Н. Д. Парыгина

Молекула

Автобусы до стройки еще не ходили, и Катя доехала с попутной машиной.

— Здесь, — сказал шофер, и помог Кате открыть дверцу.

Она спрыгнула прямо в снег, куда кивком головы указал шофер, и не увидела стройки. Белый пустырь лежал под низко нависшим небом, какая-то машина работала среди поля, кажется, экскаватор, кирпичное строение на метр поднялось над заснеженной землей, да неестественно длинный поезд, наверно, вагонов в двадцать пять, без паровоза стоял среди поля. К поезду тянулась узкая, вся в буграх и колдобинах, дорога. Катя подумала и двинулась по этой дороге.

Длинный поезд оказался вовсе не поездом, а временным поселком на колесах. В вагонах разместились общежитие, магазин, буфет, стройконтора, красный уголок, медпункт.

В конторе было людно, шумно и накурено. Молодой парень стоял перед столом и кричал на начальника:

— А я не желаю! Нету условий — и не желаю! Столовой нету, кина нету…

— Тут ничего нету, — вмешался богатырского роста человек в распахнутой телогрейке и сдвинутой на затылок шапке. — А если бы все было, тебя бы сюда не позвали.

— Не желаю! — упрямо повторил парень.

— Не желаешь — уезжай, — сказал начальник очень спокойно, что-то написал и подал парню бумагу.

Наступила пауза, но Катя не решалась обратиться к начальнику: ведь другие пришли раньше ее. Однако тот сам окликнул:

— Девочка, тебе что?

Он смотрел прямо на нее, и все смотрели на нее.

— Я не девочка, — возразила Катя с достоинством. — Мне девятнадцать лет, и я приехала работать на стройку.

— Женщин не берем, — отрезал начальник. — Приходи в мае.

— Но я же приехала, — растерялась Катя. — Издалека.

— Откуда?

— Из Ялты.

— Из Ял-ты? Экая молекула, — усмехнулся богатырь.

— Я хочу строить завод, — сказала Катя. — И я ни за что не уеду обратно, — добавила она непреклонно.

— Черт знает что, — с усмешкой сказал начальник. — Один ни за что не останется, ты ни за что не уедешь… Каждый свои законы устанавливает. Ладно, будешь работать в кубовой.

Катя не поняла.

— В кубовой? А что делать?

— Воду кипятить. Пустяка не знаешь, а поехала куда глаза глядят.

Начальник уже писал Кате какую-то бумажку.

— Нет, — сказала Катя, — я не буду воду кипятить. Я приехала завод строить.

— Ну, не будешь, так уезжай, — рассердился начальник. — Нет для тебя другой работы.

И он заговорил с другими.

Катя не слушала, о чем они там говорили. Она стояла возле окошка, смотрела на белую степь и тихо плакала.

Вдруг она почувствовала на плече чью-то тяжелую руку. Катя вскинула глаза: тот великан в расстегнутой телогрейке смотрит на нее и смеется. Она плачет, а он смеется.

— Ко мне в бригаду пойдешь, Молекула?

— Спасибо, — сказала Катя. — Пойду.

Катя смотрела доверчиво и серьезно, и улыбка сбежала с лица бригадира.

— Зачисляй, Иван Филиппович, — сказал он начальнику. — Зачисляй в мою бригаду свежий кадр.

— Шутишь? — угрюмо спросил начальник.

— Нет, — сказал великан, — какие уж тут шутки, если человек из Ялты на нашу стройку ехал. Как фамилия-то?

— Малышева, — сказала Катя. — Малышева Екатерина Николаевна.

В бригаде, когда он привел новую каменщицу, тоже подумали, что он шутит.

— На что нам девчонка? — крикнул рыжий Степка. — При такой фитюльке и выругаться не смей!

— Это точно, — подтвердил бригадир. — Услышу дурное слово — добра не ждите. Кельму-то видала когда, Молекула? — обернулся он к Кате. — На вот, держи.

