Н. Д. Парыгина

Возвращение Ульяны

1

Она пришла со станции ночью, никто не видел когда. Утром Настасья вышла доить корову, глянула через дорогу, а из Ульяниной избы, которая семь лет стояла заколоченной, поднимается дым.

Бабка Герасимовна шла к колодцу за водой.

— Герасимовна, ты глянь! — крикнула ей Настасья.

Бабка остановилась, закинула голову и долго глядела на дым, а потом так, с пустым ведром, пошла за Настасьей к Ульяниному дому.

Ульяна уже успела вымыть пол, в избе было тепло и немного пахло сыростью, на голом столе горела свеча, а окна Ульяна завесила — одно полушубком, а другое одеялом, потому что стекол не было.

— Ты, вроде, и не постарела вовсе, Ульяна, — завистливо проговорила бабка Герасимовна. — Какая уехала, такая и вернулась.

— Крепкое дерево от бури не гнется, — сказала Ульяна. — Садитесь чай пить, я баранок привезла.

Она достала кружки, налила из чугунка заваренного чаю, высыпала на тарелку баранки.

— Одна приехала, что ль? — спросила Настасья.

— Одна.

— А дочка?

— Учится. В техникум поступила.

— Всякой мыши охота добраться до крыши, — ядовито заметила Герасимовна, размачивая в кружке жесткую баранку.

Ульяна ничего ей не возразила, только поглядела искоса.

— Моя-то Маша тоже через год школу кончает, — сказала Настасья.

— Вон как. Председателем сейчас кто у вас? — спросила Ульяна.

— Матвеев Павел Прохорович, — ответила Настасья. — Новенький. Месяца три как избрали.

— Бухгалтером в райцентре сидел, кругляши на счетах гонял, — пояснила бабка Герасимовна. — А теперь, вишь, в председатели влез.

— Бухгалтером — это хорошо, — сказала Ульяна. — Считать, значит, умеет.

— Умеет, — подтвердила Герасимовна. — В своем кармане. Ты что же, дочке-то не нужна стала? Али город наскучил?

— И наскучил, — согласилась Ульяна. — Куда ни глянешь — все в стену глазами упрешься. Тесно.

— Здесь зато привольно, — проговорила Герасимовна. — Хлеб с солью да водица голью.

На другой день после возвращения Ульяна накинула на голову пуховый платок, надела валенки, зимнее пальто с карманами и отправилась в Лебедево, где находилось правление колхоза. Она шла по дороге среди заснеженных полей, глядела на белый простор, на лес вдалеке, на обозначенную ракитами замерзшую речку, и было ей хорошо и покойно, и она уже не так сердилась на дочку, как прежде. Что ж сердиться… По чужой указке не выбирают салазки.

Председатель как раз сидел один. Ульяна подошла к самому председательскому столу, поздоровалась, достала из кармана какую-то бумагу и протянула председателю.

— Вот, — сказала она. — Читай.

— Садитесь, — предложил Матвеев и осторожно развернул бумагу.

Это оказалась грамота, выданная еще до войны, пожелтевшая от времени и порванная на сгибах. Колхозница Ульяна Васильевна Громова награждалась Почетной грамотой за выращивание высоких урожаев овощей.

— Так, — сказал председатель. Он теперь близко увидел смуглое в резких морщинах лицо Ульяны с карими, не по годам ясными и живыми глазами. — Вы из какой же деревни?

— Из Крутояровки я, — объяснила Ульяна. — Вчера воротилась. А то в городе жила. Снег разбрасывала. Дворничихой работала.

— Ясно, — сказал председатель. — Вы, наверно, насчет приусадебного участка.

— Догадливый, — усмехнулась Ульяна. — Видно, все к тебе за участками ходят. Только я по другому делу. Я земле изменила, а по земле тосковала. Не уехала бы из Крутояровки, кабы не отстранил меня прежний председатель от огорода. «Нам, — говорил, овощи ни к чему, одна морока. Будем хлеб выращивать». Ростом — верста, а голова пуста. Овощи ему не нужны… Себе за капустой, срам сказать, в соседний колхоз ездил.

