Инна Хаимова

Скитания души и ее осколки

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Осколок первый

Скорее всего, это не размышления о том, что когда-то было, а желание осмыслить будущее. Будущее, которое в отличие от прошлого и настоящего никогда не заканчивается.

– Это ты меня уничтожила.

Женщина явственно услышала так хорошо знакомый ей, довольно высокий мужской голос. Этот голос она называла бабьим. В свое время (как казалось тогда) и голос и самого мужчину еле терпела рядом с собой. Но когда мужчины не стало, когда он уже исчез из ее жизни – неожиданно для самой себя поняла, что именно его больше всего и не хватает. Дала себе слово, что больше ни с кем свою судьбу связывать не будет. До него были у нее и другие мужчины, был такой, которого Женщина любила в самой ранней юности. Но потом она думала, что любовь ей была дана только единожды, потому что эта, единственная, приводила ее в изнеможение, заставляла забывать о времени и пространстве.

Женщина находилась в предвкушении секунды, погружающей ее в бесконечную радость. Но миг пролетал, и она постоянно жила в ожидании чего-то непредвиденного, непредсказуемого. Все в ней замирало, казалось еще немного, и пружина затаенности лопнет и раскрутится в обратную сторону. Но однажды почувствовала: ее необузданная любовь безответна. Словно раненая птица, распласталась в безутешных мучениях, желая только одного – выжечь эту любовь из сердца. Тяжело оправлялась Женщина от любви. И может быть, вряд ли вообще оправилась, если бы не тот, которого не стало и чей голос не дает ей покоя. По-своему неповторимый, вроде бы ею презираемый и даже порой ненавидимый, мужчина оказался тогда рядом с ней. Сама никак не могла понять – кем он был для нее. Любовником, мужем, братом, отцом? Возможно, такое смятение чувств возникало у нее от того, что до него не было ни своего любовника, ни своего мужа, ни отца, ни брата. Не привелось Женщине почувствовать братское плечо и отцовскую ласку. Ведь была единственным ребенком у матери, к тому же еще внебрачным. Может от недостатка родственных связей она их искала во встречавшихся на ее пути мужчинах. Но мужчины на Женщине не женились, а любовниками становились либо чужие мужья, либо чужие любовники. Вероятно, потому и представлялось Женщине очень часто, что в этом человеке смешались все те, кого ей так недоставало. И может быть оттого и испытывала она так остро неустроенность обновленной без него жизни.

Прошло несколько десятилетий после смерти мужчины, в памяти начали расплываться его черты. Только время от времени вдруг перед глазами возникали то его испытующий взгляд, то – ухмылочка, особо ей ненавистная. Изредка она ощущала прикосновение его руки и тогда вздрагивала, будто пронзенная зарядом электрического тока, и… внезапная нежность охватывала ее: щемило сердце, останавливалось дыхание. Такое состояние длилось мгновения, а затем подступали пустота, усталость и отрешенность. Когда же пыталась воссоединить все черты и рассмотреть его лицо целиком – никак не могла это сделать.

Виделось ей, что – глаза и нос уже вроде бы на своем месте, но куда-то исчезали губы. Начинали поддергиваться щеки, придавая глазам насмешливо-издевательское выражение. Она тут же мысленно перечеркивала видение. Оно неосязаемой дымкой таяло и уходило от нее. Только голос нет-нет, да и настигал ее – то во сне, то подлавливал за каким-нибудь занятием. Женщина сидела перед зеркалом и, видя в нем свое отражение, не могла поверить, что превратилась в существо, так мало похожее на нее. Лицо изборождено морщинами. В потухших выцветших глазах не было ни искры эмоций и желаний. Редкие седые волосы, как сосульки, спадали челкой на лоб и косичками заплетались на шее, обвязанной легким газовым шарфиком.

Она не понимала – это продолжение сна или явь. Еще мгновение назад не удавалось открыть слипшиеся ресницы, чудилось ей, что она парит над своим телом. Рука онемела, и она вроде хотела проснуться, и не хватало сил этого сделать. Не могла повернуться на другой бок, было ощущение, что куда-то уходит, вернее, просто вылетает из собственной оболочки. И делать ей это невмоготу, она не хочет с ней расставаться, потому что еще не совершила, главного. Но что было этим главным – не осознавала. Тогда она начинала сама себя тормошить. Пыталась раздвинуть отяжелевшие веки, просто приподнять их, но они опять закрывались, впадала в сонливость, из которой казалось, нет выхода. Порой ей даже мерещилось, что вовсе не дышит, но неожиданно какой-то толчок выводил из этого состояния и, ощущая тяжесть во всем теле, она вставала с постели.

Когда же просыпалась – не осознавала – кто она? Вроде все было знакомым, но в тоже время на нее веяло чем-то чужим, свалившимся неизвестно откуда, непонятно почему. Вот и сейчас сидя перед зеркалом, Женщина не могла осмыслить, где она находится – в своем будущем, там за зеркалом, или прошлом – настолько все перепуталось в сознании. Будущее представилось ей зеленым пастбищем, отворившим свои просторы. Она никогда не видела такой бесконечности и была она девочкой – подростком, которая вместе с другими из ее племени, под водительством Патриарха, двигалась к земле Кнаан. В пути Патриарху и вышедшим с ним людям скучать не приходилось. Они часто видели караваны, возвращавшиеся из Египта.

Бородатые торговцы рассказывали о Кнаане и великом царстве фараонов. После долгих недель странствий путники увидели перед собой древний город, о котором много слышали. Переход оказался трудным. Изможденным усталым людям и животным необходим был отдых. Чтобы люди и животные после тяжелого перехода могли отдохнуть, набраться сил, Патриарх приказал разбить шатры у городских ворот, а сам поспешил с дарами к местному правителю – просить о гостеприимстве. Пока сородичи Патриарха знакомились с городом и людьми, проживавшими там, он проводил все время в приобретении вещей необходимых для дальнейшего похода, ни на минуту не забывая о цели своего пути – Земля Кнаан.

Но внезапно представление Женщины о будущем, сменилось картинами далекого прошлого. Сейчас она ясно видела выгоревшее за лето голубое небо в белых разводах облаков. Вдруг оно заволоклось черным покрывалом туч, ослепленных красным заревом разорвавшихся бомб. Но совсем недавно уже была участником таких событий – разорвавшихся бомб, ракет, стонов и криков людей. Почему-то те – прошлые взрывы – и современные превращались в прямую линию, словно все происходило одновременно. Но она-то знала, что между этими взрывами стояли десятилетия. Во время тех первых взрывов она была ребенком, увозимым взрослыми от тяжести развернувшейся войны и для сохранения жизни в далекий тыл, изрытый арыками и напоенный долгими солнечными лучами. Бабушка, не стала надеяться на гумманость немцев, схватив ребенка, ринулась вместе с ней в неизвестные ранее земли, с пустынными ветрами и палящим солнцем. Там, извиваясь, бежали арыки с журчащей водой, неся прохладу и отдохновение. Будто чувствовала – к похожим пейзажам, так напоминавшим юность ее предков, судьба приведет любимую внучку.

И снова Женщина захотела увидеть будущее и не желала отвлекаться на воспоминания столь далекого времени. Хотелось покоя, умиротворенности, может, от этого она видела опять себя девочкой, но только не у арыков, а в гуще соплеменников, которых с огромным удивлением и любопытством разглядывали жители открывшегося им древнего города. Видно зрелище и в самом деле было занятным. У черных шатров из козьей шерсти хлопотали мужчины и женщины, бегали дети. Их одежда совершенно не походила на белые бурнусы бедуинов – жителей близлежащей пустыни. Мужчины носили на бедрах сине-красные полосатые юбки. В холодные дни они надевали на голое тело рубашки с короткими рукавами и набрасывали на плечи пестрые плащи, которые ночью заменяли им одеяла.

Излюбленным цветом женщин был зеленый – именно он преобладал в их одежде. Под длинными плащами тела облегали яркие туники. Голову женщины закутывали наподобие чалмы. Были они кокетливы и не пренебрегали украшениями. От прохладных ночей, от пастухов в козьих одеждах, греющихся возле костров, от темного балдахина южного неба, сплошь усеянного яркими светильниками звезд, как дно морское песчинками, создавалось у девочки ощущение вольности просторов, дыхания свободы, ее сердце замирало, и ликующая душа поднималась в поднебесье. Все в такие ночи будоражило ее: и загадочные очертания шатров и звуки трогательных песен, исполняемых под аккомпанемент маленьких лир, неземная красота женских и закаленность мужских лиц. Девочка старалась все виденное впитать в свою хрупкую душу, оставить ее в звенящем радостью состоянии навечно. Она ощущала себя единым целым с этой массой людей, уже которую неделю устремленной в неизвестную землю, поверив своему Патриарху и Всевышнему, обещавшему ему благоденствие в этой земле.

– Вот так бы остаться навсегда вместе, – размышляла девочка, вглядываясь в ночную беременную луну, ярко светившую в отверстие шатра. Потянулась, почувствовав, что сон коснулся глаз, сомкнула их. – Когда стану взрослой, – подумала она, но что сделает, додумать не успела, так как услышала, что откуда-то из далекого – далека, до нее доносились непонятные звуки, словно крались враги. Звуки, усиливаясь, ломались на ходу, будто преодолевали огромные препятствия и неожиданно вылились в слова.

– Нас выселяют, выселяют, – раздирающим тишину, плачущим собачьим воем, стонала соседка по коридору незамысловатого съемного коммунального жилья, в котором Женщина пребывала не одно десятилетие своей жизни на земле предков. Ведь не впервой она слышала это словосочетание, которое по ее представлению, влекло насилие, лишение чего-то дорого, безвозвратно утерянного. И каждый раз, при произнесении этого слова, ее сковывал страх. И сейчас это леденящее чувство охватило ее душу. Через мгновение почувствовала – внутри все обмякло, усталость разлилась по телу. Оторвав взгляд от зеркала, Женщина равнодушно оглянулась на дверь, не зная встать или нет из кресла, выйти ли в коридор на вопль соседки. Покидать видения будущего не хотелось, она осталась в кресле, но соседка неугомонно продолжала взывать о помощи. Своими завываниями, крушила еще недавно плотно стоявшую тишину общежития, выводя все и вся из равновесия. Она твердила одну и ту же фразу, сквозь которую тяжелым градом бились слова об пол: «Нас хотят уничтожить». Будущее, незаметно для Женщины начало исчезать, испаряясь и плывя в прозрачной пелене облаков, унося с собой безграничность красот зеленных пастбищ и балдахин ночного неба. Печаль, повиснув на душе, затуманила ее взгляд. Слово «выселяют» невольно отпечаталось в памяти, правда, совсем другими интонациями, совсем другим его посылом.

Тогда она жила вместе с бабушкой, матерью и дядей в маленькой комнате. Ее туда привезли ребенком из тех солнечных мест и арыков, где вместе с бабушкой и мамой отсиживались, скрываясь от пушечных раскатов войны, от взрывов поездов и разорванных тел, которые не успевали хоронить. Именно тогда, по прошествии нескольких лет после окончания войны, в десятилетнем возрасте, узнала впервые, что есть Бог, в которого верят и то, что она еврейка. В ту пору была бабушка – жилистая властная старуха, руки которой в любое время года становились красными от холодной воды. Маленькие, близко посаженные карие глазки, разделялись переносицей широкого короткого носа. Курносость придавала лицу простое незатейливое выражение, какую-то даже безликость. В общем, внешность ее типичными национальными чертами в толпе не выделялась. А глазки, именно глазки, создавали впечатление, что просверливали тебя насквозь.

Мама, грузная сорокалетняя женщина, отличалась, некой породистостью. Огромные светлые глаза оттенялись темными волосами. Раздувавшиеся крылья греческого носа, придавали скуластому ее лицу энергию и даже некую взволнованность. Из-за перенесенных мамой болезней, бабушка тянула весь дом на себе. После окончания фармацевтического техникума мама работала в отделе ручной продажи центральной аптеки Москвы. В свободное от работы время лежала на диване, а если были силы – ходила с подругами в театр.

Вместе с ними жил сын бабушки, брат мамы. Дядя работал в органах безопасности. Оттуда он ушел на фронт и туда же вернулся после тяжелого ранения под Сталинградом. Через много лет она узнала, что дядя занимался подготовкой разведчиков для фашистского тыла. Он также как и сестра был высок ростом и грузноват, но в отличие от нее, носившей на голове огромную шапку темных волос, череп его был гол и блестел на солнце. Дома девочка его почти не замечала и очень мало с ним разговаривала. Приходил он с работы поздно ночью, перед рассветом, когда она еще спала. Потом, видели дядю около шести вечера следующего дня, когда появлялся с работы. Он обедал, затем спал часа два и вновь уходил до рассвета. И так ежедневно. Жила семья на первом этаже старого московского дома в центре города в одиннадцатиметровой комнате с отдельной трехметровой кухней и отдельным тамбуром входом. Эту комнату за хорошую учебу в институте получил дядя на двоих со своим сокурсником. Еще до войны сокурсника отселили, потом, как «врага народа», посадили и во время войны отправили в штрафной батальон, где он и погиб. Об этом также девочка узнала много лет спустя, когда стало возможным говорить о таком явлении, как «враг народа». В этой комнате-квартире никаких удобств не было кроме водопровода и электричества. Но для семьи и соседей, такие «хоромы» считались неестественной роскошью, манной небесной упавшей с неба.

Как и дети той поры, девочка чуть ли не круглосуточно, не считая занятий в школе, с нерастраченной энергией прыгала на асфальте в «классики», «лягушки», через веревочку, носилась в «салочки» и «прятки». Да мало ли было игр, которые занимали досуг детворы. Она любила своих близких родственников и свою героическую родину, даже с полной уверенностью не могла утверждать – кого больше. Ее страна самая замечательная, самая радостная, самая справедливая из всех стран, когда-либо существовавших на свете – это прививалось ей, как и всем остальным. В школе, кино, в песнях, звучавших ежедневно по радио не только в домах, но и на улицах, из установленных на крышах домов громкоговорителей.

Никого не удивляло, что, выходя во двор, девчонка, просто «горланила» свою любимую песню: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля». Ее легкие до отказа наполнялись воздухом, и почти на одном дыхании выкрикивала весь куплет. Не раз в припев песни вступал голос самой лучшей ее дворовой подружки (двумя годами старше) Зойки Тюриной. «Могучая, кипучая, никем непобедимая страна моя, Москва моя – ты самая любимая» с удвоенной силой неслось в воздухе. Война ко времени этих песнопений закончилась около трех лет назад, поэтому девчонки уже точно знали, что их страна самая непобедимая, а Москва – самая любимая. Потому из-за всех сил старались петь еще громче и еще лучше, чтобы все жители дома знали, как они гордятся своей страной и своей Москвой.

И вот к десяти годам девочка узнала, что есть он, Бог, то есть кто-то недоступный человеческому разуму, в которого верят и, что она еврейка. Именно к этому моменту она усвоила, что идет борьба за лучшую жизнь, а лучшей жизни многое мешало. Детское ощущение складывалось из того, что вокруг Страны – капиталисты, ненавидящие прекрасную ее Страну, желающие только ей «погибели». Капиталисты хотели, чтобы и война была Страной проиграна. «Ну, уж дудки!» Ничего у них не вышло. Так теперь они хотят подорвать Страну изнутри. Засылают разных шпионов, негодяев, подонков, которые подстрекают ненавидеть нашу Родину.

– Обо всем этом девочка услышала сначала от Зойки, потом в школе. Как-то греясь на весеннем солнце, сидела с Зойкой на бревнышке около подвальной крыши, рассказывая друг другу последние сплетни, услышанные ими. Они поджидали Фатиму – девочку татарку, хромоногий отец которой работал истопником в котельной дома. Ни раз, забираясь к нему в котельную, девчонки смотрели на широкий взмах его руки, закидывающей лопату с углем в топку. Из подвала они выходили покрытые угольной пылью. Фатима была немного старше Зойки, но это не мешало им дружить и на равных обсуждать новости двора: у кого отец пришел пьяный, у кого мать таскали за волосы, когда надо идти записываться на муку, у кого можно выпросить веревку, чтобы попрыгать, в общем, тем для обсуждения хватало. Но Фатима все не шла, а они вроде бы все уже переговорили, и тут Зойка произнесла.

– Знаешь у нас теперь полно шпионов. И все это евреи. Они все с капиталистами заодно. Они ненавидят нас. – Зойка, будто собираясь произнести что-то запретное, заговорщицки приблизилась к девочке. Неожиданно рот подруги наполнился воздухом, губы сжались, щеки, покраснев, надулись. Лицо Зойки напоминало воздушный шар. Вдруг раздался щелчок, воздух с невыносимым усилием устремился наружу из шара, и до девочки долетела рубленая фраза.

– Они все подонки! – Слово девочку ошеломило своей неизвестностью, некой, что ли первозданностью, и она с ужасом в голосе спросила подругу – И откуда они берутся? Их что, забрасывают?

– Не знаю, – ответила Зойка, – папа сказал с ними надо бороться. Надо бороться за лучшую жизнь. Когда мы будем взрослые, у нас будет коммунизм. Всего досыта. Хлеба не только черного, но и белого, даже пирожных и мороженного. Всего-всего вдоволь. Только надо немного потерпеть. Будет лучшая жизнь, если мы их всех выведем. Чтоб ни одного не осталось.

– Да – протянула девочка, не зная, что ей еще сказать. Единственное, что она поняла – надо бороться, чтобы ни одного еврея, мешающего жить, делать сытую жизнь с белым хлебом и пирожными не было. Девчонки тут же забыли обо всем, потому что выбежала Фатима, а они собирались прыгать. И тут Зойка, словно ее что-то осенило, произнесла:

– А где же веревка?

Девочка стремглав бросилась в открытую дверь квартиры, чтобы вытащить из бельевого бака предмет мечты и зависти всех девчонок округи – бельевую веревку. В квартиру она влетела столь неожиданно, что бабушка, сидящая за обеденным столом с раскрытой толстой книгой, не подготовленная к внезапному появлению внучки, по инерции продолжала читать вслух на незнакомом языке. Девочка ошарашено смотрела на бабушку, для нее было откровением, что старая женщина сидит с открытой книгой и читает ее. Ведь точно знала, что бабушка безграмотная старуха. Еще недавно учила бабушку по букварю слогам. Первая фраза, прочитанная старой женщиной, стала «рабы – не мы. Мы – не рабы». А сейчас она не только водила пальцем по тексту, явно читая его, так еще произносила слова совсем не на русском языке. В какое – то мгновение девчонку сковал страх. Ей почудилось, что бабушка занимается чем-то недозволенным, чуть ли не колдовством. Но ребенок очень хорошо усвоил, что колдовство это сказки и выдумки старого времени. – Что ты делаешь?! – воскликнула девочка. Видно ее лицо выражало такое недоумение, что бабушка сама пришла в замешательство и, не успев ничего придумать, откровенно призналась.

– Молюсь. Молюсь нашему еврейскому Богу.

– Когда бабушка произнесла «молюсь», да еще “еврейскому Богу» девочка застыла. Ей показалось, что бабушка нарушает закон. Ведь в школе учили, что Бога нет. Всякое прославление его – это выдумки капиталистов, буржуев и царей, чтобы «крепче держать народ в своих лапах». Но самым главным для девочки было слово дяди. В свое время он подтвердил, что Бога нет. Его слово никакого сомнения у нее не вызывало. Во-первых, все материальное благополучие ее семьи держалось на его зарплате, мама в аптеке получала триста рублей, у бабушки денег просто не было. Во-вторых, даже скорее, во-первых, он служил в таком месте, куда не каждого человека пошлют работать. Девочка не раз слышала одну и ту же фразу, с гордостью произносимую бабушкой и мамой. Мол, дядя «такая умница, такая умница, поэтому-то его и взяли туда». При слове «туда» они многозначительно переглядывались. Казалось, что в этот момент воздух в «оцепенении» зависал над ними. Женщины настолько проникались важностью деятельности сына и брата, что возникало ощущение, будто они сами под утро возвращались домой.

Но было еще одно обстоятельство, почему любое слово дяди становилось для девчонки самым значительным и самым верным. Однажды дяде выпала честь пойти на парад, на главную площадь страны. Взял он и племянницу. Там она окунулась в море ликующих и славящих людей, стала участником того, о чем многие могли только мечтать. Своими глазами видела живого вождя «солнце эпохи». Купалась в лучах, исходящих от этого «солнца». Самого любимого, самого родного, самого, самого…. И отсвет живого божества, словно упал теперь и на девочку, делал ее что ли «выше и избраннее» всех детей того двора. А что же сейчас видит ребенок – бабушку, которая молится, Богу, да еще еврейскому. Все это молнией пронеслось в голове подростка. Она еле расслышала конец фразы:

– Хочу, чтобы вы были здоровы, чтобы ты могла смеяться. Чтобы я дожила, когда моя внученька поступит в институт. Вот я и прошу Бога, чтобы был добрым к вам. Бог, Он мудрый, нас всех около себя держит, стараясь помочь и сберечь.

Бабушка еще что-то попыталась сказать, но девчонка ее оборвала.

– Не смей больше молиться. Бога нет. Поняла? Его придумали до революции. После революции все знают, что Бога нет. Сейчас же повтори, что Бога нет. – Бабушка категорически отказалась, и ребенок стал приставать к старой женщине со своим требованием.

– Если не повторишь – я…, – но закончить свою угрозу не успела. Внезапно ее просветительская деятельность была прервана. В окно барабанила Зойка, напоминая о веревке, которую девочка обещала вынести во двор. Ее внимание переключилось: она забыла о Боге, о евреях и бросилась к бельевому баку, где лежала вожделенная веревка.

– Куда, – бабушка уже держала ее за подол платья. – Никакой веревки. Я белье буду вешать. Нелька больше не выйдет, – будет делать уроки, – крикнула она Зойке.

– Но ты, же обещала дать веревку. Я похвалилась, что дашь. Дай хоть на полчасика. Приду и сделаю уроки, – канючила девчонка, хватая бабушку то за одну руку, то за другую, потому что та одной держала веревку высоко над головой, а другой отталкивала внучку. Бабушка неумолимо стояла на своем. Тогда ребенок разозлился выпалив:

– Вот придет дядя на обед, скажу, что молишься Богу, да еще Богу еврейскому. Евреи все шпионы, их к нам засылают. Тут старая женщина так «огрела» внучку, что она разревелась на всю квартиру.

– А ты кто? Еврейка. Такая же, как мама и я. Дядя тоже еврей.

От бабушкиных откровений с девчонкой случилась истерика. Значит, она принадлежит к ним, к тем самым, к кому после Зойкиных слов ее охватило омерзение. Неужели это правда? Она не поверила бабушке, решила дождаться с работы дядю и спросить у него. Не успел он войти в квартиру, снять сапоги, как она уже подскочила к нему:

– Это правда, что мы евреи? Ведь они шпионы, подонки – Нелька вспомнила Зойкино слово, произведшее не нее такое неизгладимое впечатление – Они хотят уничтожить нас. Они все плохие люди!

– Не все, – ответил дядя. – Есть и хорошие, их больше. В его голосе звучало как бы извинение за плохих евреев. – Разве мама плохой человек, а я? Подумай, мог ли поступить на работу туда, где работаю. А разве бабушка похожа на шпионку? Какие сведения она может передавать?!

– А зачем она молится Богу, да еще еврейскому. Его же нет.

Эти воспоминания совсем не грели сердце Женщины, еще мгновение назад ей было так легко, душа устремлялась звенящим колокольчиком ввысь. И опять будущее возникло перед ней. Она увидела изнуренных путем людей, расположившихся в пустыне, напротив горы Синай. Скалистый массив своими загадочными очертаниями навевал непонятную тревогу и беспокойство. Посмотрев по сторонам, соплеменники увидели близлежащую местность – она подходила для освоения и заселения. Перед их взорами предстали наполненные водой водоемы, растущие финиковые пальмы и деревья. Они годились не только на топливо, но и как строительный материал. Было решено – надо в этой местности остановиться. Благодаря уму и таланту Пророка в стане был обеспечен порядок управления, раздираемыми внутренними склоками, людьми, которые зажили шумной жизнью. Мужчины занялись ремеслами, женщины стряпали, пряли, ткали, дети весело играли между шатрами.

Девушка-пастушка, еще недавно находившаяся около стада овец, влетела в шатер – она узнала, что Вождь собирает людей для важного сообщения. Налив воду в огромную глиняную вазу, заглядывая в которую она видела свое отражение, девушка начала чернить волосы антимонием, затем подкрасила веки малахитом и растертой в порошок бирюзой, а губы и щеки помазала красной охрой. Затем повесила на шею несколько ожерелий из разноцветного бисера. Когда закончила прихорашиваться, еще раз придирчиво посмотрела на свое отражение и, видно, очень себе понравилась. Ее рот освежила белозубая радостная улыбка.

Она вскочила – серебряные браслеты, блестевшие на руках и ногах, от соприкосновения друг с другом мелодично зазвенели – и бросилась вон из шатра. Девушка не хотела пропустить и одного слова, сказанного Пророком. Счастливая весть облетела стан – Всевышний заключает с ними Союз и отныне они будут не племенем, а народом. Но прежде, чем они заключат Союз, все должны выстирать одежды свои и соблюдать трехдневный пост, чтобы достойно подготовиться к Великой минуте. В едином порыве вместе со всеми она прокричала: «Все, что сказал Бог, сделаем»

Вдруг взор ее покрыла черная пелена огромной тучи, подгоняемой шквалистым ветром. Кружа и круша все вокруг, он взмыл поднебесье, обвив своими крепкими объятиями девушку, и тут же разомкнул их. Почувствовала, что проваливается в неизвестность, из которой будто чеканность шага, отрывисто летело.

– Бога нет – это точно. Но пожилым людям кажется, что Он есть. Бабушка наша старая, поэтому ей разрешено молиться. Со стариками у нас уйдет и вера в Бога. Потому что все знают – Его нет. Ты же не видела, чтобы я молился, чтобы молилась мама. Лучше принеси-ка мне из-под крана воды.

Дядя послал девчонку на кухню и прикрыл дверь в комнату, но она успела подслушать, как он негромко выговаривал бабушке.

– Ты что не видишь, что кругом творится. Погубите себя и меня. Зачем при ней молишься. – Бабушка оправдывающимся голосом что-то произнесла на непонятном для девочки языке. Она уже входила в комнату и слышала, что дядя на том же языке ей отвечает. Вот тогда-то впервые она заявила: «говорите по-русски. Я хочу знать, что вы говорите».

Тебе рано знать, ты еще маленькая. Запомни, евреи такие же люди как все, – сказал дядя. – Я, мама, бабушка честные люди. Любим свою Родину. Каждый ребенок должен любить Родину и жить для нее, уметь…

Произносил он простые слова, но как-то уже больно торжественно. Словно выступал перед большим количеством народа с трибуны, девчонке даже показалось, что дядя читает передовую статью газеты. Он еще говорил, но она его не слушала, стала думать о том, как завтра незаметно утянуть у бабушки злополучную веревку и доказать Зойке, что сможет проскакать не только «холодные», но и «горячие» прыжки. Пока Неля сидела на диване и представляла кражу веревки из бака, неожиданно пришла из театра раньше времени мама. Еще с порога она каким-то трагическим голосом выдавила из себя.

– Погиб…. – имени девочка не расслышала. Но они вдруг так быстро заговорили, будто стрекотали сороки, на своем языке. И опять стала кричать, произнося одни и те же слова: «говорите по-русски», но они будто не слышали ее, продолжая говорить на непонятном для нее языке. Вдруг ясно услышала одно слово – Михоэлс.

Прошла неделя, а может – быть и больше с тех пор, когда Зойка «открыла» ей глаза. Занятия в школе закончились, началось лето. Зойку с того раза она не видела. Неля почти на месяц уехала за город к знакомой мамы. Когда вернулась в Москву, сразу же побежала к Зойке, но дома ее не застала. На следующий день Неля услышала стук в окно, отодвинув короткую занавеску, увидела выгоревшую на солнце белесую голову подруги. Та молча, манила девочку рукой и, когда Неля выскочила из дома, Зойка произнесла.

– А ты ведь еврейка. Вот уж никогда не думала, – первое, что проговорила она. Вероятно, в течение месяца, узнанная новость о Неле не давала ей покоя. – Мама сказала, мы можем дружить. Вы хорошие евреи, а то б твоего дядьку выгнали с работы. Есть евреи, а есть жиды, так вот вы евреи. Будем и дальше с тобой водиться.

От Зойкиных слов девчонка почувствовала некую гордость за себя, за своих родных. Она словно прошла труднейший экзамен на доверие боготворимой подруги и ее родителей. И опять озарилась светом парада, на котором однажды побывала вместе с дядей.

– А зачем к вам ходит эта еврейка. Она ж грязная жидовка, – Зойка удивленно посмотрела на Нелю. Надо сказать, что с недавних пор «эта еврейка» просто повадилась ходить к ним в гости. Бывала она в этом доме и раньше, вернее всего раза – два год назад, а теперь же, как припоминала девочка, чуть ли не ежедневно «заваливалась» к ним в дом.

Ревека Яковлевна – так звали женщину – стала бабушкиной «подружкой». Была она много младше бабушки и даже казалось, что она почти ровесница с ее мамой. Правда, как недавно подслушала девочка, к большому огорчению бабушкиной приятельницы ее «такая юная девочка, ведь только исполнилось 18 лет – беременна. Поэтому в скором времени выходит замуж»

Ревеку Яковлевну Нелька сразу невзлюбила. Она злила ее своими замечаниями: то девочка грубо ответила бабушке, то детям не положено встревать в разговоры взрослых. В общем, все время старалась поучать ее. Выглядела Ревека Яковлевна, в отличие от чистюли бабушки, неряшливо и «непромыто». Всегда оторванный подол засаленного зеленого сарафана вызывал брезгливость у Нели. И не раз она слышала, как бабушка предлагала ей свою помощь. Мол, она сама ей намертво пристрочит оторванную подпушку. Но «подружка» бабушки отказывалась. Ревека Яковлевна неизменно обещала, что «уж сегодня вечером, придя домой, непременно подошьет».

– Нам нельзя быть грязными, надо всегда блюсти себя. – Почему-то эту фразу, произнесенную тогда бабушкой, Женщина запомнила на всю жизнь.

Злило Нелю еще то, что бабушка Ревеке Яковлевне уделяла столько внимания, будто та была для нее главным человеком в жизни. Старая женщина не обращала никакого внимания на капризы девочки, которая крича на весь дом, умоляла, чтобы Ревека Яковлевна к ним больше не приходила. Видя, что мольбы не помогают, Неля начала хитрить. Говорила, что своими разговорами мешают ей делать уроки. На какое-то время выдумка Нели подействовала, и Ревека Яковлевна перестала приходить в присутствие девочки, чему та была очень рада. Хитрюга сыграла на благоговейном отношении бабушки к образованию. То, что она училась когда-то еврейской грамоте – не в счет. Все это было до революции и сейчас никому не нужно. По разумению Нели, бабушка – безграмотная старуха, ведь это она обучила ее слогам и буквам. Как и многие простые люди того времени, бабушка, так виделось Неле, преклонялась перед теми, кто учился в институтах, а затем их закачивал. Слово инженер обладало для старой женщины особой магией. Наверно, она считала, что оно открывает смысл жизни и секреты благополучия. Если бабушка узнавала, что кто-то из знакомых стал инженером – этот человек приобретал в ее глазах небывалый вес. И тут уж к делу и не к делу, она, всегда называя его имя, ставила внучке в пример для подражания.

Так длилось столько времени, пока сознание бабушки не затмевал ореол нового имени. Возможно, прошлое имя было «сбито с пьедестала» каким-нибудь поступком, никак не совместимым со званием инженера. Вероятно, такие ошибки происходили у нее от того, (как казалось тогда девчонке) что она жила еще по – старинке, то есть пережитками старого, дореволюционного, как и вера в Бога. Бабушка благоговейно относилась к этому званию, потому что воссоединяла в нем все свое понимание об уме, знании, интеллекте и каком-то высшем происхождении человека. Может – быть, в те времена бабушка еще считала, что это удел немногих людей, как это было до семнадцатого года.

Как многие дети, Неля была любопытна. Ей очень хотелось знать, о чем говорят взрослые. Не раз она притаивалась у дверей, стараясь подслушать, что так горячо обсуждают бабушка и Ревека Яковлевна. Чаще всего понять ничего не могла. Разговоры шли на непонятном для нее языке. Когда в ее присутствии появлялась Ревека Яковлевна, то всегда происходило одно и то же, ставшее уже ритуалом – обсуждалась успеваемость девочки в школе. Это доставляло подростку крайнее недовольство. Потому что не только отличницы, но и хорошей ученицы из нее не получалось. Нет-нет, да и просила она бабушку не говорить Ревеке Яковлевне об ее постоянных тройках, а иногда и двойках. Бывало, они при ней перекидывались какими-то неизвестными словами, значения которых она не знала. Вскоре бабушка заметила, что вроде бы внучка сидит за уроками, а сама прислушивается к разговорам. Тут-то впервые Нельку выпроводили во двор. С тех пор стоило Ревеке Яковлевне придти к ним в дом, как бабушка выставляла внучку на улицу. Так длилось до того дня, пока, как было сказано раньше, девочка не устроила скандал, что подруга бабушки мешает делать ей уроки.

Но теперь стояло лето, никаких уроков не было, мама успела привезти Нелю из-за города. И два дня назад Зойка уже высказала свое презрение к бабушкиной приятельнице. Девочка сидела у раскрытого окна. Гулять ей не хотелось. Зойка уехала в пионерлагерь, Фатима с братом и сестрой отправилась в далекую татарскую деревню, и ей ничего не оставалось, как строить рожицы недавно родившемуся малышу соседки со второго этажа. Соседка, ставила коляску всегда возле их окна, чтобы бабушка вовремя могла выбежать и покачать ребенка, если он разревется. Иногда качала его Неля.

Малыш смотрел на нее широко расставленными глазами и ей, казалось, что она его развлекает. Неожиданно Неля увидела направляющуюся к ее двери «эту еврейку». Теперь про себя стала звать Ревеку Яковлевну только так. Ревека Яковлевна только успела войти в дом, поздороваться с бабушкой как Неля уже стояла возле женщины. Переводя презрительный взгляд с бабушки на нее, очень спокойно, каким-то отсутствующим голосом, лепя букву к букве, проговорила:

– Скажи этой еврейке, чтобы она к нам больше не ходила. Нечего этой грязной жидовке у нас делать.

Обе женщины в растерянности, ничего не понимая, смотрели на Нелю. Видно смысл сказанного еще просто «не докатился» до них. Но тут бабушка опомнилась и дала девчонке звонкую затрещину. Как сейчас вспоминает Женщина, тогда ей взгляд бабушки показался странным – ее обычно сверлящие глаза, были затуманены несвойственной слезной пеленой. Бабушка «взашей» вытолкнула Нелю в тамбур, откуда та по инерции выскочила во двор. Но девчонка чувствовала «спиной», вернее еле слышала почти заискивающую интонацию, с какой бабушка извинялась перед Ревекой Яковлевной. Оказавшись во дворе, встала около своего окна и очень громко выпалила:

– Пусть она уйдет эта грязная жидовка, пусть она уйдет!

И Ревека Яковлевна ушла, наверно, она пожалела бабушку – не дай Бог, чтобы еще соседи услышали эти выкрики. Почти до ночи Неля «болталась» по улицам гордая за себя, что сумела выжить бабушкину подругу из дома. Когда же вернулась домой, никто ее и пальцем не тронул. Только мама сказала.

– Зачем ты ей сделала больно? Ей очень плохо. Ее уволили, от нее уходит дочь. Кто тебя научил?

– Она грязная…, – Неля не успела закончить фразу, потому что пятипальцевое клеймо бабушкиной руки крепко запечатало ей рот. Кто-то из соседей пришел к бабушке за спичками.

Почему Женщина сейчас все так подробно вспоминает. Да только потому, что тогда впервые ощутила чувство страха у своих родных. И наяву, Женщина видит, как глубокомысленно умолкали мама и бабушка, если она оказывалась рядом с ними.

Они только и делали, что обсуждали ее школьные дела. Но случалось и так, что у них возникала необходимость сказать друг другу что-то важное, то переходили на еврейский язык. Непонятная тишина затаилась в доме, от которой и Неле становилось страшно, именно в те моменты они говорили, чуть ли не шепотом, обменивались какими-то полунамеками и восклицаниями. Короче жизнь взрослых никак не связывалась с ее жизнью шумной дворовой, где она была таким же ребенком, как и все вокруг.

Это сейчас Женщина понимает, что уже в детстве сталкиваясь с внешним миром, человек придумывает свою роль в нем. Также придумывает людей и отношения с ними. Можно сказать, что мир иллюзий, в котором он находится, внешне имеет вполне реальную, ощутимую оболочку.

Именно в те годы Неля и начала придумывать себя, какой ей быть, чтобы отличаться от Ревеки Яковлевны. Подруга бабушки в еще не оформившемся сознании девочки олицетворяла ту часть еврейского народа, определяемую Зойкой понятием «жиды».

Класса до четвертого Неля не слышала, чтобы ее одноклассницы интересовались национальностью друг друга. Интерес пришел к концу сороковых годов. После Зойкиных разоблачений шпионов, когда Ревека Яковлевна была «выгнана» из дома, Неля впервые услышала о «еврейской трусости». Начался очередной учебный год, Одна из одноклассниц, Таня Глухарева, на большой перемене подошла к Неле. С чего начался разговор, Женщина сейчас не помнила. Только тонкие губы растянутого рта, будто разрезанного лезвием, стоят перед глазами. Говор тянущийся, вязкий, та выдавливала из себя, все равно, что крем из тюбика. Он вроде приклеивался к тебе. И вдруг на одном дыхании летит, доносится до ушей:

– Евреи все трусы. Сейчас многие скрываются и пишутся русскими. Линка Виленская была еврейкой, а стала русской. Я сама в журнале видела. Все знают и смеются.

А больше всего на свете Неля боялась быть смешной. Поэтому решила, никогда из-за трусости не будет скрывать свою национальность, докажет, что ничем не отличается от других детей.

Шлейф туманных картин окутывал сознание Женщины. Некоторое время назад в зарубежной поездке встретила хорошую приятельницу, с которой не виделась более 20 лет. Разговорились, и первое, что услышала:

– Знаешь, ты была первым человеком в моей жизни, вызвавшим удивление.

– Почему?

– Помнишь, как я приняла тебя за грузинку? Нисколько не смущаясь, не сжимаясь от неудобства «унизительного оправдания», простодушно ответила – я еврейка. – В первое мгновение, услышанное мной, показалось не по возрасту глупой непосредственностью. Скажем не дальновидностью. Это изумило, просто поразило меня. Ведь многие скрывали. Но, потом ощутила гордость в ответе. С тех пор, кроме уважения, ты другого отношения у меня не вызывала.

– Да, – ответила Женщина, – были такие времена. Люди хотели жить спокойно. Таких «удивленных» в ее жизни было много. Но сейчас простор доверчивости и простодушия, незамутненость и невинность мыслей тех лет, вызывали некий праздник в душе. И еще Женщина понимала сейчас, что надо держаться прямо и не отступать от принципов, которые помогают выжить в этом мире, не уронив своего достоинства. Она вроде бы заглядывала в зазеркалье и с теперешним знанием видела совсем другую реальность. Ту, что совмещает в себе добро и зло одновременно. Именно это и есть истина, где ничто не оправдывается и не обвиняется. Просто это другая реальность.

А тогда Неля играла не только в обычные детские игры, но озорничала так, что постепенно превращалась в маленькую хулиганку. К четырнадцати годам научилась отпускать нецензурные слова, плевать сквозь зубы, отчаянно драться с мальчишками, бить оконные стекла и несколько раз затягивалась папиросой. Однажды была задержана милицией, откуда ее, просто «изъял» дядя, пока работавший в органах безопасности.

Была еще одна причина ее столь «из рук вон плохого» поведения. Она стала выступать на публике, придумав игру в «национальность». Совершая какой-нибудь проступок, она заранее знала, какое он вызовет недоумение у посторонних людей. Они, никак не могли «взять в толк» – девочка с такой внешностью, непристойно ругается, словно последний «забулдыга». Человек, озадаченный услышанными выражениями, непременно спрашивал «какой же она национальности?» На что неизменно отвечала.

– Еврейка.

Ее с ног до головы окидывал недоверчивым взглядом, даже некоторая оторопь звучала в голосе вопрошающего. Пристально всматриваясь в нее и, словно, рассуждая сам с собой, произносил.

– Совсем на еврейку не похожа. Евреи не такие.

– А я такая, – нагло уставившись на опешившего «зрителя», Неля бесхитростно улыбалась в ответ. Душа ее просто замирала в этот момент от удовольствия. С каждой последующей игрой все больше утверждалась в мысли, что граница между ней и Ревекой Яковлевной из узкого ручейка превращается в полноводную широкую реку, которую не перейти вброд, не переплыть на лодке.

Получалось, что в первую очередь она сама ломала стереотипное представление о евреях, о котором узнала как в школе, так и во дворе. И этот придуманный ею образ все сильнее вживался в нее, становясь ее сущностью. Вполне возможно, поэтому в последующие годы не только посторонние, но и друзья не раз произносили реплику, что только внешность связывает ее с «этой нацией». «Эту нацию» конкретно не обозначали, столь не терпимое было к ней отношение.

Неля вела себя все хуже и хуже, потому что дома ее монотонно журили и не принимали никаких мер. Только бабушка время от времени сокрушенно восклицала: «Господи, что же из нее получится?! Это же позор для всей нации».

Сейчас Женщине казалось, что таким бездействием по отношению к ней ее родственники подчеркивали свою лояльность государству, понимая, что о мыслях взрослых оно судит по поведению детей. Может – быть, от чувства страха перед неизвестным будущим им было легче смириться с ее хулиганством, чем, если бы она «выносила во двор их размышления о жизни». Поэтому своим воспитанием она занималась сама.

И еще, как поняла Женщина, происходило такое от того, что большинство всегда придерживается одной модели, по которой протекает осмысленная жизнь населения. В упрощенном представлении она утверждалась в детских садах, в начальных классах школы, приучали слушаться старших, особенно учителей, то есть наставников. Для взрослых незыблемым правилом становилось выполнение указаний начальства, так как в понимании государства народ оставался несмышленым ребенком. Именно начальство играло роль мудрого наставника.

Но однажды ее «игре» пришел конец. Как уже говорилось, Неля придумала себе «образ уличной оторвы», который чуть не стал ее сущностью. Ведь к четырнадцати годам, с одной стороны превратилась в отъявленную хулиганку, а с другой – стеснительную девчонку, страдающую от длины своего носа. Ее «амплуа» вызывало раздражение и у посторонних людей, и у дворовой шпаны. Всем им казалось, что добровольно выбранный девчонкой «стиль поведения», не что иное, как насмешка и издевательство. Издевательство над «привилегией соответствующего круга публики», в который она со своей внешностью не вписывается. Да еще и общество с каждым днем выражало все большее недоверие и нетерпимость к евреям. К началу 50-х годов существовало негласное положение об «очистке» столиц всех республик, крупных промышленных городов, а тем более Москвы от евреев. Об этой мере она узнала необычным образом.

В течение нескольких лет в доме при ней ни о чем серьезном не говорили, а только обсуждалась погода, еда, учеба в школе. Обуреваемая любопытством, Неля время от времени подслушивала разговоры взрослых. Изредка ей удавалось схватить не только отдельные слова, но и «зацепить» на ухо целые фразы, которые затем «прокрученные назад», всплывали в памяти своими интонациями, чуть не «вкусовыми» ощущениями. Иногда, считая, что девочка находится далеко от дверей, родственники забывались и переходили на русский язык. Скорее всего, это происходило от того, что дядя и мама еврейский знали и помнили не так хорошо, как бабушка. У них ведь не было необходимости изъясняться с окружающими на этом языке и он для них, как сейчас понимает Женщина, был своего рода иностранным, который они когда-то учили в детстве, а с годами основательно подзабыли.

