Н. Д. Парыгина

Отдых у моря

1

Эта история началась в один ничем не примечательный летний день за семейным обедом.

— Ты знаешь, — поливая соусом котлету, сказала Люся мужу, — Кропачевы едут на юг.

— Да? — без малейшего интереса отозвался Костя.

Его пассивность была вполне закономерной, так как сами они уже окончательно решили провести отпуск в деревне Сосновые Выселки у Люсиной тетки, с которой Люся не виделась двенадцать лет, а Костя не встречался ни разу. Люся только рассказывала, что тетя очень добрая и что в Выселках есть лес и речка.

— Они тоже едут через неделю, — дополнила Люся информацию относительно Кропачевых.

— Я не огорчен, что нам с ними не по пути, — заметил Костя. — Между прочим, — продолжал он, — Иван Алексеевич рассказывал сегодня, как ловить рыбу спиннингом. Довольно увлекательное занятие. Я, пожалуй, куплю спиннинг.

— А мы сегодня в детсаде рыбу ели, — включился в беседу третий член небольшого семейства — четырехлетний Николка. — Только я ее не люблю.

— Это раньше было, — возразила мужу Люся, — что в речках водилась рыба. Теперь вряд ли…

— Впрочем, можно ловить и обыкновенной удочкой. Удивительно: котлеты сегодня совсем не пересолены, — сказал Костя, полагая, что Люся примет его заключение о котлетах за комплимент.

Но Люся обиделась.

— Как будто я всегда пересаливаю!

— Не всегда, но… довольно часто.

— Ну и ладно, — сказала Люся, не настроенная на ссору. — Как приготовлю, так и съешь. Николка, сядь как следует!

— Я и так, как следует.

— Надя сегодня уже купила себе трикотажный купальник, а мужу — плавки, — продолжала Люся, имея в виду все тех же Кропачевых.

— Что ж, можно и нам купить, — сказал Костя.

— Да ну, — поморщилась Люся, — какая там речка, в ней и купаться-то негде.

— Ты же сама говорила, что там хорошо купаться.

— Не забудь, сколько прошло лет. Она, пожалуй, за это время совсем пересохла.

— Что-то я тебя не понимаю, — нахмурился Костя. — То без конца хвалила свои Выселки, а теперь у тебя речка пересохла. Еще, пожалуй, скажешь, что лес сгорел. Сгорел?

— Вполне возможно, — согласилась Люся. — Или скорее всего вырубили его… Они едут куда-то под Сочи. Не в самые Сочи, там очень много народу, а в маленький поселок, на самом-самом берегу моря.

Костя, хотя и был тугодум, начал догадываться, что неспроста занимают Люсю Кропачевы.

— Ты что, завидуешь им, что ли? — спросил он.

— Нет, — вздохнула Люся, — не завидую.

— Папа, — сказал Николка, — море очень большое?

— Очень, — рассеянно подтвердил папа.

— Больше Волги?

— Больше. Я считаю, что без путевок ехать к морю рискованно. Скорее устанешь, чем отдохнешь.

— А Надя говорит, что без путевок даже лучше. Не связан никаким режимом. Захочешь — пойдешь обедать, захочешь — не пойдешь. Лежи себе целые дни на берегу и загорай.

Костю не воодушевляла перспектива загорать без обеда.

— Я читал, что загар вообще вреден. Тем более, в последнее время на солнце происходят какие-то взрывы, и вместе с солнечными лучами на Землю проникает вредная радиация.

— Не знаю, — сказала Люся, — я не читала.

— У нас сегодня Маринка полдня ревела, — несколько не на тему сообщил Николка, задорно блестя черными отцовскими глазенками.

Люся подозрительно посмотрела на сына. Он с достоинством выдержал этот взгляд.

— Из-за тебя ревела?

— Из-за меня, — гордо подтвердил Николка. — Я ей маленько наподдавал.

— Он растет хулиганом, — сказала Люся сокрушенно. — Хоть бы ты как отец объяснил ему…

— Я сам в его годы дрался, — возразил отец.

— Костя! — Следовало понимать: ты ведешь себя антивоспитательно.

Костя чуть-чуть прищурил левый глаз в знак того, что сигнал принят, и добавил для Николки:

— Но девочек я никогда не бил.

— Вот видишь! — подхватила Люся, уставившись на Николку.

По законам дидактики следовало развить для Николки мысли насчет мужского благородства, и Костя был уверен, что Люся именно так и поступит. Но у нее в мозгах засели, как заноза, эти Кропачевы.

— Надя говорит, что в этом году нетрудно достать билеты на юг.

— Да?

— Я восемь лет не видела моря, с тех пор как была в санатории. И то не на юге, а на Рижском взморье.

Костя положил вилку и пристально посмотрел на Люсю. Она ответила ему ласковым, чуть-чуть виноватым взглядом.

— Хочешь на юг? — спросил Костя.

— Морские купанья, говорят, очень полезны.

— Что ж ты мне толком не объяснишь? — мягко упрекнул Костя. — Долдонишь без конца про этих Кропачевых. Если хочешь к морю, значит, поедем к морю.

— Но это дорого. Мы тогда не сможем в этом году купить телевизор.

— Купим в следующем, — успокоил Костя. — Что телевизор… У нас один инженер говорит: купить телевизор — все равно что надеть цепь на шею. И правда: сидят около своих телевизоров, как сторожевые собаки, многие даже в кино перестали ходить. К черту телевизор! Едем на юг!

— Кропачевы…

— Нет! — перебил Костя. — Только не с Кропачевыми. Неужели тебе не надоела эта болтливая Надя? «Я — хорошая, мой муж — самый лучший, мы оба — замечательные», — передразнил Костя.

Люся засмеялась: очень похоже он передразнил.

— Поедем сами, — решительно сказал Костя. — Купим карту, посмотрим, какие там города на Черном море, и выберем.

— Папа, море совсем черное? — спросил Николка. — Как тушь?

— Совсем, — сказал Костя. Он частенько автоматически, словно кибернетическая машина, отвечал на Николкины вопросы и тут же моментально переключался на взрослый разговор. — Ну, что ты задумалась?

— Ничего, — сказала Люся, — так. Ты у меня самый лучший муж. Даже если не поедем к Черному морю — все равно самый лучший.

— Папа, а негры от моря черные? — спросил Николка.

Вопрос был тонкий, и Костина кибернетика не сработала.

— Почему от моря?

— Они в черном море купаются и черные — да?

Люся с Костей засмеялись.

— Да, — сказал Костя. — Вот искупаешься в море и тоже станешь черный, как негр.

2

На другой день Люся купила карту Черноморского побережья СССР. Но, не полагаясь на одну карту, она исподтишка порасспросила знакомых, где там на юге приятно отдохнуть. Оказалось — в Алупке хорошо. В Ялте. В Геленджике. А заведующая техкабинетом Валентина Петровна очень хвалила некий поселок с малоизвестным названием: Джубга. Там, говорила она, полезный микроклимат. Замечательный пляж. Великолепный воздух. И к тому же поклонница Джубги согласилась дать адрес квартирной хозяйки, у которой она жила в прошлом году.

Это обещание больше, чем великолепный воздух, склонило Люсины симпатии в пользу Джубги: она побаивалась остаться в незнакомом месте без крыши над головой. Что касается Кости, то ему очень понравилось название. Джуб-га… Поэтично и чуточку таинственно. Отыскали намеченный пункт на карте. Верно, есть такой. Стоит у моря.

— Прекрасно, — сказал Костя, — пусть будет Джубга. Давай сообразим, как туда ехать.

— Я уже расспросила Валентину Петровну, — перебила Люся. — До Туапсе поездом, а дальше автобусом или такси.

Поезд уходил ночью. Николка, стоя на платформе, прыгал от восторга. Ему нравились огни, и люди с чемоданами, и тьма вокруг. Он садился на большущий чемодан, купленный специально для этой поездки, вскакивал, бегал вокруг, и Люся все время боялась, что он потеряется.

Купейный вагон окончательно поразил Николкино воображение: он впервые в жизни ехал в настоящем поезде, раньше знал только электричку. Николка родился, когда папа и мама были еще студентами, а потом, когда они начали работать, требовались деньги то на пальто, то на диван-кровать, и на дальние путешествия Холодовы не решались. Так что эта поездка диким образом на курорт была для них и как бы запоздалым свадебным путешествием.

Люся и Костя в самом деле чувствовали себя как молодожены. Утром, за завтраком, Костя вдруг начал читать странные стихи, которых Люся прежде никогда от него не слышала. Начинались они мрачно: «От инженера ушла жена…» Костя прочел эту строчку трагическим голосом, но Люся восприняла ее легкомысленно.

— Смотри, наворожишь, — сказала она и засмеялась.

С ними в купе ехали хмурый командировочный (он умудрился спать почти всю дорогу до самого Ростова, где ему надо было сходить) и полная седая старушка. Старушка пыталась рассказывать Николке сказки, но он, немного послушав, хвастливо заявил:

— Я лучше знаю.

И стал сам рассказывать сказки старушке.

Все чувствовали себя счастливыми и нисколько не сомневались, что с каждым километром счастье будет нарастать, а там, у моря, станет таким огромным, что неизвестно, как его смогут вместить три дружных сердца.

В Туапсе поезд прибывал рано утром. Люся в эту ночь почти не спала — боялась, что проводница забудет их разбудить, и они проедут нужную станцию. Она была немножко беспокойная по натуре, и Костя частенько по этому поводу посмеивался.

Но в этот раз он не смеялся, а почему-то разозлился, когда Люся разбудила его среди ночи.

— Какого черта, — пробурчал Костя, — не спать за три часа до станции.

— Но ведь нужно собраться, — сказала Люся. — Можем что-нибудь забыть.

— Пустую бутылку из-под кваса?

Костя немного полежал, но заснуть ему так и не удалось. Он оделся и стал молча и хмуро смотреть в окно.

Люся осторожно будила Николку. Николка не просыпался. Люся тормошила его, перевертывала, звала по имени, но Николка упорно не открывал глаза. Тогда она принялась одевать сына, не дожидаясь, пока он проснется. Николка захныкал:

— Я спа-ать хочу-у…

— Мы едем к морю, скоро будет море, — сладким голосом говорила Люся.

— Не хочу моря. Я спать хочу-у…

— Возьми его на руки, — приказала Люся мужу.

Костя молча подчинился. Николка успокоился и тотчас заснул у отца на коленях.

Люся собрала постели, с трудом достала из багажника тяжелый чемодан. Черт его знает, почему он был такой тяжелый, вроде не так уж много Люся набрала вещей, только самое необходимое: одежда для всех, плащи, купальники, простыни, полотенца… Все это определенно потребуется.

За окном тянулись горы, а внизу, в долинах, густыми клубами перекатывался туман. Люся, покончив со сборами, присела напротив Кости. Ей очень нравилась дорога, горы, туман, мелкие прозрачные речки с каменистым дном, белые домики, уютно укрытые зеленью. Все ей нравилось, только немного тревожило будущее: как удастся устроиться с квартирой, и не будет ли Николке вредна южная жара, и как вообще живется на курорте «дикарям»?

Когда приехали в Туапсе, уже взошло солнце. Люся пожалела будить Николку, взяла его, спящего, на руки. Костя надел на плечи рюкзак, подхватил чемодан, и они направились к выходу.

— Надо взять такси, — сказала Люся.

Они вышли на вокзальную площадь, и Костя кинулся к единственной серой машине с шашечками. Но толстый лысый человек в светлом костюме с удивительным проворством обогнал Костю и захватил такси.

Костя беспомощно оглянулся на Люсю. «Растяпа!» — подумала Люся, но вслух этого не высказала. Костя впрочем угадал ее мнение по выражению лица.

— Скажите, далеко до автовокзала? — спросил он у женщины, подметавшей площадь.

— Близко. Вон в тех тополях автовокзал.

Костя почувствовал себя реабилитированным и с превосходством поглядел на Люсю: «Автовокзал рядом, а тебе зачем-то потребовалось такси».

Они отыскали в тополях автовокзал, но автобус уходил не скоро. Зато здесь стояло множество такси. Нашлись и попутчики до Джубги. Не прошло и получаса, как они тронулись в дальнейший путь.

Николка крепко спал у Люси на коленях. Люся больше не пыталась его будить: ей казалось, что Николке станет страшно, если он вдруг поглядит из машины вниз.

Ей самой было страшно. Очень высоко поднялась дорога. И какие крутые повороты! А лихой шофер-армянин ни чуточки не сбавляет скорость, он, наверно, привык к этим дорогам, для него, наверно, одно удовольствие — такая быстрая езда.

— У вас здесь бывают аварии? — нерешительно спрашивает Люся.

Костя недовольно гмыкает: «Нашла о чем спрашивать!»

— Нет, — говорит шофер. — Тут аварии нельзя делать. Пока до моря долетишь — ни одной косточки целой не останется.

«Нельзя, — думает Люся. — Как будто аварии делают нарочно, в зависимости от того, льзя или нельзя».

— А там, в Москве, прямые дороги? Там ведь гор нету?

— Прямые, — подтверждает Люся.

— И случаются аварии?

— Редко, — говорит Костя.

— Пфуй, на прямой дороге — и аварию делать. На прямой дороге можно спать за баранкой, как этот мальчик. Там скучно работать. Здесь тоже можно спать — дорога теперь широкая, спрямленная. Вот раньше была дорога — это дорога! Узкая была дорога. У самых скал. И шла под деревьями — ветки машину задевали. Вон она, старая дорога, видите? Такая вся была.

— Страшно по такой ездить? — спросила Люся.

— Не страшно. Хорошо. Горы чувствовал. Природу чувствовал. Природа человека не любит. Человек приходит — она хиреть начинает. Был лес — нету лесу. Это разве лес? Тут пройти нельзя было.

— Смотри, Люся, палатки какие-то внизу, — сказал Костя.

— Туристы, — объяснил шофер.

Машина достигла перевала и стала спускаться вниз. Там, у моря, виднелась горная речка и стоял поселок.

Они еще несколько раз поднимались по спиральной серой дороге на перевалы и спускались вниз к поселкам. Попутчики Холодовых, средних лет супруги, направлявшиеся в дом отдыха, всю дорогу молчали: должно быть, недавно поссорились.

Люсю начинало мутить от крутых поворотов, она побледнела. Костя это заметил и перегнувшись к ней, участливо спросил:

— Тебе плохо?

— Ничего, — сказала Люся.

— Теперь близко, — утешил шофер.

Машина еще раз поднялась на перевал, еще раз нырнула в ложбину, сделала с десяток крутых поворотов и въехала в Джубгу. Молчаливая чета сошла у дома отдыха, а Холодовых шофер повез дальше по адресу, который записала для Люси на клочке синьки Валентина Петровна.

— Вон море, — сказал шофер и тут же круто повернул от моря в сторону.

Газетный киоск, продуктовый ларек, магазин пронеслись мимо. Почта, мостик над мутной речкой, гора арбузов посреди зеленой лужайки… Похожие друг на друга домики, разделенные садами, тянутся вдоль дороги. Над заборами свисают ветви слив и яблонь, прогнувшиеся от тяжести плодов.

Машина резко сбавила скорость и остановилась.

— Здесь, — сказал шофер.

3

Договариваться о квартире Люся пошла одна, а Костя с чемоданом, рюкзаком и Николкой остался на краю дороги у заросшей травою канавки.

Нерешительно отворив калитку, Люся постаралась принять независимую осанку и прошла по узкой мощеной дорожке между домом и садом в глубь двора. Никто не встретился, кроме пушистого серого котенка. За углом дома она увидала молодую смуглую женщину, которая сидела на низенькой скамеечке и в большом эмалированном тазу давила помидоры. Рядом с нею стояла девочка лет двух, курчавая, очень хорошенькая, и ела сливу.

— Здравствуйте, Ксеня, — сказала Люся.

Валентина Петровна еще в Москве сказала ей, что хозяйку зовут Ксеней.

Женщина подняла голову, критически оглядела Люсю и лишь после значительной паузы ответила на приветствие.

— Я к вам от Валентины Петровны, — заговорила Люся просительно. — Мы первый раз приехали, без путевок… Очень на вас надеемся… Валентина Петровна так вас хвалила…

Хозяйка недоумевающе смотрела на Люсю снизу вверх, в то же время машинально расправляясь с помидорами.

— Вот письмо… записка, — сказала Люся, протягивая рекомендательную бумагу.

Хозяйка вытерла о фартук правую руку, взяла записку и пробежала ее глазами.

— Валя, — задумчиво проговорила она, — это какая же Валя? Рыжая?

— Нет, она черная.

— Черная… Стриженая неровно, в желтом сарафане?

— Нет, у нее был зеленый сарафан. И волосы такие пышные… Да, правильно! — вдруг встрепенулась Люся. — Рыжая, рыжая! Она прошлым летом красила волосы в ржавый цвет.

— Ну, знаю, — сказала хозяйка. — На терраске жила. Отдельный угол. За занавеской. Полтора рубля платила.

— За сутки? — удивилась Люся.

— За сутки, — подтвердила хозяйка.

Девочка бросила недоеденную сливу и, подойдя к тазу, вдруг запустила в помидорное месиво руки и принялась его бултыхать. Мать не мешала ей развлекаться.

— Так как же? — спросила Люся, приготовившись в случае отрицательного ответа униженно упрашивать хозяйку о смягчении приговора.

— Занято, — сказала хозяйка. — В доме спят. На веранде спят. Ни одной койки нету.

— Но как же… Куда же мы? — растерянно бормотала Люся. — У нас никого здесь нет. Ни одного знакомого.

Девочка шлепнула ладошками помидорное пюре и обрызгала мать.

— Машенька, что ты делаешь! — прикрикнула на нее Ксеня, встала с земли и отвела Машеньку от таза.

Машенька замахнулась на Люсю красными от томатов руками и, вытянув губы, закричала:

— Уйди! Уйди!

— Какой милый ребенок, — сказала Люся, уклоняясь от маленькой разбойницы. — Пожалуйста, — добавила она, умильно глядя на хозяйку.

— Зимняя кухня есть, — смилостивилась Ксеня, — но там одна койка. Будете на одной койке спать?

— Хорошо, — обрадовалась Люся. — Но у нас мальчик…

— Там есть ящик, мальчик может на ящике спать. Сейчас — сезон, нигде комнату не найдете, — добавила она, заметив, что Люся как будто немного колеблется. — А тут отдельная комната.

— Ладно, — поспешно согласилась Люся.

На уме у нее вертелся щекотливый вопрос насчет цены, но пока она соображала, как бы поделикатнее его сформулировать, хозяйка сама назвала цену. Люся мысленно ахнула, но вслух еще раз сказала:

— Ладно. — И даже добавила: — Благодарю вас.

— Вот, это здесь, — указала Ксеня на маленький домик, стоявший неподалеку от большого главного дома. — Идите, смотрите.

— Я сейчас мужа позову, — сказала Люся. — Мы вместе.

