Александр Смоленский, Эдуард Краснянский

Кремлевский опекун

Глава 1

Страсть

Хрупкий стебелек, расслабленный зноем и безветрием, лениво тянулся вверх, а венчавший его нежный цветок с ярко-голубыми лепестками почти полностью слился с радостным июньским небом.

Димка лежал на теплой земле и, не мигая, смотрел на цветок, чьим живописным фоном было это самое огромное небо. Под непривычным ракурсом стебелек заслонял другие предметы, искажая их масштабы и создавая иллюзию центра Вселенной.

Мелкие травинки весело щекотали лицо юноши, бесцеремонно лезли в ноздри и уши. Димка вытянул занемевшую правую ногу и, оттолкнувшись, перевернулся на спину. Солнце резко ударило в глаза. Он быстро повернул голову и опять уткнулся в стебелек.

Идиллия. Безмятежность.

– Ой, мамочки родные!..

Донесшийся откуда-то громкий, испуганный возглас отвлек Димку от созерцания. Он приподнял голову. Ракурс поменялся, и цветок тут же смешался с ярким пышным ковром на поляне, растворился в пестрых разбегающихся радугой красках. А все пространство теперь заполнило озеро, спокойное и величественное. В застывшей воде, как в зеркале, отражались небо и Иверский монастырь, вросший своими древними стенами в остров напротив.

Димка невольно привстал.

Возглас донесся откуда-то из-за кустов метрах в ста от того места, где он блаженно и беззаботно лежал. Чуть поодаль к озеру весело и шустро, несмотря на достаточно крутой откос, спускается какая-то девушка, полная сил и здоровья. Перед собой она торжественно несет босоножки и, прежде чем сделать очередной шаг, грациозно вытягивает босую ногу, затем осторожно опускает ее, то и дело повизгивая от уколов подсохшей на жаре травы.

Юноша прищурился, как делают близорукие люди, чтобы лучше разглядеть незнакомку. Теперь он видел ее на фоне высокой стены храма.

Она влетела в сине-зеленую глубь, даже не удосужившись сбросить свое воздушное, как раскрытый парашют, платье. Разом, окунувшись в прохладную летнюю воду, она снова выпрямилась во весь рост. Платье стало прозрачным и плотно облепило красивые, словно округлости хрустального бокала, бедра. А небольшие, мгновенно затвердевшие от прикосновения воды груди, казалось, вот-вот прорвут сдерживающую их натиск легкую ткань.

Дима не мог понять, что с ним происходит и что за чувства внезапно обрушились на него. Издалека он конечно же не мог уловить ни упругости бедер, ни утонченной красоты груди. Но каким-то шестым чувством ощутил, что видит именно такую девушку. Он даже не задумался, с какого света, книги или картины к нему сошел этот явно неземной образ. «Такой», и все!

Видимо, его мозги расплавились на солнце, иначе откуда взялось столь точное видение тела? Правда, какие-то неуловимые нюансы то ли в походке, то ли в повороте головы подсказывали ему, что они, возможно, знакомы, и даже давно.

Тем временем незнакомка грациозно переплела руки над головой и, резко оттолкнувшись от дна, уверенно поплыла. И опять он определенно ощутил во всем этом облике что-то привычное и родное.

Родовые корни, смутно напоминающие ему что-то очень давнее? Корни? Где они? Где он, самый первый отросток его жизненного стебля?.. Он весь перекошен, погнут, изломан. Кем, когда? Следы затоптаны, затерты, смыты. Неужели ничто уже больше не всплывет из бездонных глубин памяти?

Как же до обидного мало сохранилось живых картинок…

Вот красивая женщина с гордой осанкой идет ему навстречу, обнимает, тесно прижимает к груди. Мама? Конечно, мама. Кто же еще?

А может, врач? На женщине белый халат. Такой носила врач в детдоме. Почему врач? Это мама! Иногда кажется, что он помнит ее низкий, будто слегка поцарапанный голос. Или ему только кажется, что он это помнит. С каждым годом голос становится тише и неразборчивее, словно его заботливо укутали ватой или мхом.

Почему же другие звуки он слышит по-прежнему совершенно отчетливо? Выстрелы, взрывы. Вот шумит пролетающий над головой вертолет. Вдруг нарастает пугающий металлический лязг. Бронетранспортеры…

Это уже они едут в БТР. Мама, он и какая-то очень маленькая смешная девочка, у которой на макушке трогательно торчит светлая косичка. Или не мама, а все-таки врач? Внутри бронетранспортера тесно. Голова больно ударяется о металлические углы. Женщина заботливо прикрывает его голову рукой…

Все эти звуки, видения – не из телевизора и не из кино, которым их пичкали в детдоме. Его не проведешь. Эти звуки всегда где-то рядом с «тем» голосом. Мамы! Или врача? Или все же мамы?

Все. Дальше нет ни маленькой девочки, ни женщины с гордой осанкой. Согнутый, искореженный ветром, отросток стебелька ломается с треском и безнадежно…

Между тем пловчиха заплыла далеко и, судя по всему, не спешит назад. Она хорошо владеет телом и раскованно держится на воде. Время от времени она отдыхает на спине, а потом опять плывет, рассекая водную гладь.

Идиллия. Безмятежность.

Тогда почему так тревожно на душе? Откуда-то поднимается животное предчувствие беды. И накатывает оно именно оттуда, где плавает эта особа женского пола. И откуда только она взялась?

Дима совсем уж было собрался встать и уйти, но девушка вдруг развернулась и энергично поплыла к берегу. Придется подождать, чтобы не выдать себя. На какое-то мгновение Димке стало мерзко на душе. Скорее всего, оттого, что он за ней подглядывал. Хотя разве он виноват? Подумаешь, подсматривал! Это она бесцеремонно вторглась на его территорию…

Короткий вопль, в котором смешались ярость, боль и отчаяние, прорезал тишину. Его отголоски гулко разнеслись по берегу озера, хлестко ударились о воду и резко утонули в ней, оставив в воздухе глухое обреченное дыхание.

Молодой человек уставился в ту сторону, где еще недавно плавала незнакомка. То, что он увидел, повергло его в шок, вновь вернуло чувство чего-то мерзкого и невозможного, которое совсем недавно он уже ощутил, подсматривая за пловчихой.

Все, что он увидел, напоминало черно-белое кино, тем более что солнце било прямо в глаза и мешало смотреть. Тем более, что очки валялись по-прежнему где-то рядом…

Двое явно пьяных парней грубо ухватили появившуюся из воды девушку, словно это вообще был не человек, а какое-то скользкое бревно. Третий, а их, оказывается, было трое, одной рукой зажал ей рот, а другой с наглой ухмылкой недвусмысленно ухватился за ширинку своих брюк.

Только что абсолютно раскрепощенное свободой сильного гребка тело извивалось теперь в кольцах живых наручников, отчаянно пытаясь вернуть себе право на свободу. Оказавшись в грубых, безжалостных руках, полураздетая, униженная своим положением, девушка заметно теряла силы. Длинные волосы безвольно упали, почти касаясь травы.

Один из парней мощным движением превратил ее платье в лохмотья, а затем стал сдирать совсем, вместе с несовременными по нынешним временам довольно объемными трусиками. Второй парень, которого Дима уже про себя обозвал зверем, хищно обхватил девушку сзади и прижал к себе, пытаясь усмирить ее бьющееся словно в конвульсиях тело и полностью подчинить своим замыслам.

– Ну что, сучка? Теперь ты у меня по-другому запоешь, – донесся до Димы истеричный пьяный голос. – Больно ты у нас гордая и брезгливая… Ничего, и не таких, как ты, ломали. Счас я тебя раскочегарю. Будешь сосать, как последняя стерва. Ишь, кобылица! С норовом! Брыкайся, брыкайся, так даже слаще. Петька, держите ее покрепче!.. О-о… Погоди минутку. Укрощу тебя сейчас…

Словно в размытом застывшем изображении, Дима видел перед собой лишь обнаженные белые бедра, которые продолжали биться в конвульсиях, а сам уже бешено несся к берегу, остро ощущая напряжение в мышцах, готовых к единоборству. На бегу он успел схватить длинный деревянный штырь и теперь размахивал им, как рыцарь, бегущий в атаку, из стороны в сторону, чтобы не замедлить бега. Главное – успеть! Он успеет.

Дима выскочил откуда-то сбоку и с ходу огрел одного из этой шпаны по спине, да так крепко, что тот опрокинулся, как пустой мешок. Двое других от неожиданности опешили. Того, что постарше, со спущенными штанами, он резко пнул между ног. Для большей верности Дима добавил ему кулаком и, оставив кататься по земле, кинулся к третьему парню, который, бросив приятелей, тут же бросился наутек.

Дима подхватил обессилевшую девушку. И только сейчас до него дошло, что он знает ее! Это же Настя, слепой он дурак! Их Настя!

Она тяжело и часто дышала, доверчиво припав к его груди, похоже, не веря в свое спасение и не понимая, откуда взялся Димка.

Юноша обескураженно смотрел на нее. Он еще не остыл от первого в его жизни сражения за женщину и тоже мало что соображал. Впрочем, только сейчас до него наконец дошло, почему, когда он смотрел из своего укрытия, что-то в пловчихе показалось знакомым! Но он и представить себе не мог, что это Настя. Точнее, что она… такая. Кроме как в сером балахоне, он ни в чем ее никогда не видел.

А может, просто ему никогда раньше и в голову не приходило посмотреть на нее как на женщину?

Вот уже больше полугода они с Настей жили под одной крышей в разных углах большого неухоженного дома и непроизвольно избегали общения. Точнее, не избегали, а просто не обращали друг на друга внимания. Невзрачная, молчаливая, забитая, вечно одетая в какой-то мышиный ситец, она казалась ему тенью, серым пятном, безликим атрибутом его нового жилища. Он равнодушно мирился с ней как с придатком к своей новой жизни, даже не задумываясь, зачем она появилась в этом доме. Хотя и собственное появление в нем Дима вряд ли мог внятно объяснить. Лучше было не задумываться. Главное – так ему казалось сначала – после того как он попал сюда своим параболическим путем, здесь хорошо кормили и не досаждали.

Одним словом, Настю уж точно он в упор не замечал.

А вот другие парни в отличие от него, оказывается, давно приметили.

Какой же он был идиот! Только теперь, когда она оказалась у него на руках, чувственная, распаленная борьбой и невольно возбужденная наглыми насильниками, у Димки словно раскрылись глаза. Он увидел ее заново, но не крепкой, уверенной в себе девушкой, какой издали показалась она его подслеповатому взгляду, когда только собиралась зайти в воду, а совсем иным неземным созданием, влекущим полной загадочной нежности и силы телом. С ужасом и восторгом Димка ощущал жар и волнующий трепет ее невольных интуитивных объятий и с трудом сохранял хладнокровие.

Тем временем пьяные хулиганы пришли в себя и, возможно, даже протрезвели, но так или иначе дальше связываться с неожиданным спасителем не захотели. Конечно, они узнали его и не особо этому обрадовались. Ковыляя и потирая ушибы, они стали медленно отходить. Их главарь, кажется, его звали Петр, успел подтянуть брюки и теперь пытался сохранить остатки поруганного достоинства, исторгая матерную ругань и запоздалые угрозы. Но Дима их уже не замечал.

– Сейчас, Настенька… Успокойся, видишь, они уходят…

Он поймал себя на мысли, что это первые его слова, произнесенные вслух с того самого момента, как он утром проснулся. И очень удивился. Разве у него такой голос? Он никогда не говорил еще таким голосом.

– Пойдем домой. Сейчас я тебя отведу. И не бойся, никто ничего не узнает. А эти… Пусть только еще попробуют сунуться!

Дима впервые с удивлением почувствовал ответственность за другого человека. На какой-то момент он даже позабыл все на свете. Даже то, что очень волновало его в последнее время: видение, что кто-то чужой постоянно наблюдает за ним со стороны.

После этого происшествия несколько недель они, словно договорившись, старались вести себя так, будто ничего не произошло и не изменилось. Всякий раз, столкнувшись с Димой где-нибудь в доме, Настя, как, собственно, было и прежде, робко здоровалась, уступая ему дорогу. Правда, если бы в этот момент Дима взглянул на нее, то заметил бы выдающий ее с головой румянец и стыдливо опущенные глаза.