— В этом году всего восемь гектаров под огородом было, — сказал Матвеев, — да и то урожай собрали мизерный.

— Кто бригадир-то?

— Приставкин Иван Иваныч.

— Пьяница был, — сказала Ульяна.

— И теперь такой же. Его и жена из-за пьянства бросила, уехала. Один живет. А еще беда: народ у нас работать отвык, Ульяна Васильевна.

— Привычка — не водица, из тучи не родится, — сказала Ульяна. — Мне два года как на седьмой десяток накинулось. Скоро выйдет домок из четырех досок. А что знаю — хочу людям оставить. У меня приверженность к огороду. Доверь ты мне… Назначь бригадиром. А Приставкина сними.

— Нет, — сказал председатель. — Приставкина я еще испытаю. А ты себе бригаду собирай. Пускай будет две.

2

И отправилась Ульяна по дворам собирать бригаду. Только разговаривала со всеми как-то чудно, вроде не завлечь хотела колхозников своим огородом, а отпугнуть.

— Самая это проклятущая работа на огороде, — начинала она. — На ферме и то легче. Зимой целехонький день на морозе да еще и ночами придется дежурить. Летом от зари до зари роздыху не увидишь.

— Да уж ладно спину гнуть — хоть бы заработки были, — говорил кто-нибудь. — Председатель обещает, что будет хороший трудодень, а верить ему, нет ли…

— Не верьте! — перебивала Ульяна. — Не верьте ему. Председатель вам трудодень в кабинете не сотворит. Вы руки свои спросите про трудодень, сколько на них мозолей.

В бригаду к Ульяне записываться не торопились. Одна Настасья Вавилова согласилась.

— А чего мне? — сказала она, смеясь. — Мне что ни больше работы, то лучше. На ветру дурные мысли из головы выдувать будет, какие по ночам без мужика покою не дают.

С Герасимовной Ульяна вспомнила довоенное время, когда вместе выращивали капусту. Герасимовна всколыхнулась: «Да мы… да я… да разве нонешние так сумеют работать…» Но в бригаду идти отказалась. «У меня, — сказала, — свой огород, мне хватает».

— А я пойду, — сказала Валя, невестка Герасимовны. — Мне надоело на трех грядках копаться.

— Вот Григорий тебе пойдет! — пригрозила Герасимовна. — Он тебе не позволит свое хозяйство без призору кинуть.

— А я и Григория уговорю, — пообещала Валя.

Ульяна занималась своими делами и не знала до времени, что нажила себе врага. Стеночки у председательского кабинета тонкие, счетоводка слышала весь разговор председателя с Ульяной и рассказала Приставкину, что обозвала его Ульяна пьяницей и требовала сместить с бригадирства.

Федор Приставкин жил в Лебедеве, с Ульяной ему почти не приходилось видеться. Но обиду помнил. Смеялся с дружками над Ульяной: «Расходилась старуха, так и не убаюкаешь». А председателю накрепко заявил:

— Я ей своих парников ни одной рамы не уступлю.

Он знал, что без парников Ульяне не обойтись. Не хочет в полон, так придет на поклон. И придумывал слова позлее, чтобы отомстить Ульяне.

Но однажды соседка Приставкина, учительница, рассказала Федору, что Ульяна готовит свои парники.

— В декабре-то? — засмеялся Федор. — Зубами, что ли, землю грызет?

— Ребята говорят, ходили люди из ее бригады по дворам, старые рамы собирали и стекла, у кого есть, — объяснила соседка. — А многие вторые рамы из окон вынули, по одной оставили.

— Да ямы-то, ямы как она станет рыть?..

— Силосные траншеи думает использовать.

