Н. Д. Парыгина

Что сердцу дорого

1

Ждет или не ждет?

Обласканное нежарким осенним солнцем, за окном вагона тянется жнивье. А вот промелькнул черный квадрат свежевспаханной зяби. И вдруг все скрылось за придорожной порослью молодых деревьев.

В невольном соседстве стояли тут мрачноватые равнодушные ели, и робкие березки с наполовину облетевшей листвой, и неприхотливые тополя. Кокетливые рябины дразнились красными гроздьями ягод. Но особенно хороши были клены. Их зубчатые листья — желтые, багряные, коричневые — летели мимо, словно стаи больших пестрых бабочек.

Ждет или…

Вадим сидел прямо, положив на столик большие, сплетенные в пальцах руки. Его удлиненное худощавое лицо было неподвижно, но выражение глубоких светло-карих глаз сменялось так же быстро, как осенние пейзажи за окном.

«Соня, моя Соня», — мысленно повторял Вадим.

Разве справедливо, чтобы человека, который четыре года прослужил в армии, никто не ждал? Тогда зачем бы ехать сюда? Ведь приятели-дальневосточники уговаривали его остаться. Один звал в Хабаровск, другой в леспромхоз. Да и самому Вадиму полюбился этот край. Нет, если бы не Соня…

— Товарищ солдат, не поможете мне?

Вадим вздрогнул. Очень полная соседка не могла закрыть очень полный чемодан. Вадим положил на крышку чемодана сильные руки, принажал, крышка заскрипела, но подалась. Женщина защелкнула замки.

— Спасибо. Вы не до Харькова?

— Нет, мне ближе.

Вадим оперся руками о столик и, чуть пригнувшись, стал глядеть в окно. Поезд ровно постукивал на стыках. И спешил как будто, а все же шел нестерпимо медленно. Кажется, предыдущие шесть суток пути не были такими долгими, как эти четыре часа от Москвы.

Сеют озимые… Две березы стоят рядом среди поля, сплелись ветками, точно сестры, и трактор осторожно огибает их. Грачи бойко прыгают на поле, клюют что-то. Ровным строем уходят на край земли, к голубому небосводу ажурные мачты высоковольтной передачи…

Странно, что Вадим робеет перед Соней. Перед голубоглазой девочкой с косичками, ученицей девятого класса, которая по-соседски проводила его на вокзал и даже поцеловала. Смешно так поцеловала: обняла за шею и потянулась к его лицу, а он не сразу догадался нагнуться. Такой и запомнил ее Вадим. Отважной, ласковой и смущенной. Полуребенком-полудевушкой.

Она писала Вадиму письма. Не часто писала. Через тысячи километров шли к Вадиму эти письма, тем более желанные, что ни от кого другого он не получал вестей.

«От невесты?» — спросил однажды Павел Грачев, новый друг Вадима. Вопрос показался Вадиму забавным. Соня — невеста? А Павел не отстал: что пишет, какая из себя, сколько лет. Этот разговор случился в первый год их армейской жизни, Соне тогда было всего шестнадцать. «Порядок! Вернешься — ей двадцать, в самый раз и поженитесь», — предсказал Павел.

Солдаты часто заводили разговоры о том, как вернутся домой, к матерям, к невестам, как сыграют свадьбу и по-хорошему заживут семьей. Ни одного близкого человека не осталось у Вадима дома, и самый дом он продал перед отъездом. Но Соня… Ей уже двадцать. И все четыре года она писала Вадиму. Почему бы им в самом деле не пожениться?

А поезд все несется вперед, погромыхивая на стыках, поезд везет беспокойных и равнодушных, опечаленных разлукой и жаждущих встречи, деловитых командировочных и счастливых отпускников, утомленных путешествием стариков и жадно льнущих к окнам подростков. Чуть покачивается вагон, и остаются позади деревеньки, пригорки, поля с высокими скирдами соломы, небольшая извилистая речка со склонившимися над водой ивами, и снова пестрый ровный строй деревьев заслоняет собой мир.

И вдруг вынырнули из-за леса пригородные постройки. Какие-то склады, домишки, огороды.

«Сейчас будет мост», — подумал Вадим, и через минуту в самом деле замелькали перед его глазами массивные клепаные переплеты моста, повисшего над небольшой и довольно грязной речкой. Справа за речкой открылся город.

Из окна вагона он казался просто обширным скоплением больших и малых домов, разделенных кое-где полосками деревьев, возвышающимися трубами котельных и стрелами строительных кранов. «Вот я и вернулся», — подумал Вадим и почувствовал, что не ради Сони, не ради одной Сони приехал сюда. Вместе с детством и юностью оставалась здесь частица его души. Пусть нелегкое было детство — от этого оно не кажется менее дорогим. С неодолимой властью зовут, тянут человека родные места, и даже в грусти светлым и желанным бывает свидание с ними.

2

— Встречает кто? — спросил проводник, когда Вадим с вещевым мешком за плечами и с чемоданом в руке сошел со ступенек вагона.

— Некому, — коротко отозвался Вадим.

— Что ж так? — с упреком заметил проводник.

Вадим поспешно отошел от вагона, поставил чемодан на перрон и огляделся.

Других встречали. Парень с букетом цветов в руке, приняв у девушки чемодан, бережно помог сойти ей самой. Женщина обнимала немолодого мужчину, он гладил ее по голове, а девочка лет восьми, припрыгивая от нетерпения, спрашивала: «Папа, привез? Привез?» «Привез», — сказал мужчина, и они пошли все трое, дружные и счастливые. Вадим смотрел им вслед и чего-то ждал, хотя ждать было глупо: ведь он не дал телеграммы, и Соня не знала, когда именно он приедет. Осмыслив, наконец, эту истину, Вадим поднял чемодан и направился к трамвайной остановке.

На привокзальной площади ничего не изменилось. Те же голубые ларьки, тот же сквер в осеннем уборе, те же трамваи описывают кольцо. «Куда же идти?..» — растерянно подумал Вадим. Раньше, если спрашивали, куда он едет, Вадим называл город, и все было ясно. Теперь предстояло определить улицу и дом.

«А что, если прямо к Соне?» — испытывая себя на храбрость, подумал Вадим. Но тут же отступил. Нет, немыслимо. Неизвестно, что думает о нем Соня. К тому же она живет с теткой, а тетка есть тетка, само слово-то какое холодное… Надо где-то остановиться.

Как случилось, что у него не осталось друзей? Наверное, потому, что бросил школу. Школьных друзей растерял, на заводе не успел ни с кем по-настоящему сблизиться…

Разве попытаться к Аркадию Рогачеву? Квартира у них хорошая, приютят на несколько дней, а потом можно будет что-нибудь придумать. Конечно, самое лучшее — к Аркадию. Они не переписывались, но ведь не клочком же бумаги измеряется старая дружба. А в школе они были настоящими друзьями. Их в учительскую вызывали вместе даже тогда, когда уличить в очередном озорстве удавалось только одного. Ох, и вытворяли же они…

Вадим улыбнулся, вспомнив былые проказы, но тут же улыбка погасла от какого-то неловкого, стесняющего душу чувства. Это чувство было поздно осознанной виной перед матерью.

Вадиму было десять лет, когда он, проводив отца на фронт, возвращался с матерью с вокзала. Вот с этого самого вокзала. Только тогда поезд уходил ночью, все вокруг было черно, и мать все время спотыкалась, наверное, от непривычки к затемненным, без единого огонька улицам.

С тех пор трудно жилось Вадиму и его матери, как и всем в войну. Мать приходила с завода усталая, почерневшая и, едва переступив порог, тихо и робко спрашивала: «Писем нет?» И только в те дни, когда получали от отца письмо, оживала и молодела.

Все письма Вадим распечатывал первым. И тот роковой конверт с похоронной он тоже распечатал первым и целую неделю не решался отдать матери.

Горе придавило ее. Она сгорбилась, поседела, сделалась равнодушной ко всему, даже к сыну. А Вадим стал хуже учиться, курил, досаждал учителям дерзкими проделками. Мать часто вызывали в школу. «Ну что я могу с тобой сделать, что?» — беспомощно спрашивала она и плакала. В такие минуты он жалел мать, обещал исправиться. Но вскоре все начиналось сызнова.

После очередной неприятности в школе и тяжелого разговора с матерью Вадим бросил учебу и пошел работать. Мать часто болела. Вадим стал сердечнее, оберегал ее от волнений, помогал по дому. Но все труднее дышала мать, все больше слабела. За год до того, как Вадима призвали в армию, она умерла. И только после ее смерти понял Вадим, как близка и дорога была она ему.

По-разному сложилась у Вадима и у Аркадия жизнь. И характерами вышли они разные. Вадим посерьезнел, стал тяжеловат на подъем, даже танцевать не научился, любил читать и много размышлял. Аркадий перед разлукой оставался по-мальчишески живым и веселым. Каков-то он теперь?

От вокзала до дома, где жил Аркадий, было довольно далеко. Трамвай шел узкой и очень старой улицей. Разделенные заборами, стояли в ряд невысокие, потемневшие от времени, но крепкие еще домики. Вот поднялось между ними четырехэтажное кирпичное здание с большими светлыми окнами и с балконами. Еще такое же. Снова мелкие деревянные домишки, рубленные, быть может, в прошлом веке. А вот стройка. Вырос пока только первый этаж. Кран осторожно подает каменщикам люльку с кирпичом.

На крутом повороте Вадим увидел на мгновение широкую асфальтированную дорогу, круто поднимавшуюся вдаль, стройный ряд тополей и каштанов, и за их густой, пропыленной и поблекшей зеленью — двухэтажные и трехэтажные дома. Это был уже центр города. На следующей остановке сходить.

«Дома ли?» — с тревогой подумал Вадим, поднимаясь по знакомой полутемной лестнице. Но едва он нажал кнопку звонка, как послышались шаги, и, распахнув дверь, сам Аркадий предстал перед ним. Несколько секунд — но обоим показалось — долго — они стояли, пытливо и вопросительно глядя друг на друга, точно незнакомые.

— Вадька! — воскликнул наконец Аркадий. — Ты?!

В голосе друга Вадиму почудилось веселое удивление. «Прежний», — подумал Вадим, и ему самому сделалось легко и весело.

— Не ожидал? — спросил он.

— Да проходи, что ты остановился в дверях! Отслужил? Прямо с вокзала?

— Ну, здравствуй, — с некоторой торжественностью проговорил Вадим, поставив чемодан и протягивая хозяину руку.

Аркадий чуть поморщился от энергичного рукопожатия.

— Здоров стал. А длинен до чего!

— Рос, не ленился, — улыбнулся Вадим. — Дома-то есть кто?

— Я один.

Вадим снял рюкзак, поставил на чемодан и заглянул в комнату.

— Вон как вы теперь живете.

— Да. Не то, что на старой квартире, правда? — с невольным хвастовством спросил Аркадий.

— Куда там!

Большая комната казалась тесной от обилия вещей. Почти треть ее занимал рояль, хотя — Вадим знал — ни Аркадий, ни его родители не играли. Над диваном спускался до полу дорогой ковер. Круглый стол был накрыт какой-то старинной бархатной скатертью, на мягких креслах — чистые, искусно вышитые крестом полотняные чехлы, вдоль одной стены — приземистые вместительные шкафы с полками, сплошь уставленными томами подписных изданий.

«Не останусь я тут», — подумал Вадим, почувствовавший себя от этой неожиданной роскоши как-то стесненно.

— Проходи сюда, — пригласил Аркадий в другую комнату.

Спущенная шелковая штора смягчала солнечный свет, придавая комнате очень уютный вид. Огромный фикус широко раскинул ветки. Мебель блестела новенькой полировкой. Из этой комнаты дверь вела еще в третью — спальню.

— Вот так и живу, — самодовольно проговорил Аркадий. — А главное — один.

— Один? — недоверчиво переспросил Вадим.

— Угу. Сторожем. Предки уехали в Воркуту за длинными рублями, а меня оставили квартиру караулить. Платят пятьсот гульденов в месяц.

— За такую квартирку с тебя надо пятьсот брать.

— С меня не возьмешь, — засмеялся Аркадий. — Гол, как сокол.

— А убирает кто же?

— Домработница приходит. А так — сам себе хозяин, вот что приятно.

— Щедрый, выходит, стал у тебя папаша?

— Черта с два. Еще скупее, чем раньше. В трамвае копейку переплатит — ночь не спит. А стипендию мне вынужден платить: боится, как бы я не размотал все это барахло. Взял слово, что буду беречь вещи и учиться. И к тому же мамаша посодействовала: «Мальчик должен жить прилично». — Аркадий так похоже, растягивая слова и томно опустив глаза, скопировал мать, что Вадим засмеялся.

— Все такая же?

Аркадий сразу понял вопрос. У его матери была одна слабость, над которой подшучивал чуть ли не весь город.

— Такая же, — он безнадежно махнул рукой. — Отец лысый давно, а она все ревнует его к каждому столбу. На работу провожала и встречала, пока не уехали. Летом приезжали в отпуск — по пятам ходила. Теперь, поди, вся Воркута обхохоталась над ними. Умыться хочешь? Заходи сюда, а я сейчас чай поставлю. Недавно газ провели.

У Вадима потеплело на сердце от гостеприимства товарища, и он почувствовал себя немного виноватым перед ним.

— Все собирался тебе написать, — сказал он, — да как-то не получилось.

— Я и сам писать не люблю, — беззаботно заметил Аркадий. — Валяй, мойся.

— Тебя-то в армию из-за ноги не взяли? — спросил Вадим, с удовольствием плескаясь под краном.

— Да. Спасибо этому охотнику, что подстрелил меня тогда. Сколько лет клял его, а теперь благодарю. Не люблю жить по команде. А хромаю чуть-чуть, почти незаметно. Девочки меня все равно любят, отбою нет. Ну, ты посиди, надо в магазин сбегать.

— Пойдем вместе, — возразил Вадим.

Стол сервировали наскоро и по-холостяцки: бутылка водки, банка килек, огурцы, соль, черный хлеб, нарезанный толстыми ломтями.

— Ну, с приездом, — проговорил Аркадий, поднимая рюмку.

Выпили, закусили.

— Рассказывай, как жил, что видел, — начал Аркадий.

— Что рассказывать. Одно слово: служил. Места красивые на Дальнем Востоке. Остаться даже хотел там.

— Что ж не остался?

— В родные края потянуло. Так ты учишься? — помолчав, спросил Вадим.

— Нет. Какой толк? Кончают десятилетку и идут каменщиками на стройку. Дикость!

— А как же отец?..

— Отцу написал, что учусь, раз уж у него такая блажь.

— Значит, работаешь?

— Тоже нет. Давай долью, — предложил Аркадий, берясь за бутылку.

— Спасибо, не надо, — возразил Вадим, решительно отодвигая рюмку. — Нельзя мне.

— Брось.

— Нет, не могу. Ты выпей один. У меня еще дело одно, понимаешь…

— Вот как? Ладно, вольному воля.

Аркадий залпом опорожнил рюмку, заметно опьянел.

— Работал контролером на заводе, попал под сокращение. Третий месяц сижу на этой несчастной отцовской полтысяче. Не хочется без разбора совать шею в петлю, а подходящего ничего нет.

— Не скучно без дела-то?

— Скучно. И на работе скучно, и без работы. Не удалась мне жизнь…

«Прикидывается?» — подумал Вадим и пристально посмотрел на друга.

Нет, не прежним выглядел Аркадий. Раньше времени поредели красивые вьющиеся волосы, две залысины заметно выделяются надо лбом. Брезгливо опустились углы рта. Беспокойно, угрюмо и как будто неуверенно глядят черные цыганские глаза.

— Тебе-то не удалась? Все условия: и учиться можешь, и что хочешь… — начал было Вадим.

Аркадий не слушал и грустил, похоже, искренне. «Может, потому и не удалась тебе жизнь, что все имел», — подумал Вадим.

— Жениться-то не думаешь?

Аркадий долго и странно посмотрел на друга, точно хотел открыться в чем-то, но вместо этого снова потянулся к бутылке и резко бросил:

— Нет, не думаю. — Он жадно выпил. — Можно и без этого прожить. Есть такие девочки… Я тебя познакомлю.

Вадим вдруг почувствовал, что Аркадий пьян. И что вовсе они не друзья — чужие, разные люди, которые когда-то давно были мальчишками. Хорошими, хоть и озорными, мальчишками. Ему стало жаль прошлого.

— Я пойду, — сказал Вадим и встал.

Аркадий поймал его за руку, усадил снова.

— К девчонке? Брось. Подождет. Ты думаешь — это любовь? Я сам так думал. Никакая не любовь, обман все. Женятся, разводятся… Или грызутся всю жизнь, как мои предки.

— Не все так, — возразил Вадим. — Может, ты ее не знал, любви…

— А ты — знал?

Вопрос прозвучал завистливо, почти зло. Вадим не ответил.

— Ну, спасибо тебе, — сказал он. — Мне пора.

— Ладно, иди, — согласился Аркадий. — Жить будешь у меня.

— Не беспокойся, — сухо сказал Вадим. — Я устроюсь, у меня тут знакомые.

— А я кто? — обиделся Аркадий. — Я тебе не друг?

Аркадий сделался приветлив, от души упрашивал Вадима остаться у него. Вадим подивился, как быстро меняется его настроение. Потом подумал, что Аркадию, наверное, очень одиноко в этой богатой квартире, и сдался.

— Ладно, — сказал он, — несколько дней поживу. Устроюсь на работу — перейду в общежитие.

Аркадий обрадовался.

— Давно бы так. Ты что ж, в солдатском и пойдешь? Постой, хоть одеколоном побрызгаю. Не имеет значения? Чудак! Для девчонок только это и имеет значение. Ну-ну, не хмурься. Твоя — не такая, как все, особенная, как же!.. Ступай. Желаю успеха!

3

«Да, особенная», — мысленно продолжал Вадим разговор с Аркадием, быстро вышагивая своими длинными ногами по родной улице.

Она не изменилась, эта просторная окраинная улица с деревянными подгнившими тротуарами и засохшей на дороге грязью. Освещенная осенним солнцем, она тиха и пустынна, ни одного прохожего, только две девочки у края дороги играют в классы.

Вадим невольно ускорил шаги, увидев низенький, вросший в землю домик, над которым раскинул ветви высокий тополь. От этого тополя в комнате всегда было полутемно. У ворот еще стояла покосившаяся скамейка — мать любила сидеть здесь по вечерам. Вадим представил ее себе, худую, сутулую, в темном платье, и на миг даже мелькнула нелепая мысль: вдруг появится сейчас из ворот? Захотелось войти в дом, но он тут же раздумал. Зачем? Незнакомые занавески висят на окнах, чужие люди живут теперь под этой крышей…

Он прошел еще немного и остановился перед другим домом, который был выше, новее и крепче. Здесь жила Соня.

Вместе с теткой она переехала сюда незадолго до призыва его в армию. Однажды, возвращаясь с работы, Вадим увидел грузовую машину с вещами. Худенькая девушка и какая-то немолодая женщина беспомощно возились с диваном, не зная, как снять его с машины, а шофер сидел на обочине канавы и, отвернувшись, курил.

Вадим подошел, молча помог сгрузить и внести в комнату вещи.

Так они познакомились.

Домой к Соне Вадим почти никогда не заходил, его стесняла угрюмоватая старая дева, Сонина тетка, но по вечерам они иногда сидели вдвоем на скамеечке или шли прогуляться. Соня была не по годам серьезна, и темы разговоров все выбирала высокие: о подвигах, о смерти, о любви. Вадим сначала посмеивался над неоперившейся ее мудростью, а потом как-то незаметно стал относиться к Соне по-иному, скучал без нее и сам назначал свидания.

Но никогда еще он не волновался перед встречей с нею так, как сейчас. Даже не решился сразу войти в дом, а помедлил, глядя в окна.

Окна были закрыты, и сквозь тюлевые шторы ничего нельзя было рассмотреть. Вадим осторожно повернул кольцо калитки, миновал заросший травою дворик и с сильно бьющимся сердцем поднялся по ступенькам крыльца. Не успел он взяться за ручку, как дверь отворилась изнутри.

— Ва-дим! — нараспев сказала Соня.

На матово-бледном лице ее круто выгнулись дуги бровей, и из-под них растерянно, смущенно и радостно глядели большие голубые глаза. «Ждала», — мелькнула мысль у Вадима. Он молча обнял ее за худенькие плечи и, пригнувшись, поцеловал. Соня вспыхнула и отстранилась.

— Приехал? — сказала она, как будто еще сомневалась в этом.

— Только сегодня, — счастливо улыбаясь, ответил Вадим.

Соня стояла перед ним — тоненькая, стройная, в простом синем платье с горошинами и в ситцевой косынке, из-под которой выглядывали крупные завитки золотистых волос. «Обрезала косы», — подумал Вадим.

— Что же мы стоим? Идем в комнату, — Соня взяла его за руку.

— Ты куда-то собралась?

— На работу. Я во вторую смену. Но можно еще задержаться минут на десять.

У Вадима обиженно дрогнули губы. Он молчал, пораженный такой несправедливостью. Десять минут. После четырех лет разлуки!

— Неужели ты…

— Но ведь я задержу весь цех, Вадим.

Ему стало легче. Соня не виновата. Нельзя же, в самом деле, срывать работу всего цеха. Без нее, видно, там не обойтись… Кем она работает? Да, она писала: формовщицей.

— Я провожу тебя, — предложил Вадим.

Он шел, держа Соню под руку, и это было так необычно, ново и хорошо, что хотелось идти бесконечно. Но трамвайная остановка была уже рядом, и через минуту они с трудом втиснулись в переполненный вагон.

Вадим стоял, упершись одной рукой в вагонную стенку и отставив другую, чтобы уберечь Соню от натиска пассажиров. Она усмехнулась, заметив его заботливость.

— Придется тебе каждый день провожать меня на работу, а то раздавят.

— Ладно, буду каждый день, — согласился он.

Все-таки это было не то. Соня казалась слишком спокойной. И оба они говорили какие-то ненужные, малозначащие слова. Трамвайный вагон — не совсем подходящее место для объяснений в любви, но… Но могла она хотя бы поглядеть иначе. А она смотрела на него, как на всех: так же ясно и спокойно.

— Ты не рада? — тихо, с упреком проговорил Вадим.

— Конечно, рада, — возразила она, мягко улыбнувшись.

Вадим близко видел маленький ярко-алый рот с чуть приподнятой верхней губкой, прямой нос с просвечивающими тонкими ноздрями, длинные ресницы. Ему хотелось целовать ее нежные виски, чистый лоб, щеки, и он целовал бы, забыв про народ, если б только не боялся самой Сони.

А она задавала вопросы, как ему казалось, оскорбительные в эти первые минуты их встречи своей обыденностью. Тепло ли на Дальнем Востоке? Как он устроился с квартирой? Куда думает поступить на работу? Все-таки Вадим отвечал. И даже заинтересовался, когда Соня сказала, что у них в цехе нужны литейщики.

— А что это за цех? — спросил он.

— Цех точного литья, — пояснила Соня. — Отливаем детали для мотоциклов и швейных машин. Вообще, у нас интересно. Нет, я лучше тебе не буду рассказывать, сам увидишь. Вот мы и приехали.

На этой остановке вагон почти совсем опустел. С трамваев, с автобусов, со всех четырех концов перекрещивающихся улиц шли люди к заводу. И таким оживленным и напористым был этот людской поток, что Вадиму захотелось вот сейчас же, немедленно стать его частицей и войти в одну из многочисленных дверей проходной.

— Ты точно знаешь, что нужны литейщики? — спросил он Соню.

— Точно. До свидания, Вадим, — Соня протянула руку, и Вадим надолго задержал ее в своей широкой грубоватой ладони. — Приходи завтра, — добавила Соня, почувствовав, что он как будто чего-то ждет от нее.

— А сегодня?

— Так я ведь в полночь кончаю.

— Да, правда. Ну, ладно, тогда — завтра.

— Проходите, чего стали на дороге, — зашумели на них.

Вадим отодвинулся в сторону, а Соню подхватил людской поток, и она исчезла вместе с другими в проходной. Ушла, оставив его одного. Милая, непонятная Соня. Говорит — рада. Так ли?

Вадим не спешил возвращаться к Аркадию и долго бродил по городу — уже не солдат, но еще не рабочий, просто человек, свободный пока от всяких забот. С детства знакомые улицы, дома, перекрестки были по-новому дороги ему, и в душе росло какое-то светлое чувство, в котором слились и радость возвращения в родной город, и любовь к Соне, и ощущение этой свободы.

Солнце село. Над городом быстро сгущались синие сумерки. Вадим шел по Советской улице. Это была одна из центральных улиц, но дневное оживление уже спадало и здесь: реже ходили трамваи и автомашины, реже встречались прохожие и глуше звучали их голоса. В витринах магазинов и в окнах домов вспыхивали первые огни.

На перекрестке Вадим остановился, очарованный неожиданно открывшейся перед ним картиной. Знакомая, ничем в другое время не примечательная улица, уходила вдаль. Но сейчас дома совсем исчезли в вечерней синеве, и только тополя тянулись по обеим сторонам прямой, бесконечной аллеей до самого горизонта, сиявшего огневыми красками заката.

Вадим пошел навстречу этому многоцветному краю неба, но пламя заката опускалось все ниже и ниже, на глазах меркло и исчезало. Густая живописная аллея вблизи распалась на отдельные, далеко стоящие один от другого тополя, в которых негде было спрятаться темным силуэтам старых одноэтажных домов с закрытыми кое-где ставнями.

Вадим снова подумал о Соне, об их короткой встрече. Все вышло совсем не так, как он представлял себе. Но нет, он просто чудак, какая может быть встреча, если Соня спешила на завод? Все-таки она обрадовалась. И звала работать в свой цех. Значит, ей не все равно, где он будет работать. Нет, конечно, не все равно. Она хочет, чтобы они работали вместе, в одном цехе. Очень хорошо! Сегодня же… Нет, сегодня уже поздно. Завтра он устроится на завод. И эта проходная больше не разделит его с Соней.

— Все будет хорошо, Соня, — вслух подумал Вадим.

— Что вы? — недоумевающе спросил у него пожилой сердитый человек, поравнявшийся с ним в этот момент.

— Это я сам с собой, — сказал Вадим и засмеялся.

Незаметно он опять вышел к заводу. Площадь перед проходной была ярко освещена, но совсем пуста. Вадим закурил и долго стоял, глядя на высокий заводской забор и вслушиваясь в негромкий монотонный шум какого-то цеха, расположенного, по-видимому, недалеко от ворот. Он вдруг вспомнил, что здесь до войны работал отец — Вадим провожал его иногда до этих ворот…

Но это смутное воспоминание вновь смешалось с мыслями о Соне. Тоненькая, голубоглазая, в своем скромном платье и косынке, она так и стояла у него перед глазами. Он видел ее то смущенной, то радостной, то сдержанной, он вспоминал, как она, увидев его, нараспев сказала «Ва-дим», вспоминал каждое ее слово, улыбку, жест. Кажется, никогда еще он не любил Соню так, как в этот вечер. И никогда так не тревожила его мысль, что Соне, быть может, вовсе не нужна его любовь.

4

Когда в бюро пропусков Вадим назвал цех, в который ему надо было идти, стоявшая за ним девушка обрадованно сказала:

— Вы в двадцать третий? Я тоже туда. Пойдемте вместе.

— Можно, — согласился Вадим, оборачиваясь к ней.

Девушка была среднего роста, полная и очень юная — должно быть, только со школьной скамьи. Она и одета была как школьница — в коричневое, простого покроя платье. Толстые косы по-девчоночьи свободно опускались по спине до пояса. Лицо у девушки было круглое, с румянцем на щеках и с ложбинкой на подбородке.

— Вы на работу поступаете, да? — спросила она, застенчиво глядя на Вадима немного выпуклыми светло-зелеными глазами.

— На работу, — подтвердил Вадим и улыбнулся. Ему понравилась непосредственность, которая сквозила и во взгляде спутницы, и в ее голосе, и в чуть угловатых движениях.

По дороге девушка успела рассказать, что зовут ее Тамара Логинова, что в позапрошлом году она окончила десятилетку, потом — техническое училище, а теперь ее, лаборанта-химика, направили на завод.

— Я всегда химию в школе любила, — говорила Тамара, шагая рядом с Вадимом. — Поработаю на заводе, потом в институт поступлю, или заочно буду учиться.

Вадим слушал ее рассеянно, с любопытством разглядывая просторный асфальтированный двор, большие строгие корпуса цехов, двухэтажное здание заводоуправления, клумбу с еще не увядшими цветами. В конце двор переходил в овраг, на склоне его росли высокие старые тополя. На вершинах деревьев темнели грачиные гнезда. Черные птицы, резко крича, кружили над ними. Кроме этих грачиных криков да какого-то однотонного гудения, не слышно было никаких звуков.

— А у вас какая специальность? — спросила Тамара, сбоку глядя на Вадима.

— Никакой, — угрюмо отозвался он.

Рядом с этой девушкой, которая была моложе его на несколько лет, но уже успела окончить десятилетку и приобрести специальность в техническом училище, он вдруг почувствовал себя каким-то недоучкой.

Тамара нахмурилась, по-детски надула пухлые губы. Вадиму стало неловко за свой грубоватый ответ.

— Идти-то знаешь куда? — переходя на «ты» спросил он.

— Знаю, — кивнула Тамара. — Практику здесь проходила. Вот и пришли.

Она указала на небольшое, довольно невзрачное здание с запыленными окнами. Гудение слышалось здесь очень сильно: оно исходило от большого мотора, стоявшего в пристройке к цеху. На улице сияло солнце, в цехе же казалось темно. Но вдруг там вспыхнули алые отблески, словно кто-то включил необыкновенно яркую лампу с красным абажуром, и тут же потухли.

— Плавку дают? — спросил Вадим.

— Нет, это просто от печи, — пояснила Тамара, входя вместе с ним в цех.

В первый миг Вадиму показалось здесь совсем сумрачно и тесно. Чуть не половину цеха занимали несколько стоявших в ряд больших печей. Дверца одной из них поднялась, и на стене опять заиграли алые отблески. Двое рабочих в суконных куртках, в валенках и надвинутых на лоб мягких шляпах с широкими полями стали вынимать из печи какие-то штуки, похожие на большие металлические стаканы. Они хватали их длинными клещами и ставили на цементный пол.

— Вы к начальнику цеха? — спросила Тамара.

— Нет, хочу раньше осмотреться.

Она ушла. Вадим приблизился к работавшим. От открытой печи и металлических красных стаканов, ставших от жара как будто прозрачными, воздух был горяч, лица рабочих блестели от пота.

«Нелегкая работка», — подумал Вадим.

В цехе было малолюдно и тихо, только гудение мотора долетало со двора. Пахло землей, каленым металлом и еще чем-то — то ли подгоревшим салом, то ли каким-то лекарством.

— Эй, парень, ты не заблудился? — раздался сзади хрипловатый голос.

Вадим обернулся. К нему подошел среднего роста человек, одетый в простой рабочий костюм, но не в валенках, а в сапогах. Он был уже не молод, темное лицо у глаз и у рта изрезали морщины. Из-под сдвинутых на лоб синих очков на Вадима глядели полуприкрытые веками внимательные глаза.

— На работу пришел устраиваться, — сказал Вадим.

— Вон какое дело! Тогда в самый раз попал.

— Петр Антонович! — позвали из глубины цеха.

— Ты постой минутку, я сейчас, — сказал Петр Антонович и отошел.

«Где же тут может работать Соня? — подумал Вадим. — Что-то ни одной женщины не видно. Да и дела подходящего для них вроде нет».

Впрочем, одна женщина здесь все-таки была. Она сидела за небольшим столом у пульта управления и время от времени поворачивала на щите какие-то рычажки.

Теперь Вадиму уже не казалось, что тут темно — окна, хотя и пыльные, почти сплошь тянулись вдоль стены и пропускали достаточно света. В глубине цеха Вадим увидел дверь, ведущую, вероятно, в другое отделение «Быть может, там?» — подумал он и хотел было пройти посмотреть, но в это время вернулся Петр Антонович.

— Справишься с таким делом? — спросил он, кивая на рабочих у печи.

— Справиться-то справлюсь, силой не обижен, — ответил Вадим, — только вот…

— Насчет заработка? — перебил его Петр Антонович. — Ну, об этом не беспокойся. Труд нелегкий, но и оплачивается хорошо.

— Заработок — само собой, — мялся Вадим. — А дело-то интересное?

— Интерес во всяком деле есть, только интересу того — крупица, а труд — велик. Но коли захочешь ту крупицу отыскать, — найдешь. Идем, сейчас разливка начнется, поглядишь.

— А вы сами кем здесь?

— Мастер я. Ты с литейным делом знаком?

— Нет.

— Ну, ничего, освоишься. Вот, гляди, плавильная печь. А те, возле которых мы сейчас стояли, прокалочными называются. В них формы прокаливают перед заливкой. А в этой металл расплавляют.

Плавильная печь была расположена невдалеке от прокалочных, и Вадим не заметил ее прежде просто из-за ее невзрачности. Походила она не на печь, а скорее на открытый бак, только сделанный не из сплошного листа, а как будто из плотно уложенной витками спирали. Внутри, почти доверху заполняя печь, ровно алел жидкий металл.

Вадим и мастер подошли ближе. Сейчас здесь хлопотали те же двое рабочих, которые раньше вынимали из прокалочной печи формы, и еще один, одетый так же, как они, высокий и с виду мрачный.

— Бригадир, — сказал, кивая на него, мастер.

— Готовы? — спросил бригадир.

— Готовы, — отозвался один из литейщиков, молодой парень, смуглый и чернобровый.

Он подошел, держа за длинную рукоятку толстостенный ковш с ведро величиной.

— Давай, Андрей, — сказал бригадир.

Андрей подставил ковш. Бригадир нажал кнопку подъемного механизма, и печь, поворачиваясь на осях, укрепленных в железном каркасе, начала медленно крениться. Расплавленный металл ударил о дно ковша, на миг взметнулся сверкающими искрами, но тут же смирился и потек в ковш уже ровно и спокойно. Когда ковш почти наполнился, бригадир снова нажал кнопку. Печь приподнялась, и струя оборвалась, а еще через мгновение вновь потекла, но уже в ковш другого литейщика.

Между тем Андрей, слегка приседая от тяжести, понес свой ковш к тем металлическим стаканам, которые недавно вынули из прокалочных печей. В стаканы был насыпан песок, из него выглядывали горловины керамических форм. Плавно наклоняя ковш, Андрей заливал в формы металл, а Вадим с любопытством наблюдал за его работой.

В этом зрелище не было того величия, какое поражает человека, особенно новичка, при выпуске чугуна из домны или при разливке стали в металлургических цехах. Здесь все было просто, пожалуй, даже примитивно. Но огненная струя металла все же таила в себе какую-то притягательную силу. Вадим никогда раньше не видел расплавленной стали, и его поразила та будничность, с какой обращались люди с этим пышущим жаром металлом.

Цех, показавшийся Вадиму поначалу неприглядным и мрачноватым, вдруг предстал перед ним совсем иным. Яркий красноватый свет, исходивший от жидкого металла и похожий на отблески пожара, озарял литейщиков, вспыхивал на стеклах окон. Он становился ярче, когда сталь текла из печи в ковш, и бледнел, едва печь выпрямлялась. Да и не так уж здесь тесно, все размещено в разумном порядке, каждый делает свое дело, не мешает другому, хотя заливочная площадка, действительно, невелика. Вот жарко — это правда, очень жарко. Даже усердно вращающимся крыльчаткам вентиляторов не совладать с этой жарой. Впрочем, литейщики как будто даже не замечали ее: спокойно и сосредоточенно разливали в формы добела раскаленный металл, чтобы там, в незримых полостях этих форм, он превратился в нужные детали.

Особенно проворно и ловко управлялся со своим ковшом Андрей. Руки его уверенно сжимали длинную рукоятку, быстро, но осторожно подносили ковш к форме — и вот уже алая струя металла текла в небольшое отверстие, ни разу не брызнув огневыми искрами.

Вадим стоял, не шелохнувшись, пока не кончилась разливка. Но вот вернулась в прежнее, вертикальное положение печь, отложены в сторону раскаленные ковши, темнеет, застывая, металл в горловинах форм.

Литейщики, скинув шляпы и куртки, отирают с лица пот. Потом Андрей, взяв клеймо и молоток, принимается клеймить отливки.

— Работа заливщика — тяжелая, — как бы продолжая начатый разговор, сказал мастер и вопросительно поглядел на Вадима.

— Вижу, — спокойно отозвался он.

Он понял, что труд литейщика требует от человека силы, сноровки и, пожалуй, выносливости. Но именно это и влекло его. Разве слабее он любого из этих парней? Неужели не сумеет подчинить себе эту огненно-жаркую и вязкую, как патока, сталь?

— Я работы не боюсь, — решительно добавил он, в упор глядя на мастера. — Возьмете?

Мастер помолчал, прикрыв глаза тяжелыми веками.

— Что ж, — проговорил он наконец, — я не против. Пойдем к Минаеву, к начальнику цеха. Да вот и он сам.

Энергичной походкой к ним приближался коренастый, сутуловатый человек, несколько располневший и казавшийся еще более полным из-за мешковатого незастегнутого пиджака с обтрепанными рукавами.

— Лаборантку прислали, — сообщил он.

— А вот товарищ литейщиком хочет стать, — сказал Петр Антонович, указывая на Вадима.

— Хор-рошо, растем! — весело отозвался Минаев, как-то особенно твердо выговаривая «р». — Литейщики нужны. Солдат? Только демобилизовался? Семейный? Общежитие надо? — он говорил очень быстро, и Вадим едва успевал вставлять только «да» или «нет». — Ну, идем в кабинет, поговорим.

Не прошло и четверти часа, как они договорились.

— Тянуть нечего, время — деньги, — улыбнувшись, сказал на прощание Минаев. — Сегодня — завтра оформляйся, а послезавтра — на работу. Мест в общежитии пока нет, но при первой возможности поселим. Ну, да тебе с этим делом, я вижу, не к спеху.

— Да, да, — подтвердил Вадим. — Я пока у товарища поживу.

— Добро. Спецодежду получишь. Ну, кажется, и все. Давай отмечу пропуск.

Так Вадим снова стал рабочим.

5

Спецодежда литейщика Вадиму понравилась. Особенно войлочная шляпа и синие очки. Идешь по цеху — люди сразу видят, что ты человек горячей профессии. Вот только валенки… Неуклюжий от них вид, тем более, что до зимы далеко. Вадим попытался было форсить в сапогах, но ничего не вышло: цементный пол нагревался так, что жгло подошвы.

Жарко. Зноем дышит красная пасть прокалочной печи, и когда Вадим приближается к ней со своими клещами, навстречу ему устремляется такой горячий поток воздуха, что невольно хочется отпрянуть. На мгновение Вадим, действительно, отступает. «Нет, врешь», — упрямо думает он и храбро шагает к печи. Подхватив клещами ярко-алую опоку, вынимает ее и осторожно несет на заливочную площадку.

Они занимаются этим все четверо — и бригадир Зуев, и Андрей, и третий заливщик по фамилии Карасик. Зуев — такой же высокий и жилистый, как Вадим, — работает ловко и быстро, так что кажется, будто опоки в его руках раза в два легче, чем у других. Андрей не отстает от бригадира, хотя чувствуется, что это дается ему с трудом — на лице и в каждом движении юношески стройной фигуры заметно большое напряжение. Карасик медлителен и неповоротлив, он не прочь постоять и передохнуть, когда товарищи продолжают работать.

— Потребую, чтоб убрали тебя из бригады! — сердито кричит ему Зуев. Но так как Карасик слышит это не впервые, плоское лицо его с широким носом и узкими глазками остается невозмутимо спокойным.

Вадим искоса поглядывает на Карасика. Нет, в самом деле, тому хоть бы что. Если бы на него так закричал бригадир, он бы сам убежал со стыда невесть куда. Но его бригадир не ругает и не хвалит. Приглядывается.

А для Вадима работа стала уже привычной. Он устанавливал в печь опоки, вынимал их после прокаливания, загружал плавильную печь, укладывая в нее прутки и металлический лом, клеймил отливки, соскребал с цементного пола пристывшие лепешки металла…

Разливать сталь Вадиму пока не доверяли. «Присмотрись, дело это не простое, — говорил мастер. — Да и к жаре попривыкнуть маленько надо». Вадим терпеливо ждал. Он и сам понимал: ответственное дело разливка, допустишь брак — сколько труда пропадет.

Вадим побывал во всех отделениях цеха и знал теперь весь процесс создания отливок. В модельном девушки прессуют будущие детали, только не из стали, а из смеси парафина со стеарином. Нежные эти модельки, чуть подплавив, укрепляют на парафиновом стержне — получается агрегат; он похож на маленькое дерево с необычно толстыми и короткими ветвями — иногда его так и называют: елка. Обмазчицы окунают «елку» в специальный раствор, а потом посыпают сверху мелким песочком — так на агрегате образуется керамическая корочка. Ее просушивают, паром вытапливают пасту, прокаливают для прочности и заливают в нее металл. И снова получается агрегат, на этот раз — стальной. Остается только очистить его от песка и отпилить от литника готовые детали.

От напряженной и жаркой работы Вадим сильно уставал. Сначала думал — с непривычки и стыдился показать слабость, но потом приметил: и другим не легче. Чуть передышка — садятся, на что придется, — на кучу металлического лома, на какую-нибудь чурку или перевернутый прогоревший ковш для разливки металла, а то и прямо на пол, закуривают, радуясь отдыху, подставляют разгоряченные тела освежающему сквозняку.

Подходит мастер — Петр Антонович Нилов, опускается рядом с Вадимом на корточки, сочувственно спрашивает:

— Тяжело?

— Ничего, — бодро говорит Вадим. — Бывает хуже.

— Ты скажи, — убеждает Петр Антонович; — в этом позору нет. До тебя тут поступил один в литейщики. Не парень — богатырь. Ему не по одной, а по пять опок зараз впору подымать, вот какой. А к жаре не мог привыкнуть. Помаялся, помаялся, так и ушел.

— Я привыкну, — пообещал Вадим. — Мне литейное дело нравится.

У Петра Антоновича потемнело лицо, неприветливо сдвинулись брови. Вадим удивился. Обидел чем? Посмотрел на товарищей. Карасик, вяло привалившись к стенке, полудремал, Андрей сосредоточенно курил, Зуев, бросив беглый взгляд на мастера, незаметно для того подмигнул Вадиму, точно хотел сказать: «Слабинка у старика, мы-то знаем, а ты послушай».

— Литейное тебе нравится, — хмуро повторил мастер. — Ты бы вот в мартеновском побывал… Не приходилось?

— Нет.

— Плавка, — презрительно сказал мастер. — Полтораста килограммов металла плавкой называем. А в мартеновском, бывало, как откроешь летку, как пойдет она, сталь-то, так зарево по всему цеху и разольется. А цех не с эту коробочку. Плывет это ковш под потолком, а крановщица тихонько позванивает — сторонись, берегись, не шути с огнем!

— А что ж вы из мартеновского ушли, Петр Антонович? — неосторожно спросил Вадим.

Мастер долго молчал, Вадиму уже казалось, что он не ответит. Но Нилов вдруг тихо сказал:

— Учиться мне, парень, не довелось. До мастера самоучкой дошел. Пока инженеров нехватка была, вроде на месте считался, а тут прислали с дипломом, а меня, значит, в помощники к нему. Не захотел, погорячился, вот и ушел. — И тут же, видимо, желая переменить разговор, он обратился к Зуеву: — И чего ты, Михаил Степанович, все к печке жмешься, ровно к жене? Сел бы подальше.

— И тут хорошо! Даже приятно подогревает. Вроде где-нибудь на Кавказе солнышко тебя печет.

— Последнее сало растопится, — лениво пошутил всегда мрачный и безмолвный Карасик.

— Это тебе страшно — растаешь когда-нибудь, как свечка на горячей плите. А у меня сала нет. — Зуев вытер свое худое, с немного запавшими щеками и острым носом лицо и без всякой связи с предыдущим сказал: — В воскресенье пойду костюм покупать. Весь город, видать, придется обегать: трудно на мою фигуру подобрать.

Зуев очень любит покупать вещи. Это — его страсть. Он жалеет деньги на еду и неизменно приносит с собой на обед краюху черного хлеба и бутылку молока. Дни получки для Зуева — самые значительные в жизни.

— Это уже четвертый у меня будет. Синий есть, коричневых два, а теперь черный думаю поискать.

— Да куда тебе столько? — удивился Карасик. — Ты ведь и не надеваешь их никогда, все в старье ходишь.

— Пускай, место не пролежат. В праздник когда и надену.

— Жадный ты, Михаил, — говорит Андрей. — Не люблю жадных.

Тон у Андрея вызывающий, так недалеко и до ссоры, Петр Антонович спешит переменить разговор.

— Радио сегодня слушал кто? Я проспал немного.

— Я слушал, — отозвался Вадим. — Опять бельгийцы в Конго лезут.

— Сволочи! — тотчас вмешивается Андрей. — В Конго и в Лаосе сразу кашу заварили, на Кубу зарятся.

Зуев тушит о пол крохотный окурок.

— Заваруха крепкая идет. Гибнет народу немало.

— Ничего они не добьются, — горячо продолжает Андрей. — Не выйдет!

— Не наше это дело, заморские дела решать, — надумал высказаться Карасик. — Нас не спросят, что да как.

На красивом смуглом лице Андрея возмущенно блестят глаза.

— Карасик ты и есть, самая у тебя душа карасячья.

Зуев обрывает спор:

— Плавку пора разливать.

Передышка кончилась. Все вернулись к печи.

Перед разливкой на участок забежал Минаев, сам проверил температуру металла, посмотрел, как Зуев вводит присадки.

— Скоро министр приедет, — оживленно сообщил он. — Будет решать вопрос о строительстве нового цеха точного литья.

— Давно уж он едет, министр-то, а мы все тут как в печке, — проворчал Зуев.

Разливку кончили за полчаса до конца смены, но новой плавки не начинали — не успеешь ни расплавить, ни разлить металл.

Вадим, прежде чем отправиться в душ, идет к Соне — он всегда навещает ее, если раньше кончает смену. Не то чтобы весь день он думал о Соне — не до того за делом, но приятно иной раз вспомнить, что она здесь, близко, в нескольких десятках метров от него. «Наш цех», — говорят они с Соней, если случается в разговоре вспомнить о работе, и в этом «наш» звучит для Вадима что-то роднящее, объединяющее их.

Соня работает на формовке, в самом темном и грязном углу цеха. Вместе с немолодой поблекшей женщиной она просеивает ручным ситом песок, и облачко серой пыли поднимается над ними. Вадим некоторое время стоит в стороне, чтобы не мешать. Но вот они кончили просеивать песок, и Устинья Петровна отошла куда-то, а Соня занялась формовкой. Теперь Вадим стоит рядом с Соней.

Я приду вечером, ладно? — говорит он.

— Приходи.

Она взяла керамический агрегат, завязанный у горловины пергаментной бумагой, чтобы туда не попал песок, вставила его в опоку и засыпала пустое пространство. Ее маленькие проворные руки, спокойное лицо с опущенными темными ресницами и вся она — с чуть склоненной набок головой в пестрой косынке, в своем темном платье и в фартуке — так дорога Вадиму, и так хочется сделать для нее что-то хорошее, доставить какую-нибудь радость…

— Хочешь, пойдем в кино? Или в театр?

Соня долгим взглядом смотрит на Вадима.

— Там решим. Может, просто погуляем.

Вернулась Устинья Петровна — принесла керамические формы.

— Мне пора, — сказал Вадим.

Обе посмотрели ему вслед. Вадим, неуклюжий в своих широких штанах и валенках, шел, чуть заметно сутулясь и как-то неловко размахивая руками.

— Жених, что ли? — спросила Устинья Петровна.

— Да ну! — смутилась Соня и сказала не то, что думала: — От нечего делать ходит.

— От нечего делать не стал бы он на тебя такими глазами смотреть.

— Какими еще глазами? — громче, чем обычно, рассмеялась Соня.

— Он парень серьезный, ты держись за него, — посоветовала Устинья Петровна.

— Вот еще! — фыркнула Соня. Ей не хотелось продолжать этот разговор.

— Правду говорю. Меня вот в молодости так же полюбил один, а я: «фыр, пыр, найду и не такого!» Ан не нашла! Молодость прошла без любви, без радости, да и сейчас одна, как перст.

— Неужто не были замужем, Устинья Петровна? — удивилась Соня.

— Не пришлось…

— У меня тетя тоже…

— Многих война без радости оставила. Побили наших женихов.

Механически продолжая делать одну и ту же работу, они молчат, погрузившись в свои мысли. Устинья Петровна думает о минувшем, Соня — о будущем.

6

Вадим не подозревал, что то разочарование, какое пережил он при встрече с Соней от ее сдержанности, чуть ли не холодности, гораздо раньше довелось испытать самой Соне. Он не догадывался об этом, потому что не видел, с каким нетерпением выхватила Соня у почтальона первое его письмо, как оторвала непослушными пальцами зубчатую кромку конверта и жадно впилась взглядом в неровные строки.

Он напрасно считал ее тогда девочкой. Школьный фартук, тонкие косички — все так… А сердце? Безбоязненно открывшись навстречу первому чувству, билось оно беспокойно и восторженно, ясно и ласково голубели Сонины глаза, трепетно вздрагивала порою полудетская рука в грубоватой ладони Вадима. Ничего не понял Вадим. Даже тогда, когда, преодолев застенчивость и стыдливость, поцеловала его Соня на вокзале.

А Соня ждала. Ждала, что, не сказав при прощании, напишет он в письме страстные слова о вечной любви и верности, и тогда… Нет, ничего не случится тогда, Соня понимала. Вадим по-прежнему будет служить, а она — кончать школу. И все-таки начнется совсем другая жизнь. Никто не будет знать о ней, кроме Вадима и Сони, никому и не надо знать, но все-все станет иным.

Первое письмо от Вадима пришло через три месяца после его отъезда. Соня похудела за эти месяцы, стала хуже учиться, особенно по математике. Ей скучно, тягостно было решать алгебраические уравнения, в то время как решалось и все не могло решиться самое главное в ее жизни. Ведь такое случается — Соня из книг знала, да и по себе чувствовала — такое случается в жизни только однажды.

С лихорадочной поспешностью читала она письмо, пропуская целые строчки, стараясь скорее дойти до тех слов… Прочитала до конца и… не поверила. Она была одна в квартире и стояла у холодного замерзшего окна, за которым уже сгущались сумерки. Машинально протерла пальцем дырку в ледяном покрове стекла, потом отошла от окна, включила свет, села за стол и перечитала письмо еще раз, медленно и не пропуская ничего. Доехал благополучно. Дорога очень интересная. Служить будет весело — есть хорошие ребята. Учись лучше: впереди десятый класс. Привет тете. И все.

Никто не знал о Сониной любви. Никто не узнал и о ее горе. В школе удивлялись только, почему Соня стала еще более замкнутой и ленилась учиться. Классная руководительница журила ее и наедине пыталась расспрашивать. Соня выслушивала укоры, стиснув зубы и потупив глаза. Дома же по пустякам ссорилась с теткой и потом горько плакала. Тетка всегда первая подходила мириться, не понимая, как можно из-за мелочей так убиваться.

Понемногу Соня успокоилась. Она даже стала отвечать Вадиму на письма. Учится ничего, но контрольную по математике написала на двойку, тетя здорова, погода хорошая… «Зачем нужны такие письма?» — думала Соня, вымучивая из себя еще какие-нибудь столь же несущественные новости.

Школьные дела у Сони шли все хуже. В третьей четверти по алгебре и геометрии она получила двойки. Ее прорабатывали на комсомольском собрании, тетю вызывали к завучу; учительница пыталась помочь Соне, но Соня утратила веру в свои силы, а главное — интерес к учебе и перестала ходить в школу. Через месяц она устроилась на работу.

Никто не одобрял ее, все считали, что она поступила глупо. Один Вадим успокоил в письме: работать на заводе — это совсем неплохо, а учиться можно в вечерней школе или заочно. Он и сам думает учиться, вот приедет, и они вместе пойдут в школу рабочей молодежи или в техникум. Соня была благодарна за поддержку, и с этих пор у нее возникло к Вадиму какое-то новое чувство, он стал для нее советчиком и другом, как бы старшим братом.

Равнодушие Вадима и время погасили первую Сонину любовь. Правда, при воспоминании о своем прошлом чувстве Соня испытывала болезненный укол оскорбленного самолюбия, но уже не такой острый, как в те первые дни. Втайне Соня снова мечтала о нем, только он был неизвестен. Она узнает его с первого взгляда, и любовь небывало прекрасным светом озарит ее жизнь. Время шло, а человек этот не встречался, но сердце говорило Соне, что он придет, и она верила своему сердцу. Мечтая о любви, Соня забывала Вадима. А если и думала о нем, то это были тихие, покойные мысли, хотя и не лишенные теплоты.

Теперь, после возвращения Вадима, Соня чувствовала, что он по-новому относится к ней — не покровительственно, как прежде, а с какой-то странной робостью и обожанием. Она догадывалась о его любви, но его чувство уже не находило отклика в ее душе. Вадим казался ей слишком обыкновенным, даже скучноватым. К тому же он был некрасив. И вообще — не тот. Непонятно, как она могла прежде…

И все-таки ей была приятна его ласковая, немного неуклюжая заботливость, и Соня не отвергала его дружбу.

7

Сидя с книжкой на диване, Соня поверх страниц смотрит на темные, отпотевшие от мелкого дождя стекла и прислушивается — не постучат ли в дверь. Вадим стучит всегда по-своему: три удара с паузами.

