Н. Д. Парыгина

Семейный вечер

1

Долгожданная минута Таниного торжества приближалась. Сколько раз, проходя мимо школы, Таня едва удерживалась от желания открыть знакомую, чуть скрипевшую дверь, подняться по каменной лестнице со сбитыми ступеньками, отыскать Римму Сергеевну и…

И в упор глядя ей в лицо, твердо, с достоинством, с глубоким сознанием своей правоты сказать: «Напрасно вы, Римма Сергеевна, говорили, что у меня совсем нет способностей к математике. Вот я учусь на первом курсе вечернего техникума, и у меня ни одной двойки, а по математике четыре». Потом, позже, эта речь начиналась иначе: «Я уже на втором курсе…» «Я уже на третьем…» Но на третьем курсе Таня решила, что она пойдет к Римме Сергеевне тогда, когда получит диплом.

И этот миг наступил. Весной Таня заболела и не могла вместе со всеми защищать диплом, но недавно она закончила проект, а на прошлой неделе стала техником.

Мать отговаривала Таню от встречи с Риммой Сергеевной. «Зачем это, Танечка? — говорила она. — Что было, то прошло, к чему теперь вспоминать». Но самолюбивую Таню так долго мучила незаслуженная обида, что она не хотела отказаться от давнего своего намерения.

Таня вошла в школу и сразу почувствовала себя девчонкой. Показалось невероятным, что целых шесть лет прошло с тех пор, как она покинула школу. И даже то первое сентябрьское утро, в которое она пришла в школу еще не одна, а с мамой, даже то утро было сейчас не таким уж далеким.

Множество событий, сейчас казавшихся просто милыми и смешными, а тогда, в школьные годы, необыкновенно важных, вспомнилось Тане. Вот в этом зале они играли в кошки-мышки и выстраивались на линейку. На лестнице с выщербленными ступенями Таня, убегая от преследовавшего ее Витьки Козлова, запнулась и разбила коленку. А в восьмом классе этот Витька всюду ходил за ней по пятам, терпеливо перенося насмешки, а однажды написал записку: «Если ты не ответишь на мою любовь, я прыгну из окна с третьего этажа и разобьюсь». Тане ужасно хотелось отвергнуть Витькину любовь, чтобы убедиться — прыгнет или нет, но Витька был отчаянный, она не решилась испытывать его и в первое же воскресенье отправилась с ним на каток. Они дружили целый год, пока Витька не уехал с родителями на север.

Ничего не изменилось. Ничего. Даже расписание висит на том же месте. И стенгазета. А вот… Да, здесь занимался восьмой «Б». Ее место было у окна. Таня нагнулась и заглянула в замочную скважину.

Она! Вид класса и сама Римма Сергеевна в темном платье и с накинутым на плечи шарфом, с каким-то безучастным лицом сидевшая у стола, сразу вызвали новую волну воспоминаний — неприятных, все эти годы мучивших ее.

Таня только не могла восстановить в памяти, с чего это началось. Кажется, она случайно пропустила урок. А потом не поняла следующий. И как-то вдруг математика сделалась для нее непреодолимой крепостью. Она и раньше не блестяще шла по этому предмету, но все-таки осиливала и теоремы и задачи, а тут получился в знаниях внезапный пробел, и она никак не могла его восполнить.

Римма Сергеевна ставила ей двойку за двойкой, потом прикрепила к ней сильную ученицу, и та пыталась помочь Тане, но она объясняла новое, а Таня запустила старый материал, и у них ничего не вышло. Как-то Римма Сергеевна осталась с Таней после уроков сама, но она так раздражалась, что Тане никак не удавалось сосредоточиться. Ее совсем замучила эта математика, и в конце концов…

Странно, теперь эти воспоминания не вызывали знакомой горечи. «До чего же я была бестолковая, — думала Таня. — Прямо удивительно».

Но тут же она вспомнила, как однажды, выдавая Тане контрольную работу с жирной красной двойкой, Римма Сергеевна сказала ей именно эти слова. И то, что Таня сейчас подумала о себе, в глубине души сознавая, что вовсе она не бестолковая, в устах Риммы Сергеевны звучало обидно. И этой обиды простить было нельзя.