В общем, Неля очень часто стояла, притаившись у двери и, «навострив» ухо, старалась уловить сказанное ими. Непонятно, почему они ни разу не поймали ее за этим занятием. Может быть, они так прониклись ее отчужденностью к дому – им и в голову не приходило, что Нельку может интересовать еще что-то кроме улицы. Возможно и то, что, находясь во власти событий, сваливающихся на их головы, теряли «бдительность» и забывали о ней в переживаниях грядущего.

В тот день дядя, как обычно, после обеда и отдыха собирался на работу, Неля разговаривала по телефону с мальчишкой из соседней школы. С ним она каталась на катке и время от времени ему звонила, они вдвоем по телефону решали задачи по алгебре. Дома ей никто объяснить не мог. И тут до нее донеслись слова дяди: «направляют в Читу». Значения услышанным словам не придала. Но через несколько дней Люся Лихарева – одноклассница, жившая в доме напротив, дочь генерала МГБ, открыла смысл этих слов.

Лихарева появилась в классе на пятом году обучения Нели в школе. Девочки не дружили, за одной партой не сидели. Подруг, вернее девочек, которым позволяла вместе с собой возвращаться из школы, Лихарева выбирала сама. Иногда за ней заезжала машина. Держалась Люся очень независимо и уверенно. Еще бы! Дочь генерала, живущая в прекрасной четырехкомнатной квартире, о которой сверстники с Нелиного двора не могли и мечтать.

В отличие от Нели, Люся училась на «круглые пятерки». Получалась, что по всем «статьям» девочка была однокласснице «неровня». Итак, когда Неля однажды уже стояла на ступеньках школьной лестницы, подошла Люся и неожиданно предложила вместе идти домой. От внимания, оказанного Лихаревой, сердце Нели учащенно забилось, оно трепетало, словно тополиная листва, от сильного взмаха сорвавшейся ввысь птицы. Потому что, если честно признаться, все эти годы девочка хотела с ней дружить. Образ Люси был для нее проникнут неким таинством. В то время в ее памяти, при произнесении фамилии генерала, постоянно звучали подобострастные, заискивающие интонации дяди. И не раз она слышала, как он говорил бабушке: «надо же, Нелька учится в одном классе с Лихаревой!» Получалось, что это для него становилось большим достоинством племянницы. Невольно такое отношение дяди к генералу передавалось и Неле, так как уже было сказано, мнение дяди было для нее высшей истиной. Где-то подспудно она гордилась, что учится вместе с такой девочкой. Но, то ли от внутренней застенчивости, то ли от желания все делать наперекор – раз все в классе рвутся дружить с Лихаревой, так она не будет. Точно знала, что дружбы первая не предложит. Но, когда Люся позвала с собой, конечно, сразу согласилась.

Стоял март 1952 года, они заканчивали седьмой класс. Вероятно, это время можно еще обозначить весной трофейных фильмов и киноописаний жизни известных людей государства Российского. Мичурин, Пирогов являли им примеры мужества и достоинства. А дети, словно, сошли с ума, подражая с утра до ночи руладам Тарзана. Кличка Чита, бывало, кому-то приклеивалась намертво. Она шла с Люсей, беззаботно болтая и чему-то все время посмеиваясь. Возможно, происходило такое от того, что лучи, отражаясь в витринах, солнечными зайчиками, скакали по их лицам и смешинками залетали им прямо в рот. Мальчиковые ботинки Нели скрипели на плотно лежащем снегу. Она чувствовала, как желание похвастать перед бабушкой, переполняет ее через край. Ведь это же правда, что Лихарева сама выбрала ее, и она шла вместе с ней домой. Неля представляла: вот она входит, именно входит, а не влетает в тамбур, даже не хлопнув дверью. Кладет, а не бросает портфель, чем уже вызывает бабушкино недоумение и начинает ее интриговать, чтобы она угадала – с кем она, Неля, подружилась.

Конечно, бабушке и в голову не придет, что внучка может быть приближена к такой девочке. И девочка продолжала представлять, как придет дядя обедать и бабушка с гордостью заявит: «У Нельки новая подруга! Кто бы ты думал? Сама Люся Лихарева». Девочка все так живо видела, что чувствовала себя на высоте. Будто это стало, чуть ли не ее личным вкладом в престиж семьи. Неля еще что-то щебетала, когда услышала.

– Знаешь, скоро всю Москву очистят от евреев. Папка сказал, что вы уедете в Читу.

Когда докатился смысл слов, произнесенных Люсей, на Нелю навалился столбняк, она споткнулась, и чуть было не упала. Перед глазами, словно на экране, вспыхнули два слова: «направляют в Читу». Ей показалось, что еще мгновение – закатится солнце, разверзнется земля, и она покатится в преисподнюю. Одна мысль сверлила ее мозг: «Не хочу в Читу!» Может – быть, в оцепенении она стояла целую вечность, а может – быть доли секунды, но то, что Люся попрощалась – поняла не сразу. Ее уже не было видно, очнулась от хлопка двери.

Солнце все так же светило, земля не разверзлась. Только непонятная тяжесть давила на плечи и как она ими не поводила и не дергала, тяжесть сбросить никак не могла. Нет, не может быть такого. Ведь ее дядя работает в органах. Ведь он же умница, иначе его не взяли бы на работу туда и не держали бы там. Нет, наверное, Люся ошиблась, а как же услышанные ею слова: «направляют…»

Она стремглав бросилась к дому. Хватит им все скрывать от нее. Она хочет знать, что происходит. Но, придя домой, ничего не спросила. Дядя почему-то лежал на диване, прикрыв лицо газетой. Сейчас Женщина вспомнила, что года за полтора до услышанном направлении в Читу, ее дядя получил замечательную светлую комнату в квартире не только с уборной, но с горячей водой. Почему она сейчас вспомнила об уборной?! Да только потому, что в их так называемой «отдельной квартире» были только электричество, водопровод и газ. Обычно «по нужде» они всей семьей бегали через проходной двор в общественные уборные за 10 копеек. Если же было совсем «невтерпеж», пользовались подвальной, около котельной, которая почти не убиралась и еле-еле освещалась тусклой лампочкой.

Девочка мечтала о переезде в новую комнату дяди, но никакого переезда не последовало. Она с мамой и бабушкой оставалась на прежнем месте. Дядя месяца через три поменялся со своим сослуживцем. Сделать обмен удалось с трудом, ведь комната принадлежала ведомству – МГБ. В любой момент дядя мог лишиться своего жилья, поэтому-то и менялся. В конце – концов, после еще одного обмена, стал соседом своего давнего знакомого. Хотя дядя и имел свою собственную комнату, он там даже не бывал, а продолжал жить с матерью, сестрой и племянницей в той маленькой комнате-квартире, где семья поселилась после эвакуации.

Значит, дядя вроде бы дремал, а бабушка сидела за письменным столом, который служил обеденным и, покашливая, читала свою еврейскую книгу. Последнее время Неля замечала, что бабушка все чаще вытаскивала эту книгу из шкафа и водила пальцем по строчкам. Она уже понимала, что бабушка читает молитвы. При виде дремлющего дяди, девочка начисто забыла про свой вопрос, настолько необычным стал для нее его ранний приход с работы.

Ни слова не говоря, бабушка приподнялась, приложила палец к губам и поманила девочку на кухню. Налив тарелку с супом, сказала:

– Не болтайся допоздна на улице. Теперь мы будем обедать все в одно время. – Она грустно поглядела на Нелю. – Не знаю, как жить. Скоро денег будет у нас меньше. Он, – бабушка показала взглядом на дверь – перешел на другую работу. Хорошо, что до войны кончил институт. – И тут в ее голосе прозвучала торжественность, которую девочка помнила еще с тех пор, когда бабушка говорила об инженерах. Старую женщину охватил приступ кашля, который она пыталась заглушить находящимся в руках кухонным полотенцем.

Еще в январе, вывешивая белье на тридцатиградусном морозе, в едва накинутой кацавейке, она остудилась и слегла с воспалением легких. Оправится, от него никак не могла. Сама она лечилась народными средствами. А дядя доставал ей самые новейшие лекарства, которые, по мнению врачей, должны были это воспаление рассосать. К сожалению, воспаление не исчезало. Но бабушка не сдавалась и продолжала вести все хозяйство.

– Выходит, дядя, перешел на другую работу. А как же «там», – появившийся вопрос мгновенно пронесся в голове Нели. Она очень хорошо помнила и знала, что все в доме уважали ее семью, и это «там» играло не последнюю роль. Семья возведена была в некую что ли «дворовую знать». А что же теперь? Неля уже слышала, что многих евреев увольняют с работы, потому что они не оправдали доверия. Она очень гордилась своим родственником, который этого «доверия» не терял. Теперь же из слов бабушки поняла, что он где-то будет работать инженером. Но где?

В то время девочка не знала, что и в органах он тоже был инженером, потому что эта организация окутанная таинственностью, никаких фантазий, кроме ловли шпионов, в детских головах не вызывала.

Боясь потерять вспорхнувшую мысль, она цепко ухватилась за нее, не давая ей улетучиться. Нанизывая одно слово за другим на нить размышлений, зорко всматривалась в бабушкины глазки. Глазки в последнее время словно потухли и перестали просверливать насквозь. Неля дрожащим от волнения голосом произнесла:

– Где же он будет работать?

– Институтский друг устроил к себе. Так что пока мы остаемся здесь.

– Значит, в Читу не едем?! – радостно воскликнула она. Ей уже было наплевать: сколько денег получится на круг в ее семье, придется ли сводить «концы с концами», о чем так тревожилась сейчас бабушка. Главное – они остаются.

И снова до Женщины донесся стон не успокаивающейся соседки. Стуча во все двери, она не переставала причитать: «что же будет?»

Женщина, размякшая от усталости, почувствовала, что тело ее обвисает, и просто расплывется по креслу, продолжала сидеть у зеркала, ощущая, что чувство страха перед неизвестным испаряется. Глубоко в подсознании сидевшее слово «Чита», потеряло свою значимость. Сейчас не будет ни Читы, ни товарных вагонов, ни сибирских морозов, которым предстояла нелегкая работа – удалить еврейский оттенок одной части населения, так беспокоящей страну. И еще одно слово приобрело для нее почти мистический смысл. Это слово «пока». Словно, выжженные ярким пламенем буквы, отпечатались в ее сердце.

– В Читу не едем, пока не едем – поправила себя бабушка каким-то сонно-отсутствующим голосом, не высказав никакого удивления вопросу внучки. Можно было подумать, что именно с девочкой она оговаривала их возможность переселения в Сибирь. До Нели вдруг дошло. Не от всех евреев очищают Москву. А от тех, кто проявил себя убийцами – как врачи, которые работали в Кремле и в других крупных больницах. Про врачей она слышала по радио и в школе. И ей было очень стыдно и больно за них. И где-то подспудно она ощущала, что из-за таких евреев может пострадать ее семья. Потому все время и радовалась, что дядя до последнего дня оставался «там». Это каким-то образом гарантировало дядину, бабушкину, мамину и главное ее верность и любовь к Родине, ее «самому лучшему государству в мире». И, когда бабушка сказала, что они никуда не едут, еще раз утвердило в понимании «безгрешности ее семьи». Она даже не спросила, почему он ушел из органов и поступил на другую работу. Ей было достаточно того, что они оставались в Москве, и это было главным.

Много позже Женщина узнала, что дядя ушел из органов только потому, что под предлогом перевода в Читу, его увольняли. Тогда многих евреев увольняли таким образом: предлагали заведомо неприемлемые места для работы. Правда, уход из органов не давал уверенности, что их все-таки не выселят. Может поэтому в тот момент бабушкиных откровений ее взбудоражило слово «пока». Значит, еще все возможно.

Но почему она должна так страдать. Только прошла с Люсей до дома. И Сокольников не будет, где год назад она попала в милицию, и откуда выручил ее дядя. А где же Бог бабушки, которому она в последний год чуть ли не ежедневно молится. Неля все видит и никому и слова не говорит. Девочку вдруг подкосило, она уткнулась головой бабушке в колени и, беззвучно всхлипывая, стала ее умолять, чтобы она упросила своего Бога (раз считает, что Он есть) – пусть оставит их навсегда в Москве. Ведь все годы, что Неля заставала бабушку за моленьями, помнила ее слова: «Бог добрый, всех около себя держит». Также она ей поведала, что никогда не отказывается и даже всем назло говорит, что она еврейка. И что, если ее Бог им не поможет, не знает, что сделает.

Тут вдруг глазки бабушки стали совсем маленькими, словно буравчики, они опять сверлили, точно, что-то выискивая в тебе, и довольно сухим, каким-то треснуто-пилящим голосом произнесла.

– Не лезь на рожон. Дураков и без тебя хватает, всякую чушь молотят. – Что она имела в виду под «дураками» Неля так и не узнала.

Значит, как было сказано, Неля к четырнадцати с небольшим прошла уличное «воспитание», после чего мало чем, не считая внешности, отличалась от дворовой шпаны. Вот тогда-то впервые узнала чувство страха. В один из дней своего отрочества Неля очень хорошо ощутила, как бы внутренне не отгораживалась от «них», так схожих с Ревекой Яковлевной, для большинства окружающих – она из «тех», которых надо уничтожать и давить.

После экзаменов за седьмой класс ее с бабушкой вывезли на лето к маминой знакомой на дачу. Бабушка все слабела и беспрестанно кашляла. Думали, что на свежем воздухе она наберется сил, окрепнет. Сидеть вдвоем с бабушкой за городом Неле быстро наскучило, и раз в неделю, девочка придумывала причину для поездки в Москву. То меняла книгу в библиотеке, то покупала тетради для школы. Короче, повод всегда находился, и она старалась быстрее улизнуть в город.

Еще одна причина, о которой Неля никому не говорила, занимала все ее помыслы. Она знала, что Люся вместе со своей мамой в это время навещала родственников генерала в небольшом городке на Волге. Затем подруга должна была на несколько дней появиться в Москве, и ехать отдыхать на море. Слово «море» произвело на Нелю неизгладимое впечатление. Такой отдых ей был неизвестен, загадочен для нее. Даже при прошлом благополучии, когда дядя работал в органах, о море она не смела и мечтать. Так вот она караулила Лихареву, чтобы быть свидетелем ее сборов. Люсю она подстерегла и уговорила поехать вместе с ней на дачу. Перед отъездом мама накормила их клубникой и дала трехлитровую банку с ягодами для бабушки. Неля не знала по чьему совету, мама каждый раз передавала ягоды. Кто-то ей сказал, что от клубники можно сразу выздороветь. Но, если признаться честно, Неля, ни разу не довезла эти банки полными. По дороге она их опустошала, чуть ли не наполовину.

В этот раз она о клубнике совсем забыла. Они весело болтали, вернее, говорила Люся. Неля не замечала, как бежали навстречу маленькие домики, фруктовые деревья, полустанки – заворожено смотрела на Лихареву. Не замечала она и огромного мужчины, сидящего напротив. В народе таких называют «амбалами». Это уже потом Люся ей сказала, что он «угрюмо взирал» на банку с ягодами, стоящую на коленях девочки. Прежде, чем Неля увидела заполнявшиеся неестественной белизной глаза, она услышала его почти визгливый голос. Он наклонился к ее лицу и его черновато-коричневые, прокуренные зубы, чуть ли не касались ее носа.

– На все у пархатых денег хватает! И зубы золотые, и ковры, и клубника – все у них. Гляди-ка, огромную банку тащит. Жрать будет – не подавится. Что хочешь – могут купить. Все они – торгаши и воры. И ничто этих жидов не берет. Сколько их не уничтожают, а они все, плодятся, суки!

Какое-то мгновение его слова отскакивали от Нели, не оседая в голове. В вагоне уже кто-то проговорил, что «от жидов нет спасу». А девочка никак не могла понять, что хочет этот здоровяк с красным в синих прожилках лицом, с глазами навыкате, которые прямо смотрели на нее. А «амбал» разорялся все громче и громче.

– Теперь эти душегубы во врачи подались, скольких же людей загубили, твари, небось, папаша сейчас наших вождей травит. И ведь все, как один бздуны, гадят нам втихую, исподтишка.

Ох, если бы он не сказал о еврейской трусости, Неля еще может, и сидела, не обращая на него внимания. Но вдруг она осознала – ее считают виноватой в том, чего не совершала. Да еще унижают не только перед всеми, а именно перед ней, перед Люсей.

– Ну, погоди ж, ты рыло дерьмовое. – Неля вошла в свой образ подворотней шпаны, простодушно, но в то же время с наглостью уставилась на мужика и даже улыбнулась. Потом негромко, очень четко, цедя сквозь зубы, чуть ли не выплевывая каждое слово, бросила ему в лицо.

– Ну, ты, мордоворот, харя е… Хавальник-то прикрой. Смотри, не то гнилушки свои растеряешь.

Какие-то доли минуты он оставался с отвисшей челюстью, в бычачьей тупости крутил шеей, будто ему что-то мешало. До него, видно, никак не доходило, что эта тирада – хамская, нецензурная была только что произнесена ни каким-нибудь пьяницей, а вполне чистеньким еврейским заморышем, с длинным носом. И тут, его словно «шарахнуло» молнией. Он просветлел разумом. Очухался, медленно пристав, выбил из рук Нели банку с ягодами. Люся, буквально, схватила ее на лету, но часть ягод все-таки высыпалась на пол. Давя со злостью клубнику, собранными гармошкой кирзовыми сапогами, заломил ей руку за спину и выволок в проход.

– Ах, ты жидовня! Ах, ты жидовня! Давить и уничтожать, давить и уничтожать надо – только и выговаривал он.

Давить и уничтожать! Не замечаешь, как кожа посинела и покрылась пупырышками, схваченная ознобом. Кровь бешено стучит в виски. Упругость нити, держащей сердце, ослабевает. Нить утончается. Еще мгновение и она оборвется. Сердце упадет и разобьется. Мгновение длится целую вечность. Зрачки расширяются. Движения связаны. Страх, страх владеет тобой. И только дерзость может спасти, вывести из этого состояния. Неля брыкается, упирается ногами в пол, но его рука все тащит и тащит ее по проходу, а она в каком-то безумии продолжает материться на весь вагон. Слышит крик, она не сразу узнает Люсин голос. Одно слово «папка» доносится до ее ушей. Краем глаза видит, Лихарева повисла на нем и опять слово «папка». Она не помнит, как оказалась сидящей в тамбуре, почему Люська «тычет» ему в «харю» какую-то фотографию. Откуда здесь фотография? Она видит, как он бросает взгляд с фотографии на Люську и обратно. Вокруг них народ. Фотография пошла по рукам и все, как один, у кого побывал снимок, глядя на него, потом обязательно смотрят на Лихареву.

А колеса стучат и стучат. Неля продолжает сидеть в тамбуре. Ее ноги-палки торчат из-под задранного подола платья. Тут Люся, забрав фото у тетки с перегидрольными волосами, подошла к ней, помогла встать, отряхнула и повела к лавке. Неля слышит голос Лихаревой: «ее отец работает в органах».

– Зачем она врет, – проносится в голове Нели. Она слышит скрип двери. Не захлопнутая, она, то открывается, то закрывается и Неля с ужасом понимает, что еще немного и «этот» сбросил бы ее с поезда, и никто бы слова не сказал.

Вдруг он положил руку на плечо девочки и с недоверием, смотря в ее глаза, произнес.

– Не знаю чевой-то сразу в толк не взял. Жидовня такой быть не может. Нос не тот, не наш. И вся какая-то не наша. Не настоящая. – Он опять окинул ее взглядом, – ну прямо, куда ни глянь – сплошь жидовня.

Когда Люся с Нелей вышли на станции, Неля спросила подругу:

– Зачем ты соврала, что у меня отец работает в органах? У меня его нет.

– Пусть боятся. Надо, чтобы тебя боялись. Видела, что было в поезде?

– Да. А что за фотографию ты показывала? Откуда она вообще взялась?

Люся вынула из маленькой сумочки-кошелька, висевшей у нее через плечо, фотографию и протянула Неле. – Я никогда с ней не расстаюсь, даже сплю с ней.

Увидев снимок, Неля просто обомлела. Ей опять стало страшно. Страшно от той недосягаемости, от высоты положения. От одной мысли об этом – замирает душа.

Радостно улыбающаяся Лихарева была снята крупным планом на какой-то даче вместе с отцом в генеральской форме, обнимающим ее за плечи и… Лаврентием Павловичем Берия.

Да, членов правительства все знали в лицо. Ни раз, видно, руки мужика на демонстрациях держали древко с портретом человека в пенсне. Наверное, поэтому «амбал» так оценивающе присматривался к Неле. Что же на самом деле представляет собой эта носатая, коли ее, защищает такая девочка. Что же за штучка эта худоба, так сбивающая «с панталыку», что можно и беды не обобраться. Вот почему, он выпустил Нелю из рук, и напоследок еще раз упомянул про жидовню, которая может «навлечь беду на носатых таких, как она».

Через год, когда Лихарева не только не спала с этой фотографией, и не носила ее с собой ежедневно, Неля спросила – почему она решила с ней дружить и почему надумала защищать ее в поезде?

– Я с самого раннего детства, – ответила Люся, – знала, что каждый человек должен кого-то бояться. Я видела, как одни остерегались других, сама к некоторым относилась со страхом. Видела, как уважение и доверие к какому-нибудь человеку, определенными людьми принималось за боязнь и они уже испытывали только это чувство. Наблюдала, как многие дрожали перед отцом. Может – быть, кто-то его и уважал, но делал с таким подобострастием, что грань между боязнью и уважением стиралась. Неожиданно я попадаю в обычную школу, где многие девочки предлагают мне свою дружбу. Не знаю, почему родители определили меня в такую школу. Я начинаю дружить то с одной, то с другой. Но ничего не получается. Все что-то от меня ждут, ждут чего-то невероятного. Но его нет. Я вижу в классе девчонку: учится она неважно, ее не сторонятся, но никто и не приближает, да и сама она ни к кому не стремится. Знаю, что еврейка, а евреи всегда отличники и тихони. Здесь все наоборот. В школу приходит в синяках. Однажды услышала, как она еле слышно обругала пионервожатую такими словами, которых раньше не знала. Дома спросила: «что это значит?» Ответили, чтобы я так больше не выражалась. Так говорят ничтожные люди. Стали допытываться – от кого я подхватила ругательства. Не знаю, почему соврала. Сказала, что услышала на улице. Ты мне нравилась своей независимостью. Очень часто говорят, что тянет к своей противоположности – хорошее к плохому и наоборот.

К тому времени, я все о тебе выспросила у одноклассниц. Знала, что отца нет, живешь с матерью и бабушкой и самое главное – твой дядя работает в том же месте, где и папа. Это очень облегчало дело. Да и мама была не против нашей дружбы, когда я ей рассказала о тебе. Она даже упомянула, что давно знала хороших евреев. Еще в начале тридцатых годов маму, почти девчонкой, спасла еврейская семья от голодной смерти. Тогда она поклялась Богу, что, если когда-нибудь ее помощь будет нужна евреям, она обязательно отблагодарит за спасение. Хотя мама никогда не верила в Бога, но тут представилась довольно простая возможность выполнения клятвы. Не мешать, не мешать нам, дружить. Вероятно, считала – такое отношение к евреям помогает. Создает благопристойное мнение о вашей семье. Еврейская девочка ходит в дом генерала. Тем более ее задача упрощалась – ты была почти из того же круга, что и я. Когда же началось дело с врачами, мама тебя очень жалела, говорила, что не все евреи шпионы и убийцы. Говорила, что из такой девочки, как ты, убийца не вырастет. Что ты очень верна и предана своей стране, что очень любишь ее. Почему она тогда так думала – не знаю, но мне было этого достаточно, чтобы однажды пригласить тебя домой. Все время мама хотела тебя опекать. Почему? Не знаю. К другим евреям относилась более чем спокойно. И что с ними происходило, ее не волновало.

И в вагоне, как оказалось, Лихарева вцепилась зубами в мужика – стало жалко подругу. Ее мама «Сашенька» (как потом Неля с Люсей звали ее про себя) учила дочку состраданию к Неле. Поняла Люська, что еще немного и тот выбросит Нелю на откос. Хотела в тот момент, чтобы «амбал» испугался, чтобы боялся ее, как многие боялись отца-генерала и почти все… Лаврентия Павловича Берия.

А тогда, когда они появились на даче, привезя всего полбанки клубники, Неля опять бросилась к бабушке с просьбой, чтобы она попросила еврейского Бога – пусть они не будут евреями, Ведь евреем так плохо быть. Вот ее излупили. Если бы не Люська, выбросили бы с поезда, и никто бы не заступился.

– Он не в силах помочь, – ответила бабушка. – Он такое сделать не может. Если сделает – значит, мы его предали. А его предавать нельзя. Нельзя ему изменять.

Тогда я больше твоего Б-га еврейского знать не хочу, – закричала Неля. Ненавижу его, и еврейский твой язык ненавижу. Нечего верить твоему Б-гу. Просто его вообще нет. Никогда его не будет для меня. Только дураки, как ты, и могут верить ему.

Она впервые назвала бабушку дурой. Конечно, же, Неля все чаще видела, как бабушка молится Б-гу, но также видела, что внимать ее молитвам о более легкой жизни – он не хочет и скорее всего не может. Они продолжали быть евреями, и жилось им все труднее и труднее. Поэтому тогда слово «Б-г» и тем более он сам, перестали для Нели существовать.

К зиме 53 года бабушка уже не поднималась с постели. Дядя почти год работал в одном научно-исследовательском институте и жил у себя дома. Правда, ежедневно, после работы навещал бабушку. Все заботы о доме свалились на маму, которая кроме того, что была очень больным человеком, вдобавок, не приспособленным к жизни существом. Все сейчас у нее валилось из рук, она только охала и вздыхала, а готовить, как бабушка, вовсе не умела. Дом стал чахнуть и угасать.

Неля училась все также неважно, но теперь ее многочисленные двойки никого не трогали. Она даже не помнит, чтобы ежедневно делала уроки, настолько ее время было заполнено. В ее обязанности входили покупка продуктов, уборка в доме, время от времени надо было ставить бабушке пиявки, а главное, каждый вечер ввести бабушке шприц с лекарством в мягкое место. Уколы Неля научилась делать так, что любая медсестра могла ей позавидовать. Но тут, кроме того, что тяжело болея, умирала бабушка, случилось событие, потрясшее весь мир.

Он умер. Единственный, родной и любимый!

Неля с Люсей ревели, чуть ли не неделю. В первую же ночь сумели пробраться через чердаки соседних домов, которые Неля знала, как свои пять пальцев, в очередь, двигающуюся к Колонному Залу. Может – быть, Люся и сумела бы попасть другим способом, но генерал сам отсутствовал, а дочери велел и «носа не высовывать». Ранним утром они простились «с солнцем эпохи».

Когда же появились каждый у себя дома, им здорово попало. Даже генералу, было трудно определить, в каком месте Москвы они находятся. Конечно же, Неля считалась «подстрекательницей», но тогда именно Лихарева сказала, что «любым способом надо прорваться». Она «готова на все – лишь бы с ним проститься». После их возвращения, утром Неле позвонила Сашенька.

– Не смей к нам больше ходить, – кричала она в трубку дрожащим голосом. Как же она перенервничала, коли такие слова срывались с ее языка. – Я и так рисковала, позволяя вам дружить. Если бы не ты, она не ослушалась бы Георгия Николаевича. По такой хулиганке плачет ремень.

Сашенька что-то кричала еще, а потом, видно, опомнившись, вдруг начала всхлипывать прямо в трубку. Неля слышала в трубке, что Люся пытается перекричать мать, что Нелька не виновата. Неля слышала еще какой-то шум на другом конце провода, потом все смолкло. На слова Люсиной мамы Неля внимания не обратила, потому что беда, настигшая их, была столь велика, а слезы столь горьки, что казалось – мир должен рухнуть.

И потом Неля подспудно помнила, что в такое страшное время, когда разыгрывалось столько трагедий – обрывалась многолетняя связь между людьми, когда переставали звонить друг другу, боялись сказать лишнее слово, генеральская жена с каким-то завидным упорством зазывала Нелю в дом, давая понять, что она желанна. Даже хулиганская биография девчонки не смущала мать Лихаревой. Может она действительно что-то замаливала перед Б-гом, в которого совсем не верила. А может быть, от чего-то, через Нелю очищалась!? Этого девочка объяснить никак не могла.

И в тот момент, Неля не помнила, чтобы переживала с такой силой какое-нибудь событие, как эту смерть. И еще: глазки бабушки теперь в каком-то ожидании устремились к черной тарелке репродуктора, из которого лилась и лилась траурная музыка, и перечислялось – кто приехал на похороны и от кого посланы венки.

Ее соученицы плакали всем классом, а затем торжественно поклялись, что в память о нем будут хорошо учиться. Неля обещала учиться без двоек. Люська же поклялась, что обязательно дойдет до 10 класса только с отличными оценками и не допустит Нелиных плохих отметок. Но прошло около месяца и ученицы опять хватали двойки и тройки и никакие укоры, что это недостойно советского человека – нарушать клятву – ничего не могли сделать. Потому что, как выяснилось потом, все-таки у всех мозги разные и все одинаково хорошо соображать не могут. Правда Люся от своей клятвы не отступала и уже через несколько дней, после траурной линейки Неля сидела у нее дома. Люся занималась с Нелей по всем предметам, входящими в определение математика.

Но как за всяким горем приходит радость, так и сейчас пришла эта весть. Выпустили врачей. Они оказалось ни в чем не виноваты. Никого они не убивали, и никакого заговора против правительства у них не было. Нелиной радости, ее гордости не было предела. Словно, ее доброе имя было несправедливо опорочено, а сейчас восстановлено во всех правах. Она перестала сутулиться, ходила с высоко поднятой головой и чему-то все время улыбалась. Теперь, где бы она не оказывалась: в очереди ли, в троллейбусе, просто на улице, лишь только ее уха касалось произнесенное слово «врачи», она обязательно вмешивалась в разговоры взрослых. Однажды зайдя в галантерейный магазин за брошкой-голубем и белым шарфиком, которые было модно носить, она увидела, стоящего возле кассы брызжущего слюной мужчину и ругающего отлучившуюся кассиршу. Из его слов, выходило, что евреи захватили все места, особенно в торговле и вот теперь «стой и жди». Да и врачей на их радость выпустили, а что же «дураки были те, кто сажал».

– Да все же неправда про них раньше было, – вскипела Неля. – Все специально подстроили. Так и в газетах пишут, чтобы ввести в заблуждение советский народ.

Несогласия с ним мужчина никак не ожидал. Он же стоял никому не мешал, сам с собой размышлял вслух, а тут девчонка прицепилась с разъяснениями.

– Ты откуда взялась такая грамотная? Газеты читаешь? Хорошо разбираешься!? – его начинал охватывать гнев, что приходится с кем-то объясняться, а не утверждать свои «мысли вслух». – Значит, неправда, говоришь, была?

– Неправда. Мой хороший знакомый, один генерал, знал, что это неправда, поэтому всегда в гости приглашал, – пафосно сочились слова из ее уст.

– Ну что с этими евреями сделаешь. Чуть дашь слабинку, сразу голову приподымут и только норовят тебя в грязь втоптать.

– Что вы нервничаете? – кассирша сидела уже за аппаратом, – сейчас вмиг отпущу.

Но к окончанию восьмого класса они опять забыли, кто из них какой национальности, Это больше учениц не волновало. И вновь получали двойки и тройки. Только Лихарева от своей клятвы не отступила. Впервые Неля сдала все экзамены без троек. Принеся домой экзаменационный лист, Неля сунула его умирающей бабушке. Ей, как сказал дядя, остались считанные дни. Сделав над собой усилие, старая женщина взяла в руки лист, и некое подобие улыбки, поддернуло ее губы. Словно, почувствовав слабость бабушкиных пальцев, лист выпорхнул на свободу, подхваченный ветром, влетевшим в окно, взмыл ввысь, и, сделав сальто-мортале в воздухе, со всего размаху шлепнулся на пол. Неля нагнулась, чтобы поднять его с пола и тут же почувствовала безвольно опущенную руку бабушки на своей голове. Взглянув на бабушку, она увидела одинокую вялую слезу, катившуюся по ее лицу. Она поманила Нелю, явно прося, чтобы та приблизилась к ее изголовью. Девочка едва расслышала.

– А… ты… говорила Его нет. Он… всегда… с нами. Все сделал живым. Помни о нем.

Неля чуть не огрызнулась. Во время сдержалась. Это ж надо быть такой упрямой. Можно сказать, последние часы доживает, а делает все, чтобы утвердить своего Бога. Нет его! Нет его! Хотелось Неле крикнуть ей. Если Он такой замечательный, что же заставляет ее умирать? Никогда она в Него не поверит. Из-за Него, сколько людей гибнет, заблуждается. Она ведь об этом не раз слышала в школе.

Но ничего, конечно, не крикнула, бабушка прикрыла глаза, видно речь ей далась с трудом. Неожиданно она показалась Неле совсем маленькой и прозрачной. Девочке стало жаль ее. Сев на край кровати, она взяла безвольно лежащую восковую руку бабушки и погладила. Едва, ощущаемое слабенькое пожатие коснулось пальцев девочки. Она, бабушка, будто почувствовала, внучкино отрицание Бога и через это пожатие, вероятно, хотела передать свою веру в него.

Не успели они похоронить бабушку, как дня через два прибежала Лихарева и предложила Неле вместе с ней и Сашенькой уехать до начала занятий в тот провинциальный городок, в котором год назад Люся навещала родственников отца. Неля, конечно же, с радостью согласилась. Она впервые отправлялась в столь далекое путешествие и притом еще с Люсей.

В тот момент она и не думала, почему они решили взять ее с собой. После истории с врачами, Неля уверовала в безоговорочность равноправия жителей необъятной страны. Она уже забыла, что еще совсем недавно ходила с сутулыми плечами и опущенным взглядом. Сейчас только гордость, что никто из девочек класса не удостоился такой чести, как она, переполняла ее через край.

Девочки с утра до ночи пропадали на речке, бегали в кино, ходили в лес за грибами и даже спали на сеновале. Там Неля познакомилась с русским мальчиком, ее первой симпатией Игорем Яблоковым, который через год собирался поступать в университет. Сын местной учительницы, он воспитывался ею одной. Отца мальчика убили на войне, родители женщины в двадцатые годы были сосланы чуть ли ни на самый север Сибири.

Игорь казался ей верхом совершенства: научил плавать, видеть на небе большую и малую медведицу, много знал о путешественниках и их открытиях. Но самое главное, он не интересовался ее национальностью.

Как-то после прополки грядок она и Игорь стояли около калитки, поджидая Лихареву с билетами в кино. Неля, раскрыв рот, слушала рассказ о древней Трои, об ее обнаружении в 19 веке. Игорь назвал фамилию руководителя экспедиции, сказал, что он из богатейших промышленников, стал известным на весь мир исследователем. Фамилия звучала как еврейская. И надо признаться: что-то защемило в душе девочки: «Надо же евреев допускают до таких открытий!» Она даже приосанилась и радостно выпалила.

– А я тоже еврейка.

– Причем здесь евреи? Игорь недоуменно посмотрел на нее.

– Да потому что русские не любят, когда евреи впереди… А тут такое открытие.

– Этот ученый – немец.

– Да…, – протянула Неля. Недавний свет, озаривший ее душу, погас. Своим ответом Игорь, будто чего-то ее лишил. В ее, как бы протянутой линии «да…», он почувствовал разочарование, охватившим девочку. Это много позже, в совсем взрослой жизни Женщина узнала, что Генрих Шлиман действительно был евреем, рожденным в Германии, но все равно по сей день, будто стыдясь, все энциклопедии продолжают сообщать, что он был немецким археологом, не упоминая о его национальности. А в тот момент Игорь неожиданно произнес.

– Мне неважно, кто какой национальности. Я знаю, что русские люди добры и отзывчивы. Жалостливы. Отличаются своей душевностью. Главное в жизни… – он не успел закончить свою мысль, Люся, едва дыша, кричала на всю улицу, чтобы они быстрее бежали. Сеанс вот-вот начнется, с минуты на минуту.

Мальчик до того нравился Неле, что ей захотелось показать ему не только свою признательность и привязанность к русским людям, но и свою «русскую душу». Момент представился тут же. Когда, опаздывая в кино, бежали через городской сад, Неля чуть не сбила прохожего. На замечание – запустила такое словцо, что Игоря чуть не перекосило. Он, остолбенело, стоял на месте и оглядывался по сторонам, не понимая, откуда до него долетела такая непристойность. Люська со всей силы ущипнула Нелю за руку. Она взвыла от боли, а Игорь просто «вылупил» глаза и стал часто-часто моргать ресницами. Потом окинул Нелю недоуменным взглядом и проговорил:

– Ну и ну! Вот так Нелечка!

Его «Нелечка» показалось ей соловьиной трелью. Она не знала, куда деться от удовольствия, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Люся же подумала, что подруге стало стыдно за сказанное, и Лихарева произнесла нравоучительным тоном.

– Писаревская, ты что, обалдела?! Забыла электричку? Когда-нибудь нарвешься, что прибьют. – Люся умолкла, раздумывая, чтобы еще сказать что-то поучительное.

Они, молча, глядели друг на друга, Неожиданно Игорь засмеялся и, едва касаясь, провел пальцем по Нелиному носу.

– Ну и носик, ну и носик?! Что же себе позволяет.

С тех пор Люся стала звать Нельку – «носик». То ласково, то саркастически. Смотря по настроению. Но также верно и то, что с того дня, Неля никогда больше непотребно не «выражалась», у нее почему-то не поворачивался язык.

Итак, легко и беззаботно девочки жили почти до начала августа, когда обе телеграммы пришли почти одновременно. Дядя сообщал, что мама в тяжелом состоянии лежит в больнице, а генерал срочно вызывал Сашеньку в Москву. Они уехали, не успев попрощаться с Игорем. Неля никогда его больше не видела. Но потом, во взрослой жизни в разных мужчинах искала его черты.

Дядя, по дороге домой, рассказал Неле, что мама «жутко» переживала смерть бабушки. Ей с трудом представлялась жизнь без мамы. Да еще заботы о семье свалились на ее, не приспособленные к жизни, плечи. Волнений она не выдержала. Вот и попала с инсультом, а по-народному определению, с параличом в больницу.

Еще от дяди Неля узнала потрясающую новость. Арестовали человека в пенсне, как английского шпиона. Даже имя его страшно было произнести. В такое верилось с трудом, никак не хотелось думать, что шпионы могут так высоко вознестись и держать в своих руках власть. Неле казалось: «вот-вот прояснится ошибка, как с врачами», и все встанет на место. Но ошибка так и не прояснялась. В конце года, когда мама вышла из больницы, Лаврентия Павловича расстреляли. Но тогда, на вокзале, рассказывая об аресте Берии, дядя пожалел Георгия Николаевича, отца Люси.

– Жаль человека. Худо ему будет.

– Так арестовали того, – Неля недоуменно уставилась на дядю. Он ничего ей не ответил, только пустыми глазами почему-то посмотрел по сторонам.

Но Нелю, кроме расстрела Берии и маминой болезни, тревожила Люся Лихарева. Дело в том, что Люся проучилась несколько дней первой четверти и пропала. Когда она после многодневной беготни в больницу к маме, дозвонилась до Сашеньки, та на вопрос: «что случилось? Почему Люси нет в школе?» – ответила.

– У Людмилы обнаружили ревмокардит. Она пробудет полгода в санатории в Крыму.

– А как же учеба?

– Людмила там и учится.

Неля, замерев, стояла с трубкой в руке, боясь пошевелиться. Непроницаемая стена угнетающего молчания стояла в телефонной трубке. Затем Неля услышала взорвавшийся щелчок и гудки отбоя.

Месяца через два она получила письмо от Люси с описаниями красот Крыма и открытку с видом мыса в Форосе. Тут же накатала огромное письмо подруге о московских новостях, о маме. Что, как из рога изобилия в ее дневник опять сыплются тройки и двойки, что совсем нет времени на учебу. Послание отличалось неким чувством юмора и тоской от разлуки с Люсей. Письмо получилось длиннющее. Неля не знала, что в это время Георгий Николаевич уже мастерил себе петлю в туалете.

Когда Неля увидела Люсю на похоронах, то ее не узнала. Полная упитанная Лихарева, стала тоньше чуть ли не вдвое, более стройной. Но ей это не шло, что-то изможденное, усталое сквозило в ее фигуре и осанке. Неля стояла возле нее, крепко держа за руку, не отходя ни на шаг. Девочке все время казалось, что вот-вот Люся должна от горя упасть. Но Лихарева не падала, только сухо горели глаза, и она приговаривала одну и ту, же фразу.

– Папка не виновен! Зачем он это сделал? Неля чувствовала дрожание ее руки. Дрожь передавалась и ей, бежала по жилам до самого сердца, вызывая в нем смятение и тревогу.

Через месяц после похорон Люська с Сашенькой переехали в другую квартиру в этом же доме. Хорошо, что еще в тридцать седьмом, генерал, будучи вовсе не генералом, а капитаном, вступил в товарищество артистов, построивших это здание в конце двадцатых начале тридцатых годов. Незадолго до войны пайщикам вернули часть денег, а здание превратили в обычный жэковский дом. Уже к концу, а может – быть и сразу после войны, когда Георгий Николаевич резко повысился в чинах, генерал переехал из маленькой, в четырех комнатную квартиру. Теперь его семья, сделав обмен, опять возвращалась в прежние двухкомнатные пенаты. Их и двухкомнатными нельзя было назвать, потому что вторая комната – это не что иное, как маленькая темная каморка при кухне, которую, еще по старым меркам, артисты строили для прислуги. Но прислугу с годами найти становилось все труднее, поэтому комнату использовали для себя.

После смерти отца Люся в школу ходила редко, никак не могла оправиться. Пришла она в себя только к началу февраля следующего года. От чего так запомнился этот месяц? Да от того, что идущая на поправку мама Нели, скоропостижно скончалась. За месяц до смерти мамы дядя нашел деревенскую девчонку Анюту лет шестнадцати. Она жила у родственников в подвале Нелиного дома. Девушка поставила одно условие – дежурство будет проходить раз в неделю, только по четвергам. За это она должна получать питание. Дежуря вечерами возле мамы, отпускала Нелю в кинотеатр с Лихаревой. Еще до появления Анюты, после долгого перерыва, Неле однажды удалось вытащить Люсю на просмотр нового фильма. Потом эти вечера Люся назвала «кино по четвергам». Может быть, те походы в кино запомнились Неле еще и потому, что ее очень часто не пропускали. На входе всегда обращали внимание на ее детскую внешность. Как – то девочки пошли в очередной четверг на трофейный фильм, на который детей до шестнадцати лет не пропускали. Лихарева, отличавшаяся рослостью, уже имела паспорт, так как была на полгода старше подруги. Неля же, щупленькая, плюгавенькая по сравнению с Люсей выглядела маленьким недомерком, которые обычно вьются возле старших ребят.

Итак, они оказались на входе в кинотеатр, Нелю не пропускают. Говорят, что детям здесь нечего делать, надо спать. Тут Лихарева вытаскивает свой паспорт и говорит, что Нелин забыт дома. И для пущей убедительности вытаскивает еще и фотографию их класса, где они сняты рядом. И их пустили. Люськина склонность всегда ходить с какими-то фотографиями, не раз выручала ее. Вероятно, когда еще в детстве она поняла, что люди непременно должны кого-то или чего-то бояться, так же хорошо усвоила, что фото является документом, которому веры больше, чем словам. Вероятно, от этого любое право в стране должно обязательно подтверждаться хотя бы маленькой «бумажкой». Отказать Люсе в знании психологии никак было нельзя.

