а-а!

– Дура! Весь дом перебудишь! – смеясь, отбивался Мишка. – Вот послал бог невесту на старости лет… Меньше надо было комиссару романсы слезные петь, а то всю голову ему задурила напрочь… Ну, Нинка, иди спать, утро вечера мудренее. Завтра нашим все расскажем, а в понедельник с утра за бумажкой с тобой и побежим. Эй, а тебе комиссар-то совсем не нравится? А то, может, понапрасну меня обнадежила, а назавтра – в кусты?

– Дурак! – счастливо рассмеялась Нина, уже убегая в сени. – И в кого ты дурак такой, Мишка? Все, покойной ночи, женишок!

…«Вот тебе и понедельник… – угрюмо думала Нина, сжавшись на заднем сиденье авто и глядя на проносившиеся мимо черные улицы. – Вот и побежали в ЗАГС… Как почуял, проклятый, чтоб он подох… Не успели мы… На ночь глядя забрали… Да за что же, господи?!. Что ему не понравилось? Может, романс какой буржуйский спела? Так они ведь все господские, романсы эти, других же нет… Вот и допелись, дураки. Забыли, с кем связались… Господи, что же делать теперь?»

Как ни темны были улицы и как ни была испугана Нина, она довольно быстро поняла, что ее везут вовсе не на Лубянку. Выехав из Грузин, машина не повернула на Большую Никитскую, а поехала по бульварам, после чего неожиданно вырулила к храму Христа Спасителя. Осознав это, Нина испугалась настолько, что даже решилась тронуть за рукав сидящего рядом пожилого солдата.

– Миленький, скажи, а куда меня?.. Это же Пречистенка, здесь ни комиссариата, ни одной тюрьмы нет… Куда едем-то?

– Не велено сказывать, – пробурчал тот. – Ты, мадамочка, главное, того… не кочевряжься, ежель чего. Тебе ж лучшей будет.

– Как?.. – оторопела Нина.

Солдат, пожав плечами, отвернулся. В это время машину сильно тряхнуло, и она остановилась перед большим особняком за узорными воротами. Свет из единственного горящего окна во втором этаже падал на чугунную решетку; вглядевшись в эти причудливые завитушки, Нина слабо ахнула. Она узнала дом графов Ворониных, куда еще девчонкой, до замужества, несколько раз приезжала с хором отца. Граф был женат на хоровой певице, и от этого брака родились пять красавцев-сыновей. «Где они теперь?» – подумала Нина, поднимаясь вслед за солдатом (другой тяжело топал сзади) по витой лестнице на второй этаж. Тусклый огонек свечи выхватывал из кромешной темноты то чугунный завиток перил, то ногу мраморной статуи, то слабо блеснувший угол рамы, то часть портрета – бледное женское лицо под старинным париком, увидев которое Нина чуть не завизжала от страха: настолько неожиданно выступил из мрака и снова скрылся в нем этот затуманенный лик. Глаза быстро привыкли к темноте, и вскоре Нина увидела, что они поднимаются к желтой полосе света, выбивающейся из-за приотворенной двери. Солдат подошел к ней, открыл и вполголоса доложил:

– Так что доставлена гражданка Баулова, товарищ Наганов.

– Спасибо, Жильцов, вы свободны.

– Обождать внизу?

– Не нужно, возвращайтесь в комиссариат.

«Мать господня…» – в панике подумала Нина. Но в это время солдат отступил в сторону, и она увидела Наганова.

Он был в той же серой, потрепанной форме, в которой всегда приезжал к цыганам. Нина машинально поискала глазами фуражку и увидела ее на голове мраморной Артемиды, стоящей в углу комнаты. На Артемиде же, подтверждая ее воинственный статус, висела и портупея с кобурой. По этой статуе, а также по бесконечным полкам и застекленным шкафам с книгами Нина узнала комнату – это была знаменитая библиотека воронинского дома, где она бывала еще в детстве. Мельком она отметила, что комната почти не изменилась: только огромный круглый стол оказался завален бумагами и коленкоровыми папками. Чернильница была прежней: чугунная каслинская лошадка с жеребенком, Нина помнила этот «цыганский» канцелярский прибор почти с рождения. И горящая лампа была та же – зеленая, с круглым абажуром. К запаху книжной пыли примешивался крепкий запах папирос, сквозь который еле пробивался слабый, чуть заметный, чудом сохранившийся аромат мастики для полов. От этой привычной, с детских лет знакомой обстановки Нина немного успокоилась и на подошедшего к ней Наганова взглянула прямо, почти без страха.

– Добрый вечер, Антонина Яковлевна, – спокойно поздоровался он.

Нина, не отвечая, глядела в его лицо.

– Почему вы так на меня смотрите? Вы испугались?

– Ни капельки, – холодно сказала она, складывая на груди трясущиеся руки. – Помилуйте, чего же бояться? На ночь глядя меня увозят из дома под конвоем, ничего не объясняют, везут не на Лубянку, а в особняк Ворониных… вы отпускаете мой конвой… В самом деле, чего же тут бояться?!

– Вы раньше здесь бывали? – заинтересованно спросил он. Спохватившись, предложил: – Садитесь, пожалуйста.

Сесть было негде: все шесть стульев у круглого стола оказались завалены бумагами и книгами. Наганов смахнул с одного стула все, что на нем лежало, прямо на пол, и гулкий звук разлетелся по огромной комнате, как выстрел: Нина невольно вздрогнула. Взгляд ее упал на окно, мельком подумалось: в крайнем случае – туда, выбить стекло, второй этаж – невысоко, только бы ничего острого внизу не валялось… «Дура, дура, сразу возразил кто-то внутри нее, куда же ты денешься потом, даже если он тебя не догонит? Дома остались дети, цыгане, что будет с ними?..»

– Садитесь, – снова пригласил Наганов. – Так вы знаете, чей это дом?

– Вся Москва знает, – пожала плечами Нина, опускаясь на стул. – Это дом графов Ворониных…

Она запнулась, не зная, стоит ли упоминать о том, что графиня Зинаида Воронина была крестной ее младшей сестры. Но Наганов не заметил замешательства Нины.

– Графиня, кажется, была цыганкой? Я видел ее портреты – здесь, в доме. И прежняя прислуга рассказывала…

– Да, верно, – подтвердила Нина, складывая руки на коленях. – Она была наша, хоровая цыганка, Зинаида Алексеевна Васильева. Зина Хрустальная, ее весь город знал.

– Граф взял ее на содержание?

– Он женился на ней, – глядя в недоверчивое лицо Наганова, отчеканила Нина. – Они были венчаны в той самой церкви, которую видно из этого окна. У них пятеро сыновей, и…

– И все они сейчас у Врангеля, – закончил Наганов.

– Это мне неизвестно, – опомнилась Нина. – Вы забываете, я восемь лет жила в Петербурге и вернулась в Москву только нынешней весной, я ничего ни о ком не знаю, и…

– Я помню об этом, Антонина Яковлевна, – перебил ее Наганов. Двумя широкими шагами он пересек комнату, остановился у окна, загородив его почти целиком своей огромной фигурой. – Давеча я не сказал вам… Ваше дело закрыто, виновным признан бывший комиссар Дмитрий Прохарин… поскольку других обвиняемых у следствия не имеется. Вы можете свободно покинуть город.

– И вы не сказали мне об этом вчера? Вам понадобилось привозить меня к вам на квартиру под конвоем? Ведь теперь вы живете здесь, не так ли?

– Комиссариат выделил… – словно извиняясь, произнес он. – А мне, признаться, здесь не особенно уютно. Слишком много места, я к такому не привык. Живу больше на службе. Здесь хорошо только читать, но времени очень мало.

– Да, читать здесь можно, – подтвердила Нина, обводя взглядом темные, сумрачно поблескивающие стеклом книжные полки. Некоторые из них были открыты, и в них отчетливо виднелись черные проемы на месте вытащенных книг.

– «Повести Белкина» у вас отсюда? – вдруг спросил Наганов.

Вопрос был таким неожиданным, что Нина не сразу смогла ответить и некоторое время недоуменно смотрела на него.

– «Повести Белкина»? Та, что я давала вам? Нет… Это моя книга, моя собственная. Почему вы спрашиваете?

Наганов молча подошел к книжному шкафу за спиной Нины. Обернувшись, она увидела на полке собрание сочинений Пушкина – зеленое, сытинское, точь-в-точь такое, как было у нее. «Странно… – мельком подумала Нина. – У графа книги дорогие всегда были, откуда Сытин?.. Может, тетя Зина покупала?» Четвертого тома с «Повестями Белкина» на полке не было: вместо него зияло пустое темное место.

– Я осматривал библиотеку и заметил… – Наганов встал у нее за спиной. – Тут много книг с полок взято. Хозяева, верно, когда уезжали, с собой забрали что могли. Удивительно только, что самые дорогие книги – на месте.

– Любимые книги не всегда дорогие, – заметила Нина. – Тем более дорогие могли отобрать при любом обыске в поезде. Да и тащить такую тяжесть…

– Я после нашего с вами разговора здесь порылся. – Наганов погладил огромными пальцами зеленые корешки книг. – Вы правы были, у Пушкина тут много… не стихов. Да, жаль, что времени совсем нет…

– Искренне вам сочувствую. – Нина встала. – Товарищ Наганов, если я верно вас поняла, я не задержана? И не арестована? И вы привезли меня сюда без всякого права?

Он кивнул, не сводя с нее глаз.

– Стало быть, я свободна и могу идти?

– Я прошу вас остаться ненадолго, – сказал он. Сказал негромко, очень спокойно, но Нина, словно разом обессилев, тяжело опустилась обратно на стул.

– Но зачем? – хрипло спросила она. – Максим Егорович, мы ведь не дети… Если вы привозите к себе в дом женщину… не приглашаете даже, а привозите насильно, под охраной… если вы намеренно пачкаете ее имя, репутацию… то у вас на это есть причины? Поговорить со мной о Пушкине вы могли бы и в Большом доме! Вы ведь столько бывали у нас, мы всегда с радостью вас принимали, почему же?.. За что вы так обходитесь со мной?! Чем я виновата перед советской властью?!

Наганов медленно сел напротив. Встревоженная Нина пыталась поймать его взгляд, но он упорно смотрел в стол.

– То, что вы находитесь здесь, Антонина Яковлевна, никакого отношения к советской власти не имеет, – наконец медленно, словно через силу выговорил Наганов. – И я, разумеется, превысил свои полномочия, но… я вовсе не хотел вас пугать. Я думал, вы знаете… видите, что…

– Что вы мной увлечены? – перебила Нина. – О да, вижу и знаю. И не только я, но и вся Живодерка. И что же вы теперь намерены делать со мной?

– За кого вы меня принимаете, гражданка Баулова? – ровным голосом произнес он. – И чем, позвольте спросить, я так уж навредил вашей репутации? Ведь вам, по долгу ваших… занятий, кажется, часто приходилось ездить к богатым людям? К аристократам? Дворянам? Их общество вас больше устраивало?

– Довольно! – Нина резко встала. – Вы оскорбляете меня! И не только меня, но и всех цыган… весь мой народ! Который, между прочим, советская власть не так давно освободила вместе с русским! Вероятно, до получения вашей должности вам никогда не приходилось бывать у цыган? Нет? Ну так я скажу вам! Никогда, ни в какие времена, ни одному князю, графу или генералу в голову бы не пришло обойтись с хоровой цыганкой так, как это сделали вы! Никогда в жизни хор не оставлял своих солисток наедине с гостями! Это было невозможно, поверьте! Для того чтобы жениться на цыганке, требовалось заплатить в хор выкуп! И немалый!

– Цыгане торговали своими женщинами? – без всякого выражения спросил Наганов.

– Да… да как вы смеете?! – взвилась Нина. – Без согласия самой певицы никто и никогда!.. Впрочем… – Она вдруг остыла так же внезапно, как и загорелась. По ее лицу скользнула тень. Нина села, запрокинула голову на спинку кресла. Глухо сказала: – Впрочем, разговор наш бессмыслен. Вы хотели меня видеть – и я здесь. Вы – власть, сила, у меня же нет никакой защиты. Делайте, черт возьми, что хотите, только поскорей. Надеюсь, потом, товарищ Наганов, вы меня отпустите домой. Мои девочки плакали, когда меня забирали. У них, кроме меня, никого нет. Они не могли догадаться, что вы просто хотите позабавиться со мной.

Нина закрыла глаза. Она не блефовала: сил действительно больше не было. Исчез, испарился страх, пропало даже отчаяние. Тяжкое безразличие навалилось сверху, как отсыревшая перина. В горле стоял горький комок, и в голове билась лишь одна мысль: только бы поскорей…

Рядом было тихо. Тишина тянулась минуту, две, три. В конце концов Нина открыла глаза. Наганов все так же сидел за столом напротив нее, неподвижный, как каменное изваяние. Взгляда он не поднимал. Озадаченная Нина в упор посмотрела на него. Он, казалось, не чувствовал этого.

– Вам нравится мучить меня? – шепотом (мешал вставший в горле ком) осведомилась Нина. – Отчего вы молчите?

– Мне… Я вовсе не хотел вас мучить, – хрипло отозвался он. Голос его вдруг сорвался, и Наганов довольно долго откашливался в кулак, прежде чем продолжить. – Я не думал, что… Простите меня.

Ошеломленная Нина молчала. На миг ей показалось, что мраморная Артемида в темном углу заговорщически подмигивает ей из-под комиссарской фуражки.

– И напрасно вы думаете, что у вас нет защиты. – Наганов встал, широкими шагами прошелся по комнате вдоль стены, все еще не глядя на Нину. – Вы правы… моя должность вовсе не допускает такого… такого обращения с подследственными, и вы можете подать жалобу наркому…

– Полагаете, она будет рассмотрена? – холодно спросила Нина.

– Обязательно. Особенно принимая во внимание ваше происхождение, – без улыбки сказал Наганов. – Тем более что вы и подследственной никогда не были. Так что вы вправе жаловаться… и вы, конечно, свободны. Подождите, я вызову для вас машину.

– Не стоит, я доберусь сама. – Нина поспешно встала. – Всего хорошего, я помню, где выход, прощайте…

– Вы сошли с ума, гражданка Баулова! – Наганов вытянул руку, загораживая ей дорогу. – В Москве полно бандитов!

– Это ничего, я…

– Ничего? – Он наконец-то посмотрел на нее, и снова Нина вздрогнула от взгляда этих светлых глаз. – А репутация как же? Кстати, могу я что-то сделать, чтобы… – Он не договорил. Но Нина поняла и невесело усмехнулась:

– Ну, теперь разве что на мне жениться, товарищ Наганов.

– Я готов.

В старой библиотеке графов Ворониных повисла тишина. Треснул фитилек в лампе, всплеск света выхватил из темноты насмешливую Артемиду, но Нина больше не смотрела на нее.