2

Круглоголовый курносый Витя Лебедев бойко стучал мелом по доске, решая задачу. Петров и Никонов шептались о чем-то веселом: глаза у них оживленно блестели. Горбачев списывал задачу с доски. Карпова сочиняла на промокашке записку. «Как бы не забыть купить Косте носки, надо после школы сразу зайти в магазин», — думала Римма Сергеевна, вяло наблюдая все, что творилось в классе.

— Решил! — торжествующе объявил Лебедев.

Учительница мельком посмотрела на доску.

— Садись. Три, — бесстрастно проговорила она.

— Больше тройки никогда не заработаешь, хоть как решай, — проворчал Лебедев довольно громко, с явным намерением довести свое мнение до сведения учительницы.

«В самом деле, он без ошибки решил, — подумала Римма Сергеевна, испытывая внутреннюю неловкость, но тут же нашла оправдание: — Задача легкая, нельзя же ставить пятерки за такие пустяки».

Она взяла тряпку и стала стирать с доски.

— Я еще не списала, — прозвучал за ее спиной девчоночий голос, но Римма Сергеевна сделала вид, что не слышала реплики — времени осталось мало, и так едва успеет объяснить новый материал — и продолжала стирать с доски. Дежурный опять не позаботился намочить тряпку, и вокруг белым облаком поднималась пыль. Следовало сделать замечание дежурному, но что толку? Сейчас сделаешь замечание, а завтра вновь повторится то же.

— Слушайте внимательно, — сказала Римма Сергеевна. — Петров и Никонов, вы весь урок разговариваете! — Мальчишки отпрянули друг от друга, но в глазах у них прыгали все те же веселые огоньки, и губы дрожали от едва сдерживаемого желания улыбнуться. Римма Сергеевна стала объяснять урок, не обращая внимания на озорников. Ей давно надоели ребята, уроки, правила, формулы. Она, как невольница, приходит в класс и оживляется только тогда, когда звенит звонок с урока.

«Сейчас же зайду в магазин», — подумала Римма Сергеевна, выходя из класса. Она поспешно шла в учительскую, окруженная ребятами и чуждая им, вся охваченная домашними заботами, как вдруг кто-то звонким голосом окликнул ее:

— Римма Сергеевна!

Она резко остановилась, словно споткнувшись, и обернулась. Девушка в черном пальто с пушистым воротником и в голубой пушистой шапочке, из-под которой выбивались густые волнистые волосы, шла ей навстречу. Римма Сергеевна смотрела с недоумением. «Должно быть, сестра какого-нибудь ученика», — решила она.

— Здравствуйте, Римма Сергеевна! Не узнаете?

Учительница поглядела в юное чистое лицо с тонкими слабо изогнутыми бровями и нежной ямочкой на подбородке. Что-то в этом лице было знакомо, но давно позабыто. Светлокарие глаза девушки вопросительно смотрели на Римму Сергеевну.

— Нет, не помню, — сказала учительница. — А что вы хотите?

Лицо девушки выразило разочарование и растерянность, чуть заметный румянец окрасил щеки.

— Моя фамилия Жукова, Татьяна Жукова.

Римма Сергеевна пожала плечами.

— Идемте в учительскую, — предложила она. — Здесь неудобно разговаривать.

Войдя в учительскую, Таня огляделась. Здесь тоже все было по-прежнему: чахлая пальма в углу, шкаф с классными журналами, длинный стол, накрытый зеленым сукном, со стопочками ученических тетрадей на нем. Две учительницы спорили на диване. «А я вам говорю, что Капкин способный. Способный!» — настойчиво говорила одна. Другая тихо возражала ей что-то. За столом проверял тетради седой Иван Алексеевич. Он работал и при Тане, только в других классах, Таня у него не училась.

— Так что же вам нужно? — спросила Римма Сергеевна, надевая пальто. Она спешила и не пыталась скрыть досады, которую вызвала в ней непредвиденная задержка. Ей совсем не было интересно, что скажет Таня, ей хотелось только одного: поскорее освободиться. Таня это почувствовала.