Но в приближающийся четверг пойти в кино, им было не суждено. В ночь на четверг Неля услышала какие-то хрипы, идущие с бабушкиной постели, на которой теперь спала мама. Когда дядя жил вместе со всей семьей, то для мамы на ночь разбиралась раскладушка, а Неля спала вместе с бабушкой. Вполне возможно, что это обстоятельство стало решающим поводом для переселения дяди в свою комнату за полгода до смерти бабушки. Не оставлять же девчонку в одной постели с раковой больной!

Так вот хрипы то нарастали, то утихали. Неля окликнула маму, она не отзывалась. Тогда девочка встала, зажгла свет и увидела свою маму, в груди которой что-то клокотало. Она начала трясти маму за плечо, но та смотреть на Нелю, хотя глаза ее были открыты, не хотела. Намочив зачем-то полотенце, Неля положила ей на лоб. Затем позвонила в скорую помощь, она бы и дяде позвонила, но у него дома не было телефона. Когда дозвонилась до скорой помощи, то на вопрос «что с больной?», – почему-то ответила:

– Мне пятнадцать лет.

– Что с больной? – повторили вопрос. Она не нашла ничего лучшего как сказать, что мама умирает, что ей страшно. – Она хрипит.

– Что у нее болит? – в третий раз спросила дежурная. – Сколько лет больной?

Для большей убедительности девочка, чтобы показать свою осведомленность, знание болезни, коротко произнесла.

– Инсульт болит. Сорок семь лет.

– Что? Что? – не поняли на другом конце провода.

– Она после инсульта, поправлялась. А тут опять…

Где же можно найти более придурочную, чем она. Вместо того, чтобы четко отвечать на вопросы, говорила обо всем, кроме происходящего. Полотенце почти сползло с маминого лба, а Неля все не могла остановиться, продолжая говорить, что ей страшно, что мама уже полгода с инсультом. Наконец, дежурная прервала ее.

– Мы, скорее всего, не поможем ей. Зря придется гонять машину. Если будет свободная, пришлю.

Неля разревелась прямо в трубку.

– Я боюсь, я боюсь. Я одна, Никого нет.

Что подействовало на дежурную: то ли рыдания Нели, то ли слова, но через час приехала женщина-врач. Подойдя к маме, она пощупала пульс и тут же позвонила в диспетчерскую, спрашивая новый адрес.

– По-моему мнению, еще один инсульт, – проговорила она, видимо отвечая на вопрос. – Нет. Безнадежно. Думаю, к утру не доживет. Крепись девочка, – только промолвила врач, закончив разговор по телефону. Она погладила Нелю по голове, а та схватила ее руку и боялась отпустить. Врач постояла так минуты две, потом высвободив свои пальцы, грустно взглянув на маму, скрылась в тамбуре. Неля даже не закрыла за ней дверь на огромный крюк, на который обычно они запирали дверь.

Она сидела возле телефона, боясь пошевелиться, вожделенно всматриваясь в него. Все надеялась, что еще раз позвонит эта 03 и скажет, что врачиха ошиблась, что она спешила по другому адресу, поэтому-то и сказала, что мама безнадежна. А сейчас, мол, освободилась, приедет, сделает укол, после которого мама будет нормально дышать.

Сколько Неля так сидела, неизвестно, но пришла в себя от внезапно наступившей тишины. Оглянулась на маму. Яркий румянец заливал ее черты, кожа натянулась, полные губы слегка приподнялись. Она чему-то мягко улыбалась. До чего же мама была красива. Светлые глаза оттенялись короткой стрижкой седых волос. Никогда Неля не видела ее такой красивой, как в это мгновение. Потом посмотрела на ее глаза. Пустота и холодность исходила от них. Наклонилась к маминой груди, приставила свое ухо. Ничто не откликнулось. Как же страшно. Дрожа, положила пальцы на лоб, а потом осторожно, еле-еле двигая ими вниз, коснулась век. Неля не заметила, как закрыла ей глаза.

Часы показывали без четверти пять утра. Сев рядом с мамой на стул, Неля схватила ее повисшую руку. Сколько так просидела не помнила, только, когда позвонила Лихаревой, то услышала недовольное «Сашенькино» «Алле!» Неля стояла и, глубоко дыша в трубку, молчала. Мама Люси продолжала алекать, ворча, что нет и шести, а кого-то надоумило звонить. Неля, видно, дышала неестественно, дико, с какими-то надрывами, потому что, сколько не пыталась, не могла сказать и слова. Наконец, из нее выдавился единственный слог: «Те…» рыдания били ее хрупкое тельце.

– Нелька, что случилось? Что случилось? Нелька!.. – кричала Сашенька на всю квартиру. Нелю продолжало колотить. Ни слова не вымолвив, она положила трубку на рычаг.

Минут через двадцать она услышала резкий стук в окно.

– Открыто, – крикнула Неля.

Влетев в комнату, Сашенька тут же скинула свою котиковую шубку на диван и бросилась к маме на грудь. Стоя на коленях, начала осыпать ее лицо поцелуями.

Фейгеле, Фейгеле, Фейгочка, – причитала она. Вот и встретились, ни от кого, не таясь.

Неля, ничего не понимая, ведь маму звали Фаина, и так было записано в ее паспорте, глядела то на уходящую от нее маму, тихи и безмятежны были ее черты, то на уткнувшуюся в мамину руку, рыдающую тридцатишестилетнюю Сашеньку. Отрыдав, она взяла из шкафа чистую простынь и накрыла ею умершую маму. Через день маму похоронили и Сашенька забрала Нелю к себе, поселив их с Люсей в ту самую комнату для прислуги. Наверно, прошло месяца два, когда Неля спросила Сашеньку: «откуда она знает маму и почему назвала ее Фейгеле?» Услышала невероятное.

Оказалось, что той еврейской семьей, спасшей курносую, конопатую шестнадцатилетнюю девчонку из приволжских степей, были бабушка и мама Нели. Как Сашенька дошла до них – она не помнила, но только нашли ее лежащую в буквальном смысле слова под забором голодную и изможденную. Так и прибилась она к ним на долгие годы.

– Настоящее имя твоей мамы было Фейга, а все ее звали Фейгеле. Это она уже потом переделала на Фаину, чтобы было не так «броско», – рассказывала Люсина мама. – Дядя в то время жил в Москве и учился в том же институте, что и Георгий Николаевич, который уже оканчивал последний курс обучения. После окончания института Лихарев сначала попал в армию, а оттуда его порекомендовали в НКВД.

Сашенька, живя вместе с бабушкой и мамой, стала почти членом семьи. Ту-то с ней и познакомился будущий генерал, приехав с дядей в отпуск, попить домашней «горилки», которую хорошо умели делать в тех местах, где до войны жила бабушка. Это потом Лихарев порекомендовал дядю на работу в органы и уж к середине тридцатых женился на Сашеньке, если Люся родилась летом тридцать седьмого. Да и Нелина мама в то же время влюбилась в Нелиного отца.

Все шло вроде бы нормально в отношениях двух семей. Георгий Николаевич продвигался в чинах, и дядя дорос до звания капитана. Его должны были произвести в майоры, но наступили времена, когда о своем знакомстве они не только никого не оповещали, но и старались не думать. И Георгий Николаевич, сколько мог, держал дядю в органах. И тот ушел оттуда одним из последних евреев.

Но другое дело – Сашенька. Она была так привязана к маме, что никак не хотела терять с нею связь. Ни Лихарев, ни дядя, ни бабушка, ни уж тем более Неля и Люся, не знали, что они тайно встречались. Словно, случайно попадали на один и тот же спектакль, благо генерал также был занят вечерами и ночами, как и дядя, Люся оставалась с домработницей еще тогда жившей у них. Несколько раз они приходили на родительские собрания, на которых Нелю ругали не только за низкую успеваемость, но и за хулиганство. Так что Сашенька была в курсе жизни Нелиной семьи. Получался детектив. Но они не могли подвергать опасности семью Лихарева, чтобы тех, ни в чем не заподозрили. Может – быть поэтому еще Сашеньку и устраивало, что о Неле идет плохая молва, что она «оторва» и уличная хулиганка. Сашенька, мол, совершала доброе дело: позволяла своей дочери наставлять на путь истинный эту заблудшую овцу, коей Неля, наверное, была для окружающих.

В общем, хулиганство Нели не могло привлечь более пристального внимания, чем, если бы она была обычным еврейским ребенком, приходящим к ним в дом. Вот почему все ее домашние с восторгом и удивлением говорили о Люсе, ее однокласснице. Возможно, они удивлялись перипетиям времени, которые свели вместе детей и настолько развели взрослых в разные стороны, что те не могли признаться не только детям, но и себе в давнем знакомстве друг с другом.

И, вероятно, если бы генерал был жив, ничего бы этого ни Люся, ни Неля не узнали. А может быть, Сашенька поверила в то, что наступают другие времена и дети должны знать все, чтобы быть вместе и поддерживать друг друга. Ведь жизнь обеих обделила – у одной вообще нет родителей, а другой – такого отца. Люся тогда торжественно заверила Нелю, что дала клятву опекать ее и что не она будет, если Неля закончит девятый класс, а затем и десятый без троек. Неля поняла, что Люся, после смерти отца пришла в себя. У нее появилась цель – «решительно бороться за успеваемость» подруги. Дядя, после окончания учебного года, отвез Нелю на целое лето на дачу к той же знакомой мамы, а сам неожиданно затеял в их квартирке ремонт, который закончился к началу сентября, когда Неля начала уже учиться в десятом классе.

Женщина продолжала сидеть перед зеркалом. За ним она больше не видела ни просторов зеленых пастбищ, ни людей, готовящихся к торжественной минуте слияния с Божественными благословениями. Она опять отчетливо услышала фальцет мужчины, обвиняющий ее в его уничтожении.

Это правда. Она хотела его убить. Но было это много позже. Когда поняла, что он бросает ее и уходит к другой женщине. Оставляет с грузом не выясненных обстоятельств, о которых догадывалась, но поверить в них никак не могла. Чувствовала себя брошенной с тяжестью подозрений. Ее муж – преступник или нет? Но она не смогла, вернее не решилась убить мужа. Предала и… его не стало.

– Где была твоя справедливость, когда уничтожала меня. Ты дышишь, двигаешься, но опустошена до изнеможения. Одинокая, никому не нужная, старуха с мертвой душой.

– Нет, нет, – Женщина не заметила, как выкрикнула эти слова. – Я жива, жива. Ты сам во всем виноват. Ты забыл, как наши судьбы объединились. Мы, на ощупь, продвигались в нашей общей жизни. Она сплавляла не только наше благородство, но и наши пороки. – Тон Женщины был агрессивен и напорист. Казалось, что она боится не закончить мысль. Ее перебьют и ноша, которая утяжелялась с каждым годом, так и будет висеть, распиная ее существование. Что и сама боится разувериться в сказанном, боится увидеть то, о чем все долгие годы старалась не думать, не вспоминать.

И все-таки ты уничтожила меня. Никто другой. Уничтожила потому…

– Нет! Нет! Я отдыхала на море. Однажды огромный огненный шар с черными тенями затаился в бездыханном пространстве. Неожиданно он опрокинулся и наполовину погрузился в воду. Потом выскочил и опять повис, отражаясь в зеркальной глади моря. Я не заметила, как песчаный пляж опустел. В черной тени солнца я вдруг увидела твои глаза. Они уничтожали меня. Внезапно солнце раскололось. Разноцветные осколки, подпрыгивая, полетели по воде. Наскочив на берег, они уходили в песок. Наступала темнота… И тут донеслось: «посмотри назад! Посмотри назад! Что за тобой?» Я обернулась. Маленькая узкая комната со скучными окнами, металлической кроватью и раскладушкой посередине, надвигались на меня. Между окон, около стены стоял стол, за которым сидела старуха. Она читала книгу на непонятном для меня языке, водя пальцем по строчкам. И тут появились всадники в серо-зеленых буденовских шлемах. Перед всадниками вырастала элегантная крашенная блондинка с огромной собакой на поводке. Я снова увидела солнечные осколки, уходящие в песок. В тот момент подумала, что это я разбилась на мелкие кусочки, каждый из которых сначала радостно сверкал, а затем уныло тускнел.

– Я понял, понял, почему ты меня уничтожила. Ты соединила эти осколки.

– Не правда. Они все самостоятельны. Возможно они – это я, но они никак не составляли единого целого.

– Но ты их соединила тогда. – Нет, я взяла несколько штук и попыталась каждый разглядеть отдельно.

– Не оправдывайся. Твоя озлобленность, агрессивность еще раз подтверждают, что в моей смерти повинна ты. Ты все просчитала тогда.

– Но кто сделал меня такой?!

– Ложь, что я лепил тебя. Ты была уже слеплена. Много лет назад. Все годы очень искусно скрывала, к чему стремилась. В отличие от других, я это угадал и подтолкнул тебя. Мы оба были игроками. Авантюризм соединил нас. Он скорее выливался в общую порочность, чем благородство, в которое ты так любила играть. Благочестие, добропорядочность, открытость – все это маски сменяющие друг друга в зависимости от обстоятельств. Ты, как никто другой, поклонялся золотому тельцу, себе и… ей, элегантной крашенной блондинке. Она сотворила тебя такой, какой тебя никто не знал, кроме меня. Поняла – главное твоя душа. На этом поле ее уже никто не мог осилить. Она выиграла все битвы, даже с тем кого, ты обожествляла, сравнивая со мной. Превратилась в ее собственность, безропотное, безликое существо…

– Но она была права, права, – встрепенулась Женщина. – Она любила меня, болела за меня. Была как мать. Старалась оградить от беды. Все только грабили. Во всех смыслах.

– Кто преподал тебе первый урок? Себе не надо врать. Ты их никого не простила – поэтому уничтожила меня.

Осколок второй

Итак, заканчивая ремонт в квартире, дядя однажды, как бы невзначай спросил Нелю. – Нелька, ты не прочь, если с тобой будет жить одна актриса? Она заплатит деньги, – он вроде бы советовался с племянницей, а не давал, как обычно, указы – что и как, совершать. Дело в том, что Неля уже ощущала себя единственным владельцем «состояния», недоступного не то, что подросткам, но и многим взрослым людям. И возможно ли было ей понять, что квартира становилась для нее не только богатством, но и серьезным жизненным испытанием.

– А кто это? – поинтересовалась девочка.

– Да ты ее верно и не знаешь. Она играет, – и дядя назвал спектакль и фамилию актрисы.

– Как же не знаю?! – пронеслось у нее в голове. – Он думает, что я отсталая. Может, ошибается? Не верю! Быть такого не может – играть в известной пьесе и не иметь жилья. Неля удивленно уставилась на дядю. Нет, он не ошибался. Это действительно была она, так же истиной было и то, что жить ей негде. Приехала из другого города. Конечно же, Неля согласилась. Ведь жить вдвоем веселее, чем одной. И еще… девчонки в классе умрут от зависти.

Потом Женщина нередко задавалась вопросом: «почему многим людям, которым не свойственна зависть, так необходимо было для подтверждения своего превосходства, самоутверждения, ощущать ее у других?» Может быть за таким поверхностным, проявлением, скрывалась некая ущербность? Все возможно.

А тогда Неля ответила: «пусть живет. Не жалко».

И вот актриса стояла перед ней, держа на поводке в тон ее волосам огромного бульдога, а Неля сидела, поджав ноги, на старом диване с раскрытой книгой в руках. Девочка даже не привстала – запах неведомых доселе духов дурманил голову и белозубая улыбка волевого лица с ярко намазанными губами, казалось, пригвоздили ее к месту. Крашенные золотисто-рыжие волосы с челкой на лбу, забранные в короткую прическу, придавали женщине какую-то мальчишескую задиристость и озорство. Подтянутая на высоких каблуках, сияющая – она показалась Неле верхом совершенства, недосягаемости. Ведь она никогда не видела актрис так близко, живьем. Также всеми клетками своего существа она чувствовала самодовольство дяди. Он просто млел от впечатления, производимого на племянницу актрисой. От застенчивости, бросая на гостью косые взоры, Неля чуть ли не носом зарылась в книгу. Вдруг актриса мягко шлепнула Нелю по ноге и шутливым тоном произнесла.

Ну, что?! Мы сегодня познакомимся?! Вставай. Я – Нина, – и протянула девочке руку. А это Маки, направив взгляд на собаку, проговорила Нина. Через два дня ее заберет хозяйка, моя подруга. Неля приподнялась, смущенная от такого панибратства, едва слышно пробормотала.

– Неля.

– А девчонка ничего, ладная, – Нина уже обращалась к дяде, – подружимся. Ты, наверно, голодная? Я с курорта. У меня полно абрикосов и персиков, – она повела глазами по сторонам, а Неля неожиданно для самой себя перехватила изливающиеся медовой патокой глаза дяди, взгляд которых следил за каждым движением и словом Нины. И тут девочку осенило, от чего дядя сделал такой небывалый ремонт – он готовился к приезду актрисы. Все в этой квартире было переделано и «перекроено» на новый лад, даже нашлось место для уборной, о которой ни мама, ни бабушка не смели и мечтать. Ведь это стоило огромных денег, истратить которые они не могли себе позволить. Теперь деньги нашлись. Это уже почти через год она узнала, что на ремонт дядя истратил все пособия полученные сиротой за потерю мамы со дня ее смерти до приезда Нины и те накопления, что делала бабушка к совершеннолетию внучки. Но в тот момент, лучезарно улыбаясь, стоя перед Нелей, Нина затмевала собой все пространство. Словно загипнотизированная, Неля не могла оторвать глаз от улыбки актрисы, золотсто-рыжих ее волос. Она казалась сказочным персонажем, непонятно почему, вдруг снизошедшим до обычной девчонки, позволившим быть с ним на равных.

Но часто случается и такое. Наступает время, когда человеку хочется изменить свою жизнь. Вероятно, не принимая конкретных очертаний, подобное желание подспудно жило и в Неле. В тот момент, глядя на Нину, она неожиданно для себя поняла, что хочет вырваться из привычного круга обычных людей, среди которых жила. Что хочет ощущать свою жизнь более красочной и интересной. Даже в некотором роде возвыситься над своими соученицами и дворовыми приятелями. Внезапно блеснула мысль, благодаря Нине ее жизнь может измениться, стать такой, какая друзьям недоступна. Когда-то Неля мысленно провела границу между собой и Ревекой Яковлевной, отделяющей ее от еврейства. Сейчас она проводила границу между своим прошлым – уличной оторвы, хулиганки – и будущим, расцвеченным всеми цветами радуги.

Радостное возбуждение охватило все существо девочки. Ей представилось – еще немного, и она взлетит. За спиной вырастают крылья, они приподнимают ее над полом. И она… взлетела. Начала с необычной для себя угодливостью переставлять вещи актрисы с места на место, затем почему-то схватила Нину за руку и попросила ее присесть на бабушкину кровать, на которой сейчас спала сама.

– Вы только присядьте, – торопливо приговаривала Неля, боясь, что ее могут перебить, – будете спать на ней, а я на диване. Кровать лучше, она ровная. Диван весь продавлен, – тут же вскочила с кровати и плюхнулась на диван. Нина воочию могла убедиться, как она провалилась в его вмятину, из которой с трудом выбиралась. Чувство восторга, переполняло девочку, переходило в поклонение Нине. Готовность отдать ей все самое лучшее, чтобы актриса не испытывала никаких неудобств и не дай Бог не передумала жить вместе с Нелей.

А бабушкина кровать действительно была самым новым, пожалуй, лучшим приобретением в их квартире. Ее купили, буквально, за месяц до смерти старой женщины. И тут дядя, чтобы как-то остудить пыл племянницы, своим обычным приказным тоном распорядился.

– Нелька, хватит носиться, человек с дороги. Лучше приготовь чай, я вам девочки гостинцы принес.

Его «девочки» вызвали в племяннице изумление, потому что Нина была тридцатилетней женщиной и себя шестнадцатилетнюю Неля уже считала взрослым человеком. Но еще большее удивление вызвали у нее огромный пакет с шоколадными конфетами и свертки с дорогими рыбами и колбасами, которые дядя разворачивал и содержимое выкладывал на тарелки. Когда были живы бабушка и мама, он таких «гостинцев» в их семью не приносил. А конфеты этого сорта Неля может раза три пробовала у Лихаревой. Но Неля во-время спохватилась, что застыла в столбняке, бросилась на кухню ставить чайник.

– На следующее утро, не успела она проснуться, вскочить с постели, побежать на кухню умыться и поставить чайник, как до ее ушей долетело.

– Неля, ты все время чешешь голову, – Нина говорила так, будто что-то жевала, расплющивая каждое слово, и никак не могла его проглотить. Слова казались тягучими липкими. В упор, глядя на Нелю, она отрывисто произнесла, – тебя что, вши заели!?

Когда Неля соединила все слова в одно предложение, и дошел смысл сказанного, от стыда готова был провалиться сквозь землю. Вот и началась радужная жизнь. У нее и, в самом деле, завелись вши. Еще в середине августа, после купания в реке, через несколько дней, она обнаружила, что не выпускает руки из волос. Как избавиться от паразитов Неля не знала, так как боялась кому-либо в этом признаться. И тогда незаметно (так она думала) для окружающих нащупывала их пальцами в волосах, вытягивала и бросала на землю. Сейчас чувствовала, что багровеет у нее не только лицо, но и шея. Стала еле внятно оправдываться.

– Нет у меня не вши. У меня болячка под волосами. Я ее все время сковыриваю, потому что она чешется.

Она еще что-то придумывала несуразное, стараясь не запускать руку в голову. А они, как назло, словно чувствуя ее ложь, забегали еще с большей прытью.

– Ладно, – ответила Нина, – сейчас позавтракаем. Я сама посмотрю, что у тебя творится.

От ужаса, что вскоре все обнаружится, актриса убедится в ее вранье, Нелю парализовало. Не могла сдвинуться с места. Она даже забыла, что только что искала кулек с конфетами, чтобы подать их к чаю, но не могла найти. Нелю поразило ее желание самой увидеть, что происходит. Девочка могла бы понять, что это делали бабушка или мама, люди родные и близкие, а здесь просто посторонний человек, да еще актриса. Ведь в ее представлении актеры были высшими существами, которые никак не должны были опускаться до таких обыденных вещей. А Нина вела себя на равных. И тогда, понимая всю безысходность своего положения, что отступать больше некуда, словно бросилась в омут головой, едва отчетливо пролепетала.

– Это после реки. Я с ними ничего не могу сделать. Я хочу…

– Неважно отчего, – прервала ее Нина, – главное, чтобы их не было. Я не хочу, чтобы ты походила на большинство евреев – грязных и вшивых. Есть, конечно, и другие – замечательные, интеллигентные люди, достойные всяческого уважения. Но их очень мало. А ты славная девочка и нравишься мне. Поэтому хочу, чтобы ты была другой.

И помнит Женщина – в тот момент она подумала о своей дворовой подружке Зойке Тюриной, когда та уличила Нелю в еврействе и приняла его. Но Зойка-то была обычная девчонка, как и она сама. А Нину считала верхом совершенства и от нее таких слов не ожидала. К тому же наступили времена, когда Неля Писаревская совсем забыла кто она, а Нина напомнила. Конечно, девочка не хотела быть похожей на «грязных и вшивых», ведь она уже разорвала связь между собой и людьми похожими на Ревеку Яковлевну. Но слова актрисы засели где-то глубоко в подсознании, остался неприятный осадок, от которого сразу, же попыталась освободиться.

– В то же утро, намазав керосином Нелину голову, замотав ее в газету, а затем платком, актриса, скороговоркой проговорив, что опаздывает на репетицию, устремилась к двери. Но перед тем как ее захлопнуть, она вдруг остановилась. Сосредоточенно всматриваясь в Нелю, словно что-то вспоминая, и опять, будто что-то жуя, прерывистыми паузами выталкивая слова, произнесла.

– Неличка, как только вымоешь и просушишь голову, сходи в магазин и приготовь нам еду к моему возвращению. Приду около четырех.

Неля с радостью согласилась все сделать, тем более было воскресение, в школу идти не надо, а уроки сделала еще накануне. Единственное, что привело в смущение, так это то, что Нина дала поручение купить свиных эскалопов. Хотя девочка в Бога не верила, но запрет на свинину, которую в ее доме никогда не готовили, настолько был силен в ее сознании, что не знала – как ей поступить.

Теперь Женщине кажется странным, что к тому времени в ней сохранилось незыблемое отношение к многолетним традициям, жившим в семье. Ощущение недозволенности их оскорбления, глубоко сидело в сознании не только религиозной бабушки, но и атеистов ее детей и внучки. Вероятно, во внучке еще «трепетал зов предков», стоящий на страже против совершения такого «греха».

В то же время Неле не хотелось огорчать Нину, и грань переступить боялась. Долго крутилась возле прилавка, пока не сообразила купить для Нины свиных отбивных, а себе более дорогой бифштекс из говядины. Так повторялась в течение нескольких дней, пока однажды, возвратясь после репетиции, изумленно приподняв брови, будто видела это впервые, актриса удивленно не произнесла.

– Неличка, в чем дело? Мы питаемся хорошо, но экономно. Каждый из нас вносит свою долю, даже твой дядя. Почему мне свинина, а тебе говядина?

Потупившись, словно нашкодивший ребенок, Неля смотрела в пол и молчала. Пауза становилась затяжной.

Неля вдруг увидела не Нину, а стоящую напротив нее девчонку. На девчонке было ситцевое платье с синей каемкой. Точь – в – точь, как то, в каком год назад «амбал» тащил Нелю по проходу электрички. Девчонка пристально всматривалась в Нелю и, показывая глазами на задранный подол, начала ее упрекать.

– Что не помнишь «амбала»? А надо бы помнить!

– Кто ты? – удивленно прошептала Неля.

– Твоя Душа. Слежу за тобой.

– Ты, что? Умнее всех, – разозлилась Неля. – Взрослая я уже. Сама все знаю. Отзынь! – только и успела она сказать, как донесся голос Нины.

– Что ты шепчешь, не слышу. Так в чем дело, хочу знать, – прервала тягостную тишину Нина. Собравшись с духом, Неля выпалила.

– Мне нельзя. Евреям свинину есть запрещено, – получалось, что когда-то Неля мысленно и оторвала себя от евреев, сейчас вспомнила кто она. – Я знаю об этом. Но ты, же современная девочка.

– А моя бабушка говорила, что это страшный грех.

– Ты что, веришь в Бога. Меня в детстве крестили, но я крест не ношу. Сейчас, кроме стариков, почти никого не увидишь с крестом на шее. И никто не считает это грехом. Только попробуй, какое это нежное и вкусное мясо. Не понравится – не будешь. Увидишь, что ничего с тобой не случится, и в тартарары не провалишься.

Неле хотелось, чтобы актриса осталась довольна ею. Она была очень благодарна Нине за то, что та уже сделала для нее. С насекомыми справились и новое платье, которое актриса одевала «всего-то несколько раз» ушитое, подчеркивало фигурку и глаза девчонки. Главное Нина не требовала сразу деньги, а продала его в рассрочку. Неля мысленно, про себя, стала уговаривать бабушку, что, мол, попробует только маленький кусочек один раз и больше никогда и ни за что не возьмет свинину в рот.

Свинина действительно оказалась очень нежной и вкусной. Действительно и то, что никуда Неля не провалилась. Она не заметила, как отрезая кусочек за кусочком, оставляла все меньше и меньше порцию на тарелке. С того дня свинина не переводилась в их рационе, они покупали и другие продукты, но «пятачок», как они ее называли, оставался основным.

Много позже Женщина поняла – не обращать внимания даже на самые незначительные уступки в любом деле – нельзя. Если не пресекать их в зародыше, они быстро набирают силу. Но такое осознание пришло позднее, а тогда она превратилась в романтическое порхающее существо, привязанное только к одному человеку – Нине. Из ее жизни незаметно ушли Лихарева вместе с Сашенькой. Новостью, обсуждаемой всеми девчонками класса, стала любовь Люськи и студента, с которым она «пропадала» все дни. Нелю это не беспокоило, ее судьба заполнялась только интересами актрисы.

Нина виделась ей самой умной, самой красивой, самой замечательной и интеллигентной на свете. Сколько замечательных известных людей появилось в бывшей студенческой дядиной квартирке, которые добивались благосклонности Нины и внимания. О знакомстве с ними Неля не могла даже и мечтать. А сколько букетов и корзин с цветами увидел этот дом, который кроме фикуса в глиняном горшке, ничего не знал.

Неля чувствовала заботу и внимание актрисы. Внешний облик девчонки изменился. Из угловатого подростка, она превращалась в привлекательную девушку. Если находилась возможность, ходила повсюду за Ниной «хвостиком». Почти все вечера актриса была занята в театре, и ученица часами просиживала в артистической комнате, дожидаясь окончания спектакля. Она бы согласилась и утром бегать за Ниной в театр, но в это время ждала школа, а после занятий Неля летела в магазины, чтобы что-то купить и приготовить обед к возвращению актрисы. Холодильника у них не было, ежедневное «отоваривание» в магазинах стало обычным занятием. Хотя разница в возрасте между ними была почти в пятнадцать лет, они, словно две подружки, в свободные вечера, взявшись за руки, гуляли по улицам Москвы, зимой катались с горки на санках или же ходили в кино. В общем, Неля без всяких колебаний подчинилась Нине, и это подчинение никак не угнетало ее.

Можно заметить, как человек тратит все силы на создание какого-то определенного образа. Слабохарактерный, мягкий, словно еще не обработанная, не обожженная глина, он начинает «лепить» свой новый образ. Да так, чтобы характер был твердым, непреклонным. Зачастую такие эксперименты переходят в обычное самодурство. Но бывает и так, что в какой-то момент человек на мгновение возвращается к «самому себе», каким он был изначально. Возвращается к тому, что в него закладывалось самой природой. А «момент возврата» требует больших усилий, чем он тратил всю жизнь, создавая «свой образ», «ломая себя», примеряясь к тому или иному типу, который казался самым важным для существования на белом свете.

Нечто похожее произошло и с Нелей с появлением Нины. Перед глазами проплывали картинки из прошлого, но не того, где она уличная хулиганка, а обычная девочка. Оживали слова, движения рук ее близких. Всегда красные от повседневной стирки в холодной воде, заскорузлые, плохо сгибающиеся пальцы бабушкиных рук. А, когда они гладили Нелю по голове, казались легкими птицами, летящими по небу. Властная, безграмотная старуха, на плечах которой держался весь дом, на самом деле была человеком тонким, душой тянулась ко всему красивому и изящному.

Это она только в старости, выучившая алфавит, сводила Нелю в Большой театр на балет «Лебединое озеро», после чего девчонка просто грезила «маленькими лебедями». Перед глазами Женщины проплывает табурет, на котором восседает бабушка в протертом клеенчатом фартуке со смытым рисунком. Ее узловатые руки устало покоятся на коленях, из репродуктора льется воздушная музыка, а Неля – «маленький лебедь» в белой марлевой пачке, сшитой бабушкой, стараясь встать на мысочки в черных мальчиковых ботинках, то заламывает руки над головой, то раскидывает их в стороны. В общем, вспомнила она себя не маленькой хулиганкой, а мечтательной, девочкой фантазеркой, рисующей картинки, читающей книги.

Сейчас трудно объяснить, почему, в памяти школьницы, из всего детства возникли именно эпизоды, освещенные семейным теплом и уютом. Возможно, такое происходило от того, что очень редко в ее уличную жизнь входило понятие «дом». Или то, что необычно в человеке остается на более длительное время. И вот присутствие Нины всколыхнуло в ней эти ассоциации.

Прошло три месяца, как актриса поселилась вместе с Нелей и все время жизнь бурлила, не затихая ни на минуту, и все больше и больше людей посещало их «обитель». Казалось, что население страны состоит только из лиц мужского пола. Естественно дядю беспокоил поток мужчин, приходивших к ним в гости. Девочка уже понимала, когда, приходя раньше Нины, начинал расспрашивать племянницу о занятиях в школе, его волновала не столько ее успеваемость, сколько соперничество с «друзьями» актрисы.

Также Неля поняла, что поселив Нину с ней, он ставил актрису в зависимость от его решений. Возможно, надеялся добиться более внимательного отношения к себе, чем к другим «претендентам на ее сердце». Жилплощадь являлась чем-то вроде лакмусовой бумажки для проявления отношений между людьми. Но дядя, скорее всего, упустил момент, когда Неля почувствовала себя взрослой, самостоятельной, и самое важное – владелицей жилья, которое ему больше не принадлежало. Он ведь уже не был прописан в квартире. Еще полгода назад, как только Неле исполнилось шестнадцать, именно мама Зойки Тюриной Анна Петровна заставила девочку вместе с ней ходить по всем инстанциям и оформить квартирные документы на свое имя.

– Я хожу ради твоей мамы и бабушки, – говорила она тогда. Они были замечательные евреи. Я их очень любила и уважала. За советом по любому делу обращалась только к бабушке. Жаль, что ты не слушалась ее, из-за тебя ведь простыла, – Анна Петровна еще что-то выговаривала Неле. До нее, словно в тумане, доносились слова ее дворовой подружки в тот день, когда та объясняла разницу между евреями и жидами.

В общем, квартира теперь числилась за Нелей. И, вполне возможно, поняв для себя большую значимость племянницы, чем дяди, Нина относилась к нему весьма спокойно. Он же, чувствуя прохладность со стороны актрисы, пытался ее задобрить мелкими подношениями, называемыми им «гостинцами». Если он заставал Нину дома, то еще с порога громогласно объявлял: «а я принес гостинцы», – тут же вытаскивал из портфеля дорогие конфеты или банки с икрой, которые в его присутствие почему-то никогда не открывались. После его ухода «гостинцы» незаметно исчезали и Неля их больше не видела. Но однажды, Нина, не заметила, что Неля тайком наблюдает за ней. Выдвинув свой чемодан из-под кровати, актриса достала из него коробку со сладостями. Взяв несколько конфет, небрежно их бросила в сумочку. Затем, положив все на свое место, вернула чемодан под кровать. А так, как Неля считала, что дядя приносит эти «гостинцы» для Нины и племянницы, то без зазрения совести в отсутствие актрисы открыла чемодан и увидела банки с икрой и частично опустошенные коробки с конфетами. С этого дня начала красть конфеты, пока Нина не обнаружила ее проделки.

– Что у тебя за воровские замашки, – возмущалась Нина, – конечно, улица прочно поселилась в твоей душе и ничем ее оттуда не выбьешь.

– Причем здесь улица? – слабовольно огрызнулась Неля. Наверно, ее вялое сопротивление стало для актрисы неожиданностью. Лицо Нины покрылось красными пятнами, взгляд устремился поверх головы девочки. Неля уже знала: когда та так смотрит на человека, то таким образом выказывает ему полное свое презрение, пренебрежение им. С непривычной для Нели жесткостью и какой-то крикливостью в голосе, актриса, словно, отсекала каждую фразу:

– Учти! Все, что он приносит в дом – это для меня. Понимаешь для меня. Потому что нравлюсь ему. Он и женился бы на мне, если бы я только захотела. Теперь тебе понятно! Я сама тебя угощу. Рыться в чужих вещах – неприлично, а брать их – уж и вовсе недостойно. Это называется воровством.

Неля злилась на дядю, который своим назойливым вниманием и откровенностью хотел расположить актрису, завоевать ее благосклонность. Но ничего этим не добился. Неле было обидно и за него, и за себя. Обидно, что о ней он рассказывал только плохое, а ведь после смерти мамы и бабушки, вплоть до появления Нины, она готовила ему обеды, которые он забирал с собой, стирала, и не всегда у нее хватало сил, чтобы вылить воду из тяжелого корыта. И, в самом деле, правда была в том – он еще стоял для Нели на пьедестале, который ему воздвигли в семье. Она вдруг почувствовала, что его авторитет, значимость стали тускнеть. А она ему верила больше чем маме и бабушке, также, как и своим учителям, стране, правительству.

Через некоторое время Неля узнала, что дядя посвятил Нину еще и в то, о чем в их семье не упоминалось, было, своеобразным табу, как и на свинину. Да и сама девочка узнала об этом чисто случайно. Где-то в самом начале пятидесятого года жизнь ее находилась в опасности, свалила неизвестная инфекция. И как сквозь пелену до девочки донесся голос мамы, сообщавшей доктору, что еще в полуторагодовалом возрасте, Неля перенесла инфекционный менингит, живя в то время с бабушкой в маленьком провинциальном городке. А затем болезнь отразилась на нервной системе девочки, и она отличается от других детей. Потом Неля долго допытывалась у мамы и бабушки, что это за болезнь, пока они не рассказали очередную легенду (такую же, как о ее отце). Она, Неля, мол заболела одновременно малярией и воспалением легких, горела вся в огне и бабушка, спасая внучку, бросила свое хозяйство, дом, сад, корову, схватила ребенка в охапку и умчалась ночным поездом в Москву, к маме, где Нелю «вытянули» буквально с того света.

Ничего не подозревая, что актриса уже посвящена в историю перенесенной болезни, Неля однажды начала ей рассказывать о любви, испытываемой к ней бабушкой. В доказательство привела, как пример, этот случай. Еще что-то хотела сказать, но Нина оборвала ее.

– Да никакого воспаления легких с малярией не было и в помине. Инфекционный менингит. Странно, что ты выжила и осталась почти нормальной.

Так вот, во второй раз Неля услышала о своей злополучной болезни. В тот момент Нелю потрясли не столько унизительная снисходительность в тоне Нины, как бы ставившая ее на место, а предательство дяди. Может быть от ощущения его «коварства» она захотела в тот миг найти опору, которая была бы также прочна, как любовь ее бабушки к ней. И, возможно, поэтому еще больше потянулась к Нине. Все возможно. Тем более за эти три месяца совместного проживания, девочка почувствовала привязанность актрисы к ней, ее теплоту.

Неля сделала вид, что не заметила интонаций в голосе актрисы, а про себя решила, что деньги, которые берет из маминой пенсии на завтраки в школу, будет складывать и в один из дней обязательно купит не только красную икру, но и черную. Принесет домой, поставит на стол и торжественно объявит: «Вот! Угощайтесь!» В этой фантазии ее интересовало – будет ли актриса прятать эти яства, так же как она прятала конфеты. Пусть допытывается, где Неля взяла деньги. Единственное, что знала твердо – ни за что не произнесет, что это «гостинец»

О «предательстве» она дяде ничего не сказала. И теперь, когда он еще с большей пристрастностью расспрашивал о гостях и звонках, раздающихся в квартире, она неизменно отвечала одно и то же.

– Меня не бывает дома – утром в школе, вечером в театре. – Это не было ложью, потому что действительно до обеда училась, а вечером бежала в театр, где ждала Нину, находясь либо в актерской комнате, либо в зрительном зале. Нина была занята не только в ведущих ролях, но и в массовках почти всего репертуара театра.

Порой Неле казалось, что вместе с героями спектаклей, она окуналась в какую-то нереальную жизнь. Репертуар театра большей частью заполнялся пьесами авторов эпохи позднего возрождения. Вполне возможно, находясь под впечатлением просмотренных представлений, герои пьес, рыцари и мужчины, обозначенные Ниной понятием «поклонники» в сознании девочки сливались в единое целое. Это единое целое приобретало для нее ощущение красочного монолита, необходимого для загадочной жизни. Не единожды случалось и такое. После спектакля, еще только приоткрыв дверь гримуборной, актриса прямо с порога высокопарно заявляла.

– Хочу сообщить тебе, – она на мгновение умолкала, словно что-то вспоминая, а затем, едва внятно, будто опять что-то жевала, признавалась.

– Один поклонник пригласил поужинать в ресторане, – неожиданно таинственно подмигивала Неле и уже доверительно продолжала, – так что отправляйся домой.

И Неля шла домой, где почти до утра, не засыпая, ждала Нину. Очень было интересно узнать: как она провела время и кто этот «поклонник». Так уж складывались между ними отношения, что скорее они были не просто компаньонки, а вроде подружки, несмотря на разницу в возрасте. Тем более у Нели еще не было своей личной жизни, поэтому все происходящее с актрисой, становилось как бы и Нелиным. Слово «поклонники» прочно вошло в их обиход. Почему-то у Нели оно ассоциировалось с рыцарскими временами, когда куртуазность манер становилась главным достоинством мужчины. «Поклонники» и в самом деле казались изысканными, очень вежливыми, готовыми ради дамы, положить на «алтарь любви» не только свое сердце, но и материальное благополучие. В то время девочке представлялось, что все они мечтают лишь об одном – видеть Нину, слышать ее голос. Мужчины были разные: артисты, режиссеры, композиторы и инженеры, писатели и администраторы.

Когда Леничка появился в их доме, она не помнит, только дорогая шикарная шуба из канадской цигейки еще недавно с небрежным видом, наброшенная на плечи Нины, завернутая в мужской плащ, горестно обмякшая, поникнув, висела на гвозде в углу комнаты. Неля еще непонимающе переводила взгляд с Нины на гвоздь, когда Леничка уже закрывал за собой дверь. Он служил в одном из театров администратором, давно был влюблен в Нину и в знак своего почитания принес шубу.

– Ну и Леничка! Настоящий рыцарь, – промелькнула мысль в голове Нели. Из обожателей актрисы, он ей нравился меньше всех. Казалось, что и ростом он не вышел, да и умом тоже, к тому всего лишь администратор, а не какая-то значительная личность. Но надо же, как он благороден в своем поклонении. Начитавшись о рыцарях средневековья, Неля не считала предосудительным для женщины получать дорогие подарки от мужчины просто в знак внимания и поклонения. Она, еще только хотела выразить свой восторг Леничкиным поступком, как Нина, словно предупреждая ее намерение, проговорила.

– Леничка сделал мне предложение, – у актрисы не было никаких секретов от школьницы. Обо всех поклонниках Нины она знала вплоть до мельчайших подробностей. Неля была главным поверенным лицом и в свои шестнадцать лет становилась порой советчиком, хотя кроме книжных страстей, ничего не знала в жизни.

– И как свадебный подарок, этот куль будет напоминать о нем, – Нина расхохоталась и дотронулась наманикюренными пальчиками до шубы. У Нели защемило сердце. Она ведь так привязалась к актрисе и вдруг в одночасье Нина исчезает из ее жизни. Что же теперь будет с ней. Этого Неля не представляла. Она оказалась застигнутой врасплох. И мученическое изумление, застывшее в глазах, было, видно, настолько явным, что Нина, не дав ей опомниться от только, что услышанных откровений, своей обычной скороговоркой произнесла.

– Тебе нечего волноваться. Будем жить вместе. Обменяем твою квартиру и Леничкину комнату на большую квартиру. Как-никак он администратор, у него большие связи.

В этот момент Неля почувствовала в себе некое сопротивление. Ей совсем не хотелось расставаться со своей жилплощадью и куда-то уезжать. Протестовать боялась, по спине побежали мурашки – вдруг потеряет Нину, она онемела. Актриса же все азартнее размышляла о вариантах обмена. Но дело в том, что чувство собственника все сильнее и сильнее овладевало девочкой. Как бы она не окуналась в новый для нее мир иллюзий, но реальность также врывалась в ее еще короткую судьбу. Не раз она слышала истории, с плачевным концом для тех, кто имел глупость кого-то прописать на свою жилплощадь. При всем раболепии перед актрисой, о владении Ниной ее квартирой, Неля не хотела даже думать. Уже очень хорошо сознавала, что она «хозяйка этих хором».

Когда через несколько дней, Нина поссорилась с женихом, да так сильно, что шуба возвратилась к хозяину, радости Нели не было предела. Не надо было говорить, что не хочет Нину прописывать – раз, они по-прежнему продолжают жить вместе – два. Но, будто в насмешку, Леничкин плащ, в котором находилась завернутая шуба, был забыт в их доме. Что же теперь делать? Конечно, Неля понимала, что его надо вернуть хозяину. Но еще отчетливо звучали в памяти слова, произнесенные Ниной.