Зимняя кухня была внутри разделена на две половины. Первая в самом деле оказалась кухней: тут была сложена печь, рядом стояла газовая плита без баллона, в углу — стиральная машина, посередине — детская кроватка с разворошенной постелью. Другая же половина, в которую, приподняв ситцевую занавеску, хозяйка провела новых квартирантов, представляла собою крошечную комнату.

— Вот, — сказала Ксеня, — вот эта кровать. А мальчика сюда можете класть.

— Как? — удивился Костя. — Здесь жить?

Люся подавленно молчала.

Хозяева летней кухни поступили подобно некоторым энергичным руководителям строительных организаций: они сдали свое помещение в эксплуатацию, мягко выражаясь, с недоделками. Три стены комнаты были оштукатурены, но не побелены, а четвертая только обита дранкой. Некрашеный пол был так затоптан, что на нем, как говорила Люсина мама, хоть репу сей. Кровать с измятой несвежей постелью, две табуретки, разбросанные на сундуке, на подоконнике и просто на полу тряпки да керосиновая лампа в углу составляли убранство этого курортного жилища.

— Постель перестелю, — великодушно пообещала Ксеня, — подушки, правда, нет, но дам одеяло — свернете под голову. Подмести можно.

Костя искоса взглянул на Люсю и бодро сказал:

— А что, вполне можно жить. Стол надо бы…

— Стол в саду есть, — возразила хозяйка.

После этого она снова ушла давить помидоры, предоставив жильцам полную самостоятельность.

— Говорит, сейчас самый сезон, — сказала Люся, — с квартирами трудно.

— Ну, не расстраивайся по пустякам, — успокоил ее Костя и стал собирать в одну кучу разбросанные по всей комнате детские платьица, женские чулки, рваную майку и еще неизвестно что. — Пойди лучше спроси, где веник.

Через час наши курортники навели в своем жилище относительный порядок.

— Молодец я, — похвалилась Люся, — что взяла простыни из дому.

— Да, — согласился Костя. — Жаль только, что не захватила диван-кровать.

— Мама, скоро обедать? — ныл Николка.

— Сейчас, — сказала Люся. — Как ты думаешь, Костя, ничего, если я попрошу хозяйку вскипятить чай?

— Попытайся.

— Может быть, ты сам?

— Нет уж, — отказался Костя, — тебе удобнее.

Люся вышла во двор и остановилась возле хозяйки.

— Томатный сок делаете? — спросила она с подхалимской улыбкой.

— Соус, — сказала хозяйка, не взглянув на Люсю.

— Ду-а, — протянула Машенька, в упор глядя на Люсю. — Ты — ду-а.

Люся не осмелилась возражать. Но хозяйка прикрикнула на Машеньку:

— Нельзя так говорить тете!

Люся поспешила воспользоваться благосклонностью хозяйки.

— Ксеня, можно вскипятить чай? — спросила она.

— Керосину нет, — сказала хозяйка. — В три часа лавка откроется, купите керосину — вон бидончик стоит.

— А-а… Хорошо, спасибо, — сказала Люся.

— У нас вода вкусная, прямо целебная вода, пейте из крана, не бойтесь, — утешила Ксеня.

— Да? Ладно. Спасибо, — пробормотала Люся.

Холодовы поели в саду, запивая хлеб и колбасу целебной водой, которая сильно пахла железом. Потом Люся пошла доставать из чемодана пляжные костюмы, а Николка принялся убивать на обеденном столе мух с помощью хлопушки, которую свернул ему из газеты отец.

Но все это в общем-то была ерунда — и летняя кухня, и сырая вода, и мухи. Все это можно было претерпеть ради того главного, прекрасного, бесценного, что их ожидало: ради моря.

И Холодовы отправились на море.

4

Солнце пекло так, словно над головою была раскаленная плита. Николка совсем раскис от жары, и папа с мамой с трудом волокли его за руки. Но они при этом успевали восторгаться изумительной природой и живописным поселком.

— Костя, смотри! Какие горы! — то и дело восклицала Люся. — Нет, ты не туда смотришь, вон, направо.

— Хорошо бы как-нибудь сходить в лес.

— Скоро море? — нетерпеливо спрашивал Николка.

— Скоро, — успокаивала Люся. — Обязательно сходим. Я только из географии знаю кавказский лес. Что тут растет? Кажется, бук, граб, горная сосна…

— Орешник, — подсказал Костя.

— С орехами? — вскинулся Николка.

— С орехами. Вон речка. Люся, давай подойдем, постоим у речки.

— Лучше скорее к морю.

— Немножко!

Речка была мутная и, должно быть, довольно глубокая. Она текла спокойно, плавно, и раскидистые ивы свешивали над нею гибкие зеленые ветви.

— Совсем как в Подмосковье, — задумчиво проговорил Костя. — Наверно, в Выселках у твоей тети…

— Она ужасно обидится, когда получит письмо, — сказала Люся.

— Папа, а тут есть рыба? — спросил Николка.

— Есть, — уверенно заявил Костя.

— А какая?

— Форель.

Костя слышал, что в кавказских реках водится форель, и был доволен, что не оказался в глазах сына, да и Люси тоже, незнайкой.

— Ну идемте же к морю, — заторопила Люся. — Я хочу купаться.

— И я, и я! — запрыгал приободрившийся Николка.

Море… Большое. Синее. Соленое. Вы стоите на песке у самой воды, а оно набегает на берег легкими волнами и плещется у ваших ног. Какие пустяки, что не удастся купить телевизор! Какая ерунда, какая мелочь, что придется спать в комнате с нештукатуренной стеной и пить вместо чая сырую воду, и стоять в очереди за керосином… Пусть будет тысяча неудобств и неприятностей, их все стоит перенести ради этой счастливой минуты.

Море… Вы сидите на берегу и смотрите в голубую даль. Солнце нежит ваши голые плечи, песок греет ваши голые ноги, а море расстилается перед вами, такое спокойное, гладкое, чистое, необъятное. Вы смотрите в его беспредельный простор, и уходят из сердца, растворяются в этом просторе усталость и горечь и растет светлое, чистое, крылатое чувство, и вы уже ощущаете себя сильными, как море, смелыми и гордыми. Белый пароход показывается вдали между небом и морем. Рыбачья лодка стоит на якоре. А ближе к берегу плещутся, ныряют, кричат и визжат счастливые курортники.

Люся зачарованно глядела на море. И Костя залюбовался смыкающимся вдалеке с горизонтом синим пространством. И оба в эту лирическую минуту забыли о Николке.

А Николка был огорчен и разочарован. У него даже губы сложились в капризный бантик, словно он собирался заплакать. Года два тому назад он в таком настроении непременно бы заплакал, но теперь, уже будучи мужчиной (папа так сказал, подарив Николке резинового крокодила в последний день рождения: «Ты теперь уже мужчина»), Николка не позволял себе этой роскоши. Он мог только недовольно морщиться или понемногу хныкать, реветь же принимался лишь в самых трагических обстоятельствах, когда и мужчине не стыдно поддаться минутной слабости.

Люся с чувством декламировала!

— Так вот оно море! Горит бирюзой…

Жемчужною пеной сверкает!

— Люська, ты молодец! — объявил Костя. — Ты просто отлично придумала: поехать к морю.

— А оно не черное, — словно бы про себя заметил Николка.

— Я была уверена, что мы здесь замечательно отдохнем, — самодовольно проговорила Люся.

— А оно не черное! — теперь уже во весь голос крикнул Николка.

— Что не черное? — не понял Костя.

— Море. Ты говорил: черное, а оно синее.

— А-а… — Костя засмеялся. — Это оно так называется: Черное, а на самом деле, правильно, синее.

— Почему синее называется черным? — допытывался Николка.

— Ну… так назвали…

Ничего более вразумительного Костя не придумал. Не все на свете можно объяснить. Не втолковывать же четырехлетнему мужчине, что иной раз не только синее, но и белое может называться черным, и наоборот. Сам со временем поймет, что люди не всегда называют вещи своими именами.

— Давайте же купаться! — говорит Люся.

Костя берет Николку на руки и входит в воду. Какой он красивый, Костя, ее Костя! Какое у него крепкое, мужественное тело, мускулы так и переливаются под кожей, вот только чересчур белый, надо ему как следует загореть. А Николка боится, глупыш.

— Не бойся, Коленька!

— А ну-ка, — командует Костя, — Раз! Два! Три!

И он с размаху опускает сына в воду.

— Ой! — кричит Николка и вдруг заливается звонким смехом.

Люся смотрит на них, на мужа и на сына, и улыбается. Все люди тут, у моря и в море, такие счастливые! Вот эта смуглая девочка, которая то и дело ныряет и фыркает, как дельфин, — ну конечно, она счастливая. Старушка, не умеющая плавать, купается у самого берега и блаженно улыбается. Девушка и парень, лежа на берегу кверху спинами, о чем-то тихо заинтересованно разговаривают. Тощий мужчина в черных очках осторожно пробует ногой воду… Ну, конечно, все они счастливые, все, все! А те, кто здесь живет, у моря, они, должно быть, счастливы всегда.

— Мама, иди к нам! — кричит Николка.

— Иду!

Люся ступает в воду и вздрагивает.

— Ой, холодная!

— Теплая, теплая! — кричат вместе Николка и Костя.

Люся делает еще несколько шагов, ежится, а потом с размаху бросается в воду и плывет. Море с легким всплеском принимает ее тело, ласкает ее и бережно поддерживает. Люся легко вскидывает руки, выпрямив послушное гибкое тело, помогает себе ногами. Она знает, что Костя смотрит сейчас на нее, любуется ею, и плывет красиво и неутомимо.

— Лю-ся, обратно! — кричит Костя обеспокоенно.

— Ма-ма!

«Еще немного», — думает Люся и плывет дальше, навстречу беспредельной синеве моря и неба.

А потом они лежат на берегу и греются под южным солнцем.

Длинный пляж тянется вдоль берега как бы трехцветной лентой: у самого моря серая полоска из гальки, в середине — желтый песок, а другой край ленты — зеленый, там раскинулась поросшая травой лужайка. Курортники в основном льстились на песок. Иные сидели под тентом, а другие, преимущественно семейные, укрепляли на четырех колышках простыню и устраивали себе таким образом индивидуальный балаган.

По форме пляж напоминал большого радиуса дугу. Справа эта дуга ограничивалась небольшим береговым выступом, за которым размещался в бухточке порт. А слева врезалась далеко в море длинная скала, поросшая лесом, но с голым каменистым носиком.

— Мама, посмотри, гора, как большой-большой еж, — сказал Николка.

— А она так и называется: Ежик, — сообщила женщина в красном купальнике, расположившаяся рядом с Холодовыми.

— Да что вы! — изумилась Люся. — Костя, слышишь? Эта гора называется Ежик. А Николка сам догадался. Говорит: «Гора, как еж». У него просто феноменальная наблюдательность! Ну, иди к маме!

И, обняв сына, Люся принялась восторженно его целовать.

Потом она легла животом на горячий песок и долго глядела на Ежика. Огромный каменный зверь лежал тихо, опустив к морю серую морду, словно задумался или принюхивался к воде, грея на солнышке свои зеленые деревья-иголки.

5

Вечером Костя и Люся решили никуда не ходить, а пораньше лечь спать. Они поужинали в кафе, мужественно выстояв полуторачасовую очередь, и в девять часов Николка уже спал на своем сундуке, а Костя и Люся лежали рядом на полутораспальной кровати и тоже старались заснуть.

Старания их были, однако, безуспешны. Древняя сетка кровати провисла в середине почти до самого пола, и Люся с Костей лежали как бы в сидячем положении. К тому же свернутое в жгут одеяло больше напоминало полено, нежели подушку, и Люся попусту уминала его кулаком, пытаясь устроить для головы хоть какую-нибудь ямочку.

Усталость все же брала свое. Костя первым начал умиротворенно посапывать, Люся тоже стала задремывать. Она бы наверняка заснула, если бы вдруг где-то совсем рядом не раздался пронзительный вопль. Костя испуганно дернулся и вскочил с постели, не соображая спросонья, куда бежать, и обалдело затоптался возле кровати.

Люся расхохоталась.

— Ну чего вскочил? — сказала она. — Это хозяйкина девочка плачет. Ее укладывают спать, а она не хочет.

— Так громко? — недоуменно спросил Костя. — Наш Колька…

— Дети плачут по-разному, — рассудительно проговорила Люся. — Ложись.

— Мам-ка ду-а-а! — тянула Машенька голосом и в самом деле чересчур пронзительным для такого маленького существа.

— Я тебе покажу «мамка-дура»! — кричала хозяйка. — Я тебе дам! Вот, вот, вот!

И звонкие шлепки сопровождали материнские увещевания.

— Разве можно так бить ребенка? — переживал Костя. — Я пойду, скажу ей…

— Перестала, — прислушиваясь к экзекуции, сказала Люся. — Ложись же!

Костя лег. Хозяйка в самом деле больше не шлепала дочку, наоборот, награждала свою горластую Машеньку самыми нежными эпитетами:

— Ты моя хорошая, ты моя доченька, ты моя цацанька…

Цацанька, однако, не поддавалась на ласку и продолжала реветь изо всех сил.

— Да замолчишь ли ты, наконец, паразитка? — заорала Ксеня, истощив запас нежности.

— Мамка ду-а-а, — затянула в ответ Машенька.

— Дура? Я — дура? — снова возмутилась хозяйка. — Вот тебе, вот, вот!

И принялась вразумлять Машеньку прежним способом — через ягодицы.

Все это происходило в непосредственной близости от Холодовых, а именно в той же зимней кухне, за ситцевой занавеской, которая заменяла дверь. Машенькин рев не только не шел на убыль, но, напротив, с каждой минутой нарастал по мощности. Вероятно, у ребенка было выдающееся горло. Или же девочка родилась с обыкновенным горлом, но достигла столь замечательной звучности голоса благодаря неустанным тренировкам.

Даже Николка, привыкший с самого рождения крепко спать под шум уличного транспорта и под хор Пятницкого при включенном на полный звук репродукторе, даже Николка не выдержал Машенькиных рулад и проснулся.

— Мама, это кто? — спросил он.

— Спи, — сказала Люся. — Это так, одна девочка плачет.

— Та, кудрявая?

— Ага. Ты спи.

— Я уже наспался, — сказал Николка.

— Ты моя цацанька, ты моя сахарная, — наговаривала Ксеня.

— А-а-а, — тянула Машенька в широком диапазоне от самых низких до немыслимо пронзительных нот.

Этот концерт, сопровождаемый время от времени крепкими шлепками, длился около часа, после чего все успокоилось, и стало так тихо, что у Люси звенело в ушах.

— Ничего, — сказал Костя, — мы ведь не будем так рано ложиться, это сегодня устали с дороги… А вообще будем ложиться, когда она уже уснет. Правда, Люся?

— Конечно. Николка, ты спишь?

— Сплю, — сказал Николка, ворочаясь на своем сундуке.

— Не надо разговаривать, — сказал Костя. — Будем спать.

— Давай, — согласилась Люся, хотя знала, что скоро не заснет: она всегда подолгу бодрствовала если что-нибудь перебивало ей сон.

Чистая деревенская тишина стояла кругом, Люся давным-давно отвыкла от такой тишины, и теперь ей было странно и даже немного жутко от этого абсолютного беззвучия. Через проем окна, в который еще не успели вставить раму, виднелось беззвездное густо-синее южное небо. Развесистая яблоня, под которой стоял врытый в землю обеденный стол, чернела своими ветвями.

Люсе было неудобно лежать, ноги затекли, хотелось повернуться. Но она боялась побеспокоить Костю. «Надо спать, — убеждала себя Люся, — спать, спать, спать… Один слон да один слон — два слона, два слона да один слон — три слона…»

Насчитав двести тридцать семь слонов, Люся ухитрилась заснуть. Она даже видела какой-то сон, но о чем он был, не могла потом вспомнить, ибо проснулась слишком резко от такого топота, какой могли издавать только двести тридцать семь слонов, если бы они вдруг примчались из джунглей в Джубгу.

Но, немного придя в себя, Люся сообразила, что это, видимо, не слоны, так как еще и очень громко хохотали. Топали и хохотали, как поняла Люся по отрывистым репликам, квартиранты, возвратившиеся с танцев. Собравшись в саду вокруг стола, они принялись спорить, чем заняться: пить чай или играть в карты. В конце концов решили сперва напиться чаю, а потом играть в карты.

— Кажется, нет керосина, — сказал мужской голос.

— Есть, — возразил ему женский. — Этот женатый лабух ходил сегодня за керосином.

— Есть же идиоты, которые едут на курорт с женами.

— Как будто здесь нельзя найти напрокат!

— Ха-ха-ха!..

— Слушайте анекдот, чуваки. Петух едет на курорт один, осел — с женой, ишак — со всем семейством…

— Ха-ха-ха!..

— Что это? — испуганно спросил проснувшийся Костя.

— Квартиранты, — объяснила Люся. — Пришли с танцев, сейчас будут в карты играть.

Молодые люди в саду начали свои ночные развлечения с жеребьевки: кому разжигать керогаз. Жребий выпал какому-то Борису, по поводу чего раздались бурные возгласы, хохот, визг и аплодисменты, что в сумме напоминало шабаш ведьм. Столь же экспансивно воспринимала компания в дальнейшем любой анекдот и каждый удачный картежный ход или же промах, а также завершение каждого кона.

У Люси было такое ощущение, точно на голову ей надели железные обручи и теперь стягивают их. Ни с того ни с сего припомнились картины средневековых пыток из исторического романа, прочитанного еще в школьные годы. Она не решалась спросить, как себя чувствует Костя. Он заговорил сам:

— Ты ничего не взяла от головной боли?

— Нет.

— Собиралась… — пробурчал Костя. — Надо завтра купить в аптеке какое-нибудь снотворное.

— Снотворное не продают без рецепта, — сказала Люся.

— Га-га-га!.. — грохнуло в саду.

Николка вскрикнул во сне.

Костя старался припомнить, какие есть народные средства от головной боли. Его дед стягивал голову мокрым платком и уверял, что это помогает.

— У нас есть какие-нибудь платки?

— Носовые?

— Нет, на голову.

— Только один.

Костя встал, нашарил спички, зажег керосиновую лампу, так как электричество в зимнюю кухню еще не провели, и отыскал в чемодане Люсин платок. После этого он сходил на улицу, намочил под краном платок и полотенце и, вернувшись, применил дедушкин способ лечения головной боли.

Народное средство вполне себя оправдало. Не прошло и часа после того, как завершилась картежная игра, а Люся с Костей уже заснули.

Следующее их пробуждение произошло от собачьего воя. Выла не одна собака, не две — целая собачья концертная бригада развлекала Джубгу. Едва кончала вой одна собака, как тотчас принималась за дело другая, а то две-три разом тянули заунывную, хватающую за сердце жалобу.

Когда Люся еще маленькой девочкой ездила к бабушке, вот так же однажды… нет, кажется все-таки не так жутко, выли собаки. Бабушка говорила, что это к покойнику. И теперь, должно быть, они воют неспроста. Кому-то этот вой сулит горе. Может, быть, нам? Утонет Костя… Или заболеет Николка… Или я… Или я сойду с ума. Боже мой, зачем мы только сюда приехали! Надо было провести отпуск у тети в Сосновых Выселках.