– Максим Егорович, вы шутите? – одними губами спросила она, зачем-то держась обеими руками за край стола. – Это глупо…

– Натурально, глупо, – в тон отозвался он. – Но я не шучу. Это ведь поможет вам, верно?

– Нет.

– Но вы же сами сказали… Репутация… цыгане…

– Я шутила. Оставим этот разговор. Позвольте мне уйти.

– Не позволю! – вдруг впервые за весь вечер повысил голос Наганов. – Дождитесь машины, и тогда я вас отпущу! И больше вы меня не увидите, даю слово! Но… – он вдруг запнулся. Медленно отошел к стене, замер у книжного шкафа, и Нина поняла, что Наганов, стоя к ней спиной, смотрит на ее отражение в высокой стеклянной дверце. – Дело в том, что я, видите ли, люблю вас… Антонина Яковлевна. Уже давно.

– Давно?.. – растерянно спросила она, тщетно пытаясь поймать взгляд Наганова в дверце шкафа. – Но как это возможно? Вы увидели меня только нынешней весной…

– Я увидел вас осенью четырнадцатого года. На Варшавском вокзале в Петрограде перед отправкой на фронт, – не оборачиваясь, ровным голосом сказал Наганов. – Вы и ваш хор выступали для солдат и офицеров. Нас отправляли в Восточную Пруссию. Я был солдатом Второго Георгиевского пехотного полка.

– И вы вот так сразу?..

– Да. – Он не повернулся. – Я помню, вас называли тогда Нина Молдаванская. Вы были замужем, у вас уже родился сын… Я этого тогда не знал. Запомнил только ваше имя. Я стоял в первой шеренге, и вы пели прямо передо мной. Мне казалось, что для меня. Я ваше лицо помню… Мне двадцать лет было, и… У меня ничего лучше во всей жизни не было.

Он умолк. Не оборачиваясь, неловко нашарил рукой папиросы и коробку спичек на краю стола. Несколько спичек одна за другой сломались в его пальцах, прежде чем Наганов сумел наконец прикурить. Ошеломленная, растерянная Нина молча ждала, скорчившись в кресле.

– После нас отправили на фронт, начались военные действия. Узнать о вас я, конечно, ничего не мог… Но у нашего капитана всегда в палатке висела открытка… с вами. Я однажды спросил его о вас, будто не знаю: что, мол, за барышня на карточке, невеста ваша? Он засмеялся – дурак ты, Караськин, это цыганка Нина Молдаванская! У капитана еще пластинка была, он заводил граммофон, слушать мне давал. Там вы две песни исполняли: «Только раз…» и «Осколки». Штабс-капитан говорил, что вы – лучшая петербургская певица.

– Лучшей была моя свекровь… – пробормотала Нина, мельком отметив про себя «Караськина» и удивившись, что ей даже не смешно.

– Свекрови вашей я не знаю, – серьезно отозвался Наганов. – Но про вас мне наш капитан много рассказывал. Он вас и вашу семью питерскую знал хорошо, в доме у вас бывал, вы, может, и помните даже: штабс-капитан Холодов.

– Да… что-то припоминаю, – соврала Нина – только для того, чтобы не молчать.

– Через полгода меня с ним в атаке под Кенигсбергом ранило. Мы прорывали линию окопов, штабс-капитану ногу пробило осколком, а я… впрочем, это неважно, но я его на себе как-то вытащил. Очнулся в госпитале, мне говорят – герой, капитана спас, сам прорвался, готовься – Георгия дадут, а я ничего и не помнил, хоть убей! Штабс-капитан наш раньше меня оправился, приходил в палату благодарить… а я уж тут подумал: другого-то случая не будет, наглости опосля не наберусь. Ну, и выпросил у него тогда открытку с вами. Он все смеялся, понять не мог, на что мне… А я не знал, как объяснить. Как есть, вроде стыдно было сказать… Красивая, говорю, цыганка, подарите, ваше благородие… Он не отказал. Да его и убили через месяц уже с генералом Самсоновым…

– Где теперь эта карточка? – внезапно вставая, резко спросила Нина.

– При мне.

– Покажите!

Наганов медленно повернулся. Не поднимая взгляда, расстегнул карман френча. Измятая, старая, испачканная по верхнему краю рыжими потеками не то грязи, не то крови открытка легла на стол. С нее на Нину смотрела юная, смеющаяся цыганка, раскинувшая руки в танце. Распущенные волосы, путаясь с монетками ожерелья, лежали у нее на груди, блестели в улыбке зубы. «Какие у меня волосы роскошные тогда были… А теперь что? – словно во сне подумала Нина, проводя пальцами по шероховатой, покрытой трещинами поверхности карточки. – Как же он меня узнал?..»

Наганов словно догадался, о чем она думает.

– В судьбу я, Антонина Яковлевна, не верю и в бога тоже. Но то, что вы оказались у меня в кабинете тогда, в мае, по какому-то липовому доносу… Я вас тогда задерживать никакого права не имел. Следствию было известно, что вы находились в Питере, в больнице, и что никто из родни к вам не приезжал. Я лично выяснял это. И задерживать вас в Москве было не нужно. Но вся ваша семья уехала на юг, вы наверняка отправились бы следом, и я б вас больше никогда не увидел. Я не мог этого допустить… просто не мог. Простите меня, Нина. Наверное, по-другому надо было как-то, но… теперь уж, верно, ничего не переделать.

Снова молчание. Нина боялась поднять глаза от собственной фотографии и, как заколдованная, все гладила и гладила указательным пальцем ее поверхность, словно пытаясь стереть с бумаги трещины и рыжие потеки. Наганов у стены не шевелился, и даже его тень, лежащая на полу у самых ног Нины, застыла неподвижным пятном. Наконец он выбросил в форточку окурок. Подошел к столу, снял трубку телефона, вызвал машину. Глядя в стену, сказал:

– Через пять минут, гражданка Баулова, вы отправитесь домой.

Эти пять минут прошли в полном безмолвии. Наганов, стоя у окна, курил папиросу за папиросой, Нина в странном, неподвижном оцепенении сидела у стола. Когда с улицы донеслись скрип шин и фырканье мотора, она не услышала их, и Наганову пришлось подойти к ней вплотную.

– Нина, подъехала машина.

– Да… – словно очнулась она. – Да… идемте.

На лестнице была все та же кромешная тьма, и Нине поневоле пришлось опереться на руку Наганова, чтобы не грохнуться со ступенек. Он шел спокойно и уверенно, открывая для нее одну за другой двери старинного особняка. Наконец за последней оказалась беззвездная сырая ночь. Свет единственного уличного фонаря ложился на ожидающую у ворот машину. Нина вышла на крыльцо. Холодный ветер ударил в лицо, и она вспомнила, что платок ее остался там, наверху, но не возвращаться же было за ним…

– Прощайте, товарищ Наганов.

– Нина, подождите! – В темноте огромной графской передней Нина не видела его лица, лишь смутно блестели белки глаз. – Нина, я дал вам слово, мы не увидимся больше… без вашего желания. Но скажите, что я могу сделать, чтобы… Черт… Я не знаю, как сказать. Я виноват, только напугал вас зря… И, сами видите, ухаживать не особенно умею. Но дороже вас у меня никого в жизни нет… и не было. Вот… стало быть, так.

Она вздохнула – глубоко, полной грудью. Без улыбки, не поднимая ресниц, сказала:

– Вы приезжайте к нам, Максим Егорович. Наши все рады будут… привыкли уже. Приезжайте, когда время найдете.

– Вы ведь этого не хотите? – тихо спросил Наганов.

Нина молчала. Некоторое время молчал и он. А затем вдруг, так ничего не сказав, приблизился вплотную и взял ее лицо в свои огромные, жесткие ладони. Нину обожгло дыханием, крепким запахом табака, и глаза Наганова смутно блеснули из потемок прямо перед ней.

Через несколько минут автомобиль уносил Нину в Грузины. Мимо пробегали черные безглазые дома, мутные пятна редких фонарей. Скорчившись в углу сиденья, она не мигая смотрела в темноту за окном. Изредка изо всех сил зажмуривалась, но это не помогало: перед глазами по-прежнему стояли Артемида в комиссарской фуражке набекрень, потрепанная открытка со смеющейся цыганской девчонкой на ней и светлые, серые, спокойные глаза. Как сумасшедшее стучало сердце, мыслей не было – ни одной.

У калитки Большого дома кто-то стоял, дымя в темноте папиросой. Нина вышла из машины, и высокая фигура сразу же качнулась к ней.

– Мишка, это ты? – без удивления спросила она. – Чего не спишь?

– Сдурела, что ли? – Скворечико с силой схватил ее за плечи, тряхнул, тревожно заглянул в лицо. – Какое тут «спишь»?! Ну, как ты? Что он тебе… с тобой… Почему отпустили-то?!

– Скворечико, он… – Нина, глядя Мишке в глаза, улыбнулась вдруг так, что у того мороз прошел по спине. – Он, представляешь, предложение мне сделал!

– Кто – Наганов?! Ч-черт… А ты что?..

– Ничего…

– Он не тронул тебя?!

– Нет… Нет… Не прикоснулся даже.

– А ты ему сказала, что завтра замуж выходишь?

Нина медленно покачала головой.

– Да почему ж, дура?! – заорал Мишка на всю Живодерку.

Нина пожала плечами.

– Миша, ты меня прости, но я еле на ногах держусь. Я спать пойду – хорошо?

Она обошла его, поднялась по крыльцу, потянула на себя тяжелую дверь. Мишка ошалело смотрел Нине вслед. Затем крикнул:

– Мы-то завтра женимся с тобой?

Ответа не было. Тяжелая дверь закрылась за Ниной, на мгновение в доме вспыхнул огонек – и тут же погас.

* * *

Середину октября цыганский табор встретил в Керчи. Море стало холодным и морщилось под ветром короткими свинцовыми волнами. Брошенные сады ломились от яблок, цыгане уже не могли на них смотреть и искренне переживали, что нигде по хуторам нельзя достать картошки. Обычно в такое время табор уже находился на зимнем постое под Смоленском, и теперь день у деда Ильи начинался с того, что он громко, выразительно и на все лады проклинал «этих вахлаков» цыган, которые не захотели его слушать и не повернули оглобли из Крыма еще летом.

– Говорил я вам, лапти? Говорил, или нет?! Сидят, молчат, носы вытянули… Еще когда надо было до дому откочевывать, так нет: «Динка с господ деньги стрижет, озолотимся все, давайте еще посидим!» Вот и досиделись до того, что теперь и господам не до Динки стало, и никуда назад не проехать, хоть лопни! Повсюду палят, от орудиев земля дрожит! Слава богу, хоть тепло покуда да коням трава есть, а как закончится это все?! Что делать-то будем, я вас спрашиваю?! Тьфу, понавешались мне на хребет, дармоеды! Кастрюльщиков послушались, кони им занадобились, в Крым их понесло, а отцы разве сюда ездили? Деды ездили?! Прадеды?! И я, старый дурень, вас послушал, а не надо было! Зимовал бы сейчас по-людски, где положено, а не в чистом поле середь осени сидел!

– Так где ж сейчас по-людски-то, дед? – отваживался открыть рот кто-нибудь из молодых. – Везде гремит… И в Смоленске, поди, не лучше!

– Это кто ж тут разумный такой завелся?! – Дед стремительно хватался за кнут, и «разумного» словно ветром сдувало. – В Смоленске им не лучше! Да там еще когда отстрелялись, там давно Советская власть устроилась! Хоть голодуха, да тихо, а тут сиди в шатре и дожидайся, когда на тебя бонба свалится! За конями их понесло, и что?!

– Как что, дед? Вон они, кони… – напоминали ему, и Илья, сквозь зубы выругавшись, замолкал. Крыть было нечем: таборный табун разросся до невиданных прежде размеров. В конце октября началась эвакуация врангелевской армии из Крыма. Красные наступали лавиной с материка, несколько белых дивизий, истекая кровью, еще удерживали их у Перекопского перешейка, но долго это продолжаться не могло. К чести Главнокомандующего барона Врангеля, горький урок Новороссийска был учтен, и вывоз войск из Крыма оказался организован отлично. Каждый день из Керчи, Ялты и Севастополя отходили в Турцию суда с военными, их семьями и гражданскими беженцами. Уезжающие солдаты и офицеры не брали с собой лошадей: животные или пристреливались хозяевами, или оставлялись где попало – по заброшенным садам, по дворам или просто на набережных города. Цыгане дежурили на улицах и площадях с утра до ночи и каждый день приводили в табор по несколько хороших кавалерийских лошадей, зачастую еще таща на головах седла. Деда Илью, однако, это не радовало.

– Да что ты бурчишь, пхурором?![65] – возмущались остальные, не в силах оторваться от своей легкой добычи. – Уж и кони цыгану не в радость, гляньте на него! Бога-то не гневи, старый! Чего тебе еще надобно, какого-такого счастья?

– Дурни! – ворчал Илья. – С неба-то запросто так ничего не падает… Глядите, как бы не поотбирали у вас коняшек этих! Да еще вместе с башками вашими пустыми!

– Так мы ж не крали, дед! Брошенное взяли! Да и кто отберет? Господам теперь и не до них, и не до нас, конец им навовсе пришел…

– Языки бы придержали! Понимали б вы чего, дурни… одно в голове – на чужой беде разжиться! А отобрать и без господ найдется кому, за то не волнуйтесь! Уж три года только и делают, что отнимают! А у вас все ветер в голове из одной дырки в другую свистит!

Спорить с дедом, когда он находился в подобном настроении, было смерти подобно, и цыгане старались не связываться.

Никто из таборных не ожидал, что вместе с ними, оставив прекрасный заработок в ресторане, уедет из Ялты Дина. Доходы Надин Белой в «Парадизе» лишь увеличились с началом отступления врангелевской армии, в ресторане почти ежедневно творился «пир во время чумы», Дине приносились в дар фамильные украшения дворянских семей и делались головокружительные предложения. Подарки она принимала, сразу же передавая их в табор, от предложений неизбежно отказывалась, чем очень удивляла Мери.

– Диночка, думаю, ты напрасно так делаешь. Ты же видишь… это конец. Тебе нужно думать о своей жизни, ты ведь не хочешь оставаться в таборе…

– Не хочу, – подтверждала Дина, и ее серое, осунувшееся от бессонных ночей лицо выглядело постаревшим на несколько лет.

Мери, смотря на подругу, едва скрывала подступавшие к горлу слезы.

– Но так отчего же?.. Вот сегодня к тебе приходил полковник Инзовский… Прости, я не собиралась подслушивать, но вы с ним так громко говорили, впору уши было затыкать… Дина, он ведь сделал тебе предложение! Настоящее, руки и сердца, а не просто какую-то пошлость, как другие! Вы успели б обвенчаться, и ты спокойно уплыла бы с ним в Константинополь! Бог знает, как сложится судьба, возможно, все вернется, ты еще встретишься со своими… Дина, Инзовский неплохой человек, он влюблен в тебя, я это вижу! И ты сама говорила, что ему всего сорок!