– Он скупой человек, просто патологически жаден. Скажи, возможно, ли мне быть женой Гобсека?! – Неля согласно кивнула головой, подтверждая, что не может актриса стать женой такого человека. – Ненавижу жадных людей, – продолжала Нина, – он хотел эту шубу мне продать, да еще дороже, чем она стоит. Надо наказывать таких. Плащ, наш администратор, не получит. Продадим, – Неля еще не видела актрису такой взбешенной, глаза сузились в маленькие щелочки, которые метали «огненные стрелы», разящие наповал невидимого противника, – деньги станут компенсацией за моральный ущерб.

– Естественно, Неля сознавала, что плащ принадлежит Леничке. На ее веку не было примеров воровства или мошенничества в ее семье. Сама слыла только хулиганкой. Но тут, вслед за Ниной, возненавидела жадных людей, конкретно Леничку и согласилась – плащ возвращать не надо.

Сейчас Женщина хорошо понимает, что, если бы в тот момент не поддержала Нину в ее намерении, то та навряд ли решилась бы на продажу плаща. А так стала соучастницей общего дела, то есть воровства, а иначе это не назовешь, хотя в глубине души и осуждала. О ее размышлениях Нине ничего не было известно. Однако, с тех пор понятие «жадность» стало для нее одним из тяжелых грехов, присущих человеку. Оно приобретало для нее значение некоего «пробного камня», благодаря которому познавалась людская сущность. Неожиданно почувствовала – поступки человека очень часто зависят от такой черты характера, как алчность. Тогда, Неля не высказала никакого сомнения в Нининой правоте и напористо проговорила.

– Давайте продадим. Спрошу у соседей. Вдруг, кому-нибудь подойдет.

– К соседям обращаться не надо, – Нина назидательно посмотрела на Нелю. – Запомни, когда хочешь что-то купить или продать, постарайся, чтобы об этом слышало как можно меньше знакомых людей, – она немного замялась, – чтобы потом не предали, не использовали в своих интересах. Да и вообще старайся, чтобы о тебе знали как можно меньше.

– А как же я!? Я ведь тоже знакомая, – удивлению Нели не было границ.

– А ты уже часть меня. Моя кровь.

На толкучке долго стоять не пришлось. Минут через двадцать новенькие, будто только что отпечатанные сто двадцать рублей, хрустели у Нины в руках. Но Неле не давала покоя мысль, что Леничка может спросить о плаще и что тогда делать.

– Что-нибудь придумаем, – ответила Нина на ее вопрос.

И Неля действительно придумала. Когда Леничка месяца через два неожиданно позвонил и поинтересовался, в какой день можно забрать плащ, она без тени смущения в голосе, ответила, что выбросила его на помойку.

– Как выбросила!? – голос Ленички завибрировал.

– Так и выбросила. Чтобы ничто не напоминало о вас. Мне плащ не был нужен, – ее объяснение оказалось настолько простым, несуразным, и нелепым, что бывший жених только и воскликнул.

– Чудеса! – Неля почувствовала, как телефонная трубка выпала из его рук и резко ударилась о рычаг. Больше она его никогда не видела и не слышала.

Прошло около года, как Нина поселилась с ней в квартире, если судить по поблекшей серовато пыльной листве, то лето приближалось к закату. Неля сдала выпускные экзамены, и аттестат ее шелестел, от стройного ряда четверок и иногда попадавшихся пятерок, которые больше походили на вражеских лазутчиков. Вероятно, часы, проведенные в артистической комнате, не прошли даром. Все ее уроки выполнялись именно здесь, она больше не болталась по улицам и еще… в театре она проходила школу эмоционального наполнения. В эту радостно-знойную пору Нина произнесла фразу, изменившую жизнь Нели.

– Неличка, мы живем как мещане. На окне фикус, на тумбочке стадо неизвестно куда бредущих глиняных слонов, а кровать с набалдашниками – это просто, «каменный век» да еще перина на ней, и все завершается непременным украшением – подзором. И ремонт не помешало бы сделать. Такой широкий бордюр уже не делают. Только может быть еще в деревнях, но мы живем не в деревне, а в столице. Стыдно гостей пригласить.

Нет, не хотелось Неле быть похожей на мещанку, а тем более на деревенскую жительницу. Но ведь и года не прошло, как квартира ремонтировалась. Но в то же время Неля очень хорошо ощущала, что противореча Нине, может ее разозлить. Этого она боялась больше всего. Как кролик перед удавом, была загипнотизирована актрисой. Та уже привыкла к беспрекословному подчинению девочки. Единственное, что Неля промямлила было.

– А где мы возьмем деньги?

– Мы с тобой сложимся. Ты собранную пенсию за маму. А у меня необходимая сумма есть.

– Опять мамина пенсия, – уныло подумала Неля. К этому времени одна из родственниц уже сказала ей, что прошлогодний ремонт дядя сделал за мамин, а вернее за Нелин счет. И сделал не ради племянницы, а ради актрисы. За что родственница дядю ненавидит и презирает, так как на ремонте она подорвала свое здоровье, а он старался вовсе не ради сироты. Сейчас же, действительно, на отложенные деньги Неле хотелось купить выпускное белое платье, которое она уже присмотрела в магазине.

– Потом распродадим все это старье, – продолжила Нина и широким взмахом руки указала на бесхитростную мебель.

И вдруг девочка увидела бабушку, сидящую за столом. На нем лежал открытый молитвенник, а рядом с бабушкой сидели мама и когда-то такая ненавистная Ревека Яковлевна. Они о чем-то громко говорили, именно говорили, а не шептались, как обычно. Она явно слышала их голоса, но, ни одного слова не могла разобрать. И тут она услышала очень четкое слово. Всегда сурово сдержанная молчаливая бабушка, выкрикивала его: «пропадет!» Неля, находилась в каком-то сомнамбулистическом состоянии, когда оно вновь докатилось до нее.

– Пропадет, пропадет, если не распродадим. Хотя бы какие-то деньги сможем выручить и купить все новое, – оказывается, Нина еще продолжала говорить. – Будешь рассчитываться со мной постепенно.

Голова шла кругом. Конечно, хотелось купить все новое, но и в то же время жизнь Нели больше и больше попадала в зависимость от Нининых прихотей. Дядя раз в две недели, может быть и чаще заходил к ним, чтобы вроде проследить – как живется племяннице с компаньонкой. Но Неля, то видела – ее персона мало его интересовало. О том, что Нина хочет сделать ремонт, продать старую мебель и купить все новое – ничего об этом дяде не говорила. Не хотела и все. Может быть, чувствовала, что будет недоволен и вообще не позволит такого новшества. Ведь он считался главным в ее семье. Она не помнила, что говорила дяде, когда он звонил и предлагал навестить «девочек». Но хорошо знала – придуманные ею небылицы – задерживали его. Через неделю Неля оказалась сидящей на раскладушке во дворе, около двери в квартиру, окруженная какими-то узлами и чемоданами с учебником в руках. Готовилась к поступлению в институт, школа была позади так же, как и мечты о выпускном платье, которое она присматривала в течение последних двух месяцев.

Через несколько дней начинались вступительные экзамены в институт, она монотонно, едва слышно заучивала какие-то теоремы, а перед глазами все время стояла бабушкина перина, которая пружиня, то одним боком, то другим, вырываясь из рук, никак не хотела уходить через окно из дома. Потом, словно поняв безысходность своей судьбы, распласталась, упав на землю.

– Все, – тогда тянуще прожевала Нина, облегченно вздохнув, – наконец и с периной покончено, – и немного, замявшись, проговорила, – как и со всем старым. Как-никак, а сотня в кармане, добавим и что-нибудь купим.

Неле же в сопротивлении перины до последнего момента, виделась бабушка, которая ничем так не дорожила, как этой периной. Она была не только приданным старой женщины, но связующим звеном с ее давно умершими родителями и рано ушедшим из жизни горячо любимым мужем. И неоднократно Неля слышала, как соседи «подкатывались» к бабушке с просьбой о продаже перины и всегда получали отказ. Неля же разорвала эти звенья, вычеркнула из памяти. Хромоногий истопник-татарин, довольно улыбаясь, туго перевязывал перину веревкой. Половина соседей обиделась на девочку. Но про себя она решила, если уж и продаст «бабушкину память», то только своим подружкам. Зойка Тюрина переехала в другой район, осталась одна Фатима. Сейчас она бессмысленно повторяла прочитанное, и оно тут же отлетало от нее, так как каждый проходящий из соседей спрашивал: «почему живет на улице?» И обязательно кто-то, из них сострадательно качая головой, горестно произносил: «бедные мама и бабушка! Надо же было так одновременно умереть, чтобы девчонка оказалась на улице»

– Да чего вы причитаете, – не соглашался другой. – У нее опекун есть.

– Тоже мне опекун. Связался с вертихвосткой. А что взять от актрисы. Актриса есть актриса.

Неля старалась не обращать внимания на эти реплики, так же, как на неприятие Нины соседями во дворе. Она знала, что весь двор не просто не любит актрису, а не может ее терпеть. Своим появлением она, словно, взорвала налаженность отношений между жителями двора. Мужчины заглядывались на нее, женам это не нравилось. Но так как у Нины было достаточно своих поклонников, то старалась во дворе никого не замечать, чем заставила невзлюбить себя и мужскую половину, приклеивших, вначале, ей ярлык «вертихвостка», а затем и вовсе «шлюха». Сейчас печалям по «рано осиротевшей девчонке» не было предела.

В общем, в квартире ремонт шел полным ходом, Нина это время жила у подруги и давала Неле указания по телефону, а подготовка к экзаменам не двигалась с места. Поэтому, когда Неля провалилась при первом испытании, это не стало для нее неожиданностью. Дяде, чтобы не расстраивать его, соврала. Сказала, что экзамены не сдавала, мол, дальше учиться пока не собирается. И тогда он потребовал, чтобы «она не маялась дурью», и немедленно подала документы в техникум на вечернее отделение. Также он заявил, что решительно намерен определить ее на работу в тот институт, где служит сам. Там она будет под присмотром.

Но взволновало Нелю больше всего его желание приехать, а не разговаривать с ней по телефону. Она стала лепетать, что ей надо срочно уйти, она и правда собиралась встретиться с Лихаревой и вместе с ней ехать по делам подруги. Ясно, что Лихарева была девчонка идейная и целеустремленная, ни то, что Неля, и образование для нее было превыше всего, поэтому в отличие от Нели она стала студенткой. Но сейчас Люся хотела выследить своего парня, который последнее время ее обманывал. Писаревская вызвалась помочь подруге, а дядя своим приездом мог нарушить их планы да еще увидеть, что происходит на самом деле. Неля попросила его перенести встречу на другой день, сказав при этом, между прочим, что Нина уехала. Ох, как она знала, чем остудить дядин пыл.

– Как уехала!? – воскликнул он, – она ничего не говорила.

– У нее отпуск, – безразличным тоном произнесла Неля, подспудно уже радуясь, что оттянула время, когда он увидит не только отремонтированную квартиру, но и новую мебель. И, правда, за полтора месяца квартире был придан современный и уютный вид, что ее трудно стало узнать. Вместо кровати, промятого дивана, стояли две узкие кушетки, в трельяже отражались новые занавески, карнизы, а главное квадратный обеденный стол и устойчивые стулья с прямыми спинками. Только старый дядин студенческий шкаф, пока еще красовался на прежнем месте. Но девочке казалось, что еще немного и он тоже уйдет из дома. Она почти за все расплатилась с Ниной, осталось отдать деньги за шторы и карнизы. Но сумма столь незначительная по сравнению с тем, что было отдано, не в водила Нелю в замешательство. Тем более выплачивать долг она могла постепенно.

И все же в один из дней дядя неожиданно нагрянул и увидел, что без его ведома сделан ремонт и куплена новая мебель. Неля не заметила, как в квартире тут же оказались соседки. Им давно было «невтерпеж» увидеть, что сделала эта «шлюха». И, конечно же они не преминули заметить, что мол бабушка и мама ни в коем случае не допустили бы не только провала девчонки на вступительных экзаменах, но и быть бездомной пока «артистка прихорашивает дом свиданий». О том, что Неля провалилась на экзаменах, знал весь дом. Вместе с ней поступала одноклассница, жившая в этом же дворе.

– Вовсе и не дом свиданий, – огрызнулась Неля. – Просто мы не хотим жить как мещане. Хотим, чтобы все было красиво и эстетично. И ничего страшного не было, что неделю спала на улице, дышала свежим воздухом.

Так дядя понял, что Нина не намерена с ним считаться, и узнал причину «нежелания» племянницы продолжать учебу. Племянница, каким-то шестым чувством, ощутила, что дядя осознал Нинино отношение – она никогда не ответит ему взаимностью. Иначе не позволил себе произнести со злой брезгливостью эти слова: «если она решила прокрутить такое дело, не посоветовавшись со мной, то хороша штучка. А ты, коли такая самостоятельная, то и думай о себе сама. Сейчас подашь документы на вечернее отделение в техникум, благо еще не поздно, а завтра утром приедешь ко мне в НИИ – буду оформлять тебя на работу лаборанткой»

Ослушаться дядю она не могла, да и зачем?! Неле хотелось быть независимой материально как от Нины, так и от дяди. Потому что те деньги, которые давал дядя на питание и еще, получая пенсию за маму, постоянно отдавала Нине. То ли за платья, переделанные с ее плеча на Нелю, то ли за тарелки, непонятно для чего купленные, то за кастрюли. На карманные расходы у девочки ничего не оставалось. Последние полгода Неля отказывалась от любых приобретений для себя и хозяйства, ссылаясь на то, что ей всего достаточно. Это-то и помогло ей «сколотить» необходимую сумму на выпускное платье. Но опять, же все ушло на ремонт и мебель, которую они с Ниной купили пополам, с последующей выплатой Нелей части затрат актрисы. Поэтому Неля и хотела скорее рассчитаться с Ниной, а с зарплат она понимала, будет, намного легче это сделать.

И в тоже время не хотелось ей оставаться «недоучкой», поэтому без возражений согласилась поступить в техникум, хотя ее интересовали совсем не технические науки. Но тогда было модным изучать радио, электронику и она оказалась в русле моды.

К середине сентября, со сковывающим душу страхом, Неля ждала возвращения Нины с курорта. Ей предстоял серьезный экзамен на зрелость их отношений, бескорыстность и равенство. Отчего, Женщина, сейчас вспомнила эту ситуацию? Да все от того, что такое приземленное понятие, как жилплощадь, сыграло роль в ее жизни. Совсем юная, она оказалась домовладелицей – когда взрослые люди еще очень долгое время добивались такого положения. Ее компаньонка стала первой, кто попытался посягнуть на ее собственность, доставшуюся от дяди, бабушки и мамы. Желание Нины прописаться, вызвало в ней содрогание, внутренне сопротивление этому шагу. Может быть мысль, что Нина взяла над ней власть, будучи просто квартиранткой, а став хозяйкой, превратит ее в бездомную, усиливала подозрительности Нели.

Отказать Нине в желании прописаться, у Нели не хватало сил. И, когда актриса уезжала на курорт, она пообещала, что поговорит об этом с дядей. И то, что квартирантка уехала, не сообщив ему об отъезде, сделала ремонт, поменяла мебель и, вообще, устроила «дом свиданий» – этот момент показался девушке как нельзя лучшим для открытия ему планов Нины.

– Что? Прописаться?! – «гаркнул» дядя, – а тебя потом на улицу!? Не будет такого!

Неля безумно обрадовалась такому повороту. Теперь безо всякой боязни и смущения могла Нине отказать, ссылаясь на дядин запрет. Получалось в этой истории, что Неля прописать актрису согласна, но он ее опекун – категорически против такого поступка. Без его разрешения, она не может и шагу ступить. В тот момент поняла – в опасной ситуации, найдет возможность защитить себя. Короче, когда Нина вернулась с курорта, Неля работала и училась в вечернем техникуме. При очередном разговоре о прописке, она без тени смущения заявила, что дядя против такого действия, а без его согласия, она ничего сделать не может. Нина, словно, сникла, померкла и затаилась. С Нелей почти не разговаривала, на вопросы отвечала односложными «да» и «нет»

В один из дней, возвращаясь после работы и учебы домой, Неля издалека увидела что-то необычное в квартире. Только через некоторое время, может минуту, а может и больше до девушки дошло, что окна-глаза пусты, ресницы штор их не прикрывают. Войдя в квартиру и включив свет, она и вовсе «остолбенела». Кроме одной кушетки и старого дядиного шкафа в комнате больше ничего не осталось. Ей даже мысль не приходила, что Нина могла все вывезти. Неля отчаянно шептала одно и то же: «обокрали» и все время вопрошала сама себя: «на чем будем спать!?» Она села на кушетку и стала ждать прихода Нины из театра. Время от времени, окунаясь в дремоту, валилась на постель, но тут же, вздрагивая, открывала глаза и, обнаружив, что сидит в темной пустой комнате, опять смотрела в потолок, словно там должен был быть написан ответ: «куда все подевалось?»

Так в одиночестве досидела до утра. Пора было собираться на работу. Когда дядя узнал, что племянницу обокрали, и Нина домой не пришла, он заявил, что Неля должна подать заявление в милицию, обвинив актрису в воровстве. Он считает – она все вывезла из-за злости и мести. Такое Неля представить не могла. Воровство ей казалось уделом людей, стоящих на «низкой степени социальной лестницы, классово-деградирующих» Ох, как еще в ней жили штампы, преподанные в школе и почерпнутые из современной и классической литературы.

Как Неле не хотелось верить рассуждениям дяди, актриса избавила ее от уюта, который они вместе создавали. Неля никак не могла взять в толк, почему Нина решила «захватить все то, что ей уже не принадлежало». Ведь ее долг актрисе был совсем незначительным. Неужели в порыве злости не захотела понять, что обворовывает не взрослого мужчину, а несовершеннолетнюю девчонку-сироту. Как оказалось, за день до происшествия, дядя навещал Нину и поставил ей условие – или она выходит за него замуж, или пусть снимает комнату в другом месте. В своем, не контролируемом, порыве актриса увезла не только вещи Нели и все то, что связывало с детством Нели, с домашним очагом, но и бабушкину пасхальную посуду, к которой при жизни старой женщины они никогда не притрагивались в обычные дни.

Именно тогда Женщина почувствовала первое разочарование в людях и опустошенность. Тогда в ее жизнь, разграниченную узкой полосой между двумя смертями, ворвался страх. Будто лучом света, озарилась в памяти маленькая вытянутая комната с тусклыми окнами, белыми больничными стенами, которые, казалось, надвигались на нее. Она невольно увидела железную кровать с шишечками и умирающую от рака бабушку, а через мгновение ее взор уже выхватывал из памяти ту же кровать и мечущуюся на ней в агонии маму.

Между уходом бабушки, мамы, появлением актрисы и ее исчезновением пролег промежуток в полтора года, после чего Неля осталась одна с навалившимся на нее одиночеством. Это чувство было неожиданным в своей всеобъемлемости, огромности, давящей опустошенности. Оно превращалось в безжизненные песчаные просторы, выжженные солнцем, побег из которых, казался невозможным. Это и нереальность изменений рождала страх и скорее всего от него и совершала затем поступки, выглядевшие один нелепее другого.

Сначала впустила бездомную актрису, впоследствии обокравшую ее, затем поочередно принимала «фей», прибывающих из южных провинций страны – дядиных невест. Это были очень интересные женщины бальзаковского возраста, почему-то всегда останавливающиеся в Нелиной квартире. Она ни разу не слышала, чтобы дядя называл их по имени. Только срывающиеся с его уст определение «фея» очарованно кружилось в воздухе, отчего, наверное, каждая из дам начинала ощущать свою значимость, неповторимость, и некий мужской магнетизм. А называл их он так, скорее всего, не только от словесной щедрости, но из боязни спутать их имена.

Хотя женщины и были привлекательны, но что-то однообразное сквозило в облике этих курносых блондинок. Порой они даже напоминали Неле образ колхозниц с собранным урожаем в руках, образ столь любимый советскими художниками. И еще характерной чертой становились их руки с сумками, с вздувшимися венами от напряжения. Загруженные сумки протискивались одна за другой, потом появлялась хозяйка этих рук, подтверждая изобилие тех мест, откуда невесты рискованно срывались. И также, как и актрису, дядя селил их у племянницы. Совместное проживание с «феями» длилось недолгое время их отпуска, после которого они, наверно, увозили по домам надежды на скорое возвращение. Но, как видно, мечтам не суждено было сбываться, так как после отъезда они бесследно исчезали с Нелиного горизонта.

Так кто преподал первые уроки? Уроки лжи, лицемерия, притворства? Кто избавился от плаща, кто оставил пустой твою квартиру? – Женщина вновь явственно услышала знакомый голос. – Уроки актрисы цепко, словно пиявки, впились в твою душу на долгие годы. И никто ни в чем тебя не заподозрил. Не захотела видеть ее постоянно в доме, твоя «правда» в нужный момент достигла ушей дяди. Ты осталась верным, надежным человеком со своими обманчиво чистыми глазами ребенка. Через год ты вернулась к актрисе, тебе больше не грозили ее притязания на квартиру.

– Возвращалась, потому что понимала – кроме нее у меня никого нет. Что она мать и отец для меня, – едва слышно прошептала Женщина, – потому, что после всех крушений, я бежала к ней, она меня отогревала и принимала.

– Нет. Актриса продолжала манипулировать, создавая из тебя вещь, принадлежавшую только ей. На самом деле ты затаилась, становясь свидетельницей ее падений и деградации. Ты, наблюдала за ней, словно, мстила ей за произошедшее и происходящее с тобой. Так чем ты была лучше меня преступника, которому сопутствовала своей верностью и надежностью. Я и в самом деле поверил, что никогда не предашь меня.

…Но я ушел к другой. Ты предала… Меня не стало.

– И это правда. Мне спокойнее было знать, что ты мертв, чем находишься в чьих-то объятиях.

Нет, не ревность затуманила твой мозг. Чувство уплывающей собственности, в которую я превратился. Стал для тебя тем же, чем ты была для актрисы. Ты никогда не любила меня. Сомневаюсь – любила ли ты кого-нибудь.

– Убирайся прочь! Вон! Ты плод моего воображения, – крикнула Женщина с перекошенным от злости лицом. Немного успокоившись, ощутила, что скучает именно о нем, нелюбимом, бросившем ее, и его-то она уничтожила. А сейчас, в этой жизни ей не хватает его, и оживает в памяти именно его голос, а не тех, кого любила и растрачивала себя всю до «кончиков ногтей».

Конечно же, она любила. Любила до душевного умопомрачения, томления, усталости всех чувств. Печаль, превращающаяся в болезнь, убивающая каждую клетку, съедающая существование, на долгое время проникала в ее сердце.

Иначе, как объяснить, что потеряла квартиру лишь бы угодить «красавцу-гусару», которому желалось жить весело, с размахом и непринужденно. Знакомство с ним было неожиданным и напористым, вызывавшим в ней испуг и настороженность. Все произошло случайно. Неля, уже год после окончания школы, работала лаборанткой в дядином институте и училась в вечернем техникуме. В один из выходных дней она вновь поехала на дачу к знакомым мамы. А дядя опять пригласил погостить и пожить с племянницей очередную «фею». Почему девушка из всех дядиных «невест» запомнила именно эту гостью, сказать нельзя. Вполне, возможно, что отпуск новой компаньонки был очень короток, а может быть «фея» сразу поняла бесперспективность всей затеи? Но правда и то, что Неля всей душой желала, чтобы дядя женился на этой «фее». (Возможно, Неля запомнила эту женщину, так как именно та обратила ее внимание на молодого человека, случайно оказавшегося в ее доме).

Он пришел вместе с новыми друзьями, с которыми в те выходные она познакомилась на даче. Новыми друзьями была влюбленная пара – Роза и Миша. Еще совсем недавно они были семейными, но он оказался разведенным, а она – двадцатичетырехлетней вдовой с маленьким ребенком на руках. Неле, воспитанной на романтических книгах, казалось, что любовь надо таить от посторонних глаз, глубоко держать в своей душе, никому не показывая и вида, особенно объекту своего воздыхания. Неприкрытая страсть, желание, чувственность полыхающие у Розы и Миши, стали для нее откровением. Ее личный опыт в таких делах был невелик. Она знала о безответной любви мамы к отцу, плодом которой стало ее рождение. Знала, что от этой любви, по выражению бабушки, ее мама превратилась в «слабовольную, безмолвную ветошь». Помнила она еще об Игоре Яблокове, своей школьной симпатии двухлетней давности, который сразил ее своими познаниями о древней Трое. Знала про дядю и актрису, любви которой он так домогался. Знала «фей», которые непонятно чего больше хотели – дядиной любви или московскую жилплощадь.

Неля впервые столкнулась с такой любовью, выплескивающейся наружу, когда забываешь обо всем на свете. О ребенке, работе – хочешь быть вместе, не разлучаясь ни на секунду. И в ней самой это вызывало непонятное возбуждение, заставлявшее сильнее биться пульс.

Поскольку Павел, на которого обратила внимание последняя дядина «фея», был другом Миши, то у них образовалась своя компания. Вместе с дядиной «феей» они проводили свой досуг в бесхитростном застолье с бутылкой вина и конфетами. До этого Неля, не пробовавшая алкоголь, чтобы не выглядеть примитивной, залихватски опрокидывала рюмку и делала вид, что на нее он не действует. «Фея» говорила, что вино так пить нельзя, а надо малыми глотками, чтобы чувствовать его аромат и вкус. Так пьют только водку. Но тогда вкус водки она еще не знала. Бывали совсем «светские» выходы в кинотеатр на последний сеанс, где перед просмотром фильма можно было послушать оркестр, потанцевать под его музыку или посидеть в буфете. Но последняя «фея» совсем ненадолго задержалась в невестах и в скором времени покинула столичные пенаты.

Отъезд невесты прошел незаметно. Она, словно, растворилась в воздухе. С этого момента Роза и Миша почти поселились в Нелиной квартире. Дни, когда они не появлялись и не оставались на ночь, были редким исключением. Наступило время, когда они ушли из жизни девушки. Почему-то так получалось, что деньги у ребят появлялись крайне редко и все «пиршества» происходили за счет Нели или Розы. Из всей компании официально работала одна Неля. Роза где-то чем-то «приторговывала». Миша неустанно желал устроиться на работу. Но его, как он говорил: «не принимали». Павел не мог сдать экзамены в институте, чтобы получать стипендию. То, что ей приходилось платить за развлечения, Нелю нисколько не беспокоило. Даже доставляло удовольствие. Она ощущала себя волшебницей, от которой зависело исполнение, пускай скромных, но все-таки желаний. Притом, надо заметить, ребята старались не оставаться в долгу. Как потом выяснилось, парни занимались «фарцовкой», то есть спекуляцией вещей привезенных из-за рубежа. Павел со временем стал вызывать в Неле не только волнение, но и беспредельную признательность. Она была ему благодарна за то, что обратил на нее внимание.

Ведь, дядя и актриса, замечали только ее удлиненный нос, и ничего женственного в ней не видели. Белозубая улыбка Павла, искрящийся взгляд, пение под гитару, на которой он сам себе аккомпанировал, употребление им каких-то слов и даже выражений на французском языке – все это делало его неотразимым, напоминало гусара, о которых девушка, естественно, имела представление только из книг и театральных постановок. Они, гусары, чем-то походили на романтических рыцарей, образами которых была очарована еще в детстве. Но поиском-то книжного рыцаря она занялась в реальной, жизни.

Возможно поэтому, перед ее глазами неизменно всегда вставал осенний вечер, когда истаяв необычно теплый день, неожиданно омылся ливневым дождем. Боясь промокнуть, они стояли под козырьком витрины магазина, прижавшись, друг к другу. Вдруг Павел бросился к женщине на другой стороне улицы и через некоторое время опять возник перед Нелей с блестящими мокрыми глазами, с ресниц которых капала вода. Белозубая улыбка растянулась во всю ширь его скуластого лица. Он протянул руку с маленьким букетиком васильков. Се лехплуе де лехусар, – сказал Павел, грассируя буквой «р», что означало «это подвиг гусара». В обычной манере разговора он немного картавил, мягко произнося эту букву, отчего слова, слетавшие с его уст, звучали нежно и трогательно. Вероятно, этот «гусарский подвиг» долгие годы подспудно жил в ее сознании Нели, затмив все остальное, с чем нормальный человек мириться, не мог.

Именно в то время стало заметным, что Миша перегорел и уже не испытывал жажды встреч с Розой, а страсть охватывала молодую вдову сильнее и сильнее. Избегая встреч с Розой, Миша пропадал из их поля зрения. Неля проводила докучные вечера вдвоем с Розой, дожидаясь прихода Миши. В то время Неля понемногу откладывала деньги из каждой зарплаты для покупки новых туфель. И, когда осталось добавить совсем маленькую сумму, деньги исчезли. Неля понимала, что их взяли Роза с Мишей. У Нели никаких секретов от них не было, где лежали деньги, они знали. Роза хотела сходить с Мишей в дорогой ресторан. Образовалась трещина разрыв, а затем разрыв который, углубляясь, увлек их кампанию к краху.

Неля тогда не понимала, вернее не ощущала, что в любви можно утратить способность оценивать свое достоинство, так называемую женскую гордость. Но любовь свалилась, именно свалилась, на ее плечи. Ведь она дает человеку как легкость, полет, так и тяжесть разочарований, обид, крушение иллюзий.

В общем, Роза с Мишей вскоре пропали из ее жизни, как до этого Люся Лихарева, вышедшая замуж за чеха, уехавшая с ним и с Сашенькой в Прагу. Как и актриса, нашедшая очередного «поклонника с комнатой». В ту пору все ее существо полностью было отдано Павлу. Как потом узнала девушка Павла и Мишу, кроме шапочного знакомства, ничто не связывало. В день, когда молодой человек появился в доме Нели, он случайно встретил Мишу на улице. Разговорились, и Миша разоткровенничался о своих амурных переживаниях. Признался, что есть «хата», где он встречается со своей пассией. Хозяйка «хаты» молодая наивная дурочка, хочет казаться «своим в доску парнем». Если тот желает, то может «застолбить для себя и своих друзей место». Позже Павел признался, что он был заинтригован такой возможностью, поэтому и согласился пойти вместе с Мишей. Но, как было сказано выше, все к кому она была привязана в жизни, ушли, а он полностью занял освободившееся пространство в ее душе.

Тогда Неля не понимала, что она испытывает к студенту. То ли благодарность за то, что обратил внимание на некрасивую девушку, коей она себя считала благодаря внушениям актрисы. То ли чувство сестринской привязанности к родственнику. Правда, своего восторга перед ним она не показывала. Еще очень хорошо помнила, что чувства надо держать в себе. Его, скорее всего, такое отношение девушки устраивало. Она не признавалась в любви, не устраивала сцен ревности, хотя знала, что у него где-то, на стороне есть женщины, с которыми он проводит не только время, но и ночи. А ведь Павел очень часто на ночь оставался у нее, но близости между ними не было. Они засыпали в объятиях друг друга, и в этот момент она ощущала себя защищенной от проблем и забот внешней жизни, ее тревог и недоразумений.

Любовь… любовь… Словно ураган несет в пучину катастрофы или как брызги распыляется в воздухе, не оставляя после себя никаких следов. Сосредотачиваясь в одной точке, называемой сердцем, она неотрывно бьет в эту точку. В зависимости от ударов – болезненных или ласковых прикосновений – перестаешь замечать происходящее вокруг. Только слышишь и прислушиваешься к ощущениям в этой точке, которые сразу или постепенно заполняют твое существование.

Неля не заметила, как квартира наполнилась друзьями «гусара», превращавшими ее в «место для свиданий» «игорный дом» и можно сказать просто в притон. Девушке нравился калейдоскоп новых лиц, новых знакомств. Она настолько была поглощена жизнью студента, что совсем не замечала, да и не хотела видеть, во что превращался ее жилище.

Дядя к тому времени все-таки женился на очередной провинциальной «фее», у которой был маленький сын от предыдущего брака. Теперь все его внимание, заботы были сосредоточены на новой семье. Чем занималась племянница, как проводила свой досуг, он совсем не знал, да и не очень интересовался, если даже не обратил внимания на слухи, ходившие по институту. Неля уже не учится в техникуме, на работу часто приходит с похмелья, от нее разит перегаром. В те дни и ночи, что Павел отсутствовал в жизни Нели, она засыпала с мыслью о нем, с биением сердца в груди. Перед расставанием он, вроде бы шутя, произносил, что «надо бы посетить и родные пенаты», побыть там, повидаться семьей. Как потом узнала Неля, из родителей у него была только мама, отец еще до войны ушел к другой женщине. Мать он любил, но абсолютно с ней не считался. Приходил и уходил, когда хотел, в институте учился кое-как, находясь на иждивении мамы.

В день двадцатилетия, когда Неля только с Павлом отмечала свой день рождения и, как всегда он остался на ночь, они сами не поняли, как между ними возникла близость. Только, вернувшись с работы, девушка увидела висящую в кухне на веревке застиранную простынь. Он стал ее первым мужчиной. После дня рождения у них больше никогда ничего не было. Ночевать у Нели студент почти перестал. Неля никаких вопросов ему не задавала и ни к чему не обязывала.

Однако соседи, недовольные ее образом жизни, бесконечными ночными пьяными криками молодежи, собиравшейся у нее, громкой музыкой, неоднократным вызовом милиции, разыскали дядю и рассказали ему, как «низко пала племянница». Мол, все время пьет спиртное, непонятно, что за мужчины ходят к ней. От нее нет никого покоя. И дядя неожиданно нагрянул к Неле. Его взору предстали взрослые парни, разыгрывавшие партию в преферанс, Павел, сидя с Нелей в обнимку, что-то бренчал на гитаре.

Но тут дядя увидел нарисованных темперой во всю длину и ширину стены в полный рост всадников в серо-зеленых буденовских шлемах, в черных вечерних смокингах, в белых рубашках, под воротничками которых были повязаны красные галстуки-бабочки. Всадники скакали на взмыленных ржущих конях с шашками наперевес. Командир с лицом Элвиса Пресли летел впереди. В одной руке он держал удила, а в другой – плакат, на котором указующий перст упирался в огненную надпись: «А ты принес что выпить?!» Всадники вламывались в маленькую комнату из белой стены, около которой еще не так давно стояла железная кровать. Перед ними стелился туман из сизого папиросного дыма. С противоположной стены, из коричнево-пожухлых зарослей выползал на брюхе удивленный динозавр, не понимавший, откуда скачут всадники и кто должен принести «выпить».

От непонимания происходящего, глаза родственника, наливаясь белизной, разгневанно вращались, перескакивая с зарослей с динозавром на испуганно съежившуюся и, словно, приклеенную к коленям кавалера, племянницу. Затем, будто очнувшись, Неля привстала и сделала шаг по направлению к дяде. Но, как в тот день, когда выгонял актрису, он «гаркнул» своим командным тоном.

– А ну, вон отсюда, не то сдам всех милиции. А ты, – взглянув теми же бешеными глазами на племянницу, – сиди и ни с места. Когда осталась вдвоем с дядей, он, отдавая приказ, произнес.

– Здесь жить больше не будешь. Сделаем обмен, чтобы не было притона. Поселю в коммуналке. Продолжишь так вести себя – соседи выселят.

Когда на следующий день, Павел встретил ее после работы с расспросами о встрече с дядей, она поведала другу о суровости требования родственника – немедленно начать обмен квартиры. Иначе за организацию «притона» он ее выселит в «места не столь отдаленные». Неожиданно для себя в реакции Павла она почувствовала заинтересованность перспективой ее обстоятельств. Он признался, что и ему надоела такая неразбериха в доме девушки. Просто он не мог отказать друзьям в их просьбах. Если Неля поселится в далеком районе, так никто «не будет вваливаться в дом».

Павел, загоревшийся возможностями обмена, стал прикидывать – сколько денег за квартиру в центре Москвы, можно получить в доплату. Девушку такая возможность привлекла. Ей даже представилось, что он переезжает к ней и делает ей предложение – выйти за него замуж. Тогда-то она сама будет решать, как ей жить… Но в то же мгновение со всей ясностью ощутила – с переездом в далекий район, может потерять Павла.

Словно, почувствовав сомнения в Нелиной душе, Павел прижал ее к себе, начал нежно гладить по голове, с его губ слетали те самые ожидаемые успокаивающие слова, что, мол, не надо волноваться – он будет рядом. Они вместе найдут подходящий вариант. Он приложил всю свою энергию и изобретательность в поисках обмена, предлагая заведомо неприемлемое жилье. Это были подвальные помещения или же деревянные дома на окраине города. Если же попадалось что-то приличное, то по его расчетам давали малую доплату. Дядю Неля убедила, что сама найдет подходящий вариант, а ему не зачем тратить силы и время – предложение племянницы устраивало. Его жена бывала недовольна, когда он хотел проявить заботу о родственнице. Трещина между ними увеличивалась с огромной скоростью. Дело дошло до того, что они почти не виделись даже в институте, в котором оба работали.

Вариант обмена нашелся. В Подмосковье, около железнодорожной станции маленькая однокомнатная квартира – такая, с теми же условиями, как и в центре. Неля поняла – у нее нет желания переезжать в эту квартиру. Но и огорчать возлюбленного, который, просто, дымился в ожидании сваливающихся легких денег, не хотела. И надо же было, такому случится, именно в последнюю неделю проживания в центре, ее угораздило познакомиться с девушкой своего возраста. Ирэна, так звали новую приятельницу, жила в соседнем переулке, то есть тоже в центре. В первый же день знакомства с новой подругой, Неля, рассказала о своем друге. Что он красавец, весел, музыкален, ну просто гусар. Буквально на следующий день, чтобы похвастаться перед вновь приобретенной приятельницей своим парнем, пришла вместе с ним в гости к Ирэне. Но не прошло четверти часа, как Павел вдруг заторопился, предупредив, что ему срочно надо идти по делам.

Когда Неля переехала в свою новую квартиру то со всей остротой почувствовала, Павел потерян для нее навсегда. Поняла это, когда однажды после работы, не желая возвращаться в подмосковное жилье, поехала к новой подруге поделиться своей печалью – никак не может увидеть Павла. Там-то Неля и застала парня. Спешно засобиравшись, он ушел. На вопрос Нели, что он здесь делает, Ирэна сообщила, когда они вместе покинули ее дом, не прошло и получаса, как он вернулся к ней. И уже более трех недель они, не расставаясь, живут вместе и влюблены друг в друга. С Нелей она не хочет рвать дружеские отношения, та ей очень симпатична. И, она Ирэна, даже ссорилась с Павлом из-за нее. Как он, мол, мог поступить так с несчастной девушкой.

В тот же вечер Неля кинулась в дом, где жила актриса. Адрес Нины она давно узнала. Уткнувшись ей в плечо, она плакала, признаваясь в своей глупости. Если бы продолжала быть вместе с актрисой, такого бы с ней никогда не случилось. Нина никогда бы не допустила потерю квартиры в центре. Тогда-то они и решили, что в их расставании виноват только дядя. А Нина стала советовать, как можно скорее сделать новый обмен, неважно в какой район, только чтобы это была Москва, а затем они уже смогут объединить свои комнаты и жить в лучших условиях. Именно тогда Нина со всей откровенностью высказалась: ее парень не был бы «гусаром», если бы не хотел жить с размахом, весело и непринужденно, а сосредоточил все свое внимание только на ней – несчастной сироте, убого мыслящей штампами и имеющей мизерную зарплату. Что он, скорее всего, любил все показное, необычное, скорее даже недоступное.

Сейчас Женщина вспомнила, что она в тот момент мечтала быть значительной, не такой как все, и все ради того, чтобы удержать его рядом, уже почти ушедшего к ее подруге – к красивой и обеспеченной девушке. Тогда Неля ничего лучшего не придумала, как сообщить о своей поездке в Париж – город вожделения и запрета для миллионов людей, проживавших на одной шестой суши. В общем, это сообщение было столь нелепо, неестественно, граничащее с помешательством, что ей сразу… поверили. И гусар, и друзья гусара. Но самое главное в эту выдумку поверила она сама.

На неделю Неля пропала из их поля зрения. Она сдавала не только донорскую кровь, но в залог вещи. У кого-то взяла деньги взаймы. Ночами штудировала страницы энциклопедии, романы французских классиков, посвященных Парижу, запоминая названия улиц, благо они не менялись столетиями. У знакомой мамы, высокого ранга партийного функционера, одолжила заграничные туфли, хорошо, что у них был один размер, и нейлоновую шубку, только входившую в моду. Шубку партработник действительно привезла из Франции, находясь в волшебной стране на какой-то конференции.

Приятельнице мамы тоже «наплела с три короба», мол, на улице случайно познакомилась с кинорежиссером. Тот ее, Нелю, пригласил на пробы нового фильма, а идти не в чем. Ведь хорошо все знают «встречают по одежке, а провожают по уму». Она едва успевает пришивать свою «драную кошку» к воротнику, а та отрывается в самый неподходящий момент. Скорее всего, ее стеганое пальто похоже на телогрейку для железнодорожных рабочих, чем на нормальную одежду. Туфли так стоптаны, что соскакивают с ног. Как только пробы закончатся, все вернет. Да, видно, неистребима вера человеческая во все несбыточное. Даже малейшего сомнения не закралось в голову партийного бонзы, что с такими длинными носами и совсем не славянскими лицами на главные роли героинь в фильмы с «деревенским сюжетом» ну никак брать не могли. Вероятно, абсурд был привлекательным стимулом жизни для всей страны. Все это Неля придумала и готовила для того, чтобы пригласить «гусара» и его друзей в дорогой ресторан, после мнимого возращения из Парижа.

Был заказан столик в одном из дорогих ресторанов. Столик ломился от высокосортных вин и закусок, за которым она с блеском в глазах рассказывала о красоте Елисейских полей. О том, что ей, как знаменитому французскому писателю, Эйфелева Башня совсем не понравилась. Подруга Нели, та самая к которой почти уже ушел «гусар», все щупала ее кримпленовое платье, взятое в долг. Гости, сидевшие за столом, не могли очнуться от удивления, глядя на ее модную, недоступную многим экипировку. Чувствуя это, Неля возбуждалась все больше и больше – румянец заливал ее белую кожу, глаза горели, и она чувствовала, Павел не отводит от нее взор. Понимала, что вот сейчас он ее и больше ничей. Благостность разливалась по телу.

– Замечательно, что взяла шубу и платье взаймы. И о телогрейке больше с ехидцей не вспоминают. Гляди ж, и правда поверили, что была в Париже, – опьяненная успехом, самодовольно, еле слышно проговорила Неля.

Но именно в этот миг счастья и удовлетворенности явилась она – эта Душа, трепещущая перед всеми, перед законами и людьми. Заявилась, в распахнутом пальто – телогрейке. В стоптанных туфлях и это-то в двадцатиградусный мороз, с пьяной ухмылкой на лице, с дешевой папиросой в зубах и нагло, уставившись в лицо Нели, во всеуслышание сказала.

– Это где же такой город стоит. Чего-то я не помню, чтобы нас туда звали.

Неле показалось, что не только она явственно слышит голос Души и видит ее, но все для кого она затеяла этот «сюрприз». Девушка почувствовала как тысячи маленьких молоточков, пульсируя, бьют ей в виски. От выпитого алкоголя, страха разоблачения, кровь бросилась в лицо, заливая его вишневым цветом. Но приглашенные гости, пили и закусывали, не обращая на нее никакого внимания. Ей даже мерещилось, что ее будто не существует.

Подруга Нели к кримпленовому платью больше не прикасалась, а ближе и ближе придвигалась к «гусару». И тут девушка почувствовала боль в сердце. Будто что-то острое, напоминающее стрелу молнии, пронзило его. Сердце сорвалось с нити и упало на пол. Она нагнулась под стол, чтобы схватить его, но оно покатилось дальше, а она увидела скрещенные ноги подруги и «гусара» и прижатые друг к другу их тела. Вслед за сердцем она упала под стол. Поняла – «гусар» потерян для нее навсегда.