Костя не спал. Люся по дыханию чувствовала, что он не спит, но лежал тихо: прикидывался спящим. Просто, наверно, не хотел с ней разговаривать. Ведь это из-за нее они приехали в Джубгу. Собственно, даже не из-за нее, а из-за Кропачевых. Нужно же было обезьянничать! Кропачевы — к морю, и мы непременно к морю.

Собачий вой, наконец-то, смолк, но Люся больше не могла заснуть до рассвета. Утро началось тем же, чем кончился вчерашний день: Машенькиным пронзительным ревом. Костя, однако, уже несколько приспособился к новой обстановке и продолжал спать. Он даже не почувствовал, как Люся перелезла через него и встала.

Люся вышла во двор, где хозяйка умывала орущую Машеньку, и вежливо поздоровалась.

— Как спали? — спросила хозяйка.

— Спасибо, ничего, — сказала Люся. — Только вот собаки выли.

— Это не собаки, — объяснила Ксеня, — это шакалы воют в горах.

— Настоящие шакалы? — изумилась Люся. — Дикие?

— Дикие, — подтвердила Ксеня. — В поселок боятся заходить, а в горах им не попадайся.

Люся была поражена и тотчас побежала будить Костю.

— Ты понимаешь, — восторженно тормошила она мужа, — это были не собаки, а шакалы. Кропачевы с ума сойдут от зависти, когда я им напишу, что мы слышали настоящих шакалов.

— Да? — сказал Костя вяло. — С ума сойдут…

Он уронил голову на подушку… то бишь на свернутое одеяло, заменявшее подушку, и снова заснул.

6

Жизнь понемногу вошла в нормальную курортную колею.

Вставали очень рано, так как Машенька отнюдь не была засоней, и сразу шли на море. Там Костя занимал очередь в кафе, расположенном на берегу, а Люся с Николкой купались. Потом Люся сменяла мужа, и Николка купался с отцом. За это время очередь успевала подвинуться, и Холодовы на зависть тем, у кого в доме не было живого будильника, усаживались завтракать.

Они могли есть вполне спокойно, не торопясь, поскольку одна половина их старого байкового одеяла, прижатая по углам камешками, лежала на солнце, а другая — под тентом, и таким образом место было занято здесь и там. После завтрака Люся с Николкой ложились подремать на солнышке, а Костя уходил в тень, так как сильно обгорел, и теперь у него с плеч и со спины слезала кожа.

Удивительное ощущение испытываешь, лежа в жаркий день на берегу моря. Солнце гладит тебя своими горячими лучами, блаженная слабость разливается по телу, не хочется двигать ни рукой, ни ногой, только бы вот так лежать и лежать, всю жизнь лежать на песке и слушать плеск моря.

— Вы знаете, не следует так долго находиться на солнце. Это влияет на нервную систему и на сердце. Врачи говорят…

— Ах, врачи! Что они понимают, врачи? У меня есть одна знакомая… Врач, а сама все время болеет…

Люсе кажется, что голоса доносятся откуда-то издалека. Ей очень хочется спать, ничего она сейчас больше не хочет, лишь бы закрыть глаза и безвольно погрузиться в темную пучину забытья.

Она бы заснула, если бы не Николка. Сын не дает ей ни минуты покоя.

— Мам, посмотри, какую я раковину нашел.

— Да… красивая… Покажи папе.

— Сейчас.

На целую минуту Николка исчезает. Море убаюкивает Люсю своим плеском, солнце греет ей плечи, спину, ноги, ветер гладит ей кожу нежной ладонью. И никто не мешает наслаждаться этими великолепными южными удовольствиями.

— Мам…

Опять:

— Мам!

— Ну, что?

— Я хочу построить башню.

— Ну, строй.

— А из чего строить? Из песка?

— Из песка.

— Или из камней? Из камней крепче, да?

— Ах, да строй, из чего хочешь, что ты ко мне пристал, несносный ты ребенок! Вон другие дети лежат смирно, загорают…

— Где лежат?

Люся окидывает быстрым взглядом берег. Лежат взрослые, а дети — нет. Люсе становится немного легче оттого, что не одна она, видимо, страдает от неугомонного маленького человека.

— Ладно, строй башню, — более миролюбиво соглашается Люся. — Из камней строй.

Она перевертывается на спину, надвигает на глаза соломенную шляпу и снова отдается во власть солнца.

Теперь ей никто не мешает. Николка, видимо, обиделся и где-то неслышно развлекает сам себя: то ли строит башню, то ли ушел к отцу под тент. Не надо было на него орать. Впрочем, он не умеет долго сердиться, сейчас подойдет опять с каким-нибудь вопросом.

Нет, не подходит. Упрямый мальчишка. Ничего я ему такого обидного не сказала.

— Николка!

Так не хочется открывать глаза… Вот кого надо было отвезти к тете в Сосновые Выселки — Николку, а самим спокойно отдохнуть.

— Николка!

Да где же он? Вдруг один полез в море? Вдруг… Недаром выли шакалы!

Люся резко вскакивает, соломенная шляпа далеко отлетает в сторону.

— Николка! — кричит Люся на весь берег. — Коля!

— Он здесь, со мной, — слышится из-под тента голос Кости.

Люся быстро оборачивается. Николка сидит рядом с Костей и исподлобья, злорадно — да, да, именно злорадно! — смотрит на мать. Люсе хочется подойти и отшлепать паршивца, но формального повода для этого нет, внешне Николка ведет себя вполне благонравно.

— Иди к нам, — зовет Костя. — Хватит лежать на солнце! И то уж похожа на копченую воблу.

— Костя!

(Не следует при ребенке допускать такие вольные сравнения.)

— Но это же отличная рыба — копченая вобла, — оправдывается Костя.

— Мама — рыба! — ухмыляется Николка.

Люся укоризненно смотрит на Костю: вот видишь, к чему приводит твое пустомельство.

— Мама не рыба, — строго говорит Костя.

— Пойдемте купаться, — предлагает Люся.

— Но ведь еще не прошло после завтрака двух часов, — благоразумно возражает Костя.

— Не будь бюрократом!

И Люся с разбегу кидается в море.

Все идет отлично, какие-то мелкие задоринки — не в счет, все идет отлично до тех пор, пока желудок не напоминает о времени обеда. Первым начинает кукситься Николка.

— Я ись хочу-у…

— На яблочко, — пытается откупиться Люся.

Яблоко твердое и кислое, и Николка успокаивается очень ненадолго.

— Ну, скоро пойдем обедать? — хнычет он.

Люся чувствует, что сын немножко хитрит: не так уж он проголодался. Николка знает, что придется час стоять в очереди за обедом, и учитывает этот резерв времени на развитие настоящего аппетита.

— Нечего торопиться, — осаживает Люся хитреца. — Попозже очередь будет меньше.

— Может быть, сходить за шашлыками? — вызывается Костя.

Люся колеблется. Шашлыки — это, конечно, неплохо, но дороговато. И к шашлыкам ведь надо еще бутылку пива или хотя бы минеральной воды…

А шашлычная — совсем рядом, на самом берегу, и запах жареной баранины распространяется по пляжу. В шашлычную (она же чебуречная) ходят в одних купальниках, сидят за столиками в трусах, тянут пиво и закусывают. А некоторые приносят шашлык на палочках прямо на пляж и едят, не прерывая основного занятия: зажаривания на солнце собственной кожи, сопровождаемого ослаблением сердечной мышцы и расстройством нервной системы.

— Там, наверное, очередь, — замечает Люся.

— Нет, мама, — радостно кричит Николка, — нету очереди!

— Очередь бывает только за чебуреками, а чебуреки жарят вечером, — поясняет Костя.

Люся и сама до шашлыка большая охотница.

— Ладно, — сдается она, — но обедать будем не в ресторане, а в кафе.

Костя кивает в знак согласия. Люся достает деньги, отсчитывает необходимую сумму.

— Три шашлыка и бутылку воды. Да соли не забудь!

— Не забуду.

— Папа, и я с тобой! — весело говорит Николка.

Все-таки бараний шашлык — это вещь. Вряд ли у тети в Выселках поели бы такого шашлыка. И вообще весь день здесь, на курорте — одни удовольствия. Море, солнце, еда… Конечно, и в Москве удается иногда есть кое-что вкусное, но там совсем другое дело: ешь, а сам думаешь о том, как бы не опоздать на работу, или вспоминаешь недовольный взгляд главного конструктора, когда он рассматривал твой чертеж, или… Ах, да что там говорить, мало ли дома забот!

А здесь — никаких. Ну совершенно никаких. И если бы еще удавалось по ночам нормально спать, жизнь была бы настоящим раем.

Ночи же были кошмарны. Задолго до наступления темноты, едва-едва только солнце начинало клониться к закату, Люся представляла себе очередное испытание нервов, и настроение у нее сразу портилось. Она уже слышала в своем воображении истошный Машенькин рев, и уговоры, и брань ее мамы, и шлепанье карт, и грохот костяшек домино, и анекдоты, и многоголосый гогот. Вой шакалов нагонял такую тоску, что самой хотелось выть вместе с ними. Но шакалы, правда, выли не каждую ночь. Зато муж хозяйки, работавший шофером, часто останавливал около дома среди ночи свой грузовик, и Ксеня, не слишком заботясь о спокойствии квартирантов, принималась греметь кастрюлями, кормила мужа ужином, а потом они долго разговаривали за ситцевой занавеской, не смущаясь близким присутствием посторонних людей.

Костя сумел-таки выпросить в аптеке легкое снотворное, и они съедали вечером по две пилюли, но все равно почти не спали. Николка спал, но часто пробуждался, а иной раз дергался и вскрикивал во сне, и Люся по нескольку раз в ночь вставала его успокаивать. Костя стелил на пол одеяло, которое прежде служило в качестве подушки, и всю ночь без сна лежал на животе — обожженные на солнце спина и плечи не позволяли ему принять другой позы. Люсе одной на кровати было удобнее, но она не могла спать из-за звуков и еще оттого, что беспокоилась за сына и за Костю, за их нервную систему.

Утром Костя вставал зеленый, с запавшими глазами, и однажды Люся увидела, что у него дергается веко. Она испугалась: уж не начинается ли у Кости страшная болезнь — пляска святого Витта? У них в доме один старик страдал этой болезнью.

— Костя, — умоляюще сказала она ему по пути на пляж, — давай уедем в Москву.

Он удивился.

— Когда?

— Завтра! Сегодня! Сейчас!

— А море?

— Я не хочу моря. Я ничего не хочу. Только выспаться. И тебе больше нельзя без сна.

— А я хочу каши, — заявил Николка.

— Нет, — поразмыслив, отказался Костя. — Еще половины отпуска не прошло, а мы уедем. Будем отдыхать…

Он говорил, а веко у него дергалось.

— Ладно, — сказала Люся решительно. — Тогда переменим квартиру.

— Но разве ты найдешь сейчас квартиру? — усомнился Костя. — Ведь самый сезон.

— Найду! — пообещала Люся. — Обойду все дома подряд — и найду!

7

Ночью прошел дождь, а к утру неожиданно похолодало. Люся выбежала как всегда, в одном халатике, но тут же вернулась домой и полезла в чемодан за теплой кофточкой.

Было еще очень рано, курортники спали, и хозяйка спала, и Машенька. Люся кинулась в летнюю кухню, а там — вот удача! — керогаз стоит совершенно свободный. Люся подняла его, поболтала — и керосин есть. Она быстренько разожгла керогаз и налила чайник.

В саду и в огороде, путаясь между стволами деревьев и стеблями кукурузы, клубится туман. И горы в тумане, и вся улица, кругом бело, так что вместо моря можно купаться в тумане. А на море сегодня, наверно, идти не придется: холодно и песок мокрый после ночного дождя. «Тем лучше, — думает Люся. — Костя с Николкой останутся дома, а я пойду искать квартиру».

Еще не успел вскипеть чайник, как заревела проснувшаяся Машенька. Ее рев разбудил Николку и Костю. Николка тотчас вскочил и выбежал на улицу.

— Мама, дым! — закричал он радостно.

— Это не дым, а туман, — объяснила Люся, стоя у окна.

Костя, скорчившись под простыней, лежал на боку. У него было утомленное безразличное лицо с выступившей на щеках и на подбородке темной щетиной.

— Мы будем пить горячий чай, — сказала Люся. — Прямо сейчас. Чайник уже закипает.

Костя не выразил никакой радости, лежал все в той же жалкой позе, положив руки под щеку, и смотрел в стену пустыми глазами.

Люся присела перед ним на корточки.

— Костя, — встревоженно сказала она. — Ну что ты, Костя?

— Я? — Он как будто с трудом расклеил бледные губы. — Я — ничего.

— Подожди, я сегодня найду другую квартиру, — шепотом, чтобы не услышала хозяйка, пообещала Люся. — Найду такую, где нет маленьких ребят, и ты выспишься.

— Хозяйка обидится, — возразил Костя.

— Ну и пусть! Нельзя же весь отпуск без сна. Вставай! Попьем чаю, и я пойду.

И после чая Люся отправилась на поиски.

Она вернулась часа через полтора и принесла огромный арбуз. Такой великолепный арбуз несомненно был приобретен в ознаменование крупной удачи, да и горделивый Люсин вид говорил об успехе ее миссии. Она ожидала, что Костя с Николкой выбегут ей навстречу, будут радоваться арбузу, будут радоваться комнате, которую она нашла у одинокой (совершенно одинокой!) бабки на самом берегу моря, и уже заранее чувствовала себя героиней.

Но никто не выбежал навстречу. Курортники, должно быть, еще спали по случаю морочной погоды, хозяйку Люся видела на базаре, она продавала сливы, и Машенька была с нею, а Костя с Николкой? Неужели они ее не видят в окно?

Люся поспешно подошла к окну и заглянула в комнату. Костя спал на кровати. Николки не было.

У Люси сразу пропала вся горделивость. Где Колька? Она влетела в комнату, положила на пол арбуз и растолкала Костю.

— Где Колька?

— А?

Костя испуганно уставился на Люсю глупыми спросонья глазами.

— Я тебя спрашиваю: где Николка? — грубо крикнула Люся.

— Тут был… во дворе… — неуверенно пробормотал Костя.

— Нету его во дворе!

— Нету?

Костя с трудом пробивался сквозь тяжелый полусон к действительности.

— Ты говоришь, что его нету?

— Да проснись ты, наконец, бессовестный человек! — заорала Люся. — Сын пропал! Неужели тебе это безразлично? Может, его уже в живых нету, утонул в море или попал под машину.

— Перестань психовать, — одернул Люсю промигавшийся наконец супруг. — Никуда он не попал, играет где-нибудь поблизости.

Он встал с кровати и направился к двери.

— Ты ищи здесь, в огороде, а я в саду посмотрю.

Люся чуть-чуть успокоилась и стала звать сына.

— Коля! Коленька! Николка!

Она обошла кругом зимнюю кухню и летнюю кухню, заглянула под дом, приоткрыла дверь на веранду… Сына нигде не было.

С таким же успехом Костя звал в саду:

— Коля! Сынок! Колька!

Когда Костя пришел из сада, вид у него был испуганный и виноватый.

— Нету? — спросил он.

Люся даже не стала отвечать на этот дурацкий вопрос.

— Пойдем на улицу, — сказала она, взяв инициативу в свои руки, поскольку Костя сейчас в руководители не годился ввиду явной деморализованности. — Иди вправо, к совхозу, а я посмотрю у речки. И спрашивай людей, не видели ли мальчика.

Костя покорно кивнул и поспешно зашагал в указанном направлении. Люся, перебежав дорогу, направилась к речке.

Там лагерем стояли туристы. Зеленые палатки раскинулись на берегу вперемежку с «Волгами» и «Москвичами». Женщины на керогазах и газовых плитках с маленькими баллончиками готовили завтрак, мужчины возились возле автомашин, сидели на берегу с удочками. Седой толстяк играл с молодой женщиной в бадминтон. «Есть же счастливые люди, у которых не случилось несчастья», — подумала Люся.

— Простите, пожалуйста, вы не видели мальчика?

— Большой? — спросил толстяк.

— Четыре года. Но на вид можно дать и пять. В зеленом свитерочке.

— Бродил тут такой.

— Правда?

— Он сидел с Андреем на берегу, Андрей даже дал ему подержать удочку, — сказала партнерша толстяка по бадминтону.

— Андрей, это — который?

— Вон, на мысочке.

Люся помчалась через лагерь на мысочек. Но она еще издали увидела, что Николки там нет, мужчина сидел один.

— Мадам, мадам, вы мальчика ищете? — остановил Люсю женский голос. — Он у нас в палатке, завтракает.

Люся вернулась. Теперь она шла расслабленно, и по щекам у нее катились слезы.

— Ну что ж вы плачете? — удивилась женщина. — Коля, иди, тебя мама ищет.

И Николка вышел из палатки в своем зеленом свитерке с какой-то оладьей в руках и с блестящим от масла подбородком.

— Свинья! — крикнула Люся в порыве неистовой радости. — Как ты смел без спросу уйти из дому?

Она схватила Николку за руку и дернула. Непривыкший к такой грубости Николка заплакал. Тогда Люся взяла его на руки и так крепко прижала к себе, что парнишка ойкнул.

— Как ты нас с папой напугал! — сказала Люся.

Вместе с Николкой Люся пошла разыскивать Костю. Она нашла его километрах в двух от дома, у самого совхозного склада, где за деревянной оградой огромными штабелями стояли ящики с грушами, сливами или пустые. У Кости при виде сына хищно заблестели глаза, и он потянулся было расстегнуть ремень. Но Люся сказала:

— Это тебя надо выпороть!

Костя надулся и до самого дома шел молча, Люся и сама поняла, что слова ее подрывали в Николкином мнении отцовский авторитет, но очень уж она обалдела от радости; сама не знала, что говорила.

Впрочем, за арбузом все помирились. Арбуз оказался не только большой, но еще сочный и сладкий, просто шикарный арбуз, так что нельзя было от него оторваться. За арбузом Люся сообщила и о комнате.

— На самом-самом берегу моря, в десяти шагах от пляжа! — хвастливо рекламировала она. — А хозяйка, старушка — совсем одинокая и очень милая.

— Удивительно! — восторгался Костя. — Как это тебе удалось?

Люся несколько охладила его восторги, сообщив, что новая хозяйка назначила за комнату девяносто рублей в месяц, это выходит три рубля в день.

— С шашлыками придется покончить, — объявила Люся. — И в кино тоже будем ходить пореже, кино и в Москве есть. Зато сможем спокойно и досыта спать.

— Три рубля в день! — покачал головой Костя. — Я зарабатываю три пятьдесят…

— Не ной! — оборвала его Люся. — Не каждый же год мы ездим на юг.

— Я буду весь день купаться, — заявил Николка.

— А я один день совсем не пойду купаться, а буду двадцать четыре часа спать, — мечтал Костя.