– Я тоже все это вижу. – Дина сидела с ногами на кровати, обхватив руками колени и глядя в одну точку. – И я знаю, что ты права. И он тоже прав, и все остальные. Но я не могу. Не спрашивай почему. Я сама не знаю, что со мной будет, но… я, видит бог, не могу.

Голос Дины звучал глухо, безразлично, и, глядя в ее усталые глаза, неподвижно смотрящие в стену, Мери не смогла больше ни о чем спрашивать. В ту ночь Дина не пошла в ресторан, и подруги заснули вдвоем, обнявшись, на узкой кровати.

Наутро княжна проснулась от того, что рядом громко, отчаянно, навзрыд плакала Дина. Мери торчком села на постели. Было уже довольно поздно, осеннее солнце било в окна, банка с красными георгинами пламенела на подоконнике, и, глядя на нее, княжна судорожно соображала, где находится.

– Диночка, милая, что случилось?

– Мери, он… Инзовский… он… Письмо принесли только что… Он застрелился этой ночью!

Дина ничком упала на постель, взмахнув рукой в сторону стола. Вскочив, Мери перебежала комнату, схватила со скатерти листок бумаги; покосившись на плачущую подругу, начала читать ровные, аккуратные строки:

«Надин, если вы читаете это письмо, стало быть, я уже в аду. Общество, надо полагать, здесь подберется отличное, со многими я знаком, и скучать не придется. В рай мне хода нет, но, может быть, как-то все же удастся повидаться с Машей и девочками… Может быть… Не знаю, как все поставлено у Господа Бога на этот счет, забавно будет поглядеть. Возможно, Он даст мне свидание с родными. Ведь все-таки дело свое я выполнял честно и до конца, должно же это приниматься во внимание… Здесь, в Ялте, мне делать больше нечего, в Константинополе – тем паче. И, ради бога, не относите мой поступок на свой счет. Вы, Надин, были моим последним счастьем, безмерное спасибо вам за это. Простите мою вчерашнюю дерзость и поверьте: я все понимал много лучше вас. Целую ваши прекрасные смуглые пальцы, девочка моя… если бы не близился рассвет – процитировал бы вам Блока. Но время мое на исходе. Прощайте. Храни вас Господь, и спаси Он Россию.

Полковник Марковской дивизии Иван Инзовский».

– Боже, зачем, зачем, зачем?! – хрипло кричала Дина, колотя кулаками по подушке. – Как он мог, как мог?!. О-о-о, черт, надо было соглашаться! Мне надо было соглашаться и ехать с ним, ведь он прав, здесь – больше ничего, ничего…

– Дина, Диночка, милая, не надо… – Мери, кинувшись к постели, с силой обхватила содрогающиеся плечи подруги. – Умоляю, не надо! Ты не смогла бы его спасти, никто не смог бы! Ни его, ни других – ведь они же каждый день стреляются как сумасшедшие, в госпитале ужас что творится, ты сама рассказывала… Дина, подумай, что было бы с тобой, если б ты уехала с ним, а он… а он сделал бы это все равно? Он бы сделал, поверь! Ты же видела письмо! Полковник до конца выполнил свой долг – и пошел к семье! Дина, ведь Бог отпустит его к ним, не может не отпустить! Наверное, Инзовский там уже вместе со своей Машей, с дочерьми! А ты тут плачешь! Хуже, чем здесь, ему быть не может, ты же понимаешь это!!!

Но Дина, не слушая ее, продолжала плакать, судорожно вжимаясь лицом в подушку, и Мери, обнимая подругу, не замечала, что по ее собственному лицу тоже бегут слезы. А в окно все бил, дергая занавеску, осенний ветер, и солнце, отражаясь в банке с георгинами, бросало на потолок розовые тревожные пятна.

Вскоре Дина поднялась с постели. Глядя в лицо Мери мокрыми, горячими глазами, сказала:

– В ресторан я больше не пойду. Не смогу теперь. Ты была права… лучше с торбой под заборами.

Вечером того же дня Дина пришла в табор со связанным узлом – сумрачная, замкнутая, но больше не плачущая – и переночевала в шатре деда и бабки. А наутро цыгане тронулись с места – по широкой пыльной дороге, ведущей берегом моря, из Ялты в Керчь.

Мери была уверена, что, несмотря на собственные слова, долго в таборе Дина не продержится. Так и вышло: как только цыгане раскинули шатры под Керчью, Дина переоделась в платье, обулась и ушла в город. Вскоре стало известно, что она работает в госпитале. Через неделю туда же ушла и Мери.

– Ты-то куда, дэвлалэ?.. – стонала старая Настя, наблюдая за сборами княжны. – Уж пусть Динке табор не в радость, но ты-то куда рвешься, несчастная?!

– Тетя Настя, это, клянусь, ненадолго. – Мери с красными от слез глазами запихивала в узел свои небогатые пожитки. – Я сегодня заходила туда, к Дине в госпиталь… Раненых много, должны успеть вывезти всех. Если я в силах хоть как-то помочь, то… Это несколько недель, не больше. Все уже кончено, теперь главное – вывезти людей.

Лицо Мери было мрачным и решительным, и старая цыганка только горестно покачала головой:

– Господи, что за времена настали… Ты, девочка, там поглядывай, людей поспрашивай – может, Сеньку нашего беспутного видал кто… А ежели узнаешь чего…

– Сразу же бегом прибегу! – поклялась Мери. И, пыля босыми ногами, ушла по белой дороге в охваченный тревогой и суматохой город.

В госпитале, расположившемся в корпусах бывшего кадетского училища, она неожиданно успокоилась: тяжелая работа от зари до зари, кровь, грязь, крики умирающих, операции без наркоза не оставляли времени на раздумья. Они с Диной сняли комнатку в соседнем переулке, но уходили туда ночевать крайне редко: времени на отдых не было, и чаще всего обе девушки спали урывками в крошечной сестринской.

В один из ветреных дней, когда в окна летела ледяная морось дождя и бились сухие листья, Дину вызвали вниз, в приемную.

– Да кто там, боже мой, Михалыч? – с досадой спросила она, поворачиваясь от бешено бурлящего на огне таза с хирургическими инструментами. – Времени совсем нет, кого еще принесло? Цыгане?

– Никак нет, господин офицер сестру Дмитриеву спрашивает… – обстоятельно доложил старый сторож.

– О, чтоб им всем пусто было… Мери, Мери! Посмотри за инструментом, через пять минут нужно снимать! Скажи Георгию Николаевичу, что я сию минуту поднимусь, пусть не начинают без меня! Спасибо, Михалыч, бегу…

Внизу, в огромной гулкой приемной, из которой несколько минут назад перенесли наверх последнюю партию раненых, расхаживал из угла в угол Владимир Бардин. Дина сбежала вниз по лестнице, сощурила глаза: в приемной было темно.

– Добрый день, это вы спрашивали меня?… Боже, боже, Володя, какими судьбами? Откуда вы?!

Бардин шагнул к ней навстречу, и они обнялись крепко и сильно, как родные люди после дальней разлуки. Дина подняла к нему сияющее лицо.

– Но какое же это счастье, что вы здесь и… живы! Откуда вы?

– С Перекопа, разумеется, как и все.

– Что же там?

– Полагаю, все… Нам и так крупно повезло, – со странной усмешкой сказал Бардин. – Не понимаю, отчего красные медлят. Видимо, чрезмерно заняты грабежами или берегут людей… или просто отдыхают. Поскольку есть от чего. Мы отходим спокойно, почти как при мирном времени, кутеповцы держат перешейки… А ведь один, всего один сильный удар конницы – и мы не прорвались бы назад в Крым…

– Ну, слава богу, удара не было, и вы здесь, – торопливо перебила его Дина. – Не слышно ли чего о других? О Сокольском, Вересове, Асмолове?

– Асмолов убит четвертого дня во время атаки, про других ничего не знаю.

– И вы тоже ранены?

– Ничего особенного. Как видите, явился к вам на своих ногах.

– Когда же вы уезжаете? – Дина, отстранившись, осмотрела Бардина с ног до головы. Сердце ее сжалось при виде потрепанной, грязной шинели, грязных же бинтов, выглядывавших из-под нее, рыжей щетины на щеках офицера, его воспаленных, усталых глаз. – Сегодня, на «Иване Грозном»? Впрочем, завтра, мне сказали, еще отходит «Безмолвный», но там в основном будут беженцы…

– Дина, я, честно говоря, не уверен, что вовсе – уеду, – помедлив, произнес Бардин.

– Да как же! С ума вы сошли! – всплеснула руками Дина. – Неужели возможно оставаться здесь? Вы разве не знаете, что будет, когда красные войдут в Крым?! Помните, что они творили в Одессе, в Новороссийске?

– Ну-у… В своих листовках они обещают всем врангелевским офицерам, перешедшим на их сторону, полное прощение.

– И вы полагаете, красным можно верить?!

– Ни на миг, – усмехнулся Бардин. – Но оставим эти манифесты на совести Троцкого. У меня мало времени, Дина, и я здесь лишь для того, чтобы поговорить с вами.

Она вздохнула и, закрыв глаза, убежденно произнесла:

– Вы в меня влюблены, делаете предложение и увозите меня в Константинополь.

Наступила тишина, которую внезапно нарушили странные звуки. Прислушавшись к ним, ошеломленная Дина открыла глаза. Бардин, опершись здоровой рукой на подоконник, тихо смеялся.

– Володя?!

– Черт возьми, я обязан был предположить… – Бардин вытер глаза. – Только честно, Дина, – каким по счету было бы мое предложение?

– Я не вела строгого учета, но, кажется, восемнадцатым, – без улыбки ответила она. – И поклянитесь, что после моего отказа вы не застрелитесь. Иначе это будет уже не предложение, а шантаж.

– Клянусь честью. – Бардин тоже перестал улыбаться. – Я слышал об Инзовском… Право, очень жаль его. Это был честный офицер и дело свое делал до конца. Шантажировать вас я не смогу, вы мне слишком дороги. Итак, вы мне отказываете, как прежним семнадцати?

– Да, – коротко проговорила Дина.

– Что ж… – Некоторое время Бардин молчал, глядя в залитое дождем окно. – Но скажите, Дина, что же вы намерены делать? Оставаться здесь?

– Меня все об этом спрашивают, а я не знаю, что отвечать, – глухо сказала Дина. – Наверное, вернусь в табор деда. Больше мне некуда идти.

– Дина… – Не глядя на нее, Бардин сделал несколько шагов по приемной. – Я, разумеется, не смею вам советовать, но… во что превратится ваша жизнь здесь? Вы ведь не цыганская гадалка с рынка, которая может заниматься своим ремеслом при любой власти. Вы – образованная женщина, прекрасная певица, вас боготворила вся Белая армия. Вы – в некотором смысле наш последний символ…

– Все символы, Володя, давно валяются в выгребной яме! – перебила Дина. – Меня ждут наверху для операции, так что, если возможно, давайте без высокопарностей!

– Простите… – Бардин явно смутился, неловким жестом полез во внутренний карман за портсигаром, и Дина пожалела о своем резком тоне. Приблизившись, она опустила руку на обшлаг грязной шинели.

– Это вы простите меня, Володя, я слишком устала за последнее время. Продолжайте, я слушаю вас.

– Я буду краток. – Бардин закурил, затянулся, поспешно выпустил дым в открытую форточку. – Дина, я не буду делать вам предложения. Я просто хочу, чтобы вы уехали со мной.

– Как это? – пожала плечами Дина. – В качестве кого?..

– В качестве моей невесты… или сестры… или кузины, да какая, черт возьми, разница, выбирайте сами! – Папироса сломалась в пальцах Бардина, махра посыпалась на затоптанный мраморный пол. – Дина, поймите, я люблю вас и не могу, слышите, не могу оставить здесь! Ни у красных, ни в этом оборванном таборе, где вам совершенно не место! И не спорьте, у меня тоже весьма мало времени! Тем более что я прав! Послушайте, завтра отходит «Безмолвный». Вы можете сесть на него со мной… и не надо так на меня смотреть! Повторяю, я не навязываюсь вам в качестве супруга или любовника, я знаю, что вы меня не любите, и стреляться из-за этого не намерен, в чем уже поклялся! Я просто предлагаю вам свою помощь! Если вам удастся устроиться в Константинополе без моего участия, я буду только рад. Ну же, Дина, решайте! Даю вам слово, с моей стороны это будет лишь братская, дружеская поддержка… а дальше уж как кривая вывезет.

– Спасибо, Володя… – шепотом сказала Дина, закрывая глаза, и Бардин, торопливо вытерев о край шинели испачканные махрой пальцы, снова обнял ее. Дина прижалась щекой к колючему ворсу его шинели и тихо повторила: – Спасибо. Я не ожидала, поверьте…

– Итак, ваше решение? – нетерпеливо глядя ей в лицо, спросил Бардин.

– Позвольте, я отвечу завтра.

– Но завтра будет уже поздно!

– Нет. «Безмолвный» отходит днем, я сама буду готовить раненых для отправки на нем. Завтра я и отвечу вам… если вы готовы ждать ответа. Если же нет – это ваше право. В любом случае я очень благодарна вам, и…

– Завтра утром я буду здесь, – коротко сказал Бардин. Поцеловал мокрую от слез руку Дины, поклонился ей и вышел.

Бухнула, впустив внутрь порыв холодного ветра, высокая входная дверь. Дина некоторое время стояла неподвижно, закрыв лицо руками. Затем, спохватившись, поспешно вытерла лицо передником и побежала к лестнице, ведущей наверх. Еще один удар двери заставил ее вздрогнуть и обернуться. Внутрь шагнул бородатый, грязный до самых глаз казацкий вахмистр.

– Сестрица, принимайте раненых, – усталым басом произнес он.

– Как – раненых? – опешила Дина. – Позвольте, мы же только утром взяли партию… Все переполнено!

– А у меня обоз из шашнадцати телег! – заорал казак. – Вон – всю улицу перегородили! И поспешите, сестрица, за-ради бога, не то ж кончаться начнут! И так растрясло по самое некуда…

– Боже мой, минуту, вахмистр, подождите! – Дина, спотыкаясь на скользких ступеньках, понеслась наверх.

– Сестра, сколько можно вас ожидать?!. – Худой сутулый врач вывернулся ей навстречу из смотровой, и Дина на всем лету врезалась в его плечо. – Больной на столе, а вы…

– Георгий Николаевич, там еще… – задыхаясь, выпалила Дина. – На шестнадцати телегах… Прямо с Перекопа… Боже, что нам делать?