За столом, который стоит посередине комнаты, в двух шагах от дивана, тетка угощает Константина Ильича чаем. Шелковый абажур уютно распустил над столом пушистые кисти.

Тетка сидит в профиль к Соне. У нее красивое, моложавое лицо, полная грудь, белые руки. Одета она в новое, ловко облегающее фигуру платье. Лицо тетки, всегда замкнутое, угрюмоватое, сегодня выглядит неестественно оживленным, тетка, кажется Соне, даже пытается кокетничать, то слишком часто и не всегда кстати улыбаясь, то скромно опуская подкрашенные ресницы.

Ах, как плохо жить в одной комнате! Некуда деться. Поневоле приходится сидеть, смотреть на этого Константина Ильича и слушать его болтовню. А если сейчас придет Вадим? Даже поговорить негде. Придется идти на улицу, несмотря на дождь.

Константина Ильича Соня недолюбливала. Неприятно было смотреть, как долго он крутит ложечкой, когда сахар давно уже растаял, как оттопыривает жирный белый мизинец, неловко держа в руках стакан.

— Я на других не похож, — вытягивая губы, говорит Константин Ильич своим вкрадчивым надтреснутым голосом. — Со мной из-за этого и жена жить не стала. Людям нравится банальность, примитив, а такие, как я, остаются непонятыми.

— Разрешите, я еще вам налью, Константин Ильич, — предлагает тетка, явно затрудняясь поддержать разговор о банальности.

— Благодарю вас, я еще не допил… А так хочется, чтобы тебя кто-то по-настоящему понял, оценил, хочется женской заботы. Мне уже сорок шесть лет, а я одинок. Вы знаете, как тяжело одиночество?

— Да, да… Я знаю.

Это правда. Анна Андреевна знает, что такое одиночество. Только Соня немного скрашивает его. Но с Соней было легче, когда она была маленькая. Тогда она даже звала Анну Андреевну мамой. А теперь все молчит, все думает, и кто ее знает, о чем она думает.

— У меня была красивая жена, но она не понимала меня. Сын вырос грубым. Но я хочу, чтобы меня любили по-настоящему.

«Чтобы тебя любили, — зло думает Соня. — Было бы за что».

А тетя улыбается. Зачем, зачем она так улыбается! Соня вдруг вспоминает Устинью Петровну. Та худая и постаревшая, а у тети цветущий вид. Но что-то общее есть в выражении их лиц. Точно затаенная невысказанная обида — неизвестно на кого, и как будто униженная просьба, неизвестно к кому и о чем. Тетя прожила век без любви. Это, наверное, страшно, лучше и не жить. Но теперь, в тридцать семь лет, ей уже должно быть все равно. А она не хочет смириться, цепляется за этого Константина Ильича. Глупая тетя. Бедная тетя.

На крыльце слышны тяжелые шаги.

— Это Вадим! — сказала Соня в ответ на вопросительный взгляд тетки и кинулась открывать дверь.

Анна Андреевна нахмурилась. Совсем не ко времени этот гость, да и вообще Соня при ее данных может найти человека с положением, а не простого рабочего. Однако, когда Вадим вошел, Анна Андреевна постаралась показать себя любезной хозяйкой и пригласила его пить чай. Вадим, прежде чем ответить, посмотрел на Соню, и по лицу ее сразу угадал, что ей не хочется здесь оставаться.

— Спасибо, я только что пил, — сказал он и, обращаясь к Соне, добавил: — Может, пойдем погуляем? Дождь перестал.

Но едва они вышли, как дождь пошел снова, и довольно сильный. Улица была пустынной — непогода всех разогнала по домам.

— Зря я не взяла плащ, — пожалела Соня. Но возвращаться ей не хотелось. — Поедем в кино, а, Вадим?

И они быстро зашагали к трамваю.

Народу в кино было мало — билеты взяли сразу.

Фильм был старый — «Разные судьбы», но они смотрели его в первый раз. Соня сидела неподвижно, чуть прислонясь к плечу Вадима, вся поглощенная картиной. Вадим больше смотрел на Соню, чем на экран.

— Ну, как? — спросил он, когда вышли из кинотеатра. И сам же поспешил ответить на свой вопрос: — Я видел — тебе понравилось.

Соня чуть заметно улыбнулась одними уголками губ и отрицательно покачала головой.

— Нет?

— Зачем это? — заговорила Соня. — Любила Степана, вышла замуж за Федю, завела роман с Рощиным… Разве это любовь?

— В жизни все бывает, — возразил Вадим.

У Сони опять едва заметно дрогнули уголки губ, точно она хотела сказать своей улыбкой: «Еще бы, я знаю, я знаю больше, чем ты думаешь».

Вадим вздохнул. Не было между ними желанной близости. Что-то свое таила Соня, и он не мог, не смел сказать ей о своих чувствах. Будто вчера только познакомились.

— Это не любовь, — продолжала Соня задумчиво, — это надо как-то иначе назвать. Вот и тетя… Ну зачем, скажи, он ей нужен, этот Константин Ильич? Не любит ведь, нельзя такого любить, а собирается замуж.

— Ее понять можно. Нет большого счастья, так хоть какое-нибудь…

— А ты бы согласился на какое-нибудь?

— Нет, не согласился бы, — твердо ответил Вадим.

— Так зачем же…

— Разные судьбы, — ответил Вадим заглавием картины.

Дождь перестал. Освещенная матовыми огнями уличных фонарей, ярко зеленела промытая листва тополей, лип и каштанов. Блестел мокрый асфальт, празднично светились окна трамваев. По тротуарам и прямо по дороге неторопливо шли принаряженные люди — эта часть улицы заменяла бульвар.

Вадим забрал в свою руку Сонины пальцы, сжал их, сам того не замечая.

— Вадим, больно.

«А, может быть, это всегда так бывает? — подумал Вадим. — Что-то невидимое разделяет людей, и надо сделать усилие, чтобы перешагнуть. Два слова — и люди становятся другими, близкими…»

— Соня!

Здесь было меньше народу, большинство гуляющих предпочитало центр города: два квартала в один конец, два — обратно. Вадим отвел Соню в сторону, они оказались у какой-то заклеенной афишами стены.

— Соня… — повторил он, взяв ее за плечи.

Плечи ее были упруги, неподатливы, и Вадим подумал, что напрасно…

— Там, в армии, я всегда помнил о тебе, — все-таки продолжал он. — Я не умею… Наверное, надо какие-то особенные слова… А у меня в сердце… Ты не веришь?

«А если это и есть настоящее? — подумала Соня, робко, почти испуганно глядя в светлые глаза Вадима. — Тогда, в письме, он не сумел… Тогда, может, и не было ничего…»

— Не веришь, Соня?

Мало, слишком мало бывает иногда времени для размышлений. И надо ли размышлять? Хочется поднять руки к лицу Вадима, погладить его жестковатые (наверное, жестковатые) щеки, приникнуть к нему, такому сильному и доброму, стать маленькой и покорной. Но что-то мешает этому, что-то сдерживает Соню. Быть может, не совсем прошла та давняя обида на Вадима. Или жаль расстаться с туманным образом другого, необыкновенного человека, который еще придет… Нет сил сказать «да». И страшно вымолвить «нет». Но… Но почему непременно сейчас…

— Вадим, не надо. Подожди. Ведь мы только недавно встретились…

— Это неправда! — горячо возразил Вадим.

— Это правда, — стояла на своем она. — Ведь мы стали совсем другими после разлуки.

— Другими?

Он снял руки с ее плеч. Снова пошли рядом. Соне вдруг стало жаль Вадима, она сама взяла его под руку. Нет, кое-что они все-таки понимали и без слов, видно, не так уж были далеки. «Считает себя виноватой», — подумал Вадим. Ему не хотелось, чтобы она думала, будто он сердится. За что сердиться?..

— Хочешь посмотреть, как мы живем?

— Вы?

— Ну, я и Аркадий.

— А он дома?

— Не знаю. Ты бы как хотела?

— Только с тобой. И ненадолго. А то уже поздно. Это далеко?

— Совсем рядом.

Они свернули в переулок, прошагали с полквартала.

— Ну вот, мы и пришли. Если света нет…

Вадим вскинул голову и тотчас увидел, что свет горит. Значит, Аркадий дома.

8

Аркадий встретил их чрезвычайно приветливо.

— А, у нас гостья! Вас зовут Соней, не правда ли? Вадим говорил мне. Он о вас круглые сутки может говорить.

И при этом улыбался, показывая белые крепкие зубы, и поправлял длинными пальцами вьющиеся волосы, и прежде Вадима успел подхватить Сонино пальто.

— Неужели целые сутки? — переспросила Соня каким-то новым, более звонким, чем обычно, голосом.

— Напролет! — подтвердил Аркадий, смеющимися глазами глядя на Вадима.

Он лгал. Вадим только однажды и то очень немного рассказал о Соне. Но ложь эта приятна была и Соне, и Вадиму, и никто не пытался отвергнуть ее. «Вот кто поможет мне завоевать Соню, — благодарно подумал Вадим. — Он умеет с девчатами…»

Аркадий дружески взял Соню за руку выше локтя, провел в большую комнату.

— Как у вас тут хорошо, — сказала Соня.

— Вам нравится?

Он стоял лицом к лицу с Соней и беззастенчиво глядел в ее глаза. «А я? — как бы спрашивал он. — Нравлюсь?» Соня смутилась и отступила к роялю.

— Это вы играете?

— Да, но, к сожалению, инструмент расстроен, — небрежно ответил Аркадий.

Вадим вошел в комнату.

— Я поставил чай, — сказал он.

— А что у нас есть к чаю?

Аркадий сделал гораздо более озабоченное лицо, чем того заслуживал предмет размышлений. Соня засмеялась.

— Полбанки варенья, — напомнил Вадим. — И хлеб.

— Так это будет чудесный чай, — оживленно проговорила Соня. — Помочь накрыть на стол?

— Ради гостьи мы будем пить чай здесь, — объявил Аркадий.

— А всегда вы где — в кухне?

— Зачем сегодняшний вечер смешивать с этим унылым «всегда»! — театрально произнес Аркадий. — Бархатную скатерть снимем, вот тут есть белая. В этом отделении серванта — посуда. Хозяйничайте. Вадим, идем, заварим чай.

— Мог бы и один справиться, — сказал Вадим, но все-таки пошел, догадываясь, что Аркадий хочет что-то сказать ему.

Он не ошибся.

— Слушай, Вадим, может надо, чтобы я ушел? — сказал Аркадий вполголоса и подмигнул.

У Вадима напряглись скулы, гневная складка прорезала лоб.

— Ты… за кого… ее принимаешь? — спросил он, подступая к Аркадию.

— Да брось, Вадька, ну что, в самом деле, — проворно отодвигаясь, забормотал Аркадий. — Я почем знаю. Не хочешь — не надо.

— Не нужно никакого чаю, — угрюмо проговорил Вадим. — Мы пойдем.

— Перестань ерундить. Ну, забудь, извини.

— Эх, ты, — брезгливо сказал Вадим.

— Ты иди к ней, иди, а я сейчас заварю чай.

Вадим ушел к Соне. Она уже поставила на стол чашки с блюдечками, сахарницу.

— Ну, где же ваше варенье?

Ей тут нравилось. Она чувствовала себя совсем по-хозяйски. Это еще больше усилило раздражение Вадима. Чтобы не выдать его — ведь в конце концов Соня-то ни в чем не провинилась, — Вадим отправился в кухню, нарезал хлеба, принес банку с вареньем.

— Надо было потоньше нарезать, — сказала Соня, глядя на некрасивые ломти.

Аркадий когда-то успел переодеться: голубая шелковая футболка, разутюженные брюки, блестящие новым лаком ботинки.

— Попросим даму разливать чай.

Аркадий с шиком опустил на подставочку никелированный чайник.

«Чего он вырядился? — мрачно подумал Вадим. — Черт меня надоумил привести сюда Соню».

А они не замечали его настроения, весело болтали. Больше, впрочем, Аркадий. «Разные судьбы?» Нет, не смотрел. Неприятное слово: судьба. Его любят неудачники, сваливают на судьбу свою беспомощность и глупость. Нужно самому уметь устроить жизнь. Как он устроил? Не особенно удачно. Но ведь она еще не кончена, его жизнь…

Вадим сидел хмурый и молчал.

— Вадим, почему ты молчишь? — спросила Соня.

— Тетя будет беспокоиться о тебе, — наставительно проговорил Вадим.

Это прозвучало неестественно. И невежливо. Никогда Вадим не заботился так трогательно о ее тете. «Хватит тебе распивать чаи, уходи», — вот что это значило.

Соня встала.

— Не спешите, мы проводим вас, — предложил Аркадий.

Вадим так посмотрел на него, что Аркадий поспешил поправиться:

— Вадим вас проводит.

— Пошли? — спросил Вадим Соню, словно не замечая Аркадия.

Она молча кивнула.

9

Часы на углу показывали одиннадцать.

— На трамвай? — спросил Вадим.

— Пойдем пешком, — возразила Соня.

Ей вовсе не хотелось идти пешком. И еще меньше — ехать на трамвае. Соня сама не знала, чего ей хотелось.

— Вы давно дружите с Аркадием?

— Я тебе говорил: мы дружили в школе, — сухо ответил Вадим.

«Ревнует, — подумала Соня. — Он меня ревнует. Смешной Вадим».

— А теперь?

— И теперь.

«Таких любят. Пошляк. Пустельга. А она готова броситься ему на шею».

Они свернули с главной улицы, выбирая путь покороче. Тут было темно и безлюдно. Едва слышно шуршала на тополях умирающая листва.

«Вот так выйди за него замуж — и словом ни с кем не даст перемолвиться», — размышляла Соня.

«Знала бы ты, как он подумал о тебе», — мысленно говорил ей Вадим.

А сами шли молча, недовольные друг другом. Но странно, недовольство это как-то сближало, словно каждый имел на другого свои права. Все-таки они давние друзья. Могут говорить и могут молчать. И могут сердиться.

— Ну, хватит, не злись, Вадим, — первой запросила мира Соня. — Возьми меня под руку.

Вадим повиновался. Соня доверчиво прижалась к нему.

— Ты так и не рассказал мне об армии. Как ты там жил? В свободное время… Кстати, ты писал о каком-то Грачеве…

Вадим встрепенулся.

— Пашка Грачев — вот это был настоящий друг. Между прочим, звал меня в Хабаровск. Если бы не ты… Я даже сказал Пашке, что, может быть, еще приеду. Не один. Ты бы согласилась, если бы…

— Нет.

— Почему?

— Потому что… Видишь ли, Вадим, завод — это ведь не просто работа. Ты не знаешь…

— Конечно, я многого не знаю о тебе. Ты такая скрытная.

— Вовсе нет. Ты не то подумал. Понимаешь, Вадим… Может быть, это не у всех так, я о себе говорю… Завод для меня как семья. У человека должна быть одна семья, а если он бросит одну, заведет другую и той не дорожит — плохой человек. И ему плохо. Я так думаю, что ему плохо. Вот… И завод для меня… Пускай другие есть лучше, легче работать, больше заработок — я не хочу. Просто не могу уйти. Тем более новый цех. Знаешь, как бывает, когда что-то начинаешь с самого начала? Один или с другими — все равно гордишься. Ничего нет, приходишь на пустое место, а потом смотришь — вот как выросло. И ты здесь руки приложил.

— Это я понимаю, — одобрительно проговорил Вадим. — Я тоже так хочу, чтобы на всю жизнь. И работа, и… Вообще — все. А что, когда ты пришла, он меньше был, наш цех?

— Какой там меньше! Вообще никакого цеха не было — опытная мастерская. Отгородили от механического уголок, там и работали. Да и работа такая, что больше походила на игру. Модельный состав плавили в обыкновенных чайниках на электроплитках. Песок для керамической оболочки приносили в тарелках. Печка была совсем маленькая, электродуговая, от нее больше трескотни, чем дела.

Многие не верили, что получится какая-нибудь польза. Кто из рабочих к настоящему делу рвался, тот уходил в другие цеха. А волынщики приносили с собой домино, играли чуть не по целым дням.

— Вот это мне удивительно, — перебил Вадим. — Я в армии к дисциплине привык. А тут на работе — и вдруг домино. Начальство что — тоже в козла с вами?

— Нет, зачем. Но он же мягкий такой.

— Кто?

— Бережков Федор Федорович. Он сначала был… А потом пришел Минаев. Нравится тебе Минаев?

— Весело работает.

— Да. Пришел, посмотрел, как закричит: «Что, на вокзале сидите, поезда ждете?» И кончилось домино. Стала с этих пор мастерская цехом, а Минаев — начальником цеха. Сразу народу прибавилось. Минаев сам поехал на металлургический завод, Петра Антоновича переманил к нам. Веру Андрееву тоже он нашел, она тогда только техникум кончила. И Бережкова уговорил остаться. Правда, они не очень-то ладили. Разные совсем. И сейчас иной раз схватятся…

— А ты откуда знаешь?

— Да ну, все же на глазах. Печь привезли… Один московский институт шефство над нами взял, и там посоветовали новую электропечь. Вот смеху было. Бережков как раз уехал в командировку, а Минаев — он же нетерпеливый — скорей, скорей! Установили печь, и генератор тут же, а он так гудел — все орали или на пальцах объяснялись, как немые.

Бережков приехал, заходит, цех аж трясется от этого генератора. Минаев ему что-то говорит, Бережков только рукой махнул, показывает на улицу. Там и поругались, литейщики слышали, нам рассказали. «Вы очень поспешно действуете, Иван Васильевич». Это Бережков. Он же знаешь какой? Тонкий, бледный, всегда в галстуке. Интеллигент. Говорит тихо, вежливо. А Минаев из себя выходит: «Не может же печь работать без генератора!» «Но генератор можно вынести в пристройку». Так и пришлось выносить.

— Ну, а ты, Соня?

— Что — я?

— Ты что делала?

Соня вздохнула.

— Моя роль маленькая, Вадим. Модельщицей была. Потом на формовку перешла. Работа грязная, никто не хотел браться, я и согласилась.

— На трудный участок, выходит.

— А, брось. Не люблю, когда из пустяка подвиг выдумывают, — раздраженно заметила Соня.

Они шли некоторое время молча. Вадим с беспокойством поглядывал Соне в лицо. Рассердилась, что ли? Вроде бы ничего худого не сказал. Или не на него, на жизнь обижена? «Моя роль маленькая…»

— Вадим, этот Аркадий… Он работает?

— Аркадий? А что тебе до него?

Соня вздернула плечики.

— Ничего, просто так. Спросить нельзя?

— Спросить все можно, — сухо отозвался Вадим. — Не работает пока. Контролером был на заводе.

И снова молчание. Идут рядом, под руку, а — чужие друг другу. Скорее бы уж дойти. Не удался вечер. И только ли вечер?

Соня чувствует, что причинила Вадиму боль. Но ей не жаль его. Ей самой грустно. Без причины. Все по-прежнему, даже лучше прежнего, теперь у нее есть Вадим, любит ее, она же видит… А радости в сердце нет. Зачем такая любовь, если в сердце нет радости?

— Ты что-то еще хотела рассказать, Соня, — напоминает Вадим, пытаясь рассеять тягостную напряженность.

— Нет, ничего, Вадим.

Ей просто не хочется. На самом деле она могла бы рассказать много интересного. Хотя бы о том, как Петр Антонович изобрел пресс. Прибегал к модельщицам с чертежами, советовался, как лучше сделать. Потом вдвоем с Костей Жарковым сами изготовили все детали. А пресс не пошел. Отпрессовали первую модель — плохо. С трещинами вышла, с пузырями. Вторую — то же. Петр Антонович совсем поник, Минаев чертыхается. Один Бережков спокоен. Достанет очки, протрет, опять смотрит. И вдруг протянул руку Петру Антоновичу: «Поздравляю от души. Неплохая конструкция». Старик за насмешку принял, обиделся. А Бережков свое: «Надо изменить температуру модельной пасты. Отрегулировать состав. Попытаемся дать немножко больше стеарину». И оказался прав. Модельщицам так понравился пресс, что потребовали сделать еще один. Надо рассказать об этом Вадиму. Не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Да, интересно быть инженером. Видишь больше других. Может, зря я бросила школу? Теперь завидую Вере Андреевой. И Бережкову. Вот кто, действительно, много сделал для цеха. Особенно с этим паровым шкафом. Целые горы испорченной модельной пасты лежали во дворе. Горячим воздухом вытапливали — выгорала, водой — тоже портилась, жесткая вода. А Бережков сделал паровой шкаф. Тоже не сразу получилось: от утечки пара — весь цех, как в тумане, люди друг друга не видели. Сколько раз переделывать пришлось. Зато с тех пор цех стал выполнять программу. Сейчас, правда, опять не справляется. Теснота. Хоть бы уж скорее строили новый цех. Сам министр обещал приехать.

— У вас горит свет. Тетя ждет тебя, — прервал Вадим Сонины размышления.

— Не обязательно меня. Может, ее милый гость еще не ушел. Ты знаешь, что на заводе министра ждут?

— Про министра я знаю, — угрюмовато проговорил Вадим. — Я другого не знаю…

Соня поняла, не дала ему закончить.

— Ладно, Вадим. Не надо об этом. Не торопи меня. Я еще, правда, не разобралась в своих чувствах. Ты подожди. Немного подожди…

10

Министр приехал не вовремя. Да когда ж начальство приезжает вовремя? Минаев бестолково носился по цеху, и полы его расстегнутого пиджака метались, как крылья испуганной птицы.

— Петр Антонович, что же это такое, в конце концов! — кричал Минаев, обнаружив у литейщиков беспорядки, которых прежде никогда не замечал. Он ткнул дрожащей рукой в кучу металлического лома, предназначавшегося для переплавки, и распалился еще больше:

— Здесь и пройти невозможно! Не шагать же министру по ржавым железкам!

— А ты скажи, чтобы он обратно уехал, если это тебя так волнует, — не отрывая взгляда от щита с приборами, отозвался Нилов.

— Шуточки шутите! — возмутился Минаев. — Не время! Приведи лучше в порядок свою резиденцию.

— А где ты видишь беспорядок? — нехотя повернулся к Минаеву Нилов.

— Да ведь это черт знает что! — Минаев пнул ногой какую-то железину, та со звоном покатилась в сторону.

— Знаешь что, Иван Васильевич, — с трудом сдерживая себя, сказал Нилов, — некогда мне заниматься этими пустяками.

— Да ведь министр!

— Ты прошел — пройдет и министр. Не споткнется.

— Я не требую, чтобы ты лично наводил порядок! — настаивал Минаев. — Можно же кого-то заставить.

— Некого мне заставлять. Карасик на работу не вышел — заливать не знаю, кто будет.

— Что с ним?

— Разве у него узнаешь? — отозвался Андрей. — Лежит, молчит — и все тут.

— Так надо же вызвать кого-то, — обеспокоенно проговорил Минаев.

— Может, обойдется… Егоров! — окликнул мастер.

Вадим, вместе с Андреем и Зуевым вынимавший из печи опоки, неторопливо положил клещи, подошел.

— Будешь сегодня заливать формы.

Вадим недоверчиво взглянул на мастера.

— Парень серьезный, дело у него пойдет, — ободрил Петр Антонович.

— Ну, ладно, смотрите, — неопределенно проговорил Минаев и ушел.

Нилов, взяв Вадима за локоть, подошел к печи.

Нилов с виду казался спокоен, словно ему и дела не было до министра. Пытливо посмотрел на Вадима, неторопливо заговорил:

— Ты только вот что, Егоров, не торопись. Рукоятку ковша держи уверенно, а жару не бойся — не сгоришь. С ковшом шагай твердо, осторожно. Лей помаленьку. В бутылку льешь, и то нельзя давать струю больше, чем горлышко примет, — мимо потечет; ну, и здесь то же. А где и брызнет маленько, в случае перельешь, ничего, на первый раз извинительно.

Голос Петра Антоновича звучал доброжелательно и ободряюще, но Вадим боялся, что не сумеет справиться с новым, непривычным и сложным делом. И в то же время чувствовал, что должен справиться.

Между тем Зуев уже подготовил металл к разливке, в последний раз снял черпаком светло-оранжевый шлак, ввел присадки. Андрей и Вадим достали из прокалочной печи нагретые ковши. Зуев обвел сосредоточенным взглядом стоявшие в ряд опоки, чистую площадку перед ними, заливщиков с ковшами в руках и нажал кнопку подъемного механизма. Печь начала медленно крениться. Андрей подставил свой ковш и ждал. Вадим стоял чуть в стороне, напряженно сжимая рукоятку. Наконец Андрей отошел, и Вадим шагнул к печи.

— Не торопись, — снова предупредил мастер.

Усилием воли Вадим подавил волнение. Алая струя плавно текла из печи, и Вадим чувствовал, как тяжелеет в руках ковш. Все. Струя оборвалась. Вадим пошел к опокам, подгибая в коленках ноги. Кажется, он очень медленно наклонял ковш — струи все не было. Ага, вот. Сталь брызнула, и Вадим, вздрогнув, выровнял ковш, но тут же вновь накренил, и сталь спокойно пошла в горловину, заполняя форму.

— Есть у тебя сноровка, есть, — одобрительно сказал мастер, когда заливка была окончена.

Они стояли близко от печи — волны горячего воздуха шли из раскаленного ее нутра. Но ни мастер, ни Вадим словно не замечали этого и не догадывались отойти в сторону. Лица у обоих были потные и довольные.

— Будет из тебя толк, это непременно. Металл — его ведь чувствовать надо. Сколько ты ни учись, а не чувствуешь металла — проку не будет. Нет, не будет, — сердито повторил Петр Антонович, будто с ним спорили.

Вадиму хотелось что-то ответить мастеру, но он не успел: в дверях показался директор завода. С ним шли какие-то незнакомые люди. Из глубины цеха навстречу им кинулся Минаев.

— Рядом с директором — министр, — вполголоса сказал мастер.

Министр выглядел просто: невысокий, худощавый, лысоватый, с бледным утомленным лицом; пристально глядели окруженные морщинками глаза.

— Пройдемте, модельное отделение посмотрим, — суетливо пригласил гостей Минаев.

— Незачем туда ходить, — возразил министр. — Кустарщина и здесь видна.

— Мы многое сделали за три года, — осторожно вставил директор.

— Кое-что, но не многое. Темпы не те.

Остывающие опоки накаляли воздух. Полный, страдающий одышкой директор завода, расстегнув пиджак, колыхал на груди рубашку, начальник главка поминутно вытирал носовым платком потное лицо.

— Что, жарко? — обращаясь к нему, спросил вдруг министр.

— Жарковато, Вениамин Викентьевич, — виновато признался начальник главка.

— А вам? — министр обернулся к литейщикам.

— Не без этого, — сказал Вадим.

— Может быть, пройдем в кабинет? — предложил директор.

— Мы-то с вами пройдем, — согласился министр. — А они? — он кивнул на литейщиков. — Ведь они здесь останутся…

— Что же делать, Вениамин Викентьевич, — недаром и называется: горячая профессия. — Директор слабо улыбнулся.

— Вот как! И что же, никак нельзя эту горячую профессию сделать попрохладней?

— Новый цех надо строить, — сказал начальник главка.

— Новый не надо, — вмешался Минаев. — Это долго. А вот если использовать имеющиеся помещения…

— Ты же знаешь, Иван Васильевич, что свободных помещений у нас нет, — недовольно буркнул директор.

— А может, все-таки есть? — спросил министр.

— Есть, — помолчав, сказал Минаев. — Кузница и склад, а между ними — двор. Там надо сделать пристройку и соединить помещения в одно.

— А ну-ка, ну-ка, пойдемте.

И вслед за министром все вышли из цеха.

Минаев немного задержался.

— Петр Антонович, ты поддержи меня насчет нового цеха, — сказал он Нилову. — Да Бережкова надо… Егоров, скажи Бережкову, пусть пройдет во двор, объясни ему наскоро положение.

Минаев и Нилов нагнали министра уже в кузнечном цехе. Это было довольно длинное одноэтажное помещение, жаркое и шумное. Беспрестанно бухали механические молоты, и под их ударами раскаленные поковки покорно мялись, вытягивались и закруглялись.

Министр ходил по цеху, иногда останавливался у молотов, беседуя с кузнецами, иногда обращался с вопросами к директору. Когда-то, лет пятнадцать назад, он сам работал на этом заводе, и многое было ему знакомо; он помнил старых рабочих и инженеров, а те хорошо знали его. И Минаев тоже работал в то время, когда Вениамин Викентьевич был здесь директором.

— Пойдемте, посмотрим склад, — предложил министр, и все вышли во двор.

Склад был выстроен недавно и находился как раз напротив кузницы.

— Вот если эти два здания соединить в одно… — опять заговорил Минаев.

— Да надстроить второй этаж, — подхватил, улыбнувшись, министр.

— Некуда, поймите, Вениамин Викентьевич, некуда мне перевести склад и кузнечный цех, — возразил директор.

— Мы все это обдумаем, — успокоил его министр, — но точное литье — дело нужное для завода, перспективное. Согласны?

— Очень даже, Вениамин Викентьевич, — горячо поддержал Минаев.

— Я не отрицаю, — согласился и директор, — но…

— «Но» — потом, а сейчас давайте прикинем, что получится, если мы, в самом деле, сделаем так, как предлагает Иван Васильевич.

Они долго ходили по двору, мысленно распределяя по отделениям здание будущего цеха. Минаев, ободренный поддержкой министра, энергично отстаивал свой давно выношенный план. Бережков был, как всегда, сдержан, но тоже доволен. Один Петр Антонович оставался мрачным.

— А я считаю — мало нам будет этого помещения по такому размаху, — заявил он. — Под модельное отделение надо бы еще хоть нижний этаж седьмого цеха отдать.

— Может, ползавода выделить под точное литье? — желчно спросил директор.

— Ползавода ни к чему, а это помещение надо отдать. Если увеличим выпуск деталей методом точного литья, значит, механическую обработку так и так придется сокращать, и выходит, что никто не пострадает.

— Цех надо строить, — твердо сказал министр. — Кузницу и склад освобождайте, ищите, куда их перевести. А насчет седьмого цеха подумаем. Может, действительно следует и его присоединить? Проект разработаем — станет ясно. Стройте. Помогать буду всячески, но при условии: строить быстро, так, чтобы через полгода новый цех работал на полную мощность.

Нилов посмотрел на министра долгим взглядом и ворчливо сказал:

— Не думал я, Вениамин Викентьевич, что вы серьезное дело с фантастикой станете мешать.

Директор покрутил головой, дивясь дерзости старого мастера, а министр, нахмурившись, переспросил:

— Фантастика?

— Конечно, — упрямо подтвердил Нилов. — Не осилить в такой срок.

— А вы как полагаете? — оглядел министр присутствующих.

— По-моему, срок жесткий, но реальный, — сказал начальник главка скучающим, равнодушным голосом.

— Да ведь нам придется не только строить цех, но и разрабатывать новую технологию, — горячо заговорил директор. С тем, что строить придется, он уже смирился.

— Да, непременно, — согласился министр.

— Если хочешь сделать быстро, — не торопись, — вмешался в разговор Бережков.

— М-м… Оригинально, — заметил министр.

— Ничуть, — спокойно возразил Бережков. — Надо так кроить, чтобы не пришлось перекраивать.

— Перекраивать, конечно, нежелательно. Ну, пойдемте к директору, посоветуемся, — предложил министр. — Мастеров надо бы пригласить, председателя цехкома, парторга. Кто у вас парторг?

— Я и есть парторг, — сказал Нилов.

— Кому ж бороться за быстрые темпы строительства, как не парторгу? — упрекнул министр.

— Я темпы сам уважаю, да не надо от земли отрываться, — спокойно отозвался Нилов.

Они ушли в заводоуправление и до вечера сидели в кабинете директора. Все знали, что решается вопрос о строительстве нового цеха, и люди с нетерпением ждали, чем кончится этот разговор.

А Вадим был вдвойне взволнован: ему передалось общее настроение, и не улеглось возбуждение от того, что сегодня он впервые работал на заливке. И хотя справился с этим делом успешно, все же тревожила мысль: «мало все-таки я знаю, мало…» Хотелось глубже понять, осмыслить все те процессы, которые совершались на его глазах и с его участием.

— Михаил Степанович, а нет каких-нибудь книг по точному литью? — спросил он у Зуева.

Зуев, снимавший шлак, не ответил, пока не кончил своего дела, и только отбросив в сторону ложку, повернул к Вадиму худое, остроносое лицо.

— А тебе зачем? Или в мастера метишь? — угрюмо спросил он.

— Да нет… Так просто, почитать хотел, — нехотя ответил Вадим, уязвленный грубостью бригадира.

— На заводе есть хорошая техническая библиотека, — вмешался в разговор Андрей. — Хочешь, вместе сходим после работы?

— Пойдем, — согласился Вадим.

Закончив смену, они отправились в библиотеку. Андрей посоветовал Вадиму прочесть брошюру о точном литье, которую он сам читал когда-то, но Вадим взял еще и объемистый учебник.

— Вон Минаев с Ниловым идут, — сказал Андрей, когда они вышли.

— Догоним? — предложил Вадим.

Сгустились сумерки, но двор был хорошо освещен, и коренастый, размахивающий руками Минаев и худощавый, подтянутый Нилов в своем брезентовом костюме были видны отчетливо, как на экране. Ясно слышались и их голоса.

— Так говорить с министром! — возмущенно качал головой Минаев.

— Ничего худого я ему не сказал, — возражал Нилов. — Сказал, что думаю, и только. И вообще терпеть не могу этого чинопочитания. Мы все из рабочего народа вышли и перед общим делом все равны.

— С министром, значит, себя равняешь, — развел руками Минаев.

— Сравнял, и беды в том не вижу. Ему с высоты кажется, что махнул пером, подписал приказ, и цех будет построен, как по щучьему веленью. А я вижу: не выйдет в такой срок. Должен я ему сказать об этом? Должен! Кабы люди меньше поддакивали начальству, а говорили то, что думают, скольких ошибок можно было избежать…

— Колючий ты человек, Петр Антонович.

— Человек как человек, самый обыкновенный…

— Иван Васильевич! — окликнул Вадим.

Начальник цеха и мастер остановились.

— Что, будем строить новый цех? — спросил Андрей.

— Будем, — энергично тряхнув головой и сразу забыв о споре с Ниловым, отозвался Минаев. — А вы что, специально ждали нас?

— Да нет, мы… — хотел объяснить Андрей, но Нилов перебил его, как бы продолжая незаконченный разговор с Минаевым:

— Это ты думаешь, что всякое новое дело только вас двоих с министром касается, — насмешливо сказал он.

— Нет, невозможный ты человек, Петр Антонович, — сердито и обиженно ответил Минаев и, махнув рукой, один пошел вперед.

11

Вадим возвращался домой в приподнятом настроении человека, выдержавшего трудный экзамен. Черт возьми, он теперь настоящий литейщик! Сам разливал сталь. Оказывается, это не так уж страшно. А, впрочем, тут не всякий сможет… Нужна сила. И выдержка. Вот в новом цехе, ребята говорят, все будет механизировано.

Вадим совсем не чувствовал усталости, хотя день был нелегкий. Его радовал и холодный осенний ветер, и светлые гирлянды уходящих вдаль фонарей, и звонки трамваев, и то, что на улице так много народу. Но едва он вошел в подъезд дома, где жил Аркадий, и начал подниматься по мрачноватой лестнице со сбитыми ступенями и шаткими перилами, как настроение его изменилось. Он поднимался медленно, словно желая отдалить тот момент, когда надо будет войти в квартиру. В чужую квартиру. В чужой мир.

Нет, не стали друзьями бывшие однокашники.

Уже в тот вечер, когда побывала у них в гостях Соня, пробежала между Аркадием и Вадимом черная кошка. Оба постарались забыть стычку, но то и дело возникали новые. Поводы были все пустяковые. То Вадим неуважительно отозвался о друзьях Аркадия. То слишком шумно, как показалось Аркадию, собирался утром на работу, мешал спать. То Аркадий был недоволен тем, что Вадим дал ему взаймы пятьдесят рублей, в то время как он, не вернув прежнего долга, требовал сто.

Вадим несколько раз пытался просить место в общежитии. «Вот погоди, достроим новый корпус — дадим», — обещали ему. Вадим с неудовольствием выслушивал этот ответ. «Я и в старом согласен жить, — говорил он, — только бы поскорее…»

Но однажды ему пришло в голову, что, может, он не прав. Спешит убежать от Аркадия. А тот неверный путь выбрал в жизни. По-честному — помочь ему надо разобраться во всем.

Вадим решил устроить настоящую мировую и поговорить по душам. С получки купил пол-литра водки, сели вдвоем. Первый тост провозгласил Вадим за хорошую мужскую дружбу.

В тот дождливый вечер, и правда, разговорились. Спорили чуть не до рассвета. И ни в чем не сошлись. Понял только Вадим, что нет для Аркадия ничего святого.

— Будущее? — Аркадий насмешливо щурил красивые черные глаза. — Всем нам земляные черви одинаковое будущее готовят.

— Ты о живом говори, — требовал Вадим.

— И о живом. Мои уважаемые предки ради будущего чертомелят. Дрожат над каждой копейкой, жадничают, собираются жить и не видят, что жизнь прошла. Старые кости и под атласным одеялом не согреешь. Жить надо, пока молодой. Торопиться. Вырвать, что успеешь.

— Вырвать, — повторил Вадим. — А другой цели ты не видишь?

— Не вижу.

— Чем же ты от своих «предков» отличаешься?

— Тем, что живу. Тем, что не скуп. И свободен.

— За их счет.

— А это уж — кому за чей удастся. Ты-то, учить меня берешься, а сам счастлив?

Вадим подумал и твердо сказал:

— Счастлив.

— Без семьи, без своего угла, на тяжелой работе — счастлив? И ничего не хочешь?

— Я много чего хочу, — возразил Вадим. — Это счастью не помеха. Счастливый человек тот, который сердцем на все отзывается, а не просто хлеб жует. Я вот в родной город рвался, приехал — и тем счастлив. Я работу свою полюбил — что ж, что она тяжелая? Лишь бы по силам была. Я и горд, что могу трудное дело делать. Что людям нужен. Я… я девушку люблю. Жизнь готов отдать за нее — вот как люблю. И от этого вся моя жизнь по-новому повернулась. «Без своего угла…» Без своего угла плохо, да это дело поправимое, угол будет. А вот настоящее место в жизни завоевать — это не просто. И ты его… Я не затем, чтобы обидеть тебя, наоборот… Ты его не нашел, Аркадий, все сидишь в своем углу. Хоть он и богатый у тебя, а тесен.

— Слова все, — раздраженно сказал Аркадий. — Место в жизни, труд, любовь… Я все испытал. Я работал, не всегда так жил. И любовь знаю. Ты, поди, свою девчонку и обнять боишься, а я все испытал. И женился, и развелся, и ребенка имею.

— Ты?! Что ж не говорил?

— Потому и не говорил, — отчего-то все более злобясь, продолжал Аркадий, — что ни перед кем не обязан отчитываться. И это в жизни ценю. Человек волен сам собою распорядиться.

Он говорил что-то еще, но Вадим плохо слушал. Все это было несущественно, а вот ребенок… У Аркадия — ребенок? Вадим был удивлен и чувствовал даже что-то похожее на зависть.

— Сын? — спросил он.

— Что?

— Я говорю: сын? Или дочка?

— Девчонка.

— Ну и как же ты?

— Да никак. Тоже был дурачок вроде тебя. Вообразил, что любовь. «Ты моя, я твой» — и готово. Оказался в цепях. Пришел не вовремя — слезы, зарплату не додал — скандал, в театр без нее сходил — ревность. Теперь в суд таскают, как злостного неплательщика алиментов.

— Значит, и не помогаешь?

— У самого не всегда на хлеб есть, — вяло сказал Аркадий.

— Вот уж этого я не могу понять, — с возмущением проговорил Вадим.

— Поймешь, придет срок, — пообещал Аркадий.

На том и оборвался их разговор. Тем более, что водка давно была выпита, и головы прояснели. Пошли спать.

С тех пор они держались еще более отчужденно. «Мне общежитие скоро дадут, уйду», — сказал Вадим Аркадию, беспокоясь, что он стесняет хозяина. «Разве плохо тебе? Живи, вдвоем веселее», — отозвался Аркадий и стал после этого как-то особенно предупредителен и любезен. Вадим удивился. Невдомек ему было, что при всей своей приверженности к свободе Аркадий тяготился одиночеством.

…Впрочем, у Аркадия были друзья. Вадим еще за дверью услышал голос Левки и помедлил. Не погулять ли лучше по городу? Но все-таки решил идти домой.

Гости сидели в проходной комнате. Левка небрежно развалился в кресле, закинув ногу на ногу. Одет он был ультрамодно и безвкусно: узкие голубоватого цвета брюки, коричневый пиджак, вишневая шелковая рубашка и зеленый галстук с желтыми птицами.

На Левкины наряды уходила почти вся зарплата отца. Родители никогда ни в чем ему не отказывали. Если не хватало денег, мать шла к соседям занимать. «У сына хороший вкус, — оправдывалась она, — он не может одеваться во что придется, как другие».

Борису форсить было не на что: отец погиб на фронте, а мать зарабатывала немного. На нем была полинявшая футболка, мятый, потертый костюм, казавшийся особенно убогим в сочетании с вычурной прической его обладателя: высокий хохолок надо лбом и длинные, как у женщины, волосы на затылке. На лице Бориса застыло выражение уныния, тоски, пресыщения жизнью — та же самая маска, к какой давно приучил себя и «вечный студент» Левка.

Вадим вошел, поздоровался. Левка и Борис ответили едва заметными кивками. Аркадий был более любезен — улыбнулся, с деланной приветливостью спросил:

— Как дела, Вадим? Какие новости?

Перекинув между столом и спинкой стула гладильную доску, он через мокрую тряпку утюжил свой рябой пиджак.

Вадим знал, что заводские новости не интересуют ни Аркадия, ни его друзей, но все-таки ответил:

— Будем строить новый цех. Учиться решил. Вот книги принес.

— И охота тебе корпеть? — сказал Аркадий, мельком взглянув на заголовки книг.

— Что, в новом цехе платить будут больше? — покачивая ногой, насмешливо спросил Левка.

— Вадим — бессребреник, — осторожно водя утюгом, заметил Аркадий. — Он готов работать вовсе без зарплаты, лишь бы работа была самая трудная. По его понятиям, трудная и интересная — это одно и то же.

Пока Вадим раздумывал, стоит ли возражать на эти насмешки, Борис сказал:

— Ну и что дальше, Левка?

— Конечно, я ее не любил, — продолжал Левка разговор, прерванный появлением Вадима. — Это я так просто сказал ей, в порядке эксперимента. Девчонкам вообще нравится, когда им объясняешься в любви. И эта оказалась такой же. А потом…

— Ладно, хватит врать, — внезапно оборвал Левку Аркадий и, обращаясь к Вадиму, сказал: — Там чай горячий, ты пей.

— Спасибо.

Вадим встал и направился в кухню, прихватив с собой брошюру, которой успел заинтересоваться.

— Узость! — сказал Левка.

Относилось ли это замечание к героине его рассказа, которой нравилось выслушивать признания в любви, или к Вадиму, — трудно было понять, но Вадим принял на свой счет. И, чувствуя, как давно копившаяся неприязнь разом всколыхнулась и тяжело подступила к горлу, он резко обернулся.

— Узость — это когда такие лоботрясы, как ты, сидят на отцовой шее, — стоя в дверях, хриплым, прерывающимся голосом заговорил он. — Узость — это когда насмехаются над девушкой. Узость — это когда весь мир закрывают от человека его голубые штаны… Это… это…

Скучающее выражение вдруг исчезло с Левкиного лица. В светлых глазах остро вспыхнули злые огоньки, толстые губы задрожали.

— Ну, еще скажи, скажи еще… — сквозь стиснутые зубы процедил он.

— Ты что, Вадим, с цепи сорвался? — недовольно проговорил Аркадий.

— Дармоеды! — выкрикнул Вадим и, круто повернувшись, вышел. Последнее, что он заметил, был любопытный, выжидающий взгляд Бориса — видимо, тот надеялся на настоящий, большой скандал.

В кухне на плите бурлил чайник. Вадим выключил газ, сел за стол и неподвижно просидел до тех пор, пока за Аркадием и его друзьями не захлопнулась дверь. Потом, выпив чаю, он вновь открыл «Точное литье», но читать не смог. Раздражение его не остыло, наоборот, захотелось всерьез поругаться с Левкой и Борисом. Да и с Аркадием тоже. Ему стало невыносимо тоскливо в этой чужой квартире. А куда пойдешь? Обычно по вечерам он бывал с Соней, но вчера ее неожиданно перевели во вторую смену.

«Пойду, поброжу по городу», — решил он и уже взялся было за кепку, как в дверь постучали.

12

На пороге стояла молодая женщина, скромно одетая, с красивым, но бледным лицом.

— Аркадия нет? — спросила она, вопросительно глядя на Вадима.

— Нет.

Женщина в нерешительности держалась за ручку двери и, казалось, не знала, уйти ей или остаться.

— Может, подождете? Только вряд ли он скоро… Поздно обычно приходит.

— А вы кто?

— Товарищ его. Из армии вернулся недавно. Да вы проходите…

Она устало присела здесь же, в передней, на мягкий пуф, стоявший у вешалки, и, помолчав, спросила:

— Работает Аркадий, не знаете?

— Нет, не работает он, — с раздражением, которого не сумел скрыть, ответил Вадим.

— И не устраивается?

— Не знаю, не говорил со мной об этом.

— Я напишу ему записку, — решительно сказала женщина и прошла за Вадимом в комнату.

Она долго сидела, покусывая кончик карандаша и глядя на чистый листок бумаги. Потом резко встала и сказала:

— Нет, не буду я писать. Если можно, скажите ему, пожалуйста, что приходила Клава, и что терпения у меня уже больше нет, так что если он не пойдет работать…

— Так вы его жена? — перебил Вадим.

— Была, — кивнула женщина. — А теперь вот расплачиваюсь за это… — И, точно спохватившись, она торопливо добавила: — Вы извините, что-то разболталась я, вам-то, наверное, все это ни к чему… Копится, копится, знаете, на сердце, да и прорвется иной раз. Ну, до свидания. Так вы уж ему скажите.

Вадим проводил ее до дверей.

— Я ему все скажу, — пообещал он, и в голосе его прозвучала угроза.

Клава ему понравилась. Миловидная женщина, только очень усталая на вид. Еще бы… Чего ему надо, этому Аркадию? Оставил жену, дочь. Дружит с этими попугаями. Ведь ему двадцать пять лет, пора взяться за ум. Да, так ему и сказать. Пора взяться за ум. Он думает, что сам себе хозяин. Пожалуйста. А все-таки придется выслушать.

Он вернулся к своим книгам, постепенно стал вчитываться, даже увлекся. Оказывается, методом выплавления моделей пользовались еще древние египтяне, изготовляя статуэтки для своих храмов. Тот же метод применял Андрей Чохов, отливая Царь-пушку. Обматывал бревно веревками, а потом обмазывал воском и бараньим салом. Получалась модель внутренней полости ствола. Позже по восковым моделям отливал свои замечательные скульптуры Клодт. Но в промышленности точное литье в Советском Союзе начали применять недавно.

Больше всего Вадима интересовали те сложные, не видимые глазу изменения, которые происходят в металле при плавлении, при добавлении к нему присадок, при заливке и застывании. Когда в книге встречались какие-то непонятные места, Вадим отмечал их, чтобы спросить потом у Петра Антоновича или у Бережкова.

Аркадий вернулся в первом часу.

— Ты еще не спишь? — удивленно спросил он и, потянувшись, зевнул. — Провожал с танцев девчонку. Живет у черта на куличках, знал бы — не пошел.

— К тебе приходила жена, — сказал Вадим.

Аркадий попытался сделать вид, что это сообщение его мало тронуло.

— Да?.. Ладно, Вадька, давай ложиться, — сказал он самым дружеским тоном.

— Слушай, Аркадий, — чуть повысив голос, продолжал Вадим, — я хочу с тобой поговорить. Я просто не понимаю, как ты можешь…

— Опять мораль? Оставь, пожалуйста, — отмахнулся Аркадий. — Слышал я их, довольно, больше не хочу. А от тебя — тем более.

— Но ведь это твой ребенок!

— Вот именно! Не твоя забота.

— А ты? Ты заботишься о нем? — едва сдерживая себя, спросил Вадим.

Лицо Аркадия вдруг перекосилось.

— Тебе нет до всего этого дела, понял? — крикнул он. — Не вмешивайся в мою жизнь! То на Левку накинулся, то до чужой жены ему дело! Живешь у меня — живи и говори спасибо, а не в свои дела не лезь.

— Нет уж, благодарю, пожил!

Вадим бросился в комнату, выдвинул из-под кровати чемодан, кое-как затолкал в него свои рубашки, плащ, пиджак…

— Вадька, ну брось, ну чего ты, — пытался остановить его озадаченный таким оборотом дела Аркадий. — Ведь ты мне сколько неприятностей наговорил, я же не обиделся. Брось, Вадька… — смущенно твердил он.

— Обижаться тебе нечего, — сказал Вадим, — а вот подумать — есть о чем… — И, подхватив чемодан, бросил уже с порога: — Прощай.

— Да подожди хоть до утра! — пытался удержать его Аркадий, вцепившись в ручку двери и мешая Вадиму выйти.

— Пусти!

Дверь гулко хлопнула, но тут же вновь отворилась.

— Принципиальный очень! — крикнул Аркадий вслед Вадиму. — Пропадешь ты со своими принципами, вот что!

Вадим остановился, соображая, как бы похлеще ответить, но дверь снова закрылась.

— А, черт с ним, — махнул рукой Вадим.

Он вышел из подъезда на освещенную широкую улицу и полной грудью вдохнул холодный воздух.

13

Время позднее. Тишина. Редкие прохожие спешат по домам. Прошел, погромыхивая, полупустой трамвай. Ярко светятся красными и синими огнями витрины универмага. Розовые манекены, стыдясь за свои дурно сшитые платья и костюмы, застыли в неестественных позах. По-зимнему одетый сторож с винтовкой за спиной стоит, прислонясь к стене, сам неподвижный, как манекен.

Начал падать снег — еще ненадежный, не зимний. Вчера шел такой же — чистый, легкий и мягкий, а утром растаял, и стало мокро и грязно. Должно быть, и этому суждено растаять. А все-таки начинается зима. Через день — другой побелеет и земля, и крыши домов, ударит первый морозец, спрячется под ледяную корку река, чудесной росписью покроются стекла окон.

Вадим всегда любил эти первые зимние дни, по-особенному свежие и бодрящие. И сейчас он шел со своим чемоданом и рюкзаком, кое-как надетым на одно плечо, смотрел на медленно падавшие снежинки и чувствовал, как отступают куда-то, забываются все неприятности сегодняшнего вечера, и на сердце становится покойно. Только вот где ночевать… В общежитии, вот где. Нет мест, так ребята приютят на одну ночь, а там видно будет.

С общежитием, однако, вышла осечка: дежурная не впустила Вадима.

— Жди утра, — сказала она. — Комендант придет, с ним будешь разговаривать.

— Это — само собой, — миролюбиво согласился Вадим, — но ночевать-то я где-то должен.

— А это уж дело не мое! — отрезала дежурная и захлопнула дверь.

Вадим стал стучать, и они еще поговорили в том же духе, но так ни до чего и не договорились. Он отошел в сторонку, смахнул рукой со скамейки снег и уселся, уже не чувствуя той веселой приподнятости, с какой только что шагал по улице.

Снег перестал, все вокруг было бело, неподвижно и сонно. Почти все окна общежития были темны, только в двух комнатах еще горел свет. Тишина навевала сон, и оттого, что преклонить голову было негде, спать хотелось еще сильнее. Вадим представил себе мягкий диван, на котором он спал у Аркадия, и малодушно упрекнул себя за горячность. «Мог ведь утром уйти», — подумал он, но тут же вспомнил весь разговор и решил, что до утра ждать было невозможно.

Он поглядел на часы — было половина второго. Соня теперь дома, спит давно. И не догадывается, что он тут сидит… До чего медленно идет время!

Вадим поднес часы к уху — не остановились ли. Нет, идут. Ужасно хотелось спать. «Разве еще поговорить с этой теткой?» — подумал Вадим и уже было решился на это, когда невдалеке послышались шаги. Кто-то шел и негромко напевал: «Хорошо, когда ты любишь, и любимая с тобой».

Вадим по голосу узнал Костю Жаркова, комсорга цеха. Он кинулся ему навстречу.

— Костя, вот удача!

Жарков ничуть не удивился ни неожиданному появлению Вадима, ни тому, что на скамье лежали чемодан и рюкзак. Он шутливо толкнул Вадима в бок, потом взял за борт пальто и, глядя на него снизу вверх округлившимися глазами, тихо сказал:

— Вадим, я женюсь! Она согласна!

— А мне, понимаешь, ночевать негде, — сообщил Вадим.

Но Костя равнодушно воспринял это сообщение.

— Давай сядем, — сказал он и потащил Вадима к скамье. — Я думал, она рассердится. Ничего подобного! Правда, сначала говорит: «Брось шутки!» А сама в глаза смотрит, знаешь, как это бывает… Я говорю: «Какие тебе шутки?» И все. И договорились. Скоро свадьба. Точно не решили когда, но скоро. Ты приходи на свадьбу. Обязательно. Придешь?

— Приду, — сказал Вадим и вздохнул, пытаясь все же обратить Костино внимание на свое бедственное положение.

— Приходи, — повторил Костя. — А чей это чемодан? И рюкзак? — спросил он, уже встав со скамейки.

— Мой чемодан. И рюкзак мой. Ночевать негде. Думал в общежитии — не получается.