— Вы меня не узнаете, Римма Сергеевна?.. А я у вас училась… По математике… Вы были у нас классным руководителем…

Таня говорила с трудом. Слова, давно заготовленные, столько раз мысленно произнесенные, вдруг утратили смысл и не шли с языка. Почему-то только сейчас ей стало ясно, что совсем не нужны упреки, и вообще это страшно глупо — так долго собираться и теперь говорить о том, что было шесть лет тому назад. Таня пожалела, что не послушалась матери, но уже поздно было об этом думать.

Римма Сергеевна стояла в незастегнутом еще пальто, держа в руках шарф, и в упор смотрела на Таню. Из ее бессвязной речи Римма Сергеевна все-таки поняла, что Таня пришла не за тем, чтобы сказать ей спасибо, а в чем-то упрекнуть ее. Учительницы на диване прекратили спор и смотрели на Таню, и даже Иван Алексеевич поднял голову от своих тетрадей.

— Я теперь вот техникум окончила, а вы… «Нет, не нужно», — вдруг подумала Таня и закончила совсем неожиданно: — Римма Сергеевна! Приходите сегодня к нам в гости. У нас небольшой семейный вечер. Празднуем мое окончание… Приходите, пожалуйста. Придете?

Таня смотрела на учительницу ясным открытым взглядом и улыбалась.

— Мне кажется, что вы не то… — начала было Римма Сергеевна, заметившая перемену в выражении Таниного лица.

— То, то! — поспешно перебила Таня. — Придете? Я живу… Нет, давайте, я лучше запишу адрес. Дайте какой-нибудь листочек и карандаш.

Римма Сергеевна наконец сдалась. Таня записала ей свой адрес и, простившись, пошла домой. Она чувствовала себя легко, будто сбросила огромный, долго давивший плечи груз, и ей даже захотелось по-девчоночьи скатиться по перилам школьной лестницы. Но это было невозможно. Она же не школьница, а техник, технолог цеха! И Таня сошла с лестницы степенно, как и подобает человеку с таким солидным положением.

3

Сначала Римма Сергеевна решила, что, несмотря на обещание, она не пойдет к Тане. Люди незнакомые, даже эту девочку она не помнит. К тому же пригласили только ее, а она без мужа в гости не ходила. И столько работы: надо приготовить обед, проверить тетради, перегладить белье. Какие там гости!

Но когда она вышла на улицу, всю залитую солнцем, сверкающую чистотой только что выпавшего снега, и смешалась с потоком пешеходов, вдруг какое-то новое и радостное чувство родилось в ее душе и отодвинуло в сторону обыденные заботы. Никто из учеников не проявлял к ней такого внимания, хотя она работает в школе уже двенадцать… да, уже тринадцатый год… Таня Жукова?.. Она не помнит, что это за Таня. Надо посмотреть дневники, отыскать и вспомнить. Непременно надо вспомнить!..

Когда Римма Сергеевна пришла домой, приподнятое настроение без видимой причины сменилось беспокойством, словно она забыла сделать что-то важное. Она стала перебирать в уме события сегодняшнего дня и вспомнила, что не зашла в магазин за носками для мужа, но сейчас это показалось такой мелочью, что она только досадливо поморщилась. Беспокоило что-то другое.

С тем же ощущением непонятной встревоженности Римма Сергеевна принялась за домашние дела. Она включила электроплитку, поставила воду на суп и собралась чистить картофель, но вдруг прямо в фартуке прошла в комнату и, присев на корточки возле этажерки, достала с нижней полки кипу запыленных тетрадей и стала рыться в них.

Тут были дневники работы классного руководителя за двенадцать лет — толстые тетради с клеенчатыми корочками.

Римма Сергеевна открыла одну тетрадь. «Коля Савченко получил по геометрии «четыре». «Нина Переверзева сдала все экзамены и перешла в восьмой класс». «Какой хороший у меня был сегодня урок! Вывод формулы Герона ребята слушали, словно увлекательную поэму; и самая слабенькая ученица, Зоя Вашкина, без единой ошибки повторила вывод». А ниже обведенное рамочкой: «Как я его люблю! Неужели так будет всегда?..»