Девушка по-прежнему ходила в своих неизменных невзрачных одеждах, которые по логике вещей должны были больше отталкивать мужчин, чем пленять. Однако под мешковатым балахоном он теперь легко улавливал очертания ее стройного и сильного тела. Он будто бы воочию видел мощные и крутые белые бедра, черные застиранные трусики, которые тогда сорвали с нее насильники…

В эти мгновения на него накатывалась мощная пьянящая волна совершенно не испытанных ранее эмоций. Эта волна накрывала его с головой, мешая ровно дышать. А когда наконец откатывала назад, его большое и сильное тело становилось пустым, как коробка из-под выпитого молока.

Жить под одной крышей обоим становилось все труднее, но никакой альтернативы не было в помине. Они догадывались, что по неведомой им причине ни один из обитателей этого дома на дальней окраине города не может покинуть эти стены.

Дима старался поменьше и как можно реже оставаться наедине с Настей. К счастью, в самом начале июля подвернулась работа.

Как-то возвращаясь из города с довольно тяжелой поклажей, он вдруг услышал позади мощный нарастающий звук мотора машины. На всякий случай повернувшись в ее сторону, чтобы часом не задавила, молодой человек увидел знакомый «Лэнд Крузер». Джип резко затормозил рядом и из него выскочил известный в городе бизнесмен Родион Корниенко. Он был одним из немногих на Валдае людей, к кому Дима относился с нескрываемым уважением.

– Ты куда? Домой? – дружелюбно спросил тот и, не дожидаясь ответа, предложил: – Давай подвезу. Мне все равно в твою сторону.

В машине парень упорно молчал, а Родион Николаевич особо не приставал с вопросами. Молчит – пусть молчит. И лишь когда пассажир уже выходил, он как бы невзначай спросил:

– А ты что, все баклуши бьешь?

И встретив вместо ответа понурый, но красноречивый взгляд, пробормотал себе под нос:

– Понятно.

– Ничего вам не понятно! – в сердцах оскорбился Дима.

Что вообще может понять этот чужой человек, который знать не знает, какие мысли роятся в Димкиной голове.

– Почему бы тебе, парень, не потрудиться? – вдруг спросил Корниенко. – Работа непыльная, а плата будет неплохой – рублей сто пятьдесят в день.

– Делать-то что? – осторожно спросил молодой человек, хотя, строго говоря, ему было все равно, что делать. Лишь бы не торчать дома. Найти работу в валдайской глуши для любого ее жителя было большой удачей. Тем более когда речь шла о чужаке, каким здесь безоговорочно и, пожалуй, уже навсегда местные жители определили Диму.

– Работа нехитрая и тебе знакомая, – доброжелательно, даже с некоторой нежностью в голосе объяснил Корниенко. У него самого в семье росли две дочки. Ждали третьего ребенка. На сей раз жена обещала долгожданного сына. – Ты что не отвечаешь? Говорю же, знакомая работа. Помнишь, как-то пару раз я тебя уже подряжал заезжим рыбакам клев организовывать?

В ответ Димка утвердительно кивнул. Он помнил, как прошлым летом возил на рыбалку отдыхающих в «Никольской слободе».

– То-то же! А вот теперь нужен человек сразу на месяц. Будешь грести на лодке, ублажать «пассажиров». Поди, плохо.

Родион Николаевич служил в этой «Слободе», куда зазывал парня, то ли директором, то ли смотрителем.

«Вот повезло так повезло», – чуть не взвился от восторга Димка. Но сдержался, оставив эмоции при себе.

На следующее утро Дима уже был на работе.

Эти чудаки из «Слободы», летней резиденции какого-то московского туза (почему местные звали хозяина этой базы отдыха «тузом», молодой человек не очень понимал, но предполагал – за нечто важное), уже толпились на берегу озера и с нетерпением ждали «специалиста» по рыбалке. Их не смутило, что тот оказался ничуть не похожим на матерого рыбака, и сразу всей компанией вознамерились залезть в лодку.

Парень вежливо остудил их пыл, объяснив, что данное транспортное средство выдержит не более пятерых. И рыбаки, как говорится, отвяли, спорить не стали. Не положено так не положено.

В своей новой работе Димка сразу увидел одно важное преимущество. Ненавистный ему городишко находился на противоположном берегу, что исключало общение с местными жителями. Правда, неподалеку от «Слободы», чуть в отдалении, находилась резиденция выше рангом – не кого-нибудь, а самого российского президента. Но это соседство Димку никак не обременяло, тем более что их с Настей опекун, Владимир Андреевич, в чьем доме они проживали, находился там на службе. Не велик чин, но с зарплатой.

Была еще одна причина, которая радовала.

Димка нередко оставался ночевать у своего работодателя, так как спозаранку предстояло отправляться с гостями на утренний лов. При таком режиме работы общение с Настей сводилось к минимуму. Лето! Работы по части рыбалки выше крыши.

Кстати, именно этим летом Димка обратил внимание, что в их город валом повалили туристы, люди, судя по их машинам, довольно состоятельные. В силу своей житейской неопытности Дима не понимал, что именно влечет их в такую дыру, тем более что жители здесь недобры к любому приезжему. По крайней мере до тех пор, пока им не станут платить – не важно за что и не важно кому – лишь бы платили.

Молодому человеку было невдомек, что успевшие изрядно пресытиться престижными заокеанскими курортами люди вновь стали отдавать предпочтение родной природе, когда можно отдыхать истинно порусски. Так, или примерно так, отдыхал хозяин «Слободы», носивший странную фамилию Духон, со своими гостями и друзьями, щедро оплачивая его, Димкин, труд.

Молодой человек и вправду был талантлив в рыбалке, доставляя гостей в самые рыбные уголки Валдайского озера, откуда те возвращались со сладким для каждого рыбака уловом. Словом, у Димки, можно сказать, открылся природный дар, будто все в его роду были потомственными рыбаками.

Как-то Дмитрий вернулся домой особенно окрыленный собственной удачей. Гости господина Духона, которых он вновь ублажил на рыбалке, щедро одарили деньгами, а затем стали гулять громко и широко. Какой-то навязчивый полный мужик – то ли японец, то ли монгол – со странным именем, которое Димка не запомнил, навалившись парню на плечи, требовал выпить вместе с ним.

– Да не пью я, оставьте меня в покое, – убеждал он «толстого».

Но тот упорно стоял на своем. Бывают же такие, не отвяжутся.

– Ты посмотри на себя, мужик, – добивался своего «японец». – Что тебе с рюмки станется? Вон какой вымахал!

Побрыкавшись еще немного, Дима понял, что этот тип от него не отстанет. В итоге домой явился поздно и несколько перевозбужденным. Даже непонятно от чего – от выпитого или от назойливого гостя.

Владимира Андреевича дома не было. Он еще вчера предупредил, что на два дня уезжает в Москву по каким-то неотложным делам. Впрочем, Димку это не напрягало. Ему вообще было неинтересно, чем занимался и куда иной раз отправлялся отставной подполковник, по странному стечению обстоятельств некоторое время назад приютивший его у себя.

Час был довольно поздний. Настя, наверное, уже спит, подумал Димка. Стараясь не скрипеть половицами, он поднялся к себе в мансарду и вдруг отчетливо услышал негромкие всхлипывания. Звуки доносились из Настиной комнаты. Раньше Дима никогда не бывал у нее, но сейчас вариантов не оставалось. На всякий случай он шепотом спросил:

– Настя, это ты плачешь?

– А кто еще?! – Настя сначала всхлипнула, а затем и вовсе разревелась за дверью.

Больше Дима не стал ждать.

Небольшая комнатка была аккуратно прибрана. В углу тускло горел ночник. Настя сидела на кровати и пыталась сдерживать слезы. «Наверняка секунду назад вскочила, – подумал он, – вся подушка мокрая».

– Что с тобой, Настенька? – С того самого дня он больше никогда не называл ее так. – Тебя обидели?

Он тактично не спросил «опять обидели», чтобы не напоминать о том ужасном случае у озера. Настя ничего не ответила и продолжала рыдать.

«Будь что будет», – подумал молодой человек и, отбросив воспоминания о том, в какое страстное пекло его занесло в прошлый раз, обнял Настю. Девушка не сопротивлялась. И хотя всхлипы продолжались, они стали сдержаннее, а Настя как-то разом обмякла в крепких Димкиных руках. Она по началу доверчиво прижалась к нему, но неожиданно резко отстранилась и перестала плакать.

– Он подошел на улице. Сказал, знает, кто я…

Димка словно задохнулся в отложенном экстазе.

– Кто подошел? Ты о чем? Я ничего не понимаю.

– Мужик. Я подумала, что он меня принял за кого-то другого. Потому что сказал, что такой девушке, как я, нельзя без мужчины.

– Как это? Что ты несешь? То есть я хотел сказать, что он несет?! – возмутился Дима.

Но Настя не удостоила его объяснениями, а продолжала:

– Я попросила, чтоб он ушел, потому что не хотела его слушать. Не буду же я ему объяснять, что вообще никогда еще не была с мужчиной. Я, правда, Димка, не была…

– Не понимаю, при чем тут какой-то мужчина?

– Тогда он облизнулся и стал шептать, что давно за мной подглядывает и что это не минует никого. Он так и сказал «это». И что он от меня уже не отстанет. Что мне будет хорошо и не больно… Я ничего не почувствую…

Настя пробормотала еще что-то, но он не расслышал.

– Кто тебе шептал? Один из тех парней?

– Мужик. Другой. Старый, противный. Я заметила, он вылез из черной машины, наверное, очень дорогой. Раньше я его никогда не видела.

– Да забудь ты о нем!.. Бред.

– Не могу. Он сказал, что найдет меня! Он угрожал меня «сделать». А я не хочу, чтоб меня кто-то «делал»… – Настя вновь прижалась к Диме.

Две или три выпитые парнем рюмки водки, смешавшись с ее жарким дыханием, кружили голову, возбуждали плоть. «Сейчас она разрешит делать с собой все что угодно и не станет сопротивляться», – мелькнула непонятная мысль. Будто раньше она не разрешала ничего, а он пытался сделать с ней что-то. Чушь.

– Я не хочу, чтобы он меня нашел. Понимаешь! – вдруг, словно в истерике, завизжала Настя. – Я никого не хочу! Они все на меня пялятся! А мне противно.

– Да успокойся ты, в самом деле, никто тебя не тронет.

– Они трогают. Понимаешь, трогают. Не так, как те, у озера, но все равно гадко. Каждый раз, где только могут. Ну почему? Я просто не понимаю.

– Больше не тронут.

– Что ты зарядил как попугай? Тронут – не тронут… Тронь ты! Возьми меня сам… Если это не больно – а он сказал, что не больно, – я не стану бояться.

Настя вдруг потянула Диму на себя и лихорадочно обхватила его сначала руками, а затем и ногами. По тому, как она это делала, Димке нетрудно было догадаться, что она ничего не умеет.

– Я сумею, сумею. Не бойся. Иди ко мне. Мне хорошо с тобой!

Она словно угадала его мысли. Хотя он-то что умел? Видел один раз, как в детдоме старшие мальчишки занимались этим с нянечкой «грудничков». Противной такой теткой. Она умела…

Дима оказался между разгоряченных бедер, его губы неуклюже уткнулись в ее подбородок. Но Настя сама отыскала их. Внезапно он понял, что она почти раздета. Нет этого жалкого бесцветного платья… Нет нелепых черных трусиков… Сквозь тонкую рубашку он ощутил горячее прикосновение ее нежного упругого живота и, несмотря на предельное напряжение, испытал необыкновенно сильный прилив сил.

Настя выгнулась всем телом. И тут он, как набухшая почка, переполненная накопившимся за всю предшествующую жизнь живительным соком, буквально взорвался. Не в силах больше сдерживать себя, он нежно овладел ею.

В какое-то мгновение он почувствовал, как Настя дернулась от боли и пробормотала: «Ну и пусть», а затем к ним обоим разом пришла сладость, в секунды переборовшая все иные эмоции и чувства. И они вместе, неумело подгоняя друг дружку, стали набирать животворный ритм этого действа.