И опять Душа явилась к ней, но никто кроме Нели не видел ее. Душа, одетая в обтягивающее красивое платье, туфли-лодочки на высоких каблуках, с прической «а-ля Бабетта», казалась высокой и стройной. Она очень тихо произнесла.

– Хватит валяться в дерме! Вставай! Ничего не случилось! Нет трагедии! Радуйся, что бросил. Ты бы с ним пропала. Брось пить – это не горе. Умойся. Вот возьми, – и она протянула девушке маленький дергающийся кровавый комочек.

Что это? – спросила Неля.

– Твое кровоточащее сердце. Но оно скоро успокоится.

С этими словами Душа исчезла. Неля не заметила ее исчезновения, так как ее занимала только одна мысль. «Как эта предательница так быстро преобразилась в элегантную даму и главное, как сумела уместиться во весь рост, да еще на каблуках, под столом».

Неля давно была не в ладах со своей Душой. Еще с тех пор, как помирившись с Ниной, снова попала под влияние актрисы. Когда помирилась, свалила все недоразумения между ними на дядю. Именно тогда девушка решила, что ближе и роднее, чем Нина, у нее никого нет. Однако юношеское любовное крушение долгие годы будоражило ее, занозой сидело в сердце. Было одно желание – забыть о «гусаре». Прошло ни одно десятилетие, прежде чем такой момент настал. Не было в живых того, чей голос сейчас не дает ей покоя. Был, вычеркнут из памяти и тот, любовь к которому, как она считала, дана ей единожды и, заставляла ее приходить в изнеможение, не давая думать больше не о чем на свете.

Женщине было за сорок, когда «гусар» появился на пороге ее очередной коммунальной квартиры. Он стоял, с дышащим свежестью букетом махровых пионов и все та же завораживающая улыбка не сходила с его губ.

– Ну, наконец-то, я тебя нашел, – произнес он. О чем они говорили, и что произошло потом, Женщина помнила смутно. В тот вечер, после ухода Павла, она написала ему письмо, но не отправила, а хранила в одной из книг. Женщина встала, прошла к книжной полке и стала перебирать книги в поисках письма. Вот оно! – И она стала читать его.

«Вероятно, покажется странным, что я решила написать тебе. Не знаю, получал ли ты письма, когда телефонные звонки и краткость телеграмм стали суррогатом чувств и понятий. Мне хочется поговорить с тобой не спеша, не дергаясь от возможного вмешательства постороннего лица, чужого голоса. Прошло 27 лет. Лучшее, что жило во мне, я отдала тебе не о чем, не задумываясь – ни о последствиях, ни о женской гордости. Я была придатком твоего существа. Если помнишь, я никогда не говорила, что люблю тебя. Ты не нуждался в моих словах. И так знал о моей собачьей привязанности, преданности тебе – моему богу, которому я поклонялась ежесекундно, ни на минуту не усыпляя свою память о тебе. Меня в течение трех лет не волновало, что у тебя были женщины, с которыми ты был близок, которым говорил нежные слова, дарил ласки. Проведшая с тобой не одну ночь в общей постели, я не знала, что такое близость между мужчиной и женщиной. Мне достаточно было тепла твоего тела, которым ты согревал меня в ночи.

Я не позволила себе упасть и спиться. Заставила себя учиться. Мне необходимо стало доказать тебе, что многое могу в жизни, что отличаюсь от тех женщин, с которыми ты проводишь время.

Ты сидишь передо мной, и мы пытаемся говорить о недолгой и нелепой жизни моей подруги, твоей жены. Ты бежишь от этого разговора. А кому же было тогда ее вспомнить, как не нам с тобой. Я начинаю понимать, что слова, которые адресуешь мне, относятся к ней. Ты соединил нас воедино – ее мертвую и меня живую. И этому, единственно цельному, несешь свои чувства. Двадцать семь лет я жила без тебя, чтобы услышать то, что казалось бы мне святым, когда мы были вместе.

Я смотрела на тебя и размышляла – за что я тебя любила? Это трудно объяснить. Может – быть за легкость, за умение растрачивать себя. Может – быть, чувствовала в тебе неординарность и тянулась к ней.

Сидела и думала, как не обидев тебя, скорее проститься, хотела спать. Ты не привык к отказам. Они будоражили тебя. Ты прав, я никогда не раздражала тебя. Настолько была пронзена тобой, что не возникало мысли выяснять отношения, предъявлять претензии. Когда ты женился на моей подруге, оставив меня в выбранном тобой загородном жилье, мне не пришла в голову мысль, что могу что-то от тебя требовать.

Все время старалась не отстать от тебя. Ты еще занимал свой пьедестал – божественный пьедестал. Тебе стоило только кивнуть, и я бы поломала, что успела создать. Но, к счастью, ты носился в вихре различных затей и развлечений. До меня ли было – безвестной женщины, которая не поймешь, где ютится.

Я сама не заметила, как однажды ты ушел из моего сердца. Очнулась, когда встретила тебя на улице, сказала, что спешу. Это было правдой. Я любила человека. Он любил меня, научил быть женщиной. От его любви я расцвела. Почувствовала себя королевой. Это он мне внушил.

Сейчас, ты мне, зрелой женщине, даруешь слова нежности. Говоришь, что я без времени, что красивее всех. Что же перепуталось в наших жизнях? Кто мне вернет все поломанное? Кто будет каяться за мои разрушения? За человека, которого я уничтожила? Может, я виновата, что довела его до грани? Ты можешь дать ответ, можешь снять с меня этот груз?

Ты все говоришь и говоришь. Остановись, подумай о себе. О тех, кто с тобой был на время и о тех, кто остался у тебя навсегда. Не упусти момент мой мотылек. Я не знала, то ли пожалеть тебя, то ли ощутить свое превосходство. Мы с тобой больше нигде не встретимся.

Так вот, мне стало беспокойно от того, что тебя больше нет во мне, что ты пропал без вести. И даже очень хорошо, что нет вестей от тебя потому, что любые слухи могут породить тревогу. И, поэтому тебе – моя юность, знаменем ярким развевающимся много лет в моей судьбе, я говорю «Прощай!» Наши счеты закончены. Ты пришел ко мне и сказал все, что я ждала долгие годы, а потом, позабыв о тебе, и сбросив развевающиеся знамя, растоптала его сама.

Сегодня я его подняла испачканное, разодранное, оплеванное. Очистила от крови и запекшейся земли. Заштопала, сложила и, положив в саркофаг, захоронила навсегда. Прощай моя молодость с всплесками и падениями, с горестями и пирами и ты низвергнутый бог. Прощай. Отдыхай в своей жизни от тревог. Адье, мой мальчик, адье!»

– Господи! – Какое высокомерие и самодовольство, – подумала Женщина, дочитав письмо. Конечно, ее можно было бы обвинить в выспренности слога и «театральном морализаторстве». Но в тот момент она была искренняя сама с собой и чувствовала себя уверенной. Сейчас Женщина еще вспомнила, что в те годы находилась под впечатлением новеллы Стефана Цвейга «Письмо незнакомки», может и поэтому выбрала такой стиль общения. Так почему же письмо осталось у нее? Законченное к утру, что называется «по горячим следам», она решила сразу не отправлять. Дать себе остыть от пережитых эмоций.

А через несколько дней ей позвонила мать Павла (которую она видела всего раз, когда только с ним познакомилась) и сказала, что сын погиб в дорожной аварии. Когда та нашла телефон Нели в его записной книжке, к тому времени Павла уже похоронили. Еще сказала, что в последние дни много теплых слов слышала о ней от сына. И что он хотел бы связать свою жизнь с ней, если бы Неля согласилась. Тогда-то женщина и решила оставить это письмо, как напоминание о своей юности.

Голос оставил Женщину в покое, завывания соседки о готовящемся выселении смолкли, и в комнату спустилась глухая тишина. Она продолжала сидеть перед зеркалом, пытаясь снова заглянуть за него. Не хотела расставаться с теми видениями будущего, которые представлялись ей: то зелеными пастбищами, то бесконечной голубизной неба, то черными из козьей шерсти шатрами предков, где ей было спокойно и хорошо.

Вполне возможно, что эти видения вызывали в ней ощущения утраченного детства, в котором, было легко и беззаботно при всей несуразности, трудности и даже жестокости того времени. Тогда – она чувствовала защищенность, преданность, любовь своих близких к себе. И, вероятно, Женщине хотелось видеть будущее не только свое, но и своего народа, к которому принадлежала, в его прошлом. Когда он, народ, будучи еще племенем, только вступая в пору своего «детства», был взят под опеку Всевышнего, начал формироваться. И скорее всего от ощущения заботы, бесконечной любви Бога, тысячелетиями ее народ в своих молитвах, иначе, как «Отец наш!», к нему не обращался, – так сейчас размышляла она.

А еще пыталась вспомнить Женщина, отчего она конфликтовала со своей Душой, почему ей казалось, что очень часто от дыхания Души ей становится тесно и словно сокращается широта свободы. Может – быть и от того, что Душа ей представлялась в образе актрисы, к которой она вернулась после своего первого любовного крушения. После нескольких обменов, сумела поселиться в коммунальной квартире, расположенной недалеко от дома Нины, поэтому большую часть своего свободного времени проводила с ней. Именно тогда-то убедила Нина девушку, что она никчемна, ничего собой не представляет, нет в ней женской изюминки и кроме нее, актрисы, никому не нужна. Какой бы та не была вшивой (почему-то именно этот эпизод припомнила Нина), оборванной (Неля всегда следила за аккуратностью своего небогатого гардероба), а главное некрасивой, она, Нина, любит ее как сестру, даже как дочь. Поэтому девушка должна слушаться ее во всем. В те моменты Неля действительно чувствовала, что актриса и есть тот единственный человек на всем белом свете, кому она дорога. Может быть это Нина тогда отдала ей пульсирующий окровавленный комочек.

Но сердце Женщины порой отстукивало ритм, не совпадающий с дыханием Души. После того, как Душа отдала ей сердце, Женщина, обложив его жиром, выставила на жгучий мороз. Затвердев сердце, превратилось в камень. Если кто-то пытался его разогреть, то растопленный жир, обволакивал его, заглушал биение и трепет волнения. И тут Женщина вновь замораживала свое сердце, стараясь ни на что не реагировать, ничем не возмущаться. К работе была безразлична, хотя и повышали ее в должностях, и уже не было зарплаты мизерного человечка. Но убогая психология и газетные штампы еще долгое время жили в ней.

Правда, внешне Женщина очень изменилась. Модная, со вкусом подобранная одежда, придавала ее формам изящность и легкость движений. Создавалось даже впечатление, что она летит, столь стремительны были ее порывы. Но как одежда, так и движения говорили о некой механичности, автоматизме. Огромное сооружение в виде «Бабетты» больше не украшало ее голову. Короткая стрижка подчеркивала удлиненность носа. Огромные, широко распахнутые глаза, равнодушно взирали на мир. В посадке головы обозначились высокомерие и неприступность. Но все это было показным.

С того времени, когда пьяная Неля оказалась под столом, она больше не пила, держала себя в строгости и чести. Даже сумела получить какой-то диплом, который ее совсем не грел, не интересовал и ни к чему не обязывал. Рабочие будни отскакивали от нее как горох. Да она их и не замечала, потому что подчинила свой разум поиску человека, к которому можно было бы прислониться, ничего не делая.

Но, вероятно, не появлялось подходящего кандидата, соответствующего ее представлениям о престижной жизни с солидным мужчиной, и тогда она отвергала тех немногих, кто был согласен разделить с ней не только ночные утехи, но и тревоги и заботы дня. В тоже время, видя ее целенаправленность, многие, пугаясь, бежали от нее прочь.

Осколок третий

Голос вновь вторгается в сознание Женщины. Она видит себя в комнате с выкрашенными в белый цвет стенами. Теперешнее ее жилье с такими же белыми стенами, но тогда это была больница и она не уверена, что когда-нибудь выйдет из нее. Женщина ясно слышит слова, вплетающиеся в ее память.

– Когда стану миллиардером, а такое обязательно случится, тебя поселю в замке на необитаемом острове. Стены, обитые тяжелыми струящимися тканями, создадут иллюзию монументальности, огромности. Только редкие софы и кресла, разбросанные по комнатам, станут мебелью. А кругом – с густым ярким ворсом ковры, в которых утопает любой звук, даже движение воздуха теряется в них. Вечная тишина и лишь иногда звучащая, словно льющаяся из-под небес, тихая музыка, вызывает непонятные ассоциации чего-то знакомого, но давно утерянного. Она заставляет, что-то вспомнить, что-то пронесется неясными контурами перед твоим блуждающим взором. Появится желание изменить свою жизнь, может быть даже биться головой об стены. Но нет острых углов, нет каменных стен. И никого не сможешь соблазнить, чтобы тебе помогли. Евнухи-великаны, всегда стоящие на страже за дверьми или разгуливающие по широким галереям замка, пробудят досаду и разочарование. Самые лучшие модные одежды, дорогие камни, вправленные в золото и платину, серебряная посуда, украшающая быт, не будут вызывать блеска в глазах и самодовольной улыбки на лице. Никто и никогда не увидит роскоши, окружающей тебя. Нет большего удара для твоего самолюбия, чем не похвастать перед другими, не вызвать их зависть, не почувствовать свое превосходство и совершенство. И лишь на первом этаже замка будет одна комната, построенная из белого мрамора, а большие окна создадут видимость пространства и свободы.

Каждый раз, убегая от евнухов, будешь устремляться в эту комнату. Зажмурив глаза, чтобы осколки не поранили их, ты с разбегу влетаешь в окно, находящееся на уровне пола, всей тяжестью тела и головой ударяешься в ненавистное стекло. Оно издает рыдающие звуки, звенит, словно, разбитое. Это рыдает твое сердце, это оно звенит как разбитое стекло. Ни один осколочек не упал на землю. Стекло из эластичного волокна, вытягивается вперед, а затем подобно пружине, возвращается на место. Итак, происходит из месяца в месяц, из года в год. А сейчас… – Мужчина обнял Нелю и привлек к себе.

– Господи! Что за бред я слышу? – подумала она тогда. – Где я? В сумасшедшем доме? Кто меня обнимает? Неужели тот человек, который ради нее готов на все. Отдать время, силы, здоровье, лишь бы только жила. Может быть, это еще одна придумка, чтобы развеселить ее?! Ведь ей так плохо и не знает, что ее ждет.

Приподняв веки, открыла глаза – никого рядом не было. Возможно, все приснилось, весь бред, который только что слышала, может она находилась в забытьи?! Неожиданно, увидела Душу в белом халате, сидящую на краешке кровати. Она посматривала на дверь палаты.

– Видно, совсем скисла, А, жаль! Все вокруг тебя носятся. А ты капризничаешь все больше и больше. Понимаешь, что все кончится хорошо, но надо отличиться. Хотела всегда выделиться, быть другой. Сама зависти не испытываешь, а удовольствие, когда завидуют тебе другие – получаешь.

– Опять пришла действовать мне на нервы, – огрызнулась Неля, будто еще совсем недавно не было жалости к себе, и не была подавлена своими ощущениями. – А он там, – Душа вновь оглянулась на дверь и, как всегда, растворилась в пространстве, не досказав свою мысль.

– Зачем она опять явилась ко мне? – Но ответа Неля не получила.

Снова печаль затмила ее сознание. Конечно, больничная палата навевает тоску. Ей, Неле, хотелось бы подняться, взлететь и вылететь в окно. И лететь, лететь подальше от этого старого дворянского двухэтажного особняка с величественными колонами, его широкой каменной лестницей, кованной черной чугунной решеткой и дубовыми перилами, сохранившимися еще с дореволюционных времен.

Но Душа притихла в непонятном ожидании. Она никогда не соглашалась с Нелей, всегда сопротивлялась ее намерениям. И сколько Неля себя помнит, Душа возникала перед ней в различных обличиях – вот и сейчас то ли посетительницы, то ли санитарки, то ли мужа, с его раздражающей манерой изъясняться. Бывало, что и в виде актрисы, которая всегда осуждала выбор Нелей очередного «друга». Только стоило Неле сообщить, что она хочет создать семью, как Нина начинала выискивать в «друге» какие-то мелочи, характеризующие его с неприглядной стороны для ее взрослой подопечной. И в такие моменты актриса, всякий раз, произносила одни и те же слова:

– Это мы с Глебушкой любящая тебя семья. Никакой другой у тебя быть не может. Никому, кроме нас, ты не нужна. Кругом притворство чувств.

В свое время Нина вышла замуж за режиссера, родила сына. Но через пару лет муж оставил семью, объяснив свой уход: «невозможностью сосуществования с вздорным человеком, режиссирующим его жизнь и мысли. Пусть эта несчастная, то есть Неля, остается ее «созданием, а он увольняется от такой участи.»

Иногда Душа являлась ей в образе начальницы, которой Неля побыла не столь долгое время на работе. Душа старалась быть для многих дамой доброжелательной, отзывчивой, сострадательной и в некоторых случаях принципиальной и справедливой. Ни в ком не зарождалось и тени сомнения в ее необыкновенной душевности и теплоте чувств. Такие воплощения длились недолго, потому что Душа покидала ее или Неля сама гнала ее прочь от себя. И тогда она оставалась неприкаянной, опустошенной и безразличной ко всему происходящему вокруг.

Когда страшная болезнь свалила ее и предстояла тяжелая операция, ей казалось, что вдруг случится что-то непредвиденное – он ее муж и никто другой, был рядом. Благодаря его заботе, любви к ней, она тогда не только выжила, но через несколько месяцев даже забыла, что с ней произошло. В то время свирепствовала эпидемия гриппа, посещение больных, а тем более послеоперационных, было запрещено. Связь между ней и мужем проходила через ежедневные записки, или скорее письма, которые они писали друг другу. Во всех посланиях мужа звучала одна успокаивающая, дышащая оптимизмом мысль. Он сострадает ей и это заставляло ее верить в лучшее «…мне так надрывно больно, когда ты плачешь, – писал он ей, – я верю, что все будет, как нельзя лучше. Я с тобой, а значит все на мази».

Хотя Нелю, как в быту, так и в переписке раздражала какая-то несуразная, напыщенность его «фигуры речи», она с нетерпением ждала этих посланий. Они давали ей силу и удовлетворенность, радость, что у нее такой муж, готовый ради нее рисковать своим здоровьем. Конечно, было полной нелепостью забираться на крышу больничного корпуса, затем идти на чердак и оттуда попадать в ее отделение, чтобы «одним глазком» увидеть жену. И правдой оказалось то, что он тогда сидел у нее на кровати и говорил всякую чушь, думая, что веселит ее. Правда и то, что была она в забытьи, когда его выгнали из палаты, а ее чуть не выгнали – из больницы. Потом, как он ей рассказывал, ему: «во сне в голову лезли какие-то безобразные зеленые обезьяны в белых халатах, пышные субтропики в яркой зелени, больничные чердаки и тому подобные штучки детективно-маразматического характера». Ребячество взрослого человека, вызывало в ней восторг.

И так же абсурдно выглядели его жалкие потуги рассказать ей о ее любви к нему. Знал же, что она не любит его. Живет с ним из чувства страха, боясь остаться одной, никому не нужной. Но желая рассмешить ее, он писал о безграничной ее любви к нему. Затем, словно, «опомнясь», заключал, что ей очень вредно хохотать, могут разойтись швы.

Вполне, возможно, что юродствуя, он пытался скрыть свою преданность и действительно пылкое и ранимое сердце. Но в то время, его она воспринимала, как человека из более низкого круга, а не того к которому привыкла. Сначала из-за боязни одиночества, а затем и обрушившихся на нее обстоятельств, Неля смирилась с тем, каков он и терпела его рядом, успокаивая себя мыслью – что когда-нибудь она его все-таки бросит, чтобы не стыдится перед окружающими. Но за время болезни эта мысль незаметно исчезла, просто улетучилась. Она очень хорошо осознала, что никто никогда к ней бы так не относился. В те дни, казалось, что он совершал возможное и невозможное для ее выздоровления. Доставал дефицитные заграничные лекарства, выжимал своими сильными руками морковный сок, отчего его запястья покрылись неизлечимой экземой. Медицина была бесплатна, на самом же деле за все приходилось негласно платить. Накоплений у них не было – как он выкручивался, Неля даже об этом не хотела думать. Ей просто хотелось жить.

И был момент, когда корчась от боли и рыданий, она написала ему, что не хочет жить и лучше уж закончить свои дни дома. Потом Неле было стыдно за минутную слабость, но вернуть написанное стало невозможным. Он уже читал ее записку. И ответ не заставил себя ждать. Письмо было резким, отрезвляющим, отражающим твердость характера мужа, которую она ранее не замечала. «Прошу, не пиши больше таких идиотских писем. Все-таки ты в больнице для того, чтобы отболеть и выйти, а не для того, чтобы загонять себя в гроб, а заодно, попутно, еще и других». Он писал и о том, что сейчас единственный смысл его существования – это дом-больница, от письма до письма, а она пичкает своим свинским поведением, позволяя себе подобные мысли, а тем более высказывая их. Потом, будто сменив гнев на милость, чтобы совсем не огорчать ее, словно, призывая к некоему благородству, уже писал: «Ох, Нелюша, Лелюша! Напрасно ты и обо мне хоть немножко не думаешь. Забыла, что мы совсем не собирались на тот свет. Поживем еще на этом!»

Женщина не чувствовала, сколько времени находилась около зеркала, стараясь заглянуть в свое будущее, которое принимало для нее одни и те же очертания необъятных зеленых просторов. Видения то уходили, то надвигались вновь, когда ее покой опять был нарушен голосами, раздававшимися около ее двери. Молодые люди обсуждали поездку в Иерусалимский лес на пикник. Особенно один мелодичный звонкий голос выделялся из этого хора, потому что он произносил только одно слово «шашлыки» В слове шашлыки ей почудилось что-то знакомое, интригующее, точно осознала, что не кусочки мяса, насаженные на железный шампур, она пытается вспомнить. А какой-то другой смысл этого понятия, совсем другие ощущения, приобретенные ею много раньше, совсем в другом месте и произносил это слово совсем другой человек. Она сосредоточенно прислушивалась к голосу за дверью, а сама мысленно твердила «шашлыки, шашлыки, шашлыки».

Эти слова никуда не отпускали, захлестывая, превращаясь в некую мелодию, навевая сочное тягучее однообразие звуков восточного базара, и даже какими-то неясными символами вырисовываясь перед глазами. И вдруг все выстроилось в нелепую фразу: «шашлыки, шашлыки, ах, куда вы меня привели». Словно ударило током.

Женщина действительно увидела восточный базар, но не тот, к которому она привыкла за последние десятилетия своей жизни, а в той стране, которую давным-давно покинула. Посреди базара находилась открытая чебуречная и…одинокий посетитель, уплетающий шашлык под дробь национального инструмента, отстукиваемую местным исполнителем. Посетитель был центром внимания, к которому стекались все лучи солнца, выделяя его в даже жгучем, южном колорите. Первое, что пронеслось у нее тогда в голове: «Викинг». Потом она так его и звала. Викинг был высок, голубоглаз, а его выжженный солнцем ежик волос, стал чем-то вроде маяка этого рынка, на который слетались местные знаменитости.

Он оказался очень насмешлив, предупредив, что день за днем познает здесь жизнь, чтобы потом облачить ее в красочные одежды стиха или на худой случай – рассказа или пьесы. Ничего нет проще, чем написать, глядя по сторонам. Особенно, несколько монологов. Все, как и жизнь – тот же шашлык.

– На идею нанизывай судьбы, а на рынке каких только нет. Слушай и запоминай. Вот видишь шампур – кусочек мяса, кружочек лука, еще кусочек мяса, еще кружочек лука – первое действие готово или маленькая новелла. Кусочек мяса – тот барашек, которого сначала холили, лелеяли, а, возможно, сразу прикончили. Кружочек лука – та горечь, сладкая надо сказать, что нашему барашку придавала остроту. Видишь вроде бы абсурд – а как гениально. Хочешь, сделаю из тебя драматурга. Учить писать стихи сложнее, но тоже можно набить руку, подбирая рифму. Вот, пожалуйста: «шашлыки, шашлыки, ах, куда вы меня привели».

Неля, от услышанного откровения, поразилась. На рынок попала случайно. Находясь в командировке, зашла купить разные мелочи для сувениров. Почувствовав голод, потянулась на запах шашлыков. Здесь он – лучезарный, улыбчивый, а главное – не такой, как все, кто ее окружал. Выяснили, что из одного города.

Неля когда-то, обложив жиром, выставив на мороз, превратила в камень свое сердце. И, если даже кому-то удавалось его разогреть, растопленный жир заглушал биение сердца. Но Викинг, был иной случай. Он заинтересовал ее своей несхожестью с другими. Да, и в искомый образ престижного человека новый знакомый в рваных сандалиях на ногах, никак не вписывался. Но что-то и впрямь было в нем солнечное, что заставило ее задержаться на рынке. Может – быть, тот самый ежик волос, выгоревший на солнце и напоминавший распускающийся подсолнух, который приковывал взгляд и пробуждал в душе какие-то неясные, неподвластные ей чувства. Они одновременно уехали в Москву, предварительно она записала на его коробке из-под сигарет свой номер телефона. Когда через некоторое время, после возвращения из командировки, он позвонил ей и предложил встретиться, она не отказалась, хотя и понимала, что он вроде бы совсем не тот, кто ей нужен.

Увидев Викинга в дверях своей квартиры – лишилась дара речи. Небрежно зашнурованные стоптанные ботинки, потертое куцее пальтецо, драная, из кроличьего меха ушанка, придавали ему скорее вид спившегося человека, чем вальяжно раскинувшегося на стуле южной чебуречной литератора. Да и соседи, выскочив из своих комнат на звонок, с насмешкой поглядывали на стоящего в дверях мужчину. Кто-то вслух произнес: «ну и чудище оторвала себе Нелька». Хотя соседи Нели так и не смогли смириться с чертами ее лица и не раз предлагали ей «убраться» в далекие земли, а она, огрызаясь, говорила, что они могут хоть треснуть, но никуда она не поедет, сейчас понимала, что они правы. Действительно, «оторвала чудище». Но тут он протянул зажатый в руке букетик цветов, затаивших свою южную печальную красоту, внезапно охваченных морозом. Что-то дрогнуло в ней, и она сказала: «Проходите!»

С этого момента он все больше и больше заинтриговывал ее, и как ей казалось, несовместимостью его образа и ее интересов. Она не успевала отойти от одного его «пассажа», как тут же «огорошивалась» другим. Чего стоила кокетливая «исповедальная откровенность» о двух женах и дочери, существующих одновременно, правда живущих в разных концах города. Когда Викинг с наглой безапелляционностью заявил, что «пожалуй» и ее, Нелю «зачислит» в штат своих жен, она сделается «третьей», ей стало, не то что смешно – просто неловко. Неловко за себя, что она сразу не дала понять этому человеку – какая разница, какая дистанция пролегает между ним и ней. Тем более его женами. Она их не знала, и знать не хочет. Если эти две дуры согласны его терпеть, установить график пребывания с ним, то ее увольте. Возможно, от такого, не разорванного круга, он и сбежал, заведя еще и ее.

Да, и Нина, посвященная во все подробности их знакомства и перипетии семейной жизни Викинга, не переставала внушать своей подопечной, что он не достоин ее даже ее мизинца, такой же бездельник, как и муж Нины. Она, Неля для него очередное развлечение, кто на такую, перезрелую девушку, да еще и безденежную, может «клюнуть». Только тот, у кого еще меньше достатка, чем у нее.

– Отчего у него две жены? – восклицала актриса – да только от того, что они содержат его. Когда ты уже поймешь, – продолжала Нина – у тебя есть семья и другой никогда не будет. Детей хочешь, а на что их содержать?! Не видишь, как все трудно дается. Надо заботиться о Глебушке, помочь оплатить репетитора. Хорошо знаешь, у его отца нет постоянной работы. Спектакли ставит редко, оттого и алименты обрубленные. Мое секретарство ничего не стоит. Нет, не нужен нам твой Викинг. Найдешь достойного, солидного человека, чтобы мог обеспечивать тебя, да и нас, чтобы не забывал, с радостью отдам тебя замуж. И детей тебе не нужно. У нас на двоих уже есть сын.

В то же время Неля отчетливо осознавала, что никуда от своих жен Викинг не сбежал. Что-то одновременно заискрило в них. Вероятно, они сами не сразу поняли, что с ними произошло. А, когда осознали, пламя любви пожирало все. Но быть «зачисленной» в его жены – она не хотела, такое выглядело для нее нелепым, несуразным.

Но однажды Неля забыла о том, как выглядел Викинг на восточном рынке и в дверях ее квартиры. Она забыла и о том времени, когда никак не могла взять в толк, каким образом при двух женах он выглядит таким неухоженным и неопрятным. Она сама взялась за дело, и ей даже показалось, что она, отмыла и принарядила его. Тогда-то и увидела она Викинга очень красивым и импозантным. Он ей напомнил придуманный ею образ престижного человека. Но почему-то в созданном ею творении, он перестал быть лучезарным. Ежик, когда-то выжженных солнцем волос, больше не походил на распускающийся подсолнух, к которому тянулся взгляд.

Также ощутила она, что при кажущемся безделье Викинг более «авторитетен весом», чем любой из тех, о ком еще не в столь далеком прошлом мечтала. И Неля почувствовала, что жировая оболочка, расплавилась и сгорела, а ледышка, растаяв, утекла в неизвестном направлении. Ее сердце обнажилось и натянулось как тетива лука. Оно хотело только одного – быть всегда с Викингом, владеть им как собственностью. И как, в свое время центром Вселенной для нее был Гусар, о котором она и вовсе запамятовала, так теперь этим центром, живым идолом стал Викинг. У нее появилось ощущение, что ее жизнь, совсем недавно напоминавшая скрипучую зимнюю стужу, наполнилась весенней капелью, обласканной солнечными лучами, все омывающими на своем пути дождями.

Чувствуя тогда весеннюю легкость и очарование, Неля неустанно говорила себе: «Я обожаю его, не мыслю и дня без него. Безупречность, свежесть, оригинальность мыслей Викинга, очистили меня, убрали все показное, ненужное во мне. Его тепло и нежность согрели и осчастливили меня. Викинг мой оплот. Он мой поток, уносящий с собой. Только он сделал меня, сотворил заново. И я люблю его и молюсь на него». Она больше не думала о замечательных и недоступных для нее мужчинах, забыла о Душе.

Работу свою, которой она и раньше-то не очень отягощалась – бросила. Сейчас работа, никак не выделяла ее и не создавала иллюзий для нее самой, в ее необходимости и значительности. Что же касается сочинения пьес, о котором говорил Викинг на восточном рынке, то к этому делу она не приноровилась – не было особого желания, да и хватки. Но главное при всей незамысловатости формулы Викинга – Неля не была облагодетельствована даром Божьим, который, как видно, не всем дается.

Цепко следуя за взглядом Викинга, она на все происходящее вокруг смотрела его глазами, впитывая манеру его речи. Обретала вкус слова и могла уже сама нет-нет свою речь облагораживать такими терминами, емкость и широта которых создавали иллюзию ее образованности, интеллекта, неординарности натуры, коими она вовсе не обладала, ловко манипулируя ими. В общем, получалось, что она его отмывала, а он ее оттачивал в улучшении ее образа. Такое «совершенствование друг друга» вызывало совместное горение, которое все сметало на своем пути.

И в один прекрасный день Неля поняла, что никогда она не испытывала такого внимания, тепла, заботы, любви, коими окружил ее Викинг. Что вся ее предыдущая жизнь – никчемна и пуста. Выяснения с Душой происходили от безысходности и тоски. А сейчас даже появилась уверенность в себе. Викинг настоял на том, чтобы Нина, как можно реже присутствовала в их жизни. Каждое ее вторжение неизменно вызывало не только недовольство Викинга бесцеремонностью суждений актрисы, но и «семейные дрязги», которые он считал, недостойными интеллигентных людей.

– Неужели, не замечаешь, что Нина высокомерна, скандальна, нетерпима к окружающим – вопрошал он Нелю после каждой встречи с актрисой. – Но главное, – продолжал Викинг, – она пренебрежительна к тебе, всегда старается унизить в присутствии других. Ты, в самом деле, красива и длинненький носик нисколько не портит твоего выразительного лица. Даже твоему носику посвятил стихотворение, настолько мне надоели насмешки Нины. Хочешь услышать? – с удовольствием, ответила Неля.

Медальный профиль Мейерхольда,

Медальный профиль Сирано —

Геометричны, словно хорда,

Замысловаты, как бином

Носы Ян Гуса и Шопена,

Орлиный Паганини клюв

Грядут другие поколенья

С ноздрей, прилепленной ко лбу

А мне по сердцу носорожье,

Я красоту увидел в нем.

И лишь одно меня тревожит,

Что нос короче с каждым днем.

– Ну, просто ода, – расхохоталась Неля. Никогда бы не подумала, что носу можно посвятить целое сочинение.

– А я вижу тебя в древние времена, как мне кажется, тогда-то и существовали такие лица. Как ты вместе со своим народом, после долгих лет скитаний по пустыне, ступаешь на берег Земли Обетованной. – Викинг стал красочно описывать ее путешествие, Неле показалось, что она и в самом деле находится там.

– Представь, – продолжал он. – Всю зиму беспрестанно шли дожди. И когда на Хермоне весной начали таять снега, огромные водные потоки, подхватывая камни, угрожающе шумя, устремились с гор в Иордан, заполняя реку все прибывающей водой. Измученная кочевьем ты, как и многие твои соплеменники, смотришь на помутневшую, бушующую пучину. Ведь в ней так легко утонуть, и не то, чтобы начинать переход реки вброд, но даже думать об этом кажется невозможным. Как и все за долгие годы скитаний по пустыне, ты мечтала ступить на землю, обещанную твоим Богом, думала о постоянном доме и покое. В столь долгом пути, начатом совсем крошкой, ты успела растерять своих близких и родных. Но не только стремительные воды реки не придают бодрости, а вид жителей Иерихона, что так густо облепили городские стены. Они уверены, что полые воды станут им надежной защитой. Горожане с ожесточением и руганью осыпают камнями тех смельчаков, которые приближаются к городским воротам. Твой вождь не теряет веры в успех переправы. Ведь им был услышан голос Бога, известившего его о победе.

Неля, с открытым ртом, зачарованно слушавшая про свою далекую историю, неожиданно произнесла: «Я не верю в Бога. Нет его. Давно убедилась в этом. Я атеистка. О каких-то событиях предупреждают шпионы, их могут предчувствовать мыслители. Но все равно очень интересно рассказываешь. Я слушаю»

– В назначенный час, – Викинг, не смущаясь признанием Нели, продолжил, – ты слышишь, как серебряные трубы играют зарю, по приказу вождя первыми в реку входят левиты, которые несут ковчег завета на плечах.

– А кто это левиты? – вновь перебила его Неля.

– Ты никогда не читала Библию?! – он изумленно посмотрел на нее, – это история из Ветхого завета, называемая Пятикнижием.

– Но она, же запрещена к чтению. Что-то слышала, но не в таких подробностях.

Тогда она впервые узнала от него, что это самое Пятикнижие состоит из пяти книг, поэтому так и называется и каждая имеет свое определенное значение. Кроме, этого Пятикнижия в Библию входят другие разделы и писания.

– В ближайшие дни я тебе ее принесу. Можешь почитать сама. Левиты, одно из колен праотца Якова. Колено Леви, в последующем дало твоему народу Моисея, его брата Аарона, пророчицу Мириам, поэтому люди из этого колена стали называться левитами. Именно из среды левитов, Моисей и набирал судей, писцов, учителей, заклинателей болезней и сборщиков податей. Это была обособленная общественная группа, в которую входили и жрецы. Они были преданными сторонниками Моисея, верно служили ему в качестве телохранителей во время скитаний.

– О Моисее что-то говорили, – перебила Викинга Неля, – знаю, что водил 40 лет по пустыне евреев. Даже видела репродукцию маленькой статуэтки из Эрмитажа. Там он изображен с рогами.

– Почему с рогами, что это копия мраморной скульптуры великого Микеланджело, знаешь?

– Нет, о рогах ничего не знаю.

– Рассказываю очень примитивно. Так сложилось, что после встречи с Богом, Моисей направился назад в стан. От его лица исходил блеск величия, соплеменники, ослепленные этим блеском, были вынуждены отвести глаза. Тогда Моисей накинул на лицо покрывало. Когда он вдохновенно говорил от имени Бога с сородичами, им казалось, что они будто видят на его голове рога, знак святости. Но вскоре ты сама обо всем узнаешь, прочитав эту замечательную Книгу.

И Викинг, словно, опять погружая Женщину в ту далекую историю, посвящал ее в события, о которых она ничего не знала.

– Они, левиты, с трудом пробиваются сквозь бушующие волны, вода доходит им до плеч, но они упорно идут вперед. И вдруг на твоих глазах происходит чудо. Тебе даже кажется, что что-то случилось со зрением, ты начала неистово кулачками рук тереть глаза. Но картина, возникшая раньше, не исчезала. Иордан на большем расстоянии вверх по реке внезапно остановился, вздыбился высокой стеной между каменистыми берегами. Воды, находившиеся еще в русле, быстро стекали в Мертвое море, народ начал переходить реку, не замочив даже ног. Радость охватывает все твое существо, ведь в течение сорока лет вместе со всеми ты скиталась по пустыне и, наконец, ступила на берег Земли Обетованной.

Викинг умолк, а затем произнес, – остальное додумаешь когда-нибудь сама.

– Господи! – подумала в тот момент Неля, – что делать, чтобы соответствовать ему.

Неожиданно осознала, что Викинг, в их недавнем разговоре был прав. На ее, безапелляционное утверждение, будто людям возраста Викинга, ни пристало носить кресты. Это пережитки прошлого и считается табу, он ей ответил, что у нее рабская психология, стандартность мышления, а газетные штампы надо искоренять. Продолжая сейчас размышлять о Моисее, и своем хвастовстве увиденной маленькой скульптурки, ощутила, как глупо выглядела. Но откуда Викинг все знает? Неожиданная мысль всколыхнула сознание Нели. Она вспомнила о молящейся на незнакомом языке бабушке.

– Наверно, бабушка знала о левитах. Там, где она училась еврейской грамоте, видно, и рассказывали о событиях, происходивших с народом. Скорее всего, и Пятикнижие бабушка знала.

Сейчас Женщина, отчетливо понимает, что существовали такие времена, когда табу было не только на ношение крестов, но и знание истории своего народа. Ничего не знала даже о родственниках дальше поколения своей бабушки, ей ничего не рассказывали, и получалось еще при жизни всех своих близких, оказывалась сиротой.

Нелю тогда еще потрясло, что русский Викинг в их беседах нет-нет употреблял выражения на еврейском языке. Он никогда не называл ее по имени. Только «майне мейделе», что означало «моя девочка». С этим ласковым именем она согласилась, но язык, который она не понимала в детстве и не понимала сейчас, слышать не хотела. Много позже Неля узнала, что одна из его бабушек, с которой он жил во время войны в Магнитогорске, была еврейкой, учила его языку. И это она была первой, кто рассказывал ему библейские сюжеты, которые в восприятии подростка вызывали красочные картины. Но в детстве его крестили, поэтому считал себя истинно русским, исповедующим православие, человеком.

Викинг стал первым человеком, приведшим Нелю в церковь. Как в свое время, в первое мгновение, все в ней сопротивлялось пробе свинины, так и церковь вызвала в ней отторжение. Будто вновь зазвучал голос ее Души, настоятельно твердивший – евреям в церковь ходить никак нельзя. Неля не могла взять в толк – Викинг на самом деле верующий человек или в знак протеста против укрепления атеизма в государстве, носил крест. Он, как в свое время, актриса, убедил возлюбленную, что поход в церковь – это просто знакомство с другой религиозной ипостасью. Ведь она, кроме атеизма ничего не знает.

– Интеллигентный человек должен быть разносторонне образован. Захочешь, мы и в синагогу сходим. Увидишь, насколько красочен христианский храм в сверкающих ликах святых. Может такая красочность и привлекает туда людей. И как прост, строг, целенаправлен молельный дом иудеев. Там все подчинено твоему Богу.

– Да нет у меня никакого Бога. Ни христианского, ни иудейского, – сердито парировала Неля.

В то же время в глубине своего существа хранила секрет. В самом детстве, в девятилетнем возрасте бабушка повела ее в синагогу, предупредив – где они были – никому нельзя рассказывать. Из слов бабушки получалось, не только чужие люди, но даже мама и дядя не должны этого знать. Иначе их могут выгнать из дома, даже посадить в тюрьму. К девяти годам Неля уже понимала, что кроется за словом тюрьма. Потому что не раз, подслушивая разговоры взрослых, узнавала, как кого-то из знакомых «запрятали в тюрьму», после которой и «след простыл». Девочка была так напугана словами бабушки, что даже не спросила, зачем тогда они туда идут.

Потом, Женщина поняла, что ходили они посмотреть на Голду Меир. Но в детстве она не знала, кто такая Голда Меир и откуда она приехала. Будучи совсем взрослым человеком, Женщина знала, что за всеми, посещающими синагогу, следят те самые люди, с которыми когда-то работал ее дядя. Поскольку все это было ей неинтересно, рисковать благонадежной репутацией не хотела, идти с Викингом в синагогу отказалась. В церковь несколько раз приходила, к той иконе, которую ей показал Викинг. Но происходило это намного позже.

Сейчас же желая обладать Викингом вечно, подчинила свою волю, свой распорядок жизни его творческому процессу, став незаметно для самой себя его секретарем, курьером, музой и не признаваясь в этом себе – третьей женой. С замиранием сердца ждала не только его гонораров, но и славы, не уставая при этом утверждать в его сознании свое «значительное Я».

Котеночек, родной мой, – нашептывая в ухо, тихим мягким голосом, почти мурлыча, Неля произносила, – я очень и очень тебя люблю. Мне кажется, что это состояние ни с чем не сравнится. Может быть, только с ощущением, когда входишь в море, сначала обжигаешься, а затем блаженство разливается по всему телу. – Затем, с силой, уже твердые слова, с металлическим звоном, летели воздух. – Ты должен стать идолом для многих людей. Я давно поняла, что в любую эпоху, в любое время поддерживалось все бездарное, глупое. Людям талантливым, таким как ты, приходилось очень долго бороться за свое признание. Не нужно растрачивать силы. Их надо накапливать для основного броска. Всей черной работой должна заниматься я. Ты должен возвыситься над всеми. – И снова переходя на шепот, продолжала, – я ведь правда тебя люблю. И где бы ты ни был, всегда буду рядом. Ты знаешь, я никогда тебя не брошу.

Но со временем пламенное горение истаивало и на исходе пятого года их взаимного очарования друг другом, присутствие Нели уже тяготило Викинга. Все чаще он усматривал в ней не неординарность натуры, а истеричность и необузданность желаний малоинтеллигентного человека, не успевшего получить азы культурного воспитания. Жизнь стала приобретать для нее черты обыденности и серости.

Тогда-то Неля и осознала, что таких людей, как Викинг, больше всего волнует процесс завоевания, даже не столько физического, как духовного. Чтобы в его образе видели некую единственность, даже божественность. Когда же такое подчинение происходило, то наступала пресыщенность предметом завоевания. Появлялось желание поиска новых впечатлений. Но Неля уже поверила Викингу, позволила себе расслабиться, пустила его в сердце. К такому резкому повороту судьбы, когда он перестал обращать на нее внимание, готова не была.

Хотя временами и мелькала в ее сознании мысль – как она мечтает вырвать Викинга из когтей двух «сирен», то когда-нибудь и ее кто-то посчитает «сиреной». Но тут же о такой мысли забывала, еще страстнее отдавалась своему чувству к Викингу и разочарования никак не ожидала. Именно в тот момент казалось ей, что достигли они пика наивысшего счастья пребывания друг с другом. Отпускать Викинга из своей жизни никак не хотела, хотя, может быть был бы самым простым, самым лучшим путь предыдущих мужчин, выброшенных ею из памяти.