Она вдруг до слез взволновалась. За каждой из этих скупых записей вставала ее молодость, когда работу в школе она считала своим призванием, мужественно боролась с неудачами, а победы делали ее счастливой. Коля Савченко… Она отлично его помнит, хотя на первой странице дневника стоит… «1947 год». Он был маленький и худой, две четверти учился на двойки и все махнули на него рукой, решив, что он останется на второй год. А она каждый день оставалась с ним в школе, в выходные же он приходил к ней домой, и вот — осилил математику и, окрыленный удачей, удивил учителей успехами по всем предметам. Где он теперь? Мечтал стать летчиком… А Нина Переверзева, длинная девочка со смешными косичками, долго болела, и с ней тоже немало было хлопот. И только восторженная запись о любви и счастье показалась Римме Сергеевне неуместной и глупой, а густо-фиолетовая рамка вокруг этих слов выглядела траурной, хотя человек, которому посвящалась эта запись, был жив и с нею. Он был жив, а любовь умерла.

С этого все началось. С ее любви, безрассудной слепой любви. Правда, счастье было тогда таким огромным, что казалось — оно не может быть долгим.

Предчувствия ее оправдались. Быть может, это были и не предчувствия, а бессознательно отмечаемые первые мелкие трещины в совместной жизни, которым Римма Сергеевна старалась не придавать значения. Муж недоволен тем, что она задерживается после уроков в школе. Отказался пойти с нею на рынок. «Я не нанимался в стряпухи», — заявил он. «Я тоже», — хотелось сказать ей, но она промолчала.

Она купила новое платье и надела его, чтобы сделать приятное Косте. «Незачем было тратить деньги, — сухо заметил он. — У меня ботинки скоро каши запросят».

Она старалась не обострять отношений и молчала, когда он раздражался, и шла на уступки. После уроков не задерживалась, бежала домой. Больше не просила его помочь по хозяйству. Унесла в комиссионный магазин новое платье, так и не поносив его, и купила мужу лакированные ботинки.

Костя требовал беспрестанных забот, не проявляя к ней никакой чуткости, не помогая в бесчисленных домашних хлопотах, не прощая малейшей оплошности. Он считал свою работу инженера важной и сложной, а ее учительство едва ли не бесполезным делом. («Что она тебе дает, эта работа? Лучше бы сидела дома».) Он подавлял ее своей надменной требовательностью, и она сама не заметила, как случилось, что домашние дела заняли первое место, а работа в школе, составлявшая раньше радость жизни, стала в тягость. Сейчас, когда она листала старые дневники, это было особенно ясно и страшно.

— Жукова Таня… Жукова… — шептала Римма Сергеевна, листая тетрадь за тетрадью, и все пыталась припомнить Таню девочкой, но это никак не удавалось. Наконец, она нашла ее в тоненькой тетрадке за 1951 год. Тут уж не было никаких лирических записей, просто фамилии учеников, год рождения, адреса. В графе «Родители» стояло: «Отец погиб на фронте, мать работает няней в больнице».

Римма Сергеевна сложила пыльные тетради на нижнюю полку этажерки и окончательно решила, что пойдет к Тане. Ей теперь не хотелось этого, но почему-то казалось, что она должна пойти.

4

Римму Сергеевну встретили в полутемной прихожей Таня и ее мать. Они пригласили ее раздеться и проходить, а учительница стояла и смотрела на пожилую полную женщину и молчала, точно оцепенев. Теперь она вспомнила: «Учит она, учит, сама говорит, что знает, а выйдет к доске — и ровно бы память у ней отшибет». Надо было позаниматься с Таней дополнительно, но Римма Сергеевна всегда спешила домой. Отстающая ученица была не к чести учительницы, и она посоветовала устроить Таню на работу. «Видно, придется, раз уж способностей нету», — согласилась мать. Почему же ее пригласили после этого на семейное торжество?

— Раздевайтесь, проходите, — говорили хозяева.

Она овладела собою и прошла в комнату.

— Вот бывшая Танина учительница, — сказала мать.

— Большая у вас семья, — улыбнулась Римма Сергеевна, вспомнив слова Тани, что будет семейный вечер, и увидев довольно многочисленное общество.