— Хоть сорок восемь, — сказала Люся. — Но с Ксеней будешь рассчитываться ты.

— По-моему, тебе удобнее, — сказал Костя.

— Нет, не удобнее! — отрезала Люся. — Я нашла комнату, а ты рассчитаешься. Будем неприятные дела выполнять по очереди. Вон она как раз идет. Возьми деньги… А я пойду собирать вещи. Николка, пойдем!

И Люся малодушно нырнула в свое жилище, оставив Костю выпутываться, как сумеет.

— Не желаете ли арбуза, Ксения Георгиевна? — спросил Костя, когда хозяйка подошла ближе. — Очень сладкий.

— Ха-цу албуз, — бойко отозвалась на приглашение Машенька.

Хозяйка поставила корзину, прошла с Машенькой в сад и села на скамью.

— Уморилась с этими сливами, — сказала она. — Столько нынче народилось, что ветки ломаются.

Костя отрезал по ломтю арбуза хозяйке и Машеньке. Так как портить аппетит тут же после угощения он считал бестактным, то и не спешил начать острый разговор. А тем временем с веранды и из всех пяти комнат просторного дома начали выходить заспавшиеся по случаю неважной погоды курортники, и при них Костя счел совсем уже неудобным рассчитываться с хозяйкой. Он пошел к Люсе, отдал ей деньги и сказал:

— Ты это затеяла, ты и расхлебывай.

Люся наградила мужа презрительным взглядом. Но этого ей показалось мало, и она сказала:

— Я не думала, что ты такой трус. И что тут в конце концов особенного?

— Ничего особенного, — сказал Костя, — а я не буду.

Пришлось Люсе идти к хозяйке самой.

Ксеня мыла сливы для варенья, а Машенька возилась около с котенком. Машенька, когда не ревела, выглядела очень славным ребенком.

— Ксеня, — сказала Люся без всякой психологической подготовки, — мы уезжаем.

— Как… уезжаете? — опешила хозяйка. — Куда?

— На другую квартиру, — объяснила Люся, внутренне страдая от обиды, которую она нанесла этим сообщением хозяйке. — У вас очень шумно, Костя не может спать, у него уже дергается веко… И нет подушки… Вот деньги за девять дней и еще пять рублей за то, что мы раньше времени…

— Так не делают, — перебила хозяйка, не принимая денег. — У меня двадцать шесть человек живет, ни у кого ничего не дергается, никто не уходит…

— Вы извините, но мы не можем, — твердо проговорила Люся.

— Я бы на ваше место настоящих, хороших курортников пустила. Люди приходили…

— И еще придут…

— Еще придут! Поселились, так надо жить. Я вас не звала — сами явились, сами согласились…

Люся положила деньги возле тазика со сливами и пошла прочь. Хозяйка продолжала ворчать, постепенно все повышая голос.

— Я вам свою кровать уступила, сама с мужем на полу валялась, а вы так поступаете! Еще арбузом угощают! Нужен мне ваш арбуз!..

Под это ворчанье Костя с чемоданом, Люся с рюкзаком и Николка с резиновым крокодилом вышли за калитку и торопливо направились на новую квартиру.

— Дура я, — самокритично заявила Люся, — не оставила задатка. Вдруг придем, а квартира уже занята?

8

Это действительно оказалось на самом берегу моря, как раз напротив шашлычной-чебуречной. Люся храбро, как домой, вошла в калитку, жестом приказав Косте и Николке следовать за нею, поставила на землю сумку и сказала:

— Ну, вот и пришли.

Сообщением этим Люся хотела обрадовать толстую старуху в просторной юбке и темной кофте, которая сидела на земле, широко расставив ноги, и перебирала фасоль. Костя догадался, что это и есть «очень милая старушка» и попытался произвести на нее хорошее впечатление.

— Вы так можете простудиться, — предостерег он. — Земля сырая.

Милая старушка с угрюмым лицом скареды еще некоторое время перебирала фасоль, не обращая внимания на будущих квартирантов, подобно тому, как это делают многие уважающие себя большие и поменьше начальники. Наконец она подняла острые глаза и уставилась на Николку, так что тот смутился и стал перекладывать с руки на руку своего грязно-зеленого крокодила.

— Это и есть мальчик? — скрипучим голосом спросила старуха.

«Что она нашла милого в этой карге?» — подумал Костя. (Хорошо, все-таки, что не изобрели еще этот аппарат, которым можно читать чужие мысли. Хоть бы его никогда и не изобрели!)

— Он очень смирный, — приторным голосом заверила Люся.

— Ладно, — вздохнув так тяжело, словно ее приговорили к пожизненной каторге, сказала старуха. — Давайте деньги, занимайте комнату.

— Сколько? — спросила Люся. — Задаток?

— Нет, не задаток. Все давайте, за месяц. Девяносто рублей.

— Но мы не на месяц… У нас отпуск всего двадцать четыре рабочих дня, и мы уже девять прожили на другой квартире.

— А я только на месяц пускаю, — объявила старуха, опять принимаясь за фасоль. — Мне на меньше расчету нету пускать.

Костя кольнул жену ехидным взглядом: договорилась, называется!

— Но как же… — растерянно бормотала Люся. — Ведь мы уже пришли с вещами… Мы вам будем платить три рубля за каждый день. Это очень дорого, но мы согласны… За полмесяца выйдет…

— Нет! — перебила старуха. — На полмесяца не сдам.

— Пойдем! — энергично проговорил Костя и потянул Люсю за руку.

— Но ведь Ксеня нас не пустит обратно, — тихо возразила Люся, не трогаясь с места.

— Я сказал: пойдем! — прикрикнул Костя и, зайдя сзади, подтолкнул Люсю в спину.

— Извините. До свиданья, — простилась вежливая Люся.

Старуха принялась бурчать что-то себе под нос. Костя только расслышал: «С пустым карманом по курортам ездиют…» Он зашагал быстрей, чтобы поскорее удалиться от «милой старушки», обогнал Люсю и Николку и попер со своим огромным чемоданом к чебуречной. Может, он решил жить прямо на берегу моря, а квартирные деньги проедать на шашлыках? Но что бы Костя ни решил, Люся не смела сейчас ему перечить. Довольно она наломала дров.

Дойдя до чебуречной, Костя не пошел на открытую веранду, где продавались чебуреки и шашлыки, а свернул за угол. Тут, в тени, он поставил чемодан, достал из кармана платок, вытер с лица пот и посмотрел на часы.

Было без десяти десять. Утренняя прохлада давно исчезла, и солнце припекало в полную силу, уже и песок на пляже подсох, и курортники лежали по всему берегу, жадничая на загар. Море, шурша о песок, набегало на берег.

Костя, однако, глядел на море без всякого вожделения, более того — он глядел на этот бескрайный, чарующий поэтов голубой простор с откровенной неприязнью. Это из-за него, из-за этого моря, весь отпуск идет колесом. Пропади он пропадом, такой отдых!

— Может быть, я пойду еще поищу, — предложила Люся.

— Нет уж, — рубанул Костя, — я лучше сам поищу, а ты сиди с Николкой.

— В палатке хорошо жить, — заметил Николка. — Давайте в палатке жить.

«Я бы согласился сейчас жить в своей московской квартире», — подумал Костя.

Но поскольку московская квартира осталась далеко, а устраиваться как-то было необходимо, то Костя, не взглянув больше на Люсю и Николку, двинулся на поиски с обреченным и одновременно решительным видом.

Люся, усевшись на чемодан, пыталась придумать себе оправдание. Ничего, пусть Костя наконец почувствует, что он глава семьи, и поймет свои обязанности. А то все домашние заботы на ней: и покупки, и обеды, и квартплата… Он и на курорте хотел жить барином. Эти мужчины все такие, для них женщина как лошадь: все везет, а они только понукают.

— Мама, мне жарко, — сказал Николка.

— Ну и что? — хмуро заметила Люся. — Мне тоже жарко, а я вот молчу, не хнычу.

Люсе ничего не стоило стянуть с Николки теплый свитер, надетый утром по случаю прохладной погоды, но так как она в данную минуту была весьма сердита на всех мужчин, а Николка являлся одним из представителей этого зловредного рода, то она и поступила ему наперекор.

Костя между тем ревизовал Набережную, не пропуская ни одного двора. Дело подвигалось медленно, так как во многих дворах не удавалось найти не только хозяев, но и вообще ни одной живой души. Миновав увитый виноградом зеленый грот, Костя останавливался возле крыльца и принимался звать:

— Хозяйка, а, хозяйка!

Так как чаще всего на зов никто не откликался, он заглядывал в окна, заходил в пристройки, в летние кухни, в зимние кухни и во всякие другие строения. В иных дворах после долгих поисков удавалось наткнуться на старика, или подростка, или заспавшегося курортника, и он узнавал, что свободных коек нет. В других дворах безлюдье оказывалось абсолютным, и Костя один раз даже подумал: «Вот не знают воры, где для них раздолье». И он вроде бы пожалел, что сам не освоил в свое время воровское искусство. Но это уж, конечно, от курортных неурядиц лезли в голову нелепые мысли.

Костя прошел всю Набережную от чебуречной до речки. За речкой домиков уже не было, только корпуса санатория. Поглядев, как желтоватые воды Джубги, нетерпеливо вскипая, вливаются в море, Костя повернул на поперечную к Набережной улицу. Сначала он решил пройти по правой стороне, а в обратный путь — по левой.

Но и на этой улице не поджидала его удача.

— Нет, — говорили Косте в каждом дворе. — Все занято. Не сдается.

У Кости нарастала и нарастала обида, а так как это чувство не может копиться беспредельно, а должно все время на кого-то изливаться, то оно и падало сначала по капельке, а затем обрушилось целым потоком на оставшуюся возле чебуречной Люсю.

Она меня не ценит. Сорвала мой отдых. Вечно выдумает какую-то ерунду. «К морю, к морю!» Могла бы целые дни сидеть в ванне, если уж так нужна вода.

— Хозяйка, у вас не сдаются койки?

— Все занято.

— Извините.

Ладно. Приехали к морю. Устроились. Так нет, ее, видите ли, не устраивает квартира! Ей, видите ли, шумно! Подумаешь, генеральская дочка из Сосновых Выселок. «Я наняла квартиру, на самом берегу моря!» Наняла ты! Сидишь, отдыхаешь, а я мотаюсь, как последний идиот, по всему поселку.

— У вас не сдается комната?

— Нет.

Сумасбродка несчастная! Ну, совершенно никакого практического смысла. Неужели нельзя было толково объяснить этой старухе, что нужна комната на полмесяца? Прибежала, расквакалась: «Милая старушка». Последнюю ведьму готова принять за милую старушку. Только я не милый, мной можно помыкать как угодно. Какой я муж! Я не муж, а слуга. Да, она сделала меня своим слугой.

— Тут не сдается комната?

— Через три дня освободится.

— Через три дня? А нельзя ли где-нибудь у вас эти три дня…

— Нет, сейчас ни единого уголочка свободного нету.

— Ясно.

Все. Иду обратно. Она устроила эту заваруху, пусть сама и расхлебывает. Теперь я буду сидеть на чемодане, а она пусть побегает по поселку, узнает, как это сладко. Привыкла за моей спиной…

Костя был несправедлив. Но мало кто мог бы остаться справедливым после девяти полубессонных ночей плюс жара, плюс это унизительное хождение по чужим дворам.

Костя кипел от возмущения, как речка Джубга в том месте, где она, словно наперекор морю, вливается в него. Люся еще издали по его решительной походке поняла, что хорошего ждать нечего, и виновато съежилась на краешке положенного плашмя чемодана. Остальную его поверхность занимал разметавшийся во сне Николка.

«Сидишь? — думал Костя. — Отдыхаешь? Ждешь, что сейчас тебе на блюдечке поднесу отличную квартиру с верандой и садом?..» Он уже готовился оглушить Люсю своим гневом и подбирал самые злые, самые колючие слова, но как-то успел, прежде чем сорвались они с языка, взглянуть Люсе в лицо. И увидел, что она бледная, что у нее испуганные глаза, что ничего она не ждет, что ничему она не рада, даже морю, к которому так стремилась… А Николка, как беспризорник, спит на чемодане.

Косте до сердечной боли сделалось их жалко — свою жену и сына, и весь гнев пропал, словно его унесла отступившая от берега волна.

— Ну, чего ты? — сказал Костя, погладив Люсю по голове. — Чего ты приуныла?

— Не нашел?

— Я обошел не весь поселок, — утешил Костя.

— Может быть, ты посидишь, а я пойду?

— Вот еще! — оборвал Костя. — Глупости какие. Ничего, все будет хорошо. Давай выпьем по кружечке пива, и я опять пойду. Надо, наверно, искать подальше от моря, здесь, конечно, занимают комнаты в первую очередь.

Холодное пиво немного освежило Костю, и он отправился на дальнейшие поиски. Он теперь не чувствовал себя угнетенным человеком, слугой, а, наоборот, главой семьи, ответственным за ее судьбу. А тут как раз, только вошел в переулок, от колонки навстречу ему — тетка с полными ведрами.

Вы можете совсем не верить ни в какие приметы, но все равно вам приятнее встретить человека с полными ведрами, чем с пустыми. А Костя чуточку верил — еще с тех пор, когда мама, отправляя его на экзамен, совала ему в карман маленького мраморного слоника. Да, пожалуй, смейтесь над суеверными людьми и называйте это совпадением или как угодно, но во втором дворе того самого переулка, где Костя встретил тетку с полными ведрами, ему сказали:

— Сдается.

Костя едва поверил своим ушам и целую минуту стоял молча и разглядывал женщину, славную, чудесную, очаровательную женщину, которая произнесла это слово: «Сдается». Если сдается в плен солдат — это скверно. А если сдается комната — это великолепно!

— Вы — хозяйка?

— Я.

Она стирала во дворе и теперь, разговаривая с Костей, выжимала над железным корытом простыню. Она была немолодая, полная, смуглая, в полинялом цветастом платье с короткими рукавами и с гладко зачесанными и без всякой моды заплетенными в косички волосами. У нее были большие и очень спокойные карие глаза. Гора простыней лежала на расстеленной на полу клеенке, и еще рядом стоял дымящийся бак с белым бельем. «У нее — огромная семья, или целый полк курортников», — подумал Костя.

— Можно посмотреть? — спросил Костя.

— Комнату? Сейчас, — сказала хозяйка.

В просторном дворе было два дома: один довольно большой, с высоким крыльцом и с верандой, другой — маленький. Женщина повела Костю к маленькому, сняла с двери висевший просто так, незакрытый замок и сказала:

— Смотрите.

9

Вот это была комната!

Люся и Костя не видели Ливадии, где в свое время отдыхал царь, но вряд ли царский дворец намного превосходил их комнату. Во всяком случае, здесь у Люси была своя кровать, у Кости своя, а у Николки раскладушка. И царь ведь при всей его склонности к излишествам не мог одновременно занимать две кровати.

Нет, в самом деле, просто царские условия… Правда, кровати при более близком знакомстве оказались немыслимо скрипучие, они отзывались не только на самомалейшее движение, но даже на глубокий вздох. Но это в сущности пустяки. Костя не собирался во сне танцевать твист, и в такой шикарной обстановке можно отдыхать без всяких вздохов.

В комнате был даже столик на камышовых ножках и два стула. Еще духовка, которой Люся определила служить в качестве шкафа. Одно окно. Две двери. Коврик с невероятными лебедями. И сотни полторы фотографий на стене.

Костя страшно пыжился от гордости. Ох, Люська, Люська, маленькая беспомощная Люська, что бы она делала без него. На какое-то время можно доверить женщине семейную и даже государственную власть, но в трудную минуту только мужчина способен найти выход.

— Что, пойдем обедать? — спросила Люся, прозаически прервав Костины высокие размышления.

Есть Косте хотелось, но вопрос прозвучал как-то обидно.

«Пойдем обедать?» Как будто ничего не случилось. Как будто комната сама свалилась им с неба. Хоть бы сказала: «Какой ты, Костя, удивительный человек». Или так: «Я просто не думала, Костик, что ты такой молодец». Нет. Напрасно вы будете ждать от женщин благодарности. Зато они сами требуют за всякий пустячок неумеренных похвал.

— Я не хочу никуда идти, — заявил Костя. — Давай поедим дома.

— Но у нас ведь ничего нет.

— Сходи в магазин.

Все-таки он имел право покуражиться. Не сказал «Я схожу в магазин» или «Сходим вместе». Он сказал: «Сходи».

— Хорошо, — согласилась Люся. — Что купить?

— Что найдешь. И вина. Угостим хозяйку.

И через час они все сидели за столом — не за тем, с камышовыми ножками, а был еще стол на крестовинах во дворе. Люся купила колбасы, сыру, баклажанной икры, хозяйка принесла из огорода свежих помидоров. Бутылка вермута венчала натюрморт.

Костя разлил вино по стаканам.

— И мне! — сказал Николка.

Хозяйку звали Верой Григорьевной. Она быстро опьянела, стала рассказывать про свою жизнь.

Первый муж погиб на фронте, осталась одна с тремя ребятами. Второй муж умер. Теперь живет совсем одна, прачкой работает в санатории. Стиральную машину купили, да не налажена пока машина, приходится руками.

— А дети у вас где же? — спросила Люся.

— Дети разлетелись. Одна дочка в Ленинграде инженером работает. Другая — на Сахалине портальным краном управляет. А сын в Москве, на заводе, токарь. В Москве я гостила. И в Ленинград ездила. А Олюшку, которая на Сахалине, четыре года не видала. Семнадцати лет она у меня замуж выскочила, солдат приглянулся, и уехала. Нынче в гости ко мне собирались, да несчастье у них вышло: домик сгорел. Я сто рублей сняла с книжки, перевела, а она мне — обратно эти деньги. Всю ночь я плакала, утром пошла, отбила телеграмму: «Что ж ты за родную меня не считаешь, что не хочешь помощь мою принять?». Получаю в ответ телеграмму: «Мама, не обижайтесь, вам труднее заработать, а нам друзья-товарищи помогли». Смышленая она у меня, Ольга-то. Прошлым летом свояки приезжали, Олиного мужа родители, очень ее хвалят. Два ведра варенья тут наварили, на Сахалин взяли.

— Я малиновое люблю варенье, — сообщил Николка.

— А вот погоди, я тебя вишневым угощу, — сказала Вера Григорьевна, — так ты и вишневое полюбишь.

Пили чай с вишневым вареньем, которое понравилось не одному Николке. Потом Вера Григорьевна пошла полоскать и развешивать простыни, а курортники в самом радужном настроении отправились на пляж.

Они лежали на песке, и Костя говорил:

— Люська, где наш дом?

— Вон наш дом! — отвечала Люся.

— Где наш дом? — спрашивал Николка.

— Вон наш дом! — дуэтом отвечали папа с мамой.

А дом стоял себе на пригорочке за густо разросшимся садом, из-за которого виднелся только краешек беленой стены да крыша.