— Как не получается? Что не получается? — выпалил Жарков. — Сейчас все устроим… — И добавил, вновь вернувшись мыслями к своему: — Ох, Вадим, ничего-то ты не понимаешь!

— Ну, как знать, — неопределенно отозвался Вадим.

— Можно же так любить! Прямо до потери сознания, — сам себе удивляясь, пожимал плечами Жарков. — Негде спать, говоришь? — снова вспомнил он. — Знаешь что, ложись на мою койку, я все равно сегодня не усну.

— Я бы и на полу лег, да не пускают.

— Пустяки. Тетя Наташа! — позвал Костя, и, едва она вышла, договорился, что «этот товарищ» будет ночевать в общежитии. Сам он хотел идти гулять, но Вадим убедил его не блажить, и они улеглись на одной кровати.

Уснули лишь под утро. Костя никак не мог успокоиться, все говорил о своей любви и без конца приглашал Вадима на свадьбу.

А на другой день все устроилось: место для Вадима нашлось. Соседи ему сначала достались незнакомые, но потом удалось поменяться, и он поселился в одной комнате с Андреем, Карасиком и слесарем из их цеха — Сашей Большовым.

Вечером праздновали новоселье. Вадим купил водки, огурцов, колбасы, пригласил Костю Жаркова. Выпили за новоселье, за здоровье, за любовь и просто так, ни за что. Саша Большов снял со стены гитару, тряхнул кудрями и запел: «Когда я пьян, а пьян всегда я…» Он и впрямь был немного пьян, и получилось здорово.

Костя мог сейчас говорить только о своей невесте.

— Вот я вам расскажу, вы послушайте, я вам расскажу, как мы познакомились. Просто так увиделись — и ничего. Прихожу в цех — говорят — новый технолог. Ну, я и пошел в модельное отделение, вроде по делу. Посмотрел — и ничего. А потом… нет, вы не слушаете, — он махнул рукой.

— Теперь ты совсем заводским человеком стал, в общежитие переехал, — говорил в это время Вадиму Андрей.

— А что? Я привык в армии, чтобы всегда люди были рядом. А тут у товарища жил. Условия шикарные, газ даже есть, но не смог… Разные мы очень…

— Ничего вы не понимаете в любви, — обиженно подытожил Костя.

Никто не стал с ним спорить.

Карасик, как обычно, молчал. За весь вечер едва ли проронил десяток слов. А водку пил жадно и мрачно жевал колбасу.

— Знаешь, о чем я хотел с тобой поговорить? — обратился Андрей к Вадиму, но так и не успел сообщить, о чем. Вадим вдруг объявил:

— Я тоже, возможно, скоро женюсь.

— Обалдели вы все, что ли, от этой любви! — сердито заметил Андрей.

А Костя предложил еще раз выпить за девушек.

В самый разгар веселья неожиданно пришли Люба Иванова и Тамара Логинова. Люба была высокая, стройная, в нарядном светлом пальто и велюровой шляпке, из-под которой небрежно выбивался на лоб темно-русый локон. Тамара рядом с подругой выглядела бедновато в своем потертом и немного тесном пальто и красном берете с какой-то безвкусной пластмассовой булавкой.

Андрей вскочил и галантно помог девчатам снять пальто, Саша отложил в сторону гитару и старательно причесал свои густые кудри. Вадим пытался навести порядок на столе, а Костя любезно сказал:

— Мы только что выпили за ваше здоровье.

— Вот как? — удивилась Люба и звонко рассмеялась. А Тамара только сдержанно улыбнулась.

Люба была красива, знала это и держалась с горделивой независимостью. Тамара казалась застенчивой и неловкой, но в ее полной по-девчоночьи неуклюжей фигуре, в круглом румяном лице с пухлыми губами, в том даже, как она ладошками пригладила свои и без того гладко причесанные волосы и как перебросила назад упавшую на грудь косу, — во всем было что-то милое, привлекательное.

— Садитесь, девчата, за стол, — пригласил Вадим. — Я сейчас сбегаю портвейну куплю, а то вы, небось, водку не пьете.

— Что вы, не нужно, — удержала его Тамара и покраснела. — Мы никакое не пьем.

— Не надо, — поддержала ее и Люба. — Мы на минуточку, по делу.

— Брось ты, — бесцеремонно проговорил Саша. — Скажи честно, что соскучилась без меня.

Вадим удивленно посмотрел на Любу. С лица ее вдруг исчезла веселость, она задержала на Саше какой-то совсем новый — печальный, укоряющий и в то же время ласковый взгляд и тихо сказала:

— Ты опять?..

— Что — опять? — взъерошив свои кудрявые волосы и как будто сердясь, спросил Сашка, но в голосе его заметно было некоторое смущение. — Ну что — опять? Новоселье! Вот не знаешь, а говоришь.

Люба не ответила ему, взяла гитару, проверила строй.

— Споем? — предложила она и, не дожидаясь ответа, начала:

Родины просторы, горы и долины,

В серебро одетый зимний лес грустит…

Все подхватили. Сашка дирижировал. Пели слаженно и с воодушевлением. Только Вадим пел тихо, почти неслышно — голос у него был хотя и могучий, но такой грубый, что он старался не давать ему волю.

Тамара сидела напротив, опершись пухлой щекой на руку, и смотрела на Вадима. Взгляд у нее был мягкий, мечтательный. Вадим перехватил его, и вдруг ему захотелось немедленно увидеть Соню. Тотчас вскочил бы и побежал на завод, если бы не был хозяином этой вечеринки. «Пойду к ней к концу смены, встречу у проходной и провожу до дому, — решил он. — Пойду к Соне. Увижу ее…».

Ему вдруг захотелось сделать какую-нибудь глупость.

— Карасик, давай поборемся, а? — предложил он.

— Да ну, — только и ответил Карасик, продолжая жевать колбасу.

Гитара была уже у Сашки. Он заиграл плясовую, Люба вышла на середину комнаты, топнула узким каблучком. Вадим выбрался из-за стола и пошел вокруг нее вприсядку. Плясали здорово, только тесновато было, так что чересчур развеселившийся Вадим опрокинул стул.

Всем было легко и весело. Даже Тамара осмелела, принялась читать стихи Есенина.

— Любить лишь можно только раз, — говорила она негромким проникновенным голосом.

«Только раз, — мысленно соглашался Вадим. — Ты слышишь, Соня? Только раз. Только тебя».

Сашка и Костя Жарков отправились провожать девушек. Едва они ушли, Вадим тоже начал торопливо собираться — оставалось уже немного до конца смены.

— Ты куда? — удивился Андрей.

— На завод.

— С ума сошел! Зачем это, в полночь?

— Нужно, — уже в дверях крикнул Вадим и выбежал из комнаты.

Он успел вовремя — очутился у проходной как раз в тот момент, когда вторая смена только начала выходить. Народу было очень много, шли через несколько дверей, и Вадим боялся пропустить Соню. И в самом деле, чуть не пропустил, увидел ее спину, когда Соня была уже довольно далеко от проходной.

— Соня! — крикнул он и кинулся догонять.

Она не услышала, не обернулась и только когда он оказался рядом и взял ее за руку, испуганно вскинула глаза.

— Ты?

— Ага. Знаешь, я решил… Пришел тебя встретить.

— От тебя водкой пахнет.

— Ну, немного. С товарищами выпил. Я перешел в общежитие.

— Почему? Разве Аркадий…

— Все! С Аркадием — все! Ты устала, да? У тебя лицо бледное.

— Не очень устала. Куда ты меня тянешь, Вадим? Надо к трамваю.

— Нет. Я тебя провожу, идем пешком, ладно? Ты ничего не знаешь. Есть стихи. Не запомнил… Только одну строчку помню, вот: «любить лишь можно только раз». Правильно, да?

Соня засмеялась.

— Странный ты сегодня, Вадим.

— Это глупо — молчать, — возбужденно продолжал Вадим. — Разве плохо, если я тебя люблю? Люблю, слышишь?

Соня открыто и улыбчиво смотрела на Вадима своими голубыми глазами. Так и не дождавшись ответа, Вадим склонился и поцеловал ее в эти бесконечно милые глаза, потом стал целовать щеки, виски, губы. Она покорно отдавалась его горячей ласке и только тихонько повторяла:

— Вадим, увидят. Вадим, люди же!

Потом они стояли в глухом переулке возле сквера. Дорога была серая и мокрая от растаявшего снега и в тусклом свете электрических огней блестела, будто смазанная маслом. Но в сквере снег не таял. Он лежал там нетронутый, белый, пушистый, как заячья шкурка, и из него выглядывали стебли травы, еще зеленые, еще не смирившиеся с наступлением зимы.

14

Утро выдалось с легким морозцем. По краям улицы лежали наметенные дворниками пушистые сугробы. Голые деревья раскинули над ними корявые, многократно искалеченные садовыми ножницами ветки. По тротуарам и прямо по дороге молодежь из общежития шла на завод. Скрип сухого снега, разговоры и возникавшие то тут, то там всплески смеха сливались в оживленный шумок.

Вадим, Костя и Андрей шли вместе, разговаривали о том, о сем. Жалко, что нет поблизости от общежития столовой. Надо будет вечером пойти в кино. Времени мало, — жаловался Костя, — сходил в кино, а потом на семинаре в вечернем институте краснеешь…

Возле школы собралась детвора. Рановато, да ведь и кроме уроков надо кое-что успеть. Парнишка лет десяти в сползающей на глаза шапке звонко кричит: «Эй, кто будет играть во Владимира Куца?»

— Я буду! — отзывается Костя Жарков.

Мальчишка глядит с недоумением и укором, серьезно говорит:

— Ты не выдюжишь на Куца.

Костя смеется.

— Я, брат, выносливый. — Потом вздыхает: — Черти, опять выбрали секретарем. Нету вам других? Ведь я же учусь!

— Помогать будем, — утешает Вадим. — Доклад ты хороший сделал.

Вчера было отчетно-выборное комсомольское собрание, о нем и речь.

— У меня из-за этого доклада конфликт вышел с Лялиным.

— Кто это? — спросил Вадим.

— Член заводского комитета. Не знаешь? Бюрократ ужасный. Вызвал меня. «Доклад готов?» «Готов». «Покажи». Я достаю из кармана блокнот, вырываю листок. «Вот, — говорю, — план. А доклад в голове». Ох, и поучал он меня. «Это безответственность, ты чересчур надеешься на свою голову». «А на чью же мне еще надеяться? — Это я ему. — Своя, какая ни есть, все лучше чужой». Он маленько утих… «Не забудь о решениях съезда партии». «Да если я забуду о решениях съезда, меня из комсомола надо исключить». Так и побеседовали.

— Минаев хорошо выступил, — заметил Вадим. — Иногда работаешь на своем участке и забываешь об общем деле. Да я и не знал толком, что точное литье дает такую экономию.

— А как же? — отозвался Костя. — То ли обрабатывать детали на станках, то ли получать сразу начисто, литьем. Многие совсем без механической обработки идут. Да к тому же из чего отливаем? Из отходов. Утиль идет в дело. Если бы у нас все шло нормально… А то и брак часто случается, и ручных операций полно, и… Да мало ли!

Вадим и Костя беседуют, а Андрей молчит, словно разговор его не касается. Идет, немного сутулясь, засунув руки в карманы старенького пальто, кепка сдвинута набок, волосы спустились на лоб.

— Андрей, ты что?

— Я ничего, — хмуро говорит он, — я ничего, но вот не могу понять, почему Тольку Игнатова избрали в бюро.

— Вот тебе раз, — удивился Костя. — Молодой специалист, активный, ничем себя не запятнал.

— Ах, не запятнал? А если он вор?

— Слушай, Андрей…

— Почему же ты молчал на собрании? — спросил Вадим.

— Чтобы сказали, что я свожу личные счеты? — резко возразил Андрей. — Не хочу.

— Объясни толком, в чем дело, — с досадой проговорил Костя. — Не поверю, чтобы Игнатов…

— Потому я и не выступил, что мне бы не поверили. А свидетелей у нас не было.

Андрей помолчал, закурил. Потом все же решил рассказать.

— До прошлого года — это я тебе, Вадим, Костя знает — мы при прокалке опоки в два ряда ставили, один поверх другого, и калили четырнадцать часов. Тогда очень большой брак шел по засору: в нижние опоки песок попадал, окалина, всякая дрянь в общем. А я придумал так: опоки ставить в один ряд и калить не четырнадцать часов, а семь, потому что каждая опока будет лучше обогреваться.

— Так это же Игнатов… — перебил Костя.

— Вот именно. Я решил с ним с первым посоветоваться. Рассказал, а он: «Что ты ерунду выдумал. Формы не прокалятся, есть инструкция». Думаю: видно, правда, глупость сморозил, он ведь инженер, понимает. А месяца через два он от своего имени мое предложение внес. И хвалили его за это: «Молодой, растущий, способный».

— И ты молчал на собрании? — с возмущением проговорил Вадим. — Ну, уж я бы…

— Потому тебя и в бюро выбрали, что ты не такой, как я, — не без яда заметил Андрей. — Ладно, все же я кое-чему научился. Больше никому не дам перехватить свои мысли. Не скажу до времени. И вам не скажу.

— Не говори, пожалуйста, чего ты разошелся, — миролюбиво отозвался Костя.

Андрей сразу успокоился.

— Нет, вам скажу. Понимаете… Однажды вышло такое дело: Зуев как-то спутал записи в журнале и вынул опоки на два часа раньше срока.

— Ну?

— И ничего. Все формы вышли годными. Все до единой. Смекаете? Теперь я думаю: а, может, не надо их прокаливать семь часов? Довольно пяти? Или даже четырех. А, ребята?

— Это интересно. — Костя пристально взглянул на Андрея, легонько двинул его плечом, засмеялся. — Ты — творческий человек.

— Еще бы! — улыбнулся довольный Андрей.

— Сегодня же поговори с Петром Антоновичем, — посоветовал Вадим. — И с Зуевым. Ведь если так, мы за смену сможем прокаливать чуть ли не в полтора раза больше опок.

— Силен в математике! — подмигнул Костя.

— Может, конечно, случайность. А если… В самом деле, сейчас с Петром Антоновичем поговорю, — решил Андрей.

Однако ему не повезло: Петр Антонович к началу смены не пришел. Зуев сказал, что мастер заболел. Тогда Андрей решил обсудить свою мысль с Зуевым. «Ты меня поддержи», — шепнул он Вадиму.

В первую же свободную минуту они подошли к бригадиру. Зуев, не поняв толком, в чем дело, засуетился, зашумел:

— На два часа раньше? Когда это было? Ты видел?

— Да погоди, — убеждал Андрей, — дай досказать, разберись, в чем дело.

— И разбираться не буду.

— Будешь! — вдруг крикнул Вадим, перекрыв своим басом голос Зуева.

Зуев притих, выслушал Андрея молча, но при этом глядел на него такими презрительно-злыми глазами, что ясно было: ничего хорошего от него не жди.

— Суете нос, куда не надо, — ворчливо проговорил он. — Ты-то, Вадим… Работаешь без году неделю, а тоже знатоком себя выставляешь.

— Я не выставляю.

— То-то! Мало вы крутитесь? Надо, чтоб больше опок ворочали за смену? Давайте, ворочайте!

— Я работы не боюсь, — сдержанно сказал Андрей. — Могу и больше.

— А я вот не могу. И не хочу! — крикнул Зуев.

— Пойдем к Минаеву, Андрей, — предложил Вадим, не видя больше смысла пререкаться с Зуевым.

— Может, не стоит? — нерешительно спросил Андрей. — Подождать бы Петра Антоновича, тогда уж…

Минаев, когда они приоткрыли дверь, разговаривал по телефону. Не прерывая разговора, он указал им на диван.

— Совсем замотался с этим строительством, — сказал он, положив трубку. — Все спешно, быстро, бегом, чертежи на оборудование из научно-исследовательского института получаем по частям: один придет, другой затеряется, тот на синьке нормально отпечатан, а иной на ватмане, прямо горяченький, и копировать некогда.

— А вам, наверное, по характеру такая спешка, — улыбнулся Вадим.

— Я темпы люблю, но тут уж, пожалуй, перехватили немного. Ну, говорите, зачем пришли.

Минаев слушал Андрея внимательно, хотя и несколько нетерпеливо. Потом, помолчав, сказал:

— Понимаете, идея сама по себе как будто разумная. Инструкции тоже пишут люди, такие, как мы с вами, тоже могут ошибиться. Но не до этого сейчас. Просто не до этого! С одним строительством сколько мороки. Приходится следить, согласовывать, изменять кое-что. Теперь чертежи на оборудование начинают поступать — тоже надо пересмотреть, обсудить, решить, насколько пригодны. Но в будущем продумаем твое предложение, Андрей, в ближайшем будущем. А сейчас… — Минаев развел руками. — Сейчас из-за этого строительства план не выполняем. Так что подождать придется…

Андрей было встал, но Вадим потянул его за пояс.

— Надо все-таки разобраться, Иван Васильевич, — настойчиво проговорил он. — Противоречие получается. Сами же вы недавно сказали, что надо улучшать технологию, а чуть до дела дошло, — тянуть начинаете. Ведь план как раз и выиграет, если быстрее будем прокаливать опоки.

— Да некогда, некогда сейчас! — словно в отчаянии крикнул Минаев. — Техотдел по горло загружен, я не знаю уж, сколько ночей не спал досыта, в кино месяц не ходил…

— Можно и без техотдела пока, — предложил Вадим. — Вы поручите нашей бригаде, мы попробуем.

— Ну и настырный ты парень! — покрутил головой Минаев и вдруг добродушно расхохотался. — Люблю таких! Давай, зови Петра Антоновича. — Да, ведь он заболел. Ну, бригадира, Зуева зови, куда ни шло — попробуем. Получится — признаемся главному инженеру в самовольстве, не выйдет — смолчим. Так, что ли?

— Можно и так, — согласился Вадим и поспешил за бригадиром, опасаясь, как бы Минаев не передумал.

Зуев хмуро выслушал начальника цеха и по привычке стал возражать, переходя на крик:

— Я буду опыты делать, а брак пойдет — что, мне из своего кармана платить? Нет уж, спасибо. Нужны вам опыты — давайте письменное распоряжение, да укажите, что за брак с меня не будут брать, вот тогда я вам начну прокаливать, как захотите, а захотите — вовсе в непрокаленные буду заливать, прямо с формовки. А так — извините…

— Погоди, дай слово сказать, — замахал руками Минаев. — Что у тебя за поганая привычка: чуть что — начинаешь орать.

— Потому что никакой твердости в работе нет. Сегодня — так, завтра — иначе, послезавтра — опять по-новому.

— Ну, вот что. Делай так, как я сказал. Попробуйте сперва уменьшить время прокалки на полчаса, потом на час, а если браку не будет, то и больше.

— А если будет?

— Если будет, начетов за брак делать не станем, об этом не беспокойся. Договорились?

— Чтоб только точно. А то я без получки останусь.

— Не останешься.

— Ладно. И чтобы расценки старые.

— Разумеется.

— Будем пытать, — сказал Зуев.

Вадим торжествующе посмотрел на Андрея. Но Андрей был скорее озабочен, чем рад.

— Вот заварил кашу, — сказал он так, что слышал только Вадим. — А ну-ка зря!

15

Нет, похоже было, не зря. Первые опыты оказались удачными. Сократили время прокалки форм с семи до шести часов, потом до пяти с половиной, до пяти. И вот уже несколько партий отлили после пятичасовой прокалки, и все детали вышли годными. Заводская «молния» прославила почин Андрея. Сам бригадир повеселел, радуясь повышенному заработку. Минаев пришел на участок, поздравил литейщиков.

И вдруг начался брак. Формы прокаливали, как и до этого, пять часов. В первой партии половина деталей оказалась негодной, вторая вышла почти вся хорошая, а третья целиком пошла в брак.

— Это не из-за прокалки, здесь что-то другое, — предположил Вадим.

— Ведь вчера за всю смену почти не было брака, — отозвался помрачневший Андрей. — Да не только вчера — все три дня.

— Вот именно. Михаил Степанович, что ж ты молчишь? В чем дело, по-твоему?

— А чего я буду говорить? Это вы инженерами себя возомнили — ну и гадайте теперь. А мое дело — плавить да лить.

На участок, где происходила очистка агрегатов от формовочных материалов, прибежал Минаев. Тут же собрались литейщики. Вадим сходил в модельное отделение, принес модель детали, присел на корточки возле сваленных в кучу агрегатов. Модель была нормальная, с четкими очертаниями, а отлитые детали получились какими-то курносыми, с округлыми вершинами.

— Недолив, — сказал Минаев, оглядывая литейщиков.

— Работаешь, как черт, а получишь пшик, как вычтут за брак, — угрюмо обронил Карасик.

— Не вычтут: опыты, — успокоил его Зуев.

— Может, металл холодный лили? — спросил Минаев.

Раньше Вадиму казалось смешным, когда раскаленную сталь называли «холодной», но теперь он уже усвоил терминологию литейщиков. Холодная — это значило, что металл недостаточно прогрет и застывает, не успев как следует заполнить форму.

— Что я — первый день лью? — с апломбом заметил Зуев. — Если не доверяете…

— Брось ты, Михаил Степанович, кто тебе не доверяет? — тотчас возразил Минаев. — Ох, говорил же я, подождать надо с этим делом. Не послушали. А теперь вот возись. Пойду посоветуюсь с Федором Федоровичем.

Разговор с Бережковым вышел трудный. Федор Федорович молча выслушал начальника цеха, потом с обреченным видом сказал:

— Прекрасно, Иван Васильевич. Я займусь литьем, но чертежи на пресс-форму для двадцать восьмой детали задержатся еще на два дня.

— Да зачем тебе самому заниматься? — возразил Минаев. — Поручи кому-нибудь.

— Добейтесь прежде, чтобы был нормальный штат, а потом можно и поручать, — съязвил Бережков.

— Я вас прошу, Федор Федорович… Это же в ваших силах…

— Но силам человеческим, как я уже говорил вам, есть предел, — упрямился Бережков.

Минаев вспыхнул.

— Я настаиваю, требую! Я приказываю, наконец! — закричал он.

— У меня отличный слух, — подчеркнуто тихо сказал Бережков.

— Ох, и любишь ты на нервах поиграть, Федор Федорович. Да поручи Игнатову, пусть разберется, — снова пошел на примирение Минаев.

— Ну, если вы надеетесь, что он поможет…

Толя Игнатов пришел к литейщикам в конце дня, когда они, закончив смену, уже собирались домой. Явно в подражание Бережкову он ходил на работу в добротном новом костюме и модном галстуке. Он вообще старался походить на Федора Федоровича во всем. Был внешне медлителен, говорил негромко, суждения свои высказывал авторитетно и безапелляционно.

— Так в чем тут дело? — спросил Толя таким тоном, точно заведомо знал, что речь пойдет о чем-то пустяковом, не достойном его вмешательства.

Зуев стал подробно объяснять, как вели плавку, как заливали. Но Игнатов слушал рассеянно.

— Это можно было предвидеть, — заявил он. — За пять часов формы не успевают как следует прокалиться, при заливке из стенок выделяются пары и газы, которые не пускают металл. Вот вам и причина недолива.

— Но в прошлую смену мы калили так же, — напомнил Андрей.

Толя Игнатов пожал плечами.

— Чистая случайность! Надо прокаливать формы как прежде, в течение семи часов.

— Почему же… — начал было опять Вадим, однако Игнатов посмотрел на него так, точно хотел сказать: «Как, ты тоже считаешь себя вправе судить о столь сложных вещах?» И, не дослушав, он пошел в техотдел, чтобы сообщить свои выводы. Вадим хотел было остановить Игнатова, но махнул рукой.

— Еще не все потеряно, — ободрил он приунывшего Андрея. — Я вот что надумал…

План Вадима заключался в том, чтобы пойти к Петру Антоновичу, рассказать ему все и узнать его мнение.

— Удобно ли? — усомнился Андрей. — Человек болеет, а мы полезем к нему с делами.

— Посмотрим, — решил Вадим. — Если ему очень плохо, не будем говорить. Проведать так и так надо.

В тот же вечер они отправились к Нилову. Мастер жил далеко. Вадим с Андреем долго ехали на трамвае, потом несколько кварталов шли пешком по окраинной малолюдной улице.

— Вот оно, имение Петра Антоновича, — сказал Вадим, увидев наконец нужный номер.

«Имением» оказался небольшой, но крепкий деревянный домик, за которым виднелся фруктовый сад. На стук калитки на крыльцо вышла полная пожилая женщина.

— Проходите, проходите, — приветливо пригласила она гостей, узнав, что они с завода. — Вот обрадуется Петя, а то уж вовсе заскучал. Сюда пожалуйте.

Она проводила их в небольшую, чистую и теплую комнату. До пояса укрытый одеялом, Петр Антонович лежал на кровати в белой рубахе с засученными рукавами и перочинным ножом вырезал из чурбачка куклу. Белокурая девочка лет трех серьезно следила за его работой.

— А-а, вспомнила молодежь про старика, наконец-то, — сдержанно укорил гостей Петр Антонович. — Присаживайтесь.

Они сели и огляделись. У одной стены было устроено несколько полок, застеленных бумагой с вырезанными по краям фестончиками и сплошь заставленных книгами. На небольшом столе лежала чертежная доска, на нее был наколот лист ватмана с незаконченным чертежом. Широкий подоконник занимали горшки с буйно разросшимися цветами. У кровати лежал пестрый половичок. Вся эта маленькая теплая комната понравилась посетителям своим семейным немудреным уютом, которого им недоставало в общежитии.

— Как здоровье, Петр Антонович? — спросил Вадим.

— Теперь-то лучше, — бодрясь, отозвался мастер, но по его похудевшему лицу с густой синевой под глазами и углубившимися за эти несколько дней морщинками Вадим и Андрей видели, что мастеру не так уж хорошо.

— Денька через два-три думаю на работу, — продолжал Петр Антонович. — Сердце шалит. Старею. Лидочка, пойди, скажи бабушке, чтобы чай собрала, — обратился он к девочке.

— Внучка ваша? — спросил Андрей.

— Внучка, — гордо улыбнулся Петр Антонович. — Сын с невесткой в Чехословакию уехали работать, а внучку нам со старухой оставили. Ну, как там дела-то?

— Дел без вас много натворили, Петр Антонович, — сказал Вадим. — Не разберемся никак с ними.

Но они ничего не успели рассказать — вошла жена Петра Антоновича с полной тарелкой душистых яблок.

— Вот, покушайте, — предложила она. — Из своего сада. А там и чаек поспеет.

— Да мы не хотим, — застеснялся Андрей. — Только что в столовой были.

— У меня пироги свежие, домашние, — похвалилась хозяйка. — Таких вам ни в одной столовой не испекут.

Она ушла и увела с собой державшуюся за подол внучку, а Андрей стал рассказывать о событиях на литейном участке.

Петр Антонович, вначале ковырявший ножом свой чурбачок, вскоре отложил работу и, глядя из-под приспущенных век своими умными усталыми глазами, стал слушать внимательнее.

— Если столько деталей вышли годными, это не случайно, — задумчиво проговорил он, отвергая заключение Игнатова. — А сегодня какие, говорите, детали шли?

Вадим объяснил.

— Та-ак… Те, что покрупнее, стало быть, хороши, а мелкие не удались. Для мелких металл нужен горячее. А, может… Не холодный ли, в самом деле, металл лили? Пирометристка могла не доглядеть, а Зуев насчет качества человек беззаботный. Он за рублем ничего ни знать, ни видеть не желает. Вот ведь не ко времени я заболел!

— Надо будет пирометристке сказать, чтобы внимательнее температуру замеряла, — заметил Вадим.

— Это так, — согласился Петр Антонович. — Но вы вот еще что… вы сами, помимо нее, проверьте. Нормально прогретый металл застывает на поверхности форм через восемнадцать-двадцать секунд после заливки. Вы и заметьте.

— Эх, я ведь это знал, да как-то ни к чему было, — признался Андрей.

— Теперь проследим, — сказал Вадим.

— Да, не вовремя я, — опять посетовал Петр Антонович. — А ты молодец, Андрей, — добавил он, и взгляд его засветился такой теплотой и гордостью, точно Андрей был его сыном.

— Если бы не Вадим… — поспешил Андрей поделить похвалу.

— Вадим в корень глядит. Сейчас это особо важно. Нельзя нам в новый цех со старой технологией переходить.

— Это конечно, — согласился Андрей. — А кто тут у вас чертит, Петр Антонович? — спросил он, указывая на чертежную доску.

— Да вот, балуюсь иногда, — признался мастер, отчего-то смутившись. — Образования маловато, а думки разные покою не дают. Решил сито механическое сделать, да еще экскаватор вроде такой, чтоб женщинам на формовку просеянный песок подавался. Кустарно работаем, верно сказал министр.

Вадим поглядел в темное, все в морщинках лицо мастера, в его умные глаза, потом перевел взгляд на книги, заполнившие полки.

— Насчет образования — это вы зря, Петр Антонович. Может, не всякий инженер столько, сколько вы, знает, — сказал он.

И тут же он вспомнил Толю Игнатова с его презрительно поджатыми тонкими губами. «Еще погоди, товарищ инженер, — неприязненно подумал он. — На этот раз не присвоишь чужую славу. Андрей докажет…»

А сам новатор пока что с аппетитом грыз антоновку.

16

Пойдет человеку на ум работа, если он завтра женится? Вот как бывает в жизни. Стоит сегодня Костя Жарков у чертежной доски и водит карандашом по ватману, а через день-два… Ну, положим, опять будет стоять на этом самом месте и вычерчивать эту же самую пресс-форму, но он уже будет не он, не тот Костя Жарков, который холост и проживает в общежитии, а семейный человек, муж. Вот так. Приходите на свадьбу!

Да, жизнь течет, и человек меняется. Кем пришел Костя на завод? Мальчишкой. Слесарем. Учеником восьмого класса школы рабочей молодежи. Потом Федор Федорович пригласил его в техническое бюро чертежником. А через год поручил самостоятельно сконструировать пресс-форму. Этой работой должны заниматься инженеры. Костя не был инженером. Но будет. Женихом тоже не был и вот, пожалуйста, — жених. А завтра будет муж.

Нет, невозможно. Этот узел придется целиком переделывать. Слишком сложная сборка. А ведь собирать и разбирать пресс-форму придется много раз в смену.

Отступив от чертежной доски, Костя долго смотрит на сплетение линий — в его воображении они превращаются в металлические ребра и грани и зримо чудится в фигурной полости кремовая моделька. Да, слишком сложно. Костя берет резинку и начинает стирать все, на что потрачен почти целый день.

Подходит Бережков.

— Как дела, Константин Михайлович? — вежливо спрашивает он, точно не замечая усердия, с которым Костя уничтожает свой труд.

— Плохо, — коротко отзывается Костя.

— М-да… Я сам много думал над этой пресс-формой. И, знаете, пришел к выводу, что неудачна сама принципиальная схема. У меня появилась новая идея. Пойдемте!

Он идет к окну, садится за свой письменный стол и указывает Косте стул рядом с собой. На столе, кроме листа бумаги с каким-то эскизом и остро очиненного карандаша, ничего нет. Федор Федорович достает платочек, неторопливо протирает очки, водворяет их на место и только тогда берет карандаш.

— Да, схема неудачна, — повторяет он. — Жаль, что вы потратили много времени, но я думаю, что лучше признать ошибку, чем углублять ее. Ведь после того, как пресс-форму выполнят в металле, нам еще обиднее будет видеть свой промах. Вы согласны со мной?

«Надо будет на минутку сбегать к Вере, — думает Костя. — Неужели она может работать? У меня ничего не остается в голове. О чем он мне сейчас говорил? А, неудачна принципиальная схема. Подумать только, что завтра мы будем уже вместе. Навсегда».

— Таков уж наш труд, — задумчиво продолжает Бережков. — Поиски, неудачи, снова поиски. У нас часто недооценивают этот черновой труд. Работать приходится много, кропотливо, а похвал и наград ожидать нечего. Тут и горение, и терпение нужно.

«Терпение, — бессмысленно повторяет Костя. — Терпение. Наверное, не хватит денег. Придется занять. Надо, чтобы всего было вдоволь…»

— Так вот, я предлагаю вам новую схему. — Бережков водит острым кончиком карандаша по эскизу, выполненному от руки, но очень аккуратно. — Несмотря на сложность модели, пресс-форма разбирается весьма просто. Снимаем крышку, поворот рычага — и обе половинки откидываются в стороны. Вы меня понимаете?

— Не понимаю, Федор Федорович, — со вздохом признается Костя.

— Что с вами? Вам плохо? — обеспокоенно спрашивает конструктор.

— Наоборот. — Костя не может сдержать глупую улыбку. — Мне слишком хорошо. Я ведь говорил: завтра у меня свадьба.

— Так ведь это завтра? Когда я… Впрочем, я, кажется, был таким же, — благодушно признается Бережков. — Давайте отложим наш разговор.

— Одна, две, три, четыре, пять…

— Вера, а стульев хватит?

— Погоди, дай мне сосчитать тарелки.

— Боишься, что гости покрадут серебро?

— Костя! У тебя одни шуточки на уме, а я обо всем беспокойся.

— Так будет всю жизнь, — обещает Костя.

— Назвал гостей, что не хватит ни посуды, ни стульев.

— Как же иначе? Я всем говорил, что женюсь, и тут же приглашал. А за стульями я схожу на третий этаж. На первом и втором мы, кажется, всех обобрали.

— Костя!

По голосу ее Костя угадывает, что Вера уже не думает ни о тарелках, ни о стульях, ни о гостях. Он подходит и, обняв ее одной рукой, другой гладит по волосам. Волосы у Веры хорошие, пышные, мягкие. Она вся хорошая. Говорят, что полная. Ну и что же? Ей идет полнота. Говорят, не положено, чтобы жена была старше мужа. Что они понимают, эти, которые говорят? Разве в этом дело?

Звонок.

— Уже гости! — испуганно встрепенувшись, догадывается Вера.

Да, в самом деле, гости. Приходят нарядные и с подарками. Скоро оба подоконника оказываются заваленными коробками и свертками.

Пришла Тамара Логинова, протянула Вере обвязанное ленточкой тюлевое покрывало, поцеловала ее, шепнув: «Ты счастлива, да?» Тамара была сегодня в бледно-голубом нарядном платье, которое очень шло к ней, косы уложила на затылке корзиночкой, и они слегка оттягивали назад ее голову. Она робко оглядывала гостей, точно отыскивая кого-то, а потом встала у окна, напротив двери.

Пришли Люба и Саша Большов. Люба, еще более красивая, чем обычно, держала Сашу под руку и что-то строго говорила ему, а он покорно кивал курчавой головой.

Увидев Тамару, Люба подошла к ней.

— Я сказала Сашке, что если он забудет меру и напьется, — дружбе нашей конец. Навсегда! Потому что я не могу его видеть пьяным. Если он не перестанет… Кого это ты увидала? — прервала она себя, заметив, что Тамара чуть вздрогнула, и круглое оживленное лицо ее вспыхнуло.

— Никого, — покачала головой Тамара. Она явно старалась овладеть собою, но не могла: только сейчас она поняла, почему Вадим всегда был так сдержан и почти холоден с нею. Не от застенчивости это и не от солдатской неуклюжести, как старалась она себе внушить. Нет, Вадим любил другую, и это было слишком очевидно, — стоило лишь взглянуть на него сейчас.

В новом светло-сером костюме Вадим выглядел мужественным и стройным, а глубокие карие глаза его светились таким счастьем, словно не на Костину свадьбу он пришел, а на свою. Неловко протягивая Вере две громоздкие коробки, он что-то говорил и все оглядывался на Соню, точно спрашивая ее, то ли говорит, что нужно. А Соня улыбалась и кивала — конечно, то!

Подарки новобрачным они ходили покупать вместе и при этом немного поспорили.

— Я куплю чайный сервиз, а ты — кофейный, — решила Соня.

Но Вадиму это не понравилось.

— Кофе тоже можно пить из чайного сервиза, — сказал он. — Я лучше куплю хрустальный графин и рюмки.

— Правильно, — насмешливо протянула Соня. — Поощрять пьянство!

Кончилось тем, что Вадим купил и кофейный сервиз и сверкающий графин с тонконогими изящными рюмочками.

— Расточитель, — засмеялась Соня.

— Ничего, — добродушно сказал Вадим. — Люди один раз женятся. Может, и на нашу свадьбу…

— На нашу?

Вадим смутился.

— И когда же она состоится, наша свадьба? — с легкой иронией спросила Соня.

— Соня, милая…

— Ты, кажется, собираешься здесь же, не отходя от кассы, сделать мне предложение, да?

— Могу, — серьезно ответил Вадим…

Сидя сейчас за свадебным столом рядом с Соней, Вадим все вспоминал этот разговор и внутренне улыбался. Ведь там, в магазине, она поняла, о чем он говорил, но не оборвала его. Значит, согласна? Сегодня же он потребует у нее ответа.

— Горько! — громче всех кричала звонкоголосая рыжая Зина Огаркова.

— Горько! — подхватывали все.

Костя, счастливый и гордый, без смущения целовал невесту.

Потом, сдвинув столы, танцевали под радиолу. Было очень тесно, пары то и дело сталкивались. Федор Федорович, тоже принимавший участие в танцах, беспрестанно извинялся, независимо от того, он ли кого задел, или его толкнули.

Вадим танцевать не умел. Соня кружилась с Андреем, а он слонялся по комнате, осторожно обходя танцующих, и немного завидовал им. Но в общем-то ему тоже было весело.

Звучала музыка, кружились пары, а Сашка и Люба ссорились. Сашка, уже сильно охмелевший, стоял у стола с рюмкой водки в руке, а Люба пыталась отговорить его от этой очередной рюмки.

— Не пей, слышишь? Если выпьешь, — все! — говорила Люба, держа его за руку и едва не плача.

От недавней Сашкиной покорности и следа не осталось.

— Тебе чего? — отвечал он. — Я не позволю собой командовать! — И быстро опрокинул рюмку в рот.

Резко повернувшись, Люба отошла от него. Тут же ее пригласил танцевать Костя. Люба положила руку ему на плечо и машинально переставляла ноги, но лицо у нее было расстроенное. Костя что-то говорил ей, доказывал, но она, казалось, не слышала.

В кухне, облокотившись на заставленный грязной посудой стол, плакала рыжая Зина.

— Почему меня никто не любит? Почему мне нет счастья? — говорила она.

Тамара гладила ее по голове и рассудительно, тихо и печально убеждала:

— Ну, брось, Зина… Придет к тебе твое счастье.

— Но когда же, когда? — всхлипывая, спрашивала Зина.

На это Тамара не могла ответить и, обняв подругу за плечи, смотрела куда-то вдаль тоскующими глазами…

Расходились на рассвете. Вере и Косте жали руки, желали счастья, всяческих успехов, дюжину детей и прочих радостей.

— На крестины не забудьте пригласить!

— Я согласен стать крестным папой!

— А если двойня, то и я тоже.

— Костя, не забывай, что ты глава!

— Вера, не давай мужу воли.

— На дорогу еще по рюмочке, — упрашивал жених.

Вадим нарочно задержался и вышел с Соней последним, чтобы избежать попутчиков. Ему необходимо было остаться с нею наедине.

Светало. Падал крупный снег. Улица была необыкновенно чистой и белой, но уже вышли беспокойные дворники, и снег, взвихряясь под их лопатами, освобождал дорогу. Кроме дворников, на улице никого не было, даже трамваи еще не ходили. Дома сквозь белую пелену виднелись смутно, а там, дальше, в глубине улицы, и вовсе ничего не было видно, кроме этой густой и мягкой снежной завесы.

— Так как же, Соня… — тихо говорил Вадим, растеряв ту решимость, с которой, сидя за свадебным столом, собирался потребовать у Сони окончательного ответа.

Мягкие белые звездочки садились на Сонин пуховой платок, на мех воротника. Вот одна попала на ресницу и тут же растаяла.

— Я хочу сказать… как с нашей свадьбой… Будет она? — набравшись храбрости, продолжал Вадим. И, с трудом выговорив эти слова, напряженно ждал ответа.

«Нет». Сейчас скажет «нет», — почему-то казалось ему.

— Будет, — просто и не раздумывая, ответила Соня.

Отчего-то Вадим сегодня казался ей особенно дорогим. Она уверена была, что любит его, всегда будет любить. И почему это раньше казалось, что она полюбит кого-то другого? Нет, никого! Он очень славный, ее Вадим. И он так любит ее! Они будут счастливы, как Вера с Костей.

На сердце у Сони — теплота и покой. Вот и осуществились ее мечты, и кончилось это непрестанное, тревожное ожидание любви. Она станет женой Вадима. Все очень, очень хорошо, хотя и немного просто, буднично. Буднично?..

И вдруг умиротворенность, минуту назад царившая в сердце Сони, сменяется грустью. Где-то в глубине души возникает что-то тяжелое, нехорошее, похожее на протест. «Не любишь, не любишь, не любишь…» — слышится Соне, и наперекор этому внутреннему голосу она вслух говорит:

— Люблю! Я тебя люблю, Вадим. Хочешь, поженимся в новый год?

Так решительно она отрезала себе все пути к отступлению.

— Хочу, — говорит Вадим, заглядывая ей в лицо сияющими глазами.

— А жить где?

— Я найду комнату, — обещает Вадим. — Я все сделаю…

Они идут, не раздумывая, куда и зачем, сворачивают на какую-то улицу и оказываются на ней совсем одни — здесь нет даже дворников. И вдруг Вадим узнает ее — это та самая улица, которая в день приезда привлекла его яркими красками заката там, вдалеке. Вадиму хочется рассказать Соне, как он шел тогда навстречу расцвеченному небу и думал о ней, но трудно передать словами и то, что он видел тогда, и то, что чувствовал.

Да и зачем вспоминать! Тогда он был одинок и полон сомнений, а сейчас… О, сейчас он счастливее всех на свете. Соня, его милая, родная Соня — с ним. На всю жизнь.

— Вадим, куда мы идем? — спрашивает Соня.

— Не знаю. Все равно, — отзывается он, крепко обнимая сильной рукой ее худенькие плечи.

Окна домов темны. Город еще спит, набираясь сил для нового дня. На дорогу, на крыши домов, на заиндевевшие деревья, на Соню и Вадима все падают и падают мягкие пушистые снежинки.

17

«Сегодня ни за что не уступлю!» — думала Надя Королева, стараясь побороть свою робость и настроиться на боевой лад. Ах, если бы не эта ошибка…

Опытная и добросовестная пирометристка, она забыла однажды проверить заряд аккумулятора у прибора для замера температуры расплавленной стали. Показания прибора оказались неверными. Зуев на глаз определил, что пора разливать, а Надя твердила, что нет. Позвали мастера. Петр Антонович велел разливать. Все детали вышли годными, и этот эпизод давно забыли бы, если бы не Зуев.

Дня не проходило, чтобы он не упрекнул Надю за ее ошибку. «Опять у тебя прибор барахлит, — раздраженно говорил он ей, если показания были не такими, как ему хотелось. — Давай сам запишу в журнал». И он записывал ту температуру, какая была ему нужна.

Это было незаконно. Надя сама должна контролировать температуру стали при разливке, а не доверять бригадирскому глазу, хотя бы и очень опытному. Но Зуев подавлял ее своей грубостью и постоянным напоминанием о ее ошибке, и Надя тушевалась и уступала.

Она уже начала привыкать к этим постоянным упрекам и к своему зависимому от Зуева положению. Да и забот у Нади полно: двое детей, младший, трехлетний сынишка, часто болеет. Муж вообще советует ей бросить работу — детям нужен уход. Но Надя не решается. Работа у нее все-таки не тяжелая и хорошо оплачивается, а на одну зарплату жить будет трудновато.

В последнее время Зуев чаще обычного кричал Наде: «Опять у тебя прибор барахлит!» Он разливал сталь независимо от показания прибора и сам же делал в журнале записи. Надя несколько раз проверяла свой прибор и видела, что Зуев разливает металл при более низкой температуре, чем полагается по технологическому режиму, но едва она начинала спорить, он грубо ее обрывал и делал по-своему. И с каждым днем Надя чувствовала себя все более виноватой — не в той ошибке, на которой теперь играл Зуев, а в том, что покрывает его.

Может, он думал, что она всегда будет его бояться? Ничего подобного! Пусть ее уволят, а самовольничать бригадиру она больше не позволит.

Надя тщательно осмотрела прибор, проверила все контакты, зарядку аккумулятора и, вся напрягшись от ожидания, готовилась дать Зуеву решительный отпор.

Зуев вводил присадки. Он бросал в сталь кусочки графита, кремния, марганца. В последнюю очередь добавил алюминий. Горячие опоки были вынуты из печи, Вадим с Андреем уже стояли с ковшами, готовясь разливать сталь.

Надя, волнуясь и стараясь взять себя в руки, чтобы не ошибиться, стала определять прибором температуру.

— Брось ты, — сказал Зуев, — и без твоей бирюльки обойдусь.

— Не мешайте, Михаил Степанович, — оборвала его Надя. Зуев отошел.

— Тысяча семьсот пятнадцать градусов, — сказал он и обратился к заливщикам. — Готовы?

— Готовы, — кивнул Вадим.

— Давай, подходи.

Но в это время Надя закончила замер и, в упор глядя на Зуева, проговорила:

— Тысяча шестьсот девяносто. Разливать нельзя.

— Не ври! — крикнул Зуев.

— Я не вру. Это вы всех обманываете. Разливаете холодный металл, а мне велите молчать. Не буду я больше молчать! И прибор у меня правильный, точно показывает.

— Так вот почему шел брак, — сообразив, в чем дело, тихо проговорил Андрей. — Ты что же это, Михаил Степанович?

— Значит, Петр Антонович правильно угадал, — мрачно сказал Вадим. — Холодный металл лили.

— Не ваше дело! — крикнул Зуев.

— Нет, наше!

— Она не умеет замерять, а я виноват? — начал оправдываться Зуев. — Это не первый раз, вечно у нее прибор врет.

— Неправда! — крикнула Надя. — Прибор в порядке. Я запишу в журнал, как есть.

— Я сам запишу! — и Зуев направился к столу.

— Нет, что хотите, Михаил Степанович, а я тоже за это отвечаю. Журнал я вам не дам.

— Неси ковш, Вадим, будем заливать, — распорядился Зуев, оставив пирометристку в покое.

Теперь уже медлить нельзя было: с каждой минутой присадки выгорали, и качество металла понижалось. Поэтому Вадим с Андреем молча подчинились Зуеву. Разливая сталь, оба следили за тем, как скоро она застывает на поверхности форм. Вадим едва успевал досчитать до пяти или до семи, как сталь уже застывала. А Петр Антонович сказал, что это должно происходить через восемнадцать — двадцать секунд. Выходит, Надя права. И Нилов был прав.

К концу разливки пришел Минаев. Он дождался, пока Зуев в последний раз наполнил металлом ковш, и сказал ему:

— Придется калить по-прежнему, семь часов. Игнатов проверил и считает, что брак получается из-за недостаточной прокалки.

— Не так это, Иван Васильевич, — вмешалась Надя. — Я тоже виновата. Но я не буду молчать. Михаил Степанович льет холодный металл.

Подошли, закончив заливку, Вадим и Андрей.

— Брак вовсе не из-за прокалки, — сказал Андрей.

— Зуев… — начал было Вадим, но бригадир перебил его:

— Что вы все расстроились? Спишут брак. Дело-то новое, непроверенное.

— Спишут? — переспросил Вадим со сдержанной яростью. — Нет, ты что сказал? Спишут?!

— Да ну тебя, отстань, чего ты взбесился!

Только Карасик, обрадовавшись неожиданному отдыху, сидел в стороне на куче лома и бесстрастно глядел на спорящих.

— Пошли ко мне, разберемся, — сказал Минаев.

В кабинете Минаева Зуев попытался было разыграть невинно оскорбленного:

— Наговорить напраслину каждый может…

Но Минаев оборвал его:

— Сядь пока, помолчи и послушай, что другие скажут. Так что случилось?

Надя вдруг заплакала.

— Конечно… я сама… виновата, — сквозь слезы говорила она.

Минаев налил ей воды. Кое-как успокоившись, Надя рассказала обо всем: о том, как она ошиблась, и как Зуев использовал это, и как она малодушно подчинялась ему. Вадим рассказал об Игнатове — как тот, ничего не проверив и никого не выслушав, сделал свои выводы; и о беседе с Петром Антоновичем, и о своих с Андреем наблюдениях.

Минаев слушал молча и хмурился.

— Так что же, правда все это? — спросил он, глядя на Зуева, когда Вадим умолк.

Зуев чуть помедлил, размышляя. Улики были неопровержимы, и он решил покаяться.

— Правда, Иван Васильевич, — вздохнув, сказал он. — Думал побольше отливок сделать, вот и стал быстрее готовить металл. За брак, вы сказали, не будут высчитывать, я и решил ребятам дать подзаработать. Ну, и себе, конечно. Тем более, что дело новое, так и так должен был брак идти.

Вадим, пораженный услышанным, переводил взгляд с Зуева на Минаева. Ему казалось, что Минаев, возмущенный поступком бригадира, немедленно снимет его с работы, может быть, даже отдаст под суд. Но Минаев сказал только:

— Весь брак пойдет за твой счет.

— Иван Васильевич, да ведь вы сами говорили…

— За твой счет! — крикнул Минаев, пристукнув по столу кулаком. — А если повторится, — сниму с работы, так и знай.

Зуев выбежал из кабинета, хлопнув дверью. Но Вадим считал, что с бригадиром обошлись недопустимо мягко.

— Переведите меня, Иван Васильевич, в другую бригаду, — угрюмо сказал он. — С Зуевым я не стану работать.

— И я, — присоединился к нему Андрей.

— Да вы что? — растерянно развел руками Минаев. — Мало ли чего на производстве бывает — дело такое, без неприятностей не обойдешься.

— Не буду работать с Зуевым, — повторил Вадим.

— Ну ладно, давайте так: без мастера не станем решать. А выйдет на работу Петр Антонович — посоветуемся, послушаем, что он скажет. Договорились?

— Ладно, — нехотя обронил Вадим.

— Подождем, — в тон ему сказал Андрей.

18

На Аркадия почти одновременно свалились две неприятности. Жена, сдержав угрозу, подала в суд. Аркадия пригласили повесткой и объявили, что если в ближайшее время он не поступит на работу, его будут судить как злостного неплательщика алиментов. Аркадий обещал устроиться, но все медлил. И тут получил новый удар.

Отец написал письмо в техникум, в котором, как заверял Аркадий, он учился. Рогачев-старший просил осведомить его об успеваемости сына. В ответ ему сообщили, что никакого Аркадия Рогачева в техникуме нет и не было. Отец рассвирепел и перестал посылать деньги. Мать перевела тайком двести рублей, но вскоре написала, что отец узнал, был скандал, и впредь она не сможет ему помогать. «Ты должен, Аркаша, хотя бы временно устроиться на работу», — писала она.

Аркадий и сам начинал понимать, что это неизбежно. Но куда пойти? Он уже столько переменил мест, что везде его знали, и отнюдь не с лучшей стороны. И тут вдруг он вспомнил Вадима.

«Пойду к нему, — решил Аркадий. — Если уж работать, так все-таки удобнее, когда рядом знакомый человек».

Аркадия мало беспокоило, что расстались они с Вадимом весьма недружелюбно. Подумаешь, поссорились. Можно помириться. К тому же и причины серьезной не было для ссоры. Из-за чего все началось? Аркадий сразу не мог вспомнить. А, кажется, тоже из-за этих алиментов. «Ведь это твой ребенок…» Надо бы сходить к Клавке, посмотреть девчонку. Сколько ей теперь? Года два? Нет, меньше. Так вы, уважаемый Вадим, беспокоитесь о чужом ребенке? Очень хорошо, помогите бедному папаше обрести заработок…

Он едва узнал Вадима, увидев его в грязной суконной куртке, в смешной широкополой шляпе и в валенках. «Неужели и я буду таким чучелом? — подумал Аркадий. — А жарища! И воняет чем-то». Первым его желанием было бежать из этого мрачноватого, тесного и душного цеха. Но тут же он подумал, что на работу все равно нужно устраиваться немедленно. К тому же это, вероятно, не надолго, как всегда.

— Привет, Вадим! — окликнул Аркадий и улыбнулся обернувшемуся Вадиму так, точно между ними ничего не произошло.

— Здравствуй, — удивленно сказал Вадим и, сняв рукавицу, протянул руку. На миг в пожатии сплелись две руки — большая, грубая и грязная рука Вадима и белая — Аркадия.

— Ох, испачкал я тебя, — смутившись, сказал Вадим.

— Неважно. Надоело жить чистюлей, пришел устраиваться на работу. К тому же и алименты… Я много думал и решил, что ты прав. Своего ребенка я должен обеспечить, хотя бы материально.

— Ну, наконец-то поумнел, — пошутил Вадим.

— Теперь ты должен мне помочь.

— Чем же?

— Пойдем вместе к начальнику цеха, отрекомендуешь меня как своего школьного товарища. Тем более, ты — член комсомольского бюро, с твоим мнением должны считаться.

— Где это ты успел узнать?

— Земля слухом полнится.

— Не подойдет тебе наша работа, — предупредил Вадим, вытирая вспотевшее лицо не очень чистым платком. — Нелегкая.

— А есть на свете легкая работа? — усмехнулся Аркадий.

— Есть. Та, которую любишь. Я вот полюбил, а тебе вряд ли по душе придется.

— Выбора нет, — вздохнул Аркадий и тут же перешел на шутливый тон: — На руководящую должность — никакой надежды, карман пуст, от милого папеньки и дорогой супруги вместо поддержки — одни неприятности. То ли вешаться, то ли работать. Хочу начать с последнего.