Весь мир отлетел в одну сторону, а их чувства в другую – загадочную и коварную страну, где приход ранней весны сопровождается неизбежными громом и молниями, половодьем рек и пробуждением первородного греха.

Глава 2

Суд

– Встать! Суд идет!

Невнятный, тревожный гул толпы под окнами медленно просачивался под высокие своды зала местного Дома культуры, где с минуты на минуту должно было начаться заседание суда.

Немногие присутствующие здесь – представители обвинения и защиты, судебный пристав и секретарь суда – разом повернули головы в ту сторону, откуда вышел судья, желая как можно быстрее его разглядеть. Судьей оказалась женщина в строгой черной мантии с белоснежным отложным воротничком.

Судья принадлежала к той породе невзрачных провинциалок – не толстых, но и не стройных, с высоким шиньоном осветленных пергидролем волос, в которых, кроме уверенности в собственной значимости, вряд ли можно было разглядеть нечто привлекающее внимание. Только, пожалуй, судейская мантия придавала этой сановной даме вид грозного вершителя судеб. В этом процессе предполагалось участие присяжных, которым была отведена схожая роль. Но воспитанная еще советской судебной практикой судья не очень-то брала их в расчет.

Поначалу суд планировалось провести в областном центре, но вдруг его почему-то перенесли за сто пятьдесят километров, в город Валдай, мотивируя это тем, что все свидетели, а также подсудимый и потерпевшая жили именно в этом городе. На самом деле у сведущих людей создалось впечатление, что процесс ктото желает упрятать подальше от излишне внимательных глаз и ушей.

Небольшой городок, с его исконно провинциальной размеренностью и неторопливостью быта, сенсациями не был избалован. Даже простодушному местному криминалу здесь разгуляться ни разу не удавалось.

Немудрено, что назначенное к слушанию судебное дело уже самим фактом объявления о нем неслыханно всколыхнуло вечно пребывающую в дреме здешнюю общественность. Когда же по городу разнеслась весть о том, что из числа сознательных граждан будут подбирать присяжных, город окончательно встал на уши.

Накануне начальник местной милиции майор Кожанков без вызова явился в кабинет главы районной администрации Вадима Семеновича Царькова и с порога запросил одобрения на свои действия: вывести завтра дополнительный наряд милиции.

Царьков удивленно поднял брови:

– Чего ради? У нас что, ожидается поголовная выплата долгов по зарплате, а ты располагаешь оперативной информацией, что кто-то хочет грабануть казну?

– Никак нет, Вадим Семенович. Завтра начинается суд. И по этому поводу я действительно располагаю оперативной информацией. – Майор понизил голос, словно кабинет главы администрации прослушивался шпионами: – Вы, конечно, знаете, что слушание дела в связи с его конфиденциальностью будет рассматриваться при закрытых дверях?

– Конечно, знаю. Еще бы не знать!

– Так вот, из-за закрытости процесса ажиотаж стал только больше. И завтра, по моим данным, зевак на площади перед Домом культуры соберется немало. Вдруг кто попытается прорваться в зал?

Царьков задумался. Правда, не о том, что тревожило начальника милиции, а как некстати оказался этот суд. Через три месяца заканчивается срок его пребывания на посту главы администрации, уже, можно сказать, обещана солидная должность в областном центре. А тут этот суд. Как еще повернется дело? Не ославит ли его эта история на всю область? А то и страну? Надо ж было такому случиться?

– Ладно, вызывай дополнительный наряд. Я сам тоже подъеду. Передай кому следует.

Судья Галина Николаевна Зуева не торопясь устроилась в судейском кресле, разложила бумаги и лишь после этого цепким взглядом окинула зал. Она с удовлетворением отметила, что все присутствующие, как по команде дирижера, с жадным любопытством смотрят на сцену. Их недвусмысленные взгляды по очереди пожирали глазами двух главных персон начинающегося действа. Ее и Его. Судью и подсудимого.

Галина Николаевна невольно перевела взгляд на человека, который, понурившись, сидел в наскоро собранной местными умельцами клетке. «И это насильник? Никогда бы не сказала, – подумала она. – Но кто их, насильников, поймет?»

Еще при подготовке к процессу, изучая материалы следствия, Зуева сразу насторожилась, недоумевая, по какой такой веской причине председатель областного суда направил дело именно ей? В профессиональном плане никакой особой сложности оно не представляло, ничего заковыристого в нем она не увидела. Разменивать судью ее уровня на «проходное» дело – это уж слишком!

Из своей многолетней практики Зуева знала, что подобные случаи далеко не всегда доводились до суда. Ведь ни сама потерпевшая, Уфимцева, несовершеннолетняя, ни ее официальный опекун, подполковник в отставке Добровольский, ни в какие судебные инстанции или другие правоохранительные органы не обращались. Обычно в подобных обстоятельствах все улаживают, так сказать, по-семейному. А тут, как ни странно, делу дали полный ход. Причем с инициативой выступила не кто-нибудь, а сама районная прокуратура. Она же, по каким-то только ей ведомым соображениям, и раздула дело до небес. Что бы все это могло значить?

Упаси бог, если кто мог подумать, что Галина Николаевна, рассуждая подобным образом, потворствует такому отвратительному явлению нашей жизни, как изнасилование, многократно усугубленному тем обстоятельством, что случившееся произошло сразу между двумя несовершеннолетними людьми, живущими к тому же под одной крышей. Но умудренная не только судебным, но и житейским опытом Зуева не могла не задать себе справедливый вопрос, который еще более остро обозначился перед ней уже в первые же минуты процесса.

Испытующе поглядывая на юного насильника Сироткина, она никак не могла взять в толк, правомерна ли вообще в данном конкретном случае подобная постановка вопроса? Ведь у этой парочки уже есть общий ребенок! Ничего себе изнасилование!

По ее мнению, такой расклад принципиально разрушал прокурорский взгляд на положение вещей. Если верить следователям, возможно, даже не желая того, их материалы констатировали, что молодые люди влюблены друг в друга и просто не желают следовать закону. Их не смущает, что они несовершеннолетние. И если им закон запрещает жениться, значит, будут жить так.

Чего же все-таки надо прокурорским чиновникам? Крови? Обличения порока?

Судья непроизвольно выдала ход собственных мыслей сидящему по правую руку от нее государственному обвинителю Виталию Титовичу Гришайло, в повседневной жизни – главе районной прокуратуры. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: от него не ускользнули крамольные мысли судьи.

Галина Николаевна никогда не считала себя идеалисткой. Она знала, что служителей ее профессии на каждом шагу подстерегают десятки коварных рифов, о которые многие незадачливые коллеги в щепки разбивали свою карьеру. Зуевой такой финал, разумеется, не грозил. «Крепкий орешек», – решила она, глядя на обвинителя.

«Еще та мымра», – в отместку ее мыслям незамедлительно подумал Гришайло.

К счастью, Галина Николаевна за свою карьеру научилась разбираться в людях. Это исподволь позволяло ей гибко маневрировать в житейских и судейских политесах, а в конечном счете успешно держаться на плаву как в годы беспробудного, милого сердцу россиян периода застоя, так и в хаотическом водовороте демократии минувшего десятилетия. Надоело! От нее опять ждут гибкого, молчаливого послушания, проявления ярко выраженного конформизма. Иначе бы не заслали в эту дыру. Мол, кому-кому, а ей можно спокойно выдать полную индульгенцию на ведение процесса. Не подведет, засудит, как положено. Тогда почему вдруг именно в этом деле, еще неосознанно и робко, ей захотелось быть принципиальной в своих воззрениях до самого конца? Какие вольные ветры вдруг закрутились в ее голове?

Галина Николаевна, если верить ее личному делу, никогда не была замужем. И, говорят, никого никогда не любила. Тем более не любила, как эти дети. Подсудимый и потерпевшая.

Ее сердце, ее душа уже давным-давно сморщились и высохли, как безводная пустыня, навсегда лишенная надежды даже на одну любовную единственную слезу природы, упавшую на нее с небес. Так, по крайней мере, Зуевой всегда казалось, когда она вообще смела думать о подобной чепухе. Неужели ей был нужен этот судебный процесс, чтобы усомниться в самой себе? Стыдно признаться. Тем более когда тебе лишь чуть за пятьдесят.

– Нет ли у обвинения и защиты отвода судьи? – спросила она прокурора и защитника.

– Нет! – мгновенно откликнулась адвокат.

– Ни в коем случае, ваша честь, – миролюбиво проинформировал государственный обвинитель.

– Тогда приступим. Поскольку по желанию подсудимого судить его будет суд присяжных, прежде всего необходимо утвердить состав заседателей. У меня уже имеются предложения по присяжным, поступившие от прокурора и от защиты. Прошу стороны подойти к отбору кандидатур с максимальной ответственностью. Если будут отводы по персоналиям, прошу высказывать их, невзирая на лица.

Адвокат и прокурор согласно кивнули. Гришайло при этом внутренне всего передернуло. Два месяца назад, когда очертания будущего судебного процесса в целом у него полностью сложились, тогда еще подследственный Сироткин никакого понятия не имел о суде присяжных. В этом прокурор убедился сам, когда спросил парня, будет ли тот настаивать на суде присяжных. И получил «под запись» красноречивый ответ: делайте что хотите, только быстрее. «Кто же его за это время научил? – Гришайло неприязненно взглянул на молодого адвоката. – Неужели она? Только зачем ей-то это надо? Ведь дамочка назначена в защитники. Чего ей копья ломать? В итоге только процесс затянется».

Екатерине Черняк действительно присяжные тоже были не нужны. Она вела лишь третье в своей жизни дело и прекрасно сознавала, что, сколь бы процессуально она ни была сильна, в ораторском искусстве прокурора ей не переиграть.

А что присяжные? Из американских фильмов Екатерина знала, что присяжные клюют на красивые речи, прислушиваются сначала к подсказкам сердца и души, а потом уж к здравому смыслу.

Настроения местных жителей были ей давно известны. Еще с той поры, когда тринадцать лет назад уехала из родного города, а точнее, сбежала куда глаза глядят, лишь бы вырваться из этого «махрового» царства мещанства и пошлости. Им только ткни пальцем в городского изгоя, как тут же разнесется по улицам: «Ату его!»

Тем не менее защитник даже не задумывалась о том, чего вдруг ее подзащитный пожелал суда присяжных. Лично она ему такой совет не давала. Наверное, тоже насмотрелся кино…

Между тем двадцать кандидатов в присяжные уже сидели в зале в первых рядах, ожидая своей участи.

– Кандидат от защиты, – прочитала судья, заглядывая в свой список. – Управляющая отделением банка Заломова Ева Матвеевна. Представленные документы характеризуют ее как принципиального и требовательного человека. – Судья сделала выразительную паузу, предоставляя право защите и обвинению отклонить предложенную кандидатуру или согласовать. Но обе стороны настроены были миролюбиво. – У представителя потерпевшей – Добровольского Владимира Андреевича имеется отвод по кандидату?

Опекун Насти сидел в первом ряду и незамедлительно ответил отрицательно.

– Значит, нет возражений, – констатировала судья, отправив Еву в ложу присяжных. – Следующий в списке – начальник местной топливной станции Грязнов Петр Валерьевич…

Судья безошибочно уловила какое-то непонятное, вспыхнувшее, как спичка на ветру, напряжение в воздухе и успела перехватить стремительный взгляд Грязнова, украдкой брошенный в сторону подсудимого. В этом взгляде смешались растерянность, злость и какой-то непонятный, глубоко запрятанный страх.

– Гражданин Грязнов, вы знакомы с подсудимым? – сочла необходимым спросить судья, вновь констатировав, что прокурор и защитник по-прежнему пассивны.

– Нет, – ответил он, приподнявшись со своего места.

Зуевой показалось, что в голосе кандидата отсутствовала уверенность в том, что он говорит.

– Прошу внимательно подумать и вспомнить: возможно, вы сталкивались с подсудимым при иных обстоятельствах? Или вас объединяли с ним какие-нибудь косвенные отношения?

– Ничего меня с ним не объединяло и не объединяет!

Зуева вновь посмотрела на адвоката и представителя потерпевшей стороны, но на их лицах не выразилось никаких эмоций. Она перевела взгляд на прокурора. Тот безучастно перебирал какие-то бумажки, как бы молчаливо соглашаясь со всем. Ладно, девчонка-адвокатша, но он-то, зубр, не мог не заметить того, что увидела она!