Но здесь для такого поступка не могло быть и места – ведь ее замерзшее сердце обнажилось. Управляться с ним у Нели не было сил и желания. Поскольку еще с тех давних пор, когда подруга увела у нее Гусара, Неля подругами больше не обзаводилась. Те товарищи – мужчины, которых держала для сглаживания одиночества, никак для душевных излияний не годились, советоваться ей было не с кем, с болью оставалась наедине. К Нине бежать с навалившимися горестями не хотела. Еще очень хорошо помнила высказывания актрисы, что Викинг не достоин и ее мизинца, что она для него очередное развлечение. И «жены эти» только для того, чтобы содержать его.

– Но все не так, – пыталась тогда убедить Неля актрису, – он старается зарабатывать, просто нет постоянного заработка, а меня, зато освободил от ненавистной работы. И я ему помогаю во всем.

– Конечно, помогаешь, у кого можно просишь в долг, а потом бегаешь, отдаешь деньги, усмехнулась тогда актриса. И Неля представила, как Нина начнет ей выговаривать, что все годы была права по поводу ее кавалера, а иначе актриса его и не называла, и что надо было Неле слушаться старших, так как она, Нина всегда права.

И все-таки кому-то нужно было рассказать о нахлынувшем одиночестве, о тревожно скучных ночах и печальных днях. И вспомнила Неля, что в разгар счастья ходила с Викингом в церковь и даже какой-то святой ставила свечки. Вот и сейчас пошла она к этой иконе с зажженными свечами и просьбой, чтобы направила ее на верный путь. Указала, как удержать Викинга. Молиться Неля не умела, поэтому обратилась к святой с незатейливыми словами: мол, та и сама, наверно, любила и может тебя тоже бросали, так должна помнить, как саднит сердце, разум становится словно помешанный, ничего, кроме дум о любимом в голове не держится. Болит не только голова, все тело болит, сплошная боль, превращающаяся в болезнь.

Вот пусть и научит ее, Нелю, как вернуть его. Ведь святая давно знакома с Викингом. Сколько он ей поклонов отбил, сколько свечей зажег. Пусть хотя бы какой-нибудь знак даст, что услышала она просьбу ее. И еще просила Неля, чтобы Викинг написал рассказ, посвященный ей на подобие «Лики» Бунина, строчки, из которого она просто помнила наизусть. «Недавно я видел ее во сне – единственный раз за всю свою долгую жизнь без нее. Ей было столько же лет, как тогда, в пору нашей общей жизни и общей молодости, но в лице ее была прелесть увядшей красоты. Она была худа, на ней было что-то похожее на траур. Я видел ее смутно, но с такой силой любви, радости, с такой телесной и душевной близостью, которой не испытывал ни к кому никогда» – Но, видно, святая была не в настроении и в фамильярные отношения вступать не хотела. Она смотрела на Нелю задумчиво, думая о чем-то своем.

Не дождавшись никакого совета, Неля, еще более опустошенная, вернулась домой. Села на диван, уставилась в потолок, будто на нем был выбит ответ – что ей делать. Неожиданно глаза заволоклись пеленой, слезы ручьями потекли по щекам. Ей стало жаль себя, такую несчастную, никому не нужную. Вдруг Неля увидела перед собой Душу, вызывающе одетую в модную клетчатую мини-юбку, в туфли на огромной платформе, с нагло засунутыми руками в карманы куртки из мягкой дорогой кожи, из которой показывался свитер-водолазка. Душа выглядела молодо и спортивно.

– Да, давненько не встречались. Вновь в тоске, – насмешливо скривив рот, – произнесла Душа. – Опять горюешь по мужчине. Так и будешь горевать только от их отсутствия, – она ядовито вопрошающе уставилась на Нелю. – Все от безделья, пустоты. – Душа еще что-то хотела сказать, но Неля резко вскочила с дивана, схватила ту за рукав и стала выталкивать из комнаты.

– Кто тебя звал, – пронзительно вопила Неля. – Тебе что? Больше всех надо?! Опять пришла мораль читать?! Сколько лет жила без тебя и не пропала. Без нравоучений твоих обходилась. Я тебя куда послала?! Не помнишь?! Не нуждаюсь в тебе! Сама разберусь что делать.

– Таки сама, – Душа вырвалась из рук Нели, села на стул, от которого оторвать ее было невозможно, словно приклеилась к нему. – Как скорпион впилась в Викинга. Истериками, требованиями замучила, просто умертвила его. Не может на тебе жениться. Не может тех двоих бросить. Знала, на что шла. Не твой он. И святая тебе не поможет. Его она святая – не твоя. Все во сне бродишь. Забыла дорогу, куда надо идти. Надеюсь – проснешься. А, в общем, ты ничего собой не представляешь.

И тут Нелю озарило – не надо давать ему повода видеть в ней обычного человека, состоящего в одной цепочке с его, так называемыми женами. Она должна выделиться, вновь стать, как ей казалось, неординарной, какой представлялась ему раньше. Стать такой, которая бы никогда не наскучила.

– Куда идти? Все ты знаешь, – крикнула Неля, обращаясь к Душе. – Нет, не буду я такой, как все! – Но Душа уже улетучилась.

За годы, проведенные с Викингом, Неля хорошо изучила его. Теперь она знала о его самолюбии, честолюбии и властности. Идея стать не такой, как все, привела к успокоению, даже сосредоточенности. Еще очень хорошо почувствовала – для изменения своего образа должна ранить Викинга, заставить его страдать. Знала, что только страдание обновляет ощущения человека. Необходимо изменить. Чтобы измена была не только осмысленна, а просто осязаема Викингом. Чтобы его непревзойденность, созданная им самим в себе, была разрушена. Ведь он так уверен в своей неповторимости. С его-то самолюбием такое стерпеть – трудно представить. Одна из обожательниц вышла из-под контроля. По его понятиям: «баба должна быть глухонемой сироткой»

За своими размышлениями Неля не заметила, как перед ней появилась маленькая хрупкая девушка лет двадцати с бело-розовым фарфоровым лицом с сияющими круглыми цвета голубого ситца глазами. В первый момент Неле показалось, что перед ней возникла немецкая трофейная кукла, о которой она мечтала в детстве. Но «кукла» уже щебечущим голосом приносила свои извинения за внезапное вторжение.

– Вы, вероятно, не слышали звонка, соседка впустила меня, а дверь комнаты не была заперта. Постучала, но вы не откликнулись. Вот я и вошла. Господи, все-таки я вас нашла. Ой, я не представилась. Меня зовут Вера, правда, я сейчас меняю имя. Буду Дворой. Моя бабушка так звала меня в детстве. Да, вы, может, помните мою бабушку. Ее звали Ревека Яковлевна. Она полгода назад умерла, но с меня взяла слово, что обязательно вас разыщу. Вера-Двора продолжала щебетать, а Неля явственно увидела ненавистную в детстве Ревеку Яковлевну с постоянно оторванной подпушкой зеленого сарафана.

– Откуда она взялась? Что этой девчонке от меня надо? – подумала Неля – Не до нее мне вовсе. Своих забот хватает. Еще эта свиристелка свалилась на голову.

Вдруг в нескончаемом потоке речи явственно различила, что ее, Нели, бабушка перед самой смертью передала Ревеке Яковлевне то ли записочку, то ли письмо, адресованное внучке. Но поскольку там упоминались «такие вещи», которые, ни маме Нели, ни тем более ее дяде умирающая женщина доверить не могла, то послание отдала Ревеке Яковлевне. Да и та боялась держать в доме «опасный документ», поэтому выучив его наизусть, просто уничтожила. Ведь шел 1953 год, когда она Вера-Двора родилась. Сейчас, после смерти Ревеки Яковлевны, она со своей мамой уезжают в Израиль. Только поэтому девушка так настойчиво искала Нелю. Если она хочет, то может записать этот текст.

– Хорошо, – ответила Неля, – пожалуй, запишу. – И она начала писать.

«Неличка, моя любимая внученька. Ты, наверно, уже взрослая. У меня не было богатств, больших денег, чтобы передать тебе. Но я завещаю тебе, внученька, мои мечты о земле и небе, к которым стремилась всю жизнь. Вначале Палестина, затем государство Израиль. Так складывались обстоятельства, что мечты остались неосуществленными. Оставляю тебе мечту о самом необходимом городе – Иерусалиме. Там найдешь защиту Того, Кого сейчас отвергаешь. Он хранит тебя и здесь, а там оберегал бы еще больше. Была бы ближе к Нему. Помни о Нем всегда. Он услышит тебя, когда будешь взывать к нему. С ним найдешь себя и оживишь Душу. Бабушка»

Трепет, пробежавший по телу Нели, вылился в сотрясавшие ее громкие рыдания. Внезапно ощутила, что всю жизнь скучала по бабушке, ее объятиям, и как казалось Неле, защищавшим от всяких невзгод. Она так плакала, что не слышала, как «девчонка», попрощавшись, ушла. Прежде чем закрыть дверь, прощебетала, что перед отъездом еще вероятно, зайдет, если успеет. И письмо, как устроится на месте, обязательно пришлет.

Вспоминая сейчас знакомство с Дворой, Женщина задумалась, на каком же языке было написано послание-завещание? На еврейском? Или на русском одними согласными, как обычно делала бабушка. Этот текст она хранит до сих пор в папке с особо ценными бумагами. И еще Женщина поняла, почему ее бабушка так дружила с Ревекой Яковлевной. Бабушка знала, что за неряшливым внешним видом подруги, скрывается очень преданный и порядочный человек. Они обе мечтали попасть на эту землю и в этот город, в котором она уже живет более 20 лет.

Тогда, в день появления Веры-Дворы, успокоившись после ее ухода, Неля опять начала размышлять об измене Викингу. Решила – мало физической измены. Доказать ему – и она на что-то способна. Поднатужиться и написать пьесу – неважно, что Бог таланта не дал. Многим не дал, а вот пишут. Что-нибудь придумает, подправить найдется кому. Вот уж будет переполох. Кто это еще посмел заниматься творчеством, кроме него. А, увидев ее имя, набранное типографским шрифтом, наверняка поймет – кого он потерял. Но до того необходимо было на что-то жить, существовать. У Нели всплыло в памяти, как совсем недавно ее приятельница предлагала ей работу курьера в одной редакции. Мол, все время в движении. Знакомство с новыми людьми и организациями. Сможешь найти что-то более интересное для себя. Тогда она отказалась, боясь оставить Викинга без присмотра. Сейчас смотреть было не за кем.

Но, Неля, ни с кем Викингу не изменила. Не потому что не хотела делать этого, нет – просто не успела. Но в душе-то Неля ни на минуту не оставляла мыслей об утерянном возлюбленном.

Из ранее сказанного следовало, что вся жизнь Нели оказалась подчиненной поискам мужчины, созданного ее воображением. Только лишь последние годы владели ею помыслы об обладании Викингом как собственностью. И получалось, что все происходящее в судьбе Нели складывалось будто бы из цепи «случайных» закономерностей. Видно, и встреча с мужем явилась «очередной» случайностью. Ведь внутренне Неля уже была готова к такому повороту событий и, вполне возможно, находилась в ожидании подходящего момента. К тому времени непутевость ее молодости, и нервозность зрелости вылились в приговор врачей, по которому Неле предстоял тяжелый путь. Отправиться по нему в одиночестве она никак не хотела, да и не могла. Необходимым стало ей эту ношу с кем-то разделить.

И тут появился муж, который в предыдущей жизни Нели не только не оказался бы рядом с ней на одной линии судьбы, но вряд ли когда-нибудь обратил на себя ее внимание. При ее-то представлениях о престижных партнерах, а затем о безупречном складе натуры Викинга, она даже в страшном сне не смогла бы увидеть таких хитросплетений и поворотов в своей участи. Но, оказавшись вне поля Викинга, без работы и денег, привыкшая к определенному стилю жизни и, главное, захлестнутая болезнью, Неля схватилась, как за соломинку, за первого, попавшегося на ее пути мужчину. Он ей показался оплотом и надеждой в грядущем.

Когда узнала об упавшем на нее роковом известии, она бесцельно брела по улицам, видя все сквозь туманную пелену, окутавшую ее взор. Но какая-то «память ног» привела Нелю к дому друзей, оставленных ею на годы зачарованности Викингом. К этой семье тянулись очень многие, их влечение можно определить банальным сравнением тяги «мотылька на огонек». Не избежала этой участи и Неля. Спустя несколько лет после разлуки с Гусаром, она с одним из тех немногих ухажеров, кто хотел на ней жениться, попала в этот дом. Замуж за претендента Неля не вышла, так как тот не отвечал полностью ее требованиям, но в семью довольно еще молодых людей, она вошла прочно и на долгие годы.

Время там проводили незатейливо, но интересно. Для нее человека никак не связанного с искусством, жизнь музыкантов казалась высшим назначением человека, каким-то чудом ниспосланным на очень маленькую толику людей, вызывающим восхищение. У вновь приобретенных друзей было двое детей, но дом их больше напоминал студенческое общежитие, чем семейный очаг. Две комнаты, где кроме кроватей и тумбочек, больше ничего не было. Правда, бойкость, выразительность в обстановку друзей вносили обеденный стол и разбросанная по кроватям и колченогим стульям одежда. Ежедневно приходили новые люди, принося в дом выпивку и еду. Дискуссии и застолье зачастую заканчивались за полночь, и нередко несколько гостей оставались спать вповалку прямо на полу.

Благо, что дети музыкантов большую часть времени находились у бабушек. Порой деньги в семье исчезали за день, все, заработанное, уходило вместе с широким приемом гостей. Но, как мы помним, Неля после Гусара держала себя в строгости, пить и оказываться под столом, больше себе не позволяла. А вот ощущение тепла, чего-то светлого и радостного теперь не покидало ее, когда она появлялась в этом доме. Здесь не надо было притворяться, напускать важность и недоступность, которые она всегда изображала на людях. И она в своей беде, нащупывая дорогу, приближалась к дому друзей, временно вычеркнутых из ее «обихода». Там Нелю встретили с той же теплотой и радостью, которые она забрала с собой, выпорхнув из этого дома несколько лет назад. Сейчас Неле не задавали вопросов об ее исчезновении и таком же внезапном появлении. Все выглядело как само собой разумеющееся. Она была довольна, что ничего не надо объяснять и рассказывать. Видела, что друзья поняли ее состояние по тревожной озабоченности в потускневших от одиночества глазах. В то же время Неля ощутила, пьяные люди, сидящие за хорошо ей знакомым столом, не вызывают в ней ни разочарования, ни присущего ей, в последнее время, злорадства, своим нетрезвым равнодушием и угасанием мысли. Они все были рядом с ней, но каждый из них в своей плоскости, где, ни она, ни они, не мешали друг другу. Нелю не раздражали не только их персоны, но и кажущиеся нелепыми тосты о гениальности каждого из присутствующих и неминуемой славе, ожидающих их.

Хотя и была вместе со всеми и даже время от времени отпускала какие-то едкие, остроумные реплики, но мысли кружились вокруг Викинга. Неля не видела явственно его лицо, но в какой-то дымке проносились воспоминания. Они наваливались на нее и уносили на далекий восточный вокзал, за буфетной стойкой которого он пил белое вино. Сейчас она точно такую же бутылку держала в руках, разглядывая этикетку. И, когда кто-то неожиданно, коснувшись шеи, нежно провел по загривку. Неле померещилось, что это рука Викинга коснулась ее головы. Она так хорошо помнила это успокаивающее прикосновение.

Но, неожиданно, осознала, что и в самом деле кто-то гладит ее по голове. Посмотрев вверх, увидела мужчину, скорее молодого человека, склонившегося над ней. Его рука легким взмахом скользила по волосам Нели. Почувствовав, что касание это не только не возмущает ее и не вызывает желания отстраниться, даже, наоборот, доставляет удовольствие, несколько убаюкивает, расслабляет, Неля улыбнулась.

– На лице улыбка, а глаза запорошены снегом. Нам плохо, – донеслось до нее. Ей почудилось, что некое участие, которого в данный момент так не хватало, сквозило в интонациях незнакомца. Она внимательно всмотрелась в него, словно ожидая подвоха. Неля увидела, что склонившийся над ней человек, несколько моложе ее, в глазах его бегали насмешливые огоньки, и это вызывало в ней настороженность, усиленную неопределенностью его обращения.

– Что за «нам», – подумала она, – и к кому это относится? Ко всем сидящим за столом, к ним двоим или к ней одной?

Мужчина, будто не видя непонимания и настороженности в ее взгляде, продолжил.

– Нам плохо, чего бы хотелось больше всего?

Это «нам» раздражало ее. Показалось несуразным и претенциозным. И здесь она воспользовалась приемом, подхваченным некогда от Викинга – говорить о сокровенных тайнах и интимных переживаниях с чистосердечной простотой. Каким-то шутовским тоном, который сбивал с толку, смущал оппонента. Своим ерничеством Викинг давал понять о пролегающей дистанции между ним и его собеседником, благодаря которой, он, Викинг находится на недосягаемой высоте. Неля ответила с обескураживающей правдивостью.

– Быть сейчас в объятиях любимого мужчины, бросившего меня. И еще… быть здоровой.

В незатейливой откровенности сквозило некое кокетство, желание показать чего она стоит. Ведь очень хорошо понимала, что в данный момент не выглядит несчастной и брошенной. По тону Нели, можно было подумать, это она сама бросила кого-то, но неудобно об этом говорить. Но, свободомыслие Нели не смутило молодого человека, и он парировал ей.

– Ну, здоровье я бы поставил на первое место, оно ничем не заменяемо. А любимых мужчин можно менять и множить до бесконечности.

– Ишь ты, какой разговорчивый, – подумала про себя Неля и с интересом посмотрела на него. Нет, он не был похож ни на тех, кого когда-то в своих представлениях воображала идеальным мужчиной, ни на Викинга, узнанного ею в далеком южном городе. И этот явно был моложе ее и Викинга. В отличие от Викинга, впервые увиденного Нелей в потрепанных сандалиях, этот был подобран, аккуратен. Но что-то все-таки настораживало в его виде. Добротный старомодный бостоновый костюм, его размера, сидел на мужчине, как с чужого плеча. Да и казался он, то подростком, еще не сформировавшимся после окончания школы, то зрелым человеком, с жестким колючим взглядом, брошенным куда-то поверх голов, словно мысли его сконцентрированы на чем-то очень далеком. Добротность и старомодность костюма его никак не сочетались с современной стрижкой, подчеркивающей линии головы. Но, что больше всего удивило – руки мужчины. Огромные запястья виделись тяжеловесными и неуклюжими, но когда его пальцы дотрагивались до ее волос, то она не чувствовала их тяжести.

Удивило Нелю и то, что единственный из всех сидящих за столом, он был также трезв, как и она. И это тоже настораживало ее, потому что где-то подспудно помнила разговоры в народе о непьющих мужчинах, которых считали, то ли себе на уме, то ли и вовсе негодных по здоровью, потому с ехидцей спросила.

– Вы тоже больны?

– Нет, – Неля впервые увидела его улыбку, показавшуюся ей дурацкой, да просто нелепой, – отчего такое решение?

И речь его какая-то примитивная, – решила она про себя.

– Тогда почему вы не пьете со всеми?

– Мне надо уходить, – ответил он, – делать деньги. Я хочу держать в руках миллионы, скорее даже миллиарды тогда весь мир в твоих руках. А для этого нужна ясная голова. Во-вторых, я здесь человек случайный. Зашел с приятелем на несколько минут, а задержался на час. Если вы согласны – уйдемте со мной. Здесь нам не место, доверьтесь мне и все наладится.

Что же тогда «подловило» ее? Она, словно, рыба «заглотнула» наживку и попала на крючок? Вывело из себя? Почему Неля доверчиво пошла за ним? Ведь ощущала несуразность такого союза, видела изумление во взорах друзей. И сама со стороны, оценивающе оглядывала себя и мужчину и осознавала – они рядом-то никак не смотрелись. Ну, не стало «гипнозом» касание рук, и тем более бредовые разговоры о миллионах.

Никогда скаредности, жажды наживы Неля в себе не ощущала. Скорее можно было ее упрекнуть в неумении «копить» деньги. Тем более что сейчас, она была больше озабочена своим состоянием здоровья. Вполне возможно, что заинтриговало ее несоответствие опытности взора Мужчины его возрасту. Все смешалось в какой-то миг и, словно, «бес попутал» вызрело в ней желание – быть и здоровой и богатой. Возможно, импульс доверия к Мужчине возник для нее от его осмысления первоочередности значения здоровья в жизни человека.

Услышав о миллионах, неожиданно поймала себя на мысли, что, если бы были у нее большие деньги – смогла бы «утереть» нос Викингу. Неля мысленно представила, что ее новый знакомый Викингу, наверняка, показался бы ничтожным, даже глупым, недостойным его, Викинга значимости. Таким образом, меняя Викинга на него, она в глазах Викинга «падала вниз». Вот этим падением Неля мстила бывшему возлюбленному, унижала его своим выбором.

Вообще надо отметить, что женщины нередко впадают с большой охотой в причуды – неустанно и неотступно следуя внезапной прихоти. Они не замечают, сколь болезненно это нарушает устоявшийся уклад жизни. Именно в этот момент необузданная прихоть овладела Нелей – сделать незнакомца достойным Викинга, а может быть еще и лучше. Она уже почувствовала невидимую нить, связавшую ее с этим человеком. Не спросив его ни о чем: не узнав даже его имени, Неля вышла за ним в свое будущее. Итак, не зная ничего о молодом человеке, покидая друзей с сомнением взирающих ей вслед, она доверилась ему и ушла с ним. Провожая Нелю до дома, по дороге поведал, что в Москве он приезжий человек. Когда-то был в столице и даже год учился в институте, но был «вычищен оттуда». Тогда начал «сколачивать» свои миллионы. – А все происходит от зависти «одноклеточных», считающих себя людьми, – заключил незнакомец.

Также из разговора с ним Неля поняла, что почти на восемь лет он моложе ее. Пока нигде не работает. Нет московской прописки, а без нее «куда протолкнешься?» – вопрошал он. Вот и перебивается случайными заработками, позволяющими ему существовать, а не жить, как хотелось бы. Временно живет у своего «дружочка-земляка». Дружочек его еще тот жук.

– Сумел застолбить себе пространство в престольном городе. Женился на сокурснице, добыл «хлебное местечко» под крылышком тестя. А тот «большая шишка» – начальник первого разряда. Даже квартирку им купил, – с завистливыми нотками в голосе продолжал свое изложение новоиспеченный знакомый Нели.

– Какой несуразный слог. И что за жаргон, – насторожилась Неля. И, словно, чего-то пугаясь, произнесла. – Извините, я вспомнила. Мне надо было зайти к своей близкой подруге.

– Телефончик не презентуете? – спросил он. Сделав вид, что не слышит, быстрым шагом кинулась к остановившемуся троллейбусу. Уехала, оставив его в недоумении. – Надо же, какой несовременный человек, да еще завидущий! «Квартирка дружочка», и «тесть-шишка» покоя не дают, – подытожила Неля, приближаясь к дому. К Нине не поехала – душевная тяжесть вернулась к ней. Слышать очередные поучения актрисы в этот момент совсем не хотела. Не до того было. Нелю беспрестанно точила одна мысль: «как она самостоятельно сможет справиться с болезнью?» Можно было позвонить Викингу и все ему рассказать. Конечно, он не бросит ее в таком состоянии. Но ей казалось, что это будет «казенное участие», чтобы самому еще больше утвердится в своей непоколебимости и значимости.

Утром она собралась увидеться с Ниной. Хотела обсудить предложение той знакомой, что предлагала должность курьера. Теперь нашлась работа на дому – печатать на пишущей машинке документацию для ресторана. Деньги небольшие, но все, же какое-то подспорье. Выйдя на улицу, Неля увидела в сквере около дома вчерашнего провожатого с большой, глухо закрытой сумкой и букетом цветов. Он подошел к ней.

– Не волнуйтесь, адрес я взял у ваших друзей, – словно предупреждая ее недоумение, признался он. – Соврал им, сказал, что вскакивая в троллейбус, вы обронили косынку. Хочу сам лично отдать ее вам. Чтобы не было никаких разговоров, без согласия, вторгаться в вашу, как я узнал, многолюдную обитель не решился.

– Парень, и правда, речистый, – подумала Неля.

– Не надо было убегать от меня. Я действительно могу помочь. Вам без меня не справится. Как сказал Анахарсис: «лучше иметь… одного друга многоценного, нежели многих малоценных». Я многое умею. – Он искренне, пронизывающе смотрел на нее, убеждая в своей необходимости.

Услышав новое для себя имя, пыталась вспомнить – кто это? Но никто ей на ум не приходил. Никогда раньше об этом авторе она ничего не слышала и не знала. Получалось, что новый знакомый не так прост, как первоначально предположила она. Он, не замечая ее замешательства, продолжал свою тираду – Я отогрею вашу душу, Вам не хватает тепла, заботы. Вчера, разговаривая с вами, я дурачился, просто шутил, хотелось развеселить вас, а получилось, что напугал. Да, у меня есть «дружочек-земляк». Но, у меня такой женитьбы не будет. Мне нужно всераздирающее чувство, чтобы сердце сокрушенно рвалось на кусочки. Хочу любить пылко, без памяти. Я знаю себе цену. И всего могу добиться сам.

– Ну и ну, – Неля, остолбенело, вглядываясь в него, не могла никак осмыслить, как можно так перевоплощаться, менять свой образ. Еще вчера перед ней находилось, существо, с двумя извилинами в голове, а сейчас – рассуждающий о высоких материях человек. Не замечая замешательства Нели, он продолжал свою риторику – У каждого из нас свои недостатки и свои достоинства. Попробуем опереться на достоинства и устранить недостатки. – Он мягко улыбнулся и попросил разрешения зайти к ней.

– Господи, – пролетело в мыслях, – видно, судьба решила пошутить надо мной. Как Викинг в первый день своего визита стоял на пороге ее дома, так теперь оказался и он. Но Викинг, кроме куцей шапки, стоптанных ботинок и двух жен – тогда ничем ее не обрадовал. Этот предлагает свою помощь. Конечно, она попробует его изменить. Но не сейчас. Теперь она ничего делать не хочет. Только бы выскочить из такого состояния. Коли предлагает свою помощь, почему бы не опереться на него. А с Викингом она еще успеет разобраться. И при этом она Викинга любит, как этот сказал, до беспамятства. Но живут, же люди без любви, может ей стоит попробовать.

В квартире стояла тишина, соседи отсутствовали. Пройдя в комнату, он вытащил из сумки коробку шоколадных конфет, пачку чая, огромную гроздь винограда груши сорта Бера и две бутылки с минеральной водой Боржоми, приговаривая о пользе этих продуктов для здоровья.

– Вам такие тяжести носить не стоит, – продолжал он, – для этого буду я, пока вы не оправитесь.

Неожиданно бросив взгляд на стену, он увидел огромный фотопортрет Викинга, который висел прямо против стола, словно, идол, требующий поклонения.

– А это что за самец самодовольный? – спросил он.

И Неля, нисколько не смущаясь от только что услышанных слов незнакомца, вызывающе произнесла.

– Это тот, которого я люблю до умопомрачения, который меня бросил. – Сама стала размышлять о том, что: «надо поподробнее расспросить его – откуда он, где родился, чем занимался? Кто такой Анархасис? А то привела в дом человека, даже не зная его имени» подумала Неля.

Будто угадав ее мысли, он выпрямился и вычурно произнес.

– Извините. Я так не и представился по полной программе. Меня известили. Вас зовут Неля. А я, – сделав паузу, – он торжественно изрек Алексей Иванович.

– Надо же! Как он несуразен, – она непонимающе вглядывалась в него.

Да, – продолжал Алексей Иванович, – в школе «кликали» Алекс. А мама – Алеша, – в его взгляде растекалось масло, готовое вот-вот брызнуть наружу. В мягко, ласково произнесенном слове «мама» Неля почувствовала, что в каждой букве лилась бесконечная нежность.

– И все же, как он переменчив. Но, видите ли, я – Неля, а он – Алексей Иванович, – пронеслась мгновенная мысль. В этом определении Неля ощутила, что он не считается с явно видимой возрастной разницей между ними.

– Чем вы, Алексей Иванович, занимались, где учились? Вы, кажется, упомянули, что год пребывали в одном из Вузов, – насмешливо вглядываясь во вновь приобретенного знакомого, с сарказмом вопросила Неля. Не обращая внимания на заданный ею вопрос, в той же манере речи продолжал повествовать, что для краткости произношения имени, его можно называть «просто Леша».

– Хотите знать, где «грыз гранит» науки? В одном из престижных гуманитарных институтов, но успел там отметиться всего год. Там-то я писал работу о древнем скифском философе и мудреце Анархасисе. Были у меня и другие сочинения, но нет, не успел там мальчик надолго задержаться.

– Но за какие-то провинности Вас, Леша, выгнали из института, – продолжала свое гнуть Неля. – Без причины не выгоняют. Возможно, плохо учились, может быть, досадили кому-нибудь, или того хуже – хулиганство.

– Да, точно вы подметили. Можно сказать, хулиганство с отягчающими последствиями. Одна шкодливая дрянь воспользовалась моей работой, пришлось заняться мордобоем, да так, что попал тот товарищ на лечебную койку. Он через два дня вышел из больницы, все было в ажуре. Задним числом меня отчислили. Ну, я и смотался в родные пенаты, домой, на Черноморское побережье. Сразу очутился в родной стихии – ливни солнца, солнцепад, солнечный океан со всякими там штормиками и барашками.

Он продолжал еще разглагольствовать о своей сущности, связанной с солнцем и морем и что «никакие блага не заменят ему солнца», когда Неля прервала пестроту его рассуждений тоном, не терпящим возражений.

– Извините, но мне надо идти к моей близкой подруге. На этом воспоминания о черноморском побережье закончим. – Про себя подумала, – и вообще всякое общение закончим.

Но тут в коридоре раздался телефонный звонок и сонная, старая с растрепанными седыми волосами соседка, выползая из своей комнаты на кривых ногах, подняла телефонную трубку.

– Алло, – раздался возглас соседки – Мадам, вероятно, отсутствует. В ее комнате только силянс.

– Надо сказать, что когда-то в далеком детстве Агнесса Сергеевна, так звали старую женщину, принадлежала к зажиточной купеческой семье. Ее-то семья и владела всей этой шестикомнатной квартирой. При советской власти семью уплотнили, оставив одну комнату. Помня свое лучезарное детство с гувернанткой-француженкой она нет-нет употребляла слова из лексикона того самого буржуазного языка. Тем самым она не упускала случая показать отличие своего происхождения от «рабочей династии», занимающей соседнюю комнату. За время долгого совместного проживания соседи каким-то образом стали угадывать значения этих слов.

Она никогда не называла Нелю Нелькой, как позволяли себе другие жильцы квартиры, показывая тем самым, как им казалось, свое пренебрежение к появлению Нели в их пенатах, которая еще и «нахально» привела в дом оборванца литератора. Агнесса Сергеевна всегда обращалась к Неле, произнося ее имя на заграничный манер.

– Нелин, – говорила она, когда никто их не слышал, – как вы думаете, скажите по – большому а ля секрэт, они когда-нибудь умолкнут и ее взгляд обращался то наверх, то в сторону двери «рабочей династии»

– Не знаю, – отвечала Неля, – но, кажется, это навсегда. – Мадам, – продолжала Агнесса Сергеевна, – как вы можете не знать, когда у вас такой умный друг-литератор.

– Нелю грели слова соседки о Викинге, и она ни раз, пользуясь благоговейном отношением к нему Агнессы Сергеевны, брала у нее взаймы деньги, которые через определенное время отдавала. Неля слышала, как соседка продолжала распинаться у телефона, что она, мол, обязательно все передаст Мадам. И Неля вышла из комнаты, соседка, увидев ее, кому-то невидимому произнесла в трубку, – эскюзе муа, Мадам, кажется, выплыла на поверхность.

Звонила та самая приятельница, которая предложила ей работу. От нее Неля узнала, что в ближайшие часы надо быть в ресторане, чтобы начать печатать документацию.

– Обязательно буду, – радостно воскликнула Неля. – Конечно же, сегодня весь вечер буду печатать. Спасибо, тебе, моя дорогая! Ты не представляешь, как меня выручила. Да все там узнаю. Да, расспрошу про все условия. Могу сказать, что спасла утопающего. Еще раз спасибо! Целую тебя, – Неля весело закончила разговор. Когда она повесила трубку, Агнесса Сергеевна задержала ее в коридоре.

– Нелин, вам надо дать деньги за свет. В этот раз все сдают мне и я должна платить.

– Простите, Агнесса Сергеевна, но у меня сейчас, вообще, нет, ни копейки.

– Попросите у литератора.

– Его больше нет в моей жизни. Он бросил меня, – грустно, еле слышно, пролепетала Неля. – Да и других проблем достаточно. Может, Вы заплатите за меня. Я вам в ближайшее время отдам. Сейчас, как раз, мне звонили, предложили работу. Вы знаете, я вас не подведу.

– Хорошо Мадам. Я вам верю.

Неля никак не могла понять, почему соседи про себя называли Агнессу Сергеевну – росомахой. Может быть, она им казалась хищницей, живущей за их счет. Чтобы не встречаться с ними на кухне, всегда готовила по ночам и жгла электричество. А может от того, что, еще с тех купеческих времен, у нее сохранились не только ценные украшения, но золотые и серебряные монеты, а вполне возможно за муфту из росомахи, мех, который был очень ценен.

Не слышно подойдя к комнате, она заметила, что дверь немного приоткрыта. Хотя хорошо помнила, что плотно ее закрыла.

– Подслушивать чужие разговоры – неинтеллигентно. Просто отвратительно, – гневно произнесла она. – Нет, точно, с ним надо как можно скорее распрощаться и никогда больше не видеть. Справлюсь со всеми бедами сама. Тем более Нина будет рядом.

– Моя подруга, уж верно, меня заждалась, я давно должна была придти к ней, – безапелляционно заявила Неля. – Так что уходим.

– Напрасно, вы рассердились. Ну, никак я не подслушивал. Может, показалось, что дверь крепко затворили. Ан, нет. Надо же какая оказия. Вдруг подул сильный ветер в окно и она, чихая от скрипа, отворилась, – оправдывался Алекс. – Но я вас поздравляю. Как понял – появилась работа. И все же так быстро не отказывайтесь от моей помощи.

– Может и правда, пока не стоит отказываться, кто знает, как все обернется? – приближаясь к дому Нины, засомневалась Неля.

Когда пришла к Нине, рассказала, что с Викингом окончательно рассталась, он взял и бросил ее, когда она вовсе этого не ожидала. Была уверена в его всепоглощающем чувстве. Конечно, ей невыносимо больно. Ведь она ему прощала все на свете, старалась быть незаменимой во всех начинаниях. Готовой делить все тяготы и радости. А он, как признался сам, кроме плохого воспитания, исковерканного характера, истеричности и, даже самодурства, как у Нины, ничего больше в ней не заметил.

– Ишь, ты какой негодяй, – возмутилась бывшая актриса. – Значит я самодурка, только потому, что оберегала тебя от такого беспутного человека. Хорошо, что бросил, а не то еще цеплялась бы за него, совершая глупость за глупостью. Мало того, что мирилась с присутствием двух «кобыл безмозглых», так старалась еще дочери его деньги давать, когда у самой ни гроша за душой. Лучше бы Глебушке откладывала, глядишь, там и сумма бы собралась на что-то стоящее. Нет же, хотела все ему угодить. Доугождалась, – с издевкой закончила Нина свою воспитательную речь.

– Почему «кобыл», – слабо воспротивилась Неля. – Они влюбленные. Такие же, как и я.

– Надо же, защитница нашлась, – усмехнулась Нина. – А ты их когда-нибудь видела? Нет. Не хотела тебе говорить, чтобы еще одного скандала не было. Я их созерцала в одном доме. Случилось такое «чудо». Мои хорошие друзья, близкие родственники одной из них. Твой кавалер, теперь бывший, всегда ходит с ними. Повсюду вместе. Тебя кому-то представлял? Нет же. Давно бы рассказала о таком «везении». Оказывается, все его знакомые мирятся с этим «гаремом». О тебе никто никогда не слышал. Одна «кобыла», что старше его – вязальщица, в трикотажном цехе. Другая – моложе, что с дочерью, родственница моих знакомых. Недоучка, сидящая на шее богатых родителей. Я спросила во весь голос. – А что же Неля? – Он, ничтоже сумнящеся, – Нина, употребила выражение из своего артистического прошлого, поведал.

– Неля – это моя знакомая, хорошая помощница в работе. Она и машинистка, и секретарь, и курьер. Все в одном лице. Хорошая экономия денег. Да я же вам говорил, – он, обратился к «кобылам», повернув к ним голову.

– Как же он мог такое говорить, – ярость охватила Нелю. А Нине она верила безоговорочно. – Нет, уж точно, воспользуюсь предложением Алекса, – мысленно решила она. – Пусть не такой, как Викинг. Но мне надо выкарабкиваться.

Нина продолжила свой рассказ. – Еще больше утвердилась в мысли – они его содержат, когда увидела на кого он меняет мою девочку – умницу, красавицу по сравнению с ними, – при последних словах она даже прослезилась.

– Что с ней случилось, – изумленно вопрошала сама себя Неля. Она впервые за долгие годы услышала от Нины, что она, Неля и умница, да вдобавок, еще и красавица. Словно опомнившись от неожиданного порыва чувств, Нина взмахом руки стряхнула одиноко катившуюся слезу и уже деревянным голосом спросила.

– Что будешь делать без денег? Все же, как-никак, не густо, но он тебе помогал? Ладно, тарелку супа я тебе всегда налью. А дальше как?

– Что мне за тарелкой каждый день к вам ходить, – прервала ее Неля. – Я за этими историями не успела рассказать, что у меня появилась работа. Не надо проситься на старое место, которое покинула пять лет назад. Необходимо печатать в ближайшем ресторане документацию, главное – можно работать дома. Затем к ним относить. Благо, что Викинг оставил мне машинку. Возврата ее пока не требовал. Да я ее уже, можно сказать, окупила много раз, печатая его опусы. Как-то продержусь, – грустно закончила Неля.

– Что еще навалилось на тебя? Слишком хорошо тебя знаю. Любовь любовью, но что еще гложет тебя?

– Я давно плохо себя чувствую, но за всеми невзгодами не было времени провериться. Мне надо срочно делать операцию. Я совсем не готова к такому повороту. Мне нужна помощь, а он бросил меня. Правда, он ничего о моем состоянии не знает. Я только вчера узнала.

– Да, как-то не вовремя все это. И как выйти из такого положения – ума не приложу, – огорченно вздохнула Нина. – Конечно, если бы кавалер знал ситуацию, думаю – оказал бы тебе посильную помощь. От меня толку мало. Сама знаешь, Глебушка еще подросток. Ему глаз да глаз нужен. Я целыми днями на работе. В обед бегу домой, чтобы накормить его. Денег у меня – посчитать одни копейки.

– Да, а кооперативная трехкомнатная квартира в центре города от копеек выросла, – чуть не сорвалось с языка Нели. Во время его «прикусила», знала, что не любит актриса, когда ей перечат. Сейчас Неля меньше всего хотела скандала.

Надо заметить, что Нина была большой труженицей. После замужества и рождения ребенка, стала домохозяйкой. В далекой юности она научилась очень хорошо шить. Но не только шитьем она зарабатывала немалые деньги. Иногда была занята в спектаклях мужа-режиссера. Уйдя от актрисы, муж все имущество оставил бывшей жене. Она начала работать секретарем директора в ближайшем к дому театре и бегала в обеды домой не только кормить ребенка, но и делать примерки клиенткам, от которых у нее не было отбоя. Но почему-то всегда считала, что кроме зарплаты в театре, у нее других денег нет. Всегда жаловалась, как ей трудно продержаться вдвоем с сыном на те «убогие деньги», что получает в театре. И алименты, которые ей постоянно платил муж, она считала, эпизодическими и притом «опять же копейками».

– Тебе нужен будет постоянный уход, – продолжала размышлять актриса. – Где мне взять время и силы ухаживать за тобой. Может, раз в неделю вырвусь. Еще., – она не успела закончить фразу, как Неля, кокетливо потупив взгляд, прервав актрису, игривым голосом произнесла…

– Не пропаду. Тут один товарищ набивается в помощники. Правда, не бог весть что такое, но все же живой человек.

– Какой кошмар, – воскликнула Нина. – Не успела отряхнуться от одного кавалера, как на мою голову сваливается еще кто-то. И давно ты с ним познакомилась.

– Только вчера. После врача попала к своим старым друзьям. Музыкантам. Да, вы, наверно, помните их. Они были у меня до знакомства с Викингом. У них в доме и встретились.

Про себя подумала, что ей просто в данный момент, кроме случайного знакомого Леши больше не на кого надеяться. И неважно, что он ее раздражает. Но жить-то хочется больше всего. А она с ним так резко распрощалась, не узнав толком, где живет, ни номер телефона, чтобы можно было позвонить. Даже фамилии его не знает, кроме, как Алексей Иванович. И если опять появится на ее горизонте, ни за что не упустит возможности – узнать его ближе и подружиться с ним.

Уже несколько дней Неля сидела за пишущей машинкой и с утра до вечера печатала накопившуюся в ресторане документацию, желая «побыстрее разгрести завалы» и в ближайшее время получить зарплату. У кого только возможно, взяла деньги в долг. После расставания с Викингом она в буквальном смысле слова осталась без копейки. Сейчас с нетерпением ждала получения первых денег, чтобы скорее рассчитаться с кредиторами. Но долги меньше всего тревожили ее. Понимала, что в конечном итоге разделается с ними.

Также выяснилось, что состояние здоровья Нели не вызывает никакой срочности проведения операции. Предварительная дата была назначена через два-три месяца. За это время могла окрепнуть и лучше подготовиться. Время от времени она вопрошающе поглядывала на фотопортрет Викинга, будто ища у него ответ. Даже вспомнила, как это фото появилось у нее в доме. Прошло не столь много времени, когда она и Викинг поняли, что охвачены страстью друг к другу. В один из дней Викинг принес свое фото, сказав, что это его «приданное», которое он вносит в их дом. Так «приданное» и висит. Но сейчас, глядя на фото, Нелю не оставляло желание понять, что же в самом деле подтолкнуло его к решению бросить ее. Все еще надеялась, что возлюбленный опомнится от своего «коварства» и вернется к ней. Тогда она расскажет о своей беде, и он непременно приложит весь свой «талант убеждений»

За своими размышлениями о бывшем возлюбленном, Неля не обращала внимания на беспрерывно, настойчиво, звучащий дверной звонок, который неожиданно умолк. В дверь ее комнаты раздался барабанящий стук. Открыв дверь, Неля увидела Агнессу Сергеевну, удивленно переводящую взгляд с Нели в сторону. За ее спиной стоял Алекс, в том же, но уже сильно помятом бостоновом костюме. Красные прожилки его глаз и краснота век свидетельствовали о недосыпании.

– Нелин, он представился вашим знакомым, – каким-то укоризненным тоном произнесла соседка. Вероятно, она никак не могла взять в толк, что у Нели могут быть такие знакомые. Алекс держался за косяк двери, с заискивающе-провинившимся выражением лица. В первое мгновение у нее появилось ощущение, что будто перед ней стоит ребенок, которому нужна защита. И как курице, защищающей своих цыплят, ей захотелось прикрыть его «своим крылом» Но тут же, несмотря на не презентабельность вида нового «товарища» почувствовала охватившую ее радость. Нет, чтобы не было, уж сейчас она не упустит своего шанса.

– Да, это, правда, – скороговоркой вырвалось из ее уст, – он мой знакомый. Проходите.