Вечером Вера Григорьевна повела своих отдыхающих (она так называла: не квартиранты, а «мои отдыхающие») смотреть дольмен. Это оказалась скифская гробница, построенная из цельных каменных плит более трех тысяч лет назад. Теперь рядом с дольменом высился белый корпус санатория, а вокруг, между деревьев и цветников, тянулись асфальтированные дорожки. А три тысячелетия назад тут, наверно, были густущие леса и полуголые люди примитивными топорами вырубали из скалы эти огромные каменные плиты, чтобы соорудить достойное жилище усопшему вождю.

В войну тут орудие установили, — рассказывала Вера Григорьевна, — прямо в этой каменной крепости. Думали, пробьются немцы сюда.

— А не дошли они до Джубги? — спросил Костя.

— Не дошли. Только бомбили. И Джубгу бомбили, и над горами летали. Мы в горы боеприпасы возили партизанам и продукты.

— И вы сами возили? — удивилась Люся.

— Возила, а как же. На волах возила. Днем нельзя — обстреливают с самолетов, затаишься, бывало, в кустах и дожидаешься ночи. А ночью дальше пробираешься. Горы обледенеют, ноги у вола скользят, так он, бедный, аж на коленки встанет и ползет, как человек. Еле-еле по шажку карабкается, все сердце изойдется, думаешь: люди там без хлеба, без патронов сидят, а ты тут карячишься.

— А дети у вас с кем же оставались? — спросила Люся.

— Мама еще жива была. Один раз я не выдержала, не дождалась темноты и поехала. А он, проклятый, тут как тут. И пошел поливать с самолета. Вола убил, а мне ногу прострелил и шею маленько попортил, вот шрам остался.

— Трудная у вас была жизнь, Вера Григорьевна, — сочувственно проговорила Люся.

— А всякая была. И трудная была. И хорошую я знала. Пятьдесят годов позади, за пятьдесят годов чего не повидаешь…

Люсе с Костей нравилась хозяйка. Через несколько дней им уже стало казаться, что она и не хозяйка вовсе, а очень старый друг. Поздно вечером, когда на улице становилось совсем темно, Люся с Верой Григорьевной вдвоем бегали на море купаться. Костя не шел, говорил — холодно, а Люся любила на пустом пляже входить совсем голой в черную воду и, отплыв несколько метров, не видеть спрятавшегося в ночном мраке берега. Было тихо, таинственно, жутко, и сердце замирало от странного щемящего чувства своей оторванности от всего на свете, полного одиночества среди этой тьмы.

— Вера Григорьевна!

— Здесь я, здесь, — откликалась хозяйка.

Но это «здесь» звучало где-нибудь далеко, Вера Гриюрьевна очень хорошо плавала, и ее, должно быть, совсем не смущал ночной мрак.

Они выходили на берег, ощупью шли домой. Вера Григорьевна лезла спать на чердак, где ее частенько поджидал смуглый черноволосый вдовец. Он уговаривал хозяйку выйти за него замуж, да она колебалась: мужик вроде ей и нравился, но, случалось, приходил выпивши, а выпивка эта никому не приносит радости. И хозяйка не говорила черному ни да, ни нет, но с чердака не прогоняла.

А Люся шла в свою комнату и, оставив открытыми и окно и дверь, чтоб не было душно, осторожно ложилась в скрипучую кровать. Прохладное тело приятно согревалось под одеялом, и она начинала было задремывать, полагая, что и Костя спит. Но вдруг сквозь дрему пробивался его голос:

— Люся!

Она молчала.

А Костя опять:

— Люся! Люсенька…

На прежней квартире все сетовал, что ему мешают спать. Теперь никто не мешал, так сам не хотел.

10

Целую неделю длилась совершенно райская жизнь. Пожалуй, даже лучше райской. Костя и Люся имели довольно смутное представление об этом устаревшем идеале человеческого блаженства, но, кажется, в раю все-таки не было моря. А в Джубге было.

Правда, иногда оно порядочно волновалось. Пенистые волны с недовольным шумом набегали на берег, разбивались и разочарованно откатывались обратно, но на смену им торопились новые и в нетерпеливой жажде свидания с берегом сбивали с ног купальщиков. В такие дни курортники предпочитали сидеть на песочке и не соваться в воду. Но Люся лихо плавала и не боялась волн. А Костя даже брал с собой Николку, они прыгали навстречу волнам и хохотали, а если не успевали прыгнуть и волна накрывала Николку с головой или сбивала с ног, то они, как только Николке удавалось отфыркаться, хохотали еще больше.

Жизнь текла приятно, весело и даже разнообразно. Один раз Люся с Костей, пораньше уложив Николку спать, посидели вечером в ресторане. Дважды ходили в кино — Николке в таких случаях приходилось засыпать под грохот выстрелов отважной семерки у отца на коленях. А еще всем семейством ездили на теплоходе в Архипо-Осиповку.

Это была чудесная прогулка. Теплоход, чуть покачиваясь на волнах, шел недалеко от берега, так что курортники могли любоваться живописными слоистыми скалами и горными соснами на увалах и на вершинах гор. А музыки было даже больше, чем нужно, — пластинки надрывались через усилитель всю дорогу, людям со слабыми нервами эта прогулка дорого обошлась. Но Люся с Костей на нервы никогда особенно не жаловались.

В Архипо-Осиповке Люся с Костей сходили на могилу русского солдата Архипа Осипова, в честь которого и назывался поселок. Она расположилась на возвышении, на том самом месте, где Архип Осипов насмерть стоял в битве с врагами и где теперь над его могилой высился большой, издалека видный с моря белый крест.

Ночью, проснувшись от какой-то непонятной тревоги, Люся опять вспомнила этот одинокий белый крест на холме. Потом пригрезился ей закат над морем, крик чайки и игра дельфинов. Все это было очень поэтично и хорошо, но тревога почему-то не проходила. Люся, проснувшись окончательно, попыталась сообразить, в чем дело. Не заболел ли Николка? Или Костя? Нет, оба дышали ровно. Другой, посторонний шум врывался в дом и томил сердце. «Это же море, — поняла наконец Люся. — Море разбушевалось».

У-ух! У-ух! — яростно и безнадежно бились о берег волны. — У-ух! У-ух! У-у…

Люся смотрела в окно сквозь ветки акации на темное небо, слушала эти отчаянные вздохи моря, и ей становилось тоскливо. Казалось, что море — живое и до смерти надоело ему тихо плескаться в своем ложе, похожем на огромную кровать с продавленной сеткой, и вот бушует оно, рвется на волю, врубается волнами в скалистые берега. Но крепки скалы, и не хотят они уступать морю свое место, разве что самую малость отвоюет синий бунтарь и смирится, утомившись от бесплодных волнений.

У-ух! У-ух!

Кто-то говорил Люсе, что приятно спать под шум моря. Может быть, если море плещется легко и благодушно. А под этот грозный гул может спать лишь такой бесчувственный человек, как Костя.

— Люся, ты не спишь?

Нет, оказывается, не бесчувственный.

— Не сплю.

— Шторм?

— Да. Я думаю, каково сейчас морякам на кораблях.

— Морякам сейчас трудно, — соглашается Костя.

— Как ты думаешь, успокоится оно к утру?

— Вряд ли.

К утру море не успокоилось. Но теперь, днем, шум моря уже не казался таким таинственным и грозным, и Люся больше не испытывала к морю никакого сочувствия, а, напротив, на него злилась. Надо же было ему разбушеваться ни раньше, ни позже! Ведь штормы обычно бывают осенью. А тут еще вчера стояла такая хорошая погода, и вот, пожалуйста, любуйся на эти огромные валы, слушай их заунывный гул. Час хорошо посмотреть на шторм, ну, два часа, но не сутки же!

Вера Григорьевна еще с вечера уехала на турбазу, где она по совместительству работала уборщицей, и до сих пор не вернулась. Наверно, будет там жить, пока не утихнет шторм, — ведь она добирается на глиссере, а какие теперь глиссеры.

День выдался прохладный, солнце изредка проглядывало из-за густых облаков и опять пряталось, так что и загорать было невозможно. Костя после завтрака взялся за книжку «Старосветские помещики», которая неизвестно почему валялась без корочек на окне: Вера Григорьевна была малограмотна и книг не читала. Люся села с Николкой за стол складывать карточные домики.

Часа через два ей это надоело, и она отобрала у Кости «Старосветских помещиков» и заставила его развлекать Николку.

Но за книжкой Люсе вдруг полезли в голову некурортные мысли о работе. Она вспомнила конструкцию последнего редуктора, который выполнила для новой машины. На семнадцатой странице слова вдруг потеряли смысл, расплылись, и на их месте возникали контуры сборочного чертежа — ее последней работы перед уходом в отпуск. И Люся ясно увидела, что она выбрала неудачный, усложненный вариант… Можно было сделать проще и надежнее.

Люся отложила книжку и вскочила с кровати.

— Костя, я — бездарь, — объявила она.

— Ничего, — утешил Костя, — бездарям тоже иногда везет в жизни. Ты вот, например, очень удачно вышла за меня замуж.

— Костя, я — серьезно.

Костя не был настроен на серьезные разговоры. Он учил Николку играть в дураки и как раз обдумывал, как лучше ему поддаться, потому и замедлил с ответом.

— Почему ты молчишь? Тебя не интересуют мои душевные переживания? — крикнула Люся.

— Переживания интересуют, а капризы нет.

— Ах, капризы, — окончательно разобиделась Люся. — Конечно, по-твоему, это капризы.

— Ну, вот, я дурак, — объяснял Костя сыну.

— Я давно это заметила, — сказала Люся, придав Костиному сообщению более широкий смысл.

Костя пристально поглядел на нее и отложил карты.

— Люся, что с тобой?

— Извини меня, Костя, — сказала Люся, прижавшись щекой к его груди. — Этот шторм… И потом я сделала слишком сложный корпус редуктора, там можно было обойтись без приливов.

— Но они, возможно, еще не сдали чертеж.

— Ты думаешь? У нас нет ни клочка бумаги.

— А вот, — Костя поднял с полу кусок серой бумаги из-под сыра. — Иван Петрович говорит, что в войну они выполняли все чертежи только на такой бумаге.

— Давай. И карандаш… Николка, где твой карандаш?

— Он под кровать закатился.

— Достань! — крикнула Люся.

Николка достал карандаш. Костя очинил его перочинным ножом. И Люся уселась за столик с камышовыми ножками чертить упрощенный вариант корпуса для редуктора, а Костя стал вполголоса читать Николке «Старосветских помещиков». Но Николке повесть не понравилась.

— Давай лучше еще поиграем в дураков, — предложил он.

11

Сделав эскиз чертежа и сочинив письмо главному конструктору, Люся помчалась на почту. Она захватила с собой и авоську, пообещав зайти на рынок и принести чего-нибудь вкусненького. Костя в ее отсутствие немножко вздремнул, строго-настрого приказав Николке ни на шаг не отлучаться со двора.

— Ладно, — благонравно пообещал Николка, — я никуда не пойду, я с Женей буду играть.

— Ну, смотри, — угрожающе сказал папа. — И разбуди меня, когда увидишь маму.

Николка убежал во двор играть с Женей, который приехал со своим папой из Ленинграда и жил в доме напротив. Этот папа научил их играть в чижики, и Николка так увлекся, что прозевал мамино возвращение.

Костя спал в этот раз чутко, он сам услыхал Люсины шаги, тотчас же схватился за книжку и лениво отвел руку с книжкой в сторону, как бы по случаю Люсиного прихода. Однако он тут же прекратил свою демонстрацию бодрствования и с удивлением уставился на Люсины покупки.

В авоське не было ничего неожиданного: помидоры, яблоки, картошка. Но в другой руке Люся держала довольно большой ящик со щелями и с кожаной ручкой — в таких ящиках возят фрукты.

— Костя, — весело заговорила она, прежде чем он сумел сформулировать свой вопрос относительно этого ящика, — ты знаешь, что я придумала? Мы увезем в Москву килограммов двадцать яблок. Понимаешь, так удачно получилось: прихожу на базар, а там продают эти ящики и за ними чуть ли не очередь, очень быстро разбирают. Но я все-таки успела ухватить.

Глаза у Люси так и светились самодовольством, она ужасно гордилась своей практической смекалкой и, кажется, этого же ожидала от Кости.

Но он молчал. Люсю уязвило это молчание.

— Все везут с юга яблоки, — добавила она еще один убедительный довод. — Их отправляют в посылках.

— Куда везут? — спросил Костя с выразительным ударением на слове «куда». — Куда отправляют?

— Ну, я видела на Сахалин отправляли, — простодушно объяснила Люся. — В Иркутскую область, в Вологду…

— Вот именно, — перебил Костя, — в Вологду. На Сахалин. А ты собираешься везти яблоки в Москву, где их и так полно в магазинах.

— Ты просто ничего не понимаешь в таких делах, — отбрила Люся. — В магазинах они дороже. И нам ведь не придется платить за пересылку, мы повезем их с собой.

— Правильно, — согласился Костя. — В чемодан набила двадцать килограммов тряпок, в ящик наберешь двадцать килограммов яблок. Не тебе таскать.

— Ты сегодня просто несносный, — с раздражением проговорила Люся.

Вероятно, размолвка зашла бы далеко, если бы в этот довольно критический момент не прибежал с улицы Николка.

— А Женька с отцом пошел на Ежик гулять, — не без намека сообщил он.

Костя охотно воспользовался громоотводом.

— Пойдем, Люся, и мы погуляем, — как ни в чем не бывало предложил он.

Но Люся посчитала себя невинно пострадавшей и потому так легко не сдалась.

— Идите вдвоем. Я останусь дома.

— Но почему… — Костя явно раскаивался в том, что разочаровал Люсю в ее затее: так и так придется ему таскать эти яблоки. — Может, я и не прав. Действительно, здесь дешевле.

— Я устала, — чуть мягче сказала Люся. — Идите вдвоем, я немного полежу.

Косте пришлось принять этот вариант. Он взял Николку за руку и отправился на Ежик.

Они прошли немного по улице, возле ресторана свернули налево и вскоре оказались на мосту. Здесь постояли и полюбовались на речку Джубгу. Густые заросли из ивы и орешника тянулись по обоим берегам, и зеленые их кудри живописно свешивались над водой и отражались в ней. Недалеко от моста речка круто поворачивала в сторону и как будто обрывалась, теряясь в зелени изогнувшегося дугой леса. По самой середине Джубги плыла стая белых птиц с горделиво выгнутыми шеями.

— Пап, это лебеди? — спросил Николка.

— Нет, гуси.

— Да нет, я же видел в зоопарке, лебеди бывают такие.

— Не совсем такие, — сказал Костя. — Пойдем дальше, — предложил он и потянул Николку за руку, уклоняясь от продолжения дискуссии на тему гуси-лебеди.

Николка позволил себя увести, но все время оглядывался — благо, можно было не смотреть под ноги, держась за папину руку.

Спустившись с моста по лесенке на берег Джубги, Костя и Николка пошли к Ежику через парк санатория. По пути Косте пришлось объяснять, как называется это дерево и то, и то (хорошо, когда попадались дубы и клены, а другим деревьям Костя и сам не знал названия), и кто поставил здесь белую статую, и зачем построили зеленую беседку. Все время Николка задавал вопросы, и Костя ему механически отвечал, а сам думал о Люсе: как это нехорошо, что у них получаются какие-то недоразумения. И все ведь из-за пустяков. Неужели нельзя быть выше этих пустяков?

Стоя на вершине Ежика и глядя в необъятное и грозное морское пространство, Костя окончательно понял, что можно и надо быть выше пустяков.

Море все гонит и гонит к берегу желтые валы с белоснежными гребнями. Кажется, всю жизнь не надоест стоять здесь и смотреть на эти торопливо нагоняющие друг друга тяжелые волны… Даже Николка притих, захваченный разбушевавшейся стихией.

А Люся из каприза осталась дома, она не увидит с Ежика шторма, и душа ее не станет богаче от величественной картины взбунтовавшегося Черного моря. И она, пожалуй, в самом деле будет считать важным этот вопрос — везти или не везти яблоки в Москву. Лежит сейчас, наверно, на кровати и переживает свою обиду.

Костя почти угадал: некоторое время Люся действительно размышляла о Костиной неблагодарности. Она старается делать что-то полезное для семьи, волокла с базара этот злополучный ящик, а он наговорил ей кучу неприятностей. Ему, видите ли, тяжело будет нести! Пожалуйста, она сама понесет. Надорвется, так надорвется, никого это не касается. Да, вот так и сделать: пусть он идет, распустив руки, а она сама понесет ящик и чемодан.

Но, как это часто бывало с Люсей, немного остыв, она начала оправдывать Костю, и обвинять себя. В самом деле, чемодан чересчур тяжелый. И еще эти яблоки. Не надо было набирать с собой столько вещей. И простыни, и плащи, и черт знает что она напихала в чемодан. А Вера Григорьевна постелила свои простыни, отлично простиранные. Плащи тоже лежат без пользы, был только один маленький дождик, и то ночью. Здесь, как видно, такой микроклимат, что в эту пору не бывает дождей.

Все же не стоило покупать этот ящик. Лучше уж купить на почте маленький и отправить посылкой, чтобы не таскаться с лишним грузом. Но этот огромный ящик не примут в посылку. А чемодан тем более. Косте вредно таскать такие тяжести, он не привык к физической работе. На вокзале можно взять носильщика, но ведь надо тащить до автобуса и потом там, в Туапсе, от автостанции до вокзала.

И получается же так: хочешь хорошего, а делаешь ерунду. У невезучего человека все не клеится… Конечно, она невезучий человек. Вот сейчас ведь сообразила, что яблоки лучше отправить посылкой. Что бы подумать об этом раньше, пока не купила ящик…

Хотя… Стоп! Одну минуточку. Невезучим людям тоже иногда приходят в голову дельные мысли. Весьма и весьма дельные. И чего она так долго мучилась? Как сразу не додумалась? Ничего, лучше поздно, чем никогда. Тем более, что сейчас отнюдь не поздно.

Раз уж нельзя отправить яблоки, поскольку она приготовила неподходящий ящик, так она сделает посылку из вещей. В мягкой упаковке. Соберет все лишнее, сошьет из простыни мешок — и пожалуйста, пусть вещи добираются самостоятельно, чтобы Косте не надрываться. А облегченный чемодан она сможет таскать и сама, так что на Костину долю только и останутся яблоки.

Очень довольная новым планом, Люся вскочила с постели и принялась за дело. Она достала Николкину простыню, сложила ее вчетверо и принялась шить мешок для посылки. «Только бы успеть до их возвращения, — думала Люся, — а то опять Костя скажет что-нибудь такое, что руки опустятся. Он это умеет».

Но дело подвигалось бойко, а Костя с Николкой не спешили возвращаться. Люся отобрала целую груду вещей: простыни, плащи, теплую кофточку (зачем она на юге, теплая кофточка!) и еще кое-что. Свернув вещи в тугой рулон, она засунула их в приготовленный мешок и помчалась на почту.