Гособвинитель Гришайло при всей своей внешней, мягко говоря, незначительности ко всему был еще человеком, вконец задерганным разного рода житейскими проблемами. Облик лысеющего, излишне полноватого «колобка» в мундире совершенно не вязался с образом безжалостного прокурора из берущих за душу блатных шансонов. Что на самом деле никак не мешало ему всякий раз требовать максимального срока для каждого попавшего в его руки самого заурядного подсудимого.

– Еще один кандидат – Родион Николаевич Корниенко – известный в городе предприниматель, директор базы отдыха «Никольская слобода». Характеризуется положительно. Есть ли возражения у сторон?

Спустя пять минут Корниенко уже сидел рядом с Евой Заломовой и о чем-то с ней говорил. Оказавшись в кресле присяжного, Ева тут же, как всякая женщина, стала прислушиваться к посылам своего сердца. «Этот Сироткин хоть готов жениться на этом чуде, – размышляла она, – не то что ее старый козел, даже материально не помогает. Конечно, Уфимцева – малолетка несмышленая. Разве можно было так с ней поступить? Любил бы до поры до времени на расстоянии. Другую девчонку для секса не мог, что ли, себе найти? Только помани – любая побежит. Так нет, малолетка понадобилась. Еще заделал ей ребенка». Подобного Ева не могла сердцем ни понять, ни простить.

– Далее в списке кандидатов в присяжные следует Стронго Юрий Сергеевич, депутат районного собрания. Он же – торговый работник. Хранитель местной старины. Во всех смыслах положительный человек.

«Еще один знакомец!» – было непонятно, обрадовался Родион Корниенко или нет, узнав, что в компанию присяжных вливается еще и Юрка, с которым они приятельствовали много лет. Сколько знакомы с ним – все жену выбирает. Только что он понимает в страстях Димки Сироткина и этой молодой мамы, Насти Уфимцевой?

– Ну вот, – сказала судья с удовлетворением, после того как примерно через сорок минут процедура согласования присяжных наконец завершилась, – все четырнадцать человек. Двенадцать основных и двое запасных. Можем переходить к существу дела.

Судья вновь покосилась на подсудимого, что было в данный момент вполне естественно, затем перевела взгляд на эту странную потерпевшую Анастасию Уфимцеву. Та сидела в первом ряду в свободном, как балахон, сером платье, стараясь даже здесь оставаться незаметной, как мышка. Если она время времени и поднимала глаза от стертого до черноты паркета, то лишь для того, чтобы еще раз посмотреть на Диму, перехватить его взгляд и найти в нем именно то, что она постоянно видела на протяжении последнего года: любовь и страсть.

Несмотря на юный возраст, после родов Настя необыкновенно расцвела, и это пробуждение плоти лишь добавило ярких красок к ее уже оформившейся женственности и стати. Стоило девушке оказаться на улицах города, в магазине или, упаси бог, в кино, как местные мужики мгновенно превращались в возбужденных хищников, пожирая глазами каждую частичку ее тела.

Ну и что с того? Насте не нужен был никто, кроме ее Димки. Она и не замечала никого вокруг. Лишь постоянные сальности, брошенные вдогонку, возвращали ее к реальностям бытия. Ничего, кроме омерзения, это у нее не вызывало.

– Имеются ли возражения по поводу кандидатуры Кустова Сергея Сергеевича, известного всем человека, директора санатория «Сказка»? – словно откудато издалека донеслись до Насти слова Зуевой, мгновенно вернувшие ее из области своих воспоминаний в зал суда. «Есть! Есть!» – как можно громче хотела крикнуть Настя и с вызовом взглянула на человека, чью фамилию минуту назад произнесла судья. Это он тогда подвозил Настю на своей «Волге», когда она опаздывала в школу, а автобуса не было, и дал волю рукам. Водитель подтвердит, какими словами он обзывался…

Конечно же, вслух она ничего не произнесла, так как жутко боялась, что судья скажет в ответ лишь то, что и Владимир Андреевич в тот же день, когда она ему все рассказала:

– Ну и дура! Нечего было лезть в чужую машину. И нечего теперь жаловаться.

Судейская пауза несколько затянулась, и Зуева сама это поняла.

– Слушается уголовное дело в отношении Сироткина Дмитрия Михайловича, 1989 года рождения, обвиняемого в совершении преступлений, предусмотренных статьей сто тридцать первой, часть вторая, пункт «д» и часть третья, пункт «в» УК Российской Федерации. – Галина Николаевна произнесла эту дежурную фразу абсолютно невыразительно, затем выдержала небольшую паузу, по опыту зная, что большинству граждан безликие номера статей ни о чем не говорят. Поэтому, оторвавшись от текста обвинительного заключения и артистично нарастив голос, печально добавила от себя специально для подсудимого и присяжных: – Статья сто тридцать первая – это изнасилование, то есть половое сношение с применением насилия или с угрозой его применения к потерпевшей, заведомо не достигшей четырнадцатилетнего возраста, – часть третья, пункт «в». Срок наказания – до пятнадцати лет лишения свободы. А также изнасилование заведомо несовершеннолетней – часть вторая, пункт «д». Срок лишения свободы – до десяти лет. При этом сроки наказания по части третьей, пункт «в» и по части второй, пункт «д», статьи сто тридцать первой УК РФ могут быть сложены полностью или частично.

Не успела Зуева еще закончить ликбез для присяжных, как толпа на площади уже была проинформирована.

– Ему грозит пятнадцать лет. Максимум, что возможно! Только сейчас объявили, – выпалил киномеханик, который выскочил на улицу из своей будки.

– А минимальный? – спросил уверенный женский голос где-то рядом с журналистом Львом Багрянским, который торчал здесь же, на площади перед Домом культуры, где шел суд.

– О минимальном пока не сказали, – ответил киномеханик, – я бы услышал. Только про максимальный.

– Как все просто у них получается? Суд еще не начался, а уже заранее приговорили!

Лев повернулся, пытаясь рассмотреть, кто это сказал. Чуть позади себя он увидел молодую женщину приятной наружности лет тридцати.

– Ты о чем? – спросил ее мужчина в зеленой бейсбольной кепке, по возрасту явно моложе, чем его знакомая.

– Об «автоматизме» в судебном процессе. Слышал? – Женщина кивнула в сторону доморощенного глашатая. – Даже минимальную меру наказания по статье судья не сочла необходимым объявить.

– Значит, сидеть бедному, сидеть, – покуражился мужик в бейсболке.

– Да что я тебе объясняю?! Ты же сюда за «клубничкой» приехал. В твоем «Комсомольце» разве комунибудь нужна суть? Что суд, что футбол – все едино.

– Что ты на меня взъелась? Стою, молчу, – оправдывался мужчина. – Я вообще ничего не понял. Ты-то откуда все знаешь?

– В отличие от тебя, дорогой, я успела подготовиться, – ни капли не красуясь, с достоинством ответила женщина.

Багрянский еще раз взглянул на нее с интересом и уважением. Он сразу сообразил, что перед ним коллеги по журналистскому цеху. Лев уже слышал от Родиона Корниенко, директора «Слободы», где обычно останавливался, что в город специально на суд пожаловали столичная и питерская пресса. «Разве пишущую братию остановит, что суд закрытый? Вообще что за глупость – слушать дела об изнасиловании в закрытом процессе? – недобро подумал он. – Эти юридические крючкотворы придумали удобные себе правила и отлично живут по ним. Сегодня в любой книжке насилия – читай не хочу, в подробностях об изнасиловании пишут».

Строго говоря, в Дом культуры Лев не собирался и пожаловал лишь после того, как узнал об интересе к процессу своих московских коллег. А что? Чем черт не шутит? Может, действительно что-то любопытное.

…Судья Зуева позволила присяжным переварить информацию об уголовной статье и сроках, а затем продолжила стандартную процедуру:

– Подсудимый, встаньте и назовите себя!

Лицо Димы Сироткина посерело от беспомощности. Он мужественно пытался взять себя в руки, однако это ему плохо удавалось. Зуева поймала себя на мысли, что пока подсудимый не вызывает в ней сколь-нибудь откровенной антипатии.

– Сироткин Дмитрий Михайлович, – подняв голову, твердо выговорил он.

– Вы понимаете, в чем вас обвиняют? И признаете ли себя виновным полностью, частично или не признаете вообще?

– Понимаю, – безразлично ответил Дима, – только я не понимаю, почему меня обвиняют. Мы с Настей любим друг друга. У нас есть ребенок. В чем же мы виноваты? В одном или в другом? Или в обоих преступлениях сразу? Извините, я оговорился. Настя вообще ни в чем не виновата. Вы слышите меня?

Его голос, равнодушно-безразличный в начале фразы, перерос в нескрываемо угрожающий.

– Напрасно вы себя заводите, Сироткин. Отвечайте только по существу заданного вопроса. Ведь вам вручено обвинительное заключение? Там черным по белому записано, что вы еще в ходе следствия признали факт изнасилования проживающей с вами под одной крышей несовершеннолетней Анастасии Уфимцевой.

– Мой подзащитный и отвечает по существу, – изза полированного конторского стола, аналогичного тому, за которым восседал прокурор, словно на перехват пули, направленной в сторону юноши, выскочила адвокат Екатерина Черняк.

Сироткин утвердительно кивнул, что, видимо, означало – к данному ответу ему нечего добавить.

– Прошу отвечать на поставленный мною вопрос: «Да, ваша честь» или «Нет, ваша честь», а не кивать вместо этого. Лично мне непонятны такие жесты. Ваши слова должны быть занесены в протокол судебного заседания, – строго заметила судья.

– Немого из себя строит, гад, – склонившись к уху Грязнова, прошептал заседатель Кустов. – Небось, когда девку портил, язык вертелся как помело от всяких любовных соплей и обещаний.

– Подсудимый, я еще раз повторяю свой вопрос.

– Да, ваша честь. Но я не понимаю, почему меня обвиняют.

– Ваши протесты и объяснения, Сироткин, суд выслушает, когда вы будете давать показания. А пока, будьте любезны, отвечать на вопросы.

Адвокат Черняк быстро обернулась к обвиняемому и попыталась что-то ему втолковать. Но тот уже замолчал.

Из обстоятельств дела убедительно вытекало, что потерпевшая Анастасия Уфимцева и отрешенно сидящий на скамье подсудимых Дмитрий Сироткин с момента самого факта изнасилования продолжают сожительствовать. Более того, у них родилась дочь Оксана. Так или иначе, дети – а кем еще они могли быть в глазах местной общественности?! – Дмитрий и Анастасия не скрывали своих отношений. Наоборот, как явствовало из материалов предварительного следствия, хотели их официально узаконить. Беда в том, что закон этого не хотел, вернее, не дозволял. Насте еще не исполнилось четырнадцати лет.

Тем не менее город взорвался именно тогда, когда на свет появился ребенок, и молодые, взявшись за руки, гордо явились в местный загс, чтобы получить свидетельство о рождении дочери и одновременно расписаться. Их опекуну, отставному подполковнику Добровольскому, ничего не оставалось делать, как поплестись вместе с ними. Он отчетливо понимал, что дальше скрывать их общую тайну невозможно.

Заведующая загсом, куда явились молодые, настолько обалдела от услышанного, что незамедлительно повернула жениха и невесту домой. Она коротко и ясно проинформировала, что поскольку у них уже ребенок, то пусть приходят, когда маме исполнится шестнадцать лет, а раньше не положено. Всю следующую неделю она бегала по инстанциям и даже ездила в областной центр советоваться. В итоге решение вопроса «повисло» на неопределенный срок.

Из материалов дела было совершенно непонятно, почему по прошествии столь долгого времени с момента факта изнасилования Сироткина задержали.

* * *

На перерыв, объявленный до четырнадцати часов, участники процесса расходились в смешанных чувствах. До Багрянского, который бесцельно шатался вокруг Дома культуры, доносились обрывки отдельных фраз, из коих недвусмысленно следовало, что, даже не видя происходящего на суде, горожане принимают его близко к сердцу. Но особо перемывали косточки присяжным, про которых тут же всем стало известно.

Рядом со Львом оказалась средних лет женщина, оказавшаяся начальницей санэпидстанции. Она деловито взяла под руку свою приятельницу – местного дизайнера.