Вадим совсем оттаял, заулыбался. «Легкий человек, — подумал он. — Хорошо такому».

— Ладно, ты подожди, сейчас мастер подойдет, поговорим.

— Не лучше ли прямо к начальнику цеха? Из отдела кадров ему звонили.

— Занят он. Заседают.

— Что ж, подождем.

— Ты извини…

Вадим отошел, стал, жмурясь от жара, вынимать из печи опоки. «Это мне и в самом деле не подойдет, — думал Аркадий, наблюдая за работой литейщиков. — А, ладно, попробую. С неделю тут можно выдержать? Схожу к Клавке, покажу ей заводской пропуск, уговорю, а там видно будет».

Ждать пришлось довольно долго. Аркадий, вообще склонный к быстрой смене настроений, почувствовал раздражение. «Какого черта они там расселись? — думал он. — Плюнуть да уйти». Но вспомнилась судебная повестка, письмо матери, долги — Аркадий был должен всем знакомым, больше не у кого было занять, — и он продолжал ждать, опершись локтем на грязный подоконник и стараясь сохранять вид независимый и достойный.

А в кабинете Минаева тем временем сидели Бережков и Нилов. Цеху снова увеличили программу. Минаев только что пришел из заводоуправления. Главный инженер хвалил его за то, что сократили время прокалки форм. «На литейных участках производительность труда возрастает процентов на тридцать — сорок. Другие подтянуть легче. Думайте». «Дайте нам закончить строительство», — взмолился Минаев. «Не можем ждать. Надо и строить, и работать».

Думайте… Вот они и сидели, думали. Петр Антонович предлагал механизировать формовку. Несколько дней назад Минаев отверг его предложение, и у них даже вышел серьезный конфликт. «Формовка не является узким местом, — объявил Минаев. — Пока не до того». «А меня интересуют не одни узкие места, а люди. Женщины сеют песок, как муку. У них, поди, легкие почернели от пыли». «Конечно, тебе, как автору предложения…» Нилов побагровел. «Выходит, я не для дела, а для себя хлопочу? Может, за вознаграждение бьюсь? Да ты… Я ночью спать не мог — думал, больной чертил — и все из-за какой-то сотни рублей? Так ты думаешь?» «Не кипятись, что вы все стали такие нежные, слова сказать нельзя…»

Все же они в тот раз ни до чего не договорились. А теперь предложение Нилова пришлось очень кстати. Если главный инженер поддержит, через неделю… Одним словом, с формовкой все в порядке. Остается модельное. Ну, тут придется добавить работниц.

Минаев, как солдат, привык выполнять, а не обсуждать приказы. Надо — значит, надо. Другое дело Бережков. Федор Федорович был недоволен и этим новым увеличением программы, и ходом строительства цеха, и многими порядками, вернее, беспорядками в цехе.

— Эти скачки не доведут до добра, — ворчал он. — Все на больших скоростях мчимся. Цех задыхается — нет, увеличивают программу, когда надо сосредоточить внимание на строительстве. Там тоже будет масса недоделок, уже сейчас видно. Формовочный узел не обеспечит программу. Не очень умно спланирован литейный участок. А главное — транспортировка. Между машинами-автоматами будет разъезжать доисторическая колесница.

Минаев молчал. В замечаниях Бережкова было много справедливого. Так много, что плечи начальника цеха как-то вдруг ссутулились, и он почувствовал гнетущую усталость.

— Я тоже думал об этом, — согласился с Бережковым Петр Антонович. — Не понимаю, почему так…

Бережков вскинулся. Обычная сдержанность вдруг покинула его.

— Потому что спешка! Потому что кабинеты! Часто вы видели в цехе проектировщиков? Спрашивал кто-нибудь вас, опытного мастера-литейщика, о целесообразности именно такой конструкции печи? Нет? И меня — нет. И механика нашего не спрашивали. О рабочих нечего и говорить.

— Надо поставить этот вопрос на партийном бюро, — предложил Нилов. — Вынести на заводское партийное собрание. Если мы видим неурядицы и молчим, — большая на нас вина.

Минаев потер припухшие от недосыпания глаза.

— Ладно, об этом еще поговорим. Сейчас на очереди новая программа. Как у литейщиков — третью смену придется создавать? Кстати, там молодежь недовольна Зуевым. Надо их разделить. Не знаю только, кого бригадиром назначить. Андрей молод и мягковат для такого дела, у Егорова опыта мало.

Петр Антонович заступился за Вадима:

— Опыт — дело наживное. Буду помогать, учить. Парень серьезный и к литейному делу от души привержен.

— Ну, ладно, зови его. А ты, Федор Федорович, займись пресс-формами для новых деталей. Хоть ты и враг спешки, а все же советую помнить: дело срочное.

Нилов и Бережков ушли. Минаев встал, прошелся по кабинету, радуясь минутной передышке. Вдруг почувствовал, что очень голоден, засосало под ложечкой, когда вспомнил о бутербродах с колбасой и сыром. Сходить в столовую редко удается, все некогда, жена знает это и дает завтрак из дома с непременным наказом съесть. Минаев чаще всего ест бутерброды на обратном пути домой. Видно, и сегодня придется так: вон, уже стучат.

Вошел Вадим с каким-то незнакомым парнем.

— А, это о тебе звонили? — догадался Минаев.

— Обо мне, — подтвердил Аркадий, располагающе улыбнувшись.

— Мой школьный товарищ, думает к нам в цех поступать.

Минаев критически оглядел узкие брюки, модную вельветовую куртку, пестрый галстук Аркадия.

— Нету у нас такой чистенькой работы, — сказал он, сразу угадав, что рабочего из этого парня не получится.

— Я и на грязную согласен, — ответил Аркадий.

— Трудкнижка с собой?

Минаев чересчур долго рассматривал трудовую книжку Аркадия, выгадывая время для размышлений. Не нравился ему этот франт, но не хотелось отказывать Вадиму.

— Ты, Егоров, ручаешься за него? — спросил Минаев.

— Ручаюсь.

— Ну, что же, бери его в свою бригаду, — решил Минаев. — Назначаем тебя бригадиром комсомольско-молодежной бригады.

— Меня? Бригадиром?

— О-о, наш Вадим растет, — покровительственно заметил Аркадий.

— Рад?

— Нет. Я не согласен.

— А, ты не согласен, — иронически повторил Минаев. — Тебя надо уговаривать, убеждать. Это не ты голосовал на комсомольском собрании за то, чтобы молодежь во всем шла впереди? С Зуевым работать не хочешь, — Минаев вдруг повысил голос, — без Зуева не хочешь. Чего ты хочешь?

— Трудно мне будет, Иван Васильевич, — уже без прежней непреклонности проговорил Вадим.

Минаев подошел к нему, положил руку на плечо.

— А кому легко? — Он вздохнул. — И мне трудно. И директору завода, небось, не легче.

«Ну, директору-то, положим», — подумал Аркадий.

А Вадим близко глянул Минаеву в глаза. И что-то такое без слов сказали они один другому, что-то такое почувствовали, чего Аркадий не понял. Как будто были они — начальник цеха в широком пиджаке с обтрепанными полами и литейщик с заткнутыми за пояс рукавицами — очень близки и нужны друг другу. Аркадий повернулся и вышел, не отдавая себе отчета, почему он это сделал.

Почти тотчас вышел и Вадим.

— Ну, что? Согласился? — жестко спросил Аркадий.

Вадим не заметил его тона.

— А что ж… Раз надо, — просто ответил он.

19

Огненного цвета металл, жаркая струя которого покорила когда-то Вадима, теперь многое говорил молодому бригадиру на своем особом, только литейщикам понятном языке. Вот сталь булькает у краев, крупно пузырится — значит, металл еще не готов, в глубине печи расплавляются последние кусочки. Вот она успокоилась. Вадим ложкой снимает шлак. На ровном зеркале металла от середины к краям едва заметно расходятся плавные круги. Пора вводить присадки. Несколько раз Вадиму эту минуту подсказывал Петр Антонович, а теперь он безошибочно улавливает ее сам.

Вадим бросает в сталь кусочки графита, над металлом прыгают красные искорки — это сгорает в воздухе графитная пыль. Кремний и марганец тают как сахар. Снова подогрев. Вот и все. Сталь покрывается тонкой белой пленкой и совсем успокаивается, будто удовлетворенная заботами бригадира. Над нею поднимается бурый дымок. Пора разливать.

— Давай, Андрей.

Андрей подходит с ковшом, Вадим плавно наклоняет печь. Худощавое лицо его кажется спокойным, и только в напряженно-пристальном взгляде светлокарих глаз чувствуется затаенная тревога.

Аркадий расслабленно сидит на табурете возле столика пирометристки. Пока идет заливка, он может отдохнуть, но этот отдых едва ли не тяжелее работы. Именно в такие минуты, когда можно оглядеться и подумать, Аркадию становится особенно жаль себя. Куда он попал? Чего ради он должен торчать в этом мрачном цехе, где от печей и опок пышет жаром, а от дверей несет холодом, где пахнет парафином и еще какой-то дрянью? Целый день живешь по указке этого длинноногого и не слишком-то умного Вадима…

— У черта в аду и то, наверное, прохладнее, — говорит Аркадий.

— Ну и иди туда, — мрачно шутит Вадим, которому уже надоело вечное ворчание Аркадия.

Сдвинув на лоб синие очки, Вадим зорко следит за заливщиками.

Разливка кончилась. Аркадий клеймит отливки, потом вместе со всеми устанавливает новые опоки в прокалочную печь. Ему жарко, руки едва удерживают тяжесть, ноет спина.

— Надо побыстрее, Аркаша, — поторапливает Вадим. — Вот, смотри: когда работаешь четко, размеренно — легче, а начинаешь тянуть резину — самому противно.

«Еще поучает!» — злясь на Вадима, на себя, на весь белый свет, думает Аркадий, но вслух ничего не говорит. «Нет, долго я здесь не выдержу, надо придумывать что-то другое. С месяц хоть бы протянуть».

Иногда на литейный участок заходит Соня. Аркадию кажется, что она не без любопытства присматривается к нему. Не удивительно. Она видела его дома в приличной обстановке и вдруг встречает простым чернорабочим. Но только ли в этом причина? А вдруг… Аркадий умеет нравиться девчатам. Положим, не всегда победа бывает за ним, но не так уж и редко.

Жених и невеста. Весь цех знает, что через месяц Вадим женится на Соне. В Сонином взгляде, в походке, в движениях заметна какая-то особенная мягкость. Как будто она стала немножко слабее и беспомощнее, чем прежде. Больше не может одна, ей нужна опора. И опора эта у нее есть — Вадим.

Они разговаривают, открыто и спокойно глядя друг на друга. Еще не совсем близкие, но уже не чужие. После работы вместе выходят из цеха. Вадим бережно поддерживает Соню под руку. Кто-то радуется, глядя на них: вот дружная пара. А кто-то завидует: живут же люди, а тут…

И Аркадий… Нет, он не то что завидует. Свадьба-женитьба! Пусть этим прельщаются дураки, которые не были женаты. Но почему-то растет неприязнь к Вадиму. Дьявол долговязый, какую девчонку завлек!

К своей работе Аркадий не только не привыкал, но, наоборот, все более тяготился ею. Он все делал через силу, лениво, и Андрей и другой заливщик, Саша Большов, изменивший прежней профессии слесаря, покрикивали на него, называли волынщиком.

«Это невозможно! — в отчаянии думал Аркадий, томясь от усталости и унижения. — Работаешь как дьявол, и всякий еще на тебя кричит. Так дальше нельзя!»

Но первая зарплата несколько примирила его с судьбой — за полмесяца он получил более пятисот рублей. А через несколько дней Аркадию совсем повезло: Надя Королева, пирометристка, работавшая теперь в бригаде Вадима, подала заявление об уходе.

— Трудно очень, — объяснила она Вадиму. — Двое малышей, заботы требуют. Ходила к Минаеву — некем, говорит, заменить. Обещал подыскать человека.

Аркадий, слышавший этот разговор, заволновался и, смяв недокуренную папиросу, поспешил к Вадиму.

— Будь другом, Вадя: похлопочи, чтобы взяли меня пирометристом, — заговорил он, преданно заглядывая в лицо Вадима. — Не могу я ворочать эти проклятые опоки. Ну, нет физической закалки, не виноват же я!

— Тут от тебя проку действительно мало, — согласился Вадим, — но пирометристом…

— Я научусь, Вадим! — горячо убеждал Аркадий. — Сходи, поговори с Минаевым, ты ведь бригадир. Одно дело — если я сам пойду, а если ты… Я, конечно, тоже попрошу.

— Ну, а здесь не подведешь? — строго спросил Вадим. — А то, знаешь, натерпелся я из-за тебя, сыт по горло.

— Что ты! — воскликнул Аркадий. — Это я только физически слабоват, а пирометристом буду работать не хуже Нади.

— Ну, ладно, — согласился Вадим. — Но сначала надо с Петром Антоновичем поговорить.

И мастер, и начальник цеха, успевшие уже узнать Рогачева, выслушали его и Вадима без воодушевления. Но подходящего человека в этот момент не было, и Аркадия перевели на должность пирометриста, пообещав Наде отпустить ее, как только подучит своего преемника.

Надя усердно передавала Аркадию свои знания.

— Работа пирометриста очень важная, — тоном учительницы говорила она. — От управления пультом зависит скорость плавки и расход электроэнергии. Главное, надо следить за показаниями прибора по косинусу «фи», чтобы полнее использовать мощность генератора. Регулируется это…

Аркадий, довольный тем, что ему не нужно больше ворочать опоки и жариться у печей, внимательно слушал. Он не все понимал. Что это, например, за косинус «фи»? Впрочем, в названиях ли дело? Гораздо важнее понять назначение разных стрелок, как и что они показывают, как действуют рычажки, с помощью которых надо добиваться от стрелок нужных цифр. Нет, право же, во всем этом есть даже что-то увлекательное. И Аркадий, по крайней мере первое время, был доволен своим новым положением.

Грубый костюм литейщика он сменил теперь на тщательно разглаженные брюки и свою вельветовую куртку, волосы снова мягкими волнами поднялись надо лбом — войлочная шляпа не приминает их. А валенки он больше никогда в жизни не наденет. На его ногах — до блеска начищенные черные ботинки. Совсем другое дело! И даже цех уже не кажется Аркадию таким неприглядным, как прежде, и люди в этом цехе, в сущности, вполне приятные…

Как-то в обеденный перерыв Аркадий отправился в модельное отделение. Там было почти пусто, только рыженькая Зина Огаркова и Соня ели бутерброды с сыром, запивая их молоком прямо из бутылочек.

Аркадий подошел к девушкам, картинным жестом поправил волосы, весело сказал:

— Здравствуйте, девчата.

— В ответ — привет, только тут дороги нет, — срифмовала Зина, и все засмеялись.

Зина захлебнулась молоком, Аркадий легонько похлопал ее по спине.

— Лепите эти штучки? — спросил он, указывая на модели.

— А что, нравятся? Хочешь, попробуй.

— С удовольствием, — согласился Аркадий. Он взял одну модельку, поднес ее ко рту и, ловко спустив в рукав, так, что девчата не заметили, стал жевать и причмокивать. Потом сделал вид, что проглотил лакомство, и вежливо спросил:

— Можно еще?

— Нельзя. Ты так всю выработку съешь, — пошутила Соня.

— Я и тебя с удовольствием съел бы, да больно мала, — сказал Аркадий, как-то значительно посмотрев на Соню, и она покраснела — то ли от этой шутки, то ли от его оценивающего и вопрошающего взгляда.

Соня подивилась в душе. На литейном участке Аркадий выглядел неуклюжим, утомленным и угрюмым. Сейчас это был совсем другой человек — подтянутый, живой, общительный. Впрочем, он стал самим собой. Тогда, дома, он ведь тоже был очень симпатичный.

— До свидания, девчата, — сказал Аркадий, еще немного поболтав. — Рад бы не расставаться с вами всю жизнь, — любезно добавил он, — но — дела. Ждет косинус фи.

И он ушел, довольный тем, что ему удалось произвести впечатление. Удалось, он был в этом уверен.

— Сонька, он на тебя так смотрел… Ты его знаешь? — пытливо спрашивала Зина. — Друг Вадима? А он женат?

— Нет.

— Ой, вот бы за кого выйти. Лоб какой у него высокий — заметила?

— Просто начал лысеть.

— Ты ничего не понимаешь, — заявила Зина. — Думаешь, лучше Вадима людей нет?

— Может и есть, да мне нет до них дела.

— Пожалуйста. А чего ты злишься?

Соня не ответила. Она сама не знала, почему почувствовала раздражение против Зины. Или против Аркадия. Или… Нет, Вадим тут ни при чем. Вадим хороший, лучше всех…

Соня завернула в газету остатки бутерброда и бутылку из-под молока и отправилась к себе на формовку. Но на полпути остановилась, загляделась в окно. Ничего особенного не было за окном. Грязная дорога. За ней овраг. Тополя в овраге. На ветках белыми наростами лежит снег. Ничего особенного. А на сердце радостно и тревожно. Странно. Ни с чего, ну совсем ни с чего…

— Назарова!

— Ой!

— Чего ты испугалась, — засмеялся Костя. — Все мечтаешь? Я сам недавно…

— Хорошо женатому? — спросила Соня.

— Ого! Скоро узнаешь. Завтра воскресник. Помнишь?

— Помню.

— Не забудь до завтра. Приходи.

— Я приду, — светло улыбаясь, сказала Соня.

20

Вот это мороз! В такой бы мороз дома сидеть, возле печки. Окна трамваев замохнатились белым, заиндевели у пассажиров воротники и шапки, пар от дыхания клубами поднимается вверх. Скамейки почти все свободны, а люди стоят: сядь-ка на такую холодную!

Соня устроилась в уголке, спрятав руки в рукава. Даже сквозь валенки проникал мороз, и ногам было неуютно. А трамвай грохочет, и конца не видно пути.

Все-таки доехали. Соня соскочила с подножки и почти побежала к заводу. Невдалеке от проходной ее нагнала Люба Иванова. Она в телогрейке, из-под красного берета видны почти такие же красные уши, на ногах у Любы — туфли с калошами, которыми она гулко стучит по обледеневшей дороге.

— Не замерзла? — улыбаясь, спрашивает Люба.

— Нет. А у тебя, наверное, ноги… Надо было тоже валенки надеть.

— У меня их нет, никогда не носила. Пойдем быстрее?

— Пошли.

Наконец они добегают до цеха. Но в цехе сегодня холодно, плавильное отделение не работает, и батареи чуть-чуть тепленькие: ради воскресенья топят слегка, чтоб только не промерзли трубы.

— Вадим, просто невозможный мороз, — говорит Люба, но голос у нее веселый, словно она радуется этому морозу.

— Надо отменить воскресник. Без носа останешься, — ноет Толя Игнатов.

— Правильно! — кричит Зина Огаркова. — У кого такие длинные носы, как у Толи, — отпустить домой!

Молодежь хохочет. У Игнатова, в самом деле, нос великоват.

— Ну как же тебя будут парни любить, — шепчет Вера на ухо Зине, — если ты так с ними обращаешься!

— А, все равно, хуже не будет! — отчаянно отмахивается Зина.

Народу собирается все больше.

— Хорош морозец, молодежь? — спрашивает Минаев.

— И в Сибирь ехать не надо.

— Может, пойдем на улицу, погреемся? — предлагает Петр Антонович.

— Пора, — соглашается Вадим. — Уже восемь.

Еще совсем темно. А до чего ж морозно! Страшно прикасаться к этим покрытым белой изморозью железным трубам, кажется, никакие рукавицы не спасут от их обжигающего холода.

— Смелее, ребята, — говорит Вадим и первым хватается за трубу.

Ему ничего, привык в армии. Телогрейка наполовину расстегнута, шапка на макушке, лицо разрумянилось. За другой конец трубы хватается Костя Жарков, и они почти бегом тащат ее в новый склад. Следом за ними поднимают такой же груз Андрей и Петр Антонович. Толя Игнатов один носит охапкой мелкие заготовки, держа их на вытянутых руках. У Толи посиневшее и до того печальное лицо, что, кажется, он вот-вот заплачет. Ему жаль, что пропал выходной, но не прийти нельзя было: член бюро.

У девушек работа полегче — они во дворе разгребают снег, выковыривают всякий хлам и все это на носилках таскают метров за сто на свалку. Люба приплясывает в своих калошах и уверяет всех, что ничуть не холодно, это просто кажется. Вера время от времени трет рукавичкой нос. Зина Огаркова громко ругает мороз. Но в общем дело идет.

Тамара ломом выдалбливает из земли разные железяки. Работает она старательно, сил не жалеет, даже вспотела, несмотря на мороз, но толку маловато: мужская работа ей не по плечу. Вадим, заметив это, подошел, взял из ее рук лом.

— Дай, помогу.

Силы Вадиму не занимать, стукнет ломом разок, другой, и мерзлая земля уступает ему свою добычу. Тамара втайне любуется Вадимом. «Какой сильный! — думает она. — И добрый. Пришел помочь мне. Счастливая Соня. Где она?»

Соня тут же, рядом. Работает, сосредоточенно глядя вниз. Чем-то недовольна. Как можно быть недовольной, если тебя любит такой человек? А красивая. Даже в этом стареньком пальто она выглядит тоненькой и стройной. Нежным овалом выделяется лицо в обрамлении заиндевевшего пухового платка. А как хороши под тонкими бровями большие голубые глаза! Только такая и под стать Вадиму.

Себя Тамара не любила до того, что избегала смотреться в зеркало. Презирала свою полную талию, свое круглое лицо, а здоровый румянец на щеках казался ей чуть ли не уродством. С такой внешностью разве можно надеяться на чью-то любовь? Ясно, придется жить одной, всю жизнь одной, давно пора с этим смириться… Нет, почему все-таки хмурится Соня?

Где же было разгадать Тамаре! Соня и сама не знала. Или не смела себе признаться. Собиралась на воскресник, как на праздник, а теперь угрюма и раздражена. Аркадий не пришел. Не все ли ей равно? Она здесь не ради него. Но почему он не пришел?

— Вадим!

Он тотчас обернулся и улыбается Соне. Совсем не нужно улыбаться, никакой нет причины.

— Что ты, Соня?

— Ничего. Я так…

Вдруг он заболел? Это какое-то наваждение. Она ни о чем не может думать. Аркадий. Удивительное имя. Аркадий. А глаза черные, как у демона. Неужели это то самое… то, чего она ждала так долго. И не дождалась. Поздно. Ведь она дала слово Вадиму, он уже ищет комнату. А теперь ей хочется куда-то бежать, сердце томится…

— Соня, перекур. Ты разве не слышала? Костя объявил перерыв.

Никогда. Никогда она не выйдет замуж за Вадима.

— Застегни телогрейку. Простудишься.

— Я? Что ты! Мы в армии, знаешь…

Все-таки он принялся застегивать телогрейку, чтобы доставить ей удовольствие своим послушанием. А она смотрела на его большие, красные от мороза руки с невольной неприязнью и думала: «Нет, нет, нет…»

21

Люба заходит в формовочное отделение.

— Соня, тебя вызывает Минаев, — загадочно улыбаясь, сообщает она.

— Меня? Зачем?

— Сказать?

— Ну?

— Тебя переводят в модельное отделение. В мою бригаду.

— Вот как. Не справляетесь без меня? — шутит Соня.

— Прорыв!

Люба в светлой кофте и юбке в складочку, складочки все на месте, ни одна не примята, туфли на высоких, слегка, правда, стоптанных каблучках. Только фартук выдает ее рабочую профессию, но и он сшит кокетливо, не то что у Сони, и отделан тесьмой. И Соня, если перейдет в модельное, сможет так одеваться.

— Ну, ты согласна?

— Еще подумаю.

— Брось, что тут думать!

Немножко жалко уходить. Теперь здесь легко работать. Больше не приходится вручную сеять песок — он просеивается механически барабанным ситом, а потом подается в бункер. Нажал рукоятку — и сыплется в формы чуть шуршащей темной струей.

— Соня, я считаю тебя в своей бригаде, — решительно говорит Люба. — Да иди, Минаев ждет.

— Сейчас.

Люба уходит, а Соня вынимает из кармана фартука маленькое круглое зеркальце и долго рассматривает себя, стоя у окна. В светлом кружочке видны встревоженные голубые глаза, тонкий нос, прядка волос, выбившаяся из-под пестрой косыночки. «Ну что, хочешь снова стать модельщицей?» — спрашивает Соня свое отражение. Глаза светятся лукаво-радостными искорками. Конечно, она согласится. Будет сидеть за столом, быстрыми и ловкими движениями собирать и разбирать пресс-формы. Руки от парафина станут белыми и нежными, как у всех модельщиц. А сейчас вон — под ногтями черно.

Соня идет к Минаеву с готовым ответом. На обратном пути заходит на литейный участок. У литейщиков перерыв. Они о чем-то беседуют, собравшись в кружок.

— А я говорю — если бы ООН по-настоящему…

Вадим. Рассуждает о политике. А Аркадия нет. Пусть разговаривают, не стоит их отвлекать.

Но Вадим уже заметил ее и покинул товарищей.

— Соня! Ну, как дела?

— Меня переводят в модельное.

— Вот хорошо. Ты рада?

— Конечно.

— А мне пока что не везет. Вчера предлагали комнату, но темная, одно окно, да и то на север. Не в такой нам надо начинать жизнь, правда?

— Вадим…

Он понял ее по-своему и утешил:

— Ничего-ничего. Все будет хорошо.

Как ему сказать? Когда-нибудь потом. А, может быть, не надо говорить, пусть все случится, как задумали? Совсем это не любовь. Обман. Где обман? С Вадимом? Или теперь? Вон он. Подошел к столику, склонился, что-то записывает. А у Сони пламенем горят щеки, жутко и радостно замирает сердце. Ей придется пройти мимо Аркадия. Ну что ж… Она пройдет. Она даже не опустит глаз. Вот. Она не боится. Какой у него испытующий и властный взгляд. Как будто спрашивает о чем-то и что-то приказывает. Пусть спрашивает — Соня скажет ему все. Пусть приказывает. Она пойдет за ним всюду, куда ни позовет. Если бы только он позвал…

На другой день Соня выходит на работу уже в модельное отделение. Оно занимает довольно большое помещение, но все-таки здесь тесно. Вдоль стен разместились столы, за которыми сидят работницы. Одни готовят модели наиболее сложных деталей с помощью ручных шприцев, другие, чуть подплавив их паяльником, прикрепляют к литнику, третьи контролируют качество моделей и агрегатов. Посередине отделения стоят два круглых металлических стола с прессами, и за ними тоже трудятся бригады модельщиц, так что свободным остается только узкий проход. Одну из этих бригад составляют Люба, Соня и Зина Огаркова.

Соня пришла на работу в светлом летнем платье с яркими цветочками. Это едва ли не лучшее платье из ее скромного гардероба очень шло к ней, но было явно не по сезону и к тому же не гармонировало с рабочей обстановкой: и стол, и стулья покрыты жиром от модельной пасты, каждую минуту можно насадить пятен.

— Что это ты вырядилась? — насмешливо спросила Зина Огаркова.

— На формовке надоело грязной ходить, — небрежно ответила Соня и села на свое место.

Люба ее поддержала:

— Ничего она не вырядилась, просто аккуратно оделась.

Каждый день, отправляясь на работу, Соня как будто ждет чего-то. Что-то должно случиться, кажется ей. Вадим? Комната? Нет, не то. А дни идут, и ничего не случается.

Аркадий больше не заглядывает в модельное. Он совсем не обращает внимания на девчат. И на Соню тоже. Даже когда Соня заходит в литейное отделение, Аркадий не смотрит на нее. Ни о чем не догадывается. Ничего не знает. Не хочет знать.

В Сонином сердце слабеют глупые надежды. Судьба наказывает ее за то, что она обманывает Вадима.

И вдруг случилось то, о чем она мечтала. В обеденный перерыв Аркадий появился в модельном отделении. Соня была одна. Девчата ушли мыть руки, а она задержалась, заканчивая работу. Она не слышала шагов и вздрогнула, когда над самым ухом прозвучал его голос.

— Соня! Чего стараешься? Уже обед.

— Я только… закончить.

Не надо показывать, что она так взволнована. А как скрыть? Он, наверное, слышит, как стучит ее сердце.

Аркадий взял Соню за руки, повернул к себе. Пристально глядя в лицо, проговорил самоуверенно и властно:

— Ты мне нравишься, Софьюшка. Мы с тобой пойдем сегодня в театр.

Соня молчала, но Аркадию и не нужно было слов — по тому, что она не отнимала рук, по ее растерянной улыбке и испуганно-покорному взгляду он понял, что она согласна.

— Вот билет, — сказал Аркадий. — Встретимся в театре, а то мне некогда за тобой зайти. Ты далеко живешь?

— Далеко.

Вернулись девчата и видели, как Аркадий передавал ей билет.

— До вечера, — сказал он и ушел, небрежно кивнув Зине и Любе.

Зина — Соня это заметила — покраснела, а Люба как будто с недоумением или даже с едва заметным презрением смотрела ему вслед.

— Не понимаю, что вы в нем нашли, — сказала она. — Хромой, нахальный и лодырь, наверное.

— Проще всего сказать о человеке плохое, тем более, когда его не знаешь, — заступилась Соня. — А за работу его Вадим хвалит.

— Кнопочки нажимать — дело нетрудное. А литейщиком не смог.

Соня промолчала, обидевшись за Аркадия. Никакой он не нахальный, просто смелый, а прихрамывает совсем немножко, и вообще за это нельзя человека осуждать. Впрочем, пусть говорит, что хочет. Соня встала и пошла мыть руки. В маленьком кармашке платья лежал билет, а кисти рук все еще ощущали прикосновение его ладоней.

Потом они вместе обедали. Люба, видно, уже совсем забыла об Аркадии, но Зина — нет.

— Ты идешь с ним в театр? — спросила она, безуспешно стараясь сделать равнодушное лицо.

— Да, иду.

— А Вадим тоже идет? — с усмешкой поинтересовалась она.

Вадим! Ох, она ведь совсем забыла, что обещала идти с ним в клуб. Соня кинулась в литейное отделение. Вадим стоял у окна. В одной руке у него был кусок колбасы, в другой — здоровая краюха хлеба.

— Что ты? — с удивлением спросил он, глядя в ее растерянное и в то же время необычно оживленное лицо.

— Вадим, я совсем забыла… Я сегодня вечером не могу пойти с тобой…

— Почему? — огорченно спросил он.

— Я… не могу. Честное слово, не могу.

— Что же, как хочешь, — сухо сказал Вадим, обиженный не столько ее отказом, сколько тем, что она не захотела открыть ему причину. Впрочем, мало ли какие могут быть у Сони свои девичьи дела. Может, по дому что…

Вторая половина смены показалась Соне нескончаемо долгой. Она собирала и разбирала пресс-формы, а сама думала о том, что наденет в театр. Когда был культпоход, она ходила в светлом платье из искусственного креп-жоржета, и девчата говорили, что это платье ей к лицу. Но сегодня хотелось одеться особенно красиво и нарядно. У нее есть плиссированная юбка, но кофточки все стиранные, и фасон так себе… ни одной модной. К тому же и чулки штопанные, новых нет, надо успеть купить.

Едва дождавшись конца смены, Соня кинулась к проходной.

Чулки она нашла только в четвертом магазине — нигде не было маленьких размеров, заплатила тридцать рублей, спасибо — у девчат нашлись деньги, дали взаймы. Никогда раньше Соня не покупала таких дорогих чулок, но никогда в ее жизни не было и такого дня.

Соня явилась рановато, и ей пришлось подождать Аркадия. Но зато как только он вошел, увидел ее, улыбнулся, Соня забыла обо всем на свете. Аркадий взял ее под руку, и они гуляли по фойе, и Соне казалось, что все вокруг завидовали ей.

«Женитьба Белугина» Соне понравилась, но что-то все время тревожило ее, какая-то смутная мысль, которую она никак не могла уловить — быть может, потому, что Аркадий держал в своей ладони ее руку, и это отвлекало от спектакля, мешало сосредоточиться. Его рука была такая мягкая, теплая и маленькая, совсем не похожая на широкую грубую ладонь Вадима. Вадим! Ну конечно. Вадим ужасно похож на Белугина. Такой же большой, робкий, неловкий… И хороший… Конечно, он хороший… Но не могла же она сегодня не пойти с Аркадием.

— Соня, милая, — шепчет Аркадий, почти касаясь губами ее уха, и радость мягкими волнами разливается у нее в сердце, и хочется, чтобы никогда не кончался этот спектакль. Надо слушать. О чем это они там говорят на сцене?

— Я люблю тебя. Слышишь?

Нет сил ответить. Соня только наклоняет голову и краснеет.

— Я полюбил тебя с первого взгляда. Ты веришь в любовь с первого взгляда?

— Верю, — шепчет она.

В антракте Соня вдруг увидела Костю с Верой. Она вздрогнула и отпрянула, словно хотела спрятаться, но заставила себя выпрямиться и посмотреть им в глаза. Аркадий что-то оживленно говорил ей — Соня не понимала, что.

— А, вы тоже здесь, — сказал Костя, как будто это и так не было ясно.

— Без Вадима? — спросила Вера, в упор глядя на Соню, словно требуя этим взглядом у нее отчета. Какое она имеет право? Никто не может… Даже Вадим. Ведь они еще не поженились.

Соня ничего не ответила. За нее ответил Аркадий.

— Вадим — домосед, он не любит ходить в театр.

— Ну, нет, — возразил Костя. — Если культпоход…

— Так это в порядке комсомольской дисциплины, — тотчас нашелся Аркадий.

Вера молча потянула Костю за руку. Она все поняла. Она осудила Соню.

У Сони стало нехорошо на сердце. Зачем она пошла с Аркадием в театр? Он сунул ей билет, и она без оглядки, без раздумий побежала к нему. И не сказала правды Вадиму. Не посмела сказать… Теперь он узнает от Кости. Стыдно. Перед Верой стыдно, и перед Вадимом, и перед собой.

— Ты что нахохлилась, девочка?

Соня взглянула в лицо Аркадию. Он был доволен и беззаботен. Она ничего не сказала ему.

В полночь, когда кончился спектакль, Аркадий отправился провожать Соню. Она шла, прижимаясь к нему, как во сне — безвольная, счастливая, виноватая перед Вадимом и не раскаивающаяся в своей вине.

Был мороз, но Аркадий словно не замечал этого. Хотя ему, должно быть, не холодно в теплом полупальто и каракулевой шапке.

— Тебе так идет эта черная кубанка, — говорит Соня.

— Да? Тебе нравится?

— Нравится.

Соня совсем закоченела, особенно коленки — тонкие чулки не защищают от мороза. И руки тоже замерзли.

— Аркаша, пойдем побыстрее, — не выдержав, просит она.

Но Аркадий вместо этого останавливается и, обняв ее, крепко целует в посиневшие от холода губы.

И Соня смиряется. Они идут дальше тем же ровным неторопливым шагом, коленки уже ничего не чувствуют, наверное, побелели, и руки закоченели страшно. Но на талии лежит рука Аркадия, и Соня терпеливо переносит холод, чтобы продлить радость свидания.

22

Без Сони Вадим не захотел идти в клуб. Андрей звал — нет, отказался. Но и в общежитии не сиделось. Проиграл Саше Большову партию в шахматы, оделся, пошел один, просто так колесить по городу.

Возле доски объявлений Вадим по привычке задержался. «Обучаю на пишущей машинке… Продается рояль… Меняю квартиру…» Это уже давно висит. «Нужна няня… Сдается…» Этого не было. «Сдается комната площадью восемнадцать квадратных метров…»

Комната. Восемнадцать метров. То, что нужно Вадиму, что нужно им с Соней. Когда повесили эту бумажку? Неужели комната уже сдана? Заречная, 32. Надо записать. Не стоит. Заречная, 32. Если пойти сейчас же… Заречная, 32.

Конечно, Вадим пошел тотчас же, почти побежал. Он знал эту улицу. Далеко, на самой окраине. Но разве это важно? Будут выходить на полчасика пораньше. Даже приятно утром пробежаться до трамвайной остановки… Да, надо и сейчас подъехать на трамвае. Неужели не успеет? Неужели заняли?

Нет, комната оказалась свободной. Только узнав об этом, Вадим немного пришел в себя. Внимательно взглянул на хозяйку. Аккуратная женщина лет под пятьдесят, руки скрестила на груди, сверлит нанимателя острыми глазками.

— Можно посмотреть?

— Посмотрите.

Комната подходящая. Сухая, чистая, потолок высокий, два окна. Обои в голубых цветочках. Герань на подоконниках. Стол, кровать, четыре стула, шкаф. Что еще надо? Жить да радоваться. Вадим и сам это видит, а тут еще хозяйка непрестанно жужжит:

— Такую комнату не скоро найдете. У меня тут восемь лет люди жили, уезжали — благодарили. И вам… Сколько вас? Двоечко всего? Для двоих это прямо рай. Летом у нас тут палисадничек, георгины цветут.

— Сколько?

— Пять кустов.

— Нет. За комнату сколько?

— Ах, за комнату. Да уж так, чтобы без запроса…

Хозяйка храбро назвала цифру. Вадим поежился.

— Это не пойдет. Уступайте.

— Да что вы, такая комната, вас двое, оба работаете… Я ведь тоже на риск иду, сегодня вас двое, а через год, гляди, ребеночек, беспокойство…

— Ребенок? У нас?

— А что же. Дело молодое.

Вадим засмеялся. Ребенок. А в самом деле… Славная комната. Славная хозяйка. Все-таки он еще поторговался. Но славная хозяйка оказалась твердокаменной. И он согласился. Не на всю ведь жизнь. Со временем получат квартиру в заводском доме. Он дал задаток, получил расписку и уехал счастливый.

Утром раньше обычного побежал на завод, торопясь обрадовать Соню. Но Сони не было. Костя Жарков, здороваясь, как-то странно посмотрел на Вадима. И вдруг ни с того ни с сего сообщил:

— А знаешь, Вадим, я ревнивый.

Вадим принял это за шутку.

— Я на твою Веру ни-ни, не заглядываюсь.

Однако Костя оставался серьезен.

— Конечно, вы еще не поженились, но все знают, что ты подыскиваешь комнату…

— Нашел, — перебил Вадим. — Уже нашел.

— Вера говорит, что ничего у вас не получится. Это вчера мы спорили, после того как увидели Соню в театре с Аркадием. А я говорю: ерунда. Просто Вадим слишком доверчив.

— С Аркадием? В театре? — медленно переспросил Вадим.

— Так ты в самом деле не знал?

— А ты не того… не разыгрываешь меня?

— Твоя невеста тебя разыгрывает, — безжалостно проговорил Костя.

Ошеломленный Вадим покинул свой пост возле модельного отделения, где ожидал Соню, и пошел на литейный участок. Аркадий был уже там, в своих наглаженных брючках и неизменной вельветовой куртке. Сидел у стола, причесывался. «С Аркадием? С этим? — думал Вадим, с ненавистью глядя на бывшего друга. — Но почему… И ничего не сказала».

«Ну, хорошо… Сходила в театр. С другим. В конце концов, что тут особенного?» — попытался убедить себя Вадим, но его не покидало ощущение надвигающейся катастрофы. Он хотел заговорить с Аркадием, но чувствовал, что не сумеет скрыть волнения, и молчал. Вдруг Аркадий заговорил сам.

— Мы вчера были с Соней в театре, — сообщил он таким тоном, словно ожидал от Вадима одобрения. — Славная девочка.

Вадим до ломоты в скулах стиснул зубы и промолчал — он с трудом владел собой и мог бы сказать только какую-нибудь отчаянную грубость. Но сейчас было не время и не место.

— Пора загружать печь, — сказал Андрей, заметивший по лицу Вадима, что с ним творится что-то неладное.

— Пора, — согласился Вадим и первый пошел за стальными прутками.

Он взял несколько штук и направился к плавильной печи, но вдруг почувствовал такую тяжесть — не в руках, а в груди и как будто во всем теле, что, казалось, не хватит сил выдержать.

«Нет, надо немедленно увидеть ее», — решил он, поспешно дотащил свои прутки, сложил у печи и, сказав Андрею: «Загружайте, я сейчас», побежал в модельное отделение.

Еще с порога, позабыв о том, что Соня здесь не одна, Вадим крикнул каким-то сдавленным голосом:

— Соня!

Она медленно подошла.

— Что ты, Вадим?

— Ты…

Соня стояла против него и смотрела себе под ноги. Лицо у нее было строгое, отчужденное. Модельщицы с любопытством поглядывали на них.

— Отойдем в сторонку, мне надо с тобой поговорить.

Она послушно пошла за ним, но когда они остановились в укромном уголке возле разрисованного морозом окна, она, водя пальцем по стеклу и по-прежнему не глядя на Вадима, сказала:

— О чем нам говорить, Вадим?..

— Не о чем? — изумленно спросил он. — Больше не о чем? Это правда, что ты вчера с Аркадием…

Она не дала ему закончить.

— Правда… — Соня, наконец, взглянула на Вадима. Ее глаза отчего-то казались темнее, чем обычно, и Вадиму почудилось в них смятение и вместе с тем решимость.

— Я ошиблась, Вадим. Я тебя никогда не любила. Просто как-то необдуманно согласилась… Только теперь я поняла, что это была не любовь…

Вадим все еще не мог осмыслить случившегося, не мог смириться. Ведь ничего не было… Или было, а он, слепой олух, не замечал? Да, наверное, так… Соня охладела к нему. Отговаривалась, когда он предлагал встретиться. Стала молчалива, а иногда без причины раздражительна. Она его не любила.

— Нет, этого не может быть. Ведь все уже… Мы все решили. И комната есть. Хорошая комната.

Зачем он это говорит? Как он не понимает, что это непоправимо?

— Ты меня прости, Вадим. Я знаю, что виновата, — тихо, но твердо проговорила Соня.

И эти слова, и этот тихий, покорный и в то же время решительный голос лишали последней надежды. Она говорит правду. Бесполезно и просто глупо пытаться что-то доказать, изменить.

— Соня, ведь он пустой человек! — словно хватаясь за соломинку, робко сказал Вадим.

— Не нужно об этом, — сухо ответила Соня. — Ты не сердись, — добавила она. — Я сама не знаю, почему так получилось.

— Нет, ты подожди… — пытался он задержать ее.

— Неудобно, Вадим, надо работать.

В этих словах он угадал совсем другой смысл: не стоит больше говорить.

— Да… Ну что ж, ладно… — Он повернулся и пошел к себе.

Аркадий стоял возле щита. Отставив одну ногу и заложив за спину руки, он что-то рассказывал литейщикам.

— Праздник, что ли, сегодня? — с несвойственной ему резкостью обратился Вадим к ребятам.

— Ты что, с левой ноги встал? — буркнул Саша Большов, а Андрей сказал:

— Мы уже загрузили печь.

— А осмотрели перед загрузкой?

— Чего ее осматривать? Печь как печь, — сказал Саша.

— Андрей, ты проверил футеровку?

— Проверил.

Вадим не заметил неуверенности в голосе Андрея. Он был слишком взволнован.

«Что же теперь делать? — думал он и тут же обрывал себя: — А ничего не делать! Выбросить все из головы и — точка…»

Но это было свыше его сил.

— Аркадий! — он сам почувствовал, что кричит слишком громко, и постарался овладеть собой. — Включай печь, — сказал он уже почти нормальным голосом.

Он избегал смотреть на Аркадия, но в какую-то секунду невольно взглянул, и ему показалось, что на тонких губах Аркадия застыла злая и насмешливая улыбка. «Нет, он не любит Соню», — решил Вадим по одной лишь этой улыбке, и в душе его ожила надежда.

Металл уже расплавился, и Вадим собирался вводить присадки, как вдруг заметил в нижней части печи небольшое красное пятно. Он оглянулся, отыскивая мастера, но Петра Антоновича поблизости не было, а зловещее пятно становилось все ярче, росло на глазах. «Прогорела футеровка, — догадался Вадим. — Если сталь проест трубку индуктора, может быть взрыв — ведь в трубке течет вода!»

— Выключай ток! — во всю силу своих легких крикнул Вадим. — Выключай! — И сам, подскочив к пульту, дернул рубильник.

Саша смотрел на него с недоумением, но Андрей, более опытный, уже все понял и кинулся помогать Вадиму. У них в бригаде никогда еще не было такого случая, но Петр Антонович не раз предупреждал об осторожности. Сегодня они забыли об этом. Вадим, заторопившись к Соне, не проверил обмазку, а Андрей осмотрел ее невнимательно.

Все личные неприятности мгновенно вылетели у Вадима из головы. Сознавая опасность, он как-то сразу подобрался, уверенно включил подъемник. Печь медленно — Вадиму показалось, что необычно, невыносимо медленно — стала крениться. Наконец металл вязкой, ярко-алой лентой заструился в яму, расположенную под печью.

Когда через несколько минут подошел мастер, все было кончено. В яме остывал «козел», печь была пуста, и только в ее футеровке, словно ранка, краснела небольшая воронка.

Вадим вдруг почувствовал, как сильно устал. Раскаленное нутро печи понемногу меркло, и вместе с ним как-то угасали все волнения этого утра, уступая место страшной усталости и ощущению пустоты в сердце.

— Что же это вы, а?

Мастер вдруг грубо выругался, поразив литейщиков: никто не слышал от него прежде бранных слов, да и молодежи он не давал сквернословить.

— Ничего ведь не случилось, Петр Антонович, — тщетно пытался успокоить его Вадим.

— Выходит, нельзя на вас положиться? — распалялся Нилов. — За всем сам досмотри, во всякую дырку сам лезь. Да понимаете ли вы, с чем имеете дело? Это вам не болванка — где ни брось, все ладно. Это жидкий металл! Огонь!

Мастер глубоко вздохнул и вдруг схватился рукой за грудь.

— Вы отойдите, Петр Антонович, тут жарко, — сказал Вадим, заметивший меловую бледность его лица.

— Работаешь… на таком… деле ответственном… — с расстановкой, через силу проговорил мастер.

— Ошибся, Петр Антонович… Печь не проверил перед загрузкой.

— Смотри, Егоров, если еще раз…

— Больше не повторится, Петр Антонович. Честно говорю, — уверял Вадим.

Стуча молотками по ломикам, литейщики выбивали негодную футеровку печи. Сейчас они сделают новую, и даже места не найдешь, где была эта злополучная воронка. Вот если бы можно было так же просто и в сердце уничтожить эту горечь, эту боль, забыть все, о чем недавно, еще вчера, мечтал, на что надеялся, чем жил…

23

Один… Все было, как прежде: Вадим работал, потом сдал смену, вымылся под душем, зашел в столовую. Только теперь он был один, и к этому надо было привыкнуть.

Соня больше не ждала его, чтобы идти в кино или гулять по городу. Не надо искать комнату — напрасно он поспешил с задатком. Нельзя мечтать о том, как они заживут после свадьбы. Свадьбы не будет.

— Ты в общежитие, Вадим? — спросил его в столовой Сашка Большов.

— Куда же еще?

— Слушай, брось ты так переживать из-за этой аварии. Все же обошлось. А на тебя глядеть жалко.

— Не гляди, если противно.

— Опять ершишься. Я ведь не так сказал. Ты лучше послушай. У меня ценная инициатива есть, хотел разделить с тобой, а ты…

— Ладно, дели, — разрешил Вадим.

«Нет, он какой-то чумовой сегодня», — подумал Сашка, глядя на осунувшееся лицо Вадима.

Сашка чувствовал, что выбрал не совсем удачный момент для разговора, лучше бы, пожалуй, оставить Вадима в покое, но все же попытался отвлечь его от мрачных дум.

— Я насчет карнавала. Скоро новый год, ты не забыл? Давай так: ты оденешься Дон-Кихотом, а я — Санчо Пансой. Здорово, а?

Вадим сидел неподвижно, уставившись на Сашку непонимающими глазами.

— Нет, серьезно, Вадим. Ты длинный и тощий, а я коротенький и… ну, не толстый, но я оденусь так…

— Не нужно быть длинным и толстым, — желчно проговорил Вадим. — Нужно быть сволочью, чтобы тебя любили.

— Ты что, выпил? — недоумевающе спросил Сашка. — Когда успел?

— Я не выпил. Но я бы… Сейчас куплю пол-литра, разопьем с тобой. Ладно?

— Нет, — твердо сказал Сашка. — Не могу.

— Любки боишься, — догадался Вадим. — Дурак.

Сашка обиделся, первым поднялся из-за стола. Молча вышли из столовой, молча прошагали полдороги до общежития. И тут Сашка не выдержал, решил кое-что объяснить.

— Я не боюсь, — заявил он. — А если я дал слово, то держу. Из-за рюмки свое счастье терять не хочу.

— Так без рюмки потеряешь, — предсказал Вадим.

На этот раз Сашка не стал даже возражать, понял, что Вадим просто зол. И вряд ли тут виновата только авария на участке.

— С Соней не поладил, что ли?

— Наоборот. Скоро свадьба. Я уже комнату нашел.

Вадим сам не знал, зачем он это говорил. Комнату! Заречная, 32. Олух. Дон-Кихот. Пока искал комнату, потерял невесту.

— Куда же ты, Вадим?

— Как куда? К ней. К Соне. Разве не знаешь, что мы с ней каждый вечер встречаемся?

Вадим стремительно шагал к трамвайной остановке. Сашка смотрел ему вслед, размышляя, не догнать ли. Непонятный сегодня был Вадим. Говорит о свадьбе, а тон такой, будто его собираются женить на ненавистной уродке. К трамваю ринулся с видом человека, который решил утопиться от несчастной любви. Нет, что-то с ним неладно.

Уразумев это, Сашка кинулся к Вадиму, но как раз подошел трамвай, и Сашка не успел. Вадим уехал.

Он и в самом деле поехал к Соне. Зачем? Разве всегда известно, зачем человек делает то, а не это? Просто поехал. Увидеть ее. Поговорить. Разобраться. Сказать ей, что она…

Она?

Нет, Соня не виновата. Она бесхитростная, доверчивая. Это все Аркадий. Паразит! Он завлек. Наговорил ей нежных слов, наобещал золотые горы. Ну, погоди! Разве он может любить Соню так, как Вадим? Никто не может. Ни-кто…

Вадим соскочил с трамвая. Было темно и холодно. Сквозь морозный туман бледно светились уличные лампочки. Редкие прохожие громко скрипели обувью по смерзшемуся снегу. Вдруг вспомнилось Вадиму, как он в полночь бежал из общежития к заводу, чтобы сказать Соне о своей любви. Совсем недавно. А ей не нужна была его любовь. Ей нужен Аркадий.

Он остановился, глядя на закрытые ставнями окна ее комнаты. Сквозь щелки проникал свет. Глупо что-то доказывать. Лучше повернуться и уйти. Но вместо этого Вадим, резко звякнув колечком калитки, вошел во двор, поднялся на крыльцо и постучал. Как всегда: три раза с паузами.

Ему вдруг пришло в голову, что могут не открыть. «О чем нам говорить», — сказала она ему в цехе. Но дверь отворилась. Соня открыла сама. Он стоял на темном крыльце, она на пороге ярко освещенной кухни, и оба медлили, а клубы морозного пара, ворвавшись в дверь, дымились над полом.

— Соня, что там? Ты не закрыла дверь! — крикнула из комнаты тетка.

— Входи, Вадим, — неохотно проговорила Соня.

— Нет, ты выйди, я подожду. Я хочу кое-что сказать тебе.

— Хорошо, — помедлив, согласилась она.

— Соня! — опять крикнула тетка, и дверь захлопнулась.

На мгновение Вадиму показалось, что ничего не произошло, просто он ждет Соню, чтобы идти гулять. Только что он видел ее такой, как всегда, может быть, немного более сдержанной, но Соня никогда не проявляла бурно своих чувств…

— Так о чем ты хотел говорить? — выйдя к нему, спросила Соня.

И этот холодный тон сразу так отдалил ее, сделал такой чужой, что он уже не знал, что и как говорить. Впрочем, он не знал этого и раньше.

— Давай выйдем на улицу, что ж мы на крыльце, — предложил он.

Соня не спеша спустилась с крыльца, вышла за калитку и остановилась, прислонившись к столбику.

— Соня…

— Я все сказала тебе, Вадим, там, в цехе, — тихо проговорила она.

— Ты его не знаешь, — быстро заговорил Вадим и осекся. Соня опустила голову, и он не видел выражения ее лица, но чувствовал, что она ждет только одного — чтобы он скорее ушел. Но все равно, раз он здесь, он должен сказать. — Пускай ты меня не любила, я не о себе говорю, но он… Комедиант, умеет притвориться, он и в школе любил пускать пыль в глаза. А кроме пыли, в нем ничего нет…

— Ну зачем ты так, Вадим? — как будто с сожалением сказала Соня, и он понял, что она не верит ему и даже стыдится за него. — В школе он, может, был таким, а теперь…

— Теперь он еще хуже. Бросил жену, ребенка. Мы из-за этого с ним поссорились.

— Это неправда, — быстро и возмущенно проговорила Соня.

— Неправда… — с горечью повторил Вадим. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. Пришел сплетничать, чернить товарища. А я не хочу, чтобы он с тобой — с тобой! поступил так, как с этой Клавой. Он только думает, как бы ему развлечься, на тебя ему наплевать! Ты не слушаешь…

— Вадим, я не могу иначе.

— Не можешь…

Вадим умолк, но все медлил уходить. Чего-то ждал. «Вадим, я просто хотела испытать тебя, пошутила». Не скажет ли Соня чего-нибудь такого? Нет, не скажет.