— Что вы, что вы, — возразила мать Тани. — Мы с дочкой двое, а это все ее знакомые, с завода.

Римму Сергеевну усадили рядом с худощавым немолодым человеком в сатиновой рубашке.

— Это Иван Гаврилович, тоже Танин учитель, — сказала мать. — Токарь с завода, известный человек. Танечку на станке работать учил.

Токарь налил Римме Сергеевне вина, другие тоже наполнили рюмки. Иван Гаврилович встал.

— За молодого техника! — сказал он.

— И чтоб техник стал инженером, — добавил с другого конца юноша, сидевший рядом с нарядной Таней и не спускавший с нее сияющего взгляда.

Все выпили.

— Кушайте, гости дорогие, — приглашала мать Тани.

Токарь стал очень разговорчивым. Он, видимо, считал долгом занимать учительницу беседой.

— Выросла ведь, а? — говорил он, с отцовской гордостью поглядывая на Таню. — Технологом стала, надо мной командует. А пришла в завод какая? Давайте я вам холодца положу. Хороший холодец.

— Спасибо, — благодарила Римма Сергеевна.

За столом стало шумно, каждый нашел собеседника и свою тему. Танин сосед что-то говорил ей, улыбаясь, и Таня тоже улыбалась открыто и радостно.

— Робкая, маленькая, — продолжал Иван Гаврилович. — Вроде как ее кто пришиб. Я ей объясняю, а она мне одно: «Не получится. Не смогу». — «Как это, говорю, не сможешь?» — Токарь прихлопнул ладонью по столу, и посуда легонько зазвенела.

— Ладно тебе, Иван Гаврилович, в азарт-то впадать, — добродушно заметила хозяйка.

— Я правильно говорю, — с глубокой убежденностью возразил токарь. — Веры у нее в свои силы не было, вот оно как! А способности неплохие. Я поначалу ей самую легкую работу давал. Сделает — похвалю, потруднее что дам. Гляжу — вроде завлекаться стала, интерес проявлять. И токарь вышел из нее очень даже неплохой. Год прошел — учиться ее потянуло. Вместе с Николаем в техникум поступили. Тут уж он ей помог, вдвоем занимались. И любовь к ним, видать, пришла через эти самые занятия.

— Дорогие гости! — обратилась ко всем Танина мать. — Предлагаю я теперь выпить за здоровье Танечкиных учителей, за Ивана Гавриловича и за Римму Сергеевну. И за Николая…

— Я-то при чем? — смущенно возразил было Николай, но хозяйка оборвала его:

— Молчи, молчи, уж я знаю при чем. Пожелаем им всего хорошего.

Тост присутствующие шумно одобрили. Римма Сергеевна на минуту почувствовала особенную теплоту в сердце, точно она вместе со всеми многое сделала для Тани. Но токарь, едва поставив рюмку, заговорил опять:

— Худо это, когда человек веру в свои силы теряет. А кто виноват? В школе если взять — учителя виноваты. Не всякий молодость понимает. Правильно я говорю?

— Вы извините, — сказала Римма Сергеевна. — Мне пора идти. Тетради не проверены, к урокам надо подготовиться.

Ее уговаривали еще посидеть, но она отказалась. Все вышли ее проводить, Иван Гаврилович подал пальто, Таня и Николай, держась за руки, дружелюбно смотрели на учительницу. Римма Сергеевна попрощалась со всеми и подошла к Тане.

— Желаю тебе успехов, Таня, — сказала она. — И счастья. А там, в школе, ты мне все-таки не то хотела сказать, — добавила она.

Таня покраснела.

— Вы меня простите, Римма Сергеевна, — попросила она.

— Ну, за что же, — сказала Римма Сергеевна и поспешно вышла.

На окраинной улице было тихо и полутемно: редкие электрические лампочки светили скупо. В густой синеве неба мерцали звезды. Под ногами поскрипывал снег.

Она медленно шла по улице, слушала скрип снега, смотрела на звезды, и ей хотелось так идти долго-долго, быть может, всю ночь, до самого рассвета. А дома ее ждали толстая стопка непроверенных ученических тетрадей и недовольный муж.

Content

Н. Д. Парыгина
Семейный вечер

1

2

3

4