– Душечка, проводите меня до работы, там немного подкрепимся, а заодно и поболтаем на досуге.

Долго упрашивать дизайнершу, такую же одинокую и неприкаянную даму, как сама начальница СЭС, не пришлось.

– Я вообще не понимаю, душечка, зачем этот показательный суд, да еще с присяжными, когда совершенно очевидно, что преступление налицо, – тараторила «главная хранительница городской чистоты».

– Конечно, налицо. Какие могут быть сомнения? Причем вы знаете, Ниночка Ивановна, что меня больше всего волнует? Это не какое-нибудь заурядное преступление типа воровства или, упаси господи, убийства. А самое что ни на есть аморальное преступление. Вы, надеюсь, понимаете меня? Что может быть порочнее, чем физическое растление несовершеннолетней девочки, – охотно пустилась в философию дизайнерша. – И кого? Почти что сестры! Живут-то под одной крышей. Впрочем, чему удивляться? – с азартом продолжала она. – Вы посмотрите, какие фильмы у нас продаются? Кому «Оскар» только что присудили?! Вы, надеюсь, уже видели, ну, этот фильм про какую-то гору? Фильм, где мужчина, простите мою душу грешную, занимается любовью с мужчиной…

Как раз в сей важный момент разговора приятельницы пересекали наискосок центральную площадь городка, которую украшала большая и ухоженная местная церковь. Обе дружно и наскоро перекрестились.

– Как я вас понимаю, душечка! – подхватила слова своей собеседницы начальница санитарной станции. – Нет, я фильм еще не видела, но понимаю, о чем вы говорите. Мужчины выкидывают сексуальные номера, а у нас тут каждая вторая женщина или холостячка, или в разводе. При этом, заметьте, мы все церемонимся с этой непонятно откуда взявшейся семейкой. То есть я имею в виду, что судья церемонится. И с кем?! Поймите меня правильно. Я никому не желаю зла, – словно оправдываясь, заметила начальник СЭС. – Но будь я на месте прокурора, я бы усадила на скамью подсудимых и их опекуна Добровольского. Откуда он здесь, у нас в городе, взялся? А еще бывший офицер. Говорят, что работает в президентской резиденции. О чем они все там думают?

– Целиком и полностью согласна с вами, – громко, так, что услышала вся площадь, подхватила дизайнерша. – Тут такое творится, а они очередные церемонии разводят. Суд присяжных им подавай! Вы меня простите, но я вообще считаю, что весь этот суд – наглый и дерзкий вызов нашей общественности. На каких примерах мы будем воспитывать своих детей?

Несмотря на то что приятельницы усиленно кляли институт присяжных как таковой, уже у дверей СЭС они сошлись на том, что будь они среди присяжных, наверняка бы не колебались в вынесении обвинительного вердикта этому Сироткину.

Обе дамы, к слову, были хотя и немолоды, но не замужем. Отлично зная друг за дружкой пару интимных грешков, они усиленно делали вид, что это если не сплетни, то у них «все гораздо сложнее и запутаннее». Словом, не повезло в жизни.

– Лев Владимирович, – окликнул Багрянского оказавшийся рядом Родион Корниенко. – Вы уже слышали, меня в присяжные выбрали?

– Слышал.

– Ну и каково? – риторически спросил местный бизнесмен.

– Откуда мне знать? Ты там был, тебе и судить. Но вообще, как я понимаю ситуацию, пока еще рано о чем-то говорить, Родион Николаевич. Посмотрим, что дальше будет.

– Хорошего ничего не будет, – тоном, не принимающим возражений, грустно заметил Корниенко.

У Багрянского даже создалось впечатление, что тот знает нечто большее обо всей этой уже нашумевшей любовной истории.

– А вы хоть знаете, кого судят? – неожиданно спросил Корниенко.

– Знаю, что парнишку. И то, что он якобы сначала изнасиловал девчушку, а потом захотел на ней жениться, но ему не разрешили, потому как девчонка несовершеннолетняя, да и сам он тоже. Я правильно излагаю?

– Вы, Лев Владимирович, забыли добавить, что у них еще родился ребенок. Но в данном случае я спросил не об этом. Вы помните симпатичного парнишку, который прошлым летом работал в «Слободе»? Еще помогал вам рыбачить? Вспомнили? Так это он сидит за решеткой…

– Отлично помню, – удивился Багрянский. – Неужели он? Такой услужливый, воспитанный. Вот уж поистине пути Господни неисповедимы. Не может быть, что он на такую мерзость, как изнасилование, сподобился. Влюбился, наверное… А из-за того, что пассия несовершеннолетняя, его обвиняют в изнасиловании.

– Ума не приложу, как могло такое случиться, – согласился Родион. – Мне тоже что-то не верится.

У Багрянского по поводу начавшегося суда в голове была полная каша. В тонкостях юриспруденции он никогда не был искушен, но интуитивно, с первых же минут суда, понимал: что-то здесь не так. Нельзя судить за любовь. И точка! Вся мораль. А то, что судят в конечном счете именно любовь, сомнений у него почти не было. Только кто все же судит? Валдайское общество? Или власть, опираясь на букву закона?

Он оставил Корниенко в одиночестве купаться в лучах послеобеденного солнца, а сам отошел в сторону. Какие-то смутные сомнения забрезжили в его голове, и как часто бывало в подобных случаях, Багрянский стал набирать мобильный номер своего друга – банкира Александра Духона. Тот мгновенно ответил, словно ждал этого звонка.

После коротких приветствий и традиционных шуточек в адрес друг друга Багрянский стал рассказывать Духону, что еще и для себя не сформулировал окончательно.

– Представляешь, кого здесь судят? Причем с такой помпой! Областной судья! Районный прокурор! Присяжные! – возбужденно прокричал он в трубку. – Помнишь, год назад у тебя в «Слободе» трудился такой славный парнишка? Еще рыбачить нам помогал? Вот его и судят!

Духон, судя по интонациям в голосе, не разделял эмоций приятеля.

– Что за паника? Ну, был парнишка. Теперь-то уж наверняка мужиком стал, если под судом оказался?! – то ли утверждая, то ли спрашивая, ответил Александр. – Ты считаешь, это повод, чтобы отрывать меня от дел?

– Ты вечно так, не дослушаешь, а уже наезжаешь. Как танк. Ты бы лучше спросил, за что судят парня. Парня судят за из-на-си-ло-вание, понимаешь, за растление малолетней. А он сам сопляк. Но вот беда, говорят, как безумный любит свою пассию и открыто плюет на все законы и условности. Заделал ей ребенка, представляешь, на виду у всего города продолжал с ней сожительствовать…

Он услышал, как Духон тихонько чертыхнулся.

– Что за слова ты выбираешь? Тоже мне, литератор.

Багрянский заранее знал, что юридический термин «сожительство» наверняка заденет друга, который никогда не любил подобной фразеологии. На одном дыхании он выпалил другу все, что ему казалось главным, и стал ждать.

На другом конце провода молчали. Потом Духон с демонстративной иронией спросил Льва:

– И что же ты от меня хочешь? Чтобы я заплатил за его освобождение? Кстати, как зовут парня?

«Какая разница, как его зовут, – хотел уже было огрызнуться Багрянский, но тут же прикусил язык. – Это хороший знак, – подумал он, – что Духон интересуется именем парня».

– Ты прав, старик. Ты прав. Одно дело, когда подсудимый, так сказать, обезличен, когда не имеет лица, привычек, характера и звать его никак. И совсем другое, когда у него имеются имя, фамилия, видишь его глаза, улыбку, манеру разговаривать… Собственно, и я на это попался. Как дошло, кто именно за решеткой, то сразу вспомнил. Хороший парень. Не гнилой. А зовут его Дима Сироткин.

– Что значит, за решеткой?

– Это, Саша, как я понимаю, элемент устрашения и унижения одновременно. А может, правило у них в суде такое. Мол, глядите, какие мы нетерпимые к пороку!

– Что-то я начинаю припоминать. По-моему, такой яркий блондин. Верно? И глаза у него сероватозеленые…

– Ну, ты даешь! Надо же, вспомнил…

Про себя Багрянский подумал: «Это же здорово! Значит, Духона что-то все-таки зацепило. Если не так, уже давно бы послал…» Зная друга как облупленного, он прекрасно чувствовал малейшие подвижки в его настроении. Правда, положа руку на сердце, Багрянский еще сам не понимал, чего же в данный момент хочет он сам. Просто выговаривается?

Александр тоже изучил все «нюансы» своего приятеля. И если тот звонил и о чем-то тревожился, значит, неспроста.

– Стало быть, любовь, говоришь?

– Любовь.

– Надо все это переварить, – после довольно продолжительной паузы наконец сказал Духон. – Старик! Может, ты присутствуешь на судебном процессе по делу современных Ромео и Джульетты. На валдайский манер.

– Пока, пожалуй, только над Ромео. Но Джульетта тоже получит все сполна. Будь уверен. И от родни, и от местной общественности. Не сомневаюсь.

«А Палыч, похоже, в точку попал, – согласился Лев с этим, строго говоря, лежащим на поверхности определением. – Валдайские Ромео и Джульетта. Надо будет обязательно продать этот заголовок для статьи той журналистке, что возмущалась на площади. Заодно с ней и познакомлюсь».

– Так что ты думаешь? Я так и не понял, – спросил он в трубку.

– Я же сказал, надо подумать. Ты пару дней там еще посмотри, послушай, а к пятнице возвращайся в Москву. Здесь и потолкуем.

Багрянский не очень охотно направился назад к Дому культуры. Уже подходя, он заметил, как внутрь прошмыгнул глава местной администрации Царьков, а с ним еще какие-то неизвестные персоны, явно не из простых смертных. Надо будет попытать Родиона Корниенко – кто есть кто.

Он отыскал взглядом столичную журналистку, которая сидела на скамейке под деревьями и что-то усердно записывала в блокнот. Ее коллег, что было весьма кстати, рядом не было.

– Можно я присяду? – приняв самый приличный вид из всех возможных, спросил он. – Если, разумеется, ваш спутник не вернется?

Женщина с интересом подняла на него глаза.

– Да он уже в баре на площади водку пьет со скоростью бутылка в час. И еще наверняка пивом запивает. Так что вряд ли сюда вернется. А вы, судя по всему, не местный?

– Этот вопрос означает, как я понимаю, что визуальный контроль завершен и я могу сесть рядом? – Багрянский улыбнулся и сел. И наклонившись к самому уху соседки, добавил: – Правильно вычислили. Из Москвы. Как и вы. И даже ваш коллега. В прошлом. Об остальном, если не будете возражать, поговорим вечером. Обменяемся впечатлениями, поужинаем.

– Где здесь поужинаешь? – с известной долей досады заметила журналистка. Ее аккуратное маленькое ушко источало милейший аромат туалетной воды, явно не валдайского происхождения. Багрянский предпринял серьезное над собой усилие, чтобы не переусердствовать.– Место найдется. Было бы согласие.

На какое-то время они оба позабыли, зачем здесь находятся, что там, в Доме культуры, уже началось вечернее заседание суда.

– Встать! Суд идет, – второй раз за день в зале прозвучала эта, пожалуй, самая популярная в любом судебном процессе фраза.

«А заслужили ли мы, судьи, чтобы нас встречали подобным церемониалом?» – неожиданно для себя подумала Зуева, занимая место председательствующего в процессе.

Прошло всего несколько часов с начала суда, а она уже ощущала себя уставшей и разбитой. Причем, что совсем странно, в обед, прошедший в тяжелых раздумьях, она устала больше, чем за все минувшее утро. То и дело возвращаясь мыслями к материалам предварительного следствия, Зуева почему-то ни на минуту не сомневалась, что ее непосредственное начальство – по собственной ли воле или с чьего-то указания, – перенесшее рассмотрение дела на областной уровень, наверняка надеялось, что процесс надолго не затянется. Так ее и напутствовал председатель областного суда Никодимов: «Дня три, от силы – неделя на все про все».

За обедом, который она провела в гостиничном номере в одиночестве, судья долго ломала голову: почему такая спешка? На поверхности лежала лишь одна резонная мотивация: суд надо вершить крайне быстро, иначе – кто-то опасается – процесс может рассыпаться в любой момент. По какой уж причине, Зуевой было невдомек.