Вышло очень удачно: никого не было сдавать посылки, и Люся сразу сбагрила свой тючок. Когда она возвращалась домой, навстречу попалась почтовая машина. Сейчас она заберет ее посылку, и все будет в порядке. Нет людей, которые не делают ошибок. Но надо уметь вовремя их исправить!

Люся забежала по дороге в магазин. Удачи, как и неприятности, ходят чередой. В магазине продавали отличных битых кур. И в очереди было всего человек пять. Люся представила себе, как Костя и Николка будут довольны, когда она сварит на обед курицу, и попросила самую большую.

Люся палила на керосинке курицу, беззаботно напевая: «Давай никогда не ссориться, никогда, никогда». Аккомпанементом служил уже привычный шум моря. Но вдруг к морскому гулу присоединился какой-то новый шум. Люся сначала не поняла, откуда он. Она перестала петь и прислушалась.

Дождь.

Это шумел дождь!

А она отправила плащи.

Люся в растерянности так долго палила курицу, что она получилась копченая.

И тут с хохотом прибежали изрядно промокшие Костя с Николкой.

12

Кончился день, а дождь не думал кончаться. Он лил равномерно, неутомимо, стучал по крыше, барабанил по стеклам, стекал по веткам деревьев, пузырями подпрыгивал в лужах. Шумел дождь, и шумело море, и казалось, что это длится уже много дней и ночей, а солнце на ясном небе, сухой песок и спокойная синь морская — все это было давным-давно.

Вечером Люся ничего не сказала Косте про посылку, только держалась молчаливее обычного и рано легла спать. Костя приписал ее хмурое настроение дурной погоде. За обедом он неумеренно хвалил Люсино кулинарное искусство, но она оборвала его:

— Брось ты! Никакого не надо искусства, чтобы сварить курицу.

— Ну, чего ты дуешься? — сказал Костя. — Не будет же он лить вечно. И вообще глупо сердиться на дождь.

— Я не сержусь, отстань, — отбрыкнулась Люся.

— Мама, можно я побегаю босиком под дождем? — спросил Николка.

— Нельзя, — сказала мама. — Будем спать.

— Еще не темно, — захныкал Николка. — И я не хочу спать.

— Не хочешь, а будешь! — заявила Люся.

Кстати было бы Николке припомнить басню дедушки Крылова насчет того, что у сильного всегда бессильный виноват. Но он еще не знал этой басни. А Люся не сравнивала свои слова и поступки с поведением басенных героев: сильные этого не делают, считая, что сама власть вполне возмещает в иных действиях недостаток логичности.

И хнычущий Николка был водворен на свою раскладушку. Костя лег добровольно. Он охотно бы поболтал с Люсей или хотя бы поиграл в карты, но она сказала:

— Под дождь хорошо спится.

И быстренько притворилась спящей.

Костя, разумеется, знал, что она притворяется, но не стал препятствовать. Может, ей хочется просто послушать дождик и подумать о чем-то своем. Костя придерживался того редкого ныне мнения, что и в браке у человека должно оставаться хотя бы пять процентов личной свободы.

Люся надеялась, что к утру дождь перестанет. Она несколько раз просыпалась ночью и прислушивалась — не перестал ли. Где там. Под утро стало окончательно ясно, что он зарядил всерьез.

Люся смотрела через окно, по которому обильно текли дождевые струи, на безрадостный серый рассвет и терзала себя самыми жесткими упреками. Почему она такая бестолковая? Все делает наоборот, неразумно, нелепо, глупо! Набила чемодан бесполезными вещами, а потом отправила домой плащи как раз перед ненастьем. Купила этот дурацкий ящик для яблок. И еще гордилась, балда этакая!

Люся едва не застонала от досады, вспомнив, как она свернула все плащи один за одним, потом завернула их в простыни и всунула в наспех сшитый мешок для посылки. Теперь они в багажном вагоне едут в Москву. А здесь хлещет дождь. И к завтраку нет ни куска хлеба.

Эта новая неприятность подняла Люсю с постели. Она старалась встать тихо, чтобы не разбудить Костю, но скрипучая кровать (в Джубге, наверно, все кровати были скрипучие) предательски выдала намеренье своей временной хозяйки. А может, даже Костя проснулся и не от скрипа: больше полсуток в постели провел — куда же еще спать?

Вставать он не спешил. Закурил, закинул руку за голову и наблюдал, как Люся одевается. Она торопилась, либо нервничала — Костя сразу не мог понять. Вывернув руки назад, долго не могла застегнуть лифчик, потом платье напялила задом наперед, принялась раздраженно его стаскивать и увязла.

— Торопишься захватить на пляже лучшее место? — поинтересовался Костя.

Люся дернула платье, оно жалобно затрещало по швам, но Люся высвободилась. У нее было красное сердитое лицо, нимало не расположенное к шуткам.

— У тебя игривое настроение? — спросила она.

Люся взяла пляжную сумку (сумка не промокаемая, можно хлеб донести сухим), положила в нее кошелек, стала повязывать перед зеркалом платок.

— Далеко собралась? — спросил Костя.

— За хлебом.

— Надень плащ.

Люся покончила с платком, направилась к двери, не отреагировав на Костин совет.

— Люся! — окликнул он настойчиво.

Она обернулась.

— Ну?

— Почему ты идешь без плаща?

— Иду и все, что ты привязался…

— Люся!

Тогда она, прямо глядя ему в лицо, очень спокойно объяснила:

— У меня нет плаща. И у тебя. И у Николки. Я все три отправила посылкой в Москву.

— Как отправила? — не понял Костя. — Зачем?

— Обдуй папиросу! Пепел упадет на постель.

— Зачем ты это сделала?

— Чтобы легче было носить чемодан. Ты ведь сказал, что я набрала двадцать килограммов…

— Что ты выдумала! — вскакивая с постели, прикрикнул Костя. — Ничего я такого не говорил!

— Нет, говорил!

— Ну, и говорил, так просто без умысла брякнул. Разве из-за этого нужно было в дождь отправлять плащи?

— Дождя еще не было, — пояснила Люся.

— Это просто какое-то сумасбродство. Ты хоть бы посоветовалась… Это же глупость: отправлять плащи!

— Ну да, теперь я виновата. Ты всегда считаешь, что я виновата.

— А кто же? — крикнул Костя.

Но он мог хоть сорвать свой голос. Люся-то знала — кто. Нечего было жаловаться на тяжелый чемодан.

Дождь лил весь день. И еще ночь. И еще день. Как в Индии, где (Люся это читала) дожди идут целые недели и даже месяцы. Но в магазине, когда Люся, взяв хлеб, вместе с другими курортниками дожидалась от дождя хоть маленькой паузы, чтобы добежать домой, говорили о сроках ненастья вполне конкретно. Дождь будет идти три дня, или шесть, или девять. Дальше никто не загадывал, так как почти все собирались уехать, если небо не прояснится через три дня.

Дождливые дни тянулись в два, может, даже в три раза длиннее недождливых. Люся давно перечитала «Старосветских помещиков», Костя тоже, Николка научился играть не только в дурака, но и в Акульку и в свои козыри. Он оказался весьма даровитым в освоении картежных премудростей, и Костя хотел было просвещать его дальше, но Люся запретила. Они даже по этому поводу поссорились. Впрочем, ссорились и по другим поводам, ссорились, мирились, раскаивались и все начинали сначала: времени было достаточно.

Изнывая от скуки, Костя решил отправиться в библиотеку, достать какого-нибудь чтива. Одну вылазку он предпринял, но библиотека в этот час не работала. А потом так совпадало, что как раз в часы ее работы дождь развивал максимальную интенсивность.

Вера Григорьевна приехала со своей турбазы в открытой грузовой машине, простудилась, и у нее болели плечи и шея, так что она не могла повернуть голову. Люся ставила ей горчичники. Она, впрочем, и сама неумеренно чихала. Костя обманом улизнул из дому в аптеку, промочил ноги, промок сам, и теперь они вместе ели сульфодимезин и по очереди нюхали ментоловый ингалятор.

Так прошло три дня. В третий день, по предсказаниям курортных старожилов, дождь обязан был прекратиться, если только он не собирался прополаскивать Джубгу еще три или еще шесть дней.

Люся то и дело отдергивала занавеску и смотрела на небо, хотя и через занавеску отлично было слышно дождевое буйство. Она все ждала, что небо посветлеет. Костя смотрел на будущее более мрачно, он не верил в близкую перемену погоды.

— Что там, сияет яркое солнышко? — спрашивал он Люсю, когда она отступала от окна и ложилась в свою отсыревшую постель.

— Подожди, — одергивала его Люся. — Трое суток — это будет вечером, и тогда дождь перестанет.

Она страстно захотела, чтобы дождь перестал, и мысленно умоляла: «Ну, дождичек, ну, миленький, ну, довольно!» Это будет ужасно, если дождь к вечеру не перестанет. Ведь Косте надо идти на проверку очереди за билетами на поезд. Сегодня — проверка, а завтра привезут и сами билеты, в Джубге железнодорожная касса работает раз в неделю.

Люся с Костей решили брать билеты на самый ближайший день. Записались они на третье сентября, но теперь мечтали уехать как можно скорее, как только удастся взять билеты, просто сил не было выносить дальше зловредную погоду.

Но языческая Люсина молитва дошла по адресу: к вечеру дождь перестал. Солнце, правда, не соизволило выглянуть, но небо посветлело, облака стали реже, и лужи на улицах моментально исчезли: частью высохли, а частью ушли сквозь песок.

— Ну, что я говорила! — торжествующе воскликнула Люся. — Я говорила, что дождь перестанет, и перестал!

— Именно оттого, что тебе этого хотелось, — буркнул Костя.

— Может быть, и оттого, — миролюбиво подтвердила Люся.

Она опять чувствовала свое превосходство над Костей, и ей совсем не хотелось ссориться.

— Мама, мы пойдем к морю? — спросил Николка.

— Может быть. Костя, ты не опоздаешь на проверку?

— Не опоздаю. Еще целый час.

— А ты уверен, что у тебя верные часы?

Он ничего не ответил. Однако в самом деле: можно ли быть уверенным, что часы идут верно? Положим, раньше они не отставали более чем на одну минуту в сутки. Но пружина могла ослабнуть. Она могла ослабнуть именно в самый неподходящий момент. Вдруг уже шесть? Придешь, а проверка закончилась. И Холодовых вычеркнули. Нет, лучше пойти пораньше.

— Где паспорта?

— А разве потребуются паспорта?

— Почем я знаю, что там потребуется и чего не потребуется.

Люся достала из чемодана и положила на стол паспорта. Костя засунул их в карман и поспешно вышел. Он теперь был уже почти уверен, что часы идут неверно, что их вычеркнули из списка, что они не выедут вовремя.

— Папа, — кинулся за отцом Николка, — я с тобой.

— Не надо, — сказал папа, — я пойду быстро.

— И я быстро.

— Не смей! — заорал отец.

Николка недоуменно посмотрел на него и остался стоять на месте.

«Какой я стал дикий», — подумал Костя, испытывая угрызения совести. Он оглянулся. Николка стоял посреди двора, обиженный и одинокий.

— Ну, ладно, пойдем, — сказал Костя ласковым голосом.

Николка сорвался с места, подбежал к отцу и ухватил его за руку.

Костя шел быстро, так что Николке приходилось то и дело переходить на рысь. Толстый дядька важно вышагивал им навстречу.

— Скажите, пожалуйста, сколько времени? — спросил толстяка Костя.

— У меня нет часов, но, кажется, около пяти.

«Кажется ему! — хмуро думал Костя. — Живут тут без всяких обязанностей, разленились совсем. Надо было бы идти на работу, так не казалось бы…»

— Папа, хочешь, я вон у той тети спрошу? — предложил Николка. — У нее часы.

— Спроси.

Николка помчался к тете. У нее были толстые ноги в коротких шортах и шикарная грудь, прикрытая небрежнее, чем это дозволяют даже нестрогие курортные приличия.

— Семь минут шестого, деточка, — нараспев сказала оголенная тетя и томно подняла на Костю крашеные ресницы.

Но Костя сейчас был не в таком настроении, чтобы его могли прельстить женские чары, он даже не улыбнулся в ответ на старательное кокетство.

— Семь минут шестого, папа, — сказал Николка.

— Очень хорошо. Значит, не опоздали. Придем первыми.

Но Костя ошибся. Они пришли не первыми. На площадке возле зеленой скамейки, на которой раньше вели запись в очередь на билеты, толпилось уже человек двадцать. Наверно, они тоже не верили своим часам.

В половине шестого появился дежурный член комиссии со списком. Его окружили и принялись выяснять, на какие поезда будут билеты и можно ли взять билет на двадцать девятое, если раньше записался на первое.

— Скажите, пожалуйста, — дергая дежурного за рукав, спрашивала седая старушка в белой панаме, — а можно сейчас записаться?

— Можно, — стараясь высвободить руку, сказал дежурный. — На какое число?

— На тридцать третье.

— На тридцать третье? — переспросил дежурный, скорчив уморительную рожу.

Все захохотали. Старушка не могла понять своей оговорки и растерянно смотрела на хохочущую публику.

— Тридцать третьего не бывает, — объяснил дежурный.

— Ой, батюшки, — смутилась старушка. — Да на третье же! На третье сентября.

Опять стало томительно скучно. Курортники ругали погоду.

— Подумать только, три дня из отпуска вылетели в трубу.

— Ведь никакого просвета, лил без передышки.

— А хоть бы и просвет — все равно купаться нельзя: на море шторм.

— Завтра будет ясно, — сказал молодой парень. — Кончились дожди. Я заходил на метеорологическую станцию, узнавал.

— Они и сегодня обещали прекращение осадков, — скептически заметил пожилой мужчина.

— Ну вот, — сказал парень, — ведь прекратились же! Теперь — все. Завтра будет солнечный денек, и море успокоится.

Курортники ободрились, стали спрашивать дежурного, можно ли взять билет на пятое сентября, если записался на двадцать девятое августа.

— Папа, ну скоро? — теребил отца Николка.

— Скоро. Подожди, — досадливо сказал Костя.

Некоторые взрослые тоже были нетерпеливы.

— Давайте начинать! — требовали они.

— Еще нет шести, — возражал дежурный.

— Подумаешь, две минуты осталось.

— Не две, а семь.

— Надо подождать, еще люди подойдут.

— Сколько можно ждать!

Но дежурный остался непреклонен и начал перекличку в восемнадцать ноль-ноль.

Сразу же возник конфликт: вычеркивать тех, кто не пришел, или не вычеркивать? Дежурный не хотел вычеркивать, а только ставил вопросительные знаки. Но многие курортники требовали изгнать из списка беспечных, которые не явились на проверку. Поскольку дежурный был в данных обстоятельствах руководящей персоной; и к тому же часть публики его поддерживала, то его мнение оказалось решающим: неявившихся оставили в списках.

Домой Костя и Николка возвращались берегом моря. Желтогрязные волны, пенясь, набегали на мокрый песок. Древесный мусор, принесенный морем, валялся на пляже. Впереди, за Ежиком, чуть-чуть просвечивала сквозь облака алая полоска вечерней зари.

В чебуречной продавали чебуреки. Костя занял очередь и послал Николку к матери за деньгами. Люся пришла сама, принесла деньги и тарелку под чебуреки.

— Завтра обещают хорошую погоду, — сказал Костя.

— Ну да?

— Один парень был на метеорологической станции.

— Тогда мы останемся до третьего, незачем уезжать раньше срока.

— Как хочешь, — без воодушевления согласился Костя. — Все равно.

Он хотел добавить: «Я ужасно устал», — но вовремя спохватился, что он на отдыхе и, стало быть, это «устал» прозвучит противоестественно.

Они стояли за чебуреками тридцать пять минут. Когда до Кости осталось три человека, чебуреки кончились. Пришлось взять свиной шашлык.

14

Косте снилось, что он в поезде и возвращается в Москву. Лежит на полке, его слегка покачивает, стучат колеса. Он счастлив. И вдруг его блаженное состояние прервал сокрушительный грохот. Костя моментально проснулся, но не сразу понял, что он не в поезде, а в комнате, и в голове молнией пронеслась страшная догадка: крушение! Костя, наконец понял, что это не милый стук колес, а вздохи разъяренного моря и сплошной гул тропического ливня. Сравнение «дождь лил, как из ведра» совершенно сюда не годилось. Дождь был такой, словно все Черное море взметнулось в небо и теперь возвращалось обратно на землю.

Ослепительные молнии врывались в окно и тотчас гасли. Грозно раскатывался над горами гром. А море ухало с неукротимой и грозной силой. Казалось — вот еще немного, и оно хлынет на поселок многотонными валами и смоет Джубгу.

Люся лежала тихо, но Костя чувствовал, что она не спит, и злился на нее за это. А если бы она спала, он все равно бы злился. Просто у него теперь все время было скверное настроение. «Прикидывается спящей, — думал он раздраженно, — как будто можно спать в таком столпотворении».

— Ну, как погодка? — не выдержал наконец Костя.

— Проси билеты на самый ближайший день, — отозвалась Люся. — На самый ближайший.

— Еще как дадут. Записались-то на третье.

— Кто же знал? — вздохнула Люся.

«Теперь она вздыхает, — язвительно думал Костя. — Непременно надо было к морю. Вот — и наслаждайся, куда ж торопиться».

— Что-то Николка ненормально спит, тебе не кажется? — обеспокоенно проговорила Люся.

— Нет, мне не кажется, — огрызнулся Костя. — Это тебе вечно что-нибудь кажется. Надо было Николку отправить с детским садом на дачу, а ты потащила его сюда.

— Почему я? — возмутилась Люся. — Мы же вместе…

— Я давно уже делаю то, что делаешь или приказываешь ты! — орал Костя. — С тех пор как я женился на тебе, я окончательно утратил свою волю. Я стал тряпкой!

— Ты злишься, — сквозь слезы сказала Люся. — Все время зли…

Очередной удар грома заглушил конец ее фразы. Море так шумело, словно в глубине его тоже заблудился гром и все пытался и не мог прорваться сквозь волны.

— Злюсь, — подтвердил Костя, — потому что мне все это надоело.

Если бы Люся дала себе волю, из глаз ее полились бы слезы столь же обильные, как бушевавший за окном дождь. Но Люся не хотела показывать слабость этому черствому человеку, который по какой-то нелепой случайности столько лет был ее мужем. Она сумела справиться с собой и твердым, почти твердым голосом сказала:

— Что ж, если мы тебе так надоели, можешь нас оставить… Я не буду хватать тебя за штаны и не побегу жаловаться в партком, как другие бабы. Я знаю, что любовь силой не удержишь. Ты меня не любишь, ты меня никогда не любил, только прикидывался неизвестно для чего. Не понимаю, зачем ты на мне женился. А я, дура, поверила твоим лживым клятвам.

— Люся!

— Что — Люся? Что — Люся? Скажи, разве это неправда, что ты меня ненавидишь? Да, именно ненавидишь! Как ты на меня вчера посмотрел? Ты думаешь, я ничего не понимаю? Я все понимаю! Ты всегда меня ненавидел, только раньше скрывал, а теперь не хочешь или не можешь скрывать.