И сразу показалось нелепым стоять так в темноте, на морозе и убеждать девушку кого-то любить, кого-то не любить. Какое ему дело? Пусть сама. Когда-нибудь потом, пережив унижение и горе, она скажет: «Вадим, ты был прав». Любить такого, как Аркадий… А, может быть, он несправедлив? Оскорблен изменой Сони, зол, просто ревнив?..

— Ну, я пошел. Прощай, Соня.

— Вадим!

Она шагнула к нему. Неужели?.. Вадим взглянул вопросительно. Они стояли близко от лампочки, свет из-под железного колпачка падал прямо на Сонино лицо. Нет, она ни в чем не раскаивается. «Будь, что будет, а я не могу без него». Ее большие виноватые глаза просили прощения, а губы хотели поцеловать в последний раз. Милостыня? Нет. Пусть целует Аркадия. Вадим сделал вид, что не понял ее порыва.

— Прощай! — повторил он и двинулся в морозную тьму.

Соня смотрела ему вслед. Высокий, чуть ссутулившийся, он сделал несколько шагов и вдруг обернулся.

— Будь осторожна с ним.

— Ладно, Вадим.

Он пошел дальше. Он уходил навсегда. Соне вдруг сделалось больно и страшно терять его, она едва не кинулась за ним. Но удержалась. Все кончено. Тем лучше. Ведь она хотела этого.

Вот Вадим свернул в переулок и исчез. А Соня все так же стояла, легко опираясь спиною о столбик калитки, засунув руки в карманы пальто, и не шевелилась. У нее томительно сжалось сердце — то ли от сознания причиненной Вадиму невольной, но тяжкой обиды, то ли от каких-то неясных предчувствий…

Город застилал морозный туман. Несколько ближних домов выступали из белой пелены и тускловато светились своими окнами, а дальше все пропадало, растворялось в молочном мраке.

24

Днем и ночью над городом висит холодный туман. Лишь изредка на белесое небо выкатывается желтый диск солнца, и тогда от слепящих его лучей становится как будто еще холоднее. К тому же почти беспрестанно дует ветер — не сильный, но такой пронизывающий, что никакие шубы не могут от него спасти.

А строители продолжают класть кирпич за кирпичом. Одно крыло — то, где будет модельное отделение, уже совсем готово. На литейном и механическом участках, занявших бывший кузнечный цех, монтируется оборудование. Теперь каменщики воздвигают двухэтажную пристройку, где разместятся кладовая, раздевалки, душевые, бухгалтерия, техотдел, красный уголок.

Чем выше поднимается здание, тем труднее становится людям: на высоте особенно жесток ветер, и некуда укрыться от его леденящих порывов. Ничего не видно даже с высоты второго этажа. Над головой белый морозный туман, и вокруг, и внизу.

Иногда строители спускались погреться. У мужчин были красные, обветренные, но, видать, притерпевшиеся к морозу лица. Женщины казались одинаковыми: все толстые, неуклюжие в валенках, телогрейках и коротких широких платьях, надетых поверх лыжных брюк. Головы повязаны несколькими платками и оттого кажутся огромными, а лиц совсем не видно, только для глаз оставлена небольшая щель.

Отогревшись, женщины развязывали платки и тогда оказывалось, что вовсе они не одинаковые: эта вот степенная, немолодая, волосы начали седеть; у той, худощавой, строгое, чем-то озабоченное лицо с голубыми, как у Сони, глазами.

— До чего же тепло, — говорил кто-нибудь из строителей.

— Счастье людям!

— Попробовали бы пожариться тут, — вступал в разговор общительный и менее других занятый Аркадий, хотя «жариться» ему теперь почти не приходилось.

— Строить в такой мороз — это геройство, — сказал как-то Андрей.

— Надо — и строим, — просто ответила девушка с Сониными глазами.

В цехе шли бесконечные и жаркие споры. Нетерпеливый Минаев хотел немедленно перевести модельное отделение в новое здание. Осмотрительный Бережков советовал обождать, пока цех полностью достроят, — тогда можно будет опробовать все механизмы, выявить недочеты, устранить их.

Большинство поддерживало Минаева: слишком уж надоела теснота. Предостережения Бережкова мало у кого находили отклик. Недочеты? Какие недочеты? Ведь оборудование совершенно новое. «Именно потому, что новое…» — начинал было Бережков. «В институте люди не глупей нас с тобой сидят, знают, что проектируют», — обрывал его Минаев.

С Минаевым трудно было спорить. К тому же директор завода считал, что лучше постепенно переходить в новый цех. Модельное отделение готово — зачем ему пустовать? Раз появилась такая возможность, надо создавать людям лучшие условия.

И переселение началось.

Для модельщиц это был настоящий праздник. Высокое и просторное помещение с большими окнами все залито светом зимнего солнца. Сияют чистотой рабочие столы, выложенный плитками пол, белые двери. Гудят, вращая своими крыльчатками, вентиляторы. Пахнет свежей краской.

— Тут бы не работать, а танцевать, — говорит Зина Огаркова, сидя на новом месте за своим прессом.

— Только надо, чтобы всегда было так чисто, — отзывается Люба.

— От нас зависит, — вмешивается Вера.

За тонкой, от середины до потолка застекленной перегородкой помещается лаборатория — там властвует Тамара со своими бутылями и мензурками, работает опытная группа, а у окна стоят столы мастера и технолога.

Прошла неделя, две, прошел месяц. Выветрился запах краски и прочно устоялся нерезкий привычный запах пригоревшего на паяльниках парафина. Чуть поблекла первозданная свежесть стен, но все-таки у модельщиц было так хорошо, светло, чисто, просторно, что рабочие всех других отделений откровенно завидовали им.

Во всех бригадах поднялась выработка. Люба ни минуты отдыха не давала Соне и Зине Огарковой.

— Честное слово, девчата, опять мы отстанем от Каледукиной, — стращала она подруг, не прерывая работы.

— Не отстанем, только не подгоняй, и так стараемся, — возражала Зина и ловко нажимала рукоятку своего пресса, так что Люба и Соня едва успевали разбирать пресс-формы.

Соня легко догнала в умении и проворстве других модельщиц, ее руки будто созданы для этой работы. И хотя на модельном участке она недавно, ей часто поручают осваивать новые пресс-формы. Вот и сегодня она делает модели, которых до нее никто не делал, — это будет новая партия.

Новая пресс-форма очень удобна, легко разбирается. Пододвинула. Отвернула барашковые гайки. Сняла крышку. Поворотом рычага откинула стенки. Бережно положила в ящичек готовую модель. Так же быстро собрала пресс-форму, правой рукой толкнула ее к Зине, левой пододвинула следующую.

За спиной Сони стоит Костя Жарков, смотрит на свою конструкцию, придирчиво отыскивая недостатки в работе прессовщицы. Но их нет, модели идут, как по конвейеру.

— Удобно? — спрашивает Костя.

— Хорошо, — коротко отзывается Соня.

Удовлетворенный этим отзывом, он уходит.

— Ловкая ты в работе, Соня, — одобрительно говорит Люба. — Недаром тебе и в любви везет.

— Ну, перестаньте, — просит Соня. — Опять об этом.

— Разве парни за работу любят? — сердито стуча прессом и перекрывая своим голосом этот стук, говорит Зина.

Соня тихонько улыбается, а тонкие пальцы весело и быстро добывают из глубины стальных коробочек кремовые модельки.

— В пятом цехе токарь Славка Молостнов женится на инженерше, — сообщает Зина, встряхивая своей высокой прической. — Умора! Ему двадцать три, а ей все тридцать, и нос в оспинках. Вчера расписались. Я как раз ходила себе берет искать, но красных нету, а мне красное очень идет, — встретила их. Ведет ее под руку, а у самого рот до ушей. Вот у парней глаз нету!

Никто не отвечает ей, и Зина молча вздыхает. Глаза у парней, конечно, есть, но почему-то Зина не попадает в поле их зрения. Правда, уж не такая она красавица, но чем, скажите, хуже хотя бы Соньки?

— А Вадим, по всему видать, тоскует, — не унимается Зина.

— Они ведь сегодня тоже в новом цехе работают, — сообщает Люба. — Перевели для пробы.

— Надо будет пойти посмотреть, — говорит Соня.

— Соскучилась? — насмешливо любопытствует Зина.

— Просто надоело! — обрывает ее Люба. — Неужели ты, Зина, ни о чем другом не можешь говорить?

— Буду молчать, — объявляет Зина и в самом деле целых полчаса молчит.

В обеденный перерыв они все вместе отправляются на литейный участок. Там еще не закончился монтаж оборудования, и участок выглядит неказисто: высокое, светлое помещение, а пол земляной; большую часть цеха занимают три прокалочные печи, но две из них не достроены; всюду — железные части конструкций, кирпич, песок. Очень холодно. Отопление здесь по проекту не предусмотрено, предполагается, что будет тепло от самих печей, но пока действует только одна, и тепла от нее маловато.

У литейщиков, видимо, какая-то заминка. Несколько раскаленных опок стоят на рольганге, возле них растерянно топчется Саша Большов. Вадим оглядывается, кого-то отыскивая глазами. На мгновение взгляд его задерживается на Соне, но тут же Вадим отворачивается и кидается навстречу мастеру.

— Петр Антонович, выталкиватель не работает.

— Надо за механиком сходить.

— Я уже послал Андрея. Но металл готов.

— Давайте вручную.

Вадим кивает и, схватив длинные клещи и зажмурившись от жара, подходит к печи и начинает так же, как на старом участке, вынимать опоки. Саша старательно помогает ему.

— Вот тебе и механизация, — осуждающе говорит Зина. — Насмотрелись? Ну, пошли в столовую.

Но Соня и Люба не спешат. Люба глаз не спускает со своего Сашки, ловко управляющегося с тяжелыми опоками, а Соня с недоумением смотрит на пожилого пирометриста, который стоит у пульта управления, там, где должен стоять Аркадий.

— Не пойдете, что ли? — с заметным раздражением спрашивает Зина.

— Аркадия нет, — вместо ответа говорит Соня.

— В самом деле, — удивляется Люба, только сейчас заметившая пирометриста, всегда работавшего в бригаде Зуева. — Может, перевели в другую смену?

— Мы только вчера виделись, он ничего не говорил, — растерянно шепчет Соня. — Ты спроси у Вадима, а? — просит она, умоляюще глядя на Любу.

— Ладно, — не очень-то охотно соглашается Люба и идет к Вадиму.

Соня издали смотрит, как они разговаривают. Вадим, не выпуская из рук клещей, что-то коротко отвечает Любе и тут же вновь достает опоку. Мужественное и строгое лицо его, озаренное розовыми отблесками раскаленной печи, кажется Соне незнакомо-красивым.

Люба выводит ее из задумчивости.

— Не пришел сегодня, — сообщает она, — а почему — неизвестно.

25

— Ты о себе думай. Ты так делай, чтобы тебе было хорошо. Если с тобой что случится, никто тебя не пожалеет, еще позлорадствуют. Своя рубашка ближе к телу.

Слишком часто слышал Аркадий от матери эти слова, чтобы их не запомнить. И папашино наставление: «Дорожи рублем! Деньги — самый надежный друг» — тоже врезалось в память. К этим двум правилам жизни Аркадий прибавил еще третье, тоже сформулированное за много столетий до его рождения: работа дураков любит.

В семнадцать лет Аркадий первый раз соблазнил девчонку. В двадцать ходил ночевать к женщине, которая была почти вдвое старше его. В двадцать два женился. В двадцать три развелся. Десятки раз говорил: «Я тебя люблю». И не любил ни разу.

И Соне он говорил о любви. «Сонька, глупая девчонка, ты сама не знаешь, какая ты». «Маленькая женщина, худенькие плечики», — это стихи, где-то читал. Про тебя, слышишь? А глаза у тебя синие, как чернила для авторучки. Можно обмакнуть перышко и писать».

Соня счастливо смеялась.

— А про тебя есть стихи? — спрашивала она.

— Есть, — не задумываясь отвечал Аркадий. — «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…» Это я — дубовый листок. А ты — моя чинара. Но ты добрее той, Лермонтовской чинары. Да, Соня? Ты не оттолкнешь меня? Ну, скажи.

— Странный ты.

— Глупая. Зачем это: странный. Скажи просто: любимый.

— Любимый.

— Ну вот. И хватит нам бродить по темным улицам. Холод, ветер, прохожие толкаются. Идем ко мне. Напою тебя чаем, как тогда, помнишь, когда вы приходили с Вадимом.

— Нет, Аркадий.

— Но почему, почему? Боишься меня?

— Не знаю. Просто не хочу.

Пожалуй, она все-таки немножко боялась. Пойти в его квартиру, остаться с ним вдвоем… Даже здесь, на улице, он обнимает ее иногда слишком резко и грубо. А в голосе его — нетерпение и раздраженность.

Что-то он понимает не так. Да, Соня любит его. Она сама пошла к нему навстречу. Оттолкнула, обидела Вадима, не спит по ночам, думая об Аркадии, слыша во тьме его голос, вспоминая его улыбку, глаза, руки. Руки, которые обнимали ее. Руки, которые будут еще и еще обнимать ее…

Но нет между ними настоящей дружбы, такой, когда мысли и чувства сливаются в одно, когда общими становятся тревоги, радости, огорчения, мечты. Соне даже не удается поговорить с Аркадием на какую-нибудь серьезную тему. Он смеется над ее мыслями.

— Ребенок ты, Сонька. Ребенок, который читает газеты. «Не работа, а деятельность. С гордостью раскрываю в проходной свой пропуск». Глупости. Ерунда. Люди работают, чтобы не сдохнуть с голоду. И ты тоже.

— Я не верю, что ты так думаешь, — сердясь, говорила Соня.

— Не верь. Моей любви верь, а больше ничему.

И обрывался разговор. Соскакивал на пустяки. «Вон, смотри, какой дядька идет толстый. Я такой же буду через тридцать лет».

Соня улыбалась, пытаясь представить Аркадия толстым. Немыслимо. Аркадий всегда будет красивым и стройным. А все-таки — зачем он так говорит? Чтобы подразнить ее? Значит, он ее не уважает, как человека?

А когда Аркадий рассказывал Соне о своих друзьях, с которыми выпивал и играл в карты, она слушала хмуро, чувствуя острую неприязнь и к этим незнакомым друзьям, и даже к самому Аркадию.

Они прощались холоднее, чем обычно, недовольные друг другом. Но едва Соня оставалась одна, как ей начинало казаться, что это она во всем виновата: не сумела подойти к Аркадию, ни с того ни с сего приревновала его к какому-то Левке. Ведь не должен же он ради нее порвать со своими друзьями… Соня едва удерживалась, чтобы не бежать к Аркадию просить прощения. За что прощения? Она не знала сама. Но чувствовала себя виноватой перед ним.

Аркадий, расставшись с Соней, возвращался домой, не зная, что с собой делать. «Упрямая девчонка, — думал он. — Строит из себя недотрогу». Он пытался доказать себе, что ему наплевать на ее упрямство. Принимался насвистывать новый мотивчик — не получалось. Включал приемник — ничего приятного не удавалось поймать. Откидывал крышку рояля, стоя, играл «чижика».

Ему было скучно, угнетала тишина. Он чувствовал себя в собственном доме неприкаянным квартирантом, которому все здесь чуждо. Соня! Ему нужна была Соня.

Чем яснее он понимал это, тем настойчивее сопротивлялся. Хватит! Один раз уже попался на эту удочку. Теперь его на веревке не затащишь в загс. Все они хороши до свадьбы, а потом начнутся прелести семейной жизни. Плен — вот что такое семья.

Если бы она сейчас была здесь… Погладить ее золотистые волосы, заглянуть в доверчивые синие глаза. Милая Сонька. Нет, он просто спятил. Как будто, кроме Соньки, нет в мире радостей. Еще не став его женой, эта девчонка держит его в руках. Устраивает допросы. «Ты был женат, Аркадий, я знаю. Почему ты развелся?» И он должен выдумывать разные высокие мотивы, чтобы остаться в ее глазах благородным. С какой стати ему оправдываться? Прочь, невидимые путы! Он — свободный человек и всегда будет свободным.

Телефон — вот о чем он забыл. Чудо техники — телефон. Стоит поднять трубку и покрутить волшебный диск, и твои друзья придут к тебе, или ты пойдешь к ним, и навязчивой девчонке придется отступить.

Звонок телефона опередил намерение Аркадия.

— Алло, Аркадий, как ишачишь?

Левка. Друг. Вспомнил!

— В поте лица добываю хлеб свой.

— Звоню каждый вечер. Куда ты пропал? Борис из окна видел тебя вчера с девочкой. Говорит, ростом с воробья.

— Карманный экземпляр. Очень удобно.

Левка посмеялся.

— Хоть бы познакомил.

— Как-нибудь.

— Один вечер ты можешь провести без нее?

— Надеюсь.

— Тут у нас небольшой сабантуй. Холостяцкий, без девочек. Придешь?

— Черт возьми! Завтра рано вставать.

— Какое прилежание. — Левка захохотал в трубку. — Может быть, твоя физиономия висит на Доске почета?

— Не удостоили.

— Ха-ха-ха… Тогда ты не очень рискуешь. И вообще я тебе завтра разрешаю отдохнуть. Мина устроит. Я с ней поссорился, целую неделю не видались, она рада будет удружить.

— Если так — другое дело.

— Собираемся у Бориса в десять ноль-ноль.

— Буду вовремя, как адмирал, — сказал Аркадий и, положив трубку, начал собираться.

Мина работала в поликлинике и прежде несколько раз по просьбе Левки выручала Аркадия. Поэтому и сейчас Аркадий не усомнился в надежности Левкиной гарантии.

«Сабантуй» прошел весело. Здорово выпили и потом до утра играли в карты. Аркадий выиграл и в прекрасном настроении вернулся домой.

Проспал он почти до обеда. В последнее время это удавалось не часто, и Аркадий по достоинству оценил удовольствие вдоволь и без забот поваляться в постели. Позавтракав, он зашел за Левкой, и они отправились в поликлинику.

Их ждала неудача: Мину из поликлиники перевели в хирургическое отделение больницы, а в больницу их даже не пустили.

— Мелочи жизни, — поморщившись, проговорил Левка. — Ладно, не вешай нос, что-нибудь придумаем. Позвоним для начала Мине в больницу.

Оказалось, что Мина дежурила в ночную смену. Решили отправиться к ней домой.

Мина только что встала с постели после ночного дежурства и была в цветастом, облегающем фигуру халате и с неприбранными, взлохмаченными волосами. Она проводила их в комнату, захлопотала, кинулась к зеркалу причесываться и все время улыбалась, показывая Левке, что ничуть на него не сердится.

— Мы к тебе по делу, — сообщил Левка, в упор глядя на Мину.

Она сразу догадалась, по какому делу, улыбка сбежала с ее лица.

— Я теперь ничего не могу, — виновато проговорила она.

Левка настаивал, требовал, грозил, но Мина только испуганно моргала крашеными ресницами и повторяла, что ничего не может сделать. Аркадию это, наконец, надоело.

— Хватит тебе кланяться, — презрительно одернул он Левку. — Обойдусь.

Левка грубо поругался с Миной, и они ушли, обескураженные и обозленные. Левка чувствовал себя виноватым перед Аркадием и, чтобы загладить свою вину и кстати рассеять неприятное впечатление от разговора с Миной, пригласил Аркадия в ресторан.

Выпили они как следует — Левка расщедрился — и когда вышли из ресторана, все «мелочи жизни» казались им не огорчительными, а всего-навсего смешными.

— Как она ресницами-то дергала, — вспоминал, смеясь, Левка.

— Меня завтра Минаев вызовет, я так же поморгаю и скажу: «Не мог прийти на работу, зуб болел». — Аркадий схватился за щеку, сделал страдальческое лицо и жалобно замигал.

Серый пасмурный день клонился к вечеру. Дул резкий ветер. От его порывов качались провода, тревожно и беззащитно колыхались на деревьях черные ветки. На дороге крутилась поземка.

— Паршивая погодка, — заметил Левка.

— Наоборот, освежает, — возразил Аркадий.

На заводах кончился рабочий день, и улица стала многолюднее. Прохожие спешили домой и по разным своим делам, только Левка с Аркадием неторопливо шаркали толстыми подошвами, засунув руки в карманы и не пряча от колючего холодного ветра разгоряченные выпивкой лица.

Вдруг Аркадий остановился и быстро огляделся, словно собирался куда-нибудь скрыться.

— Ты что? — удивился Левка. — Начальство?

— Нет, — односложно ответил Аркадий и снова тем же шагом двинулся вперед.

Он подавил в себе инстинктивное движение спрятаться, не показываться сейчас Соне и, постаравшись принять независимый вид, тихо сказал Левке.

— Сейчас я тебя познакомлю.

Соня была уже в нескольких шагах. В поношенном пальто с кроличьим воротником и в своем пуховом платке, она шла, о чем-то задумавшись, опустив глаза и не видя Аркадия. Она, вероятно, так и не заметила бы его, если бы не Левка.

— Стоящая девочка, — бесцеремонно проговорил он.

Еще не догадываясь, что эти слова относятся к ней, Соня подняла глаза и увидела Аркадия.

— Здравствуй, Софьюшка, — приветствовал он ее, протягивая руку.

Соня стащила перчатку и подала свою.

— Знакомься: мой друг Лев.

— Но название не соответствует содержанию: я не из породы хищников, наоборот, безобидное травоядное, — галантно поклонившись, отрекомендовался Левка.

Он долго не выпускал из своей ладони Сонину руку, и Соня, наконец, сама выдернула ее, почувствовав неприязнь к этому парню с толстыми, точно вывернутыми наружу губами.

— Ты с работы? Решила прогуляться? — спросил Аркадий.

— Трамваи не ходят: вагон сошел с рельсов, — ответила Соня, недоумевающе и чуть враждебно глядя на него.

Ей хотелось спросить Аркадия, почему он не был на работе, но при Левке это казалось неудобным. Да, пожалуй, и не стоило спрашивать. Аркадий выглядел совсем здоровым, и от него пахло водкой. Да еще этот друг… Ясно, что просто выпил и прогулял.

— У меня идея, — объявил Левка, — обращаясь главным образом к Соне, — пойдемте к Аркадию ужинать. Вчера он разбогател и в состоянии прилично угостить нас.

— Нет, я не пойду, — негромко, но твердо сказала Соня.

— А если я этого хочу? — запальчиво проговорил Аркадий.

— Все равно, не пойду, — повторила Соня.

— Пойдешь, — жестко возразил Аркадий.

Она с укором взглянула на него и, ни слова не ответив, двинулась своей дорогой. Аркадий минуту оставался в замешательстве. А Левка, подливая масла в огонь, сказал:

— Люблю упрямых, но переупрямить себя никому не позволю.

Аркадий рванулся и нагнал Соню. Левка дипломатично отстал.

— В чем дело, Соня? — спросил Аркадий, забежав вперед и оттесняя Соню в сторону, к стене дома.

Она поглядела ему в лицо.

— Ни в чем.

— Почему ты не хочешь пойти ко мне?

— Ты пьян.

— Ну и что?

— Это он тебя, наверное, напоил, этот твой друг. Противный тип.

— Может, я тоже противный?

Соня немного помолчала.

— Сейчас — да, ты очень… нехороший.

— Ах, так? Ну, так ищи себе симпатичных. Лижись со своим Вадимом, а про меня забудь! — почти кричал Аркадий, забывшись от подступившего вдруг гнева.

— Тише, не кричи, — попросила Соня испуганно.

— Нет, буду кричать! — перебил он. — Ты думаешь, я такой же теленок, как твой Вадим? Я не такой. Запомни. И без тебя проживу. Ты мне не жена, и нечего за мной бегать.

— Я… за тобой бегаю? — задыхаясь от этого оскорбления, повторила Соня.

Она почувствовала, что вот-вот заплачет. Но она не хотела, чтобы Аркадий видел ее слезы, и пошла прочь.

Аркадий, вдруг протрезвев, смотрел ей вслед. Ему хотелось кинуться за ней, схватить за худенькие, ссутулившиеся плечи, остановить, вернуть…

— Соня, подожди! — окликнул Аркадий, повинуясь какому-то внутреннему голосу.

Кажется, она замедлила шаги. Но Левка, оказавшийся рядом, холодно осадил его:

— Брось. Их чем больше ублажаешь, тем больше куражатся. Ты подожди, она сама к тебе прибежит.

Аркадий заметил ехидную улыбку на толстых Левкиных губах. Ему вдруг захотелось размахнуться и двинуть кулаком в эти губы. Но кулак так и остался в кармане, и он сквозь зубы небрежно обронил:

— Прибежит. Никуда не денется.

— Вот слышу я слова не мальчика, но мужа, — продекламировал Левка. Надеюсь, что товарищеский ужин все-таки состоится?

— И даже с коньяком, — объявил Аркадий торжественно, хотя на душе у него было скверно.

Ветер усилился и, срывая с крыш и взметая с дороги снег, ожесточенно крутил его, швырял в лицо.

Спустились сумерки, на улице стало совсем неприютно.

— Пойдем быстрее, — предложил Аркадий и, подняв воротник, ускорил шаги.

26

Аккомпанируя себе на гитаре, Аркадий пел «Отцвели уж давно», а Левка, развалившись в кресле, блаженно подремывал, когда в передней раздался звонок.

— Наверняка, Борис, — решил Левка. — Он коньячный запах за десять километров чует.

Аркадий с гитарой в руках отправился открывать. Увидев гостя, он растерянно отступил назад, но тут же оправился и любезно пригласил:

— Проходи, Костя.

— Кто там? — крикнул Левка.

— Наш комсорг.

— О, такой человек украсит наше немногочисленное общество, — расставшись со своим креслом и выходя из комнаты, нараспев проговорил Левка.

— Пьешь? — коротко и резко спросил Костя, на которого Левкин комплимент не произвел ни малейшего впечатления.

— Да, решил немного рассеяться. Если хочешь, можешь принять участие, — предложил Аркадий.

— Мне прогульщики не компания, — объявил Костя, не признававший никакой дипломатии.

Тогда и Аркадий решил действовать в лоб.

— Хватит нам стоять у порога, — сказал он. — Давай: или сюда, или туда.

— Завтра после работы придешь на бюро, — бросил Костя и вышел, с силой стукнув дверью.

…Заседание комсомольского бюро проводили в красном уголке нового цеха. Правда, он еще не был оштукатурен, днем здесь работали строители, но зато — свое помещение. Комсомольцы сами вымели строительный мусор, принесли из конторы стол и несколько стульев.

Члены бюро сидели за столом, Аркадий стоял, засунув одну руку в карман, а другой слегка придерживаясь за спинку стула. Он, казалось, ничуть не был смущен.

— Выпил с друзьями и проспал. Можете выносить взыскание, а что да почему — вас не касается, я никому не позволю копаться в моей душе.

— А я думаю — следует покопаться в этой самой душе, — возразил Костя.

Вадим молчал, положив на колени сцепленные в пальцах руки, и старался казаться спокойным. Он — член бюро, а тот — проштрафившийся комсомолец, и только об этом следует думать. Парень выпил и прогулял. Парень из его бригады. И никакого значения не имеет, что они когда-то сидели на одной парте. И то, что Соня… За что она его любит? Вот такого — худого, чуть скособочившегося, с залысинами на лбу. Чем приворожили ее эти черные нагловатые глаза? Или таким и надо быть, чтобы тебя любили девушки: уверенным в себе, беспечным, холодным… Да, он холоден, Аркадий. Душа его остыла, как выключенная печь с запекшейся на стенках серой коркой металла.

— Есть предложение — выговор.

Вадим усмехнулся. Толя Игнатов предлагает выговор, лишь бы скорее проголосовать и идти домой.

— Я не согласен, — задиристо восклицает Андрей. — Рогачев у нас в коллективе недавно, это его первый проступок. Надо перевоспитывать человека.

Вадим смотрит вниз, на старенький, в пупырышках дерматин, которым обит стол. Перевоспитывать? Нет. Гнать из бригады. Прочь, пусть работает, где хочет, только бы не видеть его, не говорить с ним…

— Почему молчишь, Вадим? Ты же, в конце концов, бригадир.

Вадим поднимает тяжелый взгляд.

— Ну и что же, что я бригадир?

— А то, что нельзя отмахиваться от человека!

— Погоди, Андрей.

Это ответственная работа. Бригада не может надеяться на человека, который прогуливает по пьянке. Он может наделать аварию, на такого пирометриста нельзя положиться.

Ничего этого не успел сказать Вадим, только подумал, и тут же налетели стремительным вихрем другие мысли, разметали его невысказанную речь. Нельзя положиться? А кто рекомендовал Аркадия на должность пирометриста? Тогда ты считал, что на него можно положиться. Наделает аварию? А по твоей вине не случилось ли не так давно аварии?

— Скажешь ты свое мнение, Вадим?

— Я… я скажу… Это позор для бригады — такие фокусы. И если еще случится… У Рогачева ответственная работа…

Аркадий кривит губы. Или это кажется? Он смеется над ним. Одурачил и смеется. Обещал работать честно, а теперь…

— Ты же обещал стараться, когда просил назначить тебя пирометристом. Говори: обещал или не обещал? — крикнул Вадим, теряя над собой власть от объявшей душу ненависти.

— Я прошу, чтобы на меня не орали.

— В самом деле, Вадим.

— Ну и решайте сами, и не спрашивайте моего мнения. Он будет гадости делать, а я должен молчать…

Вадим встал и огромными шагами вышел из красного уголка. На лестничной площадке трясущимися руками достал из кармана папиросы. «Идиот, — подумал он о себе. — Не мог сдержаться. Если его теперь оставят в бригаде…»

Вадим сам не знал, что будет, если Аркадия оставят в бригаде.

А его оставили. Объявили строгий выговор, потребовали дать слово, что больше не будет прогуливать. И на другой день Аркадий, как ни в чем не бывало, занял свое место у пульта управления.

Вадим замкнулся в себе, стал угрюмее, чем обычно, и молчаливее. И не только с Аркадием, с другими тоже. Ему всегда ближе всех членов бригады был Андрей, а теперь они стали почти врагами.

— Ты неправ, — сказал однажды Андрей Вадиму по пути на завод. — Я понимаю, он причинил тебе личные неприятности, но по-комсомольски…

— Ничего ты не понимаешь, — возразил Вадим. — Можешь воспитывать его, можешь с ним дружить, а с меня хватит. Я его понял.

— И буду дружить, — пообещал Андрей. — Выгнать из бригады проще всего. Надо найти к человеку подход.

И Андрей принялся искать подход к Аркадию. По вечерам они играли в красном уголке в шахматы. Если коллективно шли в кинотеатр, Андрей брал два билета — себе и Аркадию. Приглашал в общежитие. Даже пытался вовлечь его в самодеятельность, но не удалось.

Литейщики снова работали в старом цехе. Механизмы оказались несовершенными, капризничали, и теперь монтажники переделывали формовочный узел и холодильную камеру, в которой должны остывать отливки, устанавливали более мощные двигатели для конвейеров и толкателей.

Среди литейщиков первое место чаще всего занимала бригада Зуева. Зуев был мастером своего дела и умел вести плавку быстрее других. Но делиться опытом не любил и ворчал на Вадима, который нередко приходил на участок в его смену и подолгу упорно наблюдал.

— Чего смотришь? — угрюмо говорил Зуев. — В бригаде у меня был, так насмотрелся.

Но Вадим не уходил. У Зуева он был рядовым литейщиком и порой попросту не замечал многих важных моментов в работе бригадира. Теперь глаз у него стал зорче. Вадим видел, как Зуев старается поплотнее загрузить металл, каждую железку сам норовит поправить, чтобы не осталось между ними пустоты. Вниз литейщики Зуева насыпали мелочь, потом укладывали шихту покрупнее и снова все промежутки засыпали мелким ломом.

На следующий день Вадим заранее разложил шихту и загрузил печь так плотно, что между металлом совсем не осталось промежутков. Плавка прошла быстрее. Остальные тоже потребовали времени меньше, чем обычно.

Но догнать Зуева все-таки не удалось.

— Что такое, Петр Антонович, — с досадой обратился Вадим к мастеру, — уж, кажется, все делаю точно, как Зуев. А получается хуже. Удается только на десять — пятнадцать минут сократить время плавки, а Зуев — на двадцать пять, даже на полчаса.

— Пирометрист у него опытнее, — объяснил Петр Антонович. — А от управления пультом очень многое зависит.

Вадим нахмурился и сразу оборвал разговор. Но Петр Антонович, по обычаю помолчав и поразмыслив, обнадежил его:

— Я с Аркадием поговорю, чтоб пошел поучился у опытного пирометриста. Парень он смекалистый, поймет, что к чему.

— У Нади не научился, — хотел было возразить Вадим, но Петр Антонович перебил его:

— Что зря говорить, у Нади он научился. Только тогда он самую основу постигал, а теперь, поработавши, и в тонкости может углубиться. Ты ведь тоже у Зуева работал, а опять ходишь к нему, — наставительно добавил он.

На это нечего было возразить, и Вадим промолчал.

Аркадий выслушал Петра Антоновича без удовольствия. «Еще новости», — подумал он, но вслух согласился:

— Ладно, схожу.

Это была просто отговорка. Аркадий не собирался ни доучиваться, ни особенно стараться, полагая, что не век же ему торчать у этого пульта. Он сам не знал, чего ждал от жизни, не любил заглядывать в будущее, но в туманных мечтах мерещился ему иногда какой-то неожиданный и приятный поворот судьбы…

Однако мастер оказался настойчив. Он напомнил об их разговоре и раз, и другой, и не просто напомнил, а потребовал, чтобы Аркадий сдержал слово. В конце концов Аркадию пришлось задержаться в цехе — бригада Зуева работала в ту неделю во вторую смену.

Он остался по необходимости и, вместо того чтобы наблюдать за работой пирометриста, начал развлекать его беспечной болтовней о последних кинофильмах. Пирометрист слушал невнимательно, отвечал односложно, а иногда даже невпопад. Аркадию это не понравилось, он умолк и от нечего делать стал наблюдать за тем, как его коллега орудует у пульта.

Сначала Аркадию казалось, что тот действует точно так же, как он. Но вот едва заметно изменились показания прибора, Аркадий и внимания на это не обратил бы, а пирометрист сейчас же изменил емкость конденсаторных батарей. Он не отходил от пульта, был все время сосредоточен, будто выполнял дело необыкновенной государственной важности, и очень тщательно регулировал тепловой режим печи.

Теперь Аркадий убедился, что кое-что, действительно, упускал из виду. Правда, в основном он работал так же, но отдельные мелочи… Он еще не решил, насколько важны эти мелочи, и хотел даже уйти, не дожидаясь конца плавки, но пирометрист неожиданно начал ему объяснять свои секреты. Пришлось задержаться.

По технологическому процессу время плавки составляло час сорок пять минут, а фактически металл был готов к разливке через час шестнадцать минут.

— Неужели такая разница за счет этих пустяков? — удивился Аркадий.

— Это вовсе не пустяки, — насупившись, возразил пирометрист. — Годами опыт копил… Делюсь с тобой без утайки, а ты — пустяки!

— Ты не обижайся, — немного смутился Аркадий. — Правда, интересно, я даже хотел бы еще одну плавку проследить, да проголодался здорово, после работы ведь.

Пирометрист смягчился.

— Оставайся, — предложил он, — а закусить у меня найдется.

Признаться, Аркадий этого не ожидал. Но делать было нечего. Он съел угощение — хлеб с салом, выпил горячего чаю из термоса и задержался еще на два часа.

На другой день Аркадий попробовал применить у себя кое-какие увиденные приемы и вдруг открыл в своей довольно однообразной и поднадоевшей ему работе что-то новое, даже занятное. Он не отходил от пульта управления и поглядывал на часы, стараясь сэкономить на плавке побольше минут, словно эти минуты сулили ему какую-то личную выгоду. И когда оказалось, что плавка прошла на двадцать три минуты быстрее технологического срока, Аркадий был очень доволен.

Правда, никто не оценил его успеха. Но это не испортило его настроения — смешно было бы ждать похвалы от Вадима. И не для Вадима же он старался, а потому… просто потому, что ему самому этого хотелось.

Так же тщательно Аркадий провел в этот день остальные плавки.

Он не заметил, что Петр Антонович непрерывно и зорко наблюдал за ним всю смену, и поэтому удивился, когда в конце дня, анализируя работу бригады, Петр Антонович одобрительно проговорил:

— Поработали сегодня неплохо. И особенно хочу отметить — хорошо вел плавки Рогачев. Надо только этот успех закрепить.

То ли потому, что никогда раньше не хвалили Аркадия за работу, то ли по другой какой причине, но одобрение мастера радостно взволновало его. Эта радость ему самому казалась непонятной и даже как будто унизительной — ведь труд ничего не значил в жизни Аркадия, — и все-таки горделивое возбуждение не покидало его.

27

В этот вечер, больше, чем когда-либо, ему не хотелось оставаться одному. Сразу после окончания смены он направился в модельное отделение. «Позову Зинку в кино», — думал он, убеждая себя, что именно ради Зины Огарковой спешит к модельщицам.

На самом деле бедная Зинка вовсе не была ему нужна. Взглянуть на склоненную Сонину головку. Поймать взглядом ревнивый румянец на ее щеках. Почувствовать, что она страдает, страдает из-за него — вот что ему было нужно.

Сонька еще вернется. Она мучается, раскаивается. Только не хочет смирить свою гордость. Но этот миг придет, скоро, быть может, сегодня…

Оказалось — нет, не сегодня. У модельщиц вышла какая-то заминка с составом, и их отпустили с работы на полчаса раньше. Ни Сони, ни Зинки. Аркадий сам не ожидал, что это так огорчит его. А впереди — долгий вечер. Куда же? К Левке?

И вдруг он подумал, что если бы не Левка, они не поссорились бы с Соней. «Вот далась мне эта Сонька! — одернул себя Аркадий. — Приворожила, что ли?»

Он никак не мог освободиться от странной ее власти.

Скорее назло Вадиму, чем на самом деле, Аркадий подружился с Андреем. Часто виделся и с Левкой. Не пропускал ни одной кинокартины. Однажды даже позвонил своей прежней знакомой Талочке и назначил ей свидание. Но все это только раздражало его и усиливало бессмысленную, неотвязную тоску о Соне.

Левка и Борис — они до тошноты надоели своими однообразными разговорами о девочках, о серости жизни и о том, как бы раздобыть денег. Кинокартины Аркадий всегда смотрел со скептической усмешечкой. Талочка со своими ужимками, резким голосом и ненатуральным, часто беспричинным смехом была ему неприятна. И потому на вопрос, когда они встретятся вновь, Аркадий грубо ответил: «Никогда», и Талочка, обиженно поджав губы, поплелась домой одна. Андрей…

Да, пожалуй, самое лучшее все-таки Андрей. Забавный малый. Как мальчишка, мечтает о каких-то подвигах. Говорит — ни разу не был влюблен, ждет чего-то необыкновенного. Угощает Аркадия всякими идейными речами, не понимая, что не в коня овес.

А все-таки чем-то он нравится Аркадию. То ли своей новизной — Аркадий никогда прежде не дружил с людьми, которые больше живут мечтами, чем земными радостями. То ли добротой. Все они там, на бюро, рычали на него, один Андрей подошел по-человечески. И вообще в общежитии весело. Люба с Сашкой, готовясь к заводскому фестивалю, часто поют дуэтом под гитару. Люба чувствует себя в общежитии свободно, иной раз ворчит на Сашку, словно жена. Аркадий не позволил бы, а Сашка чуть ли не гордится этим. Случается, Аркадий, взяв гитару, тоже поет. У него порядочный запас грустных романсов — о разбитой жизни, о безответной любви. Он может петь даже под Вертинского и порою, увлекшись, томится искренней грустью, будто что-то потерял в жизни. На самом деле он ничего не потерял. Стоит ему захотеть… Но нет, пусть она еще помучается, тогда больше будет ценить и перестанет ломаться.

«К черту! — подумал Аркадий, заметив, что мысли его опять непроизвольно соскользнули к Соне. — Не буду о ней думать. За целый вечер не вспомню ни разу!»

С этим твердым намерением он, поужинав в столовой, направился в общежитие.

Своим появлением Аркадий прервал, видимо, интересный разговор. У всех были оживленные лица, даже Карасик не спал, а просто лежал на кровати с приоткрытыми глазами.

— Помешал? — спросил Аркадий.

— Нет, проходи, — приветливо пригласил Андрей. — Даже помочь можешь, а то напали на меня — трое на одного.

Вадим взял со стола раскрытую книгу, поднялся было, чтобы уйти, но Аркадий, вдруг обозлившись, спросил:

— Что ты от меня бегаешь, как черт от ладана?

— Запах твой не нравится, — отпарировал Вадим, но не ушел, а сел на прежнее место у окна.

— Мы вот о чем говорили, — поспешил Андрей замять назревавший инцидент. — Я хочу поехать куда-нибудь, только обязательно далеко. В Сибирь, например. Или на Чукотку. Я же нигде не был, всю жизнь в одном городе. Детдом, ремесленное, завод — и все. А хочется весь мир увидеть.

— В мире нам отводится узенькая тропочка, — сказал Аркадий. — Надо идти по этой тропочке и не рыпаться.

— Кому тропка, а кому и магистраль, — не глядя на Аркадия, вставил Вадим.

— Я летом хотел уехать в Сибирь, никто не знает, — продолжал Андрей.

— Знаем, — хитро подмигнув, возразил Сашка.

— Ну да?

— Вот тебе и «ну да». Минаев говорил, как он тебе хвост защемил. «От трудностей бежишь?» Ты и сел, испугался.

— Нет, я не испугался, — горячо возразил Андрей, — но я не хочу, чтобы обо мне так думали. Мне эта работа у печей не нравится, я прямо говорю, Вадиму — по душе, он как-то сразу освоился, а мне — нет. Но все равно, не могу я. Вот перейдем в новый цех, где все механизировано, тогда…

— Уедешь? — не то подсказал, не то возмутился Сашка.

— Тогда, может, уеду. Вы знаете, гудок паровозный услышу — прямо в сердце что-то переворачивается… Аркадий, поедем вместе, а?

Андрей сидел у стола, подперев рукою голову; мечтательно, с улыбкой глядели из-под густых, сросшихся бровей его глаза.

— Аркадий тебе не попутчик, — вызывающе сказал Вадим.

— Почем тебе знать? — усмехнулся Аркадий. — Вот возьму и поеду в Сибирь. Буду жить в общежитии, спать на жесткой койке…

— У тебя от жесткой койки бока заболят, — перебил Вадим.

— Ты неправ, Вадим, — упрекнул Андрей.

— А я никуда не поеду, — объявил Сашка. — Буду на заводе работать, квартиру с Любой получим…

— В Сибири, говорят, заработки хорошие, — подал голос Карасик, и все засмеялись.

Сашка встал и начал одеваться, чтобы пойти к Любе. Андрею пора было на заседание бытсовета. Он с беспокойством поглядывал на Аркадия — как бы у них с Вадимом не вышло серьезной перепалки. Аркадий заметил его тревогу, насмешливо успокоил:

— Иди, иди, а мы с Вадимом посидим, поговорим, молодость вспомним.

Вадим никак не отозвался на эти слова, но Аркадий, как только они остались вдвоем, опять сделал попытку завязать разговор:

— Ты зря на меня злишься, Вадим. Мы теперь оба в одинаковом положении отвергнутых влюбленных.

Вадим смерил его тяжелым, угрюмым взглядом, точно раздумывая, стоит ли отвечать. Потом все-таки ответил.

— Соню ты не любил, — убежденно проговорил он.

— Ты уверен?

— Уверен. Легко смотришь на все, — исподлобья, в упор глядя на Аркадия, продолжал Вадим. — Хочешь не пройти по жизни, а протанцевать.

— Ну, какой я танцор, — усмехнулся Аркадий, — хромой-то.

— Одному себе хочешь радости. До других тебе дела нет. Толкнешь — не заметишь, с ног собьешь — руки не протянешь.

— Уж не тебя ли я сбил с ног? Ну, что же ты? Договаривай.

— Соню за что обидел? — спросил Вадим очень тихо, почти шепотом.

— Это она…

— Не ври! Закрутил голову девчонке и рад, что она мучается.

— Правда, Вадька, я не виноват, — вдруг поддавшись какому-то искреннему порыву и забыв на минуту все, что было между ними, сказал Аркадий. — Хочешь, расскажу, что у нас вышло?

— Нет уж, избавь, ничего я не хочу про нее знать. И про тебя тоже. Ничего… Ссорьтесь, миритесь — дело ваше. А мне зачем же…

Вадим, видимо, не очень ясно соображал, о чем говорит, просто произносил слово за словом, стараясь убить, заглушить какую-то внутреннюю боль. Губы его шевелились с трудом, как у человека, который долго пробыл на морозе.

Аркадию вдруг сделалось неловко, точно он подсмотрел то, чего никому не надо видеть.

— Пойду я, — сказал он.

Вадим не ответил. Аркадий, не простившись, вышел. «Вот кто по-настоящему любил Соню», — подумал Аркадий. И сам собою явился вопрос: «А я?»

Первый раз он серьезно подумал об этом. Он старался ответить себе честно, отбросив все мелкое, поверхностное, ничтожное, что всегда сопутствовало его отношениям с девушками. Ему казалось сейчас очень важным понять правду. И как только он сумел по-новому, забыв об их ссоре, подумать о Соне, острая тоска сжала его сердце. «Завтра же, — подумал Аркадий, — увижу ее. И скажу… Скажу ей все».

28

Судьба наказала Соню. Теперь она поняла Вадима. Вот как это бывает, когда тебя отталкивает любимый человек. Рвешься к нему сердцем и не смеешь сделать шагу навстречу. То все готов простить, то обвиняешь и почти ненавидишь. Сколько уже прошло со времени их ссоры? Три, нет, почти четыре недели. Как глупо кончилась ее любовь. Или… или еще не кончилась? Нет, все. «Ты думаешь, я такой же теленок, как твой Вадим…» Может, Вадим был прав, когда плохо отзывался об Аркадии? Ведь Аркадий сам во всем виноват. А ведет себя так, как будто она его обидела. Приходит в отделение, назло заигрывает с Зинкой. И все-таки в шутках его слышится какая-то горечь. А вдруг он не ради Зины приходит? Вдруг он сожалеет и раскаивается?

Смутные, противоречивые мысли роятся в голове Сони. А руки между тем проворно делают свое дело, и деревянные ящички быстро наполняются моделями, так что Зина, которой тоже не дают покоя мечты об Аркадии, не успевает прессовать. На нее то и дело нападает болтливость, она все советуется с девчатами насчет фасонов платья и причесок, часто бегает к литейщикам, туда, где работает Аркадий.

Девушки сначала смотрели на ее отлучки снисходительно и посмеивались. Но однажды Люба не вытерпела.

— Почему мы Зинкину любовь должны оплачивать из своего кармана? Можешь влюбляться в кого хочешь, но работай как следует.

— Верно, Зина, так нельзя, — укоризненно проговорила Соня.

Зина только и ждала этого.

— Ты просто ревнуешь! — крикнула она. — Аркадий не стал с тобой ходить, вот ты и злишься.

— «Ходить», — усмехнулась Соня. — Ходи с ним, пожалуйста, кто тебе мешает.

Люба заступилась за Соню.

— Ревность тут ни при чем. А работать за тебя мы не обязаны.

Зина демонстративно замолчала и до обеда не встала с места. Она доказала, что умеет-таки работать! Модели шли беспрерывно. Даже после сигнала на обеденный перерыв Зина продолжала стучать рукояткой пресса. «Сейчас еще одну, — думала она, — и побегу к нему. Только еще одну. Вот, последняя».

Но пока она собиралась, Аркадий пришел сам. Соня разбирала пресс-формы и не заметила его, а Зина сразу увидела, заулыбалась.

Аркадий шел, в упор, нагловато и насмешливо глядя на Зину. Но, подойдя вплотную, вдруг отвернулся от нее и громко сказал:

— Соня, нам надо встретиться.

Соня осталась сидеть в той же позе, даже глаз не подняла, только белые тонкие ее пальцы замерли на пресс-форме.

— Я подожду тебя после работы у выхода.

Сонины руки медленно сползли со стола на колени.

— Незачем нам встречаться, — тихо произнесла она.

— Нет, есть зачем, — твердо сказал Аркадий.

Он умел так говорить и так смотреть, что невольно хотелось подчиниться.

— Я буду ждать, — повторил он.

У Зины вытянулось лицо. Соня заметила это с невольным злорадством. Напрасно Зинка вообразила, что он всерьез ею увлекся. «Незачем встречаться», — сказала Соня. Незачем? С ним? С единственным в мире человеком, которого она любит? Неужели возможно, что опять все станет по-прежнему? Четыре часа. Еще четыре часа до конца смены. Можно состариться за эти четыре часа.

Модели ломаются у Сони в руках, словно она работает первый день. Вот опять открошился уголок. Надо успокоиться. Надо быть гордой. «Нет, Аркадий, это не любовь. Сегодня ты назначаешь свидание, а завтра опять наговоришь мне грубостей». Или просто не встречаться с ним. Отвернуться. Вырвать руку, если посмеет взять за руку.

У Зинки тоже часто крошатся модели. Не за что на нее сердиться. Люба — вот кому повезло в любви. Сашка всюду ходит за ней, как раб. Если бы он поступил так, как Аркадий, Люба не простила бы. Время совсем не движется. Когда же конец?

Соня совсем истомилась. И когда кончилась смена, она кое-как протерла свои пресс-формы и кинулась к выходу. Аркадий с улыбкой шагнул навстречу, взял за руку. И Соня не вырвала ее.

— Сердишься?

Теперь она дернула руку, но он держал крепко. Впереди и позади шли люди, разговаривали, смеялись. «А я тебе говорю, что Ботвинник…» Они могли разговаривать о Ботвиннике, о чем угодно, у них ведь жизнь шла нормально, по-человечески. А тут…

— Оставь меня…

— Сонька, милая, ну прости. У меня скверный характер. Вспылил, не сдержался. К тому же выпил. Я вовсе не хотел тебя обидеть.

Соня молчит. Но он чувствует, как исчезает напряжение в ее руке. Он перебирает Сонины пальцы. Они стали совсем покорными.

— Я виноват, признаю. Столько раз хотел подойти к тебе и не смел. Даю тебе слово: больше такое не повторится. Мне так не хватало тебя все эти дни.

Они уже миновали проходную. Аркадий завел Соню в какой-то сквер, смел перчаткой снег, посадил на скамью. От холодного дерева Соня сразу задрожала, но ей было все равно. Аркадий вернулся. Он раскаивается. Он любит!

— Помнишь, что я говорил тебе в наш первый вечер, когда мы были в театре? Это правда, нет-нет, не просто слова, я полюбил тебя с первого взгляда. Знаешь что, сегодня ты — моя гостья. Проведем вечер вместе, хорошо? Сейчас зайдем на минутку в магазин, купим конфет и ко мне.

Соня ни в чем не противилась. Зовет к себе? Ну что ж, она пойдет. Когда-то она не решалась… Самое страшное — потерять Аркадия. А теперь, когда он снова с нею, они не могут так вдруг расстаться. Этот вечер принадлежит им.

— Если бы ты знал…

— Я все знаю, — покровительственно сказал он.

Аркадий накупил шоколадных конфет, печенья и даже бутылку красного вина. Соне приятно было, что он собирается ее принимать, словно дорогую гостью.

Каким он был сегодня заботливым! То и дело заглядывал в лицо, спрашивал, не устала ли, не озябла ли. Когда вошли в квартиру, сам расстегнул пуговицы на ее пальто, провел в комнату, усадил в кресло.

— Отдыхай, Сонечка.

Вскоре вскипел чай. Соня помогла Аркадию расставить посуду на круглом, покрытом белой скатертью столе.

— А рюмочки у тебя есть, Аркаша?

— Рюмочками этот квасок не пьют, — возразил он и принес стаканы.

— Я много не буду.

— Оно слабенькое. Ну, за нашу любовь!

Аркадий взглянул на Соню каким-то загадочным долгим взглядом, так что она смутилась.

Она хотела отпить немного, но вино было сладкое и холодное, и ей так хотелось пить. Соня выпила полстакана и поставила его на стол.

— Нет, нет, до дна! — потребовал Аркадий. — Ведь это за нашу любовь.

— Я больше не могу, Аркаша.

— Пустяки!

Он сам взял в руки стакан и поднес к ее губам. Соня пыталась еще противиться, но Аркадий, в конце концов, добился своего — она без всякого удовольствия, почти через силу выпила вино.

— Ты, наверное, собираешься всю жизнь вот так делать со мной, что захочешь, — недовольно проговорила она. — Ты просто тиран, Аркадий.

— Глупая ты, Сонька — насмешливо возразил он. — Надо слушаться старших. Ты будешь славной женой.

— Еще бы! — самодовольно согласилась Соня и рассмеялась. — Вино совсем не слабое. Я здорово опьянела. Включи приемник. Музыки хочется.

— Лучше заведем пластинку и потанцуем, идет?

Он завел какое-то танго. Они попытались танцевать. Но Сонины ноги плохо слушались. И потом Аркадий как-то нехорошо прижимал ее к себе. Соня оттолкнула его.

— Пусти! Я не хочу танцевать. Я пойду домой.

— Ну зачем так торопиться. Ты первый раз у меня. А то, знаешь что, оставайся у меня до утра.

— Выдумаешь тоже.

— А что? Считай, что это твой дом. Все равно, ты станешь моей. Ничего страшного, если это случится на неделю-другую раньше.

Он не шутил. Соня тоже стала серьезной, даже как будто отрезвела.

— Не надо, Аркадий, — строго сказала она.

Музыка кончилась, пластинка, шипя, крутилась вхолостую.

— А если я так хочу?