Глаза доктора над белой повязкой потемнели.

– Не знаю… – хрипло ответил он. – Право, сестра, не знаю… Что ж, нужно как-то принимать…

– Но куда принимать?! Во всех палатах лежат на полу! И рук не хватает! И медикаментов, и перевязочных!.. В сестринской целая гора бинтов нестираных, когда же делать это все?!. – Дина почувствовала, что слезы снова подступают к глазам. Как раз в этот момент из смотровой выбежала Мери с тазом, полным окровавленных бинтов. Дина бросилась к ней. – Меришка, ты видишь, что творится?! Еще люди, еще раненые! Господи, как же нам быть?

– Что до меня, то я иду на операцию, – мрачно перебил врач. – Мери, помогите мне, а вы, сестра Дмитриева, занимайтесь приемом новых раненых.

– Одна?!

– Возьмите санитарку из хирургического, она, кажется, свободна. И…

– О, нет, Георгий Николаевич! – вдруг всплеснула руками Дина, и на ее бледном лице появилась надежда. – Подождите меня пять минут… Нет, десять! Через десять минут у вас будут новые руки!

– Но что же вы намерены… – начал было врач, однако серый вихрь уже промчался мимо него к выходу, оглушительно хлопнув дверью.

– Да что ж это такое! – вышел он из себя. – Мери! Немедленно на операцию, время не ждет! Но прежде отправьте вниз Иванцову из хирургического, пусть договорится с обозным и начнет прием! Будем надеяться, нашей Надин в самом деле удастся кого-то найти!

– Ей удастся, – заверила Мери, быстро моя руки под гремящим умывальником. – Я знаю, куда она пошла.

Выскочив из госпиталя и не отвечая на вопросы обступивших было ее казаков, Дина во весь дух, прямо по лужам, промчалась мимо грязных телег, заполненных ранеными, и понеслась вдоль облезшего зеленого забора. До рынка было рукой подать. «Боже, только бы оказались там… только б не ушли…» – молилась про себя Дина, придерживая на волосах белую косынку, которую рвал ветер, и уворачиваясь от холодных брызг дождя, летящих в лицо. Над головой пронзительно, тоскливо кричали взбудораженные чайки, в тон им гудели в порту отходящие суда, дождь перешел в ледяную, твердую крупу, по небу неслись свинцовые обрывки облаков.

Городской рынок оказался почти пуст, и таборных цыганок Дина увидела сразу же: пестрой оборванной стайкой они сидели посреди площади. Некоторые бродили по рядам, время от времени вяло приставая то к продавцам, то к покупателям, но людям было не до них, и цыганки, не настаивая, медленным шагом возвращались к своим. Одна только Копченка, чья желтая новая, еще не изодранная кофта виднелась издалека, лихо врала что-то немолодому господину с кожаным портфелем и взволнованным лицом. Но, несмотря на увлеченность своим делом, она первой умудрилась заметить ворвавшуюся на рыночную площадь Дину.

– Э, Динка, что такое?!. – Она бросила руку обеспокоенного господина с портфелем. – Иди, иди, брильянтовый, с богом, как я сказала, так у тебя все и будет, ступай… Что случилось, пхэнори, что ты как прижаренная мчишься?!

– Чаялэ, ради бога… – задыхаясь, едва выговорила Дина. – Там раненые… Много… Рук не хватает… Мы с Меришкой разрываемся, и гаджушки тоже… У вас все равно навара сегодня нет, помогите, прошу…

Некоторое время цыганки, сгрудившись в кучу, озадаченно смотрели на нее. Затем Ульяна насмешливо взмахнула рукой:

– Ты что, милая, ошалела?! Заняться нечем будто бы… Гаджэ небось наших детей не накормят, а я там убиваться стану да на всякую страсть смотреть! Сама мучайся, коли в радость, а нам…

Внезапно она прервалась на полуслове. Потому что Копченка, молча отделившись от кучки цыганок, решительно, ни на кого не обращая внимания, зашагала в сторону госпиталя. Потом, на ходу поправляя сползающий с волос платок, пошла с площади старая Настя, за которой, переглядываясь и пожимая плечами, тронулась стайка ее невесток. Оставшиеся посмотрели друг на друга, вздохнули… и поплелись следом.

В госпитале царил такой ералаш, что толпа босых гадалок, которые ввалились с центрального входа и немедленно рассыпались по этажам, никого не удивила. Незамужних девчонок отправили в сестринскую, разбирать и отстирывать бинты; взрослые цыганки под руководством Мери принимали внизу раненых, освободившиеся русские сестры побежали наверх, помогать при операциях. Госпиталь закипел, зазвенел от громких голосов, в коридор повысовывались заинтересованные лица больных, и Мери с Диной улыбнулись друг дружке, когда неожиданно из дальней палаты, где готовились к эвакуации выздоравливающие и легкораненые, раздался звонкий голос Юльки:

Покатились мои кольца – не собрать, не собрать,

Убежал мужик с другою – не догнать, не догнать!

– Вот разбойница, где только нахватывается… – проворчала Мери. – Ну, пусть поет, им полегче станет… Да вон ей уже и хлопают! Дина, слышишь?

– Лучше бы делом занималась… – буркнула подруга, хватая из шкафа целую стопку сложенного перевязочного материала и устремляясь с ним по коридору. – Мери, возьми там ящик с инструментом, его нужно немедля подготовить, Георгию Николаевичу уже через полчаса надо делать… Георгий Николаевич! Что опять случилось?! Осторожно, это же стираное!!!

– Прошу прощения, сестра! – Появившийся из-за двери и чуть не сбивший Дину с ног доктор возмущенно пыхтел. – Очень кстати пришлись эти ваши… родственницы, благодарю вас! Хотя и грязи нанесли, конечно… ну да что уж теперь, лишь бы поскорей… Мало мороки, так еще там, изволите видеть, господин полковник отказывается от операции!

– Что значит – «отказывается»? – нахмурилась Дина. – Что-то серьезное? Контузия? Он не в себе?

– Да нет, вполне в здравом уме! Рана поверхностная, но сильно воспаленная, наложение швов может быть весьма болезненно… Впрочем, подите, побеседуйте с ним сами, вам это как-то лучше удается… а у меня на уговоры нет времени, нет! У меня в солдатском – толпа нерезаных! Ступайте, Дина, ступайте, не ждите! Можете сами, кстати, и сделать, ничего сложного, вы с этим прекрасно справитесь, а господину полковнику будет, несомненно, приятней…

Конец фразы Георгия Николаевича потонул в конце гулкого коридора: доктор стремительно уносился в солдатское отделение. Пожав плечами, Дина повернулась в сторону некрашеной двери, откуда слышалось уговаривающее бормотание сестры и басистые увещевания рыжего плечистого казака, стоящего на пороге палаты:

– Ваше благородие, вам же ж не только я, а вот и сестрица объясняет, что надо бы наркозу! Без наркозу ведь одну скотину режут, а у вас вон какая борозда надулась! Уж давайте по-хорошему, так оно и быстрее будет…

Его решительно перебивал сердитый голос полковника с чуть заметным кавказским акцентом:

– Гулько, не смей приказывать старшему по чину, совсем распустился! Пошел вон! А вам, сестра, повторяю: не стоит тратить эфир на всякие пустяки! Зашивайте так, истерики не закачу, я боевой офицер, а не институтка! Там в обозе прибыли мои солдаты, есть тяжелые раны, поспешите с наркозом туда и… извольте выполнять приказ! Моя задача – погрузить до завтра всех, кого возможно, а вы теряете время!

Бинты вдруг посыпались из рук Дины на затоптанный пол. Беззвучно охнув, она поднесла руки к горлу, и Мери увидела, как трясутся пальцы подруги, как на глазах становится мертвенно-серым ее лицо.

– Ме-риш-ка… – тающим, чужим голосом едва выговорила она. – Мери… как же… Ты слышишь?.. Это же… – и, не договорив, опрометью бросилась в палату.

Рыжий казак, заметив Дину, едва успел шагнуть в сторону.

– Вот, Диночка Яковлевна, сами полюбуйтесь, что за… – начала было сердитым тоном немолодая сестра, стоящая у койки, но, взглянув в лицо ворвавшейся в палату Дины, умолкла на полуслове. Мери вбежала следом. Она увидела сидящего на койке, раздетого до пояса человека, мощная фигура которого сплошь была покрыта зажившими и свежими рубцами. Левое плечо полковника все оказалось в сгустках засохшей крови. Кровь еще сочилась, медленно, словно нехотя, из широкой сабельной раны. Грязное смуглое горбоносое лицо было изуродовано свежим шрамом наискось, но даже он не мог скрыть молодости раненого. Из-под сросшихся бровей упрямо смотрели черные блестящие глаза.

Дина качнулась, схватившись за дверной косяк.

– Зурико… – беззвучно выговорили ее побелевшие губы. – Зурико…

Полковник приподнялся с койки. Лицо его стало сперва недоверчивым, потом растерянным.

– Дина? Ты?! – И чуть слышно, хрипло, совсем по-детски: – Ва-ах…

Дина кинулась к раненому с коротким нутряным криком и, упав на пол перед койкой, намертво прильнула к его коленям.

– Дина…

– Зурико… Зурико… Ты… ты…

– Дина… девочка моя… – Зураб Дадешкелиани вдруг резко, всем корпусом повернулся к двери, где стоял рыжий казак. Кровь толчками пошла из раненого плеча, но полковник не заметил этого.

– Гулько, не смей меня будить, пристрелю! – глухо, с угрозой пообещал он. – Ты, сукин сын, всегда будишь, когда…

– Не надобно стрелять, ваше благородие, – буркнул Гулько, ожесточенно скребя затылок и не сводя глаз с Дины. – Как есть не спите…

– Ты не спишь, нет… Зурико, чемо сакварело, суло чемо, шен – чеми цховреба хар…[66] Видишь, я все помню по-грузински, ты не спишь… Боже, я знала, я с самого начала знала и не верила, я никому не верила, я чувствовала… – задыхаясь от слез, твердила Дина. – Господи, какое счастье, какое… Боже мой, теперь я что угодно выдержу! Что бы ни послали нам – все…

– Зурико, я тоже здесь, – послышался слабый голос от дверей.

Княжна Мери, улыбаясь и вытирая бегущие по щекам слезы, подошла к залитой кровью койке. И, внезапно ослабев, села рядом с братом и закрыла лицо руками.

Зураб вдруг зажмурился с такой силой, что Мери поняла: он в самом деле думает, что спит, и пытается проснуться. Давя рыдания, размазывая по лицу слезы, девушка торопливо заговорила:

– Это я, Зурико, это Дина, мы правда живы, здоровы… Ты в своем уме, и это не сон! А мама умерла… И родители Дины тоже, но ты… Ты…

Голос княжны оборвался. Слезы плотной горячей пеленой застлали глаза, и лишь несколько минут спустя Мери смогла заметить, что в палате густо столпился народ: врачи, всхлипывающие сестры, сумрачные раненые из соседних палат… и цыганки с открытыми ртами, ошалело глядящие на Дину, которая взахлеб рыдала, уткнувшись в колени чужого, полураздетого, залитого кровью мужчины.

– Диночка… – шепотом позвала она, трогая подругу за руку.

Та, всхлипывая, подняла голову, Увидев застывшую в дверях родню, внезапным прыжком вскочила на ноги. И громко, сбивчиво, глотая бегущие по лицу слезы, заговорила по-цыгански:

– Этот гаджо, брат Меришки, – мой муж! – Цыганки изумленно, недоверчиво загомонили, и Дина повысила голос. – Он мой муж! И другого у меня не было! Слышите – не было никогда!

Совершенно сбитые с толку таборные женщины изумленно переглянулись.

– Постой, постой, девочка, как же так? – озадаченно переспросила тетка Ульяна, теребя в пальцах бахрому вытертого платка и смотря то на бледное, решительное лицо Дины, то на напряженно вслушивающегося в непонятные для него цыганские слова Зураба. – Что ты говоришь? Этот гаджо – муж твой?.. То есть была ты с ним?

– Была, раз жена ему! – отрезала Дина.

– А как же… А Сенька-то наш что же? Он-то знает? Дэвлалэ, что на свете творится… Ромнялэ, да как же так-то?..

– Сенька?.. – На минуту Дина задумалась. А затем лихорадочно огляделась по сторонам. – Икона есть? Хоть какая-нибудь? Дайте мне, ради бога, икону!

Рыжий Гулько бережно снял висящую в углу палатную иконку Спаса. Дина благодарно улыбнулась казаку дрожащими губами, осторожно взяла икону, рукавом смахнула с нее пыль и паутину и повернулась к цыганкам. Слезы градом бежали по ее лицу, но слова звучали размеренно и внятно.

– Слушайте, что скажу! Наш Сенька ко мне никогда, слышите, никогда пальцем не притронулся! Он – брат мне! И всегда только братом был! Если бы не Сенька, я уже в могиле лежала б! Самый лучший человек он на земле! И если хоть кто скажет про него худое слово – прокляну навек! – Она перевернула икону. – И пусть Бог моего отца вот так в гробу перевернет, если я хоть словом солгала! – Дина приложилась губами к теплому лику Спаса, перекрестилась, и цыганки машинально перекрестились тоже.

– Постой, пхэнори, а как же рубашка-то твоя… А как же… – начала было снова Ульяна. Но в эту минуту из коридора раздался голос врача:

– Почему митинг в палате? Что тут происходит? Где сестра Дмитриева, здесь должна быть операц… Дина! Что вы делаете?! Почему вы так зареваны, это же самое элементарное ранение! Немедленно прочь посторонние из палаты, и…

– Господи! – вскочила, опомнившись, Мери. – Зурико, чем мы занимаемся! У тебя рана воспалена, кровь не останавливается, немедленно сюда эфир…

– Никакого эфира, Мерико, – мягко, но решительно перебил ее Зураб. – Доктор, объясните моим жене и сестре, что эта царапина легко штопается без наркоза. И начинайте с богом.

– Вашим – кому?.. – растерянно переспросил доктор. Но от дверей подтверждающе загалдели раненые:

– Так и есть, ваша милость! Жена! И сестра! Вот ведь чудо, счастье-то какое…

– М-м… что ж, тем лучше, – после недолгой заминки отозвался доктор. – Знаете, в последние годы меня уже трудно удивить, но…

– Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса… – прошептала Дина.

Она уже была почти спокойна и методично, аккуратно разбирала на столе хирургические инструменты. Мери отошла мыть руки. А врач сердито сказал:

– Вы, господин полковник, отчасти правы, там, в солдатском, – и брюшные, и головные ранения, так что, видимо, вам придется потерпеть. Сестра Дадешкелиани, дайте ему спирта! От этого, надеюсь, вы не откажетесь?

– Никогда! – заверил Зураб.