— Ничего, — сказал кто-то. — Она через неделю сбежит.

Но Катя через неделю не сбежала. Так и осталась в бригаде. Двадцать два парня и одна девчонка.

Работа каменщика на вид простая: надо взять кирпич и положить его на постель из раствора, потом рядом другой, третий, десятый, сотый, тысячный… В одной руке кельма, другой берешь кирпичи и кладешь, и так по одному кирпичику выкладываешь многоэтажные дома, огромные корпуса заводов, целые города.

Простая работа… Только раствор надо класть не как-нибудь, а ровным слоем, это ведь не повидло в пироге, тут требуется искусство каменщика — умело вести расшивку, чтобы прочная и красивая, без изъянов получалась кладка. Работа, может, и простая, если стоять в стороне да глядеть, как делают ее другие. А попробуй сам — семь потов на морозе прольешь, пока добьешься сноровки, и не однажды разберешь и заново сложишь косо выведенный ряд, и сам себя обзовешь с досады недотепой, завидуя ловкости опытных мастеров.

И Катя с муками, как все, нет, труднее, чем все — ведь каменщик — это, что ни говорите, мужская работа, — проходила суровую науку. Свистел над степью жестокий ветер, пробирал сквозь телогрейку, бросал в лицо снежинки, колючие, как стальные опилки. Катя плакала иногда, укладывая холодные, тяжелые кирпичи, а если приходил в эту минуту бригадир, вытирала тыльной стороной варежки щеки и говорила:

— Мороз какой, прямо слезы выжимает.

И бригадир, как тогда, в день первого знакомства, опускал ей на плечо сильную осторожную руку и говорил:

— Ничего… Вот погоди, весна настанет — будет легче.

И мороз как будто смягчался от слов бригадира. А Катины руки становились крепче, словно бригадир отдавал им часть своей силы.

Миновали дни, и настала весна. Сошли снега, по-новому, тепло и приветливо засияло солнце, и все переменилось, как обещал Васин. Наверно, перемены совершались каждый день, но маленькие перемены не замечались, а тут однажды Катя окинула взглядом стройку и увидела, что все другое.

Было поле — и нет поля. Пять новых кирпичных корпусов поднялись до крыши. Беспрерывно снуют по строительной площадке автомашины, три экскаватора роют котлованы под новые корпуса. Кирпичи, доски, железо, темные отвалы сырой земли загромождают площадку, на которой еще прошлым летом, должно быть, колосились хлеба. А сколько кранов! Один, два, три… Не меньше двух десятков.

Да, все переменилось. И Катина жизнь тоже. Уже нет вагончиков, в которых жили первые строители, — выстроили общежития. Вон они виднеются. Окна горят от солнца, словно в пламени. Не приходится больше кипятить чайники на костре и по очереди стоять за колбасой и хлебом на всю бригаду — открыли столовую. И профессия каменщика — не такая уж она недосягаемая и не такая уж она мужская, ну-ка отличите кладку — где вели ее мужчины, а где Катя Малышева? Не можете? Вот то-то и оно!

Могла бы Молекула работать всю жизнь каменщицей, да только манит ее высота. Задумала Катя стать крановщицей, и не просто задумала, а ходит после работы заниматься на курсы крановщиков.

Вот такие произошли на стройке и в Катиной жизни перемены. А еще стала она получать письма. Каждую неделю письмо, а иной раз и два. Катя хмурая и задумчивая ходила после каждого письма, смотрела себе под ноги и молчала.

Бригадир всегда замечал ее настроение. У другого кого из бригады случится переживание — не видит, а тут между глаз не пропустит.

— Что, Молекула, нос повесила?

— Да ничего. Так.

Потом откуда-то прознал про письма, хоть письма приносили в девичье общежитие. Подсел в обеденный перерыв, сам папиросу незакуренную в руках мнет, сам, не глядя на Катю, спрашивает:

— Кто тебе письма шлет? Родители?