И, Алекс, или, как она его звала потом, Леша, хромая вошел в ее «владения» и ее жизнь на долгие годы.

– Что случилось, – Неля встревожено оглядела его.

– Я все расскажу, – едва слышно произнес он. От напряжения слова, словно отбивая барабанную дробь, сыпались, выпрыгивали наружу. Выяснилось – он и раньше появился бы на горизонте, но опять же «борьба за справедливость», поврежденная нога «вывели его из строя». Пять суток он провел в милиции и вот теперь встал предстал «пред ее ясные очи».

– Снова вычурность изъяснений, что заставляет его прикидываться? – недовольство начало захлестывать Нелю. Он же почувствовал в ней жалость к себе, и со всей откровенностью начал не рассказывать, а просто признаваться, что с ним происходило до знакомства с ней. Обнаружилось, что год, проведенный «дома на черноморском побережье», оказался тюрьмой, куда он попал за разломанный киоск, торгующий почтовыми марками.

– После того, как за драку исключили из института, я действительно уехал к маме. У нее дом на крымском побережье. Там устроился на работу в санаторий. Нужен был трудовой стаж. Хотел через год вновь приехать в Москву и поступить в вуз. Ведь после школы я сразу попал в армию, на войну в Египте, видел летящих коров. Через год с «подкошенным разумом» меня оттуда комиссовали.

– Разве наши войска воевали в Египте? – Неля недоверчиво посмотрела на него. – Что-то ни в газетах, ни по радио ничего о таком не передавали. – Надо же какой фантазер, – подумала она про себя. – Викинг точно посмеялся бы над такими выдумками. Он еще и врун хороший.

Много десятилетий спустя, Женщина точно знала, что муж ничего не придумывал. Он действительно был в ограниченном контингенте войск, в соседней, для нее ныне, стране. Огромная ракушка – рапан, привезенная им оттуда, сейчас красуется на ее книжной полке. Он испугался прохождения службы в Египте, начал притворяться, то есть по народному изречению «косить» его и комиссовали. Все было правдой. Но тогда, эта часть его исповеди, вызвала в ней недоверие, некое даже презрение к сказанному.

– Я с детства собирал марки, – продолжал свой рассказ Алекс, – в один из дней продавец подсунул мне фальшивую марку, деньги взял большие. Через несколько дней я разгромил весь киоск. За обман и воровство. Как говорится, меня повязали, дали два года тюрьмы. За хорошее поведение, «скостили», просидел год. Все это время меня поддерживала мама.

Снова за этими словами Неля почувствовала теплоту и нежность. Не зная от чего, но она поверила, что с ним поступили несправедливо. Ведь и она и в своей жизни ощутила, несправедливость. Ей захотелось отогреть, даже приласкать его. Она слегка погладила руку, Алекса, сообщая ему этим движением свое понимание и сочувствие.

Сейчас выяснилось – он подрался в очередной раз. Его обсчитал продавец фруктов.

– Я очень хотел принести вам фрукты. Но почему-то милиция задержала меня. Дали пятнадцать суток. Паспорт забрали.

– Как затем поняла Неля, улучив момент, через пять суток он убежал из милиции. Оказался у нее. К своему земляку он и «нос не покажет». Идти ему некуда, что делать не знает. И, в который раз, за столь короткое знакомство, Неля насторожилась.

– Что за ребячество, – подумала она, – убегать из милиции. Что-то часто у него происходят непредвиденные ситуации «в борьбе за справедливость». – Но все решать одним махом в данный момент не хотела. Видя ее задумчивость, он с грустью произнес.

– Жаль, что нет мамы рядом. Она бы что-то придумала.

Вновь за этими словами Неля ощутила теплоту и нежность. Неожиданно для самой себя сказала.

– Хорошо. Сегодня останешься у меня, – она не заметила, как обратилась к нему на «ты». – Видишь, у меня нет еще одного спального места. Будешь спать на полу. С утра пойдешь в милицию. Отбудешь свой срок, заберешь паспорт. Дальше будет видно, что делать. Сам говорил, что из любого положения можно найти выход.

– Да ты права, – доверительно откликнулся Алекс на ее предложение. Своим откликом он будто вверял Неле верховенство в их отношениях, словно вручая ей роль отсутствующей мамы. Возможно, в это мгновение им обоим показалось, что знакомы не два дня, а целую вечность.

– После освобождения ты меня будешь ждать? – , пронзительно глядя на Нелю, он, словно, сообщал о необходимости их друг другу.

– Да, придешь ко мне. Вот мой номер телефона. Адрес ты знаешь. Потом все обсудим.

– Главное, не волнуйся, – неожиданно для Нели прозвучали ласковые интонации в его голосе. – Я тебя всегда буду беречь. Таких казусов не будет, – он умолк, и утверждающим тоном выдохнул. – Мы с тобой вместе много достигнем. И деньги будут – не придется брать в долг. Будь спок… Завтра рано вернусь к месту заточения.

Во время сна, лежа на полу, он взял ее свесившуюся руку в свою огромную ладонь, и она ощутила свою защищенность. Так и проспали до утра. Держась за руки. Приготовив завтрак из нехитрых остатков своего ежедневного рациона, она отправила Алекса в милицию. За время его отсутствия, она несколько раз забегала к Нине, но ничего о нем не рассказывала. Говорила только лишь о работе, что получила небольшую сумму денег. Теперь может понемногу отдавать долги, поэтому в первую очередь рассчитывается с актрисой, зная как ей «тяжело» живется. Величина долга была просто ничтожна, ничего в бюджете актрисы не меняла. Неля хотела сразу рассчитаться с ней, чтобы не слышать жалобы Нины о «неимоверных трудностях», выпавших на ее долю.

После освобождения Алекс тут же позвонил Неле.

– Все. Я свободен. Что надо купить в дом, – хозяйственно выяснял он. – Мне мама деньги прислала. Выйдя от тебя, дал ей срочную телеграмму – сижу без средств. Прислала мне на почту до востребования. Сегодня накатал ей письмецо – о тебе и себе.

Алекс сразу почувствовал себя хозяином в ее жилье, вызывая недовольство соседей, заставил уважительно относиться к Неле. Она постепенно привыкала к его странным оборотам речи. Начала ощущать, что он не столь примитивен, чем ей казалось в самом начале знакомства. Да, она понимает, что никогда не сможет полюбить его, что это не Викинг, но оставаться одной не хотела. Поэтому, после его возвращения, объявила, что дает кров, деньги на питание будут складывать пополам. И, мол, она понимает, что ему надо зацепиться за Москву и продолжить свое образование.

Да, она пропишет его, чтобы он устроился на работу, поэтому может заключить с ним фиктивный брак, потом через некоторое время развестись. Чтобы не вызывать кривотолков в фиктивности их отношений, он будет жить у нее. Тем более в течение этого времени не надо снимать жилье и платить деньги.

– Нет, никакого фиктивного брака не будет, – резко возразил Алекс. – Я не хочу тебя терять. Неужели не видишь, что не просто нравишься мне. Я люблю тебя. Начиная со дня нашего знакомства, сразу был покорен тобой. Твоя отрешенность от всего происходящего, какая-то самобытность, повергли меня. Именно такая женщина нужна мне в жизни. Ты надежная, можно положиться.

И вновь, как в тот день в гостях, она про себя отметила некую уверенность, даже взрослую опытность его рассуждений, но рассмеявшись, вслух проронила.

– Прямо, так с первого взгляда, нагрянула любовь. Женой декабриста я никогда не была. Есть одна серьезная причина. Я люблю другого человека. И от этого очень страдаю.

– Неважно, – прервал новоявленный жених. – Я терпелив, подожду, когда освободишься от его лживых любовных чар. Хочу сначала поставить тебя крепко на ноги. Чтобы не было сверлящих мыслей, будто женился ради прописки, хочу дождаться твоей кончины. Нет…, такого не будет. Когда оправишься, подумаем, как жить дальше. Если бы хотел жениться ради прописки, давно бы сделал. Было много таких вариантов. Но ты, Лелюша, – продолжал он каким-то слащаво-медовым голосом, – покорила мое сердце. Потом, в их совместной жизни он всегда так ласково обращался к ней. В тот момент Неля, в который раз, мысленно раздражаясь, говорила себе.

– Ну, зачем такая высокопарность?! Неужели он принимает меня за дуру, «полную» дуру. Я намного старше его. Что нет моложе? И зачем мне такая обуза. А если испугаюсь – вдруг через некоторое время меня бросит, и поедом начну себя есть. Тем более, никогда, после изысканного Викинга, не смогу принять Лешу таким, каков он есть.

Невеселые мысли, закрадываясь в голову Нели, своим беспокойством будоражили ее. – Измениться он никогда не сможет. Что скажут друзья, тем более Нина. Точно, она никогда его не примет. Буду всегда стыдиться его присутствия. Но сейчас нужен кто-то, чтобы меня поддержал. Почему не он?! Не хочет фиктивности отношений – не надо. Но быть с ним в близких отношениях – не хочу. – Будто, угадав ход ее мыслей, Алекс продолжал.

– Я буду спать на полу до тех пор, пока сама не захочешь стать моей женой. Соседи не видят, что происходит у нас в комнате. Им скажешь, что я твой муж.

Неля так и сделала, объявила соседям, что у нее будет жить будущий муж.

– Конечно, муж, который, объелся груш, – незамедлительно прореагировала жена из той самой династии «рабочей косточки» живущей в соседней комнате. – Одного уже видели. Упорхнул мотылек, аристократ недоделанный. И зачем тебе, Нелька, какой-то лимитчик нужен, – продолжала Таська – так звал зрелую женщину не только ее муж, но и все остальные обитатели квартиры. Их, не считая Нели, было еще три семьи, – ты взрослая баба, не понимаешь, что они лимитчики, как клопы лезут во все щели, лишь бы нашу столицу взять измором.

– Не волнуйтесь, – отрезала Неля. – Он не клоп, а мой муж.

И тут в дверях появился Алекс. – Ты, чурка от табуретки. Мою жену больше Нелькой звать не будешь. Все остальные, что подслушивают, будут обращаться к ней уважительно – Неля или по имени отчеству.

– Что, у нее есть отчество? – глумливо вопросила Таська.

– Как твое отчество, дорогая, – он нежно коснулся Нелиного плеча. – Скажи ей по слогам, чтобы запомнила на всю жизнь. А я проверю. Если не запомнишь, – он вновь повернулся лицом к соседке, – буду учить, как в армии и тюрьме. – Колючие искры посыпались из его глаз. – Не смущайся, мой ангел, скажи ей отчество.

И Неля, словно загипнотизированная, поспешно проговорила – Альфредовна.

– Я так и знала, что ничего нашего русского в ней нет. И отчество заковыристое, заграничное. Откуда такие, только взялись? Просто свалились на нашу голову. Поникшая Таисия шмыгнула на кухню. Алекс, обняв Нелю, увел ее в комнату.

С этого дня соседи, будто усвоив его урок и поняв, что перед ними не светский, «недоделанный аристократ» Викинг, а очень близкий, такой же, чем-то похожий на них, Леша, притихли. Нелю больше не задевали и в далекую страну не отсылали. Даже Агнесса Сергеевна, прониклась к нему симпатией, ощутив и свою причастность к опеке мужа Нели. Заканчивались дни подготовки Нели к операции. Она обрела спокойствие и уверенность в себе.

Как и обещал, Леша взял на себя все заботы о доме и быте Нели. Никаким физическим трудом она больше не занималась. Не только уборкой их комнаты. Когда подходила ее очередь мыть места общего пользования, то пол блестел, как рассыпанное солнце. Соседи никак не могли «взять в толк, с чего молодой русский парень эдак старается – взрослую бабу холит и лелеет. Уж точно прописка нужна. Странно, что сейчас не требует. Так бы ему площадь досталась».

Слыша эти разговоры, Неля сама часто подумывала, что надо настоять на фиктивном браке и прописать его. Кто знает, чем все закончится. А так она отблагодарила бы его за внимание и теплоту отношений. Ведь он взвалил на свои плечи, кроме всех бытовых проблем, еще и помощь в печатании документации ресторана. Леша старался, отвлечь ее от грустных мыслей, это ему удавалось. То неожиданно, раздавался звонок и он сообщал, что взял билеты в кино, то вызывал ее в сад «Эрмитаж» послушать музыкантов, то в открытое окно влетал букетик недорогих цветов. Бывали вечера, когда он устраивал незамысловатый ужин при свечах и воздушные отблески свечей, игриво колеблясь на потолке загадочными тенями, создавали сказочность обстановки. В эти моменты Неля совсем забывала о Викинге, о своей «негасимой любви» к нему и думала, что ей очень повезло встретить такого друга. Как ни странно, начинала понимать, что не только привыкает к его некой грубости выражений по отношению к другим, но и привязывается к нему и без него ей не хочется оставаться. Ведь он окружил ее вниманием, трепетным отношением, которыми ни один из познанных ею мужчин, даже Викинг, никогда ее не одаривал. Горячо любимый ею он, не проявлял такого всепоглощающего участия. И она поверила, что Леша действительно искренне любит ее, как он сам не раз говорил «до беспамятства».

Иногда Леша отлучался из дома, объясняя, что идет на свой «БАМ». Грузить ящики то в винном магазине, то в продуктовом, после чего у них на столе появлялись разные деликатесы и такие дефицитные бананы и апельсины. На вопрос Нели, «на какие деньги куплены столь ценные продукты?» – он отвечал, что кроме «трешек» с ним расплачиваются и продуктами за столь тяжелый труд.

– Но выходит, что это воровство. Апельсины, бананы, буженина имеют свою цену.

– Но воруя не я, – насмешливо откликался Алексей. – Какое мне дело, что директорша дает несколько апельсинов и бананов для больной жены. Все равно все списывается. Неужели ты такая наивная, что не понимаешь, что в стране все воруют. «Отначивают» маленькую частичку из того, что украли сами. Да и что печалиться о какой-то ерунде.

– Но ты становишься соучастником. Пожалуйста, в следующий раз или заплати, или лучше вообще не бери. Без деликатесов мы проживем.

– Хорошо, любимая – ласково прижимая Нелю к себе, продолжал он успокаивать ее. – Любое твое желание для меня закон. – Она оставалась довольна собой, доверяя сказанному Алексеем, чувствовала, что испытывает не только благодарность к нему, что ее устраивает такое положение в семье. Словно превращалась в «его хозяйку», а он «безвольного исполнителя любого ее желания».

Неожиданно для себя она ощутила, что больше не замечает возрастной разницы между ними. Что, дурачась, он ее вовлекает в эти игры, где она становится просто девчонкой. И эти его, на первый взгляд, дурацкие записки-расписки о том, что он «ее действительно любит с большой буквы – горячо и преданно, нежно и трогательно. Эта расписка действительна по первому предъявлению и требованию в любое время года и суток», грели ее самолюбие и душу. Конечно же, она осознавала всю нелепость этих пассажей, когда любят, не пишут таких идиотских посланий. Также хорошо видела – подобным образом, он старается облегчить ее состояние.

Неожиданно для себя, она увидела, что Леша недурен собой, статен и даже в своем старомодном бостоновом костюме, привлекателен и вызывает интерес у женщин. Но главное что, если бы действительно «цеплялся за Москву» мог жениться не только фиктивно, но и «взаправду» на многих женщинах. Такое Неля уразумела, когда прошел месяц их совместного проживания, в конце концов, решила его познакомить с Ниной. До дня знакомства, успела рассказать уже бывшей актрисе о своем друге. О том, что он мастер на все руки, что сейчас она не знает никаких забот. И самое важное, не устает говорить, что любит ее, Нелю. Да, это, правда, она намного старше его, но начинает верить, он и в самом деле испытывает это чувство. Ведь между ними нет близости. Другой мужчина, наверняка, постарался бы сблизиться, чтобы еще больше привязать женщину.

Наступал день рождения Нины, и она пригласила Нелю вместе с Лешей. Хотела увериться – насколько друг ее «Нелички» искренен и честен с ней. Уж она-то в людях разбирается, как никто другой. Ведь предупреждала о Викинге, но она, Неля, не послушала ее. Теперь, вообще, непонятный случай. Викинг, хотя бы был москвич. Как-никак, пускай непостоянно, но все же, приносил в дом деньги. Этот, как она, Нина, услышала – не работает, да еще и не москвич. Видно, неспроста он «прилепился» к ее девочке. Она, дуреха, не понимает, что еще успеет насладиться жизнью. Так нет же пригрела то ли бомжа, то ли тунеядца. Да, небось, в придачу, на свои заработанные гроши, содержит его.

– Нет, он и сам старается заработать деньги, – сопротивлялась Неля. Ведь фрукты и деликатесы, что я вам приношу – заработаны им. Сейчас у него нет прописки, но я все равно его пропишу.

– Конечно же, мужчина в доме более достоин прописки, чем я, когда была молода и хороша, – встрепенулась, вспомнив прошлое, Нина.

– Да я в благодарность, – слабо защищалась Неля от нападок Нины.

Чтобы не ударить, как говорится «в грязь лицом», в то же время «утереть нос» Нине, Неля начала готовиться ко дню рождения заранее. Благодаря той же приятельнице, которая помогла с устройством на работу, Неля «достала» модные и дефицитные в то время польские духи «Может быть». В один конверт с духами, решила вложить десять сэкономленных рублей. Как-то она обмолвилась, сказав Леше, что было бы верхом значимости их появление на дне рождения с курицей в руках. Тогда этот продукт стоил намного дороже мяса и считался почти деликатесом. Тем более Неля не раз слышала, как Нина часто приговаривала, как ей хотелось бы порадовать Глебушку, хотя бы куриным крылышком. Но, к сожалению, ей, Нине такая роскошь недоступна.

– Вот будет радость, – размышляла Неля, – если купим курицу. Принесу заранее, чтобы к приходу гостей она была бы запечена.

Конечно же, Леша понял ее намек. Ко дню рождения подруги Нели принес не одну, а две курицы.

– Зачем такие траты? – вопросила Неля, – было бы достаточно принести и одну.

– Кто сказал, что обе на день рождения? Одна для нас, вторая – для твоей актрисы. Мы можем, и дома праздник устроить. Свой праздник с моей Лелюшей.

Неля сделала вид, что не заметила ласкового прозвища, которое маленьким воробышком выпорхнуло из его уст. Но зато почувствовала, что от этого имени, по всему телу разлилось тепло, подступив к самому горлу. Все же продолжала выяснять, на какие деньги он сумел купить обе курицы.

– Все дорого стоит. Мы не можем сейчас позволить себе роскошествовать.

– Одну мне дала директорша в половину стоимости за хорошую работу. Вторую птицу я «стырил», пока никто не видел.

«Стырил» то есть украл, – взбеленилась Неля. – Господи, какой позор!

– Да, нет. Это шутка. Чтобы тебя подзадорить. Мою чистую и незапятнанную. Такую всю благонадежную и законопослушную, – с едва слышной насмешкой просто промурлыкал Леша. Так впервые, она услышала это слово «шутка», сопровождавшее их семью все годы совместной жизни.

Наступил день рождения, Неля пришла раньше, с Лешей договорилась, что после работы он зайдет домой, переоденется и, если появится возможность, «присмотрит» недорогой букетик цветов. То, что она купила духи и вложила в конверт десять рублей, говорить не стала. Понимала, что из общего бюджета потратила намного больше, чем предполагала. Нина подаркам очень обрадовалась, сказав, что давненько ее девочка не баловала подругу столь замечательными сюрпризами.

– Курицу, конечно, запечем. Но на стол я выложу только половину, остальную оставлю нам на завтра с Глебушкой. Разделю на небольшие кусочки, декоративно украшу отварным рисом с солеными огурчиками. Получится эстетично и соблазнительно. Тем более соберется всего шесть человек. Ты со своим ухажером, я с сынулей и две мои приятельницы. Они недавно появились в моем окружении, ты их не знаешь. Бывшие мои клиентки, стали подругами. Я сделала вкусные салаты – еды хватит.

– Ну почему она такая скряга?! Каждый раз одни и те же причитания, – размышляла про себя Неля. Ведь не все так тяжко в ее жизни. Ту же курицу может сама купить. Стыдно будет перед Лешей.

Леша, как и договорились, пришел с букетом цветов. То, что на столе появилась только часть злосчастной птицы, сделал вид, что не заметил. Но такого Лешу Неля еще не видела. Казалось, что он решил всех обворожить. Даже на услышанное им, как бы невзначай брошенное замечание одной из приятельниц Нины, какое старомодное на нем одеяние, он парировал, в миролюбивой манере.

– Я, знаете ли, в душе консерватор. Меня притягивает прошлое. Оно возвращается и становится неожиданно самым модным и успешным. Но из глаз Леши сыпались насмешливые искорки.

Он блистал красноречием, юмором никаких скабрезностей не вылетало из его рта. Он не переставал удивлять Нелю не только гладко льющейся речью, но и познаниями в различных областях. В какие-то мгновения ей стало казаться, что он намного старше ее и больше понимает в жизни, чем она. Неля заметила, как зачарованно и с интересом приятельницы Нины всматривались в него. Даже перехватила кокетливые взгляды и чувство ревности, что он пользуется успехом, начинало захватывать ее.

Но, не смотря на свой успех, Леша мягко-лучащимися взорами обволакивал Нелю, ласково обхватив ее рукой за плечо. Этими посылами он успокаивал ее, говоря, что кроме нее, для него никто не существует. Что принадлежит только ей, и нет причин для беспокойства. В этот вечер Неля и правда ощутила, что при желании получить московскую прописку, он смог бы увлечь многих женщин и жениться на них. Она еще больше поверила в то, что он любит ее. Вдруг, словно молния, ее озарило, со всей ясностью промелькнуло ощущение, что не хочет с ним расставаться. Что именно с ним хочет иметь полноценную семью, а не фиктивную. Да, она не любит его, не сгорает от страсти, как к Викингу. Но он стал ей не безразличен и даже интересен.

Сколько раз она ловила себя на том, когда поздно возвращалась домой и видела свет в своем окне, понимала, что Леша дома и чувство радости заполняло ее душу. В эти мгновения осознавала, что она не одна, что возвращается не в пустую комнату, а туда, где есть человек, который ждет ее. И главное – он бережно относится к ней, она в нем чувствует свою защиту. В этот вечер она решила, что выйдет за него замуж. И будет вечеринка. Необходимо, чтобы муж ее устроился на нормальную работу, чтобы к следующей осени он поступил в свой институт.

Когда возвращалась домой, Неля призналась Леше, что не хочет его терять, что привыкла к нему и он интересен ей.

– Я хочу быть с тобой, – тихо произнесла она. – Я хочу нормальную семью. Ты мне не безразличен. Пока я еще не люблю тебя, но очень привязалась к тебе. Ты мне нужен. Постараюсь быть для тебя хорошей женой, верным и надежным другом. Другом, на которого ты можешь всегда рассчитывать и надеяться, чтобы с тобой не произошло.

– Я чувствую, что ты не любишь. Приложу все усилия, чтобы ты прониклась ко мне тем же безграничным чувством, которое испытываю к тебе. Друг, мой сердечный, – произнес Леша в свойственной высокопарной манере, которая так раздражала Нелю, – без твоих взбалмошных, эксцентрических штучек, без этих нюансов, подчас едва уловимых, ставших частью моей человеческой сущности, я своей жизни не представляю. Я люблю тебя искренне и безмерно. – Он нежно поцеловал ее в щеку.

С этого вечера Леша перестал спать на полу. Она ощутила чувственность и нежность, которые были ей недоступны после разлуки с Викингом. Утром, открыв глаза, она увидела, склонившегося над ней Лешу с подносом в руках, на котором стоял приготовленный завтрак. Обычная его, искривленная и ставшая дежурной, улыбка, казавшаяся Неле, дурацкой, вновь вызвала раздражение. Ей даже показалось что на его лицо была натянута маска.

– Ну, наконец-то, моя крошка, проснулась. Вот тебе и завтрачек готов. – И опять он стал ей видеться несуразным и глупым.

– Ой, я забыла. Мне сегодня с утра надо было зайти в одну контору. Возможно, появится еще одна работенка. Будут лишние денюжки. – Произнеся слова «работенка и денюжки», поймала себя на том, что уподобляется Леше. И невольно образ Викинга возник в ее голове. Конечно же, он бы себе не позволил такие просторечия. Но это ее выбор.

– Не надо думать о деньгах. Я тебе обещал, что все у нас будет. Ты станешь королевой, – и он вызывающе посмотрел на портрет Викинга, словно ведя с ним мысленную дуэль за обладание Нелей. – Первое, самое главное, что должно тебя заботить, моя замечательная, так скорейшее выздоровление. Деньги потом, они основная прерогатива любящего тебя муженька.

Но все же, после завтрака, она ушла и почти до вечера ходила по улицам, размышляя не только о своем поступке, но и о не сложившейся жизни. Через несколько месяцев ей стукнет тридцать шесть лет, а она без семьи, без детей. Больная, никому не нужная, только Леше и не может понять – зачем она ему. Они так во всем отличаются друг от друга, что можно только диву даваться – почему они вместе. Хорошо, что у нее есть Нина. Какая бы прижимистая и злоязычная не была, но та привязана к ней, Неле, искренне и на всю жизнь. Интересно, каким Нина увидела Лешу? И она направилась к дому Нины.

Как поняла Неля, ее «ухажер», при всем том, что сумел очаровать приятельниц Нины, у нее самой вызывал только тревогу и беспокойство за судьбу самого близкого и родного человека после сынули.

– Ты обратила внимание на его руки и глаза? – Нина укоризненно вглядывалась в Нелю, будто заранее старалась определить степень ее неосведомленности, безаппеляционно продолжила, – такие руки Ломброзо определил как руки человека, склонного к преступлениям.

– Какое мне дело до Ломброзо! – возмутилась Неля. – Он что, лично знаком с Лешей? Был его лучшим другом или свидетелем преступления?

– Да ты, хотя бы знаешь, кто такой Ломброзо? Впервые слышишь? Так мне о нем мама еще в юности рассказывала. Великий ученый-психиатр, создавший теорию о потенциальных преступниках. С тех пор я так и определяю людей.

– Только мне не хватало хваленого психиатра. Без него соображу что делать.

– А в глаза «ухажера» ты за время, проведенное с ним, всматривалась? – продолжала на своем настаивать актриса. – Они будто залиты маслом, через которое ничего не видать. Когда чувствует, что за ним никто не наблюдает, из них исходят только стрелы ненависти и злобы. Он мне не нравится. Подумай, так ли тебе необходим этот альянс.

– Но я привыкла, что он рядом, – как обычно, начала оправдываться Неля. Иду домой – знаю, что он меня ждет, а не кого-то другого и не забегает на час от своей жены. Знаю, что поможет выкарабкаться из трудной ситуации, в которой сейчас нахожусь. Я не люблю его и вряд ли когда-нибудь обрету это чувство к Леше. Очень часто своими поступками он повергает меня в недоумение, и даже раздражение. Но, потом, неожиданно, все сменяется подкупающей искренностью. И тут же какая-то напускная, а может и истинная, хамоватость и неотесанность просто выпирают наружу. Я ему уже дала надежду, что помогу с устройством в Москве. От своего слова отступать не хочу. В конце – концов, всегда можно развестись.

– Естественно развестись сможешь в любую минуту, – утверждающе произнесла Нина, а что будет с пропиской. Не понимаешь – затем просто сгноит тебя, чтобы даже воспоминаний не осталось. Впрочем, поступай, как знаешь. Ты уже взрослая тетенька, – она так впервые назвала Нелю, подчеркивая свое презрение к решению подопечной. То, что стала близка с Лешей, Неля подруге рассказать не решилась, боялась еще более бурной ее реакции.

Домой она возвращалась поздним вечером. На подступах к дому почувствовала чье-то касание. Повернув голову, увидела Душу, на плечи которой был, накинут дорогой жакет из жеребка, а на безымянном пальце сверкало золотое кольцо с большим бриллиантом, усыпанное вокруг мелкими изумрудами.

– Ну, что, – насмешливо улыбаясь, приговаривала Душа. – Все же решила отомстить Викингу, связавшись, как говорит подруга, с «ухажером». Не понимаешь, что от недуга можешь излечиться и без чьей-либо помощи. Надеешься, что узнав о твоем выборе, Викинг тут же вернется. Не будет такого. Никогда. Он отрекся от тебя. Так же, как и «ухажер» в удобный момент уйдет от тебя.

– Интересно, где она такие вещи берет? – озадачилась Неля.

– Это твои желания, словно подслушав ее, ответила Душа и внезапно исчезла, так же как и появилась.

Стоя на пороге дома, Неля еще не переставала думать – надо ли ей, в самом деле, связывать свою жизнь с человеком, которого она практически не знает, и спросить о нем не у кого. Что узнала – услышала от него самого. Какие еще могут быть тайны в «сундучке» жизненных кладов. И все равно ее решение помочь мужу оставалось незыблемым. Леша был недоволен столь долгим отсутствием Нели. Первое, что она услышала, стало:

– Где тебя черти носили?! Я не знал, что думать. Телефона подруги не знаю, ресторана тоже не знаю. Всякие мысли в голову лезут. Было трудно позвонить и предупредить? Мол, приду поздно. Противно одному сидеть в этой узкой камере-одиночке.

– Так что?! Моя комната напоминает тебе камеру, – возмутилась Неля. – Может быть, а я от своего обещания не отказываюсь, завтра же подадим заявление в ЗАГС, затем пропишу тебя. Можешь устроиться на работу и снимать себе жилье.

– Ой, малышечка, прости идиота, – Леша бросился на колени, обхватив Нелю за ноги. – Я так скучал по тебе, – он своим маслянисто-заискивающим взглядом всматривался в нее. – Было досадно, что не ведаю где ты, что с тобой. Тем более твоя актриса мне не понравилась. Все время старалась показать – ты принадлежишь ей, и может командовать тобой как хочет. Я представил, что ты у нее, и она науськивает против меня. Я ведь так тебя люблю, что становится страшно от одной мысли – вдруг бросишь меня.

– Хорошо, – смягчившись, вымолвила Неля. – Встань я тебя прощаю. Будем ужинать.

И словно не было сцены самоуничижения и маслянистого взора, его глаза, отведенные в сторону, уже заполнялись едва заметным презрительным равнодушием. Отчетливо, со стальными переливами, он произносил тоном, не терпящим спора.

– Распишемся. Потом. После того. Как пройдет операция. Встанешь на ноги. Окрепнешь. Будешь здорова.

В голове Нели, то угасая, то обретая силу, начала биться фраза, оброненная Ниной. «У него руки убийцы». Почему она так решила, – недоумевала Неля. – Ничего подозрительного в нем не видно. Только те признания в краже, обернувшиеся «дурацкими шуточками». Надо отучить от таких экзерсисов. А руки – руки источают тепло, нежность и заботу. – Решила – не будет больше обращать внимания на слова Нины. Видимо, Леша, в самом деле, прав, когда сейчас успокаивая ее, говорит, что Нина завидует ей. У нее, Нели, есть заботливый и любящий ее человек.

Внезапно, Леша напомнил об одном эпизоде на дне рождения. Увидев на указательном пальце Нины красивое кольцо, взял актрису за руку, начал разглядывать ювелирное украшение. Золотое кольцо необычной прямоугольной формы с большим алмазом посредине, вокруг которого, словно маленькие звездочки, оттеняющие весь блеск большой звезды, была рассыпана бриллиантовая крошка. Кольцо и его историю, рассказанную Леше Ниной, Неля знала и помнила еще с юности.

– Какая прекрасная работа, – заметил Леша. – Я видел много золотых изделий, но это очень эстетично.

– Да, – подозрительно посмотрев на «ухажера», – оно действительно прекрасно, – каким-то напряженным голосом произнесла Нина. – Мне его подарила мама. Оно переходит из поколения в поколение, еще от моих предков-дворян. Я кольцо не держу дома. Беру у своих родственников по случаю торжеств, от греха подальше.

Неля недоуменно уставилась на Нину, все в ней клокотало от возмущения.

– Зачем она врет про кольцо. Ее мама, еще, когда была жива, рассказывала, как его приобрела. В конце сороковых, в Тбилиси, у армянских эмигрантов из Франции, купила кольцо, чуть ли не за бесценок и подарила дочери. Что Нина хочет показать ничтожность происхождения Леши?!

Продолжая держать Нину за руку, Леша запальчиво произнес.

– Ничего. У моей малышки будет, правда без родословной, но очень красивое, – выпалил Леша, – и в скором времени. – А Неля ощутила, что ей и в самом деле впервые в жизни захотелось иметь кольцо с бриллиантом.

– Но у вас пока что не те обстоятельства, – возразила Нина.

– Надеюсь, что полоса сомнений и обездоленности скоро закончится. – И глаза Леши вдруг озарились таким блеском, будто отблеск бриллиантов от электрического света затрепетал них.

Теперь ты понимаешь, – продолжал внушать Неле Леша, – актрисе, конечно же, бывшей, невмоготу, что я хочу и смогу сделать такой подарок моей любимой. Я обещал, что будешь у меня недосягаемой. Птицей высокого полета. Все подруги обзавидуются тебе.

Нет, Нине не остудить моего решения быть с Лешей. Ничего разрушить ей не удастся. Идеальных людей нет. Его плюсы перевешивают минусы.

Казалось, что она и сама еще не совсем убеждена в своем решении, стараясь отметать сомнения. Оставались считанные дни до появления Нели в больнице. Можно сказать, что внутренне она была довольно спокойна в ожидании столь кардинального лечения. Знала, что у нее есть опора, благодаря которой преодолеет все трудности. А, за два дня до больницы позвонил Викинг. В квартире никого не было, кроме нее. Леша ушел, как он говорил «на свой Бам». Соседи – кто на работу, кто по разным делам, даже Агнесса Сергеевна, спящая почти до вечера, тоже куда-то исчезла. От неожиданности звонка возлюбленного, все в Неле в напряжении затаилось. Ведь она опять услышала такие знакомые, такие любимые бархатистые переливы его голоса.

– Майне мейделе, рад слышать тебя. Два месяца назад я сел за работу. – Она почти не понимала, что он говорил. Только ощущала, что кровь застыла в ней, и от закравшейся сладкой тоски сердце учащенно пульсировало. Единственное, что звучало в ней и захватывало всю ее целиком, было: «как же я люблю его. Не могу без него жить». Отрезвляющим был вопрос «что делать с Лешей?» От голоса Викинга, произносимых им слов, чувствовала, что слабеет и еще немного как трава скошенная косцом, может упасть на пол.

Викинг рассказывал, что за два месяца разлуки написал пьесу о ней и о себе. Отдал пьесу в один из театров, кажется, ее примут к постановке.

– Девочка, моя, почему ты не сообщила, что с тобой произошла беда? Почему об этом я должен был узнать вчера от Нины. Я бы всегда помог тебе. Ты для меня всегда была и остаешься самой любимой женщиной на свете.

Он еще что-то хотел сказать. Внезапно его голос, почти шепот, словно микрофон телефонной трубки был прикрыт, зазвучал где-то далеко. Но Неля все-таки отчетливо услышала, как женщина торопит Викинга заканчивать разговор, так как они уже опаздывают на «решающую встречу».

– Детка, еще немного и я закругляюсь, – оправдывался Викинг. – Я разговариваю с редактором. Очень важный для меня момент. Да, – опять его бархатные модуляции достигли Нелиного уха, – я готов ко всему. Обязательно внесу свою лепту.

Грусть заполнила ее существо, растворяясь в осмыслении, что она девочка, а та детка, что опять будут украденные мгновения, часы, дни, переходящие в годы неопределенности и опустошения.

– Нет, не хочу.

Неля сама не заметила, как безразличие зазвучало в ее голосе: «нет, мне ничья помощь не нужна. У меня есть муж. Он позаботится обо мне» Она положила трубку.

Операция прошла благополучно. Хотя какое-то непонятное озорство, ничем неоправданное чудачество Леши, вызывали в ней не только восторг, но и недовольство, она постаралась не обращать на них внимание. Он ее не подвел и сделал все возможное для скорейшего выздоровления. После выписки из больницы, Леша привез ее домой, Неля увидела красиво накрытый стол, уставленный всякими яствами и бутылку шампанского.

– Это в честь твоего выхода из заточения и полнейшего выздоровления. – Леша встал на колено и незаметно для Нели вытащил из кармана маленькую коробочку. Открыв ее, он торжественно произнес. – Предлагаю тебе руку и сердце. Будь моей женой, – немного замявшись, он продолжил, – официальной.

Неля увидела золотое кольцо с небольшим бриллиантом. От возбуждения ее глаза заблестели, щеки зарумянились. Она никак не ожидала столь быстрого исполнения обещания. Ощутила, что давно в ней таилось желание видеть на своем пальце кольцо с бриллиантом, а еще больше обручальное.

– Да, я согласна быть твоей официальной женой, – глаза Нели радостно искрились, словно подтверждая ее согласие.

Леша, словно не видя радостного возбуждения Нели, продолжал свою торжественную речь.

– С этого дня мы с тобой открываем путь новой жизни, освященный шампанским, которое только пригубим.

Глядя на коробочку с кольцом, неожиданно сникнув, Неля спросила: «Где нашлись деньги на столь дорогой подарок, да и на застолье тоже?» Она хорошо знала. У них никаких накоплений не было.

– Кольцо украл в магазине, незаметно. Продавщицу отвлекли. Коробочку положил в карман и был таков.

– Все! На этом праздник заканчивается. И всякие отношения тоже. Мужа-вора я не хочу. Живи, как хочешь, таких поступков терпеть не буду, – кипела от гнева Неля.

– Милая, это просто шутка. Вот тебе квитанция. Специально сохранил, думал вдруг не подойдет, чтобы могли пойти поменять на нужный размер. Деньги, все это время, мне присылала мама, я тебе ничего не говорил, хотел порадовать к выходу из больницы и исполнить обещанное. Можем сейчас позвонить маме. Она знает, сегодня ты дома.

– Но ты взрослый, чтобы просить помощь у мамы, – успокоившись, выговаривала Неля. Зачем так идиотски шутить!? Все настроение насмарку.

– Даю слово, шутки будут другие. Ну, принимаешь мое предложение?!

– Тогда-то она и заметила, что глаза Леши могут быть не только маслянисто-влюбленными, но издевательски-насмешливыми. И снова решила не обращать на это внимание. Действительно, она держала чек в руках, а, померив, кольцо, увидела, что оно ей велико. Завтра же они идут в магазин менять на меньший размер. Заодно, присмотрят и обручальные кольца. Что плохого в том, если его мама хочет помочь, пока у него нет ни постоянной работы, ни прописки. Да и в институт ему надо поступать. Вот сейчас они решили – он уедет через неделю к маме на два месяца, на свое любимое побережье. Там устроится на работу, чтобы был какой-то стаж. Затем он вернется, они распишутся, и тогда действительно начнется новый период ее жизни.

Именно, в тот день на пути к новой жизни, для себя поняла, что может и не любить мужа, но будет всегда поддерживать его во всем. Что у него есть характер и целеустремленность, что он всего добьется. Ее жизнь может стать благополучной, даже в некотором роде приятной. И главное, ее постоянные раздумья о мужчине, который занимал все помыслы, без которого она не мыслила своего существования, не будут возвращаться к ней. Словно, избавившись от болезни физической, она одновременно избавлялась и от своей душевной немощи.

Когда Леша был далеко, живя в родном городе, Неля сняла со стены портрет Викинга и попросила Нину, передать его бывшему возлюбленному. Словно, рвала последнюю нить, связывающую ее с ним. О своем поступке сообщила Леше в письме, чему тот был очень рад.

– Не переживай, Лелюша! И продержимся и просодержимся, – писал тот в ответ. Только бы не проматывать бездарно время. А умников, моя родная, я тоже повидал на своем хоть и коротком веку.

– И она больше не сомневалась – с Лешей сможет жить. Что будет уверенна в нем. Что он никуда от нее не денется.

Решение, принятое до отъезда жениха, после его возвращения, было выполнено. Они официально стали мужем и женой. Неля его прописала, Леша сразу устроился на работу чернорабочим большого завода. Хотел, чтобы была «достойная биография» для поступления в институт. Нина, как могла, выражала свое недовольство поступком подопечной, но сделать ничего не могла. Заявила, что Нелю она всегда рада видеть в своем доме, но только без «внушающего подозрения типа. Уж лучше ты бы оставалась с Викингом, чем с этим неандертальцем» На этом и согласились, потому что из-за Леши рвать отношения с Ниной Неля и не думала, но и мужа терять не хотела.

Летом они «вместе» поступили на заочный факультет того самого института, из которого его выгнали пару лет назад. Почему «вместе», да только потому, что Неля помогала мужу готовиться к экзаменам, искала необходимые материалы, штудируя их вместе с ним. Даже ездила с Лешей в институт в те дни, когда он сдавал экзамены. Без нее он отказывался идти, считая жену своим талисманом.

Все у них шло хорошо. Неле виделось, что неожиданная везучесть, настигла ее. Мало того, что она оправилась от болезни, и муж поступил не только на работу, но и в институт, но еще одна удача посетила ее. Неля распрощалась с рестораном. Та же приятельница предложила новое место работы. В качестве машинистки Неля должна была ежедневно находиться в редакции молодежного журнала. Ей казалось, что новая работа не только привлекательна для нее, ведь она была рядом с людьми схожими с Викингом, но и повышала ее статус, как в собственных глазах, так и в глазах мужа.

Через некоторое время, работая в журнале, Неля и сама не заметила, как в ней вызрели желания о той самой благополучной жизни, которую когда-то она сама себе придумала. Было мало одного кольца, подаренного Лешей, жажда приобретения украшений не оставляла ее. И быть одетой по последней моде, становилось обязательным атрибутом красочного существования. Ярлыки новых вещей должны были вызывающе свидетельствовать об их заграничном происхождении. По понятным причинам, для покупки таких вещей, обращалась к спекулянтам.

Она видела, как сотрудники редакции хвалились друг перед другом: то какой-то заморской ручкой, то мужчины показывали недоступные простому обывателю зажигалки фирмы «Ронсон», а наручные часы бывали таких названий, которых она никогда не слышала. Названные цены приводили ее в замешательство. Но ей очень хотелось тоже чем-то выделиться?! И чем она могла похвастаться? Конечно же, любовью своего мужа, который ради нее готов на любые жертвы. Когда сотрудницы спрашивали, – где она достала такую замечательную кофточку? – то неизменно отвечала, как и в других случаях.

– Не знаю. Это мой Леша где-то постарался. Я вообще, даже представления не имею, кто ему помог сделать мне такой подарок. – Леша продолжал носить свой неизменный бостоновый костюм, в то время как Неля преображалась просто на глазах. Запросы Нели вызывали все большее и большее раздражение мужа, у него было свое желание – приобретение автомобиля. Он очень ярко и доходчиво описывал Неле уязвленное самолюбие ее коллег, тем более Нины, когда у нее появится личный автомобиль. Да, Неля была бы не против покупки автомобиля, но понимала – для этого надо копить деньги годами. Те суммы, что водились в их доме, были просто недостаточны для исполнения такого желания.

Через год совместной жизни Алекс заявил, что не хочет видеть мельтешащих перед глазами соседей, и жить в «коммуналке» не хочет. Надо снимать квартиру. Неля согласилась с ним, тем более оплачивать «такую роскошь» будет свекровь. Как-то увиденное в магазине колечко затуманило ей разум. Она, в который раз обращаясь к мужу, будто невзначай, стала рассказывать о корреспондентке, на пальце которой красовалось очень красивое кольцо.

– Представляешь, недавно случайно проходила мимо магазина, с витрины такое же смотрело на меня. Было бы здорово, если бы, когда-нибудь, оно оказалось на моем пальце.

Леша намек понял, но в этот раз его возмущению не было предела. – Никаких больше колец не будет. Хочешь украшения – думай сама, где взять.

От удивления нервозной жесткостью тона мужа, что-то бормоча, Неля замкнулась. Какая-то театральная улыбка бордово крашеных губ, киселем повисла на лице.