Теперь Федор пристально следил за Ульяной. Узнал в правлении, что взяла она на первый год участок в двадцать гектаров, потребовал и себе двадцать. Узнал, что Григорий Самохвалов весь день и вечером с фарами возит на санном прицепе на Ульянин огород навоз — и себе потребовал постоянного тракториста. Задело его за живое, что старуха, дворничиха, по всей видимости, задумала его обогнать. Федор даже пить меньше стал, днями торчал на парниках, орал на баб, что лениво работают, сам, спустившись в котлован, рубил лопатой слежавшийся снег. А когда не досмотрела в одну ночь Надя Симонова за рассадой и подморозило огурцы — Федор кинулся на нее с кулаками, еле бабы оттащили.

Ульяна в работе не горячилась, проворна была, но не суетлива. Где не заладится — вроде ей кто невидимый на ухо шепнет про заминку, она уж тут как тут и сама покажет работу, да еще велит прийти вечером, книжку вместе почитать про подготовку к посеву семян, либо там про уход за рассадой. Раз в неделю с бригадой занимался агроном, но Ульяна с ним частенько спорила. «А вот у нас до войны…» — говорила она. Или: «А вот в книжке писано…»

Вместе с Настасьей после школы прибегала на парники Маша. Настасья была бойкая, веселая, а Маша росла задумчивая. Книжки любила. Ульяна привезла с собой из города много книжек по овощеводству, так Маша все их перечитала. Настасья дивилась:

— Неужто про помидоры читать занятно?

— Занятно, — говорила Маша.

Еще музыку очень любила. Как заиграет радио, Маша глаза от книжки отведет и слушает, слушает.

Настасье не нравилось, что Маша работает на парниках.

— На что тебе тут в навозе копаться? — ворчала она. — Ступай уроки делать.

— Я успею, сделаю, — отвечала Маша, а с парников раньше других не уходила.

Все шло ладно: вдосталь успели наготовить торфоперегнойных горшочков, крепкая рассада поднималась за стеклами — глаза радовались на нее глядеть. Много трудностей одолела бригада, да та не беда, что ушла как вода. На ту гору гляди, что ждет впереди.

Когда настала пора высаживать рассаду на поля — туго пришлось Ульяне. Своей бригадой не управиться, а люди в колхозе все заняты. Председатель оттуда, отсюда снимет, наберет человек двадцать, а надо — пятьдесят. Ульяна в пять утра к директору школы стучится, просит ребят с учебы бригаде в помощь направить. Директор на день снял, а на другой отказался: ребятам учиться надобно.

Ульяна на соседнюю шахту побежала шахтеров уговаривать, чтоб жен на временную работу посылали. В первый день всего четверо пришли. На другой день еще десять человек с собой привели: увидели, что работа серьезная и заработок будет.

В жаркую эту пору пришла на работу и Герасимовна.

— И до чего ж ты меня раззадорила, Ульяна, — сказала она. — И на печке не лежится, и на лавке не сидится. Видно, думаю, не настоящая у меня еще старость.

— А конечно, не настоящая, — согласилась Ульяна.

И Герасимовна вместе с сыном и невесткой так и осталась в бригаде.

С посадкой Ульяна управилась в самый срок. И по случаю такого дела собрала прямо возле поля бригадный праздник.

Бабы пришли с узелками, пирогов принесли, сала свиного, яиц вареных. Ну и водки да браги не забыли. Выпили, песни запели, плясали на берегу речки под плакучими ивами. Ульяна плясала со всеми, как молоденькая. А после хватились — нету Ульяны. Покликали — не отзывается. Настасья с Герасимовной отошли в лесок, а Ульяна сидит на пеньке и сквозь деревья глядит на речку печальными глазами.

— Чего ты? — спросила Герасимовна.

— Дочку вспомнила, — сказала Ульяна. — Вспомнила, и горько сделалось. На людях веселье, а на сердце зелье.

3

— Мне оттого горько, — продолжала Ульяна, — что сама я радость ее загубила. Жила без загляда в завтрашний день. Думаю: вырастет и судьбу свою устроит. А она, судьба-то, каждый день сызмала, как дом по кирпичику, выкладывается.

Свечерело. На берегу реки горел костер, пламя его алыми полосками виднелось сквозь деревья, и оттуда, от костра, доносилась песня:

Всю-то, всю-то ноченьку,

Не смыкая глаз,

Все бы любовалася,

Звездочки, на вас.