Он привлек ее к себе. Соня пыталась оттолкнуть его, но почувствовала, как слаба она по сравнению с Аркадием, как трудно ей с ним бороться. Он просто парализовал ее волю своей настойчивостью.

Соня с трудом высвободилась и вышла в прихожую. Аркадий молча прошел за нею. Она сняла с вешалки пальто и уже просунула в рукав одну руку, когда он мягко, но настойчиво отобрал у нее пальто и повесил на прежнее место.

— Ну, побудь еще со мной, мне так одиноко без тебя.

Крепко обняв Соню своими сильными руками, Аркадий стал целовать ее в губы, потом, не выпуская из своих объятий, увел в комнату и посадил рядом с собою на мягкий диван.

Широко открытыми, светлыми глазами Соня глядела ему в лицо. Голова ее лежала, слегка запрокинувшись, на руке Аркадия, и золотистые волосы рассыпались по рукаву его пиджака. Он наклонился и опять стал целовать ее.

— Пусть наше счастье начнется немного раньше, — прошептал Аркадий.

Соня покачала головой. Но он чувствовал, что сопротивление ее слабеет.

— Мы любим друг друга… Так зачем ждать? Останься!

— Я не могу. Тетя будет беспокоиться.

— Она подумает, что ты задержалась на заводе. Помнишь, однажды была срочная работа, и ты оставалась на две смены подряд?

— Нет, я должна идти.

— И вообще твоей тете до тебя немного дела. Она даже рада будет, если ты не придешь. Константин Ильич ей куда дороже, чем ты.

— Неправда.

Но упоминание о Константине Ильиче сыграло свою роль. Стоило только Соне подумать о нем, как у нее тотчас возникало раздражение против тетки и желание досадить ей. Каждый вечер наряжается, ждет его, заглядывает в окошко. «Костя, Костя!»

Аркадий достал из кармана папиросы, закурил, скомкал пустую пачку.

— Я пойду все-таки, Аркаша, — сказала она.

— Не надо. Ты здесь — дома, — улыбаясь, ответил он.

Он был с ней, ее Аркадий, он принадлежал ей. От вина, от своих переживаний, от этой всепоглощающей любви, Соня чувствовала странную, блаженную слабость. Она была как в тумане, ей никуда не хотелось идти, и она почти обрадовалась, когда Аркадий сказал: «Ты здесь — дома».

Он сжал ее в своих объятиях и легко поднял.

«Напрасно я пришла к нему», — испуганно подумала Соня.

— Не бойся, — прошептал Аркадий.

Он уже не спрашивал, останется она или нет. Он распоряжался ею, как своей собственностью. И Соня не пыталась больше сопротивляться. Ей не хотелось сопротивляться. Ведь скоро — через месяц, а может быть, через неделю — он станет ее мужем. Нет, не через неделю, а сейчас. Сейчас…

29

Тамара, дойдя до обмазочного отделения, невольно убыстряла шаги и старалась не смотреть по сторонам. Керамические формы самых разнообразных очертаний занимали каждый метр свободной площади, оставляя лишь узкий проход. Но вся эта территория была не складом, а кладбищем. Брак. Брак, в котором все обвиняют Тамару Логинову.

Брак на керамике случался и раньше, но никогда он не был таким затяжным и массовым — как-то сам собою прекращался. А сейчас, когда цех ежедневно выпускал тысячи деталей, это стало настоящим бедствием.

Тамара не знала, что делать. Она совсем потеряла уверенность в себе. Робко входила в лабораторию, точно не имела на это права. Медлила приниматься за работу. Прежде чем отмерить мензуркой спирт или соляную кислоту, десять раз заглядывала в инструкцию, которую и без того знала наизусть. Очень старательно, по всем правилам готовила состав и потом подолгу стояла возле обмазчиц, следя за тем, как они окунают агрегаты в обмазку и подставляют под струю мелкого песка.

Творилось что-то непостижимое. То состав мутнел и створоживался, как кислое молоко, то не смачивал агрегата и стекал с него, как с гусиного пера. Иногда обмазка оставалась сырой по двое суток, а в другой раз, наоборот, высыхала быстрее положенных четырех часов, но стоило к ней притронуться — отваливалась мелкими чешуйками. Керамические формы браковались целыми партиями. Впустую пропадал труд модельщиц и обмазчиц, а на плавильном участке то и дело случались простои: нечего было заливать. Литейщики томились без дела, скучали и ругались.

Однажды во время такого вынужденного безделья к литейщикам пришел член заводского комитета комсомола Лялин.

— Слушай, Егоров, что у вас тут происходит? — начальнически спросил он.

— Загораем, — сидя на куче металлического лома, отозвался Вадим.

— Вот именно, загораете! Цех больше чем наполовину молодежный, а программу срываете. И другие простаивают из-за вас, раз детали не даете.

— Рады бы давать… — вставил Саша Большов, но Лялин не обратил на него внимания.

— Ты возглавляешь производственный сектор, а организацией социалистического соревнования не занимаешься.

— Дело не в соревновании… — хотел объяснить причину простоев Вадим, но Лялину нравилось слушать только самого себя.

— Комитет комсомола обязывает тебя принять меры. Вы привыкли думать, что за программу отвечает один начальник цеха, а комсомольцы могут сидеть сложа руки и спокойно смотреть на прорыв.

— Мы спокойно смотрим? — вскакивая, крикнул Вадим.

И тут — Вадим этого никак не ожидал — Саша Большов и Андрей поддержали Лялина.

— А что, Вадим, в самом деле, ты ведь ничего не пытался сделать, — задумчиво проговорил Андрей.

— Да ведь специалисты не могут разобраться, а я…

— Никто не говорит, чтобы ты сам разбирался, — сказал Саша, — но надо же требовать, чтобы делали что-то.

Требовать… Как будто у других душа не болит, без него не знают, что цех в прорыве.

Все-таки Вадим пошел к Минаеву.

— Иван Васильевич, что же это такое? — еще с порога заговорил он. — Люди остаются без зарплаты, простои без конца. Премию ожидали, а вышло… И другие цеха подводим.

— Ты в роли прокурора выступаешь? — ядовито осведомился Минаев.

Вадим вздохнул.

— Я посоветоваться пришел.

— Может, я нарочно делаю этот брак? — кипятился Минаев. — Надо всем вместе искать причину, а не по кабинетам ходить.

Вадим все-таки ничего лучшего придумать не мог, как ходить по кабинетам: отправился к Косте Жаркову.

— Надо что-то делать, Костя…

Тот сразу понял, о чем речь.

— Может, соберем комсомольское собрание?

— Давай.

Это было, наверное, самое бурное и самое бестолковое из всех собраний. Вместо доклада Вадим сказал:

— На строительство цеха затратили тысячи, а теперь все производство зашло в тупик из-за этой проклятой обмазки.

— Осторожнее будь в выражениях, — одернула его Вера.

— Проклятой! — упрямо повторил Вадим. — Долго мы еще будем спотыкаться об этот завал? — кивнул он на бракованные формы — собрание проводили прямо на участке, и за примером было недалеко ходить. — Я не работаю на обмазочном участке и не знаю, как это называется: беспомощность или беззаботность.

Продолжать Вадиму не пришлось — обмазчицы заговорили чуть ли не все сразу, Тамара подняла руку, желая высказаться. Председатель неистово стучал карандашом о подоконник:

— Тише! Да перестаньте орать!

Наконец ему удалось добиться порядка. Стали выступать по очереди.

— Это лаборатория виновата, — сказала одна из обмазчиц. — Почему иногда состав плохой, а иногда хороший? Значит, делают по-разному.

— Ничего подобного! — возразила Вера. — Все дело в сквозняках. От сквозняков керамика трескается.

— Твой любимый конек, — с места сказал ее муж. — Ветерок-сквознячок, на него что хочешь можно свалить.

— Я не сваливаю, а по инструкции…

— Поменьше бы цеплялась за инструкцию!

— Ну уж извини! Отступать от техпроцесса мы не можем.

— Да дайте же мне сказать! — крикнула Тамара так отчаянно, что ей тотчас дали слово.

— Тут Вадим сказал о беззаботности, — дрожащим от волнения голосом начала она. — Это просто бессовестно так говорить. Мы точно, ну ни чуточки не отступаем, делаем по инструкции…

— Опять инструкция виновата.

— Мы ведь ее не сами выдумали, нам прислал институт, а вы… такие обвинения…

— Да ты не плачь, — посоветовал Вадим.

Но именно после его слов Тамара и в самом деле заплакала.

— Хоть бы лаборатория приличная была, а то пустая комната, приборов нет, простого анализа сделать нельзя, — жаловалась она, по-детски ладошками размазывая слезы.

Вадим растерянно смотрел на Тамару. Плачет. Что надо делать, когда девушка плачет? Подойти, погладить по голове: «Ну, перестань, не надо, что-нибудь придумаем». Если б не собрание, так бы и сделал. А тут… Другие смотрят, как будто ничего не случилось. Костя даже речь держит.

— Души надо побольше вкладывать, вот что. Не верю я, чтобы нельзя было найти причину. Ее и не искали по-настоящему.

— Ищи, — крикнула Вера, — если у тебя есть время, а я с программой кручусь, как юла.

— Так ведь не на программу, а на помойку работаем!

— Надо в институт написать, пусть они там проверят свои рецепты.

— Почему Минаева не пригласили на собрание?

— У Минаева только строительство на уме.

— Не разорваться же человеку.

Слов было сказано много, а разошлись, ничего не решив. Да и что они могли решить? Брак голосованием не прекратишь.

Тамара после собрания пошла в лабораторию. «Наверное, одеваться», — подумал Вадим и решил подождать ее на улице. Надо все-таки объяснить, что он вовсе не хотел ее обидеть.

Костя с Верой, горячо споря о чем-то, прошли мимо.

— Вадим, ты не идешь? — крикнул Костя на ходу.

— Да нет, жду тут товарища.

Когда врешь, всегда получается глупо: все «товарищи» уже разошлись. Но Костя, спасибо, больше не приставал с расспросами.

Тихо было на заводском дворе. Только генератор гудел да из кузнечного глухо доносилось буханье молотов. На небе зажглись первые звезды. Вадима начал пробирать мороз. Неужели прозевал, не заметил, когда прошла? А если не прошла, — что она может делать? Смена давно кончилась.

Вадим обогнул цех, подошел к окну лаборатории. Свет в лаборатории горел, но ничего нельзя было разглядеть: окна обледенели. Вадим приложил к стеклу ладонь, оттаял маленький кружок, и приник к нему глазом.

Тамара одна сидела за столом, опершись лбом на ладошку, и читала какую-то толстую книгу. В другой руке у нее был карандаш. Вот она подняла голову, долго смотрела в одну точку, о чем-то раздумывая, и опять принялась читать.

Вадим все стоял у окна, как будто увидел Тамару впервые. Такой он и в самом деле не видел ее. Было что-то удивительно милое, трогательное в ее склонившейся над столом фигуре, и в этом юном, очень серьезном лице и в том, как она сосредоточенно водила по строчкам карандашом.

Мороз опять затянул тонкой паутинкой глазок, который оттаял в стекле Вадим. Белая пленка становилась все плотнее и скоро совсем скрыла Тамару. Вадим хотел снова очистить стекло, но почему-то не стал. Он повернулся и пошел к проходной, так и не сказав Тамаре того, что собирался. Теперь это казалось ему неважным. А что было важно, он сам не мог понять.

30

Комсомольское собрание, хотя на нем и не было принято никакого решения, все же не прошло бесследно. Особенно для Веры. Если раньше, едва прибежав домой, она рьяно принималась за ужин, стирку, шитье, то теперь она поняла: надо учиться. Вера забросила на шкаф свои выкройки, наспех расправлялась с домашними делами и садилась за книги.

Зато Косте прибавилось хлопот.

— И зачем только я женился? — шутливо ворчал он. — То хоть одного себя надо было кормить, а теперь заботься, чтобы жена с голоду не померла!

Вера молчала. Подперев голову руками, она читала и перечитывала страницы знакомых книг, рассматривала диаграммы. Нет, ничего не подсказывали ей книги. Ведь всегда добавляют в этил-силикат одно и то же количество солянки, спирта, бензина — она знает точно, сама следит за этим. А раствор получается то хороший, то неудачный. Почему?

— Вера, иди ужинать.

Она поднимает на Костю отсутствующие, затуманенные усталостью глаза.

— Что?

— Ужинать, говорю, иди.

Вера послушно переходит к обеденному столу, вяло жует Костину стряпню, по-прежнему размышляя о чем-то.

— О, людская неблагодарность! — с нарочитым возмущением восклицает Костя. — Хоть бы похвалила.

— Кого?

— Да меня, меня, профессорша! Ведь два часа у плиты жарился.

— Это просто колдовство какое-то, — говорит Вера опять о своем.

Костя становится серьезным.

— Что-нибудь нащупывается все-таки?

Вера вздыхает.

— Нет.

— Ты напрасно одна бьешься. Посоветовалась бы с кем-нибудь, хоть с Тамарой.

— Не знаешь, так не говори, — грубо перебивает Вера. — Тамара до полуночи сидит в лаборатории.

— На меня-то зачем орать, я же не виноват в ваших неполадках, — повысил голос Костя и тут же пожалел об этом. — Совсем ты себя замучила, — добавил он миролюбиво. — Тебе надо отдохнуть. Сегодня властью строгого супруга запрещаю тебе заниматься. Давай лучше послушаем музыку.

Он включил приемник, отыскал в эфире концерт.

— Ты слышишь? Верка, ты слышишь? Пятая соната Бетховена.

Вера очень любила пятую сонату. Постепенно она поддалась обаянию музыки. Производственные заботы отступили куда-то, притаились в глубине сознания. Невидимый пианист властно уводил Веру в удивительный мир звуков, то нежных и робких, как девичьи грезы, то бурных, зовущих к борьбе и сулящих победу.

Костя бесшумно унес посуду в кухню, потом вернулся, присел рядом с женой на диван. Он не мог с такой увлеченностью слушать музыку. До встречи с Верой он вообще не признавал серьезной музыки. «Опять завели симфонию», — ворчал Костя, относя к «симфониям» довольно много музыкальных жанров. Теперь он стал куда музыкальнее, даже узнает многие произведения. И все-таки он больше наблюдает за женой, чем слушает.

Как меняется лицо Веры! Разглаживаются неглубокие морщинки, исчезают недавнее напряжение и тревога. Нежнее становится цвет матово-бледных щек. Завороженно светятся из-под длинных ресниц глаза. Удивительная устремленность к чему-то высокому, светлому чудится Косте в знакомых чертах.

Резкий звонок непрошенно врывается в поток музыки. Костя идет открывать и возвращается с Тамарой Логиновой.

— Ой, Вера, что случилось, — возбужденно начинает Тамара.

— Садись, послушай…

— Нет, ты не представляешь, что случилось!

Вера выключила приемник. Как можно слушать Бетховена и говорить о чем-то? Или мыть посуду под Моцартовский «Реквием?» Это кощунство, казалось ей. Музыке надо отдаваться всей душой, или не слушать вовсе.

— Вера, милая, ты только послушай. Помнишь тот раствор, ну, у дверей, в бутыли, совсем створоженный, мы решили его вылить? Вот. А я… честное слово, сама не знаю, как это… просто хотела попытаться, без всякой там теории. Взяла и плеснула соляной кислоты. Немножко сначала. И вдруг он посветлел. Честное слово! Тогда я еще. И лила так по капельке, пока он не стал совсем нормальным. Побежала к тебе. Никак не могла утерпеть. Минаев уже ушел, некому сказать, я и побежала… Что-то там, в этих инструкциях, напутано.

— Но ведь один случай ничего не доказывает. И потом ты лила кислоту без расчета. Не можем же мы готовить раствор наугад.

Тамара вздохнула — и оттого, что ее не понимают, и просто от наплыва обуревавших ее мыслей.

— Хочешь чаю? — спросил Костя.

— Еще как! — сказала Тамара. — Черного бы хлеба с маслом. Есть?

— Есть, — засмеялся Костя.

— Совсем не в этом дело, — обернулась Тамара к Вере. — Как ты не понимаешь! Один раз я угадала, как исправить раствор. Теперь десять раз ошибусь. Но если сделать тысячу опытов, то сколько-то раз получится! А мы все будем записывать. Понимаешь? Не верю я в эти инструкции, раз они подводят. Если авария, — разве люди ждут каких-то указаний сверху? Нет ведь! А мы только в книжки смотрим, как будто там все про все написано.

— Молодец, Тамара, — одобрил Костя. — Садись за стол, вот тебе хлеб с маслом, чай сейчас вскипит.

— А вы?

— И мы попьем.

— Я так переживаю все время, — пожаловалась Тамара. — Училась, училась, в школе всегда по химии пятерки, и в техническом училище меня хвалили, сколько тетрадей исписала формулами, а тут первая трудность, и ничего поделать не могу. Вот тебе и химик! Но теперь я не отступлю, ни за что не отступлю!

— Еще кто знает, какой тот раствор окажется, — осторожно заметила Вера. — По виду судить нельзя.

— Не в этом же дело, — с досадой повторила Тамара.

— Я понимаю, — суховато отозвалась Вера. — В главном ты права.

«Неужели завидует? — удивленно подумал Костя. — Вот уж не подозревал за Верой такого. Разве важно, кто первым предложил?»

Потом, наедине, он высказал жене эти соображения. Вера рассердилась.

— Нисколько я не завидую, глупости тебе мерещатся.

Костя не продолжал спора. Но в душе не согласился с Верой. Если мерещатся, значит, что-то есть.

Утром в лабораторию зашел Минаев.

— Прислали ответ из научно-исследовательского института, — сообщил он. — Рекомендуют точно придерживаться указанных в инструкции соотношений.

— А я не придерживаюсь, — задорно проговорила Тамара.

Она рассказала начальнику цеха о вчерашнем опыте. Минаев заинтересовался, взболтнул раствор, прищурившись, долго разглядывал, даже понюхал.

— Вы на вкус попробуйте, Иван Васильевич, — посоветовала Вера.

— Что ж, налейте стопочку, если ручаетесь за качество. А как он поведет себя на обмазке?

— Будем пробовать, — сказала Вера.

Проверка раствора требовала времени. Во-первых, раствор, прежде чем пойти в работу, должен выстояться. Потом произведут первую обмазку, причем не всякий брак обнаруживается сразу. Иногда обмазка кажется вполне доброкачественной, нормально сохнет, но стоит после просушки окунуть в нее агрегат, чтобы наложить второй слой, как тонкая, кирпичного цвета корочка начинает лопаться и отскакивать. А бывали случаи, что брак обнаруживался еще позже — хорошая по всем признакам керамика во время заливки не выдерживала напора металла и разрушалась.

Однако на этот раз опыт оказался до конца удачным. Створоженный и возвращенный к жизни раствор оправдал себя: брака не было ни на одном этапе.

Тамара напрасно старалась скрыть свою радость. Что ни говорите, — удача. Когда к тебе приходит удача, больше веришь в себя.

«Я завидую? — мысленно спорила Вера с Костей. — Я ничуть не завидую, наоборот». Но в глубине души знала: была такая слабость. И, подавляя эту слабость, она горячо поддерживала перед Минаевым предложение Тамары о том, чтобы поставить серию опытов.

— Но ведь раньше у нас не было такого массового брака, — задумчиво сказал Минаев.

— Потому что прежде мы получали этил-силикат небольшими партиями, — объяснила Тамара. — Попадется такой, который резко отличается от предусмотренного в инструкции, — идет брак. Кончился этот состав, пришлют хороший — и брак прекращается. Химия любит точность.

— Может быть, может быть. Сама додумалась?

Тамара покраснела.

— Сама.

— Та-ак. Значит, хотите составлять новую инструкцию?

— А что ж? — вмешалась Вера. — Только вот лаборатория у нас очень бедная, как с анализами быть?

— В центральной заводской лаборатории любой анализ сделают.

…Внешне почти ничего не изменилось. Так же готовила Тамара растворы, так же получались они то удачными, то неудачными. Но теперь ей иногда удавалось исправить плохой раствор, меняя соотношение составных частей.

По нескольку раз в день бегала Тамара в центральную лабораторию — то носила на анализ этил-силикат или готовый раствор, то узнавала результаты. Часто наведывалась к ней инженер-химик Анна Александровна. Это она научила Тамару записывать результаты опытов в толстую клеенчатую тетрадь, посоветовала сделать кривую.

Дня не хватало, и вечерами Тамара и Вера оставались в цехе, а вместе с ними Минаев. Он был нетерпелив, во все вмешивался, наизусть знал все цифры из толстой клеенчатой тетради, сам чертил кривую, подходил к обмазчицам, наблюдал, как ведет себя приготовленный ими раствор, следил за временем просушки формы.

Иногда приходил в лабораторию и Бережков. Он тоже интересовался составом обмазки, предлагал варианты рецептов, а сам, будто машинально, мял в тонких пальцах кусочек воска, и постепенно воск превращался в изящную фигурку: лошадь, собаку, оленя.

— Я ведь, между прочим, по натуре художник, а не администратор. Самое трудное для меня — это приказывать, — признался как-то Бережков. — Нет у меня этой жилки.

Тамара, стоя у стола, готовила по разным рецептам растворы в мензурках и колбах. Некоторые сразу, уже по виду оказывались негодными, и она выливала их в раковину; другие оставляла отстаиваться, третьи проверяла, сделав обмазку на нескольких опытных деталях. Если обмазка после просушки оказывалась хорошей, раствор по этому рецепту готовили уже не в мензурках, а в бутыли и проверяли на целой производственной партии.

Вера вела записи всех опытов и помогала Тамаре готовить растворы.

Когда в вечернем институте не было занятий, приходил Костя. Чтобы не терять даром времени, он приносил с собой конспекты и, сидя в сторонке, занимался. А однажды пришел Вадим и потом стал наведываться часто. Его привлекала простая, дружеская атмосфера этих вечеров.

Костя и Вадим приносили с собой конфеты, печенье, но потом заметили, что гораздо охотнее поедается хлеб с салом, которым Минаева щедро снабжала жена. И тогда ребята тоже стали приносить еду посолиднее: булки, колбасу.

Прервав дела, ужинали. Впрочем, часто и дел-то никаких не оказывалось: сплошное томительное ожидание результата. Нередко результат приносил разочарование. Но чем больше они работали, тем увереннее нащупывали правильный путь.

31

В первый раз тетя поверила, что Соня задержалась на заводе в третью смену. Но когда Соня еще несколько ночей провела вне дома, она не на шутку встревожилась.

— Я сама пойду на завод! — решительно заявила Анна Андреевна. — Теперь не война — по две смены подряд мытарить. Ты вон похудела вовсе, и под глазами сине, сама на себя не походишь.

Соне сделалось стыдно перед теткой за свой обман. И все равно, ведь это не может вечно оставаться в тайне.

— Тетя, я не на заводе, — виновато потупившись, проговорила она. — Я вышла замуж.

— За-муж? Ты — замуж?!

Горькая обида звучала в голосе Анны Андреевны.

— И ты не сказала мне об этом? — дрожащим голосом продолжала она. — За всю мою любовь, за все заботы не удостоилась я сидеть за твоим свадебными столом…

Соня кинулась к тетке, прижалась щекой к ее полной теплой груди.

— Тетечка, милая, прости меня, ты мне — как мать. Ты будешь самой дорогой гостьей на моей свадьбе. Ведь свадьбы еще не было.

— Свадьбы не было, а ты не ночуешь дома?

Тетка отстранила Соню, заглянула ей в лицо. По бледным Сониным щекам текли слезы. Анна Андреевна удрученно покачала головой.

— Водит он тебя за нос, твой Вадим, вот что я тебе скажу.

— Тетя, я не за Вадима.

— А за кого?

— Ты не знаешь, он не заходил к нам. Аркадий Рогачев.

— Этот черный, который тебя провожал?

Соня кивнула.

— Ну-ка, давай сядем, расскажи толком, что у вас там получилось. Почему от людей таитесь?

Тетка вытерла Сонино лицо своим платком, усадила ее на диван.

— Мы поженимся, тетя, ты не думай. Он написал родителям. Он живет один, а родители у него на Севере, ну вот, он написал, чтобы они прислали денег на свадьбу. Он вообще такой… ну, привык хорошо жить. Квартира, обстановка — ты удивишься.

— Зачем ты доверилась-то ему раньше времени, Сонечка? — упрекнула Анна Андреевна.

— Так получилось, тетя. И потом, как же не верить человеку, если всю жизнь собираешься с ним…

— Ну, свадьбу ладно еще, так-сяк, а в загс-то кто вам мешает сходить? Тут ведь денег больших не нужно.

Соня смутилась. Она и сама говорила об этом Аркадию, но он убедил ее… или не то что убедил, а пытался убедить, что расписываться надо в день свадьбы, так будет торжественнее. И теперь Соне ничего не оставалось, как повторить его слова.

— Мы — потом… Мы хотим, чтобы торжественно.

Тетка долго молчала, глядя прямо перед собой опечаленными глазами. Соне сделалось тягостно от ее молчания.

— Тетя, ну не надо, не порти мне настроения. Ведь как-никак у меня медовый месяц.

— Горький ты себе мед выбрала, Сонечка, — вздохнула Анна Андреевна. — Юлит он. Не женится он на тебе. Зря ты Вадима… Я же виновата, все отговаривала, вот и…

— Как ты могла это подумать, тетя! Аркадий меня любит. Ты не знаешь, какой он ласковый.

— Ты пригласи его к нам. А то лучше меня к нему проводи. Я ему скажу…

— Нет, тетя, нет. Если ты беспокоишься, я сама с ним поговорю. Решительно поговорю. И мы распишемся. Пускай будет не богатая свадьба, не надо нам никаких денег, правда? Сделаем, как у Кости с Верой, помнишь, я рассказывала.

— Не в богатстве радость.

По тону тети Соня поняла, что та не верит ей.

— Ты не беспокойся, тетя, я тебе даю честное слово: сегодня же решим. Только если я не приду на ночь…

— Теперь уж что. Не уберегла ты своей девичьей чести.

— Ах, тетя, это старые понятия.

— Вот оно что? Видно, я и сама не молоденькая, что новые-то понятия мне невдомек.

Разговор с теткой усилил тревогу, которая давно уже поселилась в Сонином сердце. Ей тоже иногда казалось, что Аркадий юлит. «В Европе, — говорил он, — каждая девушка, прежде чем выйти замуж, обязательно переменит несколько любовников. А мы все по старинке живем». «Я не хочу жить, как в Европе, я люблю тебя одного», — возражала Соня. «Сейчас и я люблю тебя одну».

Сейчас. Значит, пройдет время и… Любовница. Какое неприятное слово. Нет-нет. Она не хочет больше жить так, как до сих пор. Таясь от людей. Беспокоясь о завтрашнем дне. Со стыдом перед тетей. И перед собой.

Она хочет, чтобы была настоящая семья. Она сегодня же поговорит с Аркадием. Или они поженятся, или…

Нет, о чем она думает. Конечно, они поженятся. Все это пустые опасения. Аркадий ее любит. Он не захочет, чтобы она волновалась. Надо было давно сказать ему, что ее тяготит эта неопределенность. Он просто не придавал значения. Почему-то так долго нет письма от его родителей. Когда он написал? Давно. Ведь с той ночи, когда она впервые осталась у него, прошло почти два месяца. Два месяца… Разве могут так долго идти письма, хотя бы и на Север? А вдруг он… Сегодня же надо все выяснить. Обязательно.

Было воскресенье. Соня условилась с Аркадием, что придет вечером, они погуляют и, возможно, зайдут поужинать в ресторан, а потом отправятся домой. Он всегда подчеркивал: «домой», а ведь на самом деле его дом не был ее домом. Тетя думает, что и не станет.

Соня не утерпела, отправилась к Аркадию почти сразу после завтрака. На ее звонок никто не отозвался. Она позвонила снова, потом еще. Аркадия не было дома.

С полчаса Соня ходила по городу. День был ясный. Высоко стояло весеннее солнце, и белые стены домов в его лучах казались нежно-розовыми. Дворники раскидывали слежавшийся в сугробах снег. Звонко чирикали воробьи. За решетчатой оградой детского сада с веселым гомоном бегали дети.

А Соне было неуютно в этом славном мире. Она снова поднялась по лестнице, позвонила. И опять никто не отозвался. «Если это наш дом, если я его жена, почему он не дал мне ключ? — подумала Соня, ощутив вдруг острую неприязнь к Аркадию. — Хожу вокруг его дома, словно подачки жду».

В третий раз ей, наконец, повезло.

— Что с тобой? — удивленно спросил Аркадий, увидев ее плотно сжатые губы и незнакомо-холодные глаза.

— Ничего.

Он помог ей раздеться, провел в комнату.

— Или мы сегодня же пойдем в загс, или я больше никогда не приду к тебе, — твердо проговорила Соня, стоя против Аркадия и глядя в его лицо.

— Ах вот в чем дело…

Аркадий улыбнулся, открыв свои красивые плотные зубы, но глаза его убежали в сторону.

— Хочешь чаю?

— Не хочу.

— Да сядь, ну что ты стоишь.

Он усадил ее в кресло, сам сел на ручку, обнял Соню. Она чувствовала на своих плечах его руку, но не могла видеть его глаз. Ей пришлось бы неловко изогнуться, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Почему ты молчишь? Говори, — внутренне сжавшись от недоброго предчувствия, потребовала Соня.

— Видишь ли, Соня… Ты — моя жена, я люблю тебя и уверен… да, я уверен, что мы будем счастливы, — слегка запинаясь, говорил Аркадий. — Но знаешь… Иногда люди меняются. В какой-то стране, я забыл, в какой, брак не регистрируют, пока супруги не поживут вместе и не узнают как следует друг друга. Я думаю, нам лучше не спешить.

Он больше не заикался. Был уверен, что Соня, как всегда, поверит ему. Но она резко сбросила со своих плеч его руку, отодвинулась в угол кресла и, в упор глядя на него, тихо сказала:

— Значит, ты не хочешь…

Но он опять уклонился от прямого ответа.

— Я опытнее тебя и знаю, что потом это может доставить много хлопот, если… Ну, если мы не сойдемся характерами. Нет-нет, ты не думай, ничего не меняется. Ты перейдешь ко мне, и мы будем жить вместе. Я только против формальностей. Загс, расписываться… Зачем нам это, если мы уже расписались друг у друга в сердцах?

Он хотел снова обнять Соню. Но она с неожиданной силой толкнула его в грудь, так что он налетел на стол. Со стола скатился и со звоном разлетелся на осколки стакан.

— Боишься? — спросила Соня, с ненавистью глядя в лицо, которое еще совсем недавно казалось ей таким милым и близким. — Характерами не сойдемся? Ну что ж… Видно, тетя была права.

Соня выбежала в переднюю, сорвала с вешалки пальто. Но надевала его медленно. Не может быть, думалось ей. Не может быть, чтобы все так кончилось. Сейчас он подойдет, улыбнется, скажет, что пошутил, попросит прощения. Соня резко обернулась. Аркадий стоял, прислонившись к дверному косяку. Увидев, что Соня медлит уходить, Аркадий шагнул к ней, но это был такой ленивый, будто против воли сделанный шаг, что Соня не стала дожидаться следующего и выскочила за дверь. Она не помнила, как сбежала по лестнице, как очутилась на улице. Не выбирая направления, долго металась по переулкам, пока, совсем обессиленная, не добралась домой.

А в это время Аркадий лежал на диване и, глядя на лепной цветок на потолке, пытался осмыслить, хорошо или плохо для него то, что произошло. С одной стороны, жаль, что все так быстро кончилось. Сонька — славная девчонка, самая лучшая из всех девчонок, каких он знал. Он всегда нетерпеливо ждал встречи с ней. И когда она приходила, чувствовал себя совсем другим человеком. Становился добрым, веселым, старался сделать для нее что-нибудь приятное. Покупал конфеты. Заводил ее любимые пластинки. Вот она и вбила себе в голову, что он без нее не проживет.

А она такая же, как все. Обязательно хочет женить его на себе. Отнять его свободу. Мало того, что он любил ее. Ей надо, чтобы он стал ее рабом. Не выйдет, Сонечка! У других не вышло, и у тебя не выйдет. Аркадий Рогачев испытал это счастье, с него довольно. Хорошо, что не стал ее удерживать. Пусть уходит. Все равно, рано или поздно, пришлось бы с этим кончать.

Странно устроен человек. Когда надо радоваться, тебя вдруг начинает одолевать бессмысленная тоска. Сонька Назарова… Маленькая девчонка с золотистыми волосами… Упрямая и капризная… Довольно думать о ней! Конец — пусть конец.

32

Теперь Минаев, пожалуй, готов был согласиться с Бережковым, что зря поспешили перейти в новый цех. Надо было все закончить, опробовать, а тогда уж с парадом въезжать. Однако из-за спешки не только не получилось никакой парадности, но во всех отделениях, кроме модельного, с каждым днем выявлялись все новые недоделки.

Формовочный узел все еще не работал. Ручную формовку расположили чуть ли не посередине цеха, загородив материалами и опоками все проходы.

— Иван Васильевич, как же тут ходить? — возмущались рабочие.

— Вертолетов не будет, — сердито отвечал Минаев. — Придется пешочком. Ничего, ничего, потерпите, это временно.

В этот трудный период, когда приходилось одновременно и выполнять программу, и монтировать новое оборудование, и осваивать его, и устранять неожиданные неполадки, на Минаева сыпались все шишки.

— Обещали, что в новом цехе легче будет, а вышло тяжелее, — недовольно говорили рабочие.

— Да и заработки снизились, программу-то не выполняем.

Минаев решил временно отступить: перевести пока литейное отделение в старый цех, но тут получил упрек с другой стороны.

— Вы идете на поводу у отсталых настроений, — сказал Минаеву главный инженер завода. — Новые печи невозможно освоить ни догадками, ни предположениями — их надо проверять в работе, на ходу устранять недостатки. Пусть две бригады останутся в старом цехе, а одна займется освоением новых печей.

Минаев согласился. Однако и это не прошло гладко. К новой печи Иван Васильевич решил поставить бригаду Зуева, а Нилов уперся на своем: Егорова и только.

— Да ведь Зуев опытнее, пойми ты, Петр Антонович, — едва сдерживаясь, доказывал Минаев.

— Опыт — это еще не все! Пусть молодежь поучится на трудных делах.

— Но сейчас не до учебы! Надо как можно скорее освоить новые печи.

— Ну, с Зуевым навряд ты этого скоро добьешься.

— Как хочешь, Петр Антонович, а я все-таки за Зуева. Только ты уж ему помоги, — твердил свое Минаев.

— Помогать я всем обязан, — холодно отозвался Нилов: он недавно был назначен старшим мастером. — Помогать буду, но толку не жди.

И вскоре Минаев убедился, что напрасно настоял на своем. На новой печи бригаде Зуева платили из среднего заработка, и Зуев работал с прохладцей, не проявлял никакой инициативы и даже указания мастера выполнял небрежно.

Минаев вызвал его, пригрозил снять с бригадиров.

— Меня? — кричал Зуев. — Я виноват, что печь не идет? Я?

— Ты не кричи, а на деле докажи, что можешь работать по-настоящему…

Но дело не двигалось, и Минаев сдержал свою угрозу: временно снял Зуева с бригадиров.

Осваивать новую печь поручили Вадиму.

В его бригаде теперь было семь человек. По-прежнему с ним работали Саша Большов и Андрей. В молодежную бригаду вошел даже Карасик — не захотел откалываться от «своих ребят», какими считал Вадима и Сашу, хотя никогда и ничем не выражал им своих дружеских чувств.

Вскоре после того, как время прокалки форм сократилось с семи до пяти часов, Петр Антонович нашел способ выгадать еще час. Теперь в старых печах формы прокаливались всего четыре часа. А в новых электрические спирали накаливались слабо, камера, куда загружались опоки, была просторной, да и сами опоки — тоже другой конструкции — отличались громоздкостью. Меньше чем за семь часов их не прогреешь.

— Главное — сократить время прокалки форм, — говорил Минаев на первом производственном совещании опытной бригады. — Технологи над этим голову ломают, и вам всем надо думать.

Действительно, это была основная задача. Но вовсе не единственная. Много времени и сил уходило зря из-за плохой работы механизмов. Большая механизированная печь пока только называлась механизированной. Специальные толкатели должны были подавать опоки с конвейера в печь и, по мере прокалки, механически выталкивать их. Но приводы капризничали, а часто и вовсе выходили из строя. Слесари, механики и даже сам Федор Федорович Бережков в черном халате поверх дорогого костюма пытались отладить этот узел, а тем временем Вадим и его бригада загружали печь вручную.

Работать стало очень трудно, гораздо труднее, чем в старом цехе. Участок не был приспособлен для ручной загрузки, и приходилось, захватив вдвоем большой тяжелый металлический ящик с формами и песком, перетаскивать его через конвейер, потом пробираться с ним по узкому неудобному проходу.

— Стой, передохнем, — устало сказал Карасик, когда они с Вадимом установили в печь очередную опоку.

— Тяжело? — спросил Минаев, вместе с Ниловым наблюдавший за работой литейщиков.

— Достается, — отозвался Вадим.

— Чертова работка, — подхватил Карасик.

— Ничего, ничего, — успокоил Минаев, — дело временное.

— Так-то оно так, — угрюмо согласился Петр Антонович, — да обидно силы тратить без нужды. Кабы с душой все было сделано, обошлись бы без этих мучений. Разве не могли эти самые проектировщики точнее рассчитать толкатель? Не верю я, что нельзя было заранее определить его мощность.

— Хватит тебе ворчать, Петр Антонович, — тихо сказал Минаев.

— Да я не ворчу, а обидно, что есть еще такие безответственные люди.

— А ну-ка, отойдите от толкателя, попробуем включить, — прервал этот разговор Бережков.

Он нажал на пульте управления кнопку, и массивная опока, которую Вадим с Карасиком через силу поднимали вдвоем, легко и плавно поехала в печь.

Вадим обрадовался.

— А здорово все же будет, когда вся эта механизация нормально начнет действовать, — мечтательно сказал он.

— Еще бы, — гордо улыбнулся Минаев, сверкнув своим золотым зубом. — Вот ты большого не замечаешь, Петр Антонович, — обернулся он опять к Нилову. — Ты бы лучше оценил то, что сделано хорошо и разумно. — Так нет: чуть что не так — недоволен. А без недостатков в таком большом деле не обойдешься.

— Вот за эту ширму-то все и прячутся. Без недостатков не обойдешься! А почему бы без них не обойтись? Что — скучно будет? — все еще раздраженным тоном говорил Нилов.

— Трудный ты человек, Петр Антонович.

— Слышал уж, — махнул рукою мастер. — Но и легких людей, которые на все сквозь пальцы глядят, не люблю.

— Ничего, — ободряюще подытожил спор Минаев. — Все преодолеем. Так, что ли, Вадим?

— Конечно, — согласился Вадим.

— В этом кто же сомневается, — снова вмешался в разговор Петр Антонович. — Я говорю, что проще и скорее можно было к цели подойти, вот что!

— А я беспокоюсь, как бы нам программу не завалить, — озабоченно сказал Минаев, переводя разговор на другую тему.

— Если керамика опять не подведет, должны выполнить, — заверил Вадим. — А у них как будто налаживается.

— С твоей помощью, — с подковыркой заметил Минаев и даже чуть подмигнул.

Вадим покраснел.

— Да я ведь изредка захожу, — пробормотал он.

— Ничего, ничего, заходи хоть и почаще, вдохновляй искателей, — добродушно проговорил Минаев.

«Глазастый больно», — беззлобно подумал Вадим о Минаеве. Но все же решил в лабораторию больше не ходить. Верно, дела для него там нет, а сидеть глаза пялить на девушку не стоит. Забыл, как Соня дала отставку, теперь того же от другой дождаться хочешь?

Пробираясь по проходу за новой опокой, Вадим против воли задержал взгляд на Аркадии. «Что это с ним? Слинял парень. Будто с беды какой — слинял».

Аркадий сидел за столиком возле пульта управления, сунув руки между колен и безучастно глядя прямо перед собой. На нем была вельветовая куртка, в которой Аркадий когда-то выглядел так молодцевато, но теперь она выцвела и пропылилась, обшлага замахрились, у одного нагрудного кармана не хватало пуговицы. На лице Аркадия резче обозначились морщины.

«Не на радость ему вышла Сонина любовь. Да и ей, похоже», — подумал Вадим.

— Вадим, идем сегодня в кино? — предложил Андрей.

Чуть помедлив, Вадим ответил:

— Идем.

Так и решил: идет с Андреем в кино, а в лабораторию не идет. Но чем ближе подходила к концу смена, тем меньше привлекало Вадима кино. Ничего приятного он не ждал. Или не достанут билетов. Или картина окажется самая что ни на есть дрянная. Или рядом сядет женщина с ребенком, и ребенок будет пищать весь сеанс. Ну, мало ли какие могут получиться осложнения. А если не пойти — ничего этого не случится.

Все же до самой последней минуты Вадим колебался, не решаясь нарушить слово, данное Андрею. Но когда вышли из душа, не утерпел.

— Понимаешь, Андрей, я совсем забыл… У меня тут комсомольские дела. Обещал Косте наметить редколлегию сатирической газеты.

— В лаборатории будешь заниматься своими комсомольскими делами? — прищурившись, поинтересовался Андрей.

— Что вы все: в лаборатории, в лаборатории! — вспылил Вадим.

Но Андрей не обиделся. Дружески хлопнул Вадима по плечу.

— Ладно, оставайся. Смотри только, как следует выполни поручение!

И один пошел к выходу. Вадим поглядел ему вслед, тряхнул головой, улыбнулся. «Ну и пусть, — сказал он себе, — и пусть знают». Но тут новая мысль встревожила его. Все догадываются. А она? Может, и она тоже?

В этот вечер Вадим внимательнее, чем обычно, приглядывался к Тамаре. Сидел в углу и незаметно — он думал, что незаметно, — следил за ней.

В химию Тамара была влюблена. Когда она выливала в раствор химикалии, ее круглое лицо делалось таким сосредоточенным, таким важным, словно она стояла на пороге великого научного открытия. И даже румянец на щеках от волнения заметно бледнел.

Потом они с Верой склонялись над клеенчатой тетрадкой, Тамара водила пальцем по строчкам, точно первоклассница, и что-то старалась доказать Вере. А когда начинала говорить Вера, Тамара неотрывно смотрела ей в лицо своими внимательными глазами и слегка морщила лоб.

Вадима Тамара не замечает. Если случайно встретятся их глаза, Тамара поспешно и даже как будто испуганно отводит взгляд. Похоже, что она боится Вадима. Странно. Соня никогда его не боялась.

Вот уже несколько вечеров Соня тоже задерживается в лаборатории. Соня работает теперь в опытной группе, у нее совсем новые обязанности. Завод осваивает выпуск мотовелосипедов, и она конструирует опытные агрегаты для выпуска новых деталей.

Соня вырезает из куска парафина литник, похожий на воронку — обычную или с различными отростками. Этот литник после вытопки из керамической формы оставит там полость, через которую будет заливаться металл. Потом она в определенном порядке укрепляет на литнике модели, сделанные по форме будущих деталей — так получается опытный агрегат. На него нанесут огнеупорное покрытие, выплавят модель, сделают отливку и проверят ее качество. Если металл плохо заполняет форму, получаются раковины, недолив и прочие пороки, приходится искать новое решение.

Соня сидит недалеко от Вадима. По одну сторону стола он, по другую — она. Девушка, которую он любил. Которую и теперь…

Нет. Теперь нет. Но что-то осталось от того чувства. Жаль ее, маленькую, тихую Соню Назарову. Не та она стала. Кожа на лице вовсе прозрачная, круги под глазами, губы плотно сжаты. Сидит, опустив глаза на свою работу, и все молчит, молчит. Подойти бы, спросить: «Соня, кто обидел?» Аркадий, должно быть. Ходили уж слухи, что поженятся, а теперь встретятся — не видят друг друга, словно враги. Переживает из-за него. Любит. Вадима Егорова не захотела любить. Да и кто захочет — такого нескладного, неречистого. Другой раз от нежности сердце плавится, а станет говорить — слова на языке вязнут. Лучше и не пытаться.

Сегодня в лаборатории оживление. Поиски подходят к концу. Для любого состава этил-силиката разработаны рецепты, известно, сколько нужно добавлять спирта, соляной кислоты, воды, бензина. Рецепты не раз проверены на практике, записаны в таблицу, и брак на обмазке стал явлением исключительным.

Все повеселели, шутят, хохочут над пустяками, которые в другое время и улыбки не вызвали бы.

— Ну, шабаш, — объявил Минаев. — Кончаются наши ночные бдения. Задерживаться после работы запрещаю. Ясно? А теперь — по домам. Время-то — чуть не полночь! Девушек надо бы проводить, только я прошу амнистии — мой возраст списан в резерв.

— Давай, Костя, я провожу твою жену, — предложил Вадим.

— Не трудись, мой друг, — улыбнулся Костя, а Вера звонко расхохоталась и спряталась за Костину спину, точно и впрямь боясь, что их разлучат.

— Ну, я пошла, — сказала Соня, направляясь к выходу.

— Подожди, Соня, — окликнул ее Вадим. — Мы с Тамарой проводим тебя, а потом я — ее.

— Хорошо, — сказала Тамара, чувствуя, как вдруг заколотилось ее сердце. Она жила почти рядом с Минаевым, и Вадим отлично знал это. Может, просто избегает Сони, не хочет остаться с нею наедине?

Они ехали на трамвае, потом шли пешком. Вадим держал девушек под руки, пытался наладить какой-нибудь общий разговор, но это ему не удавалось. Тамара старалась поддерживать беседу, но Соня…

Соня шла замкнутая, необычно ссутулившаяся, как будто ставшая еще меньше ростом, придавленная незримой, не известной Вадиму тяжестью. Рядом с ними, с Вадимом и Тамарой, она была одна. Ее глухое молчание было броней, через которую никто не мог проникнуть, чтобы разделить ее переживания или хотя бы посочувствовать ей.

Долгим показался Вадиму знакомый путь до Сониного дома. Но вот, наконец, и дом на углу, и корявый старый тополь, и тротуар с провалившейся доской, и занавесочки на тех окнах, против которых он стоял однажды ночью, полный любви и сомнений.

— Соня, ты, если что нужно… — не выдержал Вадим.

— Нет, ничего, — перебила она, даже не дав ему закончить.

Что ж, может быть, и в самом деле никто не в состоянии ей помочь. Разве ему, Вадиму, легко было тогда… Нет, все равно, он не желает ей зла. Так, вспомнилось…

Все же на обратном пути Вадим опять думал о Соне.

— Вы бы там по-своему, по-девичьи, поговорили с Соней. Видите, неладно что-то у нее. Надо поддержать человека.

— Я скажу Вере. Мы вместе, — пообещала Тамара.

— Вот-вот.

На пустынной темной улице они остались совсем одни. Вадим бережно держал Тамару под руку, и, ощущая его большую сильную руку, Тамара испытывала смутное волнение, какую-то незнакомую, тревожную радость.

Была та переходная от весны к лету пора, когда днем жарко, а ночью еще прохладно; деревья уже пышно распустились, но листья еще не успели выгореть, утратить яркость и весенний дурманящий запах.

Днем прошел дождь, и теперь было свежо и сыро, аромат тополей чувствовался так сильно, что хотелось дышать и дышать, и, казалось, не хватает легких, чтобы вобрать в себя весь этот удивительный невесомый напиток весны.

— Знаешь, я тоже когда-то жил на этой улице, — говорит Вадим Тамаре. — Мы жили с матерью.

— Так вы давно знакомы с Соней?

— Давно. Еще до армии.

Может, рассказать ей о Соне, об их неудачной любви? Впрочем, поймет ли она? Ведь совсем еще девочка. Очень милая, спокойная девочка с непотревоженным сердцем. Как забавно она плакала тогда на комсомольском собрании…

Ему захотелось сказать Тамаре что-нибудь приятное. Но что? Он вспомнил, как она недавно нарисовала в лаборатории портрет Веры, который всем понравился.

— Ты хорошо рисуешь, Тамара.

— Папа хотел, чтобы я стала художницей, — обрадованно улыбнувшись, ответила она. — Но я полюбила химию. И, главное, таланта у меня никакого нет, просто так, немного научилась рисовать.

— Слушай, Тамара, ты организуй в цехе какого-нибудь «Ежа», интересно может получиться…

«Ежа»! Тамара едва не заплакала. Обрадовалась, дура: папа, талант, способности!.. Вообразила, что интересует его. А ему «Еж» нужен, вот что.

— Что же ты молчишь?

— Хорошо, организую «Ежа», — тяжело вздохнув, согласилась Тамара.

Сто раз она давала себе слово поставить крест на всякой там любви — так нет! Но уж теперь — хватит. Теперь — все. Видно, любовь не для таких, как Она…

И, считая, что с этим вопросом все покончено раз и навсегда, Тамара деловито сказала:

— Надо подобрать редколлегию.

Она даже попыталась тихонько высвободить свою руку из его ладони, но Вадим не отпустил. Не вырываться же силой. В конце концов, это ничего не меняет. Решено: они просто товарищи. Товарищи — и ничего больше.

33

Не один Вадим — все в цехе догадывались, что Соню постигла какая-то беда. Иные пытались сочувствовать, расспрашивать, но Соня никому не призналась в своих переживаниях. Не потому, что хотела скрыть случившееся, — все равно, скоро невозможно будет скрывать. Просто она устала. Так устала, как будто прожила на свете сто лет. Ей не хотелось ни говорить, ни вспоминать, ни думать о том, правильно ли она поступила. Все равно. Ей стало все равно.

А сначала… О, как она испугалась. Совсем потеряла голову. Еще до разрыва с Аркадием были основания подозревать неладное. Тогда Соня не обратила внимания. Но прошел еще месяц, и она забеспокоилась. Тем более, что ее надежды на замужество рухнули. Неужели на нее свалилось новое несчастье?

Каждый новый день подтверждал: да, свалилось. Соню стало поташнивать. Она все старалась обманывать себя, пыталась обвинить обед, хотя обед был самый обыкновенный. «Слишком жирный суп», — утешала себя Соня.

Тетя Аня пристально следила за ней. Возможно, она тоже подозревала? Как-то странно подобрела, не упрекает за Аркадия, старается приготовить любимые Сонины блюда, сама отправляет в парк.

«Поди, развлекись, хватит тебе об нем думать, не голова с плеч. Это мне кручиниться, годы мои ушли, не воротятся, а ты еще найдешь свое счастье».

«Нет, не догадывается», — с облегчением думала Соня.

Но для нее самой неизвестность стала мучительна. Соня решила пойти к врачу. Она выбрала терапевта — все-таки возможно, что у нее просто неприятности с желудком. Или нервы не в порядке.

Врач был маленький, полный, с очень зоркими, будто насквозь пронизывающими глазами. Соня рассказала ему о своем состоянии. Он выслушал, не перебивая, потом спросил:

— Вы замужем?

Соня до слез смутилась и неожиданно сгрубила:

— Какое вам дело?

— Видимо, вы беременны, — невозмутимо ответил врач. — Вам надо зайти в консультацию.

Она возвращалась домой, не видя перед собой дороги. Неужели у нее будет ребенок? Нет, это невозможно… Но что значит «невозможно», если он уже существует, — невидимый, но сильный. Он сильнее ее. Она не хочет, чтобы он был, а он — есть! И ему неважно, нужно ей это или не нужно. Ребенок без отца. Ребенок Аркадия.

Соня остановилась, пораженная этой внезапной мыслью. Ребенок Аркадия. Их ребенок. Они в ссоре, они расстались навсегда, но теперь… Теперь он не смеет оставить ее одну. Оставить их. Он должен на ней жениться. И тогда… То, что она считает бедой, может стать радостью. Муж, ребенок. Счастливая семья. Аркадий обидел ее, но она готова простить, забыть… Он просто не подумал, что может случиться такое. Он любит ее. Все можно исправить. Все будет хорошо.

Она помчалась к Аркадию. К счастью, застала его дома. Правда, в квартире была еще домработница, но Аркадий увел Соню в дальнюю комнату, плотно закрыл дверь, и там она рассказала ему все.

На это не потребовалось и двух минут, но как изменился за эти две минуты Аркадий! Сначала он обрадовался Соне, поцеловал ее, взял за руки, и она совсем успокоилась. Видно, вообразил, что она хочет возобновить прежние отношения. А когда узнал все, лицо его сделалось неподвижным, точно деревянным, он выпустил ее руки и повелительным громким шепотом сказал:

— Ребенка не надо.

Они сидели в спальне на кровати, в той самой спальне… Соня смотрела под ноги. Красная дорожка с зелеными полосами. Белое пятно некрасиво расплылось на бархатном ворсе. Отчего может быть такое пятно? Раньше его не было.

— Соня, ребенка не надо, — повторил Аркадий. — Я рад, что ты пришла. Я люблю тебя. Просто нелепо, что мы расстались. Я согласен, мы поженимся, пойдем в загс, хочешь, сегодня же отнесем заявление, там надо за семь дней оставить заявление. Будем вместе. Только ребенка не надо. Ведь это просто. Я знаю… Ну, мне рассказывали, это совсем не страшно. Гораздо проще, чем родить. Мы с тобой были неосторожны… Но это ничего. Ты согласна?

Опять он говорил не те слова, каких она ожидала. Может быть, он прав. Ребенка не надо. Она еще такая молодая. Рано. Надо пожить для себя. Кто это говорил? А, соседка. Вышла замуж и не хочет ребенка. Надо пожить для себя.

— Я опытнее тебя, Соня, лучше знаю жизнь.

«Еще бы».

— Ребенок свяжет тебя по рукам и по ногам. Станешь его рабыней. Зарабатываем мы не так уж много, нам будет трудно.