— Дура! — крикнул Костя. — Идиотка!

Люсина кровать заскрипела так пронзительно, что за этим скрипом на миг пропал шум дождя и шторма.

Люся села, спустив с кровати ноги.

— Да, да! — со злорадным удовлетворением подхватила она. — Ты всегда считал меня дурой и идиоткой. Ты еще в институте помогал мне делать курсовые проекты, потому что считал меня идиоткой. Думал, что я сама не справлюсь.

— Ах, так! — оскорбленно воскликнул Костя. — Ты даже за это меня упрекаешь? За то, что я ночами слепнул над твоими чертежами?

Семейный скандал достиг высокого, штормового балла. Костя почувствовал, что лежачее положение сковывает его, мешает с полной энергией давать отпор этой отвратительной женщине, и тоже вскочил, причем кровать его не заскрипела, а завизжала, как собака, которой наступили на хвост.

— Ты и сейчас считаешь меня идиоткой, — продолжала Люся, стараясь перекрыть шум дождя и моря. — Ты думаешь, я не заметила, как ты пялился на пляже на эту длинноногую выдру?

— На… какую выдру? — опешив от неожиданности, осведомился Костя.

— На какую! Он не знает, на какую! В красном цветастом купальнике, с рыжими волосами. Вот на какую!

Обвинение было настолько нелепым, что Костя даже не обиделся и попытался все перевести в шутку.

— Никогда не видел купальников с волосами, ни с рыжими, ни с какими, — сказал он.

Сверкнула молния. Громыхнул гром. Буйство стихий как будто воодушевило Люсю.

— Не прикидывайся! — крикнула она, окончательно вскочив с кровати и подбегая к Косте.

Разгневанный Люсин голос никак не соответствовал ее коротенькой фигуре в широкой ночной сорочке, но Люся и Костя не были настроены на юмор, а других зрителей не было: Николка как-то умудрялся спать.

— Не прикидывайся! Я все, все знаю! Тебе еще Славка Голубцов не советовал на мне жениться, потому что я маленького роста. Нинка Потехина мне передавала.

— Но ведь я все-таки женился! — попытался оправдаться Костя.

— Да, ты женился, а сам все время раскаиваешься. Если бы не Колька, ты давно бы от меня ушел, выбрал бы себе какую-нибудь жердь. Николку любишь, а меня не любишь! А я больше так не хочу жить. Можешь уходить. Можешь даже не платить алименты. Обойдусь. Другие не считают меня дурой и идиоткой, как ты.

— Потому что они не знают тебя так близко, как я, — выйдя из терпения, рубанул Костя.

— Ах, вот как! — особенно зловеще сказала Люся и отступила шага на два назад, словно была больше не в состоянии так близко находиться возле этого страшного злодея. — После этого между нами все кончено. Все! Этого я тебе никогда не прощу. Никог-да! Как только вернемся, — ищи себе другую квартиру.

— И найду! — пригрозил Костя. — Хорошо, что мы приехали на этот проклятый курорт, а то бы я так и не узнал твой мерзкий характер.

— У тебя зато не мерзкий! — выкрикнула Люся.

— Дурак я, что не утопился в море, — сказал Костя.

— Еще не поздно, — утешила Люся.

— И утоплюсь! — пообещал Костя.

Люся, зарыдав, упала на кровать.

Сверкнула молния. Ударил гром. Дождь наддал с новой силой.

15

Он лил всю ночь напролет. Серый рассвет едва пробился сквозь небесный водопад. Гром утром уже не гремел, но дождь не стихал ни на минуту. Казалось, он никогда не перестанет. Может, это уже начался второй всемирный потоп, о котором когда-то говорила Люсе бабушка?

Скорчившись под двумя тощими покрывалами, Люся смотрела на сползавшие по стеклу дождевые струи и мучилась угрызениями совести. Конечно, Костя дрянной человек, это теперь совершенно ясно, но все-таки как он пойдет за билетами под проливным дождем без плаща? А все из-за нее. Зачем ей были нужны эти яблоки? В Москве всегда есть яблоки.

Три плаща. У Кости серый, у нее и у Николки черные. Не ахти какие элегантные, но совершенно непромокаемые, совершенно! У кого есть такой плащ, тот чувствует себя племянником короля в любую погоду. И Костя сейчас мог бы спокойно, не горбясь, не боясь простудиться, идти за билетами. Она бы даже сама могла пойти за билетами.

Сама? А в самом деле… Да, так она и сделает. Пусть Костя остается с Николкой в сухой квартире, а она отправится за билетами сама. Она виновата, она и будет отдуваться за свой промах. Пусть она промокнет, заболеет, умрет — это неважно. Зато Костя не сможет ее упрекнуть за промокший пиджак. Его пиджак останется сухим.

Приняв это мужественное решение, Люся отбросила оба одеяла и стала выбираться из продавленной кровати, которая, разумеется, отчаянно заскрипела. Спал, нет ли Костя, но музыка кровати заставила его открыть глаза. Он увидел, что Люся поспешно одевается и услышал, что за окном с неиссякаемым изобилием хлещет дождь. Костя хотел спросить, сколько времени, но вспомнил о ночной ссоре и не спросил. Он встал, взял со столика часы и посмотрел. Было половина седьмого.

Собственно, спешить было некуда, поскольку у Кости тридцать восьмая очередь. Если даже кассир приедет ровно в семь, его очередь подойдет не раньше девяти. Возможно, и дождь к этому времени перестанет или хотя бы немножко ослабеет. Так что можно до девяти лежать.

Люся надела юбку и две кофты, одна на одну, и теперь, стоя перед зеркалом, причесывалась. Костя был заинтригован. Куда это она собирается? В кафе? Черт с ним, с кафе, в такую погоду. Есть хлеб, есть кусок шпига, вполне можно обойтись.

Когда Люся открыла чемодан и стала отсчитывать деньги — много денег, явно не на завтрак, Костя не выдержал.

— Куда ты собралась? — спросил он с наивозможнейшей холодностью.

— Иду за билетами, — таким же тоном отозвалась Люся.

— Ты?

— Да, я.

— Тебя же нет в списке! — злорадно проговорил Костя, разгадав эволюцию Люсиных душевных переживаний, которые привели ее к такому решению.

Люся взглянула на Костю с такой растерянностью и беспомощностью, что к его сердцу против воли прихлынула жалостная волна. При других обстоятельствах он непременно принялся бы утешать и успокаивать Люсю. Да, раньше он был таким слюнтяем, что ласкал и успокаивал жену даже когда она бывала виновата. А, мало ли что было раньше! Жизнь есть жизнь, с годами человек становится мудрее.

— Но разве мне нельзя в твою очередь? — спросила Люся.

— Нельзя. Сегодня будут пропускать по паспортам.

Люся села на табурет и опустила руки. Она, бедняжка, всегда вот так, если у нее неприятность, сядет, опустит руки, сгорбится, такая маленькая, родная Люська. «Ладно, Люсенька, не волнуйся…» Костя чуть не произнес эти слова вслух, но успел все-таки осадить себя.

«Люсенька, не волнуйся!» Безмозглая чурка! Отправила плащи, а теперь я должен идти в одном пиджачке под этакий дождь и добывать себе воспаление легких. Ей-то что: она останется дома, под крышей, ей наплевать на меня, она сама ночью сказала, что ей на меня наплевать. Ладно, пусть живет одна, посмотрю, как она будет жить без меня.

— Ты не опоздаешь?

Ну вот. Вечно она боится опоздать. Раньше Костя просто посмеивался над этой ее слабостью, не понимая, какая это отвратительная черта. Постоянно торопится, дергается сама, дергает его. Ведь ясно, что минимум два часа пройдет до тридцать восьмой очереди. Впрочем, ладно. Если ей так не терпится выгнать его под дождь, он пойдет. Немедленно пойдет! Без чаю. Без завтрака. Может быть, он простудится, вымокнув до нитки, попадет в больницу и хотя бы там отдохнет от семейного ада.

Костя встал и принялся торопливо одеваться. Он молча принял деньги, которые протянула ему Люся, пересчитал, положил в свой паспорт и сунул все в карман. Покосился на хлеб, хотел отломить корочку и пожевать, но почувствовал, что это внесет какой-то диссонанс в настроение мрачной обреченности, какое сейчас выражалось всем его поведением. Он только сказал:

— Я пошел…

И сделал три шага к дверям с таким видом, с каким ступает на эшафот человек, решивший умереть достойно.

— Костя! — умоляюще окликнула его Люся.

Он молча обернулся, поглядел в страдающее лицо жены… бывшей жены, сухо спросил:

— Плацкартные или купейные?

— Лучше плацкартные, — сказала Люся, — зачем тратить лишние деньги!

— Ладно, — буркнул Костя.

Он взглянул на безмятежно спящего Николку и нырнул в дождевой поток.

16

Глядя ему вслед, Люся, казалось, чувствовала холодное прикосновенье дождевых струй. Она подошла к двери, и дождь теперь в самом деле брызгал ей на руки и на лицо. Это было очень неприятно, но Люся терпела. «Косте хуже, — думала она. — По какой дороге он пойдет — по улице или по берегу?» Она увидела, что Костя свернул налево. Значит, по берегу.

Надо было умыться, но пройти до умывальника под таким дождем Люся не посмела. Ей пришла в голову удачная мысль: умыться прямо под дождем. Она так и сделала, только не удалось почистить зубы.

Очень хотелось есть. Однако Костя ушел не евши, и Люся решила тоже терпеть голод. Она легла на кровать и стала смотреть в открытую дверь на дождь.

Ей представился Костя, как он идет пустынным берегом моря, до нитки промокший, а волны с ревом набегают на песок, точно выискивая жертву. Но Костя не замечает бушующего моря, он поглощен своими переживаниями. Он, наверно, уже раскаивается, что ночью был так груб с ней. Но теперь ничего нельзя поправить. Тем более что и она была груба. Море все-таки разбило их жизнь. Если бы не этот трехдневный шторм, возможно, все было бы иначе.

Люся вздохнула. «Как он будет жить один? — сокрушенно подумала она о Косте. — Он такой непрактичный. Будет ходить в неглаженных сорочках и голодный…»

Николка заворочался на раскладушке, прервав жалобные Люсины мысли. Люся знала, что сейчас он проснется, уже проснулся, вот потрет кулачками глаза и откроет их. Верно. Потер и открыл. Посмотрел на Люсю, улыбнулся. Перевел взгляд на пустую Костину кровать.

— А где папа?

Люся чуть не заревела от его вопроса. Она хотела сразу сказать сыну: «У тебя нет папы», — но не сказала. Лучше потом, в Москве.

— Папа ушел за билетами.

— В кино?

— Нет. На поезд.

— Ой, какой хороший дождь! — воскликнул Николка.

Есть такой счастливый и глупый возраст, когда человек может радоваться даже несчастьям. Этот дождь принес им несчастье — ей, и Косте, и Николке. Может быть, больше всего Николке.

— Мама, я есть хочу, — сказал Николка.

Люся занялась домашними делами. Она с порога умыла под дождем Николку, отрезала ему хлеба и сала и, галопом обежав дом, заскочила в сени, чтобы вскипятить для сына чаю. Но с чаем вышла осечка: в керогазе керосину не было, а бачок с керосином вместе с воронкой стоял под дождем, через воронку в него натекла вода, и смешанный с водой керосин не горел. Люся опасалась давать сыну некипяченую воду и вернулась к нему, без толку промокнув под дождем.

— Где чай? — спросил Николка.

— Чаю нет, — виновато сказала Люся.

— Я пить хочу.

— Потерпи. Дождь перестанет, я схожу за керосином.

— Я не хочу терпеть, — капризничал Николка.

— Замолчи сейчас же! — прикрикнула Люся.

Николка еще покапризничал и замолчал, но не потому, что послушался мать, а потому, что его одолела икота. Люся пробовала напугать сына, она слышала, что это помогает от икоты, но, когда она внезапно кричала у него за спиной: «Перестань икать!» — Николка не пугался, а пугать его более действенно Люся боялась: как бы не стал заикаться.

Время тянулось несносно медленно. Люся посмотрела на часы — только половина восьмого. Она почитала Николке вслух «Старосветских помещиков», опять посмотрела на часы, потом поднесла их к уху. Дождь шумел, и море шумело, так что тиканья часов нельзя было услышать, даже если они и шли. Было без десяти восемь.

— Читай! — потребовал Николка.

Люся завела часы и стала дальше читать ему «Старосветских помещиков».

Прошло полчаса. По Люсиным часам полчаса, но что-то не очень она им верила. Неужели полчаса — это так долго? Когда же придет Костя? И нет ни капли вина, чтобы ему согреться. Надо хотя бы приготовить сухую одежду.

Люся выдвинула из-под кровати чемодан, достала трусы, тенниску, парусиновые брюки, расстелив их на столе, разгладила ладонью. Ничуть они не стали от этого лучше. В Москве Люся ни за что бы не позволила Косте надеть такие мятые и грязные брюки. Но здесь не Москва. Ничего, по крайней мере, сухие.

Николке надоели «Старосветские помещики», он больше не требовал, чтобы Люся читала дальше. Он отломил кусок хлеба, намочил под дождем и лепил из него собачку, не мешая матери предаваться размышлениям.

«Все нет и нет, — думала Люся о Косте, — почему он не идет так долго? Сейчас не меньше десяти часов. Может быть, даже одиннадцать. А касса открылась в семь. Тридцать восьмая очередь. Но ведь многие вчера не пришли на перекличку, значит, его очередь ближе. Он давно должен получить билеты. Но почему его нет? Пережидает дождь? Нет, он все равно весь мокрый, промок, когда шел туда…»

Люся опять представила себе, как ее Костя в мокрой одежде идет по берегу моря. И вдруг ей вспомнилось, как он ночью сказал, что зря не утопился в море. А она на это сказала ему, что еще не поздно. Боже мой, она в самом деле так сказала, брякнула сдуру, а он мог подумать, что она желает ему смерти. Он мог… Нет, нет, нет!!!

Но ведь он пошел берегом моря. Он мог пойти по улице, здесь асфальт, здесь все-таки быстрее стекает вода, а он пошел берегом моря. И у него был такой несчастный вид, когда он взглянул сначала на нее, а потом на Николку. Это он прощался с ними! А она ничего не поняла. Ничего!

Он прав — я дура, я эгоистка, я ужасная женщина, я убийца!.. Что делать? Господи, если бы он был жив! Пусть мы разойдемся, пусть он живет один, пусть женится на другой, что угодно, только бы он был жив!

— Николка!

— Мама, посмотри, какая собака…

— Николка!

Люся порывисто прижала к себе сына.

— Ты собаку испортишь! — недовольно крикнул Николка.

Люсе вспомнился эпизод из «Детства» Горького, когда маленькому Алексею было жалко лягушку, которую зарыли в могиле вместе с его отцом. «И этот такой же глупый», — подумала Люся о сыне.

— Коленька, — взволнованно и строго сказала Люся, присаживаясь на корточки и глядя сыну в глаза. Ей всегда казалось, что так Николка лучше ее послушается, она считала свой взгляд гипнотизирующим. — Я сейчас уйду. Я пойду к папе… Папа ждет меня… (О, господи, неужели он…). Ты останешься дома. Жди нас. Мы скоро вернемся. Я тебя замкну. Ты не бойся.

— Не замыкай, — сказал Николка.

— Нет, я замкну…

— Не замыкай!

— Какой ты вредный! Просто какой-то кретин. Четыре года, а ничего не понимаешь. Наверно, в школе будешь получать одни двойки.

— А я не пойду в школу, — сказал Николка.

— Одним словом, не смей никуда выходить. Понял?

— Я не останусь! — крикнул Николка.

Люся схватила замок и, не обращая на сына внимания, выскочила из комнаты. Николка с ревом кинулся за ней, она его оттолкнула и захлопнула дверь, а потом закрыла ее на замок.

Николкин рев легко перекрывал шум дождя и штормовавшего моря. Люся открыла окно и велела ему замолчать. Николка в ответ заревел громче. Люся захлопнула окно и зашлепала по лужам новыми босоножками — в спешке она забыла переобуться.

Босоножки было жалко и даже мелькнула мысль: не вернуться ли, но Люся вспомнила о несчастье, которое выгнало ее на улицу, и устыдилась своей мелочности.

Она выбежала на берег моря и по пляжу помчалась в порт. Дождь хлестал. Огромные грязно-желтые валы кровожадно бросались на берег. Вдали на песке что-то чернело. У Люси упало сердце: ведь на Косте был черный костюм! Она даже замедлила шаги, боясь приблизиться к этому черному. Но через несколько шагов стало ясно, что это просто мокрое бревно, выброшенное морем.

Вокруг порта бурными потоками текли ручьи. Люся не щадила ни ноги, ни босоножки, брела прямо по ручьям. Она вбежала в здание портового вокзала вся мокрая, встрепанная.

Здесь толпилось довольно много народу. Одни были в плащах, другие — в мокрых платьях, были в плащах и босиком, мужчины с подвернутыми брюками, женщины с размокшими химическими и не химическими прическами. Вообще свежему сухому человеку зрелище могло бы показаться потешным, но Люся не способна была в данную минуту веселиться. Она жадно обшаривала глазами мокрых, продрогших курортников, томившихся в ожидании своей очереди, но Кости среди них не было. «Значит, все!» — подумала Люся.

— Люся! — позвал кто-то Костиным голосом.

Вероятно, это была галлюцинация. Но опять повторилось:

— Люся!

Она обернулась на голос, и у нее от внезапной слабости подкосились коленки. Костя стоял возле самой двери, за которой давали билеты. Как видно, подходила его очередь. Он был живой, невредимый, мокрый, бледный, с прилипшими ко лбу волосами, он был жалкий, не такой, как там, в Москве, но на курорте ведь все не такие, как дома.

— Зачем ты пришла? — спросил Костя, когда она приблизилась к нему.

— Я… — Люся смотрела на Костю мокрыми счастливыми глазами и не знала, что сказать. — Я пришла сказать, что не надо плацкарт. Возьми купейные…

17

Им удалось взять билеты только на дополнительный поезд, который шел до Москвы пятьдесят часов вместо двадцати девяти, — на другие поезда на двадцать девятое билетов не было. И то они брали предпоследние билеты, и те курортники, которые стояли в очереди дальше, страшно им завидовали. Ведь теперь, в эти четыре ненастных дня, все уверились, что дожди продлятся неделю, или месяц, или целую вечность.

По пути из порта Люся с Костей зашли в магазин. Там, к счастью, как раз привезли колбасу. Они купили колбасы, масла, сыру и конфет. Хлеб, правда, был черствый, свежий еще не привозили, но, когда дома нет никакого, будешь рад и черствому. Боясь, что Костя простудится, а отчасти и из желания немножко его задобрить, Люся купила пол-литра столичной.

Еще они мечтали купить газет. Мечта эта не сбылась: киоск был закрыт. На стекле висело объявление: «Киоск закрыт ввиду болезни работника».