Поняв, что сказал что-то не то, он в своей обычной манере продолжил. – Извини, был тяжелый день, не сдержался. Сама знаешь, как ты мне дорога. Я же обещал тебе лучезарную жизнь. Помозгую насчет колечка. Может, украду где-нибудь, – он весело расхохотался. – Ну, конечно же, шучу. Так что мир, моя, роднуля. Иди сюда, – и он, прижав Нелю к себе, начал нежно касаться ее уха, шеи, приближая губы к лицу. Вдруг, остановился, словно что-то вспоминая, произнес.

– Да, кстати, мне надо сделать работу для зачета, помоги, дорогая. Видишь, я не успеваю.

И тут ее поразила мысль: «он будет рядом по мере необходимости во мне» На память пришло выражение Леши о гире, повисшей на ногах, не дающей свободы движения. Правда, говорил он не о ней, а совсем о другой ситуации, случившейся с ним до знакомства с Нелей. Теперь ей стало казаться, что под этой гирей он подразумевал ее. Неожиданное открытие затаилось в бездонности ее глаз, которые устремились на Лешу. Они уже больше двух лет жили на съемной квартире. Еще в самом начале Неля заметила – одна из комнат стала превращаться в склад непонятных для нее вещей. Когда спросила: «что это значит?» – Леша ответил: «есть необходимость подработки для исполнения мечты об автомобиле». С того дня Неля больше не обращала внимания на его затеи и не спрашивала откуда берутся деньги.

Сейчас, когда захотела кольцо, Неле в надсадной веселости тона Леши послышались едва уловимые ноты безразличия, отчужденности его чувств к ней. И именно в этот момент ей пришла дикая идея проверить мужа. Вполне возможно, хотела потешить свое самолюбие. Может – быть, решила проверить и себя. На самом ли деле он любит ее. И кроме нее, Нели, ему больше никто не нужен. Она, вроде бы тоже шутя, предложила Леше стать любовником женщины – участкового врача и получить необходимое ему освобождение от работы.

– Врач, дама одинокая, можешь стать ее любовником и получить освобождение. В его ответе она не сомневалась. Мол, кроме нее, Нели ему никто не нужен. Но ответа не последовало.

В тот вечер он действительно изменил ей. Она никак не могла предположить, что с такой точностью последует ее совету. Оставаться одной Неля никак не хотела, привыкла к мужу, хотя полюбить его так и не сумела. Приложив все свое умение и силы, вернула Лешу.

Когда, после двухнедельного отсутствия, Леша вернулся, он игриво произнес.

– Это была шутка. Сама виновата. Замучила своими запросами. Надо же было такое придумать. Отправить к незнакомой женщине, – он не успел закончить фразу, как Неля его перебила.

– А ты и побежал. Я тоже решила пошутить. Учти. Еще одна подобная шутка, может оказаться последней в нашей жизни.

О двухнедельном отсутствии мужа Неля ничего Нине не рассказала. Они виделись редко. Съемная квартира от дома Нины находилась далеко, и все общение проходило в разговорах по телефону. Больше всего Неля не хотела слышать самодовольные изречения Нины о правоте своих суждений в отношении Леши. Все опять образовалось в их жизни. Он опять говорил о своей «безграничной любви» к жене, словно заглаживая вину перед ней, старался во всем Неле угодить.

Но Неля больше не доверяла ему. Находясь постоянно в напряжении, ожидала какого-то подвоха в самый неожиданный момент. Через год, грянула внезапность очередной «шутки».

Неожиданно перед Женщиной проплыл в моросящей осени мокрый от влаги вокзал. Огромное, словно декорация, не сочетающаяся с серостью вокзала, белое пятно.

Лепестки шара хризантем, касались щек Нели. Она возвращалась с отдыха на море. Все существо ее будоражило состояние тревоги.

Где ты был? Две недели не могла до тебя дозвониться, застать дома?

Без тени смущения Леша произнес, – Ограбил магазин… – и невзначай обронил «неожиданно убил мента»… Он замолк и, невинно улыбаясь, проговорил, – Шучу.

– Ох, как хорошо она знала это не единожды сказанное им «шучу». В этих «шуточках» каждый раз она чувствовала их оттенок, интонацию. Когда-то он признался Неле, что всегда хочет «выкинуть что-то такое – этакое, чтобы удивить мир». В то мгновение Неля подумала, что произнесенное им, было очередным «удивить мир». Ведь лучащийся необъятной любовью маслянисто льющийся взгляд мужа, обволакивал всю ее целиком, превращая в непроницаемую для волнений капсулу. В такси мысленно подгоняла водителя, хотела быстрее попасть в съемную квартиру, которую они арендовали у знакомых. Желала быстрее оказаться в объятиях мужа, почувствовать его ласки. Напрочь, отогнала «признания» мужа, и не вспомнила о них вплоть до выхода на работу.

Там-то она и услышала о новости, разнесшейся по городу. Об ограблении магазина и жутком убийстве милиционера. В душу ее закрались сомнения. Были свежи в памяти мелкие «приключения» мужа, из которых приходилось его «вытаскивать», о которых она никогда никому не рассказывала, кроме одного человека адвоката – Юрия Антоновича Бурцева. Много лет он сотрудничал с редакцией. Вел рубрику юридической консультации для подростков. Иногда печатал статьи на юридические темы. Но никто в редакции не знал, что адвокат решил написать роман. Текст романа печатала Неля.

Бурцев раз в месяц появляясь в редакции, отдавал в машбюро свои статьи и ответы на вопросы подростков. Он видел исполнительность и ответственность машинистки. Однажды обратился к ней с просьбой отпечатать несколько страниц своего опуса.

– Но я на работе не могу печатать другие документы, – отказывалась Неля.

– Может быть, вы дома будете печатать. Наверняка у вас есть машинка. Я заплачу.

Неля колебалась недолго. Поразмыслив, решила, что «лишние деньги» не помешают и согласилась на предложение Юрия Антоновича.

– Только у меня одна просьба – никому не говорить, что пишу роман. Стесняюсь, вдруг засмеют.

– Хорошо, – ответила Неля, – будьте спокойны. Никто ничего не узнает.

Так между ними завязались доверительные отношения. Именно Бурцев узнавал о «проказах» ее мужа. Началось с того, что Лешу как-то раз задержали в гастрономе самообслуживания. Он попытался спрятать пачку масла в карман. Позвонив Неле из милиции, он, оправдываясь, рассказал, что с ним приключилось.

– Понимаешь, просто забыл, что эту пачку взял в этом гастрономе. До того заходил в другой магазин, хотел масло купить там. Мне показалось, что эту пачку купил раньше, поэтому положил в карман.

Неля сразу же связалась с Юрием Антоновичем и, обливаясь слезами, поведала историю о пачке масла.

– Вы знаете, Леша очень хороший человек. Трудолюбивый, энергичный. Ведь только благодаря нему, я живу на этом свете. Он не мог украсть. – Она так убедительно защищала мужа, что адвокат ей поверил. Какие действия предпринял Бурцев, Неля не знала, только через несколько часов муж оказался дома.

Когда они переехали на съемную квартиру, через полгода опять раздался телефонный звонок из милиции.

– Знаешь, меня опять повязали, – с раскаянием проговорил Леша.

– Что на этот раз?

– Разбил витрину магазина. Поскользнулся и нечаянно влетел в витрину.

Снова Неля обратилась к Бурцеву, и снова его выпустили. Правда, пришлось заплатить огромный штраф – двести пятьдесят рублей.

– Мне стыдно все время просить, чтобы тебя выручили, освободили от наказания. – Такими словами Неля встретила мужа. – Сколько будут продолжаться твои «незатейливые проделки»

– А кто заикнулся о маленьком магнитофоне? Я? Нет! Моя дорогуля!

– Я что, просила украсть, купить? В разговоре заметила, что появились в обиходе маленькие магнитофоны. Теперь, что все время выяснять отношения с милицией? Может, там начнешь жить!?

– Я всех ненавижу.

– Кого всех?

– Всех. Ментов. Особенно ментовок. Все они продажные твари.

– Что за ментовки?! Что за уголовный жаргон?! Еще тюрьму свою многолетней давности никак не забудешь, – Неля впервые за несколько лет напомнила ему о тюремном прошлом. Будто опомнившись, продолжила.

– Ладно, выкинь все из головы, Пожалуйста, сделай так, чтобы больше не было таких «неожиданностей».

Когда отдавала Юрию Антоновичу новые отпечатанные страницы его романа, он ей очень серьезным тоном заметил.

– Неля, вам вероятно, надо пересмотреть свою семейную жизнь. Советую как друг, желающий добра. Ни к чему хорошему такое поведение вашего мужа, не приведет.

В редакции никто не ведал о перипетиях семейной жизни машинистки. В общем, Неля старалась скрывать пороки мужа от посторонних глаз. Ведь в свое время обещала быть не только женой, но и верным, надежным другом Леше, чтобы с ним не случилось. Через несколько дней, когда уже услышала на работе об убийстве милиционера, в комнате, превращенной в склад, нашла маленькую револьверную пулю. Ничего не сказав, Леше она спрятала пулю в надежное место.

Обстоятельства насторожили Нелю. Закрались сомнения, не дающие покоя, выливаясь в один вопрос – ее муж убийца или нет. Какими – то окольными вопросами пыталась выяснить, насколько «шутка» мужа, произнесенная на вокзале была правдой или плодом его фантазии. Искренне произнося несуразные вещи, он запутывал жену все больше и больше. В конце концов, не говоря мужу о тревожащих ее подозрениях, сообщила, что устала от его шуток, поэтому подает на развод и уходит жить в свою комнату в коммунальной квартире. Маленькую пулю она прихватила с собой.

Ни соседи по коммунальной квартире, ни сослуживцы Нели, ни Бурцев, ни даже Нина не знали об ее разводе с мужем и довольно странных отношениях между ними. Соседям по квартире сообщила, что ей необходимо ходить в районную поликлинику. Из того района, где снимают квартиру, ездить неудобно. Поэтому чаще всего будет пребывать на прежнем месте жительства. Появление Леши в «коммуналке» удивления, недоумения и кривотолков у соседей не вызывало. Неля время от времени навещала Лешу в съемном жилье. Ее беспрестанно терзала мысль – может быть, бывший муж об убийстве все придумал, пулю на самом деле нашел в лесу. Он ей рассказывал о находке, но, ни разу ее не показал. А теперь она нашла эту пулю. В то же время ей одиноко без него. Поэтому принимает его то – у себя дома, то ездит к нему. И все же печать о разводе в паспорте поставила.

Затем, спустя некоторое время, сумела получить только для себя комнату в коммунальной квартире. Новое место жительства Нелю радовало – оно находилось рядом с домом Нины, и после работы могла приходить к подруге. С Лешей она продолжала видеться. Он помог с ремонтом и обустройством ее комнаты. А Неля помогала ему собирать вещи в съемной квартире для вселения в ее бывшую коммуналку. Когда с переездом Нели и Леши по разным квартирам соседи поняли, что они развелись, пересудам не было конца. Только и обсуждалось как: «ловко эта парочка все провернула. Столько лет притворялась мужем и женой, чтобы дать Москву этому лимитчику» Леша, копируя интонацию чуть ли не каждого из них, со смехом рассказывал Неле об этих пересудах.

Но через год раздельного существования с бывшим мужем, он ей преподнес очередную новость. Он женится, чтобы прописать одну «идиотку», а на полученные деньги купить машину.

Неля сразу поняла, что никакой «идиотки» нет, все в его жизни серьезно, а она остается одна с сомнениями, которые никуда не исчезали. И еще очень хорошо понимала, что она много сил вложила в его статус, он оканчивал свой институт, оставался лишь диплом. Леша не был больше тем несчастным провинциалом, когда-то появившимся перед ней. И теперь все готовое «уходило к другой женщине» Она, сорокалетняя, остается одна, с грузом сомнений и главное никому не нужной. Еще в былые времена при всяких неудачах она обращалась за утешением к актрисе. Так и сейчас она бросилась бежать к Нине.

Как ни странно, Нина терпеливо слушала признания своей подопечной, прорывающиеся сквозь рыдания и всхлипывания. Актриса ни разу не упрекнула Нелю, и не припоминала ей «пророческие предсказания», сделанные еще в самом начале этого брачного союза. Неля же, упиваясь ролью жертвы, говорила о том, сколько она вложила сил в создание и возвышение образа мужа. Она выставляла Лешу всегда перед всеми в лучшем свете, всегда защищала, и можно было подумать, что он просто замечательный, благородный человек. Нина и не подозревает, сколько раз она, Неля, вытаскивала Лешу из ситуаций, когда тот мог просто оказаться в тюрьме. Ведь, благодаря работе в редакции, она наладила необходимые связи для «очищения» образа мужа. Только поэтому его «мелкие приключения» всегда заканчивались благополучно.

Говорила Неля о неблагодарности мужа и его измене двухлетней давности. Тогда она его простила. Хотя официально они находились в разводе, но отношения поддерживали. Теперь, когда достиг определенного положения, бросает ее, оставляет ни с чем.

Как ни с чем, – недоуменно вопросила Нина. – У тебя хорошая работа, своя комната. Живи и радуйся. Более молодых бросают и ничего, как-то устраиваются в жизни.

– Но мне-то уже сорок и кому я нужна со своей комнатой и работой машинистки, – продолжила, всхлипывая Неля. Только в одном она не признавалась подруге, что все «подвиги мужа» провоцировала сама своим неуемным желанием красивой жизни на показ.

– Ну, так и, слава Богу, что осталась без него, – наконец заключила Нина. Неизвестно во что еще бы вляпалась. С твоей-то прыткостью… – Нина хотела еще что-то сказать, но Неля, внезапно перестав рыдать, едва слышно пролепетала.

– Мне кажется, что он убийца. – Едва шевеля языком, стала повествовать о своих догадках, как в шутливой манере Леша на вокзале признался в убийстве милиционера. Потом о дерзком грабеже и убийстве служителя порядка она услышала на работе. Целый год находилась в сомнениях. То, что пуля, на самом деле, год хранится у нее, Неля не сказала. Мол, нашла ее совсем недавно в съемной квартире, еще до переезда мужа в ее комнату, когда ездила за своими вещами, чтобы их сразу перевезти в новое жилье.

И Нина решительно заявила ей, что Неля немедленно должна идти в милицию и сделать заявление о своих предположениях и показать эту пулю.

Я не могу, – ответила Неля. Нет, я киплю вся от злости и ненависти,(что он повесил на меня такие подозрения, а сам)и хочет уйти к другой женщине. Я готова его убить.

– Ну и что выиграешь, тюрьму? Нет, иди в милицию, – настаивала Нина. Я подумаю, – опять едва слышно пролепетала Неля.

– Дай мне пулю, у меня есть очень хороший знакомый, связанный с милицейским управлением. Я ему покажу, посоветуюсь, как лучше поступить в твоем случае, чтобы ты ни с какой стороны не коснулась этого страшного дела. И Неля доверчиво отдала ей пулю.

Возвращаясь домой, беспрестанно причитая одну и ту же фразу: «я убью его. Как мог так со мной поступить?!», она не замечала, как слезы горя и отчаяния текли по лицу. Неля задыхалась от боли, непроходимой обиды. Ненасытная животная нечеловеческая ненависть поглощала все ее существо. Неожиданно она почувствовала, что кто-то идет следом за ней. Обернулась. Душа стояла рядом, одетая в пальто покроя середины пятидесятых годов, под воротником которого был повязан пестрый шарфик. Это была не та дерзкая, всегда насмехающаяся и поучающая Нелю особа. Люся Лихарева, ее школьная подруга двадцатилетней давности, взяв Нелю за руку, успокаивающе произнесла.

– Мне очень жаль тебя. Но ты сможешь быть сильной и все неприятности победить. Сможешь выстоять наперекор всем трудностям. Я рядом с тобой. Так же, как в нашем детстве.

Перед глазами Нели возникла та электричка, из которой, если бы не Люся, ее выбросили бы под откос.

– Но он предал меня. Я чувствую, что он совершил убийство. Оно висит и на мне. И в этот момент хочет еще лучше устроиться в жизни.

– А Викинг не бросил тебя? Не предал?

– Нет. Не предал. Я знала, что у него, кроме меня, еще кто-то есть. Я сама мирилась с этим. Он был совсем другой. Я любила его. Может быть, и сейчас продолжаю любить. В той комнате я была счастлива с ним. А этот отнял у меня комнату счастья.

– Возможно, и к лучшему, что решила обо всем рассказать Нине, – продолжала Люся. Не все так плохо, подружка. Еще найдешь себя и гармонию в жизни.

Но, когда это произойдет? – ошеломленно вопросила Неля.

– Не знаю, – и тут Неля ощутила, что стоит посреди тротуара, недалеко от своего бывшего дома и, словно, невменяемая разговаривает сама с собой.

– Боже, кажется, я схожу с ума, – мысленно пронеслось в голове Нели. Развернувшись, она направилась к своему нынешнему месту жительства.

Через несколько дней на работу к Неле приехали следователи из главного милицейского управления и увезли ее на допрос. Там она поняла, что Нина сама пришла в управление. Никакого знакомого милицейского чина у нее не было. Отдав пулю, рассказала все, что слышала от Нели. Больше суток Нелю продержали в предварительном заключении. Она повторяла одно и то же, что во время убийства ее не было в городе. Это могут подтвердить на работе и в доме отдыха, где она находилась. Донести о том, чему она не была свидетелем – ну, никак не могла. Что она слышала много разных «шуток» от бывшего мужа, поэтому и «шутку» об убийстве приняла за «очередную его фантазию».

Уже год, как она находится с ним в разводе, после которого жили раздельно. Сейчас обитает совсем в другом районе. Пулю нашла недавно, на съемной квартире, когда приехала забрать кое-какие свои вещи. Бывшему мужу о находке ничего не сказала и не спрашивала. Помнила, что когда-то он ей рассказывал, что нашел в лесу «пульку». Может быть, он врал про лес, а может быть, все было действительно так. Свои подозрения и сомнения почувствовала только недавно, о чем поделилась с подругой, та ей обещала все разузнать у знакомого, потом решить, как быть в дальнейшем.

– Да, правильно, – сказал один из следователей. – Она нам и принесла эту пулю. Сейчас вас отпускаем, дадите нам подписку о невыезде из Москвы.

Выйдя из заключения, Неля прямиком отправилась к Нине.

– Вы что?! Решили посадить меня в тюрьму? Как я могла донести о том, в чем не была уверена? – яростно набросилась Неля на актрису. – Я так доверяла вам. Теперь, с вашей «легкой руки» получается, что я соучастница. И как мне возвращаться на работу?

– Потому что, дуреха, находилась бы еще долго в сомнениях, терзая свое и мое сердце. А так мы покончим с ним, – парировала Нина. – Не хотела понимать, что связалась с бандитом. Я тебя избавила от него. Его от твоей комнаты. Его новую «возлюбленную» от московской прописки.

– Вы со мной поступили подло! Неужели не понимаете этого?! И чем вы были лучше его, когда обокрали меня в детстве, а когда решили не отдавать плащ Ленечке? Только тем, что не убивали никого, – впервые в жизни за все многие годы, Неля, не боясь скандала, выговаривала подруге все, что думала о ней.

– Убирайся вон, неблагодарная свинья. Значит, все держала в себе, чтобы в нужный момент вспомнить – завизжала Нина.

Хлопнув дверью, Неля ушла от подруги, с терзающим ее вопросом: «как теперь возвращаться на работу с позорным пятном – то ли подследственной, то ли свидетеля».

Не успела Неля вернуться домой, как на нее обрушилось новое известие. Позвонила Агнесса Сергеевна, с которой Неля все годы замужества поддерживала отношения. Старая женщина от волнения с трудом выговаривала слова. Сначала это были непонятные звуки, напоминающие мычание, потом справившись с волнением, с дрожащим от ужаса голосом просто выбрасывала в трубку слова.

– Нелин… Револьвер… Арестовали… Надели наручники.

В конце концов, Неля поняла, что в квартиру нагрянул, чуть ли не целый отряд милиционеров и следователь, который потом допрашивал всех жильцов по очереди. В темной общей комнате, где у каждого квартиранта было свое место, складывались ненужные вещи, в старом тряпье Леши был найден револьвер, модный складывающийся японский зонтик и даже рулон синтетической кожи. Все было прикрыто, и даже кое-что, в том числе и револьвер, завернуты непонятно откуда взятым чуть ли не помойным тряпьем. Жильцы с ним ругались из-за этого тряпья, мол, он развел антисанитарию. Грозили это тряпье выбросить, если он сам им не займется.

– Нелин, – продолжала Агнесса Сергеевна, – мы пережили страшные часы. Каждого долго опрашивали. Как вы могли привести в дом такого человека!? Разве его сравнишь с литератором.

Но он вам нравился. И не раз вы обращались к нему за помощью, – и Неля повесила трубку.

На работе к Неле отнеслись с сочувствием, а Юрий Антонович вызвался выступить ее защитником. Разобравшись со всеми тонкостями дела Нели, он успокоил ее, сказав, что услуги адвоката ей не понадобятся. Надо ждать суда. Через полгода прошел суд. В процессе судебного заседания Неля узнала, что револьвер был украден Лешей более десяти лет назад. Окончив десятый класс, он думал, как ему «отвертеться» от армии. Надумал прострелить себе ногу, поэтому решил украсть револьвер у соседа сержанта милиции. Из-за пристрастия к спиртному жена бросила соседа и он жил один. Одним утром Леша, найдя дома нераспечатанную бутылку портвейна, «опохмелил» содержимым соседа.

Сержант так напился, что упав головой на стол, захрапев, крепко уснул. Натянув на руки, заранее приготовленные резиновые перчатки, Леша выкрал из шкафа, куда пьяный сосед, не думая, при нем бросил револьвер. Ему даже не пришлось искать, куда милиционер кладет оружие. Затем Леша убежал к морю, там недалеко находилась свалка, и выкинул перчатки. Когда бежал к свалке, нечаянно задел барабан оружия. Из него выкатилась пуля. Он спешил. Подняв ее, он вместе с револьвером, обернув их тряпкой, зарыл все под деревом в саду. Сержанта уволили за халатное отношение к оружию, он не помнил, где его оставил. Ногу Леша не прострелил, стало страшно, а от армии все-таки с опозданием «отвертелся» Где бы он ни жил, револьвер с вставленной пулей на место, всегда был припрятан. Никто не знал, что у него хранится оружие. Скорее всего, пряча его в съемной квартире, он не заметил, как из барабана револьвера опять выкатилась пуля, затерявшаяся затем в складе его вещей. А Неля случайно ее нашла.

Бывшего мужа Нели за совершенное убийство, в котором он признался, приговорили к расстрелу. На вопрос: «почему он совершил такое преступление?». Нисколько, не смущаясь, заявил, что ненавидит эту власть – воров и негодяев. На суде «новая возлюбленная» Леши поведала Неле, что вплоть до ареста бывшего мужа, он все время беспокоился о Неле «как она сможет жить без него. Ей так нужна помощь» Значит он, ее Нелю, все-таки любил.

В день окончания суда, впервые за полгода почувствовала успокоение и равнодушие. В этот момент она попыталась вычеркнуть из памяти Лешу. Через год, после суда, помирилась с Ниной, признав, что была не права, упрекнув ту в «грехах» давно прошедших лет. Нина, со своей стороны, согласилась, что и она совершила своим походом в милицейское управление, не очень умный поступок. Конечно, надо было Нелю предупредить и даже пойти вместе. Но, она актриса, боялась, что «ее девочка» никогда не решится сделать заявление.

В общем, они обе виноваты, но ближе, ни у той, ни у другой – никого нет. А в то время обе были захлестнуты эмоциями, больше, чем разумом. Неля не то, что затаилась, она как-то сникла, замкнулась в себе. Затихла в проявлении своих чувств. Казалось, что безразличие ко всему, стало основной чертой ее характера. Почти на целое десятилетие, кроме работы, дома и посещений Нины ничем больше не интересовалась. После двух лет по окончании суда, ее внезапно разыскал Викинг. Предложил любую помощь. Резко оборвав его красноречие, Неля грубо заявила: «Я не нуждаюсь, ни в чьей помощи. Тем более в помощи твоей. От тебя, кроме предательства, я ничего не ожидаю.»

И все это десятилетие ей нет-нет виделись черты мужа, которые она никак не могла соединить в одно целое…

Так и текла ее размеренно-безраличная ко всему жизнь, в которой она больше не грезила о мужчине, созданном воображением юности. Уже не искала того, к которому можно было прислониться, ничего не делая. Но на исходе восьмидесятых годов начали происходить события, которые коренным образом изменили ее жизнь. Неожиданно для Нели знакомые ей люди, ранее и не помышлявшие о религии, потянулись в действующие храмы. Под влиянием приятельницы, когда-то устроившей ее на работу, вместе с ней пошла в храм.

Приятельница убедила Нелю, что там она сможет найти уверенность в себе и силы для существования. Только сын Божий может ей помочь найти гармонию и равновесие в жизни. Но в последний момент, уже переступив порог храма, чего-то испугалась и выбежала из него. Приятельница кинулась вдогонку за Нелей.

– Куда ты бежишь? – она схватила Нелю за руку.

– Не могу. Понимаешь, не могу. Это сидит внутри. Не могу предать Бога, в которого верила моя бабушка. Да и я атеистка. Что мне там делать?

Но Бог у нас один. А это сын Божий.

– Если так рассуждать, – размышляла вслух Неля, – то и мы дети божьи.

И она вспомнила, что Нина всегда противилась, как она говорила «церковным домыслам» Нет ни за что она больше не пойдет в церковь. И вспомнила еще, как много лет назад ходила и просила святую помочь ей с Викингом. Но та ничего не сделала.

– Да и не верю я в Бога, тем более в сына Божьего, – отвергнув все уговоры приятельницы, ушла прочь.

Сейчас, сидя перед зеркалом, Женщина ощущала радость от того, что в то время не поддалась настроению многих людей, и избегла их участи. Они считали себя, как им казалось, вернувшимися в лоно церкви. Она видела, как эти люди в той стране становились ненавистниками евреев, определяя себя истинно верующими, крестясь, когда надо и не надо, подчеркивая свою лояльность власти. Ведь и она могла стать такой, когда искала опору внутри себя. В то время ее удержал образ бабушки. Безграничную и бескорыстную ее любовь Женщина помнила всю свою жизнь. Бабушка за эту любовь никогда ничего не требовала взамен. И теперь понимает, что ее никто так не любил – ни мужчины, встречавшиеся на пути, ни родственники, ни самый близкий в ту пору человек – актриса.

А тогда шел конец восьмидесятых, когда растерянность и неопределенность, витавшие в воздухе, не давали другого решения в поисках душевного спокойствия, как обращения к религии. В этот самый момент опять перед ней появилась Двора «свиристелка», которую она видела всего один раз в начале 72 года. Неля увидела располневшую особу около сорока лет, с той же манерой щебетать, а не говорить. Двора Златкевич производила довольно странное впечатление.

На улице лето, более тридцати градусов тепла, а на гостье была одета кофта, глухо застегнутая на ряд пуговиц, с длинными рукавами и юбка чуть ли не до пят. На голове ее красовался огромный платок в виде тюрбана, под которым скрывались волосы.

– Вам не жарко в такой одежде, – спросила Неля. – Если хотите, я могу дать вам кофточку. Недавно купила. Еще ни разу не одевала. В ней будет прохладнее.

– Нет, не надо. Спасибо. А почему вы не отвечали на мои письма, – как бы ни желая продолжать разговор о кофточке, – перебила Нелю Двора.

– А я никаких писем не получала. Возможно, терялись в дороге, – в тоже время Неля хотела показать себя гостеприимной хозяйкой и она предложила Дворе вместе пообедать.

– Вы знаете, сумела достать свежайшего кролика, и его вкусно запекла, – похвасталась Неля. Но Двора, вежливо отказалась, сообщив, что не хочет огорчать хозяйку, мол, совсем недавно обедала, а кролика ей есть нельзя. Она, как и их бабушки, соблюдает традиции.

– Но это, же не свинина, я помню, что евреям свинину нельзя кушать, но сама ем. И ничего со мной не случилось.

И тут Двора перевела разговор. Начала рассказывать, почему оказалась в Москве. Она посланница Сохнута. Эта организация собирает евреев по всему миру. Неля никогда не слышала, и знать ей было неоткуда об этой организации.

– Вам надо ехать в Израиль, – прощебетала Двора. Что Вам здесь делать? Ни родственников, ни детей нет?

– Как нет?! – воскликнула Неля. – У меня здесь есть Нина. Я с ней всю свою сознательную жизнь прошла. Она мне заменила всех родственников. Ее сын, можно сказать, наш общий ребенок. – Словно, боясь не успеть, все рассказать, – торопливо говорила Неля. Она даже не подумала, что имя актрисы ничего не объясняет и ничего не значит для собеседницы.

– А что сейчас происходит в Москве, – продолжала настаивать на своем гостья. – Я не помню, чтобы в мое время так агрессивно, настойчиво и главное открыто проявлялось неприятие к нам. Нет, определенно вам здесь делать нечего. Вам никогда не дадут забыть, что вы еврейка.

– Да и это правда, – подумала про себя Неля. Несколько дней назад она, в который раз, повздорила с Ниной. Уже преклонного возраста актриса не преминула ей заметить, что евреи опять «греют руки» – и рестораны свои открывают, и магазины. Куда простому русскому человеку деваться?

– Прямо уж одни евреи, – огрызнулась Неля. А русским ничего не достается, – с сарказмом вопросила она.

– Ты знаешь, что я люблю евреев, поняв, что сказала не то, – стала оправдываться Нина. – Ты же знаешь – почти все мои друзья евреи. Да куда далеко ходить. Самый родной, самый близкий человек после Глебушки – ты.

Но Неля все, же не нашутку обиделась и несколько дней не общалась с Ниной. В такие моменты Неля почему-то начинала вспоминать замечания актрисы, услышанные еще в юности. И что евреи грязные и жадные, и много бед исходит от евреев, Всегда высказывания Нины заканчивались одними и теми же словами, что есть жиды, а есть евреи. Нелю это не касается. Потому что она еврейка. Слова Нины обижали Нелю, она переставала с ней видеться, а потом, вроде бы забывала и опять возвращалась к ней. Двора, не видя задумчивости Нели, продолжала ее убеждать в необходимости переезда в Израиль.

– Я сама вам сделаю вызов. Сама встречу и привезу к себе домой в Иерусалим. Поживете у меня, пока не определитесь.

– Ну, как я уеду, – упиралась Неля. – Мне уже много лет. Там, в Израиле, у меня никого нет. Ни друзей, ни родственников. Не знаю языка. Да и другими языками, кроме русского, не владею. Толком нет никакой специальности. Работа моя и здесь оказалась сплошной видимостью. А кому я там нужна. Тем более через тройку лет выйду на пенсию. Нет, такие эксперименты уже не для меня.

Двора поняла, что Неле трудно решиться на такой поступок, она просто не созрела для этого шага, ей и в голову не приходило, что можно уехать в другую страну. Страну, которая, вполне возможно, открыла бы ее саму для себя.

– Я завтра улетаю домой, в Иерусалим, – мягко произнесла Двора, ощущая, что все же каким-то образом заронила в Нелину душу зерна сомнений и надежд на непонятное будущее. – Через некоторое время, с божьей помощью, думаю снова приехать в Москву. На всякий случай оставляю вам свой адрес и телефон в Израиле. Я вам еще напишу, вполне возможно, и позвоню.

Не успел и след Дворы исчезнуть, как Неля приближалась к дому Нины. Еще стоя на пороге квартиры, она начала рассказывать актрисе о приглашении, перебраться в Израиль. Жить там.

– Ты, что на старости лет совсем рехнулась, – первое, что услышала от Нины. – Здесь твоя Родина. Твоя жизнь прошла в этой стране, а не в другой. Кто у тебя там? Дети, родственники? Никого. А здесь мы – твоя семья. Кому ты была нужна все эти годы? Никому – ни дяде, который, наверно, забыл, как тебя зовут. Нина хотела еще что-то сказать, но Неля перебила ее.

– Ничего он не забыл. Я с ним все годы встречаюсь. Езжу домой и с его женой в хороших отношениях, они очень тепло меня принимают. Правда не знают, что и с вами я все время вместе.

– Что-то никогда мне не говорила об этом. Да, ладно, тебе виднее – обиженно произнесла Нина. – И все равно ты никому не нужна была, – продолжила актриса, – ни кавалерам, которые бросали тебя. Ни мужу-преступнику. А здесь мы – твоя семья. Только мне и была нужна, потому что ты для меня все. Подумай своей непутевой башкой. Пора уже стать взрослым человеком. Все витаешь в облаках.

Неля подумала и решила, что Нина права. Действительно, что ей делать в Израиле. В Москве прожила долгую жизнь. Какая-никакая, но семья у нее есть. Но желание бабушки, вылившееся в слово Иерусалим, никогда не исчезало из памяти.

Вот и сейчас, сидя перед зеркалом, Женщина понимает, почему бабушка так мечтала об Иерусалиме. Потому что начинаешь любить этот неземной город, называемый Иерусалимом. И беременную луну, и месяц-конек, и звезды, похожие на огромные гроздья винограда, которые вот-вот упадут тебе в руки. И верблюжьи горбы-холмы, и чашу Мертвого моря, отражающуюся в безжалостных солнечных лучах, которые достигают твоего окна и говорят о начале нового дня. Дня твоего города, твоей земли, где днем луна и солнце могут противостоять, не мешая друг другу. Земли знающей заботы и трудности, радости и веселья, войны и мир, потери и приобретения. И мчишься в этот город, куда бы ни уезжала, понимая, что привязалась нему навсегда. Именно в нем живут те, кто дорог и близок тебе, а главное твой Бог и твоей бабушки, позвавший сюда.

А тогда стояло начало лета 1989 года. Двора вновь появилась в Москве. Как и полтора года назад, она приехала к Неле, но уже с вызовым на проживание в Израиле. Казалось, что за прошедшее время Двора забыла о ней, никаких вестей (ни звонков, ни писем) от нее не было. Неля продолжала свое серое существование, а иначе ее состояние никак назвать было нельзя, какое Двора застала в предыдущее посещение. Также по-прежнему, она продолжала ссориться с Ниной. После каждой ссоры покидала подругу, но потом мирилась, и отношения вновь восстанавливались между ними.

В теперешнюю встречу с Дворой ее отношение к переезду в Израиль резко изменилось. Неле, как когда-то в детстве, пришлось столкнуться не только с неприятием ее еврейской внешности, но и происхождения. Так скрываемые раньше антиеврейские выпады, стали открытыми и не преследовались властями. Ей стало страшно. Страшно не от того, что пропали продукты в магазинах, а от того, что ее могут убить. Ведь совсем недавно месяц назад ее, 50-летнюю женщину избили в подъезде элитного дома, и никто не пришел на помощь. В синяках и кровяных подтеках сумела вырваться из рук пьяного охранника, кричавшего ей вслед: «Наконец-то пришло время расправиться с жидами. Сейчас убежала. Потом прикончим»

Ушибы и ссадины подтвердили в поликлинике. В милиции заявление о побоях не взяли. Сказали, что должна обращаться в суд. Оказалось, что в суде, без открытия дела в милиции, никто ее заявление рассматривать не станет. Да и многие знакомые, словно сорвавшись с цепи, бросились уезжать за пределы. Поэтому новое появление Дворы в своей жизни приняла с радостью и согласием на отъезд в Израиль. С Ниной находилась в очередной ссоре, о своем решении, кроме дяди, никому сообщать не стала. Тот, таким выбором племянницы, был недоволен и тоже перестал с ней общаться. За три месяца до окончания оформления документов уволилась с работы, объяснив причину выдумкой о предложении выйти замуж и быть на содержании мужа.

Для того, чтобы продержатся до отъезда, выкупить билет на самолет и не «думать, где взять средства» Двора ей оставила значительную сумму в рублях. Ведь, кто покидал страну, с них требовали плату за отказ от гражданства. Так же необходимо было внести деньги за ремонт оставляемого жилья. Расходы выливались в крупную сумму, которой у Нели не было. Это Двора посоветовала уволиться с работы, чтобы спокойно готовиться к отъезду. Соседи по коммунальной квартире никак не могли понять, почему Неля стала распродавать вещи, мебель и прочую утварь. Им она также поведала о «своем замужестве». Жених настолько состоятельный человек, что из ее «барахла» ничего не понадобится. И «барахло» пошло нарасхват. Каждый хотел что-то купить у нее, тем более продавала очень дешево, лишь бы поскорее от всего избавиться и получить деньги.

Неля улетела в Израиль, не попрощавшись с Ниной, с двумя чемоданами. Пересылка багажа из Москвы в то время была отменена. Двора встретила ее и поселила у себя, где Неля и прожила чуть более года. Все Неле казалось странным в образе жизни Дворы и ее семьи. С каждым днем она чувствовала, что климат для нее невыносим, что очень тоскует по Москве и по Нине. Дворе ничего не говорила, но раздражение захлестывало Нелю. После окончания полугодового пособия, занялась поисками работы. Масса людей «огромным вихрем внеслась» в страну и найти какую-нибудь работу, казалось невыполнимой задачей.

Ее последняя профессия – машинистки – никому не требовалась. Как работать на компьютере – она не имела никакого представления. Да и знания нового языка у нее и вовсе не было. И находиться на иждивении семьи Дворы становилось все стыднее. Когда же нашла место уборщицы в частном доме, была несказанно рада такому везению. Старалась все делать добросовестно и тщательно, чтобы понравиться хозяевам. И преуспела, ее стали рекомендовать в другие дома. Через некоторое время Двора добилась для Нели социального жилья, маленькой комнаты. Главное недалеко от своего дома.

Но неодолимое желание вернуться в Москву, не оставляло Нелю в покое. Через два года тяжелого труда, собрав нужную сумму, ринулась в Москву. Хотела понять, так ли необходим был ее отъезд из страны, в которой прожила почти всю свою жизнь, познала горечь утраты близких людей, неудачи, но и радость, и счастье. Взяла билет на месяц, но через 10 дней почувствовала, что больше не хочет находиться в чужом теперь для нее городе и даже чужой стране. Безлюдный, город обволакивало не только серое небо, но и серые замкнутые озлобленные лица людей, встречающихся ей на улице.

Заплатив штраф за изменение даты полета, Неля вернулась в Иерусалим. Хозяева были рады, что она так быстро вернулась. Кроме того, ей начали платить пособие. В общем, она поняла, что судьбой своей довольна и первое о чем попросила Двору – устроить ее на курсы по изучению иудаизма.

– Лучше начни с посещения занятий по Торе, – проговорила Двора.

Изучая постулаты Торы Неля, наконец, почувствовала, что там говорится о ней и для нее. И больше ей не казалось, что она никчемная и никому не нужная. Ушло куда-то ощущение «своей неполноценности». Еще в те далекие годы, впервые прикоснувшись к изучению великой книги, она поняла, что люди, искренне исповедующие заповеди Всевышнего, не предадут и не унизят.

За эти двадцать лет Женщина не стала ортодоксально религиозным человеком. Хотя главные заветы – праздники и субботу, соблюдала. Здесь она ощутила свой дом.

Вся жизнь Женщины прошла перед ее глазами. Она продолжала сидеть в кресле, взор, устремленный поверх зеркала, неожиданно выхватил висящую на стене шестиконечную звезду. В лучах звезды, сверкая на солнце, купались аметисты. Внутрь украшения было вделано серебряное плато с вырезанной на нем буквами на иврите молитвы благословения дома. Столь многозначительный подарок был сделан руками Дворы. И в свое время был преподнесен на юбилей Женщины.

Она отвлеклась от своих мыслей, посмотрела на часы и поняла, что уже пора идти в синагогу, начинался праздник Судного дня. Как и в те далекие времена, когда жила в другой стране, она молельный дом не посещала. Но, раз в году, в день покаяний, словно боясь Всевышнего, обязательно находилась там. И вместе со всеми просила у Бога прощение за свершенные и несовершенные грехи.

И сейчас Женщину осенило, что ее Душа – это она сама. И что все разногласия с Душой происходили из ее разногласий с самой с собой, когда ее охватывало ощущение недовольства собой, даже ненависть к самой себе. Наконец-то она сделала необходимые шаги к своей Душе. В этих своих раскаяниях она искренне просила Всевышнего о прощении, читая псалом Давида, в котором говорилось, что «счастлив тот, чье преступление прощено. Чей грех закрыт (прощен)» и что «счастлив человек, которому Господь не вменяет вины (его) и в чьем духе нет лжи»

Да, она испытывала вину за не сложившуюся судьбу мужа и плачевный исход его жизни. Но, впервые, она также просила Господа, чтобы и его грех был прощен, потому что в этом грехе есть и ее вина. Раскаиваясь и вымаливая у Бога прощение, она почувствовала облегчение Души. Сейчас все печали и грусти, отягчавшие ее столь долгие годы, исчезали и появлялись спокойствие и умиротворенность. Наконец-то, она избавилась от обличающего, звучавшего в ней, голоса мужа. Он умолк и исчез.

Также она поняла – чтобы начать новую жизнь, надо вернуться к своему прошлому. И что только, благодаря этому, настоящее и будущее смогут укрепиться, обрести долгожданный покой. А также она поняла, что все зеленые пастбища будущего, уже находились в ее выздоравливающей Душе, жаждущей гармонии, веры, покоя, соучастия, преданности. Предавая саму себя, она присоединялась к тем, кто не хотел ничего помнить о себе. И что только память и осознание себя и своего прошлого даруют ощущение силы, становятся своеобразным стержнем, так необходимым для выживания в этом мире. Но не давала покоя и мысль – почему во всех обращениях к Всевышнему, молящиеся не говорят «Я», а только «Мы». «Мы виновными были, изменяли, обирали, порочили, поступали криводушно и преступно, злоумышляли, хищничествовали, возводили ложь, давали дурные советы, лгали… Что нам сказать перед Тобою, восседающий в высотах, и что нам поведать пред Тобою?… Ведь все сокрытое и явное Ты знаешь. Помяни нас к жизни, Царь, благоволящий к жизни, и впиши нас в книгу жизни ради Тебя Самого, Бог жизни» Так эта молитва обо всех и обо мне. Может, в этом и есть истина, что евреи, открываясь перед Богом – все пороки мира стараются взять на себя. Может быть, и в самом деле, если бы мы все вместе отвечали за одного, то не было бы в мире места для предательства, лицемерия, жажды обогащения. Скорее всего, еврей – это не состояние крови, а состояние духа, который удерживает нас на этой земле.

Еще она стала размышлять о бессмертии. В чем же оно кроется? Многие владыки хотели обессмертить себя, строя пирамиды, мавзолеи. Их бальзамировали, мумии египетских фараонов находили через тысячелетия. Да и в более поздние времена – высохшие загримированные тела других правителей становились для людей идолами.

– Мертвецы так и не распознали тайны, скорее магии, которой владел еврейский народ, – думала Женщина, находясь в синагоге. – Несколько букв алфавита, некоторые из которых двойные, будто созданные для поддержки и упрочения друг друга, складывались в слова, записанные в свитки. В свитках была заключена загадочность этих слов, существующих тысячелетиями. В них был заложен уклад жизни, которая не переставала гореть и светится.

Женщина почувствовала себя частью, вернее крупинкой этого народа. Так же, как он, она была избрана Богом. Когда-то шатры праотца Авраама по дороге в Хеврон были раскинуты недалеко от ее нынешнего дома. И всем существом ощутила некую связь, исходящую от этой земли и неба, окружавших когда-то праотца, а теперь и ее. И вновь зеленые пастбища отворились перед ней своими бесконечными просторами, и она девочка – подросток вместе с другими своими соплеменниками под водительством Патриарха Авраама, двигалась к земле Кнаана, обещанной Богом.

Content

Инна Хаимова
Скитания души и ее осколки

Осколок первый

Осколок второй

Осколок третий