— Мечта у меня была, — тихо, словно бы оберегая песню, продолжала Ульяна. — Такая была мечта, чтобы дочка на агронома выучилась. Приехала бы, ученая да смелая, в Крутояровку, все бы по умному повела в колхозе. Люди бы ее благодарили, люди бы ее уважали. Сама, бывало, двор мету, а сама поля вижу, огороды, речку свою, дом родной… Господи, и как же я там по деревне тужила, и слов таких не найду, чтобы высказать…

Ульяна по-прежнему сидела на пеньке, бабка Герасимовна устроилась рядом на бугре, прислонившись спиною к березе, а Настасья лежала, умостив голову бабке на колени. Сквозь деревья Настасье виделась одна-единственная звездочка, что раньше других поспешила выйти на небо.

— Когда Варя в последний класс пошла, я сама в институт отправилась, в сельскохозяйственный, где ей учиться. За городом он. Дом огромный-преогромный с белыми колоннами, а рядом — поля и лес недалеко. И робость на меня накатила и гордость небывалая. Дочка-то, думаю, моя, Варюшка-то курносая, в каком дворце учиться станет! И в самый дворец вошла. Швейцар не хотел пускать, а я ему говорю: «Я сама такой же начальник, дворником работаю». Объяснила про дочку — пустил. Ходила по лестницам да по коридорам и вроде родной дочери завидовала. Кабы, думаю, да снова молоденькой стать, кабы речку-то вспять повернуть.

— Поют как хорошо, — сказала Настасья.

Полноте вам, звездочки,

Ярко так сиять.

Полно жизнь прошедшую

Мне напоминать.

Ульяна помолчала, слушая песню и глядя сквозь деревья на алые всплески пламени. Песня кончилась, а Ульяна все молчала, и у костра было тихо, только слышалось, как потрескивают в огне сучья.

— Что же с дочкой, Ульяна Васильевна? — спросила Настасья. — Пошла она учиться?

— Пошла, — сказала Ульяна, — да не туда. Приехала я тогда из института, а моя Варюшка сидит перед зеркалом и маленькими щипцами волосья из бровей дергает. И лицо такое нахмуренное, важное, будто государственной работой занята. «На что ж ты, — говорю, — Варя, красу свою калечишь?» А она мне: «Вы, мама, моды не понимаете». — «Где, — говорю, — мне понять…» И так у меня сердце забеспокоилось, и беда не съела, а печаль одолела. Не захочет, думаю, моя Варюшка на агронома учиться. И вспомнилось мне, что как про учебу ни заговорю — она молчит себе, ни вперед не идет, ни назад не пятится. А тут решила я все же толку добиться. Рассказываю ей, где была, а она головы ко мне не повернет, и вижу в зеркале — глаза неприветные сделались, упрямые. «Зря вы, — говорит, — мама, туда ездили, я в деревню не вернусь, нарочно такую специальность выберу, чтобы в городе остаться». «Какую же, — спрашиваю, — специальность?» — «А все равно, — говорит, — какую».

— Молодые — упрямые, — сказала бабка Герасимовна, — их не переупрямишь.

— Куда! — согласилась Ульяна. — Я — на пень, а она — на корягу, я — кольцом, а она — концом. После школы в торговый техникум поступила. Я тогда собралась да и уехала и на письма ей не отвечаю.

— Это зря, — упрекнула Настасья. — Коли ей так лучше, пусть так и живет.

— Я виновата, — сказала Ульяна.

— Да чем же ты…

— А тем, что на легкую жизнь позарилась, продала душу за овсяный блин. Какова Аксинья, такова и ботвинья.

4

Летом Ульяна устроила на поле шалаш, и тот шалаш, накрытый прошлогодней соломой, стал бригадной конторой и Ульяниным родным домом. По вечерам, когда уходили бабы домой, Ульяна подолгу сидела на чурбачке возле шалаша, глядела, как садится солнце, и вспоминала свою жизнь.