Галина Николаевна посмотрела на присяжных заседателей. Может, все же в них ее спасение?

Вопреки ее ожиданиям первый день суда пока проходил гладко, без особых сенсаций и сюрпризов. Отлично понимая, что, несмотря на его закрытость, дело все же получит достаточно широкую огласку, а в перспективе и вовсе обещает стать скандально известным, судья Зуева старалась вести заседание четко и неторопливо. Ей непременно хотелось убедительно продемонстрировать, что правосудие неподвластно влиянию со стороны, тем более толпы. А сама она абсолютно уверена в себе, абсолютно независима и невозмутима. Судья как бы параллельно спрашивала: а не обманывается ли она, заверяя себя, что все эти ее декларации будут соблюдены? Если вина подсудимого будет доказана, то, подчиняясь исключительно духу и букве закона, приговор будет вынесен. Строгий, но справедливый.

Среди присяжных произошло заметное оживление, когда после однообразной и утомительной процедуры утверждения присяжных заседателей и «выяснения отношений» с подсудимым слово взял прокурор.

Судья еще не успела завершить фразу о том, что слово предоставляется государственному обвинителю, как Гришайло вскочил с места, словно отскочивший от пола мячик.

– Пожалуйста, Виталий Титович, – то ли подбадривая, то ли осаждая его пыл, добавила Зуева. А про себя подумала: «Колобок. Ну, вылитый колобок, только в форме». Она едва удержалась от смеха.

Словно вновь угадав, о чем подумала эта бывшая красавица Зуева при виде его нелепой и никак уж не статной фигуры, Гришайло незамедлительно решил произвести впечатление своим действительно значительным голосом.

Виталий Титович деловито кашлянул. Потом, немного помедлив, извлек из бокового кармана синего форменного кителя платок, отер им пот с блестящей, как полированный шар, лысины.

– Ваша честь! – кивком головы он поприветствовал судью. – Уважаемые присяжные! – отвесил он реверанс и в их сторону. – Грустно сознавать, что мне приходится участвовать в процессе вершения правосудия по столь одиозному делу, каким является данное. И пусть вас не обманывают ощущения. Продолжается все тот же суд, который мы внутренне ведем каждый с самим собой – дома, на улицах нашего чудесного старинного города – с той самой поры, когда эта судебная история стала достоянием общественности. Я вижу среди вас, уважаемые присяжные заседатели, многих из тех, кого регулярно встречаю на наших улицах. Я заглядываю вам в лица и вижу в них немой укор, обращенный ко мне не только как к районному прокурору, но и как к земляку. Ваши глаза спрашивают меня: как это могло случиться? И вот сегодня я понимаю, что вы хотите наконец услышать голос правды, принципиальный голос справедливости, голос закона! Мне ужасно стыдно сознавать, что… – тут обвинитель с известной долей издевки указал на сидящего за решеткой Сироткина – …правосудие над этим человеком в его истинном смысле, увы, все еще не свершилось. И именно этот неоспоримый факт точит мою душу. А теперь позвольте мне рассказать, господа присяжные, в чем конкретно обвиняется подсудимый Сироткин.

Гришайло уже уловил, что его внимательно слушают. Он сумеет сделать так, что и дальше будут внимать каждому его слову. Потому что, собственно, он – часть общественности, плоть от плоти ее. Он выражает мысли всех горожан, независимо оттого, что их сегодня и нет в зале. Он с народом. Полсотни страниц – текст его вступительного слова – лежали на столе, и он картинно брал листок за листком.

Зуева с удовлетворением отметила, что присяжные смотрят не на прокурора, а на стопку страниц, с нетерпением подсчитывая в уме, сколько времени займет их чтение. На это она и рассчитывала. Монотонный ход процесса давал ей прекрасную возможность в нужный момент короткими репликами управлять ситуацией. Это только внешне судья может показаться беспристрастным наблюдателем. На самом деле он, как арбитр на поле, способен исподволь влиять на игру, ломая ее темп. И зачастую владение этим тонким искусством оказывается не менее ценным в их ремесле, чем идеальное знание законов, красноречие прокурорских и адвокатских чинов. Она, разумеется, не могла не оценить по достоинству «преамбулу» Виталия Титовича. Что может, то может!

Тем временем, с трудом расправившись с назойливо длинной вводной частью, Гришайло перешел к результатам предварительного следствия и добрался до личностей.

– В две тысячи третьем году гражданин Добровольский Владимир Андреевич, присутствующий в зале в качестве представителя потерпевшей, взял на воспитание из детского дома города Уфы – отсюда, собственно, и родилась на свет фамилия – Уфимцеву Анастасию 1992 года рождения. Она также находится здесь в зале, – пояснил прокурор, оторвавшись от текста. – В детский дом потерпевшая попала в раннем детстве, и ее подлинная фамилия нигде не зафиксирована. Поэтому она стала Уфимцевой. Впоследствии Добровольский обратился в попечительские органы и официально оформил над девочкой опекунство. В деле имеется надлежащее заключение.

– Передайте, пожалуйста, заключение судебному приставу, мне хотелось бы с ним ознакомиться, – не зная почему, попросила судья, хотя уже видела этот документ в деле. – Так… наличие необходимой жилой площади… санитарные нормы… – громко перечисляла Зуева, по правде говоря, с одной лишь целью – взбодрить присяжных. Но неожиданно для самой себя взбодрила не столько их, сколько защитника Димы Сироткина.

Екатерина Черняк довольно некрасиво перебила судью. Галине Николаевне поначалу захотелось резко осадить ее прыть, но Зуева тут же вспомнила, как подобную бестактность только что допустила по отношению к прокурору.

– Для оформления опекунства не обязательно было забирать Уфимцеву из детдома! – выпалила адвокат Черняк. – Есть ли в материалах дела объяснение органов опеки по факту направления ребенка – к тому же девочки! – на новое место жительства к одинокому мужчине, к тому времени уже имевшему одного подопечного? Ведь в итоге именно он «проглядел» доверенного ему ребенка. – Она выждала паузу, пока присяжные переварят вопрос. Но как оказалось, судя по выражениям лиц, «переваривать» его в равной мере пришлось и судье, и обвинителю. – Поясню, чем вызван вопрос, – продолжила она. – Владимир Андреевич указал в ходе следствия, что давно развелся и что, строго говоря, у него не было не только никакого опыта воспитания детей, но и, в общем-то, он никогда не имел полноценной семьи. Было ли должным образом учтено данное обстоятельство?

Присяжные оживились. Никто в городе не знал, что Добровольский, оказывается, был женат, а затем развелся.

– Гражданин Добровольский представил безупречную характеристику с последнего места работы… – Прокурор решил не уточнять, откуда. – Она тоже приложена к делу. Я могу передать.

– Не надо. Суд не сомневается в безупречности характеристики, – отклонила его предложение судья. – Я поддерживаю вопрос защитника. Известно ли обвинению, чем Добровольский сам мотивировал свое решение? Проще, конечно, было бы спросить у самого Владимира Андреевича. Это мы сделаем во время допроса свидетелей.

– Ну чем-чем? – растерялся Гришайло. – Естественно, желанием скрасить одиночество, создать семью…

– Надо же, не мог по-людски, как все мужики! – достаточно громко произнес кто-то из присяжных.

– Прошу соблюдать порядок! – немедленно одернула Зуева. – Подобные высказывания могут быть квалифицированы как оскорбление личности свидетеля.

У Добровольского, несомненно, тоже услышавшего реплику, ни один мускул на лице не дрогнул.

– Защита просто пытается восстановить атмосферу, сложившуюся в доме гражданина Добровольского, – примирительно уточнила защитник, чем лишний раз убедила Зуеву, что за ее с виду многозначительным вопросом особой следственной глубины нет. Так, не более чем бабье любопытство. Но так или иначе, нужный эффект защитником был достигнут.

– Продолжайте, Виталий Титович! – Зуева предложила прокурору вернуться к своим обязанностям. – А вас, Екатерина Степановна, прошу впредь не нарушать ход заседания.

– Но ведь интересно, – наивно и даже несколько смешно извинилась защитник. – Другие всю жизнь тратят, чтобы получить опекунство, а тут, оказывается, легко получить право опекунства сразу над двумя… Высоко!

Не найдя подобающих слов, чтобы закончить свою мысль, она лишь развела руками.

– Предположительно, в дальнейшем Добровольский собирался удочерить Уфимцеву, – продолжил Гришайло. – Он понимал, что не сумеет по-другому добиться разрешения. В силу уже замеченного моим процессуальным оппонентом, товарищем защитником, соответствующие органы, скорее всего, не дали бы согласия.

– Протестую, ваша честь! – вновь вскочила с места адвокат.

Зуева с удивлением на нее посмотрела, как бы вопрошая – что та на сей раз имеет в виду?

– Предположения прокурора относительно намерений свидетеля ничем не подкрепляются, – пояснила Черняк.

– Вы правы… – на всякий случай судья заглянула в лежащий перед ней листок, – Екатерина Степановна. Однако в самом факте желания удочерить ребенка нет ничего криминального или плохого. Или вы располагаете какой-либо дополнительной информацией?

Судья лишний раз захотела убедиться в том, что за вопросами адвоката ничего не стоит.

– Нет, не располагаю, – сникла адвокат.

– Тогда, если вы не возражаете и если Виталий Титович настаивает, мы не станем вычеркивать его слова из протокола.

Она и сама пыталась понять, к чему это заявление прокурора. Неужели фиксирует дополнительные юридические зацепки, на случай какого-нибудь неожиданного поворота событий? Скорее всего, прокурор уже выстроил свою твердую линию ведения процесса, от которой, чувствуется, он не намерен ни на шаг отступать.

Гришайло продолжил излагать подробности опекунства над Настей, рассказывал о том, как ей жилось в доме Добровольского, как складывались бытовые условия.

– Ей и вправду пришлось нелегко, – констатировал он. – Новоявленный опекун охотно мирился с тем, что девчушка взвалила на себя весь груз домашних забот: убирала, готовила, таскала на себе воду и продукты из магазина…

Зуева видела, что никакой сочувственной реакции у присутствующих его слова не вызвали. Захолустье – не столица, тут детей с раннего возраста приучают вести домашнее хозяйство. Экая невидаль!..

Но вот Гришайло вплотную приблизился к моменту, когда, по его замыслу, пришла пора взяться за Дмитрия Сироткина. Присяжные вновь оживились.

– Ваша честь! Я не случайно начал с изложения фактов опекунства над гражданкой Уфимцевой. Именно она в этом деле потерпевшая. И, заметьте, от чьих рук? Такого же, как она, детдомовского воспитанника, которого сердобольный гражданин Добровольский взял в подопечные раньше, чем Настю. По сути, Добровольский брал ее на воспитание еще и с неизбежной мыслью создать в доме уют и тепло, в том числе и для другого своего подопечного. И чем тот отплатил?! Истинное лицо подсудимого я предполагаю осветить ниже.

Сразу после прокурорской речи судья уже собиралась подвести черту под вечерним заседанием, дабы с утра, на свежую голову, дать заседателям вникнуть в суть дела. Часы показывали начало шестого.

Глава 3

Завещание

В дверь настойчиво звонили. Скорее всего, звонивший был на сто процентов уверен, что хозяин квартиры еще спит, и хотел его разбудить.

Несмотря на свой почтенный возраст и страстное желание поваляться в постели, Пьер Тьерри стремительно высвободился из пут белоснежных простыней, которыми был окутан, как куколка коконом. Накинув домашний халат на голое тело, он неохотно пошел открывать.

По старой привычке, оставшейся еще со времен службы в Иностранном легионе, ранний звонок или визит приводил его в состояние боевой тревоги. Даже несмотря на то что его разбудили не в казарме, а всего лишь в скромной холостяцкой квартире в районе бульвара Сен-Жермен, Пьер машинально сунул в карман халата небольшой пистолет марки «беретта». Недаром говорят, привычка – вторая натура.

Тьерри любил свою парижскую квартиру. Поселился он в ней давно, в те, теперь уже далекие времена шестидесятых прошлого века, когда принял весьма лестное предложение возглавить Восточноевропейскую службу политической разведки.