Катя вздохнула.

— И родители шлют.

— А еще кто? Парень?

— И парень тоже.

Папироса у бригадира переломилась, отбросил он ее, так и не закурив.

— Что же он тебе пишет? Любит?

Катя искоса взглянула на могучую фигуру Васина, тихо сказала:

— Любит. Меня любит. И море. Море больше. Ну и пусть.

Она встала, не хотела говорить больше про те письма. Бригадир тоже встал, но все-таки спросил еще:

— Моряк, что ли?

— Нет. Домик у него на берегу моря. И сад. Сейчас уже цветет. Сидишь в беседке, и сквозь ветки море видно. Чудо!

— Что же уехала от этого чуда?

— Другое, свое хочу сотворить, — объяснила Катя, задумчиво глядя в лицо бригадиру. — Это разве не чудо, что мы с голой степью сделали?

— Понятно, — сказал бригадир. — А садов таких здесь не будет. И моря не будет.

— Знаю, — кивнула Катя. — Всю землю в одни руки не заберешь.

Они поговорили, и все пошло по-прежнему. Катя работала и училась, и шли ей письма, она их читала, а сама ходила грустная. А бригадир однажды в воскресенье уехал в город. Уехал на автобусе, а вернулся на мотоцикле. Купил мотоцикл, чудак. Нет чтобы новый костюм купить, на первомайский вечер явился в стареньком, а вот мотоцикл отхватил.

Но потом ребята в бригаде сообразили, что мотоцикл приобретен с прицелом. Стал бригадир в свободное время кататься: то по степи носится, то в город поедет. Да не один, а с пассажиркой. Сам на водительском месте сидит, правит, а Молекула на втором седле. Ничего ей, наверное, не видно из-за его широкой спины, а все же прокатиться не отказывается.

Мало того — бригадир обучил ее мотоцикл водить. Уже теперь она сидит впереди, а он пассажиром. И вся степь перед ними ковром расстилается под вечерним солнцем, и дороги, и деревни, и лес в отдалении на виду.

Только вышло однажды что-то у них неладное. В воскресенье уехали на речку, бригадир с вечера говорил ребятам, что весь день будут они с Катей купаться да загорать, и похоже всерьез на Катю рассчитывал, а часа через два слышат ребята: тарахтит мотоцикл. Повысовывались из окон, глядят и понять ничего не могут. Катя одна на мотоцикле приехала, поставила его возле мужского общежития и ушла в свой корпус.

Бригадир вернулся пешком уже в сумерках. Лицо поцарапано: об ветку, говорит, задел. Может, и правда, кто его знает. Только с этих пор перестала Катя ездить с бригадиром.

Неугомонный Степан смеялся над ней:

— Чего же не катаешься на бригадирском мотоцикле? Дороги, что ли, стали тряские?

— Пускай «Волгу» купит, — отшучивалась Катя, — тогда буду кататься.

В сентябре перевели Катю на кран. Первый раз, еще на практике, полезла наверх по лесенке вслед за крановщицей — испугалась:

— Вера, подожди меня!

Ребята в бригаде слышали, засмеялись. А Вера задержалась, поглядела сверху:

— Что, боишься?

— Нет, — сказала Катя, — так просто.

Боишься, нет ли, а подниматься надо. Трусливые пусть за печкой сидят.

Правду сказать, и теперь еще иной раз жутковато Кате на большой высоте. Жутковато и радостно. Не увидеть людям с земли такой бескрайной зеленой шири, и стройку, и новый городок, и лес, и реку, и неба не увидеть им так близко, как видит Катя. И не всякому дано испытать счастливую гордость за власть над огромной послушной машиной. Повернут штурвал маленькие Катины руки, и тяжелый короб кирпичей поползет вверх, другое колесико Катя тронет — и двинется в сторону могучая стальная стрела. Звенит звонок: «Эй, люди, принимайте груз!»