А было что вспомнить. Долгую и переменчивую прожила Ульяна жизнь. Иногда казалось, что прожила она не одну, а две жизни или, может, три. И с годами все пережитое не забывалось, а как будто становилось ближе, ярче всплывало в памяти.

Не было еще ни войны, ни революции, когда шестнадцатилетняя Ульяна первый раз выходила замуж. В молодости она батрачила у богатого крестьянина, и младший сын его Василий влюбился в Ульяну. Отец не позволил ему жениться на Ульяне, пригрозил, что проклянет. Но настоящая любовь не боится ни запрета, ни проклятий. Василий увел Ульяну, и они стали батрачить вместе.

Через три дня после рождения первого сына Василия забрали на войну. Он воевал всю империалистическую, а потом ушел воевать на гражданскую. Братья Василия служили у белых, и он сражался против братьев в красной коннице.

Два раза возвращался к Ульяне раненый, и она выхаживала его целебными травами. Приезжал, когда выпадала передышка, и здоровым. В девятьсот двадцатом году Василий погиб в Сибири. Ульяна осталась одна с тремя сыновьями.

Красивая она была в молодости. Высокая, статная, лицом смугла, в карих глазах будто огонь играет, коса, если ее распустить, ниже колен падает. Заглядывались мужики на Ульяну, да не было среди них равного Василию, и ни одному не ответила она на любовь. Работала в колхозе да растила сыновей.

Но однажды явился в Крутояровку кузнец. Не похож был на Василия ни собой, ни повадками, и других мужиков, которые к Ульяне сватались, вроде ничем не лучше. А вот потянулось к нему натомившееся в одиночестве Ульянино сердце, и стала она, как молоденькая, не стыдясь взрослых сыновей, бегать к нему в березовый лесок на свидания, и сладки ей казались ласки кузнеца. Но замуж идти за него долго не соглашалась. «Сорок лет мне, сын жениться собирается, скоро бабкой буду. Ищи, Максим, себе другую, молоденькую, за тебя любая пойдет». «Не надо мне молоденькую, — отвечал Максим, — никого не хочу, кроме тебя». Не устояла Ульяна, не совладала со своим сердцем. Вышла замуж за Максима и дочку ему родила. Кабы не война — может, и теперь бы еще жили вместе.

Война отняла у нее Максима. Всех четверых в один день проводила: Максима и троих сыновей. А похоронные приходили чередой. Четыре конверта, четыре раны в сердце. Первая черная весть — о Максиме. Младший сын Алеша погиб под Минском. А две могилы — на германской земле.

Сникла от горя Ульяна. Постарела, замкнулась, все ей сделалось немило. Дочка единственная Варя без призору росла, без ласки. Пока шла война — еще держалась Ульяна, работала в колхозе, вроде долг перед Максимом и перед сыновьями чувствовала: растила хлеб для армии. А как окончилась война, и стали возвращаться уцелевшие мужики, всколыхнулось Ульянино горе с новой силой, места она себе не находила. А тут еще в председатели пьяница пробрался, дружков себе таких же подобрал, принялись они колхоз по зернышку растаскивать. Перессорилась Ульяна с председателем, заколотила избу, забрала дочку и уехала в город.

Иногда Ульяна, глядя в вечерний полумрак, сама себе улыбалась: вспоминала радостное. Как мчал их с Василием морозной ночью до станции лихой рысак. Как целовал ее Василий, когда родила первенца-сына. Как потом, много лет спустя, уже с Максимом новую избу ставили. Много чего хорошего было, только все прошло да пеплом подернулось, как прогоревшие угли в костре.

— Теперь вот, на старости, бригадирство доверили. Прежними радостями человеку не утешиться ни в молодые годы, ни в преклонные. Пока жив — все вперед хочется: руки дела просят, а сердце надежду носит.

Иногда кто-нибудь из бригады оставался ночевать с Ульяной. Чаще всех оставалась Маша — она кончила школу и теперь работала в бригаде в полную силу.

Ульяна любила разговаривать с Машей: очень уж хорошо Маша умела слушать. Глядит на Ульяну своими серьезными серыми глазами и словечко боится пропустить.