Кому же сегодня он так срочно понадобился? Или это очень смелый, или очень наглый гость, размышлял Пьер, шаркая шлепанцами к входной двери.

Велико же было его изумление, когда за дверью оказался молодой человек в форме посыльного DHL с мотоциклетным шлемом в левой руке.

– Прошу прощения, месье, – пробормотал он. – Вам срочная депеша.

Внушительная внешность пожилого мужчины его явно смутила.

Вместо благодарных слов Тьерри расписался на бланке и дал посыльному евро на чай. Он прошел к письменному столу и, взяв ножницы, аккуратно разрезал сложенный вдвое листок. От каллиграфически выстроенных на желтоватой бумаге букв пахнуло доисторическим прошлым.

В письме оказалось всего две фразы:

«ОСТАЛОСЬ НЕМНОГО. СРОЧНО ВЫЛЕТАЙ».

Тьерри придвинул к себе телефон и, не задумываясь ни на мгновение, набрал номер. Мужской голос ответил сразу.

– Доброе утро, Жан! Надеюсь, ты уже проснулся, – сказал Пьер в трубку. – Закажи мне билет до Монреаля на ближайший рейс. Я бы мог сам позвонить в агентство. Но, знаешь, мне надо, чтобы наверняка. По твоим каналам это будет надежнее. И еще, буду очень признателен, если ты пришлешь машину из конторы. Не хочу оставлять свою старушку на стоянке. Возможно, я улечу, а там дерут за постой три шкуры…

С Жаном Готье они когда-то вместе работали в департаменте разведки и, несмотря на солидную разницу в возрасте, дружили. Тьерри немало сделал для продвижения своего подчиненного, сразу оценив его деловые качества. Сейчас Готье возглавлял один из отделов департамента и, как всегда, наверняка был завален работой. Но Пьер не сомневался, что тот не откажет в содействии другу и бывшему боссу. Во-первых, он крайне редко его беспокоил, а во-вторых, ни для кого не секрет, что у Тьерри сохранились прекрасные связи в верхах. Люди, занимающие очень высокое положение, порой обращаются к нему с весьма доверительными просьбами.

– Будет сделано, шеф, – коротко и ясно успокоил его Готье. – Только скажи, чего тебя несет в Канаду? Там же сейчас еще очень холодно. Понимаю, если бы ты тронулся туда летом. Водопады и прочее…

– Извини, дружище, дела не знают времен года. И Чайковского не слушают.

Оставив Жана Готье размышлять, какие могут быть дела у пенсионера в Канаде, Пьер неожиданно для себя задумался. А действительно, какие дела ждут его на другом континенте? Если бы Готье настоял на ответе, Пьер, честно говоря, и не знал, что сказать, потому что сам продолжал гадать, какой смысл заложен в послании.

Скорее всего, он склонялся к самому простому объяснению: пославший это письмо находится при смерти. Куда уж весомей причина для человека, который никогда и ничего не делал зря.

Телефон ожил ровно через десять минут. Готье, как всегда, оказался предельно расторопен.

– Рейс через три часа. Через час я сам буду внизу у подъезда, – четко отрапортовал он.

– Спасибо, дружище. Я никогда в тебе не сомневался. Наверняка просчитал, что мне, возможно, понадобится помощник, – признательно ответил Тьерри.

– Хитрый лис! Совсем не меняешься. Ты сам уже понял, что тебе еще кое-что может от меня понадобиться. Я всегда к твоим услугам, ты это знаешь.

По дороге в аэропорт Шарль де Голль коллеги договорились о нюансах сотрудничества, если таковое, разумеется, понадобится, и распрощались лишь у стойки регистрации билетов.

Как только «горбатый» набрал высоту и стюардессы разрешили пассажирам отстегнуть ремни, Тьерри вытащил из кармана злополучное письмо и стал снова в него вчитываться, как будто мог выведать что-то новое из бесстрастных лаконичных строк.

Еще утром, стоило ему взглянуть на адрес отправителя, Пьер сразу понял, что письмо от Андре Орлова. Строго говоря, теперь эта некогда звучная русская фамилия с легкой руки его отца, белого офицера, нашедшего приют во Франции, была переиначена на иностранный лад и писалась с двумя буквами «ф» на хвосте – Орлофф.

Они познакомились в Иностранном легионе, куда судьба вольно, а скорее, невольно, определяла детей многих русских офицеров.

Андре никогда не кичился знатным происхождением, хотя, по достоверным сведениям, род его многочисленными запутанными тропинками восходил к знаменитым графам Орловым, братьям-фаворитам русской императрицы Екатерины. Один из них, как выяснил Пьер, сыграл решающую роль в разгроме турецкой эскадры под Чесмой, за что был удостоен титула графа Чесменского. А второй сыграл не менее значимую роль в истории, неустанно «воюя» с императрицей в ее личной опочивальне.

Узнав эти пикантные подробности, Пьер очень смеялся над Андре и все выяснял, на кого из своих далеких предков тот больше похож. Хотя сам для себя он решил, что Андре больше тянет на продолжение военной ветви своих выдающихся родственников. В Алжирском походе он не раз и не два проявлял чудеса храбрости и даже особую лихость, которая едва не стоила ему жизни во время войны в Алжире.

Потом судьба изрядно помотала каждого по свету, но в их дружбе уже была не в силах что-либо изменить. Случалось, они не виделись годами, особенно когда Тьерри стал служить в разведке, не подавали друг другу даже короткой весточки. Но дружба от этого не давала ни трещины, ни слабины. Молчаливый уговор, что в нужный момент каждый из них может до конца рассчитывать на друга, неизменно оставался в силе.

Андре осел в Канаде, преуспевал в каком-то бизнесе. Хотя и без того мог бы жить безбедно. И вот, надо же, после добрых пяти лет молчания: «Осталось немного. Срочно вылетай». Чего немного осталось? Жить? Так не очень он и стар, чтобы умирать. Неужели что-то стряслось экстраординарное, что надо его спасать? Но удастся ли ему во второй раз, как когда-то в Алжире, спасти Андре?

Аэропорт Монреаля встречал его прохладой.

– Месье Тьерри? – вопросительно посмотрел на него аэропортовский служащий. – Вас ждут. Пройдемте, пожалуйста, со мной. Могу я попросить ваш паспорт? Думаю, нам удастся избежать некоторых формальностей.

Удивительно. Как они узнали номер рейса? Он ведь никого не информировал о своем приезде! Ну конечно же! Жан Готье успел позвонить коллегам.

На выходе Тьерри ждал роскошный лимузин с водителем в форменной фуражке. Спецслужбам, которым ежегодно приходится зубами выгрызать свой скудный бюджет у правительства и парламента, вряд ли подобные излишества по карману. Неужели, пока он летел, Готье каким-то образом добрался до адресата послания? То есть до Андре. Похоже – так. Ничего от него не утаишь.

Машина плавно неслась по улицам, оставляя позади дома из стекла и бетона. Куда они направляются? Когда-то Пьеру довелось несколько недель прожить в Монреале, благо для француза здесь не существует языкового барьера. Хотя о каких барьерах, тем более языковых, могла идти речь, если Тьерри в совершенстве, кроме родного, знает еще четыре?

Противный холодок на мгновение сжал сердце, когда лимузин мягко затормозил у громадного здания с красным крестом у входа. Кажется, оправдывались его наихудшие предчувствия. Пьер успел взять себя в руки и прошел за шофером к лифту.

– Восемнадцатый этаж, – сказал тот лифтеру, который незамедлительно нажал на нужную кнопку, но не сумел при этом подавить выражение жалости и сочувствия на лице.

По каким-то едва уловимым деталям Пьер Тьерри понял, что они находятся в онкологическом центре. По реакции лифтера ему не составило особого труда понять страшную истину: на восемнадцатый этаж клиники попадают лишь те, у кого не осталось шанса на обратный путь вниз.

Значит, и потомственный русский дворянин Андре Орлофф утратил этот шанс. Так в чем же тогда Пьер Тьерри сумеет ему помочь? Значит, Андре позвал его по другой причине, как видно, крайне важной, поскольку, даже находясь на смертном одре, не хотел уйти в мир иной, не повидавшись с другом.

Обессиленный друг лежал под капельницей, но, когда вошел Тьерри, попытался улыбнуться. Как видно, ему давно и в больших дозах вводили болеутоляющие препараты. В светлых глазах проступало не столько мучение, сколько растерянность и непонимание, как с ним такое могло произойти.

– Привет, старина, – слабым голосом, но с лукавинкой проговорил он.

Пьер едва сдержал слезу – так звали его друзья в дни беззаботной юности. Кто еще остался на свете из тех, кто помнит это когда-то плотно приставшее к нему имя.

– Тебя встретили мои люди?

– Привет, Эгле, – в тон ответил Тьерри. Этим прозвищем, по-французски означающим «орёл», друзья окрестили Андре. – Так это ты прислал за мной такой шикарный лимузин? Но как ты узнал, что я прилечу именно этим рейсом? Неужели ты тоже стал служить в разведке?

– Не смеши меня. Каким еще рейсом ты мог прилететь, если я позвал тебя? Только ближайшим. Оставалось лишь узнать, когда самолет приземлится. Вот и вся разведка, старина.

– А ты, я вижу, бодро держишься, как и подобает доблестному офицеру. Совсем неплохо…

– Мой дорогой Пьер, – прервал его Орлов, – у меня, к сожалению, осталось непозволительно мало времени, чтобы так щедро растрачивать его на выслушивание комплиментов. Ты уж прости, старина!

– О чем ты говоришь, Андре?

– Ты меня прекрасно понял. Мы слишком хорошо знаем друг друга и знаем себя, чтобы не понять. А потому…

– Брось, Андре…

– Пожалуйста, угомонись. Не думаешь же ты, что я стал бы вызывать тебя для обмена любезностями? Мы с тобой никогда не были сентиментальны, но я хочу сказать, что никогда не забывал о той «пустяшной» услуге, которую ты мне однажды оказал. Я имею в виду, когда ты выволок мою тушу с поля боя.

– Не будем уточнять, я это знаю, Андре.

– С тех пор удача неизменно мне сопутствовала. Знаешь, иногда даже начинало казаться, будто Бог искупает вину за испытания, которые обрушились на мою семью. – Андре сделал затяжную паузу, чтобы хоть на мгновение передохнуть. – Теперь мне вновь понадобится твоя услуга, надеюсь, последняя, – излишне деловитым, тихим голосом добавил он. – Мне больше не к кому обратиться, – словно не замечая попыток Пьера руками и мимикой прервать его, продолжал Андре. Он вновь сделал паузу, как бы собираясь с мыслями, перед тем как сказать самое главное. – И не только потому, дружище, что у меня нет ближе человека, чем ты. Дело в том, что я долго думал, перед тем как позвать тебя. Болезнь выпила все мои силы, но, слава богу, не лишила разума, – горько пробормотал он, – и я понял, что только ты в состоянии справиться и выполнить мою просьбу.

– Я готов, мой друг. – Пьер демонстративно принял серьезный тон.

– Ну, вот так-то лучше. Мне не о чем сожалеть, Пьер, разве только об одном. Оба мы – и ты и я – остались одинокими в этой жизни. Ты понимаешь, что я имею в виду. Мадлен, Женевьева, Катрин, другие – все они были очаровательны. Но, увы, промелькнули в прошлом, словно весенние бабочки. Бог бы с ними, да рядом никого не осталось. Вот, умираю, а только слуга или сестра милосердия могут подать мне стакан воды…

Друзья говорили исключительно на русском языке, так как у обоих осталось крайне мало ситуаций в жизни, когда можно было услышать русскую речь.

– У твоих соотечественников, Андре, прямо какаято болезнь на тему, кто кому на старости лет подаст стакан воды.

– Это не у нас. Это евреи заразили. Они любят обсуждать.

Чтобы как-то отвлечь друга от тяжелых дум, Пьер предложил:

– Хочешь, расскажу тебе на эту тему анекдот?

– Ну да, вот с такой бородой. Типа, умирает старый еврей, всю жизнь промучившийся со своей невозможной женой, и сам себе говорит: а пить-то не хочется… Ты этот анекдот хотел рассказать мне?

– Что-то похожее.

– Так вот, и мне сейчас пить не особенно хочется.

Друзья натянуто и грустно улыбнулись.