– Так быстрее же, вот наказание! Дина, Мери Давидовна, я все понимаю, чудеса, волнительность и прочее – но вы обе мне еще нужны сегодня! Не дай бог, опять подвезут обозик-другой! Ни рыданиям, ни молитвам сейчас не время! Родня – прочь из палаты сию минуту! Господа, и вас я тоже попрошу… Мери, вы справитесь здесь сами, я могу наконец заняться делом?..

– Разумеется. – Мери уже вытирала руки.

– Я готова, Меришка. Не бойся, я не плачу, я спокойна, я все вижу…

Дина подошла, держа в руках лоток с инструментами. Мери, закусив губы, уже цедила в круглую медицинскую банку спирт из большой бутыли. Из банки спирт отправился по назначению, после чего Зураб глубоко вздохнул, закрыл глаза, растянулся на койке и сказал, что теперь с ним можно свободно делать все, что угодно. Гулько перекрестился, отвернулся и зажмурился. А Мери, взяв в руки кривую иглу с проспиртованной нитью, принялась стягивать края длинной, воспаленной, кровоточащей раны.

Таборные цыганки вышли из госпиталя поздним вечером, когда все прибывшие с обозом раненые оказались разобраны по палатам, освобождены от грязной, окровавленной формы, кое-как помыты, подготовлены к операциям и уложены спать – на койках, на полу, на невесть откуда взявшихся лавках и сдвинутых мешках. Женщин шатало от усталости – так же, как и доктора Георгия Николаевича, вышедшего лично поблагодарить «цыганских санитарок» за неоценимую помощь. Он присовокупил, впрочем, что такого гвалта не слышал в этих стенах никогда и голова у него, вероятно, будет теперь разваливаться до самого входа в город красной конницы.

– Так это ж с часу на час, яхонтовый вы наш… – утешила его старая Настя, и женщины невесело заулыбались.

Доктор был прав: до конца дня, помогая при операциях, стирая бинты и моя полы, цыганки на весь госпиталь перекрикивались друг с дружкой на своем языке, обсуждая увиденное и услышанное, и оконные стекла звенели от их взволнованных голосов.

– Весь день коту под хвост пошел, ромнялэ, – грустно сказала Ульяна. – Помочь гаджам помогли, а в торбу ничего не положили. Дети в таборе целый день голодные… И мужики… Сейчас всем табуном от них кнута-то и схватим!

– У меня кус сала есть, – устало откликнулась из темноты Копченка. – И картошка, и пшенки малость… Я на кухне у них покрутилась, мне отсыпали.

– А это-то откуда?! – поразилась старая Настя, увидев тускло блеснувшую в Юлькиных руках бутыль.

– У доктора отлила потихоньку… – усмехнулась Копченка. – У него этого там много…

– Вот бедовая! – покачала головой Настя. – Не заметил доктор-то?

– А… До меня ему, что ли?.. И табачок вот есть немножко, я по палатам побегала, погадала, всем сейчас надо-то… Авось подобреют мужики наши!

– Золото ты у нас неразменное! – искренне произнесла Настя, обнимая невестку за плечи. – В каждую б семью по такой добисарке – цыгане горя бы не знали!

– Вот ведь дела, вот ведь дела на свете творятся, ромнялэ… – задумчиво протянула Ульяна, поглядывая на черное, беззвездное небо и ежась от частых ударов дальних орудий, от которых, казалось, содрогалась земля под ногами. – И ведь правда все истинная, Динка же на иконе при всех нас забожилась! А как она в гаджа того вцепилась, а?! Меня аж слеза прошибла, никогда я эту ледышку такой не видела! Мать-то ее знала? Как думаете? И где Динка этого гаджа только подхватила? В Москве, поди, еще?

– Знамо дело, что в Москве! Раз он брат Меришкин!

– Эх, вот ведь жаль, что Меришка сама в больничке осталась! Она бы все как есть нам рассказала!

– Рассказала бы, жди! – фыркнула Симка. – У нее там брат кровный нашелся, с того света, считай, вернулся, чудо небесное… а ей только с тобой балясы разводить! Заняться будто теперь нечем больше!

– Уедет ведь наша Меришка… – вдруг горько вздохнула Брашка. – Уедет с братом за море… Конечно, с братом-то лучше, все родная кровь, уже не сирота… А кто нам теперь будет сказки про мертвяков рассказывать?

– Дуры вы дуры, одна чепуха на уме! – хмыкнула Ульяна. – Вы вот что мне лучше скажите – кто ж тогда нашу Динку в Смоленске весной ссильничал? Кто?! Если не Сенька-то? Парень чужой грех покрыл, уж теперь-то ясно… знал, видно, откуда-то про Динку с гаджом… Да и все мы чуяли, что неладно там, только ведь не знали ничего… Но кто-то же ее, бедную, тогда обидел?

– Может, они с Сенькой это нарочно? – неуверенно предположила одна из молодых женщин. – Ну… чтоб цыгане поверили скорей?

– Что – нарочно? Морду Сенька ей разбил нарочно? Всю одежу порвал?! – напустилась на нее Ульяна. – Ты что, не помнишь, какой он Динку тогда на двор ввел? Лоскута живого на девке не было! Битая вся сверху донизу! Плакала – остановиться не могла! Нет, чаялэ, так не притворишься, все правда было!

– Кто-то другой это сделал! – объявила Танька. – Вы слышали, слышали, как она сказала: «Если бы не Сенька, так я б уже в могиле была»? Значит, кто-то с ней это сотворил, и Динка уж руки на себя наложить хотела! Или тот, другой, ее убить пытался, а Сенька не дал!

– Кабы знать – кто… – вздохнула Ульяна. – Вот скажите мне, чего эта дура Динка молчала, а? Уж цыганам могла б сказать, братьям! Они того ирода за сестру убили бы запросто! Нет, девки, не пойму я ничего… Врала она нам, что ли?

– На иконе-то? – укоризненно сказала Брашка. – Как это можно?

– А, ей теперь что… Уедет завтра – и никого нас боле не увидит, чего бояться?

– А Бог на небе? От него тоже уедет?!

– Хватит вам, дурищи, – раздался вдруг из темноты мрачный голос старой Насти, и цыганки смолкли как по команде. – Ей-богу, языками мелют, будто не устали… Динка чистую правду сказала. И про себя, и про этого гаджа, и про Сеньку нашего. Я знаю. И всегда знала. Мне-то поверите или тоже на иконе забожиться?

– Тетя Настя, а… – осторожно, запнувшись, начала Брашка. – А кто Динку в Смоленске тогда… ты тоже знаешь?

– Нет, – отрезала старуха. Краем глаза она видела, как горят из темноты, словно кошачьи, широко открытые глаза Юльки. – Никто не знает. И теперь уж не узнает. Да и ни к чему вам.

– А почему?.. – начала было Ульяна.

Но старая цыганка взглянула на нее так, что у той по спине побежал холодок, и повторить вопрос она не решилась. В молчании цыганки пошли по пустым темным улицам. И никто ни о чем не спросил, когда старая Настя вдруг распорядилась:

– Вы ступайте, девки, а у меня тут в городе еще дело есть. Деду моему скажите, что утром буду, пусть не беспокоится.

После полуночи небо над Керчью неожиданно прояснилось. Тучи разошлись, освободив чистую фиолетовую полосу с тонким, склонившимся над заливом месяцем. В офицерской палате, отгороженная книгой, горела свеча, которая уже совершенно оплыла и вот-вот грозила погаснуть, хотя рыжий Гулько, дремавший на полу у порога, уже несколько раз поднимался и заботливо очищал пальцами тонкий фитилек. На всех койках спали, в углу кто-то скрипел зубами, хрипло ругался во сне. Слабый лучик месяца, проходя сквозь пыльное стекло, тянулся через подоконник к койке полковника Дадешкелиани. Тот спал, спокойно и беззвучно, и лунный свет четко очерчивал в темноте его запрокинутый профиль.

Скрипнула дверь, вошла Дина. По ее походке видно было, как страшно, смертельно она устала. Гулько поднялся ей навстречу.

– Что ты встаешь, сиди! – чуть слышно сказала Дина, подходя к койке Зураба. – Ну, как он, Федор? Как дышит? Жара нет?

– Как есть спит спокойно, Надежда Яковлевна! – заверил Гулько.

– Ничего не просил? Не бредил? Доктора не звали?

– Да вы не беспокойтесь… В лучшем виде спит, оно и слава богу… Чего не спать, когда можно? Трое суток, почитай, в седле-то…

Но Дина все же склонилась над спящим, потрогала его лоб. Облегченно вздохнув, отошла к дальней койке, на которой стонал другой раненый, дала ему попить из чайника, осмотрела повязку и лишь после этого присела на край койки Зураба.

– Вы бы, Надежда Яковлевна, тоже поспали, – озабоченно произнес Гулько. – Какую ночь уж тут с ног сбиваетесь?

– Вторую. Хотя, подожди… Уже третью. Да, ты прав. – Дина слабо улыбнулась. – А знаешь, спать совсем почему-то не хочется.

– Это от восторгу, – уверенно заявил Гулько. – Этакое счастье на голову упадет – так какой уж тут сон…

– Но как же это возможно, как возможно… – медленно выговорила Дина, не сводя глаз с лица спящего Зураба. – Понимаешь, зимой мне рассказали наверное, рассказал верный человек, тоже дроздовец, дворянин… Его уже нет, царство ему небесное… Он сказал, что Зурико был убит в атаке, зарублен красными под…

– Под Бесскорбной, – закончил за нее Гулько. – Верно, так все и было.

– Но как же?..

– Вы ж сами видите, на нем места живого нет! Весь как есть изрублен был, долго не давался нашим-то…

– Вашим?..

– Ну да ж! Я тогда еще при красных воевал, от атамана Каледина к ним попал, полстаницы нашей, вся голота, у них крутились, – не спеша растолковал Гулько и, заметив ужас в глазах Дины, чуть заметно усмехнулся. Помолчав, продолжил: – Слышу, после атаки наши кричат: белого полковника зарубили! Мне интересно стало глянуть, подъезжаю, вижу – а то ж наш поручик Дадешкельяни, у коего я в германскую в денщиках бегал! И ничего не дохлый, а очень даже еще дышит! Хоть и в кровянке сплошь и по всему видать, что кончается! Ну, тут я умную личность себе сделал и гуторю ротному командиру: «Товарищ Антонов, я этого полковника знаю, служил у Каледина при нем, очень важный чин у белых, много чего знает, так что даже и слава богу, что жив еще. Он вам все как есть расскажет – и про дислокации, и про орудия, и про расположения частей…» Вру как сивый мерин, потому что думаю – не зарубили б его до смерти, пленных-то мы тогда никаких не брали, тягость только лишняя… Ну, видать, хорошо я врал, поверили. И велели мне раненого в обоз волочить да перевязывать. Я так и исполнил, а ночью мы с господином полковником и оторвались с богом!

– Но как? Куда?! – всплеснула руками Дина. – Он ведь был при смерти!

– Точно так, был, – охотно подтвердил Гулько. – Я его поперек седла положил. Мой аргамак сильный был, вывез, слава угодникам, и еще одну лошадь я в смену взял. Ночь проскакали, и навстречу – ни разъезда, ни цепей, все после боя отдыхали, а ночь-матка безлунная, покрыла нас… Через Уруп на рассвете переправились, я в лозняке господина полковника сгружаю – дай, думаю, гляну, может, уж мертвый… Смотрю – мать честная, дышит! Пять дней я с ним в камышах на острову просидел, потому – места мне знакомые, в лагеря мы туда ходили. А на шестой день Зураб Георгич уж верхом уселся, и подались мы с ним на Кубань до генерала Бабиева.

– Спасибо, родной, спасибо… – прошептала Дина, обнимая смущенного казака за шею и целуя в шершавую небритую щеку. – До конца дней своих за тебя бога молить буду… Ты, верно, попал к красным по недоразумению? Тебя заставили?

– Никак нет, сам пришел, – усмехнулся Гулько. – Они ж землю обещали, барышня, так чего ж было не пойти? Кабы не господин полковник, я б у них и по сей день воевал. Только ж я Зураба Георгича бросить не мог, за мной должок был. Он меня еще в Пруссии, на Мазурских, из атаки на себе вынес. А допрежь, пока я у него в денщиках бегал, он мне ни разу сапогом в зубы не сунул. И ни на одного солдата ни в жисть голоса не поднял, а другие-то охвицеры вы б слыхали как!.. Так что вот такие дела, барышня…

Он обстоятельно скрутил козью ножку, насыпал махры, прикурил от мигающей свечи. Дина молча смотрела на него.

– Про вас-то Зураб Георгич завсегда помнил, – помолчав и глядя через плечо Дины в черное окно, произнес Гулько. – Сколько раз мне говорил, что, мол, в Москве у него жена осталась, Дина, цыганка-певица, лучше которой на всем свете нету… и что он ночей спать не может, чтоб про нее не думать, все в глазах ее очи стоят…

– Федор, хватит врать, – послышался вдруг спокойный голос с койки, и Дина подскочила от неожиданности. – Ничего подобного я тебе не говорил.

– Говорили-говорили, ваше благородие, – ничуть не растерялся Гулько. – Ну, может, другими словами, но я-то, как вы, нипочем не выражусь! И стихов никаких не знаю про нетленную красу! А стихи-то хорошие, уж сколько разов я вас просил на бумажку мне списать, так и не удосужились, а теперь уж когда…

– Я тебе напишу! – пообещала Дина, глядя при этом на Зураба блестящими от слез глазами. – Я знаю эти стихи, помню все строчки… Зурико, почему ты не спишь? Напрасно, тебе нужно… Рана не болит?

– Ничуть, – поморщился Зураб, с трудом садясь на койке и обнимая Дину здоровой рукой.

– Зурико, Зурико, люди кругом, что ты… – закрывая глаза, ахнула она. – Ради бога, что ты делаешь, это нельзя…

– Девочка моя… – Зураб, не слушая слабых возражений жены, непрерывно целовал ее губы, висок, выбившиеся из-под косынки волосы. – Я до сих пор не верю… Я ведь сейчас не спал. Лежал, слушал, как ты разговариваешь с Федором, и думал: вот утром проснусь, пойму, что ничего этого не было, посажу людей на корабль и…

Он осекся, не закончив фразы, но Дина сразу же тревожно осмотрелась и схватила револьвер полковника, лежащий на подоконнике.

– Пусть лучше останется у меня!

– Дина!.. – страшно смутился Зураб. – Что ты выдумала, право?.. Я ничего такого не имел в виду! Отдай немедленно, он заряжен!

Дина, подумав, отдала револьвер, но не Зурабу, а Гулько, который, хмыкнув в рыжие усы, через голову Дины вернул оружие крайне сконфуженному полковнику.

– Да вы не переживайте, Надежда Яковлевна, не станут они, – заверил казак. – Теперь-то зачем, когда вы при них?