Дождь немножко уменьшился, но Люсе с Костей было теперь все равно, меньше он льет или больше, потому что они так промокли, словно в одежде искупались в море. Почти все время супруги молчали, вступая в краткие деловые переговоры, как дипломаты враждующих стран, лишь в случае крайней необходимости.

На улице, под дождем, молчание не казалось тягостным, поскольку сама погода не располагала к беседе. Но дома за этим молчанием сразу почувствовалась глухая взаимная неприязнь. Люсе стало ясно, что Костя не забыл ночного разговора. Видимо, разговор этот все-таки обернется непоправимой бедой.

Люся сама раскупорила водку и налила Косте почти полный стакан. Себе она не налила: ждала, что Костя скажет: «А себе?» Но он ничего не сказал. Взял стакан и выпил водку большими глотками с такой решимостью, что всякий должен был понять: этому человеку нечем больше утешиться в жизни, кроме водки. И Люся это поняла.

Они молча поели. Николка тоже сердился — за то, что его оставили одного, и, подражая отцу, мрачно смотрел вниз. Люся пыталась было заговорить с сыном, он ей не отвечал. Отец молчал, и он молчал.

Люся принесла большущую эмалированную кружку воды. Теперь она не боялась пить сырую воду. Заболеет тифом? Ну и что? Разве тиф хуже той беды, которую она переживает сейчас? Разве может быть что-нибудь хуже? Если заболеет Николка… Если заболеет Николка, тогда он поймет, что он наделал.

Костя, кроме первого стакана водки, выпил еще один. Он никогда столько не пил. Люся еще не видела его с бессмысленными, устремленными в одну точку глазами.

— К-как она м-меня оск… оск… корбила. Меня! Меня…

Пьяное бормотанье мужа было ей отвратительно.

Костя наконец уснул. Николка ушел в соседний дом играть с Женей. А Люся стала размышлять о своей неудавшейся жизни и о некоем Владике, которого она не любила, потому что не понимала, но с которым она несомненно была бы в десять раз счастливее, чем с Костей.

До самого вечера в небе не было просвета: тучи и дождь, тучи и дождь… Люсе казалось, что день этот никогда не кончится. Но он кончился, и наступила ночь, такая же, впрочем, безрадостная, как и минувший день.

Ночь, как известно, сменяется утром. Люся еще сквозь сон почувствовала какой-то непривычный, слишком яркий свет. Она открыла глаза и увидела солнце.

Это было ужасно. Пусть бы бушевал вчерашний ливень, гремел гром, ухали штормовые волны, пусть бы она и Костя и Николка промокли по пути к автобусу, пусть бы простудились даже… Но солнце! Худшего несчастья нельзя было придумать!

Солнце — в день, когда они вынуждены досрочно уехать из-за этих дурацких билетов на поезд-черепаху, ползущий до Москвы пятьдесят часов. Они будут томиться на станциях в этом поезде, а над Джубгой будет сиять ослепительное южное солнце, и кто-то полезет в море… Да, море уже не шумит. Пять дней отпуска. Еще пять дней. Есть же счастливые люди, у которых очередь была дальше тридцать восьмой и которым поэтому не досталось билетов на дополнительный поезд. Они останутся в Джубге до второго, до третьего, до четвертого сентября и будут наслаждаться морем и солнцем.

Костя тоже проснулся, и ему приходили в голову примерно те же мысли, что и Люсе — как-никак, они прожили вместе пять лет и за это время приучились мыслить синхронно.

— Что, — сказал Костя мрачно, — солнце?

Костя сам видел, что солнце, но в его вопросе был заключен некий подтекст, прекрасно понятый Люсей: «Что, большие мы идиоты?»

— Да, солнце, — сказала Люся. («Да, большие».)

После этого они полежали молча, снова размышляя об одном и том же: сходить ли в последний раз на море или не ходить. Искупит ли удовольствие от купанья ту горечь, которая останется на сердце от вида спокойного, голубого, зовущего моря, покидаемого ими добровольно и глупо?

Первой не выдержала Люся.

— Пойдем? — сказала она.

— Пойдем, — согласился Костя.

Они разбудили Николку и пошли на море.

В самом деле четыре дня длился шторм или это все им приснилось? Неужели море, сияющее теперь под солнцем нежно-голубой гладью, неужели это самое море еще вчера вздымалось серыми пенистыми волнами, которые в Люсином воображении едва не погребли Костю? Неужели здесь, над морем и пляжем, лились вчера неукротимые потоки дождя? Какое сегодня солнце!.. Оно совершенно незаконно вылезло на небо. Шторм, говорили люди, должен продолжаться три, или шесть, или девять дней, а он взял и прекратился на пятый.

Люся, Костя и Николка искупались. Загорать было некогда: только-только хватит времени, чтобы позавтракать до автобуса.

Они пошли в кафе и позавтракали. Сегодня здесь почему-то не было очереди — наверно, многие уехали в Туапсе с ранними автобусами.

До автобуса оставалось еще тридцать минут, и все семейство неспешно прогуливалось по берегу.

— Это наш автобус? — вдруг спросил Николка.

— Это… местный, — неуверенно отозвался Костя.

— Пойди, посмотри, — приказала Люся.

Костя обошел автобус и прочел название маршрута: «Джубга — Туапсе». Люся издали угадала истину по вытянувшейся Костиной физиономии.

Костя поднялся в автобус. Все места были заняты.

— Ведь автобус должен останавливаться возле ресторана, — сказал Костя водителю.

— Сейчас поедем к ресторану, — невозмутимо подтвердил водитель.

Люся, держа Николку за руку, тоже подошла к автобусу и убедилась, что он заполнен.

— Ну вот, — только и сказала она.

— Не волнуйся, — попытался успокоить жену Костя.

Люсе показалось, что никогда он не наносил ей более жестокой обиды, чем этим «не волнуйся».

— Не волнуются те женщины, у которых умные мужья, — крикнула она, не думая о том, что в автобусе слышен ее пронзительный голос. — А ты все делаешь наоборот. Взял билеты на двадцать девятое. Теперь они пропадут, потому что мы опоздали на автобус.

— Но ведь будет еще автобус в девять пятьдесят две. Мы успеем на поезд, даже если поедем в шестнадцать.

— А яблоки? Повезем пустой ящик? И ты уверен, что новороссийский автобус будет пустой? Этот идет из Джубги, и то полный, а тот, из Новороссийска, по дороге забьют до отказа.

— Найдем, наконец, такси.

— Да, так и приедет ради тебя такси, дожидайся! В других семьях обо всем заботится мужчина, а тут…

— Ну, замолчи! — прикрикнул Костя. — Ведь мы же договорились, что разводимся. Можешь устраивать себе другую семью.

— Да, — сказала Люся. — Я очень рада.

— А я тем более.

Автобус пофырчал и поехал к ресторану. Люся и Костя, не глядя друг на друга, направились домой. Николка держал мать за руку и грустно оглядывался на море.

18

В новороссийском автобусе все-таки нашлось два свободных места. Поскольку Люся была с ребенком, она вошла в первую дверь и захватила эти места.

Ехать пришлось на разных скамейках. Но это получилось даже к лучшему, ведь у Люси с Костей не осталось ничего общего, Люся даже деньги в последнюю минуту поделила пополам и отдала Косте его долю. Он взял. Он даже не подумал, что у нее — Колька и, стало быть, ей нужно больше. Эгоист несчастный! И всегда был эгоистом, только Люся прежде этого не понимала.

Дорога в Туапсе, та самая, по которой они ехали из Туапсе в Джубгу, теперь не показалась Люсе ни головокружительной, ни даже просто страшной. Наверно потому, что после всего пережитого ее ничто уже не пугало. А возможно, по другой причине: автобус шел очень медленно и осторожно, не то что такси.

Словом, до Туапсе доехали благополучно. Люся встала в очередь в камеру хранения, а Костя ради интереса решил заглянуть в кассу: сколько там народу? Он надеялся испытать некоторое удовлетворение, поглядев на этих бедняг, которые стоят часами без всякой надежды получить билет на сегодняшнее число. Не могли, олухи, заранее позаботиться о билетах. Люська вечно им недовольна. А он вымок до нитки, теперь болит голова, наверно, будет повторный грипп, но зато уж билеты-то у него в кармане!

Костя обогнул какую-то колонну и увидел кассу. Но это, видимо, была не та касса. Скорей всего, какая-нибудь пригородная. Потому что в очереди стояло не больше десяти человек. А перед первым сентября тут должно твориться столпотворение.

«Касса северного направления». Северного? Значит, на Москву! Костя спросил у последней в очереди женщины, куда она берет билеты.

— До Ленинграда, — сказала женщина.

— И есть билеты? — удивился Костя.

— А как же, — сказала женщина. — Есть.

— Наверно, только на дополнительный?

— Говорят, на все поезда есть: и на скорые, и на пассажирские.

Неужели так просто с билетами? Можно взять билет, сесть в поезд и поехать. На любом поезде, не обязательно на дополнительном. Ах, черт побери. А им придется тащиться пятьдесят часов. Все у них получается плохо. Костя расстроился, пошел к Люсе.

Она смирно стояла в очереди. Николка сидел на чемодане. Костя не стал ей рассказывать о том, как легко можно взять билеты: опять она обвинит его, хотя он не сделал в Джубге без ее ведома и согласия ни полшага, все вопросы решали вместе.

Вдруг Костя услышал странный разговор:

— А можно перекомпостировать?

— Конечно, можно. Кому это нужно — тащиться пятьдесят часов.

Костя стремглав ринулся к кассе, чтобы успеть прежде этих, которые еще только обсуждают вопрос. Он встал в очередь. И вскоре перекомпостировал билеты на поезд, отправляющийся через полтора часа. В купейный вагон! Только места не указывались: места предоставлял проводник. Даже не пришлось ни копейки доплачивать, поскольку поезд тоже был пассажирский. Однако шел не пятьдесят, а всего тридцать два часа.

Гордый, почти забыв о разрыве с женой, Костя подошел к Люсе. Ее очередь в камеру хранения была уже близко.

— Вот, — сказал Костя, показывая Люсе билеты, — перекомпостировал. Через полтора часа наш поезд.

— Ты с ума сошел! — испуганно всплеснула руками Люся. — А яблоки?

— Ах, яблоки… Да черт с ними, с яблоками.

— Нет, это невозможно, — сказала Люся. — Ведь мы уже купили ящик. Скажите, пожалуйста, далеко здесь рынок?

Приезжие курортники не знали, где рынок. Но как раз подошла дежурная по вокзалу. Она сказала, что недалеко.

— Мы все равно не успеем, — сокрушалась Люся. — Полтора часа!.. Еще надо сдать чемодан. Почему ты не посоветовался?

— Я мог потерять очередь, — сказал Костя. — И, по-моему, я все сделал правильно.

— Если бы не яблоки, — сказала Люся.

— Давай оставим Николку с чемоданом и сбегаем на рынок, — предложил Костя.

— Умней ничего не мог придумать? — спросила Люся.

— По-моему, и так умно, — возразил Костя.

Окружающие курортники посочувствовали им и разрешили сдать чемодан без очереди. Костя с Люсей схватили Николку за руки и помчались на базар.

Выбирать яблоки не было времени. Они хватали, какие попало, лишь бы поскорее заполнить ящик.

— Берите, берите, таких яблочек вы нигде не найдете, — говорила торговка, высыпая им в ящик свой товар.

Яблоки гремели, как деревянные крокетные шары.

Расплачивалась Люся — в спешке она забыла, что у них с Костей теперь деньги врозь и что часть яблок, стало быть, должен оплачивать он.

К поезду они не опоздали. У них даже осталось время, чтобы купить на дорогу продуктов. Люся купила яиц, курицу, сазана. Костя сказал, что надо бы купить вина. Но вино было только малоградусное и дорогое.

— Даром деньги тратить, — сказала Люся. — И так истратили целый бурум.

— Все-таки я считаю, надо купить на дорогу бутылку вина.

— Ну и покупай на свои деньги.

У Кости, с тех пор как он женился, никогда не было своих денег. Он сначала не понял Люсю, машинально полез в карман. Нащупал деньги. И все вспомнил.

Он достал эти свои деньги, купил бутылку «Трифешти» и Николке шоколадку.

— Пойдем скорее на перрон, а то опоздаем, — торопила Люся.

На перрон следовало выходить через тоннель, но для этого пришлось бы возвращаться в вокзал. Прошли прямо через пути. Поезд, было объявлено, прибудет на второй путь.

— Почему-то на наш поезд почти нет пассажиров, — беспокоилась Люся.

— Потому-что никто, кроме нас, не выходит за целый час на перрон, — сказал Костя.

Было очень жарко. Хотелось пить. Прошел поезд Москва — Адлер.

— Теперь долго ждать нашего поезда, — сказал сидевший на чемоданчике старичок. — Там однопутка.

— Неужели однопутка? — не поверила Люся.

— Однопутка, — сказал старичок.

И тут объявили по радио, что поезд Сухуми — Москва опаздывает на сорок минут.

Костя предлагал пойти в вокзал. Но Люся не согласилась. И сорок минут они стояли на перроне под солнцем, под жарким южным солнцем, которое могло бы нежить их еще пять дней, если бы они не были такие психи.

19

Наконец подошел поезд. Двенадцатый вагон остановился в трех метрах от столба, возле которого ожидали Холодовы.

— Ну вот, — трагическим голосом проговорила Люся, — я говорила, что нужно пройти вперед.

Она схватила Николку за руку и побежала к вагону. Костя взял в одну руку чемодан, в другую — ящик с яблоками и, согнувшись под этой тяжестью, последовал за женой и сыном.

— Костя, скорей! — торопила Люся, уже ухватившаяся за поручень вагона. — Плетешься, как улитка. Поезд не будет тебя ждать. Доставай билеты.

Костя дошел до вагона, поставил ящик с яблоками и чемодан и с нарочитой медлительностью, чтобы позлить Люсю, полез в задний карман брюк, где у него лежали билеты.

— Нам нужно нижнюю полку, — подхалимским голосом говорила Люся проводнице, — я не могу с ребенком ехать на верхней полке.

— Входите пока в вагон, там будем разговаривать о полках, — сурово прервала ее проводница.

— Спасибо вам, — сказала Люся, хотя благодарить было пока не за что.

Она первая поднялась в вагон. Костя поставил на подножку Николку, погрузил на площадку весь багаж и вошел сам.

— Проси, чтобы нам дали нижнюю полку, — шипела Люся, не глядя на мужа. — Ты — мужчина, она тебя лучше послушает.

Поезд тронулся. Проводница закрыла двери, обернулась к пассажирам.

— Я вас прошу…

— Будьте добры… — одновременно проговорили Люся и Костя, так что голоса их смешались, и слов нельзя было понять. Но подобострастное выражение на лицах Люси и Кости помогло проводнице догадаться о существе дела.

— Это насчет нижней полки? — спросила она.

— У нас ребенок, — виновато проговорила Люся.

— Я вам буду очень признателен, — подключился Костя.

— Мне не надо нижнюю, — сказал Николка капризно, — я буду на верхней ехать.

— Молчи! — прикрикнула Люся и дернула Николку за вихор.

— Ладно, — милостиво проговорила проводница. — Сделаю. Идите за мной.

Семья покорно двинулась за нею по коридору. Возле одной двери в купе проводница остановилась, неторопливо достала ключ и еще раз обвела всех троих величественным и в то же время великодушным взглядом.

— Спасибо вам, — торопливо проговорила Люся.

Проводница повернула ключ и отодвинула дверь в купе.

— Вот, занимайте.

Купе было совершенно пустое.

— Эту и эту.

Проводница показала на нижнюю полку и верхнюю — над ней. Люся хотела спросить, нельзя ли занять обе нижних, но не посмела.

— Постели принести? — спросила проводница.

— Да, пожалуйста, — сказала Люся.

Костя поставил чемодан и ящик с яблоками в нижний багажник.

— Что ты делаешь! — возмутилась Люся. — Яблоки испортятся. Поставь их наверх.

Костя молча достал ящик и взгромоздил его в верхний багажник, после чего сел на лавку и стал демонстративно смотреть в окно. Его отрешенный взгляд должен был объяснить Люсе, что теперь-то уж между ними все кончено, он выполнил свой долг отца и мужа.

— Папа, смотри, какие горы, — радостно говорил Николка.

Папа молчал.

— Посади ребенка на колени, — сказала Люся.

Костя не пошевельнулся.

Проводница принесла белье, бросила его на полку, взяла два рубля и ушла. Люся с нарочитым кряхтеньем достала с третьей полки матрацы, расстелила их, заправила постели. Костя по-прежнему изображал каменную статую.

Покончив с постелями, Люся расстелила на столике газету и стала выкладывать продукты. Достала курицу, сазана, нарезала хлеба. Поставила Костину бутылку «Трифешти».

— Открой вино!

Костя, не меняя позы, покосился на бутылку. Чуть-чуть шевельнул рукой. В конце концов не мог же он ехать до Москвы голодным. Придя к этому выводу, он достал перочинный нож и откупорил бутылку.

Люся разлила вино в пластмассовые стаканчики.

— И мне, — сказал Николка.

Люся налила ему тоже.

Костя сидел, глядя вниз.

— Ну, — сказала Люся, подняв свой стаканчик, — за счастливое возвращение.

Невежливо было бы не чокнуться с нею. Пусть она даже теперь не жена, а просто попутчица, мужчина должен быть деликатным. И Костя поднял свой стаканчик. И не только стаканчик, но и ресницы, и неласково, но все-таки без прежней ненависти посмотрел на жену…, на бывшую жену.

— За счастливое возвращение, — повторила Люся и стукнула свой желтый стаканчик о Костин. Звона не получилось, потому что стаканчики были пластмассовые.

— Неправильный звук, — сказал Николка.

Люся взглянула на сына и улыбнулась. Костя попытался остаться мрачным: не мог он после всего, что было, улыбаться. Но губы как-то самовольно, независимо от его желания, вдруг дрогнули и разошлись совершенно так же, как бывает, когда человек на самом деле улыбается. И чтобы скрыть свою слабость, Костя быстро поднес ко рту стаканчик и выпил дорогое вино одним глотком, без всякого смакования, словно водку.

Люся отломила от курицы ножку и протянула ее Николке. Вторую она подложила Косте, а себе взяла крылышко. Она всегда уверяла, что не любит ножку, но Костя не верил ей: когда не было Николки и когда он был совсем маленьким и не ел курицу, она любила ножку. И теперь Костя отодвинул куриную ножку к Люсе и сказал:

— Ешь сама.

— Ну что ты, я ведь люблю крылышко, — проговорила Люся спокойным, чистым и милым голосом, какой у нее был до курорта.

— А моря уже не видно, — с сожалением заметил Николка.

Люся обглодала крылышко, оторвала кусок газеты, вытерла руки и сказала:

— Знаешь, Костя, я думаю, на будущий год мы опять сюда приедем отдыхать. Все-таки очаровательный уголок — эта Джубга…

Content

Н. Д. Парыгина
Отдых у моря

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

14

15

16

17

18

19