Кран — как член бригады. Честно работает стальная махина, и в бригаде дело идет бойко. Закапризничает кран, закуражится перед молодой своей хозяйкой — не миновать бригаде простоя.

Но кран слушался Катю, редко выходил из воли. Аккуратно и быстро подавала Катя строителям раствор, кирпич, лес, железобетонные балки, и рос, поднимался новый корпус, в котором через несколько месяцев станут готовить удобрения для бескрайних русских полей.

И вдруг однажды груз ни с того, ни с сего проехал мимо строительной площадки, выше, выше, чуть не до самой стрелы поднялся, Васин и руками махал, и голосом кричал крановщице. Она, наконец, спохватилась, выключила подъем, а сама вниз смотрит из кабины, перекинулась, словно выпрыгнуть хочет. Бригадир тоже глянул вниз и увидел незнакомого человека.

Самый обыкновенный был тот человек. Роста среднего, худощавый, в черных брюках, в ковбоечке, светлые волосы на лоб упали. Ничем не примечательный человек, только что море любит, так кто же его не любит. А что для Кати с морем расстался, так ради нее с жизнью расстаться не жалко, не то что с морем.

А через три дня в обеденный перерыв, когда бригада Васина расположилась на бугорочке возле крана пообедать, спустилась Катя со своей высоты и подошла к бригадиру. Он протянул ей кусок хлеба с салом, спросил:

— Хочешь?

Катя покачала головой:

— Не хочу.

Бригадир отложил на газетку тот бутерброд, а свой продолжал есть. Катя стояла, смотрела в сторону и молчала.

— Что молчишь? — спросил бригадир.

— Ничего, — сказала Катя. — В воскресенье в загс хотим ехать, да автобусы редко ходят.

Бригадир отложил недоеденный бутерброд, достал папиросы.

Степан, сидя возле бригадира, каблуком ботинка выкручивал в земле лунку.

— На мотоцикле в свадебном платье вроде неудобно, — глядя в землю, проговорил, наконец, бригадир.

— У меня нет свадебного, — быстро проговорила Катя. — Не успела сшить, в простом поеду.

Васин поднял большую курчавую голову, поглядел Кате прямо в лицо, вздохнул:

— Эх, Молекула…

— Дай им мотоцикл, Миша, — сказал рыжий Степан.

— Ладно, — сказал Васин, опять уставившись взглядом вниз. — Дам. Поезжайте.

Он, наверно, ждал, когда Катя уйдет. Но она не уходила. Она все стояла здесь в своих стареньких туфлях без каблуков и в серых рабочих брюках, золотистые волосы падали из-под косынки на тонкую шею. Васин видел только туфли с содранной на носках кожей, да серые заношенные штанины, но и не видя, все он знал: и синюю кофточку, и косынку, и локоны, и пухлые губы, и карие глаза, до нежной жилочки на виске знал он Катю, милую и чужую. Молекула… Маленькая, быстрая, повернулась — и нет ее. То на кран ушла: и близко, а не достанешь с земли. Теперь вовсе отдаляется.

— Гена на стройке собирается работать. Каменщиком.

Вот ее голос рядом звучит… Что?.. Каменщиком?.. Ну, а мне какое дело? Пусть работает, кем хочет, что мне за дело? Не знаю я никакого Гены, и знать не хочу…

— Возьми его, Миша, в свою бригаду.

Васин вскинулся на Степана, удивленно посмотрел, сказал с обидой:

— Какое твое дело?

— Возьми! — повторил Степан тихо, но настойчиво, словно не Васин, а он был бригадиром.

Васин усмехнулся и встал.

— Ладно, — сказал он, — пусть приходит.

— Спасибо, — кивнула Катя.

Кивнула и пошла, тоненькая, маленькая, легкая. Она шла по насыпи вдоль свежевырытого котлована, а впереди, возле будки мастеров, стоял обыкновенный парень, приехавший за Катей от Черного моря.

Content

Н. Д. Парыгина
Молекула