– А где Мери? – помолчав, спросил Зураб. – Разве она не здесь?

– У нее свободный час, она убежала к нам на квартиру собирать вещи. К утру вернется.

– Гулько, у тебя есть закурить? Впрочем, у тебя всегда все есть… Спасибо, давай сюда. О, черт, как же хорошо, даже есть не хочется… Что ж, брат, завтра мы грузимся на «Безмолвный», и нам с тобой нужно будет…

– Ваше благородие, – вдруг сказал Федор, задумчиво глядя на всплывающее над его папиросой синеватое облачко дыма. – А я-то ведь, с вашего дозволения, останусь.

– Как – останешься? – опешил Зураб. – Где?!

– Здесь, в Расее…

– Гулько, ты опять пьян, – убежденно произнес полковник. – Ну конечно, и спиртом несет! Кто тебе только налил?! Ложись, бандит, спать, а завтра…

– От вас, Зураб Георгич, не меньше несет! – слегка обиделся Гулько. – И ничего я не пьян, будешь тут с полбанки-то… Ну, сами посудите, чего я за море поплыву? Вам, понятно, нужно, вас тут живым не оставят, как красные подойдут, а я кому сдался? Опять же, в листовках ихних всем помилование обещали…

– Федор, ты рехнулся? Кому ты поверил? Будто бы ты не видел, как…

– Видел не меньше вашего. Ну и что? Мы, что ль, такого не творили, когда города вслед за красными брали? Но только я – личность малозначащая, солдат простой, шесть лет воюю… А они землю обещают и теперь уж, верно, дадут… Коли господа-то все через море подались.

– Гулько, Гулько… Право, брат, ты с ума сошел! – Зураб покачал черной курчавой головой, недоверчиво глядя на своего бывшего денщика. – Ничего тебе, дурню, не дадут. И как бы еще не расстреляли.

– Нет такого закона, чтобы трудовой элемент расстреливать!

– Да какой же ты трудовой элемент, когда воевал у Врангеля?!

– Не у Врангеля, а у вас! Тьфу мне, не в обиду будь сказано, на вашего Врангеля! Только и сумел, что людей вовремя за море вывезть, и на том спасибо… Нет, Зураб Георгич, вы уж меня простите, а я домой хочу. – Гулько потянулся, мечтательно улыбнулся. – Приеду в Галаховку… На робят своих погляжу, на Фроську… ежель она, конечно, меня ишо дожидает. С четырнадцатого году, как меня забрали, не видались, шутка ль! Вожжами ее взгрею…

– За что? – грустно спросил, глядя в сторону, полковник.

– За гулевание, понятно дело…

– Может быть, она вовсе не позволяла себе… Может, она тебя, дурака, ждала?

– Кто – Фроська?! – искренне удивился Гулько. – И господь с вами, ваше благородие! Да где ж это можно, чтоб баба без мужика шесть годов себя держала? Может, другая какая, у коей ни зада, ни титек, ухватиться нашему брату не за что… А моя Фроська – ух, огонь-баба! Она нипочем не смогет… Баба – она ведь тоже божья тварь, у ней существо требует, никуда не денешься…

Гордость в его голосе была такая, что Зураб невольно улыбнулся.

– Если ты это понимаешь, то за что же – вожжами?..

– А порядок-то быть должон? Без порядку что – одно столпотворение… Ох, скорей бы! Даже и красных дожидаться тут не буду, степью махну, вот только вас с супругой и сестрицей отправлю – и с богом!

– Делай, как знаешь, – отворачиваясь, мрачно сказал Зураб. – Только все же напрасно ты это… Помяни мое слово, тебе еще придется жалеть.

Гулько ничего не ответил. Докурив папиросу, он аккуратно ссыпал горячий пепел в карман шинели, обернулся… и вдруг, взглянув на полковника, молча поднес палец к губам. Удивленный Зураб скосил глаза и увидел, что сидящая рядом Дина спит, положив голову ему на плечо и крепко держась за его руку.

– Три ночи барышня на ногах, ваше благородие… – шепотом произнес Федор. – Вы уж пристройте ее половчее, а мы с вами выйдем, покурим по-людски… Здесь-то нельзя, фершал ругается, и так уж надымили…

Зураб кивнул и начал осторожно укладывать Дину на койку. С раненым плечом ему удавалось это плохо, но Дина не проснулась и только, когда Зураб попытался высвободить свою ладонь, во сне, не открывая глаз, сильнее сжала ее. Он вздохнул, передал зажженную папиросу Гулько и медленно опустился обратно на койку рядом со спящей женщиной.

В крошечной комнатенке с ободранными стенами горела керосиновая лампа. Рыжий круг света падал на брошенные в обшарпанное кресло платья, скомканные чулки, свисающую со стола шаль в красных и черных розах, дверцу распахнутого шифоньера и сидящую на полу среди всего этого бардака княжну Мери. Она сидела так уже полчаса, несмотря на то что смертельно хотелось спать, а вещи до сих пор не были собраны. Изредка девушка машинально протягивала руку, чтобы погасить лампу и зажечь свечу, экономя таким образом керосин, но тут же вспоминала, что беречь его теперь не надо, что сегодня их последняя ночь в России и что завтра они покинут эту землю навсегда. По лицу Мери, медленные, горячие, текли слезы, и ей уже надоело их вытирать.

В дверь тихо, но твердо постучали, и княжна вздрогнула. «Ну вот, из госпиталя! Опять прибыли раненые, нужно бежать, а я ничего не успела собрать! Бедная Дина разрывается там без меня…» Она торопливо вскочила и кинулась к двери.

– Это я, девочка, не пугайся, открывай, – послышался знакомый спокойный голос.

Радостно ахнув, Мери распахнула дверь, и в комнату не спеша вошла старая Настя.

– Собираешься? Ну, дело, дело… – Черные большие глаза старой цыганки пристально вгляделись в лицо Мери. – А ты, кажись, ревешь? Что это ты, дочка, вздумала? От счастья, что ли, не успокоишься никак?

– Да… счастье… – чуть слышно произнесла Мери. – Тетя Настя, ну что там наши? Ничего не говорят про Дину?

– Да только про нее и говорят, – усмехнулась старуха. – Теперь еще год будут языки чесать, сороки, да и бог с ними, другой забавы-то нет. А Динке нашей пошли господь счастья с твоим братом… видно, что человек хороший. И тебе теперь легче будет.

– Не… бу… дет… – вдруг хриплым голосом выговорила Мери.

Настя быстро взглянула на нее, села на пол, потянула за руку – и через мгновение княжна уже горько, отчаянно плакала, уткнувшись в колени старой цыганки.

– Тетя Настя, тетя Настя, тетя Настя-а-а… Я не могу, не хочу… Я все понимаю – Зурико, он жив, это такая радость, я чуть не умерла от счастья, когда увидела… Кроме него, у меня никого нет… Он и Дина… Мы вместе должны быть, мы… Ведь в Турции может оказаться еще хуже, мы там никому не нужны… Надо вместе держаться, но… но… Я не могу-у-у-у, господи, за что же мне это, я не могу…

– Ну, видишь, доченька, сама все понимаешь. – Старая Настя спокойно, неспешно гладила ее рассыпавшиеся из прически волосы. – Это ведь верно все, девочка, – то, что ты говоришь. Брат, родная кровь. Да еще, почитай, с того света к вам с Динкой возвернулся. Раз в жизни у людей этакое чудо случается, а у некоторых и вовсе не бывает.

– Я знаю, знаю… Но…

– Я тоже знаю. Думаешь, не пойму, с чего ты воешь? Все понимаю… У меня, думаешь, сердце не рвется, оттого что ты уходишь? Ты же нам родная, ты – наша… Я, грешным делом, уж надеялась, что всю жизнь с нами проживешь, тебе ведь вроде и нравилось. За такую невестку каждый день свечи в церкви ставить можно. А не за невестку – так за дочку.

– Тетя Настя, ты так говоришь… Ты, может, слыхала что-то? – Мери вдруг подняла голову, уставившись в лицо старухи мокрыми отчаянными глазами. – Слыхала что-то о нем?.. О Сеньке?

– Истинный крест – ничего не знаю, – вздохнув, перекрестилась Настя. – Как и ты, каждый день жду. Но, Меришка… Ты ведь лучше меня видишь, что кругом творится. Пропадают люди на войне. Один раз моего Сеньку господь спас, так он, дурак, во второй раз зачем-то сунулся. И, может статься, теперь бог другого кого спасет. А его…

Она не договорила. Мери с новой силой, беззвучно и горько залилась слезами.

– Так чего ж тебе ждать, родненькая моя? Тебя, конечно, любой цыган с радостью возьмет, но ведь тебе другой-то не нужен, так ведь?.. Тебе со своей семьей быть надо. Ты ведь цыганка, а? – вдруг усмехнулась старая Настя, насильно поднимая голову Мери за подбородок и заглядывая в ее глаза. – А цыганка от своей крови, от брата своего никуда не пойдет!

– Не могу я… Видит бог, не могу, не могу…

– Сможешь. Это сейчас тебе тяжело. А время пройдет – утешишься и поймешь, что так лучше было. И бог знает, как жизнь повернется, – может, увидимся еще. – Настя незаметно вытерла ладонью лицо, шумно вздохнула. – Хватит воду лить, дочка, не гневи бога. Скоро светать начнет, а у тебя конь не валялся. Вставай. Помогу тебе шмотья собрать.

Но Мери, разом как-то ослабев, потеряв и силы, и волю, все плакала и плакала взахлеб, обхватив голову руками и скорчившись на темном полу. Старая Настя больше не пыталась утешать ее и просто сидела рядом, изредка поглаживая рассыпавшиеся кудри княжны. Над крышами города уже начало чуть заметно сереть небо, когда горькие, протяжные всхлипы стали стихать, а потом и прекратились вовсе. Старая цыганка подалась вперед. Чуть слышно позвала:

– Доченька…

Ответа не было. Мери спала. Настя глубоко вздохнула, перекрестилась. Тяжело поднялась, держась за край стола, сдернула со столешницы шаль в красных и черных розах и, расстелив ее на полу, начала складывать туда вещи.

* * *

Над Керченским заливом занялось хмурое, сумрачное утро первого ноября. Зеленое от холода море морщилось короткими волнами, в него падала колючая снежная крупа из нависших над городом облаков. Их свинцовые кучи изредка пропускали острый, короткий солнечный луч, лезвием пробегавший по волнующейся толпе на набережной, по трубам и бортам судов, стоящих у причала, по серым плитам мола, уходящего далеко в море. Пронзительно, тоскливо кричали чайки, вторили им долгими гудками корабли. «Святая Софья» и «Эсхил» уже вышли на рейд. Эсминец «Безмолвный» принимал на свой борт остатки Дроздовской дивизии.

В госпитале, несмотря на предрассветный час, царила суматоха. Все, кто мог идти на своих ногах, уже находились на палубе корабля. Оставались раненые, которые с помощью сестер взбирались на телеги, немедленно отправлявшиеся в сторону порта. Но палаты были еще полны недвижными, которые свешивались в проходы между койками, тревожно переглядывались и умоляюще хватали пробегавших мимо сестер за одежду.

– Сестрица, милая, а нас-то? Гос-споди, сил нет подняться… Сестрица, нас-то хоть заберут? Ведь что ж будет, коли мы останемся? Перестреляют же всех, и добро, коли сразу, без мучениев… Дина Яковлевна, распорядитесь, ради Христа, чтоб и нас!..

– Успокойтесь, мы заберем всех, – твердо говорила Дина, останавливаясь на бегу и в сотый раз выдирая подол своей юбки из крепко вцепившихся в него рук. – Успокойтесь, это не Новороссийск, вывоз войск организован превосходно, вас никто не оставит! Вальков, не сметь говорить, что вы застрелитесь! Не сейте панику, как не совестно, вы же дроздовец! Повторяю – уедут все! Суда подходят каждый день, кто не уплывет сегодня – погрузится завтра! Главнокомандующий вывезет всех! Неваженко, милый, лежите спокойно, не волнуйте рану! Вечером еще отходят «Безупречный» и «Серапион», для раненых оставлены места! Сегодня полежите, а завтра, даст бог, дойдете до пристани сами, за вами вернется «Святая Софья»… Зураб!.. Господин полковник, ради бога, объясните им, они мне не верят! И распорядитесь, чтобы погрузили Валькова, ему легче, видите – уже готов устроить истерику, а люди и так еле держатся…

Полковник Дадешкелиани, еще бледный, но с самого рассвета наблюдавший за погрузкой и отправкой своих солдат, подходил к койкам и снова и снова повторял раненым слова Дины. Голос Зураба звучал уверенно и твердо, его могучая фигура в шинели внакидку с кое-как пришитым женой рукавом и заштопанными прорехами на спине внушала уверенность, и люди, слегка успокаиваясь, укладывались назад на койки. Те, кто полгода назад вырвался из страшного Новороссийска, ободряли остальных:

– Даст бог, все уплывем, братцы! Наш полковник врать не станет! Понемножку и заберут, а то куды ж всех разом, корабь еще потонет! Вот в Новороссийске весной цельный катер перевернулся, даже на рейд не вышедши, сколько народу утопло, да орудия! А чичас без того можно… Обождать надо, и все… Я ж правду говорю, ваше благородие?

– Совершенную правду, Чириков, молодец, – спокойно отвечал Дадешкелиани, и Дина, в который раз обернувшись на бегу, улыбнулась ему. И тут же вздрогнула от истошного вопля Гулько:

– Дина Яковлевна, вас внизу господин штабс-капитан спрашивают!

– О-о-о, кого же там принесло… – простонала она. И тут же вспомнила: – Боже мой, это ведь Бардин! Зурико, ты помнишь Володю Бардина, я вас знакомила еще в Москве? Он тогда оканчивал юнкерское, а позже…

– Великолепно помню, – отозвался Зураб. – Мы с ним вместе воевали на Кубани, после я потерял его из виду, но ходили слухи, что он у Батюшина. Не знаю, впрочем, правда ли это. Так, стало быть, он здесь?

– Вы с ним вместе воевали? – тихо переспросила Дина. – Но… как же такое возможно? Это было еще у Каледина – до того, как Гулько спас тебя?

– Как раз позже. Бардин был адъютантом у Бабиева, его отправили в тыл после ранения, и уже там… В чем дело, доктор? Что это за крики? Я нужен?

Из палаты тяжелых ранений действительно доносились истерические вопли, перемежаемые страшной матерной руганью, и Дадешкелиани, не закончив фразы, поспешил туда вслед за врачом. А Дина стремглав кинулась вниз по лестнице в приемную.

Бардин ждал там же, где и вчера: у высокого окна под портретом Врангеля. Дина сбежала к нему по ступенькам.