«Тебе никогда не будет трудно».

— Почему ты молчишь? Разве я неправ? Ты не представляешь, как мне было тоскливо без тебя. Я сам хотел идти к тебе. Мы должны пожениться. Только вот такое мое условие.

«У тебя всегда условия».

— Ну, куда же ты, Соня? И не смотри на меня так. Ты потом сама, будешь благодарить меня, поймешь, что я прав. Неужели тебе так хочется нянчиться? Лучше уж купи куклу.

«Ты шутишь. Всю жизнь шутишь».

— Соня, мы должны пожениться, когда мы пойдем в загс?

«Никогда».

Но почему бы этого не сказать вслух? Разве не ясно, что он не понимает, не любит? Эгоист. С таким жить? Нет. Лучше одной.

— Соня!

— Никогда.

— Уходишь? Ну, дело твое. Но, в случае чего, на меня не рассчитывай. Не докажешь, что мой. Лучше делай аборт. Я тебе помогать не буду.

Соня не отвечала. Ксения выставила из кухни острый нос, с любопытством следила за Соней.

Так рухнули ее надежды. Семьи не будет. Правда, она может стать матерью-одиночкой. Но зачем это? Не в радость ребенок без отца. Завтра же она пойдет в больницу и сделает операцию.

Однако назавтра Соня не исполнила своего намерения. Она сама не могла понять, зачем медлит, чего ждет. Назначала себе новые сроки — последние, окончательные — и опять откладывала.

Но однажды утром ей вдруг пришло в голову, что уже поздно. Соня похолодела от страха и чуть не бегом кинулась к врачу. Отчаяние помогло ей преодолеть стыд и робость.

Врач сказал, что на три — четыре дня придется лечь в больницу, и тут же выписал направление в родильный дом — оказалось, что медлить нельзя.

Чтобы не растерять остатки решимости, Соня отправилась туда прямо из консультации. Тете Ане она сообщит потом, позвонит соседке на работу, а та передаст.

Это было большое здание с огромными окнами и высоким подъездом. Стояло оно в тихом, маленьком переулке. Какой-то молодой человек, задрав голову, видимо, старался разглядеть что-то в окне. Соня сначала с недоумением наблюдала за ним, потом догадалась, что это чей-то муж. Сегодня у него родится ребенок… Или уже родился вчера… Ах, если бы у них с Аркадием все было хорошо!

Но не надо об этом…

Какая широкая дверь! Соня не отворила ее — подержалась за бронзовую ручку и прошла мимо. Потом еще раз. Молодой человек заметил ее и, кажется, даже хотел заговорить. Но Соня перешла на другую сторону и присела на скамеечку. «До чего же я нерешительная, — с досадой подумала она. — Наверное, поэтому мне так не везет в жизни…»

Стоял хороший весенний день. Молодая трава пробивалась на газоне. Она была такая нежная, мягкая, что до слез умилила Соню. «Вот еще», — упрекнула себя Соня, стыдясь своей чувствительности.

Она долго бездумно сидела на скамье. Не заметила, как скрылось за облаками солнце, и на все вокруг легла легкая тень. На дороге серым облачком закрутилась пыль. Стало неуютно.

Соня вздохнула и хотела встать. Довольно ей сидеть на чужой скамье, у чужого забора. Ведь она пришла сюда за делом. Встать, перейти через дорогу и…

Интересно, если бы он родился, кто бы это был — девочка или мальчик? Очень они бывают маленькие, когда рождаются? Да, значит, она все-таки беременна. Все надеялась, что обойдется. Но пришлось идти в больницу.

А жалко… Мог бы родиться человек и не родится. Потому что она так хочет. А если бы она захотела, чтобы он родился…

«Мой ребенок, — думала Соня со странным, неосознанным упрямством. — Мой и больше ничей. Я одна могу решить, быть ему или не быть. Но… разве это еще не решено?»

Соня вдруг ощутила облегчение и радость от того, что еще может думать и решать. Еще не поздно. Он еще может остаться жить. Незнакомое прежде чувство проснулось в Соне. Да, это только ее ребенок! Она улыбнулась. Смешно. Она, такая еще девочка — на вид никто не дает ей больше семнадцати, — может стать матерью.

Нет, она в самом деле рассуждает, как девочка. Разве можно иметь ребенка, если у него нет отца?

Соня стремительно встала со скамьи, пробежала несколько шагов, снова ощутила на ладони прохладу чуть потемневшей бронзы.

— Не могу, — вслух подумала она. — Я не могу.

Без отца. А вот она сама выросла и без отца, и без матери. Тетя заменила ей родителей. Хорошая, милая тетя. Вот кто любит ее. А она, неблагодарная, все скрывает. Сначала любовь к Аркадию, теперь это.

Надо было давно все рассказать тете Ане, а не мучиться одной. Тетя Аня поймет. «Ну что ж, вырастим твоего ребенка, — скажет она. — Нам даже станет веселее с ним». Тете Ане тоже не повезло в жизни. Пусть у них, у двух одиноких женщин, будет ребенок. Ни Аркадий, ни Константин Ильич им не нужны. Обойдутся.

На минуту Соня почувствовала себя счастливой. Горячей волной нахлынула глубокая, жадная любовь к своему будущему ребенку. Никому она его не отдаст! Сама будет кормить, одевать, растить… Даже если тетя Аня… Но нет, тетя Аня, единственный близкий человек, поймет, простит и ободрит ее. Все будет хорошо.

…И снова Соня ошиблась. Тетя Аня отнюдь не одобрила ее решения. Невозможно, невероятно, твердила она. Ты должна избавиться. Зачем тебе губить свою молодость? Ты еще встретишь человека, будешь счастлива, а с ребенком тебя никто не возьмет.

Во всем этом была своя логика и, может быть, Соне стоило подумать. Но она враждебно слушала тетку и без размышлений, с невольным внутренним сопротивлением отвергала все ее доводы. Чужая. Ни одной близкой души. Аркадий чужой и тетка чужая.

В эту минуту и ощутила Соня ту непомерную усталость, которая как бы пригнула ее к земле.

Анна Андреевна, видя, что доводы ее не действуют, заговорила грубее.

— Упрямая, глупая девчонка! — Дурацкое упрямство и больше ничего. Ребенок! Зачем он тебе?

— Я его буду любить. И он меня тоже, — тихо сказала Соня, скорее себе самой, чем тетке.

— А я не хочу, слышишь, не хо-чу! Я еще жить хочу, а не возиться с пеленками! — и она снова понизила голос, стала уговаривать: — Соня, ну перестань, не упрямься, ведь ты сама потом…

Тетка говорила то же, что Аркадий. И оба думали не о Соне, не о ребенке, а о себе.

— Тебе не придется нянчиться, тетя, не беспокойся. Я уеду, — отчужденно проговорила Соня.

— Куда ты уедешь?

— Еще не знаю. Но уеду.

— Нет, я не пущу тебя… Послушай меня, согласись…

Она обняла Соню и вдруг разрыдалась, тяжело вздрагивая всем своим крупным телом.

Соня высвободилась из объятий Анны Андреевны и почти покровительственно, таким тоном, каким часто говорила с нею тетка, сказала:

— Оставь, тетя. Ты же будешь довольна, если я уйду. И твой Константин Ильич тоже. Мой ребенок никому, кроме меня, не причинит хлопот.

Анна Андреевна перестала плакать. С мокрого, сразу постаревшего лица ее удивленно, обиженно и жестко глядели большие серые глаза.

— Какая неблагодарность! Боже мой, какая неблагодарность! — простонала она.

Этот разговор убил в Соне родственную привязанность, которую она питала к тете Ане. Уехать — в этом она видела теперь единственный выход. В другой город, к другим людям. Не видеть ни тетю Аню, ни Аркадия, ни… Ни Вадима.

Да, пожалуй, труднее всего будет теперь встречаться с Вадимом. Вадим… Не надо. Поздно сожалеть. Да и не о чем. Ведь она не любила его.

Соня задолго до смены поехала на завод. Обогнув цех, она вошла в ту дверь, от которой было ближе до кабинета Минаева. Никто не встретился ей на лестнице. Минаев сидел один.

— А, Назарова, — приветливо сказал он. — Ну, как дела?

— Ничего дела, — тусклым голосом ответила Соня. — Я пришла просить, чтобы вы меня уволили.

— Уволить? — удивился Минаев. — Лучшую модельщицу и вдруг — уволить. Ну, не такой я щедрый. А, собственно, почему это?

— Я уезжаю.

— Далеко?

— Еще не решила, но уеду. Куда-нибудь…

Иван Васильевич задержал на Соне пытливый взгляд. Стоит, повесив голову, как ощипанный воробышек. Видно, стряслась какая-то девичья беда.

— Ты вот что, Назарова, ты говори-ка мне правду.

Соня почувствовала в голосе начальника цеха теплые нотки. Вот кто ее пожалел — совсем посторонний человек. Может, и правда признаться ему во всем?

— Нельзя мне… здесь…

— Ну-ну, ты не волнуйся, не плачь.

Но Соня уже не могла сдержать слез. Они хлынули и не дали ей говорить. Минаев налил из графина воды.

— Ничего, — сказал он. — У беды бывает начало, да бывает и конец.

Стуча зубами о край стакана, Соня пила воду. Минаев стоял возле нее.

Обидели девушку, думал он. Теперь она рвется бежать от людей, от самой себя, бежать, неизвестно куда и зачем. Нельзя допустить этого. Здесь, в родном коллективе, скорее позабудет свои неприятности.

— Уволить-то я тебя не могу, — твердо сказал он. — Сейчас такое время горячее, квалифицированные люди нужны до зарезу. А у меня есть другое предложение: переходи-ка ты в опытную группу.

— Нет, мне нельзя, — вздохнула Соня.

— Что нельзя?

— Оставаться в цехе. На заводе.

— Что же, я не стану силой держать тебя, — мягко сказал Минаев. — Нужно будет — поедешь. Но только не теперь. Поработай еще хоть месяц. Сама понимаешь — новое оборудование осваиваем, столько дел. И особенно важно укрепить опытную группу. Кроме тебя, прямо некого поставить. Сейчас пригласим Игнатова, он тебе объяснит твои новые обязанности.

Он уже распоряжался, не дожидаясь ее согласия. Это было чуть-чуть обидно, и в то же время Соня вдруг ощутила некоторое облегчение. Если бы Минаев сразу согласился отпустить ее? Куда ей ехать? Где искать жилье, работу по специальности? Она сейчас так опустошена, так слаба, беспомощна, что вряд ли одолела бы все эти трудности.

А здесь, на заводе… Что ждет ее? Насмешки девчат? Господи, да какой же это пустяк по сравнению с тем, что случилось! Пускай посмеются, посудачат. Разве в этом дело?

— Хорошо, я пойду в опытную группу, — сказала Соня.

А Минаев и не ждал ее согласия, он уже сам все решил и был уверен, что поступает правильно.

Так Соня оказалась в опытной группе.

Эта работа неожиданно понравилась ей. Она даже гордилась тем, что прокладывает первые тропки в технологии новых деталей.

Выбирать форму литника и порядок расположения на нем деталей должен был Толя Игнатов, а Соне надлежало по его указаниям аккуратно и точно изготовлять агрегаты. Вначале она так и делала, но частые неудачи заставляли Соню задумываться, искать причины брака. Скоро она отважилась кое-что посоветовать Игнатову. «Ну хорошо, делай по-своему, посмотрим», — снисходительно согласился Толя, досадуя на то, что простая работница порой находит более разумные решения, чем он. Но сам Игнатов долго думать не любил. Он считал себя талантливым инженером, а талант, по его мнению, — это внезапное озарение, а не мучительные поиски. Толя мирился с проявлением Сониной инициативы, лишь бы не делать из этого никаких хлопот для себя лично.

Не отличавшаяся и раньше большой разговорчивостью, Соня была теперь особенно молчалива. Ничто не отвлекало ее, когда, сидя с парафином в одной руке и инструментом в другой, она осторожно снимала с бесформенного куска тоненькую стружку. Это занятие требовало почти такой же точности и сосредоточенности, как работа хирурга, и даже инструмент назывался скальпелем.

Иногда, если форма агрегата была уже продумана и выбрана, Соня работала почти машинально, одними руками, и мысль ее была свободна. Тогда она думала о себе. Думы были невеселые, но все-таки воспоминания не причиняли ей теперь таких страданий, как в первые дни.

Как странно переплелось у нее личное с работой в цехе! Когда вернулся Вадим, она работала на формовке. Воспоминания об этом времени были спокойные, светлые, будто окутанные легкой дымкой сожаления, но Соня поспешно гасила их. Она не хотела задумываться над тем, должна или не должна была отвергать Вадима.

На модельном участке Соня вспоминала себя взволнованной, энергичной, принаряженной. Быстры и ловки были движения ее рук, и, будто в такт им, бурно сменялись чувства.

И вот, наконец, она здесь. У нее увлекательная и тонкая работа, требующая точности, аккуратности. Уставшая от всех своих волнений, Соня как будто довольна обретенным покоем. На этой работе спешить нельзя. Соня тщательно отделывает замысловатые парафиновые агрегаты — она никуда не торопится, ее никто не ждет. Правда, она живет по-прежнему у тети Ани, но они теперь совсем, совсем чужие. И как только Соня подыщет комнату, она уйдет.

34

— Вадим, ты сегодня куда? — спросил Андрей, когда они, окончив смену, мылись в душе.

— Поужинать в столовую.

— И все?

— Как будто все. Читать буду.

— Читать можно вечером. И в столовую тоже не срочно. А сейчас пойдем со мной. Важное дело.

— Очень важное?

— Необыкновенно. Вся моя жизнь от него зависит.

— Ну, а точнее?

— Потом.

Дело, и правда, оказалось серьезное. С необычно гордым видом Андрей признался Вадиму, что едет в Сибирь. Многие заводские парни и девушки подали заявления в райком комсомола с просьбой послать их на новые стройки. И Андрей тоже.

Спешил же он теперь в библиотеку. И не в одну, а во все ближайшие. В заводскую, в районную, в центральную. В каждой настойчиво и дотошно искал книги о Сибири. Вадим помогал ему сначала искать, а потом тащить.

В общежитии теперь не стало покоя. До двух часов ночи Андрей не давал гасить свет, шелестел страницами. Отыскав что-нибудь особенно интересное, громко читал вслух, так, чтобы ребята проснулись. Не достигнув цели, Андрей вставал, с книжкой шел к кровати Вадима, тряс его за плечо.

— Вадим, ты только послушай…

Тот с трудом расклеивал веки. Андрей стоял возле кровати босиком, в одних трусах и вдохновенно читал:

«Местами у обрыва чернеет густой сосновый бор. Иногда, особенно весной или летом, после сильных дождей, вода подмывает берег, и большие куски высокого яра вместе с деревьями отрываются и падают вниз…»

Вадим слушает хмуро. Подумаешь, чудо. Деревья падают в реку. Бывает. Одни падают, другие стоят.

«…потерявши всю хвою и ветки, голые и намокшие стволы доплывают до устья реки, где иной год накапливается их очень много».

— Послушай, Андрей, а ты бы не мог прочесть мне всю эту географию утром?

— Обь. Ты понял, это Обь! Ты был на Амуре — там так же?

— Так же. Два берега, между ними вода.

Андрей недовольно фыркнул.

— Засоня несчастная. Не можешь по-человечески поговорить.

Андрей несколько мгновений стоял в раздумье. По-доброму надо было бы уйти на свою постель, но ужасно хотелось поговорить. Андрей приподымал Вадимово одеяло, тихонько толкал друга коленкой.

— Ну-ка, подвинься.

— Выключи сначала свет, — хмуро командовал Вадим.

А потом они вполголоса говорили и говорили. У Вадима пропадал сон, и он рассказывал о дальневосточных кедрах, о пахучих ярких цветах, какие здесь растут только в садах, о том, как удил в Шилке рыбу, о своих товарищах-дальневосточниках.

— Я, знаешь что, — мечтал Андрей, — я летом во время отпуска куплю лодку и поплыву по Оби. Кого-нибудь подговорю еще, и поплывем вдвоем. От истока до самого моря. И на Байкале побываю. Про Байкал у меня тоже книга есть. Ух, необыкновенная красота!

— Байкал далеко от Кузбасса.

— Не шесть же тысяч километров, как отсюда. Доеду на поезде. Все увижу своими глазами. Еще оленей хочу посмотреть. Не в зоопарке, а в тайге.

Они засыпали, когда начинало светать. Андрею снилась Сибирь. А утром он снова говорил о ней.

…Андрей сидит на подоконнике, держа в руках газету, из которой он только что прочел Вадиму, Сашке и Карасику очерк «Сибирь зовет отважных». Под окном общежития несколько старых берез дремотно опустили истомленные зноем ветви. Со второго этажа виден город — множество крыш вперемешку с деревьями. Вдалеке город переходит в зеленые холмы, которые тянутся до самого бледно-голубого неба.

— Я вам удивляюсь. Что интересного — оставаться навсегда в знакомом, обжитом месте? Все и всех уже знаешь, каждый день похож на другой. То ли дело — дальние дороги, дальние края, — с пафосом восклицает Андрей. — И стройка! Приходишь на голое место, на пустырь и — кирпич по кирпичу — здесь гидростанция, там завод, тут просто дом. Здорово, а?

— Чудак-человек, — отзывается Сашка, встряхивая курчавой головой и тихонько перебирая струны гитары. — Здесь разве нельзя строить? Поработал бы на строительстве, получил бы комнату, женился.

Сашка говорит о своей мечте, искренне полагая, так же как и Андрей, что он — на верном пути к счастью. Недавно завод начал строительство восьмиквартирного дома силами будущих жильцов, и Сашка с Любой попали в число строителей. Как только дом будет закончен, справят одновременно и свадьбу, и новоселье. Предполагают, что строительство закончится к седьмому ноября, и, стало быть, Сашкино счастье совсем близко.

— Везде хорошо, где нас нету, — лениво роняет Карасик.

— Все думаю, какую мне профессию выбрать на стройке. Что, если каменщиком?

— Каменщиком хорошо, — одобряет Вадим.

— Советуешь?

— Советую.

Карасик вдруг открывает сонные глаза.

— Слушай, Андрей, напиши мне, а?

— Из Сибири?

— Ну да. Как там жизнь, заработки и вообще все. Может, и я, а?

Он приподнимается на кровати, опираясь щекой на ладонь, и широкое заспанное лицо его непривычно оживляется.

— Ждут тебя там, — насмешливо говорит Сашка.

— Не ждут? Андрея ждут, а меня — нет? Мне дорога заказана, да? — вдруг обижается Карасик.

— Ну ладно, ладно. Ишь вскинулся! Я пошутил, — успокаивает его Сашка.

— А ты поезжай, Виктор, сразу, вместе с Андреем, — советует Вадим.

Но Карасик улыбается с таким видом, точно хочет сказать: «Шалишь, меня не проведешь…»

— Не-ет, — протяжно говорит он, — так я не поеду. Надо вперед все узнать… Так ты напишешь, Андрей?

— Напишу.

— Только без трепа.

— Ясное дело.

Они разговаривают об отъезде Андрея, как о деле решенном, совершенно спокойно, еще не отдавая себе отчета в том, что расставаться будет грустно, горько. Ведь до его отъезда еще целых две недели! За это время мало ли что случится. Может, Андрей еще и передумает…

Но время пролетает незаметно, и с каждым днем отъезд Андрея становится все более реальным. Вот, наконец, он получил путевку. Купил чемодан. Собирается в кассу предварительной продажи билетов. Он по-прежнему весел и бодр, но сквозь эту веселость частенько проглядывает грусть.

— Ну что вам, чертям, стоит поехать всем вместе! — говорит он товарищам по общежитию.

— А ты бы Аркадия позвал, — предлагает Вадим. — Без тебя-то некому будет его перевоспитывать…

— А ну тебя! — отмахивается Андрей.

В последнее время его дружба с Аркадием как-то незаметно расклеилась. Аркадий теперь редко заходил в общежитие, стал грубее, словно озлобился на что-то. Андрей пытался выяснить, что с ним случилось, но откровенничать Аркадий не стал и с тех пор вообще избегал встреч.

Да, истинной причины мрачного настроения Аркадия не знал никто, но многие, и в том числе Андрей, думали, что повинна в этом Соня. Странная какая-то! То Вадиму голову крутила, то Аркадию…

Впрочем, сегодня Андрею не до этих размышлений. Наступила его последняя смена. В последний раз держит он в руках тяжелый ковш с ослепляющим ярким металлом. Последние опоки залиты его руками.

В этот день отливали бронзовые детали. Бронза жиже стали, и бледно-оранжевая тонкая струйка ее кажется почти прозрачной. На глазах металл сереет, а застывшие на поверхности лепешки кое-где блестят, как золотые.

Андрею и в голову не приходит, что в одной из опок заформован для него сюрприз. Это держалось в глубокой тайне. Еще неделю назад Федор Федорович изготовил гипсовую форму для отливки модели, но по плану все время шло стальное литье. Литейщики уже решили было, что отправят свой подарок Андрею посылкой, но сегодня, к счастью, удалось отлить.

Впрочем, еще неизвестно, как получится. В модели олень был очень красив, а тут, чего доброго, выйдет на трех ногах или однорогий. К тому же пора выбивать формы, а Андрея никак не спровадишь с участка. Все-таки Вадим дал ему какое-то поручение в техотдел, а тем временем вынул отливку. Олень выглядел невзрачно, но рога и ноги были на месте.

— Ребята отрежут литник да зачистят — будет красавец, — убежденно сказал Сашка.

— Дарить будем в день отъезда, — предложил Вадим.

— Костя хочет, чтобы на вокзале, — сообщает Сашка.

— Можно и на вокзале.

…Комсомольцы уезжали под вечер ясного июльского дня. Все — и отъезжающие, и провожающие — собрались у горкома комсомола. Оттуда вещи отправили на машине, а сами со знаменем и оркестром двинулись на вокзал пешком.

Впереди Андрея шла со своей матерью совсем молоденькая девушка.

— Лидочка, береги себя, — уговаривала ее мать, — не лезь, где опасно. В случае строить придется, — строй, где низко, а на эти, как их… на пристройки-то шатучие не забирайся. Ну-ка оступишься!

— Ладно, мама, оставь, — смущенно просила девушка.

— Разная бывает молодость, — с оттенком торжественности говорит Минаев, шествуя в окружении молодежи. — У одного молодость вспыхнула — и погасла тут же, у другого и вовсе не вспыхнет: потлеет, подымит, и глядь — уж нет ее. А у иных молодость — как яркое пламя, и людям от того пламени тепло, светло и радостно.

— Ты, Андрей, нам пиши, — прерывает Нилов философствование начальника цеха.

— Обязательно, Петр Антонович.

— А олень? — вдруг вспоминает Костя, и на лице его отражается почти ужас. — Оленя-то мы забыли!

— Теперь уже не поспеть, — сокрушается Вадим.

— Успею! — решительно говорит Костя и бежит обратно на завод. Олень хранится у него в столе.

На перроне он появляется перед самой посадкой.

— Вот тебе… от цеха… — еще не отдышавшись от быстрого бега, говорит он, сдирая с подарка газету.

— Спасибо, — растроганно благодарит Андрей.

Олень стоит у него на ладони. Блестя бронзовыми боками, он широко разметал ветвистые рога и грациозно приподнял ногу в стремительном беге.

Посадка. Толчея в поисках своего вагона и своей полки. Наконец разместились. Уже сказаны все слова, а поезд все стоит.

— Лидочка, береги себя, — снова напутствует девушку беспокойная мать.

— Да что ты, мама, смотри, сколько нас едет.

— Пишите чаще! — кричит Андрей друзьям, высунувшись из окна.

— Ты нас, смотри, не забывай, — отзывается Аркадий, явившийся на вокзал незадолго до отхода поезда.

Он пришел просто так, из любопытства, но вокзальная суета неожиданно и против воли как-то захватила его. Захотелось тоже уехать. Только куда? Зачем?..

Лязгнув буферами, поезд трогается. И тут вдруг оказывается, что еще многое надо сказать, — отовсюду слышатся просьбы, наказы.

— Лена, пиши!

— Мама, к тебе Сергей зайдет, отдай ему мои учебники.

— Кате привет передай!

— Счастливо, Андрей!

— Пальто я куплю сорок восьмой, а то ты еще подрастешь.

— Куда мне расти!

Поезд уже далеко, слов не слышно, и провожающие молча машут платками и фуражками. Наконец, дав прощальный гудок, состав скрывается за поворотом.

— Уехали, — говорит Вадим, глядя на убегающие вдаль рельсы.

— Когда теперь увидимся, — отзывается непривычно нахмурившийся Сашка.

Они стоят на пустеющем перроне и словно ждут чего-то.

— Идемте, что же вы? — говорит Люба, как всегда, оживленная и нарядная. — Загрустили? — И, взяв Сашку и Вадима под руки, увлекает их за собой.

35

Несколько раз искушала Вадима мысль: взять да и поехать с Андреем в Сибирь. И с другом не надо расставаться, да и хорошо там, в Сибири. Но не мог решиться. Крепко держал его родной город, к заводу, к людям сердцем прикипел Вадим.

Вот и Андрей. Не думал раньше Вадим, что Андрей так много для него значит. Ну, жили в одной комнате, работали в одной бригаде. Говорили о жизни, спорили и все. Но теперь, когда Андрей уехал, Вадим понял, что это не все. Они были настоящими друзьями. Они понимали друг друга с полуслова. Сашка — хороший парень, но совсем не то, что Андрей. Вадиму все время не хватало Андрея, именно с ним хотелось посоветоваться, поспорить, просто заглянуть в его веселые честные глаза. Но глаза эти были теперь далеко.

Он решил послать Андрею письмо. Исписал половину школьной тетради. Но что письмо? Разве выложишь душу на бумагу?

Все-таки письмо он послал. И сразу стало легче. Ведь на письмо придет ответ, Андрей отзовется. Прочтет, что написано, а чего нет в письме, — угадает. Нет, если дружба настоящая, так несколько тысяч километров для нее не помеха.

Близких друзей теперь у Вадима на заводе не осталось, но со многими людьми связывало его хорошее чувство товарищества. Он шел в свой цех, где каждый знал его, и он знал каждого, где они все вместе делают одно дело. И это ощущение своей слитности с людьми, с товарищами по работе, рождало в душе Вадима радость.

Вадим научился разбираться в людях, находить и ценить в каждом человеке его лучшие черты. Ему нравился Минаев с его горячей, самоотверженной преданностью работе, и неторопливый, немного ворчливый Петр Антонович, и мягкий интеллигент инженер Бережков, и непримиримый Костя, и добродушный Сашка… Вадиму казалось, что он понял и увлекающуюся, не умеющую кривить душой Соню. Он думал о ней с уважением. Пусть судьба ее сложилась непросто, но как все-таки хорошо, что она отвернулась от Аркадия! Да и могло ли быть иначе? Они же совсем, совсем разные люди!

Прежняя ненависть к Аркадию постепенно приглушалась в душе Вадима, появилось даже что-то вроде жалости. Совсем парень сник, ходит, как в воду опущенный. Должно быть, он все-таки любил Соню и переживает разрыв. А Вадиму ли не знать, как это бывает! Но кто все-таки у них виноват?

Всей правды Вадиму не удалось ни узнать, ни угадать. Но одна страница их отношений неожиданно открылась перед ним.

Дело было в обеденный перерыв. Вадим зашел к Косте поговорить о каких-то комсомольских делах. Но Костя был не один — против него за столом сидела Соня. У нее было несколько смущенное и в то же время виноватое выражение лица, а Костя, весь красный, с взъерошенными волосами, в чем-то ее убеждал.

Увидев Вадима, Костя обрадовался.

— Вадим, подействуй хоть ты на нее, — кивнул он на Соню. — Скажи ей, ты собираешься учиться?

Костя заранее знал ответ, потому что однажды они уже говорили об этом.

— Обязательно, — подтвердил Вадим. — А что?

— А то, что Назарову вот никак не могу убедить. Не хочет, и все.

Вадим вспомнил, как однажды писал Соне из армии, что когда он вернется, они будут вместе учиться в вечерней школе. Это воспоминание оставило неприятный осадок, Вадим постарался подавить его.

— Почему ты не хочешь, Соня? — спросил он. — Время у тебя найдется.

— Не могу я… правда, не могу, — тихо, но настойчиво твердила она.

— Серьезной причины у тебя нет, — резко сказал Костя. — Просто вперед смотреть не хочешь.

— Я не умею смотреть вперед, — спокойно подтвердила Соня. — Если бы умела… Если бы умела, — повторила она, словно решившись на признание, — все было бы по-другому…

— Да что у тебя там такое произошло? — заинтересованный этой фразой, спросил Костя. — Поступай в школу, учись — все забудется.

Но тут вошла Люба, и разговор прервался. Воспользовавшись моментом, Соня вышла из комнаты.

— Иногда человек сам не понимает, что ему добра желают, — сказал Вадим, и коротко передал Любе разговор с Соней.

— Подумаешь, — пожал плечами Костя, — какое дело! Будто на этом Аркадии свет клином сошелся. Нет, не признаю я этих трагедий!

К его удивлению, Люба стала на сторону Сони.

— Не хочет человек учиться, и нечего его агитировать, — сказала она.

— Это обывательский разговор! — разозлился Костя. — Не понимаю тебя.

— В том-то и дело, что вы с Вадимом вообще ничего не понимаете, — с упреком сказала Люба. — Соне сейчас не до учебы. Она ребенка ждет.

Костя смутился.

— Откуда же я мог знать? — пролепетал он.

А Вадим, как сидел, так и остался сидеть, только пальцы рук, лежавших на столе, тесно переплелись, даже побелели от напряжения. В груди его вдруг поднялась такая волна ярости против Аркадия, будто и сейчас Соня была для него самым дорогим человеком. Все кипело, все дрожало внутри, а он сидел и молчал, и не было у него сил встать и идти на участок.

— Вадим! — тихо окликнула его Люба и осторожно положила руку на его сцепленные пальцы. — Не надо, Вадим, — мягко попросила она, глядя в его бледное лицо с мрачным, остановившимся взглядом.

Вадим встал.

— Подожди! — встревоженно проговорил Костя, тоже заметивший его состояние. — Посиди немного здесь. Так будет лучше.

Он стал что-то говорить, но Вадим не понимал, чего от него хотят. Он снова сел, постарался взять себя в руки, прежде чем отправиться на участок. Вадим боялся самого себя. Он знал, что сейчас разговор с Аркадием может кончиться плохо — скандалом, дракой, чем угодно. И он опасался собственного гнева.

В этот раз ему удалось сдержаться. Но от его терпимости к Аркадию не осталось и следа. Он не прощал теперь Аркадию ни своей, ни Сониной обиды, он ненавидел его, ненавидел все в нем, начиная от черных глаз и кончая пуговицами на курточке. И, хотя между ними не было прямых схваток, Аркадий чувствовал отношение Вадима. В каждом взгляде, в интонации голоса, угадывал Аркадий непримиримую ненависть Вадима. Самым обидным для Аркадия было то, что к этой ненависти примешивался оттенок презрения.

Прежде плевать было бы Аркадию и на самого Вадима, и на его вражду. Но теперь на него часто находили приступы беспричинной тоски, когда он сам становился противен себе. И в такие минуты ему казалось нестерпимым унижением переносить откровенно-пренебрежительный тон Вадима.

С тех пор как механизмы на участке, наконец, отладили, многое изменилось в работе литейного участка. Литейщикам не приходится больше поднимать и переносить тяжелые опоки — по конвейеру движутся они от формовки к печи, толкателями задвигаются в печь, механически выталкиваются после прокалки и направляются к заливочной площадке, а оттуда в охладительную камеру. И на всем этом пути к ним не прикасается рука человека. Ручной ковш валяется в углу — оставили один на память. Теперь во время заливки ковши с металлом легко катятся к опокам по монорельсу.

В работе Аркадия тоже появилось много нового, даже должность теперь другая: не пирометрист, а оператор. На пульте, возвышающемся в центре литейного отделения подобно мостику корабля, сосредоточились кнопки управления четырьмя прокалочными печами, охладительной камерой, конвейерами и толкателями, и Аркадий легко управляет всем этим сложным хозяйством. Только труд не приносит ему удовлетворения, наоборот, с каждым днем кажется все более обременительным.

Аркадий приходит на работу, как невольник, тянет лямку только ради зарплаты. Иногда ему хочется все бросить: и завод, и Левку с Борисом, и Талочку, с которой он снова проводит вечера, и свою комфортабельную квартиру. Все. К черту! Но надо знать, ради чего, а Аркадий не знал.

Все чаще испытывал Аркадий это угнетенное состояние. Тогда он становился рассеян, допускал промахи.

— Ты чего там мух ловишь у пульта? — бросал ему Вадим.

Аркадий, стиснув зубы, исправлял оплошность, а про себя думал: «Ну, погоди, долговязый гад!» Он не знал, как сумеет отомстить Вадиму, но чувствовал неодолимую жажду мести. И однажды случай представился. Это было не совсем то, чего жаждал Аркадий, но все-таки нашлась возможность насолить Вадиму, и Аркадий не хотел ее упускать.

Обстановка складывалась удачно. Вадима не было. Все остальные члены бригады, кроме Саши Большова, работали в дальнем углу — заменяли у запасной плавильной печи прогоревшую футеровку. Формовщица тоже куда-то отлучилась. Если бы не Сашка!.. Если бы не Сашка, Аркадий подложил бы сейчас свинью этому хаму Вадиму! Тот за каждую деталь переживает, а тут уж брак обеспечен: целая партия! Слетит, как миленький, с Доски почета, а если удастся повторить такое дело, может и с завода вылететь…

Ага, и Сашка отправился в конец отделения. Скорей!..

Аркадий в два прыжка подскочил к формовочному агрегату, нажал локтем рукоятку и подставил под воронку обе руки. Он проделал все это так быстро, что Устинья Петровна, которая стояла довольно далеко и к тому же смотрела в этот момент в окно, ничего, кажется, не могла заметить. И она, действительно, не видела, как из воронки в ладони Аркадия сыпался песок. Но когда он, сунув руки в карманы, прошел мимо Устиньи Петровны, ей показалось странным и его поведение, и какое-то воровато-робкое выражение черных глаз.

«Что это с ним?» — подумала она, постояла в недоумении и, сама не понимая зачем, отправилась следом за Рогачевым.

Вот этого-то Аркадий и не подозревал. Он посматривал на литейщиков, заменявших футеровку, и изредка — на проход, откуда мог показаться Вадим. Но литейщики были заняты своей печью, а Вадим не появлялся. И Аркадий пошел вдоль конвейера. Подняв над опоками руку, он то и дело слегка разжимал кулак. Скорее, скорее! Песок тонкой струйкой стекал в горловины форм. Вот правая рука уже пуста, теперь песок сочится из левой…

«Передовая бригада у тебя? Вот тебе, гад, передовая бригада!»

— Ты что делаешь, подлец!

Литейное отделение — это не механический цех, где гудят станки, бухают молоты, звенит железо. Там никто, может, и не услышал бы этого возмущенного возгласа. А здесь, в полной тишине, он отчетливо резанул слух.

Рабочие поспешили к конвейеру — туда, где стояли друг против друга Устинья Петровна и Аркадий. Через минуту подошел мастер. Саша Большов сбегал за Вадимом.

Аркадий стоял, окруженный рабочими, и, стараясь казаться спокойным, доказывал:

— Врет она! Что я — с ума сошел, что ли?

— Как же ты отпираешься? Да у тебя и сейчас еще руки в песке, — сказал Саша.

— Я сама, сама видела! — волнуясь, повторяла Устинья Петровна.

Подошел Минаев.

— В чем дело? Что за собрание?

Литейщики расступились, пропустили его в середину.

— Рогачев сыпал в формы песок, — объяснил мастер.

— Глупости! Ничего я не сыпал! Это ей померещилось, — уже не так уверенно, как прежде, сказал Аркадий.

— А что ты тут делал?

— Сама, своими глазами видела…

— Проверим, — сказал Минаев. — Все эти формы не заливайте. Дождитесь, пока остынут, и выньте из опок.

— Своими глазами… — снова начала было Устинья Петровна, но Аркадий, поняв, что теперь ему уже не отвертеться, сказал:

— Я испортил только три опоки.

— Зачем? Зачем ты это сделал? — закричал Минаев.

Аркадий молчал.

— Какой же ты негодяй! — презрительно сказал Вадим.

— Нет уж, в какой посудине керосин побывал, ту не просто отмыть — все равно пахнет, — вставил мастер.

— И правда, подлая у тебя душа, — в сердцах проговорил Карасик.

С недоделанным парафиновым агрегатом в руке в стороне стояла Соня. Ей нужен был Толя Игнатов, она пришла к нему на литейный участок и неожиданно оказалась свидетельницей этой сцены.

Соня слышала почти все, но сама не проронила ни слова. Она стояла, бледная и неподвижная, с плотно сжатыми губами и, почти не мигая, смотрела на Аркадия. Как он мог? Она и Вера, и Вадим, и Минаев — все столько сил потратили на то, чтобы избавиться от брака, дни и ночи возились с этой керамикой, ей самой по три, по пять раз приходится переделывать литники, чтобы было лучше, а он…

Встрепанный, ссутулившийся, жалкий, Аркадий затравленно озирался по сторонам, пытаясь придумать себе оправдание, и не находил его.

— За такие дела, да за такие дела… судить тебя мало, — задыхаясь и держась за грудь, говорил Петр Антонович.

— И верно ведь, Рогачев, за вредительство судить тебя надо, — сказал Минаев. — Но ты комсомолец, пусть комсомольцы решают, отдавать тебя под суд, или еще как воздействовать.

— Правильно, — за всех отозвался Саша Большов, — поручите это дело нам.

— Но на работе тебя держать больше не могу. Уволю завтра же, — заключил Минаев. — С утра получишь расчет…

36

Тамара, Зина и недавно поступивший в цех учеником слесаря семнадцатилетний Славка Грачев выпускают в красном уголке очередной номер «Ежа». Собственно, занята только Тамара: склонившись над столом, она раскрашивает карикатуру. Зина никогда не приносила «Ежу» заметной пользы, хотя и была членом редколлегии; а Славка взялся было сочинять стихи, но у него не ладится с рифмой. Он усердно грызет кончик карандаша и, не мигая, глядит пустыми глазами в одну точку.

Приглушенно играет радио. Из Москвы передают песни Аргентины, и все молчат, слушая незнакомые мелодии.

— До чего мне охота за границей побывать, — прерывает молчание Зина.

Славка не отзывается, а Тамара тихонько вздыхает.

— Я даже в Москве не была ни разу, — продолжает Зина. — Только в кино видела. А ты? — спрашивает она Тамару.

— Я была. Школьницей на экскурсию ездила.

— Знаешь, я решила: в первый же отпуск еду в Москву. А что? Накоплю денег немного и поеду. С этой получки начну откладывать. Да скоро ли ты кончишь? — прервала она себя. — Опоздаем в парк.

— Еще немного, — отозвалась Тамара.

Зина, скучая, подошла к Славке, толкнула его в плечо.

— Ну что, поэт-неудачник?

Славка очнулся, отсутствующий взгляд его стал осмысленным.

— Не получается, — огорченно признался он.

— Ничего, — утешила Тамара, — пиши прозой.

— Только числишься в редколлегии, — упрекнула его Зина.

Она сердилась на Славку, но не за то, что он не мог писать стихи. Тоже мне кавалер, вздумал ухаживать! Лучше бы уж никто не ухаживал, чем этот мальчишка. Видно, ровней считает себя. В парк пригласил! Ну, в парк-то с ним, пожалуй, можно сходить, чего особенного. Но вообще…

— Я все же придумаю стихи, — пообещал Славка. — Только завтра. У меня ночью лучше сочиняется.

Зина опять хотела сказать Славке что-нибудь ядовитое, но не успела: пришел Вадим.

— Заканчиваете? — спросил он.

— Скоро, — ответила Тамара.

Она быстро взглянула на Вадима и тотчас опустила глаза. Сама того не замечая, стала нервно комкать рукой черновик какого-то рисунка. От того, что Вадим не отходил и смотрел на ее работу, Тамара чувствовала такое же смущение, как в школе, когда за спиной стоял учитель.

Зина все заметила: и опущенные Тамарины ресницы, и мнущие бумагу пальцы, и необычную скованность…

— У тебя прямо талант, — одобрительно проговорил Вадим.

Тамара зарделась.

На рисунке без всякой подписи можно было узнать молодого мастера модельного отделения с модным чубчиком, с мальчишеским и в то же время высокомерным выражением лица. В левой руке он держал пачку телеграмм: «Ждем деталь 25», «Стоим из-за детали 32», «Немедленно давайте деталь 41», а правой рукой гордо указывал на огромный штабель деталей с номером «38», над которым стояла цифра «200%».

— Человек только успел в цех прийти, а мы его уже разукрасили, — неодобрительно заметила Зина.

— Во-первых, не только, а третий месяц работает, а во-вторых, ему уже не раз говорили, что так нельзя, — оборвал ее Вадим. — Только и гонит детали, которые полегче. План перевыполняет, а сборка из-за недостающих деталей простаивает.

— Так надо ему объяснить, — продолжала Зина свое.

— Вот мы и пытаемся, — ответил Вадим.

— Ну, мы, пожалуй, пойдем, — солидно проговорил Славка, прерывая их спор. — Зина, ты идешь?

— Нет, я подожду Тамару, — обескуражила его Зина. — И Вадим с нами пойдет.

— Куда это? — удивился Вадим?

— В парк. Там сегодня гулянье. Встреча будет с румынскими студентами.

— А я не знал.

— Иди переодевайся и — туда. Встретимся возле летнего кинотеатра.

— Ладно, можно у летнего, — согласился Славка, хотя Зина обращалась вовсе не к нему.

— Ты-то чего прицепился? — наигранно возмутилась она.

— А ничего. Все равно буду тебя ждать, — объявил Славка и тотчас вышел, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Настойчивый парень, — засмеялся Вадим.

— Да ну его! — отмахнулась Зина и еще раз напомнила: — Так не забудь, у летнего…

Едва он вышел, как Тамара напустилась на Зину:

— Так он может не знаю что подумать…

— Вот и пусть подумает, — отпарировала Зина. Она почти легла на стол и, стараясь заглянуть Тамаре в глаза, спросила: — Любишь его, да?

— Что это тебе в голову взбрело? — рассердилась Тамара.

— Да я же вижу!

— Никого я не люблю. И меня никто не любит.

— И неправда! Ты не подозреваешь, какие у меня на это глаза зоркие. Я все вижу — не скроешься!

— Знаешь что, — всерьез вспылила Тамара, — оставь, пожалуйста, свои глупые шутки. И никогда, слышишь, никогда не говори со мной об этом!

— Я сама очень несчастная на любовь, — призналась Зина, на которую Тамарин гнев не произвел ни малейшего впечатления, — но я не завистливая. Хочешь, помогу тебе, сама все скажу?

— Зинка!

— Дело твое. Если сами договоритесь, — еще лучше, — удовлетворенно заключила Зина.

— Ну что с тобой делать! — беспомощно развела руками Тамара. Она чуть не плакала от такого откровенного вторжения в ее самые сокровенные, так глубоко, казалось, упрятанные тайны.

— Ничего не надо со мной делать, — успокоила Зина. — Дорисовала, что ли? Ну, пойдем скорее, повесим и — в парк.

— Я не пойду, — попыталась отказаться Тамара.

— Как не пойдешь? — изумилась Зина. — Ведь он же будет ждать!

— Не будет, я знаю, — тихо сказала Тамара.

— Будет! — повторила Зина так уверенно, что возражать ей не имело смысла.

Через полчаса они вышли из трамвая и направились к парку по широкой и короткой улице, похожей на аллею. По обеим сторонам ее росли старые высокие тополя и посаженные несколько лет назад, но уже широко разросшиеся акации. Празднично одетые, говорливые, веселые люди густым потоком шли в парк. А навстречу им неслись бодрящие звуки духового оркестра. Далеко за зеленым взгорком клонилось к закату золотисто-красное солнце.

И это вечернее солнце, и музыка, и оживленный поток людей, и старый парк, на расстоянии казавшийся огромным и густым, — все это словно сулило каждому очень хороший, счастливый вечер.

Тамара, возбужденная, нетерпеливая, смущенная и уже примирившаяся с тем, что Зина узнала ее тайну, под руку с подругой вошла в парк. К летнему кинотеатру вела посыпанная желтым песком и окаймленная по краям цветами центральная аллея. В конце ее их должен ждать Вадим.

— Все же как-то неудобно, что ты сама назначила ему встречу, — нерешительно проговорила Тамара.

— Ерунда! — отрезала Зина. — Если не хотел, мог бы сказать, что не придет. Но ведь он согласился. Наверное, уже дожидается нас… Ну, не нас, конечно, а тебя. И этот мальчишка в коротких штанишках тоже хотел прийти.

— Славка? А мне он нравится.

— Правда? Вообще-то он ничего, только ведь совсем юнец. Знаешь что, ты не смотри по сторонам, пройдем, будто прогуливаемся, пусть они нас сами окликнут.

Они шли, глядя то прямо перед собой, то друг на друга и не обращая внимания на других гуляющих. Однако никто не окликал их. Дошли до самого кинотеатра, несколько минут постояли, потом медленно двинулись назад, обескураженные и огорченные.

— Ну, я ему завтра скажу, этому Вадиму! — угрожающе пообещала Зина.

— Можешь говорить, что угодно, только, пожалуйста, меня не примешивай, — холодно ответила Тамара. — И никогда вообще не говори мне о Вадиме, я не хочу.

— В любви, пока счастья дождешься, столько приходится пережить, — со вздохом, тоном умудренной жизнью женщины проговорила Зина. — Идем к эстраде, смотри, сколько там народу. Наверное, мы уже опоздали.

В самом деле, зрители плотным кольцом собрались вокруг высокой открытой эстрады. Зина и Тамара попытались протиснуться вперед, но это оказалось нелегким делом, и они отступили.

— Надо было прямо сюда идти, — с сожалением заметила Зина.

— Отойдем подальше, лучше увидим.

Тамара молча последовала за подругой. Ни парк, ни концерт, вообще ничто на свете уже не интересовало ее, и она думала только о том, как бы незаметно уйти от Зины и отправиться домой.

Издали, со свободной площадки, вся эстрада была прекрасно видна. У микрофона стояла смуглая среднего роста девушка в простом светлом костюме, а позади нее полукругом расположился эстрадный оркестр. Усилители разносили голос девушки по всему парку. Она рассказывала по-русски содержание румынской народной песни, говорила очень старательно и четко, изредка запинаясь, видимо, забывая нужное слово и немного путая ударения. Девушка все время улыбалась, словно прося извинить ее за погрешности в произношении. Эта улыбка и голос девушки, и неправильные ударения — все было мило и просто, и зрители долго аплодировали ей еще до того, как она начала петь.

Потом пел студент, за ним выступал эстрадный оркестр. Румынские юноши в национальных костюмах танцевали народный танец. Это был очень энергичный, живой танец. Юноши высоко подпрыгивали, быстро носились по кругу и что-то залихватски выкрикивали. Тамара так увлеклась, что не заметила, как к ним кто-то подошел, и вся встрепенулась, когда рядом неожиданно прозвучал знакомый голос:

— Вот вы где! А я весь парк обошел.

Она обернулась.

— Немного опоздал, — виновато признался Вадим.

Концерт как раз кончился. Вадим взял девушек под руки, и втроем они отправились бродить по парку.

Вадим был в сером костюме, который, по мнению Тамары, хорошо на нем сидел. Под распахнутым пиджаком виднелась белая, не застегнутая у ворота рубашка. Густые волосы прямо и жестко поднимались надо лбом.

— Когда я был мальчишкой, этот парк казался мне огромным, как лес, — негромко, задумчиво говорил Вадим. — Мы тут с ребятами частенько бродили по самым глухим местам…

Они вышли к кинотеатру, и вдруг Зина звонко и насмешливо проговорила:

— Вы подумайте, стоит!

И все увидели Славку. Он стоял, опираясь на деревянную колонну кинотеатра, в неподвижной, унылой и вместе с тем решительной позе и глядел на главную аллею.

— Пойду уж к нему, — сказала Зина снисходительно и, оставив спутников, быстро направилась к своему непростительно молодому кавалеру.

Тамара и Вадим видели, как, заметив Зину, Славка с просиявшим лицом кинулся ей навстречу. Обернувшись, Зина махнула Тамаре и Вадиму рукой — мне, мол, теперь с вами не по пути — и вместе со Славкой исчезла в толпе.

— А мы куда? — спросил Вадим. — Хочешь мороженого?

— Нет.

Они молча пошли вдоль аллейки и вскоре оказались у танцплощадки. Шумно играл духовой оркестр. Танцующих было очень много, они топтались на месте — то ли этого требовал танец, то ли просто было слишком тесно.

— Хочешь потанцевать? — неуверенно осведомился Вадим.

Она ответила ему вопросительным взглядом, готовая сделать так, как хочет он.

— Только я не умею, ты с кем-нибудь другим, — добавил Вадим, смущенно улыбаясь.

Тамаре вдруг стало и забавно, и досадно, что Вадим все пытается ее развлечь — то мороженое, то танцы. Как он не понимает, что ей нужно только одно: быть рядом с ним. Гулять, сидеть, говорить, молчать — все равно, только бы вместе. Неужели так трудно это почувствовать?

И вдруг, отчаянным усилием воли поборов свою застенчивость, Тамара тихо проговорила.

— Я хочу быть с тобой.

Вадим склонился к ней, прямо взглянул в лицо и очень серьезно спросил:

— Всегда?

Тамара вспыхнула ярким румянцем, ответила Вадиму испуганным, благодарным и счастливым взглядом. И тут же поспешно опустила глаза. Но ответ был уже ясен. И эти опущенные ресницы тоже говорили «да».

Рядом зачем-то играла музыка. Зачем-то кружились пары, поднимая на асфальтированной площадке пыль. А возле Вадима, чуть согнувшись, опустив голову, стояла девушка. Любимая девушка. Тяжелая коса сбегала по ее спине. Вадим осторожно коснулся рукой этой косы. Потом взял Тамару под руку и повел.

Они молча шли по дубовой аллее. Деревья протянули ветви над желтой дорожкой, словно желая обнять друг друга, но аллея была слишком широка, и кроны не могли сомкнуться.

Тамара и Вадим вышли в глухой уголок парка и сели на скамью, совсем одни. И тут Вадим признался Тамаре, как он однажды подглядывал за ней в окно лаборатории. И они смеялись. Потом Тамара рассказала, как она сегодня отчитала Зину, и снова им показалось это смешно. И еще говорили о многом. О фильме «Баллада о солдате», о Маяковском, о заводе, о Тамариной школе, о Дальнем Востоке… Уже стихли в парке голоса, погасли огни, а они все не могли расстаться. Словно это первое свидание было последним. Словно не было у них впереди целой жизни.

37

Не один раз возобновлялся спор между Анной Андреевной и Соней. Тетка то упрекала Соню, то твердила, что она губит собственное счастье. Соня упрямо стояла на своем. Счастье — это когда человек достигает того, чего он хочет. Ей дорог ее будущий ребенок. Значит, в этом ее счастье.

После работы Соня теперь часто задерживалась, приходила домой поздно. Анна Андреевна нетерпеливо поглядывала в окна. В душе ее боролись противоречивые чувства: и жалость к Соне, и досада на нее, и ощущение какой-то вины перед нею. Не доглядела. Не научила уму-разуму. В таком положении девчонка бегает по городу в поисках пристанища. Пусть остается здесь. Нельзя допускать, чтобы она ушла. Вот только Костя…

Анне Андреевне тоже хочется своей жизни. Однако не настолько привязан к ней Константин Ильич, чтобы терпеть в комнате малыша. Да и недолюбливают они с Соней друг друга. Может, из-за Сони он и тянет? Чуть не каждый вечер повторяет, что нуждается в женской заботе, в уюте, в уходе, но решительного объяснения не начинает.

Но именно в этот вечер, точно угадав мысли Анны Андреевны, Константин Ильич приступил к делу. Как обычно, они сидели за чаем. Сони не было дома.

— Я хотел бы поговорить с вами, дорогая Анна Андреевна, о вещах очень серьезных, — начал гость.

Она не нашлась, что сказать, сидела и смотрела на него, зажав в слегка дрожащей руке стакан с чаем. Она знала, заранее знала, о чем он будет говорить. Но Соня…

— Мы хорошо знаем друг друга, и вы производите на меня впечатление положительного человека, — продолжал Константин Ильич. — Я полагаю, что мы будем взаимно довольны. Правда, у вас племянница, и она относится ко мне, как бы это сказать… несколько неприязненно, что ли… Именно это и удерживало меня до сих пор. Но, здраво поразмыслив, я решил, что Соня не станет помехой нашему счастью. У нее своя жизнь, у нас — своя… Вы со мной согласны?

Ах, как было бы хорошо, если бы не Соня… Нет, не надо ему ничего говорить. Ни в коем случае. В конце концов, если даже Соня останется, она не будет ему мешать. Одно окно можно будет отгородить ширмой, поставить там Сонину кровать и колясочку с малышом. Так будет лучше. Если уж случилось с Соней такое, надо помочь ей воспитать ребенка. Возможно, и Константин Ильич полюбит его…

В воображении Анны Андреевны возникла идиллия мирного семейства. Вечером, когда Соня вернулась с работы, тетка поделилась с ней своими мыслями. Соня разбила все надежды Анны Андреевны одним-единственным вопросом:

— Но ты ведь не сказала ему, что у меня будет ребенок?

— Это неважно… Я скажу… потом, — пробормотала Анна Андреевна.