— Растение — оно ведь живое, — неторопливо говорит Ульяна, сидя с Машей возле костра, над которым кипит в котелке каша. — А все живое ласку любит. Которые не понимают — думают: кину в землю зерно, и хватит с меня заботы, осенью приду — готовую морковку выдерну. А у зернышка, Маша, своя тайна, свое колдовство, и расколдовать его не каждому дадено…

Однажды сидели так Ульяна с Машей возле шалаша, каши уже поели, и огонь прогорел — хворосту не подкладывали, как вдруг в ночном мраке послышались шаги. И через минуту подошел к костру Федор Приставкин.

— Здравствуйте вам, — сказал.

— Здравствуй. Садись, гость нежданный. Кашу-то вот съели мы. Разве огурчика сорвать?

— Сорви, — согласился Федор, а сам достал из кармана поллитровку.

— На бутылку другую компанию поищи, — сказала Ульяна.

— Я и без компании, — отозвался Федор.

Он выпил, захрустел душистым огурчиком.

— Обидела ты меня, Ульяна Васильевна. Обидела! Пьяницей назвала. А я не пьяница. Хмельной — не больной: проспится. Я своей бригадой не хуже твоего управляю.

— То-то расхвастался: не хуже старухи живет. Да такому молодцу по мне равняться-то совестно.

— Ты старуха — хитрая. Ух, хитрая! За тобой любой не угонится.

— Да уж не тому меня догнать, кого бутылка назад тянет, — с задором проговорила Ульяна. — Она и мала, а тяжела.

Федор Приставкин разговаривал с Ульяной, а сам все на Машу глядел. Она сидела у потухающего костра, обняв коленки и о чем-то думала, и Федору почему-то хотелось знать, о чем она думает.

— А ты, девушка, что молчишь? — вдруг спросил ее Федор. — Сказала бы чего-нибудь… Я и не знал, что ты так выросла. Видал: бегала в Лебедево пичужка, а у пичужки-то, глядь, крылья отросли.

— Зачем вы пьете, дядя Федор? Не надо, — сказала Маша.

— Дядя… Почто я тебе дядя?.. Зови попросту Федором. А пить… Хочешь — не буду? Вот закину сейчас в кусты, и не буду. Закинуть?

— Закинуть, — сказала Маша.

— Зарекся мужик от воскресенья до поднесенья, — усмехнулась Ульяна.

— А вот и не до поднесенья, — задиристо проговорил Федор. — Вот гляди. — Он размахнулся и закинул наполовину опорожненную поллитровку куда-то в черноту ночи. — Это ты думаешь, Ульяна Васильевна, что я не человек. А я — человек! Я своему слову хозяин…

5

Осенью собрала Ульянина бригада богатый урожай. Особенно хорошо уродились помидоры и поздняя капуста. Приставкин маленько отстал от Ульяны, но против прошлогоднего собрал овощей не в пример больше.

Председатель Матвеев оказался мужик с хозяйственным талантом и к людям подход понимал. Придет в бригаду, спросит:

— В чем нуждаетесь, Ульяна Васильевна?

— Да вот машин не хватает, не успеваем капусту вывозить.

— Буду шефам кланяться.

Выхлопочет у шефов две машины — одну в Ульянину бригаду направит, другую пошлет к Приставкину, чтобы все поровну.

Приставкин после своего слова, которому грозился быть хозяином, не то чтобы бросил пить, а стыдился. Выпьет дома, когда невмоготу, а на люди трезвым выходит.

И повадился в Крутояровку наведываться. То в клуб придет, хоть в Лебедеве клуб куда лучше, то к Ульяне — захотелось, скажет, побеседовать. А один раз насмелился и явился к Настасье прямо в дом, где и Ульяна как раз в этот вечер сидела.

Настасья приветила гостя, самовар поставила, Маше приказала книжки на время отложить. Федор краснел, пил пустой чай стакан за стаканом, хлеб не трогал и про сахар забывал. После пятого стакана вдруг сказал:

— Жениться я надумал, вот что.

Настасья вскинулась, поглядела в упор на бригадира.