– Володя, боже, как вы могли?! – задыхаясь, спросила она. – Ведь вы знали, вы все знали, как же вы могли так обойтись со мной?!

– Прежде всего позвольте вас поздравить, Дина, – сдержанно произнес Бардин. Он выглядел совершенно спокойным, и лишь веснушки ярче проявились на его побледневшем лице. – Мне уже рассказали… Это просто чудо, что все обернулось таким образом…

– Да! Разумеется! – язвительно перебила Дина. – А могло бы и не обернуться! И именно на это вы рассчитывали, не так ли? Вы же знали, боже мой, вы знали, что Зураб жив, вы воевали вместе с ним у Бабиева! И там, в Ялте, вы скрыли это от меня! Скрыли, хотя знали, как я мучаюсь без него! Но что вам было до моих мучений, у вас был собственный расчет! И он почти увенчался успехом – скорее всего, я уехала бы нынче с вами! Боже, господин штабс-капитан, как это низко, как вы могли…

– Не плачьте, Дина. У вас для этого нет более причин, – все тем же ровным, бесстрастным голосом проговорил Бардин. – Если позволите, я объяснюсь.

– В самом деле? – Дина резко вытерла слезы. – Ваше поведение нуждается в объяснении?

– Конечно. Вы мне слишком дороги, чтобы я позволил вам так думать обо мне. Разумеется, вы вправе мне не поверить… особенно теперь. Но, не говоря вам о том, что полковник Дадешкелиани жив, я думал прежде всего о вас и вашем спокойствии.

– Да неужели вам не стыдно?! – взвилась Дина.

– Ничуть. – На скуле Бардина резко дернулся желвак, он отвернулся к серому окну. – Совесть моя, Дина, совершенно чиста, поскольку я знал, что полковник Дадешкелиани находится на Кубани, где днем и ночью идут непрерывные бои. Я сам вернулся оттуда после того, как от корпуса Бабиева осталось менее четверти. Это мясорубка, в которой мало кто выживал. Мне не хотелось давать вам надежду на счастье… напрасную надежду. Подумайте сами, Дина, ведь вы более полугода были уверены, что ваш супруг мертв! Затем, представьте, некто, скажем, штабс-капитан Бардин, сообщает вам, что нет, жив и здоров. А спустя несколько месяцев или даже дней вы вновь получаете достоверные сведения о гибели полковника Дадешкелиани! Я боялся, что такое известие просто вас убьет! Или же вы сотворите что-нибудь над собой… Я видел ваше лицо, когда вы говорили о нем – помните, там, в вашем доме на Черешневой? Вы считаете, что я промолчал для того, чтобы воспользоваться вашим положением… а я, черт возьми, все эти месяцы трясся, что кто-то другой из воевавших дроздовцев расскажет вам правду! И, зная вас, легко можно было предположить, что вы кинетесь очертя голову на фронт! Тьфу, не дай бог… Ведь это в самом деле чудо – выжить в таком аду, Дина! Почти неделю удерживать Перекопские перешейки, довезти всех своих раненых до госпиталя… и встретиться там с собственной вдовой… Как ему, однако, невозможно повезло! – почти с бешенством вырвалось у Бардина.

Дина молча, широко открытыми глазами смотрела в его лицо.

– Здравствуйте, Бардин! – послышалось вдруг с лестницы, и полковник Дадешкелиани, придерживая сползающую с раненого плеча шинель, не спеша спустился по широким мраморным ступеням. – Вы живы, рад за вас!

– Взаимно, господин полковник, – спокойно ответил Бардин, отдавая честь. – Примите мои поздравления… с обретением семьи. Ваша супруга все лето поддерживала героизм наших войск своим искусством. Ее голос многие унесли с собой в могилу…

– Мне он три года снился по ночам, – медленно произнес Зураб, глядя не на Бардина, а на Дину.

Та вымученно, краем губ, улыбнулась, махнула рукой, но сказать ничего не успела, потому что с грохотом отворилась дверь и в приемную ворвалась княжна Дадешкелиани.

Похоже, собиралась Мери наспех: волосы ее были кое-как заплетены в косу, батистовая блузка измята, плотная накидка с капюшоном не завязана, шляпы и вовсе не было.

– Боже! Дина! Зурико! Я все проспала!

– Проспала?.. – с явным облегчением отозвалась Дина. – А я уж думала, что ты, глупая, опять сбежала… Где вещи? Ой, бабушка, здравствуй! И дед?!!

Следом за Мери в открытую дверь не спеша шагнул дед Илья и с интересом осмотрелся по сторонам. За ним, таща два пухлых узла, вошла старая Настя.

– Динка, ты не беспокойся, мы все увязали, ничего не забыли… Здравствуйте, господин полковник, как рана ваша?

– Слава богу, хорошо. – Зураб подошел к старикам цыганам, поклонился. Несколько смущенно спросил: – Это, видимо, у вас я должен просить благословения для венчания с Диной?

– Спохватились, ваше благородие… – проворчал дед Илья. – Ну, понятно, что лучше через три года, чем вовсе никак… только по-божески эдак-то не делают, вот что я вам скажу! Динка – цыганка, у нас свои законы!

– Дед, он хотел, честное слово, хотел еще в Москве, это я не позволила ему… – торопливо вмешалась Дина.

– А ты помолчи! – отрезал дед. – Что это за муж, коему позволять или не позволять баба может, а? Сколько горя, дура, сама через дурь свою хлебнула, а еще и рот открывает! Нешто бы тебя отец за него не выдал по-людски, кабы ты… Тьфу, говорить уж даже не хочется!

– Какого горя, Дина?.. Что с тобой было? – напряженно спросил Зураб, оборачиваясь к ней.

Но в это время старая Настя незаметно, но весьма ощутимо ткнула супруга кулаком в бок и поспешно объявила:

– А наши-то здесь, Динка! Приперлись все как один! Провожать вас с Меришкой пришли! Нас на пристань-то пустят?

– Разумеется… спасибо. – Дина потянула Зураба за руку, и они вдвоем опустились на колени перед растерявшимся Ильей.

– Благословите, дед, бабушка… – тихо сказала она. – Я виновата, ничего не говорила вам… но по-другому просто было нельзя. Благословите хоть сейчас… на жизнь и на дальнюю дорогу. Верно, больше не увидимся. Благословите здесь, на пристани мы уже не сможем…

– Диночка-а… – лицо старой Насти сморщилось, она заплакала.

Илья покряхтел, осмотрелся в поисках иконы и, не найдя, перекрестил Дину и Зураба просто так.

– С богом, ваше благородие… Динка, дэвлэса, мэк тумэнца бахт явэла, тэ дэл о Дэвэл бут чяворэн…[67] Держитесь друг за друга, никогда не отпускайте. Меришку… Меришку нашу берегите! Золотая она!

Мери, наблюдавшая эту сцену от подоконника, тихо заплакала, закрыв лицо руками. Подошедший Бардин молча протянул ей платок – к сожалению, уже после того, как княжна, звонко всхлипнув, вытерла нос рукавом.

– О-о… простите, Володя. Благодарю вас…

– Что ж, время выезжать, – произнес Зураб, поднявшись и переглянувшись с Диной. – Телеги загружены, все дроздовцы в сборе. Едем?

– С богом! – Дина бросилась в открытые двери.

Там, на широком дворе, уже стояли телеги с ранеными, их окружали те, кто мог передвигаться самостоятельно, – на костылях, с палками. Белели бинты из-под шинелей и фуражек, тускло, нерадостно блестели глаза из-под сдвинутых бровей.

– С богом, братцы, трогаем! – произнес полковник Дадешкелиани, и первая телега со скрипом выползла в открытые ворота.

Остатки Дроздовской дивизии покидали госпиталь под ледяным ветром, налетавшим с моря и бросавшим в лицо колючий снег. Пронзительно, горестно кричали чайки над головой.

Пестрая толпа таборных цыган, ожидавших у ворот, окружила Дину и Мери, смешавшись с серой солдатской массой. Многие из цыганок плакали; то и дело какая-то из них кидалась то к Дине, то к Мери и начинала взахлеб давать советы, которых почти не было слышно из-за свиста ветра, скрипа телег и разговоров вокруг. Молча, размашисто шагала сумрачная Копченка, обвешанная своими малышами: один был привязан за спиной, другой – на груди. В стороне, вместе с другими мужчинами, в длинной, до земли, кавалерийской шинели внакидку шел Митька Мардо. Он безразлично поглядывал узкими глазами на затянутое тучами небо и свистел сквозь зубы какую-то песню.

– Говорил этому поганцу – в таборе сиди, так он даже ухом не повел! – чуть слышно сказал Илья Насте. – Видит бог, убью я его когда-нибудь…

– Брось, – не сразу отозвалась та. – Он рта не откроет.

– Добро… Не то возьму смертный грех на душу. – Дед яростно сплюнул, еще раз свирепо покосился на сутуловатую Митькину фигуру и прибавил шагу.

Керченский порт был весь забит народом. Взволнованные провожающие стояли на пристани, на ступенях набережной, толпились на длинной, узкой стрелке мола, уходящей далеко в море. Отовсюду слышались разговоры, рыдания, причитания… Эсминец «Безмолвный» стальной горой высился у причала, и по его сходням беспрерывно поднимались люди. Подошедшие из госпиталя телеги немедленно начали разгружаться, раненых переносили на судно. Беженцы и офицерские семьи уже находились на борту. Пора было покидать Керчь. На рейде ожидала загрузившаяся часом раньше «Святая Софья», и ее протяжные гудки время от времени резали низкие свинцовые облака над морем.

Зураб Дадешкелиани обнялся с Гулько.

– Последний раз тебя, Федор, прошу: не валяй дурака, поехали!

– Последний раз, ваше благородие, говорю: извиняйте… Прощайте, не поминайте лихом. Бог даст, свидимся еще когда…

– Дина, Мерико, прощайтесь с цыганами, – отрывисто бросил Зураб. – Время вышло.

Мери молча упала в объятия старой Насти. Дину взволнованные цыганки передавали из рук в руки, обнимали, целовали, наперебой желали всего на свете. На Копченку она взглянула вопросительно, но та, не задумываясь, стиснула ее сильными, дочерна загорелыми руками так, что Дина охнула.

– Удушишь, глупая… – слегка отстранившись, она пристально, с едва заметной усмешкой посмотрела в лицо Юльки. – Что, рада небось, что я навек уезжаю?

– А ты думала – нет? – серьезно ответила Копченка. – Все равно я до самой смерти за тебя молиться буду. Обещала же. Я добро помню. Спасибо тебе, за все как есть спасибо, прощай. Береги тебя бог…

– И ты будь счастлива. – Молодые женщины молча, крепко обнялись. Захныкал разбуженный малыш, и Копченка поспешно склонилась над ним.

Зареванная тетка Ульяна вдруг завопила так оглушительно, что перекрыла гудок «Святой Софьи», и половина толпы на пристани обернулась к цыганке.

– Динка! Дэвлалэ!!! Главное-то самое забыли, вот курицы! Возьми, возьми скорей, девочка, прячь, это тебе! И Меришке!

– Что это? – спросила Дина, машинально принимая из рук цыганки небольшой узелок, связанный из красного в горошек платка. Узелок, несмотря на величину, был тяжелый.

– Так золотишко ж! Мы все в платок покидали, у кого сколько было… Там же, за морем, невесть что еще ждет вас, а есть-то каждый день хочется! Распродашь, авось на первое-то время хватит… Чего отпихиваешь, дура, бери! Родню обидеть хочешь?! Да там же половина твоего, мало ли ты за это лето в табор принесла? А за нас не бойся, мы конями знаешь как теперь богаты?! Мужики всем святым с утра до ночи молятся, чтоб власть этот табунчик на свою ривалюцию не отобрала!

– Спасибо… – сквозь слезы прошептала Дина, пряча узелок в сумочку. А старая Настя сунула в руки внучке узел побольше.

– А это – кура! И картошка печеная! И канорэ, как ты любишь! Кто знает, когда поесть удастся! А мужик – он как лошадь, не покормишь – с места не тронется!

У Мери на шее висли молодые цыганки. Брашка и Симка откровенно ревели и даже отказывались обниматься с уезжавшей подружкой:

– Бессовестная, бросаешь нас!

– Чаялэ, может, увидимся еще… – беспомощно шептала Мери. Горло давила жестокая судорога, говорить было невыносимо.

– Как же! Увидимся! На всю жизнь это! Ой-й-й, дэвлалэ, вот ведь горе-то какое-е-е…

– Замолчите, дуры! Доведете девку своим воем совсем! – зарычал на них дед Илья.

Мери подняла на него измученные, полные слез глаза.

– Эх-х… Прощай, невестушка. – Старый цыган крепко, до боли обнял ее, притиснув к синей сатиновой рубахе. – А ведь как мы-то с бабкой надеялись…

– Замолчи, дурак старый! – в сердцах крикнула Настя. – Замолчи, всю душу вырвал! Девочка моя, девочка моя, де-воч-ка моя…

– Даери… – с горестным всхлипом вырвалось у Мери. Но воздух над зеленым от холода морем разрезал еще один долгий гудок: это гудел уже «Безмолвный», готовясь отчаливать.

Дина бросилась по сходням вслед за Зурабом. Мери предложил руку стоявший рядом Бардин. Толпа цыган в который раз взорвалась слезами и пожеланиями, семья полковника Дадешкелиани вместе с последними ранеными поднялась на борт эсминца. И почти сразу же «Безмолвный» отчалил от пристани, и над толпой взметнулись платки и машущие ладони.

– Ну, вот и все… – вытирая слезы, прошептала старая Настя. И, внезапно вспомнив о чем-то, быстро огляделась вокруг. Лицо ее стало удивленным и испуганным одновременно, она тронула за плечо мужа. – Илья, а где Митька-то? Он, спаси бог, на корабль за ними не пролез?!

– Еще чего… Совсем с ума сошла? Я все время поглядывал, покуда вы завывали… – Старик ожесточенно мотнул головой в сторону мола.

Настя сощурилась и увидела на самом конце каменной стрелки знакомую сутуловатую фигуру в шинели внакидку. Митька стоял один, повернувшись к отходящему кораблю. Видно было, как ветер яростно треплет всклокоченные волосы Мардо и полы шинели.

– Слава тебе господи… – пробормотала Настя, перекрестившись. И с новой силой залилась слезами, глядя вслед отходящему эсминцу, с борта которого смотрели на берег навсегда покидающие Россию люди.