— Вот видишь, тетя Аня. Ты боишься. Боишься потерять его. Нет, ничего мне не нужно отгораживать. Я ведь сказала, что уйду.

Соня энергично искала комнату, но, узнав, что она ждет ребенка, все отказывали ей. «Писк, пеленки, кому это интересно, милая моя?» — откровенно призналась одна старуха.

Неудачи ожесточали ее, но Соня не хотела сдаваться. И делиться своими печалями тоже ни с кем не хотела. Правда, девчата знали уже, что у нее будет ребенок, но обо всяких связанных с этим неприятностях Соня молчала.

И Вера, и все знакомые девчата относились к Соне с ласковой, даже несколько назойливой внимательностью. Соню и трогало это внимание, и раздражало. Ей казалось, что ее жалеют, а она не хотела жалости.

И все-таки Соне не удалось уклониться от помощи. Началось с разговора с Верой. Они были в лаборатории вдвоем. Вера подошла, участливо заглянула ей в лицо.

— Соня, ты чем-то расстроена?

— Нет, я ничем не расстроена, — холодно сказала Соня.

Но Веру не обманешь.

— Это неправда, — настойчиво возразила она. — Я вижу. Мне кажется, что ты должна быть сейчас такая счастливая, а ты…

— Еще бы! — усмехнулась Соня. — Счастливей не сыскать.

Вера смутилась.

— Ну, я понимаю, что тебе, конечно, нелегко одной. Мы тебе во всем поможем, только ты не скрывай, если что плохо. Разве мы тебе не друзья?

У Сони потеплело на душе. Она почувствовала, что Верины упреки справедливы. Разве она, Соня, могла бы остаться равнодушной к горестям своей подруги? Разве не захотела бы помочь?..

— С квартирой у меня неладно получается, — призналась она. — С тетей Аней я не могу остаться, я ведь тебе рассказывала, она замуж выходит.

— Уже решено?

— Да. И я должна уйти — там негде жить вчетвером. А комнату найти просто невозможно…

— Надо с Костей поговорить, — сказала Вера. — И с председателем цехкома. Они должны помочь.

— Чем?

— Как чем? Через месяц новый дом сдают. Сегодня же пойдем поговорим.

Однако ни Костя, ни председатель цехкома не могли помочь. Они вместе ходили к директору завода, и Соню записали на очередь, но это была довольно далекая перспектива.

Девчата энергично принялись за дело. Особенно старалась Зина Огаркова. Она притащила Соне уже пять адресов, но при этом все комнаты сама же забраковала. Начинала она обычно с неумеренных похвал:

— Ой, Сонька, такую комнату нашла — чудо! Большая, светлая, два окна, оба на солнечную сторону. Но… — тут Зина вздыхала и продолжала, сменив восторженный тон на огорченный: — Но хозяйка — ведьма и сквалыга. Такую цену заломила, что страшно сказать.

— Какую же? — интересовалась Соня.

— Лучше и не спрашивай, все равно, тебе не подойдет. Ты не торопись, я найду, у меня есть еще на примете.

Но Зине так и не удалось найти Соне комнату. Помощь пришла совсем с другой стороны.

Как-то к Соне подошла Устинья Петровна.

— Я слышала, комната тебе нужна? Может, ко мне перейдешь? — просто предложила она. — Я ведь одна живу.

— Спасибо, Устинья Петровна, — растерялась от неожиданности Соня. — Но как же? Я ведь стесню вас. Да и ребенок…

— Об этом нечего говорить. Ты иди, посмотри. Может, еще и не захочешь.

— Ой, что вы, Устинья Петровна! Вас я знаю, а комната — что же, лишь бы крыша была.

— Ну вот, и переезжай, хоть нынче же.

Соне показалось, что вокруг нее все вдруг посветлело, потеплело, и ей уже ничего, ничего не страшно…

Вернувшись с работы, она немного отдохнула и принялась укладывать в чемодан вещи. Растерянная тетя Аня помогала ей, а сама все приговаривала, хотя и понимала бессмысленность этого разговора:

— И зачем тебе это нужно? Сама усложняешь свою жизнь. Подумай, как трудно тебе будет одной.

Переезжать Соне помогли Вера и Костя. Они вместе приехали на такси, и едва вошли в комнату, как Соня почувствовала, что в груди у нее что-то оборвалось. Точно не на другую улицу она уезжала, а в какую-то новую, неведомую ей жизнь.

Вынесли вещи, вышли к машине.

— Ну, тетя Аня…

Соня заглянула ей в лицо. У Анны Андреевны были печальные и виноватые глаза, а уголки губ как-то уныло опустились. Соне стало жаль ее.

— Я провожу тебя, — дрожащим голосом сказала тетя Аня. — Должна же я увидеть, где ты будешь жить…

— Не надо, — возразила Соня. — Я устроюсь, а потом ты приедешь, так будет лучше.

Анна Андреевна поцеловала Соню и заплакала.

Машина тронулась. Соня сидела рядом с шофером и, не мигая, смотрела вперед, на дорогу. Они проезжали мимо знакомых домов, тополей. Мелькнула вывеска магазина, куда Соня всегда ходила за хлебом, дрогнула стрелка круглых уличных часов, на которые она никогда не забывала взглянуть по пути на работу. Все это проносилось мимо, но не вызывало у Сони сожаления. Широко раскрытыми глазами она смотрела на серую, прямую, бесконечную ленту асфальта.

С этих пор Соне труднее стало жить. Добрая Устинья Петровна все-таки не могла заменить тетю Аню, с детства родного человека. Соня осталась одна. Но странно — что-то как будто распрямилось в ней. Она увереннее смотрела вперед, чаще и всегда с радостью думала о своем малыше. Соня понимала, что ребенок внесет новые осложнения в ее жизнь, но не боялась. Устроит малыша в ясли. Когда-нибудь получит комнату в заводском доме. Зарабатывает она неплохо. Проживут.

В том году осень стояла долгая и ясная. Желтые листья засыпали скверы и улицы, и дворники не успевали их сметать. По утрам выпадал иней, и весь город серебрился в солнечных лучах.

В ноябре выпал первый снег. Ожидали, что он растает, и еще постоит тепло, но зима пришла всерьез, с каждым днем становилось все холоднее, и вдруг ударил настоящий крепкий мороз. За ночь стекла сплошь заросли белыми пушистыми пальмами, но взошло солнце, и воздушные эти узоры начали таять, вода растекалась по подоконнику, а оттуда капельки падали на крашеный пол.

Соня отыскала бутылку, привязала к подоконнику, спустила в нее жгутик расстеленной на подоконнике тряпочки. И только покончила с этим делом, как услышала стук в дверь. Устиньи Петровны не было дома, но она вошла бы без стука. Пришел кто-то чужой. Соня плотнее запахнула полы халата, поправила, не глядя в зеркало, волосы и громко пригласила:

— Войдите.

Неожиданный оказался гость. Аркадий.

Он стоял у двери, она — в другом конце комнаты, слегка опираясь рукою о стол. Оба пристально и как бы с недоумением, словно знакомясь заново, глядели друг на друга.

Соня с лица сильно похудела, и голубые глаза казались от этого больше, темнее. Волосы были зачесаны назад — никаких золотистых кудряшек. Халат странно сидел на неуклюже-полной, совсем не Сониной фигуре.

Аркадий тоже изменился. Помятое, старообразное лицо, рыхлая кожа на щеках. К поношенному черному пальто пристали белые пушинки. Некрасиво торчат в стороны уши меховой шапки с черными завязочками на конце.

— Ну? — выжидательно и сухо спросила Соня после долгого молчания.

— Пришел вот навестить тебя. Разве нельзя?

Соня пожала плечами.

— Садись.

— Ты ждешь ребенка? — растерянно спросил Аркадий, в упор глядя на большой Сонин живот.

— Жду, — ответила Соня и, обойдя стол, села так, чтобы скрыть свою полноту.

Аркадий молчал, испуганный, потрясенный. Он шел к ней за поддержкой. Надеялся увидеть прежнюю Соню — красивую, ласковую, так доверчиво любившую его. Но той Сони не было. Была другая, незнакомо-холодная, замкнутая. Значит, она все-таки не послушалась его. Решилась стать матерью. Он никак не ожидал этого. Был уверен, что она избавится от ребенка.

Комната в полуподвальном этаже. Через единственное окно, наполовину скрытое в приямке и обмерзшее, скупо проникает свет. Пахнет сыростью.

— Ты все еще на меня сердишься? — нерешительно проговорил Аркадии.

— Нет.

В самом деле, то, что она сейчас чувствовала к Аркадию, нельзя было определить этим словом. Просто он стал ей чужим, совсем чужим, и странно было даже подумать, что именно он — отец ее будущего ребенка.

Нет, он решительно не узнавал ее. Он даже робел перед нею. О чем с ней говорить? Направляясь сюда, он хотел рассказать, как ему трудно, встретить сочувствие. Но разве не ясно, что ей самой нелегко?

— Работаешь? — равнодушно, как постороннего, спросила Соня.

— Работал на стройке. Месяц назад уволился. Тяжело на морозе.

— Да, конечно.

Сказать ей: пойдем со мной. Стать мужем, отцом ребенка. А дальше? Троим надо втрое больше, чем одному. Нет, это не то. Странно, что он связывал с Соней надежды на какую-то новую жизнь. Новая жизнь должна быть лучше прежней. А усложнять и без того нелегкое положение… Нет.

— Когда ждешь-то?

Она не захотела ответить.

— Не все ли тебе равно?

Это были последние слова, которые он услышал от Сони, уже встав со стула. Почему-то они больше всего запали в голову. Уже в трамвае снова и снова отчужденно звучал Сонин голос. «Не все ли тебе равно?»

В трамвае было очень тесно и шумно. На передней скамье на руках у молодого мужчины капризничал мальчик; рядом с Аркадием девушка громко говорила старушке, что незачем покупать пальто здесь, раз она скоро поедет в Москву — там лучше выберет; парень в телогрейке и сдвинутой на затылок кепке заразительно смеялся чему-то, окруженный компанией таких же веселых, шумных друзей. И здесь, среди людей, занятых своими повседневными делами и заботами, Аркадий еще острее, чем дома, почувствовал свое одиночество.

Отец сунул плачущему ребенку печенье. Тот успокоился и стал жадно обсасывать квадратик со всех сторон — видно, проголодался. И тут Аркадий вспомнил, что тоже очень голоден — он же ничего не ел со вчерашнего дня! Но где взять денег? Эх, хочешь не хочешь, но придется, видимо, опять снести что-нибудь в скупку.

Дома он застал Ксению. Она убирала квартиру, долго поливала цветы, протирала полированную мебель, шипела пылесосом.

Аркадий неподвижно сидел в кресле и враждебно следил за неторопливыми движениями ее худых, с выпуклыми синими венами рук, за всей ее длинной и тощей фигурой в аккуратном черном платье.

— Скоро ты кончишь эту возню? — не выдержал он. Ведь при Ксении Аркадий ничего не смел взять — мигом напишет отцу.

— Ты что злой такой? — добродушно спросила она. — Тебе же лучше — в чистоте живешь. А я не могу зря деньги получать.

— Усердна не в меру…

Прошло еще не меньше часа, прежде чем Ксения ушла.

Аркадий открыл платяной шкаф, долго стоял перед ним. Да, выбор небогатый! За эти вышедшие из моды платья, за костюм отца — брюки чуть не клеш, за эту уродливую полосатую пижаму дадут какие-нибудь гроши. Стыдно даже нести такое барахло.

В тяжелом раздумье Аркадий снова опустился в кресло, и вдруг на него накатила такая же волна безотчетной, страшной злости, как тогда в цехе. Он ненавидел всех — и веселых парней, во все горло хохотавших в трамвае, и своих родителей, которым дела нет до того, что единственный сын подыхает с голоду, и Соню, еще раз оттолкнувшую его, и Левку с Борькой — этих ничтожеств, которым он, Аркадий, теперь вообще не нужен, потому что не может поставить им коньяк или пригласить в ресторан.

Аркадий сбросил с ног свои потрепанные башмаки, и, встав на кровать, начал снимать ковер — большой, пушистый ковер на металлических петельках. Одна петля зацепилась, никак не снималась с гвоздя. Он с силой рванул, и ковер мягко скользнул на кровать.

Это была дорогая вещь, даже в скупке Аркадию дали столько денег, что можно было беззаботно жить по крайней мере месяц.

38

Вадим задумался о чем-то своем, и по улыбчивому его взгляду любой мог бы догадаться, что мысли его заняты отнюдь не присадками, которые он собирается вводить в очередную плавку. Сашка невежливым толчком в бок прервал его мечты.

— Ты посмотри… Это неспроста. Не для прогулки же он сюда пришел.

Бывший директор завода, а ныне главный инженер машиностроительного управления совнархоза медленно шел с Минаевым по проходу. Сашка был недалек от истины: Николай Романович не зря пришел в цех точного литья.

За несколько месяцев работы в совнархозе он как-то отвык от своего завода. Каждый цех был теперь и знаком ему до мелочи, и в то же время чем-то нов. И едва он вошел в цех точного литья, как это ощущение — ощущение того, что он здесь все-таки гость, болезненно отдалось в сердце. Но тут же Николай Романович вспомнил цель своего прихода, и все личное исчезло, поглотилось тем главным, что вот уже несколько дней не давало ему покоя и на что сегодня он должен был найти ответ.

Он хотел один пройти по цеху, но кто-то уже сообщил Минаеву о его приезде, и тот поспешно шел навстречу.

Николай Романович протянул ему руку.

— Ну, показывай свои владения, — не то попросил, не то приказал он.

Они прошли механическое отделение, где, скрежеща и постукивая, работали фрезерные станки; потом формовку. Навстречу им очень медленно двигались небольшие люльки, в каждой из которых лежало по одному агрегату. Формовщица брала агрегат, заформовывала, а за это время к ней подъезжала следующая люлька.

Миновав вытопное и обмазочное отделение, они достигли модельного. Здесь в центре стоял новый, довольно громоздкий пресс, но на нем не работали. Механик и слесарь, разобрав кое-какие детали, сосредоточенно колдовали над ним.

— Многогнездный, — гордо сказал Минаев. — Правда, пока еще плоховато работает: то состав не перемешивается в цилиндре, то пузырьки на моделях получаются, то вода протекает. Но ничего, наладим.

— А пресс-формы есть для него?

— Пока только две, для испытаний. Но конструкторы работают.

Николай Романович внимательно разглядывал машину. Почти весь процесс получения моделей здесь был механизирован: в цилиндре автоматически получался состав нужной густоты и температуры, пресс-формы охлаждались водой, и модели быстро застывали. А разбирал пресс-формы сжатый воздух. Один нажим рукоятки давал до десятка моделей.

— Растем, — не удержался Минаев, похвастался. — Цех просто неузнаваемым стал.

— Цех хороший, — сдержанно согласился Николай Романович.

— А помните, Николай Романович, — мягко упрекнул Минаев, — вы не хотели строить.

— Я и сейчас продолжаю настаивать, что такой мощный цех заводу не нужен, — неожиданно ответил бывший директор.

— Как не нужен? — растерялся Минаев.

— А так… Вера Сергеевна, — окликнул гость, — на минуточку!

Вера подошла не спеша, не изменив своей обычной медлительности.

— Если этот пресс будет работать на полную мощность, без заминок, скажите, за сколько времени можно выполнить вашу программу?

— За две недели, — подумав, объявила Вера.

Николай Романович посмотрел на Минаева проницательными, немного усталыми глазами.

— А если два таких пресса установим?

— Можно и другие детали изготовлять точным литьем, — неуверенно проговорил Минаев.

— Хорошо, переведем и их. А потом? Ведь не все же на свете можно отлить в твоем цехе!

— Потом установится стабильная программа, — не понимая, к чему клонит Николай Романович, сказал Минаев.

— Стабильная! Застойная, ты хочешь сказать. Но люди не согласятся на застой. Возьмут и выполнят программу за две недели. А потом что? Зубы на полку?

Минаев молчал. Что он мог сказать? Признаться, что не заглядывал так далеко и не предвидел, что так обернется дело?

— Мощность цеха превышает потребности завода. И намного. Если мы вовремя не позаботимся о его загрузке, — цех обречен на простой. Но загрузить его можно и нужно.

— Заказы других заводов? — догадался, наконец, Минаев.

— Вот именно.

На обратном пути Николай Романович и Минаев завернули на литейный участок. Литейщики только что кончили разливку, собирались загружать печь для новой плавки. Николай Романович поздоровался с рабочими и спросил неопределенно:

— Ну, как?

— Трудимся, — сказал Вадим.

— Хорошо трудимся, — с лукавинкой поглядев на начальство, добавил Сашка.

— А можете еще лучше? Больше заливать можете?

— Хоть завтра, — первым отозвался Сашка. — Только ходу не дают.

Минаев осуждающе покачал головой: ни к чему бы главному инженеру управления знать их внутренние, семейные, так сказать, разногласия. Но Николай Романович уже уцепился: как так?

— Расскажи ты, бригадир, — предложил Сашка.

Вадим рассказал. Давно у литейщиков сложилась традиция: если до конца смены не хватает времени, чтобы расплавить и разлить металл, то плавку не начинают. Из-за этого на стыке смен пропадает по полчаса, даже по часу. И вот бригада Вадима предложила передавать смену на ходу.

— А если брак? — перебил Минаев.

— Вот, в это все упирается. Если брак — на кого списывать? Говорят: безответственность получается. А я так… Вернее, мы, наша бригада, так судит: тут не снижение, а повышение ответственности получается. Если я один отвечаю за плавку, так только свою бригаду могу подвести. А здесь — и сменщика тоже.

— Хорошая мысль, — одобрил главный инженер. — Надо, Иван Васильевич, решить.

— А брак, если уж случится и не найдут виновных, пусть раскладывают на две смены, — подсказал Вадим.

— Тут еще вопрос об оплате незаконченной работы, — заметил Минаев.

— Можно подумать, — веско проговорил Николай Романович.

Когда начальство удалилось, Сашка весело подмигнул Вадиму:

— Все, считай, дело в шляпе. Теперь наше предложение, как по маслу.

Подошел Петр Антонович, ему передали разговор.

— Самим надо было решить, — неодобрительно проговорил старый мастер.

— Мы уж пробовали сами, — задиристо возразил Сашка.

— Ладно, давай загружать печь, — прервал спор Вадим.

Незаметно, по крупицам, день за днем приходят к человеку знания и навыки, и из этих крупиц постепенно возникает то большое и необходимое каждому, что мы называем одним коротким словом — опыт.

Загружая печь, Вадим почти всегда безошибочно выбирал из кучи лома металл нужной марки. По степени подвижности, по едва заметным оттенкам огневой поверхности, по цвету легкого дыма, поднимавшегося над ванной, он научился определять температуру металла, его готовность. И во всем этом очень помог Вадиму его заботливый и многоопытный учитель. Все, что знал сам, Петр Антонович охотно и терпеливо передавал молодому бригадиру, всячески поощряя его любознательность.

Работу на механизированном участке и сравнить нельзя было с прежней, и все же труд литейщиков оставался нелегким. Сил уходило меньше, но по-прежнему приходилось иметь дело с раскаленными опоками и расплавленным металлом. Жар по-прежнему оставался спутником литейщиков, и лица их приобрели вечную несмываемую смуглость — загар поустойчивее южного.

К концу смены Вадим почувствовал знакомую усталость, но душ освежил его. Занятий в школе сегодня не было, и он пообещал Сашке, что пойдет с ним на стройку. Пообедав в столовой, оба отправились туда.

Строители недавно закончили кладку второго этажа и теперь укладывали стропила. Сашка водил Вадима по всему дому, показывал, кто в какой комнате будет жить, объяснял, где кухня, где ванная, и все время самозабвенно хвастал:

— Я настоящим каменщиком стал. Прораб говорит, будто десять лет дома строю. Посоветовал мне вообще в строительную бригаду переходить, да разве я свой цех брошу? Никогда! Сейчас на штукатура приходится переквалифицироваться. Ничего, я и это живо освою. Достроим!

— К новому году?

— Думаем так. С материалами, понимаешь, задержка. Две недели стояли из-за того, что балок не было на перекрытия. Теперь, говорят, сухой штукатурки нет, опять придется ждать. А если бы все нормально, — к седьмому ноября кончили бы. Эх, зря ты тоже не включился.

— Ну, зачем мне одному?

— Ты сиротой не прикидывайся, — возразил Сашка, но тут же снова заговорил о стройке. — Знал бы ты, как мы начинали, — смешно вспомнить. Пришли — котлован уже был вырыт, и камень для фундамента подвезен, и раствор — все. Стали мы вокруг котлована и молчим. Что делать, как делать — ничего не знаем. Не справимся, думаем, не за свое дело взялись. А прораб поднял один камень, повертел-повертел, показывает нам гладкой стороной и говорит: «Вот это будет постель. На нее и наносите раствор». И пошло. Ничего страшного, оказывается, — научились. Я даже столбики клал, вот, между окнами — это самое трудное. Ну, ладно, идем, я тебе нашу комнату покажу. Замечательная комната будет. Любе очень понравилась. Главное — одно окно на юг, другое на запад, солнечная. Мы уже решили, как мебель расставить.

Они поднялись по временной лестнице — обыкновенной толстой доске с набитыми на ней планками, — прошли по узкому коридорчику и оказались в небольшой квадратной комнате без пола, без потолка и с двумя оконными проемами.

— Вот! — гордо сказал Сашка. — Здесь поставим кровать, здесь — шифоньер, посредине — круглый стол. У нас, правда, ничего пока нет, но мы каждый месяц будем покупать по одной вещи. А вид какой на улицу! Посмотри!

То, что увидел Вадим, только в Сашкином воображении было улицей. На самом же деле взору открывалась обширная строительная площадка, вся изрытая траншеями, заваленная трубами, кирпичом, досками, с небольшим домиком стройконторы посредине. Слева виднелось почти законченное четырехэтажное здание школы, справа строились такие же дома, как Сашкин, тоже силами будущих жильцов, а напротив поднялось до третьего этажа кирпичное здание с большими полукруглыми окнами внизу — видимо, будущий магазин.

Яркие электрические лампы на высоких столбах освещали всю площадку, и, несмотря на спустившиеся сумерки, всюду продолжалась работа. У дома напротив строительный кран то и дело подавал каменщикам люльки с кирпичом, у школы урчали самосвалы, вывозившие мусор, в Сашкином доме слышались голоса строителей и стук — в нижнем этаже плотники настилали полы.

— Вадим, а как у вас с Тамарой, все решено?

Вадим улыбнулся и кивнул головой.

— Решено. Поженимся в мае. Весной. Она хочет, чтобы все было красиво. Деревья распустятся, цветы. А потом, когда закончатся занятия у меня в школе и у Тамары в институте, возьмем отпуск и отправимся в свадебное путешествие.

— О-о… — протянул Сашка. — По-дворянски. В Париж, Италию, Швейцарию?

Вадим за это ехидство надвинул шапку Сашке на глаза. Но не утерпел, выложил свой свадебный маршрут.

— Мы по нашей области отправимся. На велосипедах. Купим велосипеды, рюкзаки и покатим. Посмотрим исторические места, будем купаться в речках, ночевать в лесу.

Неплохо, — признал Сашка. — Может, и нам с Любой…

— Давайте вместе, — обрадовался Вадим.

— Это она придумала, Тамара? — спросил Сашка.

— Вместе, — с гордостью проговорил Вадим.

39

На крышах домов снег розовый от вечернего солнца. А в руке у мальчишки — синий.

— Сашка, смотри, у него синий снежок.

— Первоклассник, должно быть. Перемазался в чернилах.

Сашка стал солиднее. Или напускает на себя: жених все-таки. Будущий глава семейства. Через три дня новоселье и свадьба. Дом готов.

— Сашка, купим люстру, абажуры теперь не модные. С тремя лампочками, ладно?

— А еще эти есть, как их, на ножке?

— Торшер? Это потом. А пока — люстру. У этого окошка, у большого, которое на юг, поставим книжный шкаф. И будем покупать книги каждый месяц, самые любимые. Ладно, Сашка?

— Ладно.

— Ну, теперь ты скажи, чего ты хочешь.

Сашка улыбнулся. Он хорошо улыбался — чуть-чуть покровительственно, чуть-чуть загадочно.

— Я хочу, чтобы ты всегда была веселая, — сказал он. — А больше я ничего не хочу.

Люба хотела поворчать на Сашку: «Вечно ты уклоняешься от делового разговора, как будто не собираешься жить по-семейному», но почему-то раздумала.

— Который, ты говорила, номер? Семьдесят два?

— Семьдесят четыре. Вон тот, следующий.

— Не ахти домишко-то. Того гляди, завалится.

— Зато двухэтажный. Ну, стучи.

Сашка постучал. За дверью отвалили не меньше трех запоров, и толстая старуха показалась на пороге.

— Скажите, Назарова здесь живет?

— Нет, она внизу. Вон в ту дверь.

Пока Сашка с Любой переходили дворик, старуха глядела им вслед. Устинья Петровна в окошко заметила гостей, вышла встретить.

— Тихонько тут, ступеньки старые, сточились.

Ступеньки вели вниз. Скоро Сашка с Любой оказались в просторной кухне с прогнившим, но чисто вымытым полом. Из кухни Устинья Петровна провела их в темный узенький коридорчик и оттуда, наконец, в комнату.

— Проходите, садитесь, чего же в дверях-то стоять, — говорила она.

А Люба с Сашкой все стояли в дверях, с недоумением оглядывая комнату, словно попали не туда, куда ожидали.

Комната длинная и узкая, с низким потолком. Две кровати, шкаф, стол и два стула. Больше ничего. И все-таки тесно, так, что детскую накрытую тюлем коляску пришлось приткнуть у самых дверей.

— Сонина? — спросила Люба, кивнув на коляску.

— Как же, давно уж купила, месяца три. Вместе ходили выбирать.

— А сама она где?

— Часа два как увезли.

— Куда увезли? — не понял Сашка.

— В родильный дом, куда же теперь, — отозвалась Устинья Петровна.

Гости, наконец, прошли и сели у стола. Сидели молча, оробевшие и взволнованные тем таинственным событием, которое сейчас совершалось в Сониной жизни.

— Очень она боялась? — почему-то шепотом спросила Люба.

— Нет, ничего вроде. Она ведь кремень девка, не гляди, что росту малого, — с уважением сказала Устинья Петровна.

— Тесно как у вас, — вздохнул Сашка. — Что же, он тут и будет спать?

— Где больше-то? Если кровать отодвинуть, к окошку поставить — там еще холодней. Печка у нас старая, вовсе не прогревается. Третий год просим переложить, управдом все обещает, вот обещаниями и греемся.

— У нас девчата приданое купили, — сообщила Люба.

— Она и сама наготовила. Распашонки вышила — загляденье. С радостью ждет.

— Мы к ней завтра сходим, передачу снесем. Да, Сашка?

— Обязательно.

— Чайку, может, вскипятить? — предложила хозяйка.

Но Сашка отказался.

— Нет, мы пойдем.

И первым встал.

Первым вышел на улицу и молча шагал, хмурился, точно сердился на кого-то. Может, на того управдома, который все собирался и не мог собраться переложить печку. А, может, вовсе не на управдома. Но Люба — ведь она ни в чем не провинилась, и нечего ему дуться, нечего строить из себя мрачного демона.

— Знаешь что, Сашка? Я видела в детском универмаге чудные одеяльца, атласные. Давай купим Сониному малышу?

— Одеяльце?

Он посмотрел на Любу и усмехнулся одними уголками рта, а глаза оставались серьезными, в глазах был вопрос, и как будто укор, и что-то еще, что он хотел и не смел ей сказать. Люба сделала вид, что ничего не поняла. Самое лучшее, что она могла сделать. Почему она должна угадывать его мысли? Его нелепые мысли?

— Сейчас много строят. Я уверена, что Соне дадут комнату. Ее очередь не скоро, но ведь дома растут быстро. В конце концов, учтут, что она мать-одиночка.

Сашка молчал. Ему незачем было говорить, Люба и так знала, что он сказал бы ей, если бы захотел. Когда-нибудь Соне дадут комнату, это верно, но сейчас она вернется из родильного дома в этот холодный подвал и положит малыша в коляску, которая стоит у самого порога. Кто-то должен учесть, что она мать-одиночка, и дать ей комнату, а мы можем спокойно справлять новоселье, потому что мы с тобой не начальство, нам нет дела до чужих малышей…

Снег скрипел под ногами. Мальчишки на том же перекрестке все еще играли в снежки, с веселым гомоном носились друг за другом. Было темно и холодно, у Любы зябли руки, она засунула их поглубже в рукава. Сашка шел рядом и даже не догадывался взять ее под руку, как будто кто-то невидимый встал между ними и мешал Сашке взять свою невесту под руку.

Чем дольше молчал Сашка, тем яснее было для Любы его молчание. Легко выступать на комсомольском собрании и кричать о чуткости. Легко считаться хорошими комсомольцами за участие в художественной самодеятельности. Даже говорить о том, что ты мог бы отдать жизнь ради людей, как Олег Кошевой или Зоя Космодемьянская. Жизнь, но не комнату.

Угловая. Одно окно на юг, другое — на запад. Целый день солнце. В левой стене ниша, там можно устроить полки и складывать белье. У теплой стены поставить диван-кровать…

Мещанка. Так, наверное, думает Сашка. Что он еще может думать? Ты поставишь диван-кровать и повесишь люстру, а Сонин малыш будет кашлять в холодном подвале. И тебе не будет противно смотреть на эту люстру?

Люба пытается сбоку заглянуть в Сашкины глаза. Оскорбительное сожаление — вот что она в них видит. Уж лучше бы он прямо сказал: «Да, вот какая ты, оказывается. Мелкая душонка, эгоистка!».

И пусть эгоистка! У Сони тоже мог бы теперь быть и муж, и комната, и все на свете. Вадим ее любил — так нет. Кто ей велел бегать за этим хромоногим?

— Кто ей велел? — не выдержав тягостного Сашкиного молчания, раздраженно заговорила Люба. — Если нет мужа, не надо было и ребенка. Могла подумать раньше. Это же не игрушка.

— Люба!

И все. «Люба». А дальше понимай сама: «Люба, не твое дело. Не будь бабой. Не суди так легко. Ты не знаешь, как все было. Тебе не понять, чего стоило Соне решиться. Разве ты одна хочешь быть счастливой? Тебе нужен муж, и комната, и… ну, я же знаю, и ребенок тебе нужен, а Соне — ничего?»

Давно, в детстве, помнишь, ты обидела бабушку? Она хотела тебя поцеловать, а ты грубо дернулась: «Нужны мне твои поцелуи!» Прошло много лет, бабушка давно умерла, а ты стала взрослой, но сердце до сих пор не прощает тебе этой детской вины. И теперь…

Ты вовсе не обязана отдавать комнату. Никто даже не узнает, никто не осудит, но сама ты простишь себе это? Будут тебе милы оклеенные новыми обоями стены? Не проберет тебя в теплой комнате дрожь, когда вспомнишь полуразвалившуюся печку в Сониной каморке?

— Довольно! — перебила Люба воображаемый Сашкин монолог.

— Что — довольно? — спросил он.

— Тебе противно на меня смотреть, я знаю, ты не думай, что я ничего не знаю…

— Люба, что ты…

— Еще не успели пожениться, а я вижу от тебя одни упреки.

— Люба, ведь я всю дорогу молчал!

— Молчал! Какая разница? Я же знаю, о чем ты молчал! Пожалуйста, можешь поступать, как хочешь, не я же его строила, ты его строил, этот дом, ну и распоряжайся, уступай нашу комнату… свою комнату хоть Соне, хоть кому угодно.

Сашка остановился, взял Любу за руку.

— Ты предлагаешь отдать комнату Соне?

— Я предлагаю? Это ты всю дорогу думаешь об этом!

— Я… Я только о том, что Соне там будет… А отдать комнату… Как же тогда наша свадьба?

— Так ты не думал об этом?

— Люба!

Сашка вдруг просиял, схватил ее под руку, потащил вперед.

— Ты просто молодец! Я всегда знал, что ты… Мы снимем частную комнату. Почему Соня должна с малышом жить в этом гробу? Пусть она возьмет нашу комнату. А я еще поработаю на стройке. Опять собираются закладывать новый дом. Через полгода, ну, в крайнем случае, через год отпразднуем новоселье. И как это ты догадалась!

Теперь молчала Люба. Шла рядом с Сашкой и неслышно плакала. Через полгода. Через год. Не через три дня, а… И Сашка совсем не виноват. Она виновата — больше никто.

Неосторожно шмыгнув носом, Люба выдала себя. Сашка заглянул ей в лицо.

— Ты плачешь? — Он достал платок и сам вытер ей слезы. — Совсем ни к чему.

— Разве тебе не жалко? — всхлипнув, спросила Люба.

— Жалко. Но мы все равно не были бы там счастливы, в этой комнате… Я тебе даю честное слово, только не плачь, даю честное слово, что у нас будет такая же. Даже еще лучше. И люстра с тремя лампочками.

40

Заметив исчезновение ковра, Ксения тут же телеграфировала отцу Аркадия, и через несколько дней Степан Григорьевич приехал. Аркадий неожиданно для себя обрадовался, когда, открыв дверь, увидел отца — в зимнем пальто, в меховой шапке, с чемоданом в руках.

— Папа, ты…

От отца пахло морозом, от чемодана пахло кожей.

Аркадий растерялся, забыл включить свет, и в полутемной передней отец показался ему помолодевшим и сильным. «А мне тут плохо было одному, папа», — захотелось по-детски пожаловаться Аркадию, но что-то удержало его.

— Это правда, что ты продал ковер? — спросил отец, не успев снять пальто, и сам повернул выключатель.

Стало светло. И сразу увидел Аркадий, что отец стар. Седая щетина на подбородке. Мешки под глазами. Не хватает переднего зуба. Когда отец говорит, в эту щель видно, как ворочается язык.

— Ты продал ковер?

— Еще твой костюм и мамино пальто, — бесстрастно сообщил Аркадий.

Ковер. Сокрушается о ковре, а у сына жизнь идет кувырком.

— Неблагодарный мальчишка! Негодяй! Я там гну горб, экономлю каждый рубль, чтобы обеспечить благополучие семьи, а ты… Бездельник! Паразит!

Если бы хоть искорка теплоты в глазах, если бы хоть одно доброе слово, Аркадий сам бы просил прощения. Он виноват. И не только перед отцом. Жена и дочь тоже имеют право крикнуть ему: «Негодяй!» И Соня.

Степан Григорьевич горестно смотрел на голую стену.

— Такого ковра теперь ни за какие деньги не купишь! Остались у тебя хотя бы деньги?

— Двадцать рублей.

— Двадцать рублей!

Отец застонал и упал в кресло. Пружины пискнули, словно выражая ему свое сочувствие.

— Я сидел без хлеба. Меня вышвырнули с завода, вышвырнули из комсомола, меня словно из жизни…

Дурак. Кому он объясняет? Отец даже не слушает. Шевелит губами. Что он шепчет? А-а… «Двадцать рублей…»

— Я пущу квартирантов, но ты больше не будешь здесь жить. Убирайся, куда хочешь.

— Ничего другого я от тебя не ждал.

— Наглец! — взвизгнул отец. — Как ты смеешь так разговаривать со мной? Ты должен валяться у меня в ногах, просить проще… Кхе-кхе-кхе…

Надсадный мучительный кашель не дал ему продолжить. Аркадий с раздражением и жалостью смотрел на трясущиеся от кашля плечи отца, на его облысевшую голову. «Пропадешь, нужны тебе будут ковры?» — подумал он.

— Простудился в дороге, — хрипло сказал отец, прокашлявшись. — Сквозняк в поезде. У тебя малины нет? Поди в аптеку, купи.

Аркадий послушно сходил в аптеку, вскипятил чайник, напоил отца чаем с малиной. Степан Григорьевич лег в кровать, укрывшись теплым одеялом. Аркадий из соседней комнаты слышал вздохи и невнятное бормотание, которое вскоре сменилось похрапыванием.

Убрав со стола, Аркадий залез с ногами на диван, раскрыл «Семью Тибо». Отец прервал его на той странице, где говорилось о любви Жака Тибо. Но теперь Аркадий не мог читать. Сидел, обхватив руками колени, и смотрел в одну точку.

Вдруг вспомнилась ему Соня. Ее глаза. Синие, как чернила для авторучки, — когда-то смеялся он. А в этих глазах было тепло, свет, любовь, в этих глазах потонуло его счастье.

Любви — вот чего ему не хватало всю жизнь. С самого раннего детства, как Жаку Тибо. Мать одевала его и кормила, отец добывал для этого деньги. Они прощали ему шалости и считали себя хорошими родителями. А на самом деле они были плохими, никудышними… Не любили его — просто растили. Не зажгли в его сердце огонька ответной нежности. Просить прощения! Еще неизвестно, кто у кого должен просить прощения. Он жил в свое удовольствие, но самой главной, самой большой радости в жизни не узнал. Нет, узнал, но поздно. Поздно. Соня. Жена. Мать его ребенка. Есть уже ребенок? Может, сын? Впрочем, не все ли равно.

«Дубовый листок оторвался…» Он когда-то декламировал Соне, не понимая, как это верно. Оторвался. Даже хуже — никогда не имел своей ветки. И гордился этим. Свобода — вот что главное! Свобода от всего? Но ведь это пустота. Холодное безлюдье. Ты никому не нужен. И никто не нужен тебе. Жизнь без привязанностей, без своего дела, без цели, без мечты. Убогая жизнь. Слепец, как он не понимал этого раньше!

Ну, а теперь? Что толку, что понял? Ведь он все равно не умеет жить иначе. Он не может вернуть того, что потерял. Своей юности. Сони. Значит, все по-старому?

Говорят, можно начать жизнь сначала. Чепуха! Второй раз тебе не будет семнадцать лет. Но все равно, так нельзя. Надо бежать. Бежать из этой шикарной квартиры, которая стала хуже тюрьмы. Бежать. Уехать. Забыть. Начать… А, может, это и не такая уж чепуха?

Аркадий соскочил с дивана, как был, в одних носках, подошел к письменному столу, резко выдвинул ящик. Тут хранилась небольшая стопка писем. Он схватил один надорванный конверт, вынул письмо.

«Я считал тебя человеком, Аркадий, и никогда не думал, что ты — такая дрянь…» Аркадий скомкал листок, швырнул на пол. Это было последнее письмо Андрея из Сибири. Кто-то написал ему о том, как Аркадий поступил с Соней, и вот…

Дрянь. Возможно. Сколько ни обвиняй папу с мамой, но если тебе двадцать шесть лет, — ты уже сам стоишь на ножках и бреешь бороду. Ты уже сам дважды стал папой. И худшим, чем был твой отец. Он хотя бы кормил тебя, покупал игрушки. Иногда даже брал на колени. А ты?

Аркадий стоял у окна, не замечая, как стынут необутые ноги. За окном бушевала метель. Вой ветра проникал даже сквозь двойные стекла и уныло отдавался в ушах. Снежные вихри беспорядочно метались в воздухе, закрыв собою все — и небо, и землю. Было в этих мятущихся потоках снега что-то залихватское, буйное, отчаянное, и Аркадий не мог оторвать от них глаз.

Но метель внезапно улеглась. Белый мрак поредел, вокруг посветлело, и через несколько минут все стало спокойно. Земля, заново покрытая снежной пеленой, выглядела удивительно чистой и свежей. Улица ожила. Появились прохожие. Они шли, думая о своих делах, каждый — своим путем, каждый — к своей цели.

Аркадий вдруг заметил, что сжимает в руке конверт. Он достал письмо Андрея и стал читать. Это было первое его письмо, в нем не было ничего неприятного, и Аркадий прочел его все, с первой до последней строчки.

«Привет из Сибири, Аркадий! Как твои дела? Пиши обо всем.

Я прекрасно устроился. Работаю пока чернорабочим на строительстве, но по вечерам учусь на курсах сварщиков-верхолазов. Замечательная профессия. Держишь в руках горелку с шипящей струей пламени и сам себя чувствуешь каким-то всесильным: коснешься струей железных балок в одном, в другом, третьем месте — и вот уже поднимается каркас будущего цеха, моста, высоковольтной мачты… Я стараюсь, и мастер говорит, что из меня будет толк.

Живу в общежитии, в комнате нас четверо. Я со всеми подружился. Аркадий, хочу доверить тебе одну тайну. Понимаешь, я влюбился. Началось еще в поезде. Может, помнишь, уезжала девушка, мать еще все уговаривала ее быть осторожной. Ее зовут Лидой. Она удивительная, необыкновенная. Я не достоин ее любви, но ничего не могу с собой поделать. Но она очень хорошо ко мне относится, и иногда мне даже кажется, что я ей тоже нравлюсь. О своей любви я пока не решился ей сказать.

Какая прекрасная штука — жизнь. Я каждую минуту счастлив, честное слово, и мне кажется, что так будет всегда. Но я все о себе и о себе. Не считай меня эгоистом. Пиши, как живешь. Может, тоже махнешь в Сибирь, а? Приезжай, буду рад. Вадим уверяет, что ты не способен на такой шаг, но я с ним не согласен. Да и чего бояться? Меня встретили, как родного, хотя у меня не было даже ни одного знакомого. А ты можешь быть уверен, что тебя встретит человек, который будет очень рад твоему приезду.

Ну, пока, до свидания. Жму руку. Андрей».

— Жму руку. Андрей, — вслух повторил Аркадий.

Он вдруг почувствовал себя увереннее, точно и в самом деле ощутил это дружеское рукопожатие. Точно заблудившись в метельной степи, вдруг увидал проторенную кем-то едва заметную тропку.

«Уеду, — думал Аркадий, все так же неподвижно стоя возле окна. — Уеду в Сибирь. Сейчас же пойду на вербовочный пункт и подпишу договор. И подпишу… А Соня?»

— Соня!

Он быстро обернулся и заглянул в дверь спальни, испугавшись, что разбудил этим невольным возгласом отца. Но отец спал. Соня… Кончено. Дважды он потерял Соню. Первый раз из-за той нелепой ссоры, когда был с Левкой. Второй… Может быть, снова пойти к ней? «Прости меня, Соня!..» Нет. Мало. Не простит. Не поверит, что стал иным. Стал? Или только хочет стать? Все равно. Надо доказать ей, что он может… И для этого стоит уехать в Сибирь. Уехать далеко, чтобы в разлуке стать ближе к Соне. Оттуда написать ей все.

А если все-таки… Пойти и высказать то, что передумал, что перечувствовал. «Соня, я пришел к тебе…» Нет, не выйдет. Сейчас не выйдет. Значит… Значит, надо ехать.

Отец услышал шаги Аркадия, проснулся, кряхтя слез с кровати. Аркадий был уже в пальто, вернулся в комнату за папиросами.

— Ты надолго, Аркаша? — миролюбиво спросил отец. — Нам надо поговорить.

— Боюсь — теперь будет некогда, — независимо отозвался Аркадий. — Я уезжаю.

— Брось дурить! — беспомощно моргая, проговорил отец. — Неужели ты всерьез подумал, что я…

— Я больше не хочу думать, — сказал Аркадий. — Я уезжаю. Это решено.

— Аркадий!

— Пока!

Звонко щелкнул в двери замок, и этот звук как бы окончательно отсек от Аркадия все прежнее, отрезал ему путь к отступлению.

41

Чемодан стоит посередине комнаты на стуле, железнодорожный билет с плацкартой лежит на столе. Аркадий едет. Неужели все-таки едет? Хорошо ли, глупо ли это, — попробуй, реши. Отец уверен: глупо.

— Ты думаешь, там тебя ждут молочные реки и кисельные берега? Не радуйся, голубчик. Это в газетах расписывают всякую романтику, чтобы увлечь дурачков вроде тебя. Черный труд, тощая зарплата и собачий холод — вот что тебя ждет.

В нижней рубашке с расстегнутым воротом и в брюках на подтяжках, отец ходит по комнате, шаркая шлепанцами. Ворчит на газетную романтику. А давно ли обзывал Аркадия негодяем? Пусть теперь покрутится. Хотя бы назло ему стоит уехать.

— Ты ставишь меня в безвыходное положение. Ведь не могу же я бросить квартиру на чужого человека.

Ага, вот теперь ты заговорил по существу. Карауль сам, если хочешь.

— А зачем тебе квартира, отец?

— Как — зачем! Да ведь не вечно я буду жить там. Ты не представляешь, как там трудно.

— Вот именно. Перебирайся с матерью сюда.

— Разве я здесь столько заработаю?

— Во всяком случае, прожить хватит. Да и накопленного на десять лет достанет.

— Что там накоплено… Жалкие крохи! Аркаша, ну брось ты свою затею. Оставайся! Хочешь, я тебе буду опять переводить деньги? — Пятьсот мне трудно, но триста рублей я, пожалуй, смогу, — просительно говорил отец.

— Нет, — отозвался Аркадий. — К тому же я оказался, как видишь, ненадежным сторожем.

— Я не понимаю тебя, — развел руками отец. — Зачем ты едешь?

— Жить.

Что-то новое ощущал в себе Аркадий. Словно сам он стал выше ростом, и в то же время раздвинулся, просторнее сделался мир.

Но в последний день перед отъездом вдруг просочилась в сердце непрошенная горечь. Стало грустно, обидно, бесприютно, и совсем пропала недавняя уверенность в себе и чувство свободы. С утра Аркадий крепко поссорился с отцом, тот даже заявил, что не пойдет провожать.

— Не ходи! — крикнул Аркадий. — Без тебя найдется, кому проводить.

Он вспомнил, как торжественно уезжал Андрей. Друзья, музыка, цветы, сотня добрых пожеланий. А ему? Кто пожелает ему счастливого пути? «Найдется, кому проводить». Левка с Борисом? Соня? Вадим?

Да. Вадим. Мало ли что было между ними. Все-таки полтора года назад Аркадий принял Вадима как друга. Теперь он пусть отплатит тем же. И пусть знает, что Аркадий не хуже других способен на решительный шаг. «У тебя от жесткой койки бока заболят». Сказал! Он думает, что Аркадий только и может думать о своих боках. Вот вылупит глаза, когда узнает…

Вадима Аркадий не застал — тот работал в первую смену. Зато Карасик был дома — обжег палец, теперь сидел на бюллетене. Аркадий снисходительно посочувствовал, спросил, что, как, не было ли писем от Андрея.

— Женился Андрюха, — сообщил Карасик.

— Вот как… А я, понимаешь, уезжаю.

— В дом отдыха?

Плоское лицо Карасика сделалось еще шире, желтоватые зубы открылись в улыбке. Карасик ехидничал. Едва ли он не был убежден в своем превосходстве над Аркадием.

— В Сибирь.

— Врешь?

— Не вру. Слушай, скажи Вадиму, что я уезжаю сегодня в восемь вечера и прошу его прийти на вокзал. Скажешь?

— Так ты вправду едешь?

Аркадий вдруг перестал злиться на Карасика.

— Ох, и тугодум ты, Витька.

— Я тоже хотел. Да боюсь — хуже бы не было.

— Куда тебе ехать. Затылок почесать — и то руку поднять лень.

— Меня с завода не выгоняли все же, — с достоинством возразил Карасик.

— Ладно. Прощай. Скажи Вадиму. Мы ведь с ним старые друзья.

— Знаю я, какие вы друзья.

— А это дело не твое, — повысил голос Аркадий. — Сами разберемся.

Все же Карасик испортил ему настроение. Никуда больше не хотелось идти, стало скучно. И день был пасмурный, серый — мутное небо, грязные сугробы у обочин дороги. «Скорее бы уж вечер», — подумал Аркадий. Он пришел домой, лег спать и до шести не вставал.

Разбудил отец. Аркадий, взглянув на стол, понял, что отец решил помириться. Бутылка водки, консервы «Ставрида в масле», банка соленых помидоров. Пир. Тем лучше. Аркадий бодро вскочил, умылся.

За столом не спорили, просто говорили о том, о сем, как посторонние. Выпили за здоровье матери, за легкий путь Аркадию. Отец хотел ехать на вокзал, но Аркадий отговорил: давно ли оправился от простуды, опять можно схватить грипп.

— Ну, ладно… Делай, как сам… Тебе виднее…

— Ничего, старик, — ободряюще прервал Аркадий беспомощное бормотание отца и поцеловал его в синеватые губы.

На вокзал Аркадий уехал умиротворенный. Смотрел в трамвайное окно на вечерний скуповато освещенный город и ни о чем не думал. Теперь уже как будто и не надо было думать. В билете указан вагон и место. В договоре указан город. Судьба Аркадия расписана по бумажкам.

Вадим все-таки пришел проводить. И даже не один — с Тамарой. Они крепко пожали Аркадию руку. Тамара смотрела на него с интересом и одобрением — в ее глазах он был немножко героем.

— Как это ты надумал? — спросил Вадим просто, перешагнув через все, что их разделяло.

— Долго рассказывать. Уезжаю, в общем. Нечего мне здесь делать. Друзей нет, семьи нет.

Они стояли на перроне. Вот-вот должен был прийти поезд. Вокруг, тихо переговариваясь, кучками толпились отъезжающие и встречающие, по рельсам, формируя товарный состав, с суетливым пыхтением и присвистыванием катался паровоз.

Тамара отошла в сторонку, чтобы не мешать мужскому разговору. Аркадий благодарно посмотрел ей вслед и перебил Вадима, который что-то рассказывал ему о заводе.

— Вадим, как Соня?

Секунду длилось молчание — очень долго, показалось Аркадию. А Вадим успел вспомнить за эту секунду Сонино новоселье и короткий их разговор. Будто предвидя, что Аркадий задаст ему этот вопрос, он заговорил с Соней об Аркадии. «Никогда, — сказала она. — Такие люди, Вадим… Сашка с Любой. Кто я им? Чужой человек, а они… Привезли меня в эту комнату. «Живи, будь счастлива», — это Люба сказала. А он… Он приходил ко мне, только не обо мне… не о нас думал, а о себе. Опять явится, если ему трудно придется. Не нужен он мне…»

— Почему ты молчишь, Вадим? — прервал молчание Аркадий.

Что-то дрогнуло в лице Вадима, острее проступили под кожей скулы.

— Соня к тебе не вернется, — раздельно проговорил он.

— Ты?..

Вадим отрицательно покачал головой.

— Я давно не видал ее, — виновато сказал Аркадий.

Вадим смягчился.

— У Сони сын. Ты знаешь? Володькой назвала.

— Сын?

Они стояли близко от фонаря, Вадим с удивлением увидел, как в одно мгновение побледнело и осунулось лицо Аркадия.

— Сын? — снова повторил он, как будто не веря.

И вдруг черные глаза вспыхнули незнакомым Вадиму изумлением и восторгом. Медленно открылись в улыбке широкие плотные зубы, и кровь опять прилила к щекам.

— Вадька! Ты ничего не понимаешь. Ты думаешь — я сволочь, а сам ничего не понимаешь. Я люблю ее!

— Идет, — сказал кто-то.

Аркадий вздрогнул и взглянул влево. Оттуда, из тьмы, неумолимо надвигался круглый слепящий глаз. Все. Поезд. Билет. Договор. А Соня? А сын?

Поезд подошел, полязгал буферами и замер. Репродуктор четко объявил, что стоянка пять минут.

Как он мог… Как он мог поехать, не простившись с Соней? Целый день проспал, а она была здесь, близко, у нее сын, у них сын, Володька. Боялся, что неласково примет. Пусть. Пусть бы выгнала, а он твердил бы ей, что любит, любит, любит. А потом бы уехал, но Соня знала бы, что он любит ее.

— У тебя какой вагон? Одиннадцатый? Это в конце. Идем же, всего пять минут.

Пять минут. Билет. Договор. Бумажки.

— Я не поеду.

— Ты с ума сошел!

— Вадька, не ругайся. Как раз сейчас меня не надо ругать. Я никуда без нее не поеду.

Вадим оторопело молчал. Тамара улыбалась Аркадию. Репродуктор кому-то объявлял, что до отхода поезда осталось две минуты.

— Ну, спасибо, Вадим, — торопливо проговорил Аркадий. — И тебе, Тамара.

Аркадий близко заглянул Тамаре в лицо и почувствовал, что она — она одна — его понимает. Он вдруг поцеловал ее, подхватил чемодан и пошел к выходу. Как раз в эту минуту тронулся поезд.

— Билет пропал, — с сожалением заметила Тамара, смущенно глядя на Вадима.

— Какое право он имел целовать тебя? — угрюмо спросил Вадим. — «Спасибо, Вадим». За что спасибо?

— За то, что ты такой, какой есть, — тоном старшей объяснила Тамара.

У Вадима чуть-чуть оттаял взгляд.

— А какой я есть?

— Ты — хороший. Ты очень хороший, Вадим. Самый лучший.

Уже никого не осталось на перроне. Давно исчез во тьме красный огонек последнего вагона. Было тихо, даже тот надоедливый паровозик, что формировал состав, кончил свое дело и угомонился, примолк.

— Помирятся они? — спросила Тамара.

— Нет.

Она помолчала, прежде чем возразить. Первый раз ей предстояло не согласиться с Вадимом. Но потом все-таки сказала:

— А я думаю — помирятся.

Вадим положил руку ей на голову. Вышло неловко, он стянул берет. Тамара не заметила. Вадим обнял ее, и Тамара покорно приникла щекой к холодному колючему сукну его тужурки. Вадим коснулся губами ее волос.

А потом они долго бродили по городу, все шли и шли и не могли дойти до ее дома. Не подсказать ли им, что вот тут свернуть бы налево, и через два переулочка… Но нет. Лучше оставим их. И нескромно, и грустно невлюбленному человеку бродить по следам тех, чьи сердца бьются согласно. У влюбленных — своя дорога. Пусть будут счастливы!

Content

Н. Д. Парыгина
Что сердцу дорого

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41