— Люди женятся, а у нас глаза светятся, — озорно сказала она.

— На ком же? — спросила Ульяна.

Бригадир покосился на Машу. Та сидела спокойно, будто вовсе для нее неинтересный шел разговор.

— Вот, — сказал Федор и взял Машу за руку. — На Маше бы.

Маша посмотрела на него с удивлением.

— Чего это придумал, Федор? Не пойду я замуж.

— Другой мил?

Маша промолчала, только закраснелась. Еще от самой себя хранила втайне свои девичьи мечты. Даже Настасья ничего не примечала, одна Ульяна потихоньку улыбалась, когда видела, как молодецки покрикивает Петька Кузнецов на толстого, лохматого коня, заметив поблизости Машу. В клубе, когда смотрели кино, Петька не решался сесть рядом с Машей, а садился позади, наискосок, чтобы все время ее видеть, и она чувствовала, что он здесь, оживленно разговаривала с подругами и тихо смеялась.

— Никто не мил, а замуж не пойду.

Федор потемнел лицом.

— А ты бы, Федор, на Настасье женился, — посоветовала Ульяна.

Настасья засмеялась.

— Жениху да невесте сто лет вместе.

— Ладно, — проговорил Федор угрюмо. — Думал под стать, а вышло рукой не достать.

— Не сердись, Федя, — сказала Маша. — А без любви замуж не хочу идти.

Ушел Федор ни с чем.

Через неделю глядь — опять приходит. Маша в этот раз от книжки не оторвалась, а Федор подсел с Настасьей и с Ульяной играть в подкидного. Поиграли. Настасья достала из шкафчика наливочку. Выпили, песни завели. Федор сначала молча слушал, потом подтягивать стал.

А под октябрьские праздники справили Федор с Настасьей свадьбу.

Ульяна осенью ездила в область на совещание передовиков. Ее посадили в президиум и под музыку вручили грамоту. Ульяна эту грамоту повесила на стенку. Старая, довоенная, лежала в сундуке, а эта висела над столом.

Трудодень в тот год вышел не шибко богатый, но овощеводы получили дополнительную оплату. Больше всех Самохваловы: трое работали в бригаде. Герасимовна хвалилась:

— Во мы какие с Ульяной! Стары грибы, да корни свежи!

Маша вскоре после материной свадьбы собралась ехать в сельскохозяйственный институт, поступать на заочное отделение.

Настасья прямо таяла от счастья, как масло на сковороде: и свою судьбу устроила, и Машей гордилась.

— Ты гляди, Ульяна, дочка-то агрономом будет.

— А что ж, — соглашалась Ульяна, — у ней по судьбе борона не проехала.

Перед отъездом Маша зашла к Ульяне: спросить, не передать ли чего Варе.

Ульяна подарок приготовила: пуховый платок связала, а письмо не стала писать.

— Что хотела я ей сказать, все сказано, — объяснила она Маше. — А сказанное повторять, только зря язык об зубы отбивать. Мне не то досадно, что на агронома Варя не стала учиться. То моя была задумка, а на свой путь другого нелегко повернуть. Да вот беда, что она своей-то мечты не выносила, дела по душе не выбрала. Лишь бы какую, говорит, работу, да чтобы в городе. А работа немилая хуже мужа постылого. Пройдет век, как вода в решете. Ты, Маша, сама с нею поговори, как ты жизнь понимаешь.

— Я поговорю, — сказала Маша.

— А еще скажи, что под Новый год в гости ее ждать буду. Либо в зимние каникулы. Как сумеет.

— Все скажу, — пообещала Маша.

— И в обиде я на нее, а сердцем все тревожусь. Лад не лад, а свой своему всегда рад. Ну, ступай, Маша. Счастливой тебе дороги!

Маша ушла. Ульяна посидела недолго у стола, подперев щеку рукою и глядя в окно на широкую улицу, по которой мела поземка. Потом встала, накинула на голову темный клетчатый платок, надела полушубок и пошла на парники.

Content

Н. Д. Парыгина
Возвращение Ульяны

1

2

3

4

5