Полоса воды между «Безмолвным» и портом становилась все шире, и Мери, держась за стальной леер, не сводила с нее глаз. Слез княжна больше не вытирала, и они текли свободно, без конца. Не оборачиваясь, девушка знала, что за спиной ее точно так же смотрят на удаляющийся берег Дина и Зураб. Рядом с Мери стоял, что-то говоря и сжимая ее холодную, дрожащую руку, Бардин. В двух шагах громко, отчаянно плакала какая-то женщина, мужской голос тихо ругался страшными словами. Тоскливо кричали чайки. Мери закрыла глаза, и память, беспощадная память в который раз взметнулась перед ней волной. Сенька… Сенька… Огромные черные глаза из-под взлохмаченных волос, сумрачный взгляд. Сильные руки, широкие твердые плечи… Где ты? Больше никогда… Никогда, никогда… Ни его… Ни других… Никогда больше…

«Ты же нам родная, ты – наша…»

«Я не хочу уезжать…»

«Цыганка свою семью не бросит…»

– Я не брошу… Да, не брошу… – прошептала Мери сквозь зубы.

– Что вы сказали, княжна? – наклонился к ней Бардин.

Мери не ответила. «Безмолвный» начал разворачиваться для выхода на рейд.

В это время узкий солнечный луч внезапно прорвался сквозь облака и разом вызолотил забитую людьми палубу эсминца и стальное ограждение. Солнечные блики запрыгали на коротких морских волнах у борта, сделав их на миг по-летнему теплыми и ласковыми. Подавшись вперед, Мери смотрела на них расширившимися глазами. И решение пришло в ту же минуту, и горькая судорога мгновенно отпустила горло. Резко вытерев рукавом слезы, Мери рванула завязки накидки под подбородком.

– Володя, подержите…

– Мери, что с вами? – с испугом спросил Бардин, машинально ловя упавшую ему на руки тяжелую накидку. Следом полетел теплый шерстяной жакет.

Мери порывисто повернулась к брату и крепко прижалась к нему.

– Зурико, ты… Ты мне самый родной, но я не могу… Прости… Диночка, прости меня!

– Мери, в чем дело? – Зураб недоумевающе сдвинул брови.

Сразу все понявшая Дина, смертельно побледнев, вскричала:

– Не смей, несчастная, ты сошла с ума!!! Прокляну, не смей!

Но на палубу уже один за другим упали тяжелые ботинки, и Мери, оставшись в белой батистовой блузке и юбке, молча, стремительно перемахнула через леер.

В воздухе мелькнула взметнувшаяся копна черных волос. Раздался звонкий, сильный удар о воду, и толпа, единым движением подавшись к борту, взорвалась криками:

– В воду!.. Упала в воду! Боже, боже!

– Надо остановить эсминец! Капита-а-ан!

Но черная голова тут же вынырнула из зеленых волн, и Мери, не глядя на отходящий корабль, быстро погребла к берегу.

Зураб, яростно выругавшись, метнулся к борту. За ним, на ходу сбрасывая шинель, бросился Бардин.

– Ай, нет! Ай, дэвла, нет!!! Зурико, ради бога! Володя, вы тоже ранены, остановитесь! – Дина повисла на муже, одной рукой удерживая за рукав Бардина. – Вы утонете и не спасете ее! Она… Мери очень хорошо плавает… Она не остановится, ей надо на берег… Боже, дура, какая же дура, я так и знала…

– Спустите шлюпку! Зовите капитана! – громко кричал Бардин.

Но маленькая фигурка в ледяной воде упрямо удалялась в сторону оставленного берега.

– Диночка, не бойся… – донесся до эсминца последний слабый крик. – Я смогу… Я… плыву…

– Сумасшедшая… – горько, уже безнадежно прошептала Дина. – Сумасшедшая… Прощай…

Уже через несколько мгновений Мери поняла, что совершила смертельную ошибку. Море, обманчиво почудившееся ей теплым, оказалось страшно ледяным, холод в первую же минуту пробрал девушку до костей, до самого сердца, и движения рук и ног сразу замедлились. К тому же проклятая юбка пудовой тяжестью обвила колени, а когда Мери попыталась ее сорвать, то с головой ушла под воду. Чудом не задохнувшись, она страшным усилием вытолкнула себя на поверхность, но на это ушли последние силы.

«Все… Вот и все… Я сейчас утону… – равнодушно пронеслось в голове. Из-за качающейся перед глазами серой воды едва виден был берег, до которого казалось так близко. – Надо плыть… – мелькнуло в мутнеющем мозгу. – Как угодно… Надо плыть…» Запрокинув голову, Мери судорожно глотнула стылого воздуха, но сил больше не было, жгучий холод сковал ноги, потянул на дно, и ледяная вода вновь накрыла ее с головой.

А на берегу кричала, волновалась, суетилась толпа: все видели метнувшуюся с борта эсминца тоненькую фигурку.

– Это же Меришка! Наша Меришка! – дикими голосами кричали цыгане, носясь вдоль парапета набережной. – В воду прыгнула! Помогите, православные! Лодку давайте! Скорее, черти б вас взяли, утонет же девка! Вода зимняя, мерзлая!

Лодку с края пирса уже спускали; в ней, шатаясь, стоял и матерился на весь порт рыжий Гулько.

– Не лезь… Не лезь, говорю, стадом в лодку! – командовал он. – Один кто-нибудь ко мне – и будя! А ну на весла, родной! Помоги бог, успеем! Ос-споди, да как же это барышню-то угораздило… От когда все хорошо, тоже завсегда плохо оказывается…

– Торопись, родненький… Скорее, миленький… – с мольбой шептала ему старая Настя, стоя на коленях на мокром камне и не сводя глаз с крошечного, то и дело исчезающего в волнах черного пятнышка.

Лодка медленно начала отходить от берега. Гулько с молодым солдатом изо всех сил налегали на весла, но ветер, дувший к берегу, мешал им. Цыганки, попадав на колени, нестройно взвыли. Дед Илья с почерневшим лицом яростно стучал себя по сапогу кнутовищем; на скулах старика под коричневой обветренной кожей комьями ходили желваки. Он смотрел на дальний конец мола. Митьки Мардо там уже не было: тот бросился в холодные волны сразу же, как с корабля прыгнула Мери.

Бешеного удара под лопатки она уже не почувствовала и не сразу поняла, отчего ее так стремительно вынесло на поверхность и повлекло вперед. Руки и ноги не шевелились, тело не ощущало ни холода, ни боли. И никакого удивления, увидев вынырнувшую рядом с ней из воды физиономию Мардо, она не испытала.

– Митька?..

– Я! Дура!!! Грести можешь?

– Кажется, нет…

– Тьфу… Держись тогда за меня… Тоже нет?! Ну, так извиняй… – Сильная рука ухватила ее сзади за волосы, и только сейчас Мери почувствовала острую боль.

– Не… не надо, пусти… Я сама…

– Можешь? Правда, можешь? Ну, так давай вместе… За плечо меня держи… и с богом…

Серые, мерно качающиеся волны… Бьющий в лицо ледяной ветер… Колючая крупа снега, надрывные крики чаек над головой… Холод, холод, жгучая боль в ногах… Тяжесть собственного тела, властно тянущая на дно… Мери так и не поняла, в какой миг закончился этот кошмар, кто вытащил ее из воды, втянул в лодку, сорвал юбку, замотал во что-то тяжелое, благословенно теплое… Чайки все так же орали в небе, когда полтора десятка рук подняли девушку на плиты пристани, и она, зашатавшись, сразу опустилась на колени.

– Водки ей! Сейчас же! Чавалэ! Да что вы за цыгане, коли у вас водки нет! – Старая Настя уже была рядом, Мери словно сквозь сон видела ее перепуганное, счастливое, мокрое от слез лицо. – Разожми зубки, девочка моя… Пей, пей, пей… Отойдите, бесстыжие морды, прочь, дайте растереть ее!

Никто не послушался: цыгане стояли вокруг, улыбались, ужасались, крутили лохматыми головами, цыганки захлебывались радостными слезами. На плечи Мери легла одна шаль, другая, третья… Задыхаясь, девушка пила и пила из бутылки, которую держала около ее губ Ульяна, до тех пор, пока не поперхнулась. Старая Настя растирала ей застывшие, сведенные судорогой ноги. А дед Илья и Гулько, стоя на цыпочках на самом краю причала и сложив ладони рупором, во всю мочь орали вслед уходящему эсминцу:

– Живая она! Живая-я-я! Слышите, Зураб Георгич?!

– Как родная у нас будет, ваше бла-го-ро-ди-е!!! Не пропаде-ет! Кляну-у-усь! Душу положу-у-у!..

– Да не голоси ты, старый, голос сорвешь!.. – всхлипнула Настя. – Вечером еще корабли отходят! Авось скажут Динке-то с мужем, что выплыла она… Девочка, девочка, да что ж ты выкинула?! Что ж ты, золотая, вздумала?! Мы тут чуть все не поумирали, на тебя глядя! Ты взаправду с корабля свалилась, что ли?!.

– Н-нет… н-н-нет… Я сама… – стучала зубами Мери. Мокрые волосы налипли ей на лицо. – Я с-сама хотела… наз-зад… Если б-б-бы не Митька… Где он? Он живой?! Я н-не помню, как нас выт-таскивали, он не ут-тонул?!

– Утонет этот, как же… – махнул рукой дед Илья. – Вон, мужики его растирают. Э, чаво, на ногах стоишь? Поди сюда! Меришка тут беспокоится – жив ты ай нет?

– Жив навроде, – мрачно раздалось в ответ, и Митька – совершенно синий, в мокрой, облепившей торс рубахе – подошел вплотную. Всхлипывающая Копченка подала ему шинель, в которую Мардо не спеша завернулся.

Мери, судорожно кутаясь в шаль, поднялась навстречу.

– Спасибо… – растерянно сказала она. – Я бы утонула без тебя…

Мардо сплюнул себе под ноги. Глядя на собственный плевок, без улыбки спросил:

– В расчете теперь, княжна? – И, не дожидаясь ответа, круто развернулся и зашагал прочь.

Ветер трепал его мокрые волосы, рвал полы шинели. Несколько голосов окликнули Мардо, но Митька не обернулся. Копченка кинулась было следом, но Настя поймала ее за руку.

– Не до нас ему… Не надо.

– Господи, куда он пошел, он же замерзнет насмерть… – пробормотала Мери.

– Ничего ему не будет, – заверил дед Илья. – А вот тебе, дочка, пробежаться придется. До самого табора. А то, ежели не спеша да с развалкой, как раз к шатрам льдышечка прикатится. Давай, милая, с богом, – и бегом! Девки, а ну-ка вместе с ней! Как примчитесь – сейчас костер, чаю, водки – и под перину! Ничего, джидэ яваса – на мэраса![68] Цыгане небось!

Девчонки радостно завизжали, подпрыгивая на месте. Брашка дернула подружку за руку, Симка шлепнула по плечу – и Мери сама не поняла, откуда вдруг взялась сила в промерзших насквозь, еще минуту назад отказывавшихся держать ее ногах. Пестрая стайка девушек стрелой прорезала изумленную толпу, вырвалась на набережную и помчалась по разбитой мостовой, а спустя несколько минут, пролетев улицы, уже вынеслась в степь.

Мери бежала, не отставая от других, босые ноги звонко стучали в схваченную заморозком землю, а за спиной словно вырастали крылья, и грудь разрывалась от счастья, и в который раз ей казалось, что стоит только добежать до этих рваных палаток, до этих костров под серым низким небом – и он будет ждать ее там. Только бы добежать… Только бы…

Сноски

1

Боже мой… (цыганск.)

2

Пропали мы (цыганск.).

3

Тетушка (цыганск.).

4

Милая (цыганск.).

5

От «гаджи» – нецыганка.

6

Нецыгане (цыганск.).

7

Большой человек (цыганск.).

8

От «ракли» – девушка-нецыганка.

9

Котляры (кэлдэраря) – этнографическая группа румынских цыган, отличающаяся ярким и самобытным женским костюмом.

10

Сестренка (цыганск.).

11

Доказательство девственности невесты на свадебной рубашке или простыне.

12

Меришка у барина пирожные украла! (цыганск.)

13

От «романы чай» – цыганская девочка, цыганка (цыганск.).

14

Девчата! (цыганск.)

15

Господи, отцы мои… (цыганск.)

16

Железный (цыганск.).

17

Добытчица (цыганск.).

18

Добыча (цыганск.).

19

Мама (цыганск.).

20

Хорошо (цыганск.).

21

Господа! (цыганск.)

22

Белые! (цыганск.)

23

Девочка (цыганск.).

24

Сукин сын (груз.).

25

Ребята (цыганск.).

26

Пропали мы, мертвецы пришли!!! (цыганск.)

27

С богом… (цыганск.)

28

Парень (цыганск.).

29

Красных (цыганск.).

30

Сиди (цыганск.).

31

Иди сюда, иди скорее (цыганск.).

32

Добрый вечер (цыганск.).

33

Я сама сделаю все (цыганск.).

34

Смотри (цыганск.).

35

Скажи ему, что не нужно на девочку смотреть так. Он глаза сломает, бессовестный! (цыганск.)

36

Братик (цыганск.).

37

Меришка, где ты? Едем! Едем! (цыганск.)

38

Цыгане, к нам солдат идет… (цыганск.)

39

Мишка, спроси… Кто ему нужен, я?.. (цыганск.)

40

Ну, дура, зачем ты ему… (цыганск.)

41

От «лубни» – проститутка.

42

Боже мой… (цыганск.)

43

Ну что, Нинка, все хорошо? (цыганск.)

44

Да… Слава богу… (цыганск.)

45

Нинка, что с тобой, пой!..

46

Иди, глупая, тебя вызывают, иди! (цыганск.)

47

Не бойся, дочка, пусть. Он правильно говорит (цыганск.).

48

Дина, у тебя люди? (цыганск.)

49

Меришка, проходи в дом! (цыганск.)

50

Девочка, зачем ты здесь, что ты хочешь? Что ты сказала господам? (цыганск.)

51

Ах, качаются, качаются березки… (цыганск.)

52

Куда ты от меня, мальчик, уезжаешь… (цыганск.)

53

Меришка, возьми у него денег много, если полюбил тебя – пусть дает! (цыганск.)

54

Сегодня (цыганск.).

55

А завтра воскресенье, боже мой. Вернулся муж домой, рубашка у него грязная, черная… (цыганск.)

56

Спляши (цыганск.).

57

Девчата, кричите, скорее! (цыганск.)

58

Светка, дура, плачь громче! (цыганск.)

59

Не нужно (цыганск.).

60

Хватит (цыганск.).

61

Вода?.. (цыганск.)

62

Мой! От сердца оторвал! (цыганск.)

63

Спасибо, дядя! (цыганск.)

64

Пропал он, смотри! (цыганск.)

65

Старик (цыганск.).

66

Мой любимый, душа моя, ты – моя жизнь… (груз.)

67

Динка, с богом, пусть с вами счастье будет, пошли бог много детей… (цыганск.)

68

Живы будем – не помрем! (цыганск.)

Content

Анастасия Туманова
Княжна-цыганка

Сноски