– Теперь о главном, – после короткой паузы вымолвил граф Орлов. – Слушай. У меня без присмотра остается большое, точнее, нет, огромное состояние. Я тебе никогда о нем не говорил, чтобы не омрачать нашу дружбу. У нас недаром говорят, что деньги могут испортить что угодно, в том числе и отношения. Сейчас, впрочем, иной случай. Поэтому я решил оставить все тебе!

– Помилуй, Андре! Зачем мне твое состояние?! – воскликнул обомлевший Тьерри. – Что я с ним буду делать? Ты же знаешь, я старше тебя, детей у меня, как ты сам только что сказал, нет. Я независим и прекрасно себя чувствую без состояния. Избавь меня, пожалуйста, от такого непосильного бремени.

– Ты верен себе, – удовлетворенно произнес Орлов. – Я и не ждал от тебя другого ответа, хотя должен был сделать тебе подобное предложение. Коли так, наберись терпения и выслушай меня дальше. Дело гораздо сложней, чем ты предполагаешь. Я доверяю тебе как себе и хочу сделать тебя своим душеприказчиком.

– Я весь внимание.

– Ты, возможно, не знаешь, что у меня нет прямых наследников. Но это не значит, что род Орловых на мне заканчивается. Я никогда тебе не говорил, я вообще не мог об этом думать без боли, но у моего отца в России осталась родная сестра, то есть моя тетка. Отец мечтал ее разыскать, но ты понимаешь, что это невозможно было сделать в те времена. Тетка Вера, а точнее, Вера Григорьевна, в девичестве Орлова, лет этак на пятнадцать моложе отца. Так что, если даже ей и удалось пережить все те ужасы и испытания, которые выпали на долю моей Родины, скорее всего, ее давно уже нет на этом свете…

Прикованный кучей проводов и трубок граф не смог сдержать накатившую слезу. Тьерри, конечно, заметил эту извечную спутницу людского горя. Хотя, строго говоря, ему, знатоку русской души, было непонятно, что за реки скорби несла она с собой. Но спрашивать ему показалось неудобным.

– …Однако у нее могли остаться дети, внуки. Почему-то я уверен, что так оно и есть. Ты же знаешь, Пьер, интуиция крайне редко меня подводила.

– Я знаю.

Андре неожиданно одолел приступ кашля. Лицо его исказилось в судорогах, на губах выступила сукровица. Но он быстро взял себя в руки.

– Я должен открыть тебе еще одно принципиально важное обстоятельство: мое состояние необычно и нетипично для нынешнего времени. У него, как в яблоке, несколько зернышек, которые абсолютно не связаны с собой.

Пьер Тьерри на какое-то мгновение даже забыл, что перед ним умирающий друг, настолько ему стало любопытно.

– Это остатки состояния моей фамилии, которые еще задолго до октябрьского переворота в России были сконцентрированы в Англии. Я, кстати, понятия об этом не имел, пока отец вдруг на досуге не осознал, что мы с ним остались вдвоем. Вдвоем из всей ветви Орловых…

– Прости, дружище, но как-то не вяжется твое упоминание о неких «остатках» состояния и неком понятии их «концентрации» в Англии, – осторожно заметил Пьер. – Впрочем, не хочешь – не говори.

– Отчего же? Сегодня между нами не должно быть тайн. Поверь, я правильно упомянул про остатки. Я имел в виду только те ценности, которые не ушли в небытие, не растворились, не пошли на оплату счетов в первые годы эмиграции, страховку и прочее. – Андре от волнения даже попытался приподнять голову с подушки. Но это ему удалось лишь на какоето мгновение. – Кстати, только страховка покрывает семейных ценностей более чем на полтора миллиарда фунтов стерлингов.

Тьерри от неожиданности присвистнул. Он ни на секунду не усомнился, что друг не кривит душой.

– Еще раз прости, Андре, что вторгаюсь на запретную территорию, – проговорил он, но, увидев непонимающий взгляд больного, добавил: – Возможно, я неточно выразился, но имел в виду, что это не моего ума дело.

– Хватит! Оставь эти ваши версальские реверансы, – неожиданно жестко потребовал умирающий друг. – Говори, что ты хотел спросить?

– Из каких средств ты оплачивал все эти годы такую колоссальную страховку?

– Справедливый вопрос. И он имеет ответ, поскольку напрямую касается другой частицы сердцевины яблока. Речь идет о предприятиях, или, как модно сейчас говорить, холдинге, выполняющих сверхсекретные заказы ряда правительств. Замечу, канадский сегмент тут далеко не самый крупный.

– То есть, если на минуту представить, что наследники в России все же отыщутся, то, вполне вероятно, возникнут непредвиденные осложнения с государством.

– Здорово, что тебе ничего не надо объяснять. Спасибо, что и таким образом ты бережешь мои последние силы. Именно по этой, весьма щекотливой причине я и позвал тебя. Наверное, мне следовало самому вплотную заняться поисками наследников, когда открылись границы. Тем более что я всегда мечтал побродить по тем местам, где родился и вырос мой отец. Но до дела так и не доходило. А теперь, сам видишь… – Орлов замолчал, словно окончательно исчерпал остатки сил.

В дверь палаты постучала медсестра.

– Доктор просил не утомлять больного длинными беседами. А вы уже, простите, свой лимит исчерпали, месье, – обратилась она к посетителю, хотя на самом деле ее реплика была адресована непосредственно Андре.

– Передайте доктору, меня ничто не в состоянии утомить больше, чем прожитые годы. Пусть не волнуется. Я скоро умру. Осталось совсем немного. Вы лучше, сестра, не сочтите за труд, выясните, подошел ли мистер Розинский?

– Да, он уже давно ждет.

– Сделайте милость, попросите его войти через пять минут.

Когда дверь закрылась, Андре собрал остатки угасающих сил, чтобы завершить разговор:

– Не скрою от тебя, Пьер, что завещание я составил сразу, как мне сообщили, что опухоль неоперабельная. Так что теперь тебе как моему душеприказчику предстоит сделать то, что не сделал твой покорный слуга: придется любой ценой разыскать моих родственников. Можешь не скупиться на расходы, распоряжения на этот счет уже даны. Не разыщешь – все сгинет в тартарары. Ты же тоже отказался?! А я не намерен больше ничего менять.

Тьерри не знал даже что ответить. Впрочем, Андре Орлов и не ждал никаких слов. Для себя умирающий уже все давно решил.

– Сейчас я представлю тебя моему адвокату. В принципе, можешь на него положиться, я не сомневаюсь, что мистер Розинский глубоко порядочный человек. Тем более, что в завещании мною все прописано. Обрати, дружище, внимание на главное мое условие в нем: завещанное не может ни при каких обстоятельствах отойти в пользу какого-либо государства. Денежные средства должны получить прямые наследники, а судьба моего бизнеса должна решаться исключительно путем политических переговоров с обязательной финансовой компенсацией тем же наследникам. Не мне тебя учить, как действовать, когда вопрос касается не только больших денег, но и ко всему прочему затрагивает оборонные интересы. То есть политику. Тут я могу положиться только на тебя, мой старый и верный друг. И последнее. Как только познакомитесь с Розинским, сразу покинь меня. Я не желаю остаться в твоей памяти раздавленным и беспомощным. Нам вообще больше не следует видеться. Тем более что вот-вот испущу дух. И помни, я бесконечно тебе доверяю. – В палате повисло тягостное молчание, которое прервал сам Андре: – Побудь в Монреале несколько дней. Осмотрись. Тебе передадут ключи от дома. Прислуга в твоем полном распоряжении. Договорись с Розинским о линии поведения, о первых шагах и прочем… – Дышать Андре становилось всё труднее и труднее. Последнюю фразу он произнес совсем тихо, Пьер едва его услышал: – Я хочу, чтобы ты дождался моих похорон…

В отличие от того, каким Пьер Тьерри заранее нарисовал себе образ адвоката Марка Розинского, тот оказался высоким симпатичным мужчиной лет тридцати пяти – сорока. В России за ним наверняка прочно утвердилось бы понятие «новый русский», с той лишь разницей, что он никогда не жил в России, а в Канаду перебрался из Израиля, куда в начале шестидесятых эмигрировали его родители.

– Полагаю, нам стоить продолжить разговор в другом месте, – предложил он тоном, не терпящим возражений. – Пусть господин Орлофф отдохнет, а то даже я устал ждать за дверью, пока вы тут разговаривали.

В другой ситуации Пьер наверняка бы осадил адвоката, позволившего себе подобного рода реплику. Но сейчас сдержался, так как по сути Розинский был прав.

Их уход Андре напутствовал легким, но властным кивком, который приличествует людям его масштаба и, как оказалось, состояния. На попытку Пьера наклониться к его щеке, чтобы попрощаться, Андре с трудом приподнял руку, как бы говоря другу «стоп».

Пьер понимающе улыбнулся и в ответ поднял вверх большой палец правой руки. Держись, дружище!

Бывший французский разведчик и израильский адвокат быстро спустились с восемнадцатого этажа «смертников» онкологического центра и сели в машину Розинского. Лимузин, на котором Тьерри приехал сюда из аэропорта, так и остался стоять у входа.

– Куда поедем? – спросил Марк тоном, будто они были знакомы всю прошлую жизнь.

– А что, если вы отвезете меня прямо в дом Андре? Я остановлюсь там и смогу сразу после нашей встречи отдохнуть. Знаете, перелет из Парижа плюс все, что я увидел и услышал, дает о себе знать. Тем более что я немного старше Анри, – разоткровенничался Пьер.

Если бы кто-то хорошо знавший Тьерри, например тот же Жан Готье, услышал несвойственные приятелю откровения, он сразу бы понял: месье Тьерри снова вышел на работу. И не ошибся бы.

Отъезжая от больницы, ни Марк Розинский, ни гость из Франции не заметили, что вслед за их «Кадиллаком» незаметно пристроилась скромная «Тойота». Она довела «Кадиллак» почти до виллы Андре и лишь после этого на полной скорости умчалась на север, где располагалось монреальское представительство российского торгпредства – современный особняк, ничем не выделяющийся в округе.

Мужчина, сидевший на заднем сиденье, уверенно прошел мимо главного входа, обошел дом с левой стороны и свернул к неприглядному слабоосвещенному крылу со своим отдельным входом. Он быстро спустился в полуподвальное помещение, машинально поприветствовал сидящего за барьером охранника и скрылся за одной из дверей без какой-либо информационной таблички. Только избранная категория персонала имела доступ в эту часть здания, где размещался отдел спецсвязи, которым по установившейся традиции пользовались исключительно сотрудники ГРУ и ФСБ.

– Маша, это надо срочно отправить в Москву. Текст короткий.

– Хорошо. – Сотрудница отдела бегло прочитала содержание листка и немедленно отправила его в шифровальный аппарат. «Орел вот-вот улетит. Орлица в гнездо пока не вернулась. Все птенцы на прежнем месте».

Вряд ли кто, даже самый подготовленный специалист-дешифратор, мог догадаться об истинном содержании данного послания. Тем не менее в закодированном виде оно попало на рабочий стол Жана Готье, который сразу по отъезде бывшего босса в Монреаль дал команду своей службе информационного перехвата уплотнить спутниковый «колпак» над Монреалем.

– Чтобы мышь не проскользнула, – сформулировал он задачу. – А уж орлам не пролететь тем более, – невольно рассмеялся он, наткнувшись среди кипы перехваченной конфиденциальной макулатуры на шифровку про неких птиц.

«Скорее всего, это и есть та важная для нас информация, – размышлял он в тиши своего кабинета. – Во-первых, она про орлов. А Пьера вызвал к себе именно человек с русской фамилией Орлофф. Во-вторых, по времени совпадает. Как раз, скажем, некто, установивший наблюдение за Пьером или неким господином Орлофф, информирует о том, что встреча, например, состоялась. И в-третьих, адресат шифровки, специалисты почти уверены в этом, Россия». Но если это и так? Никакого смысла во всем этом Жан уловить не смог, даже если набраться наглости и совместить реального Орлова с птицей, которая куда-то улетит. Кто такая орлица? Его жена? Сестра? Тогда птенцы – дети? Ну и что дальше? Чем реально он может помочь Пьеру? И нуждается ли тот вообще в помощи? Интересно, если бы Пьер сейчас узнал про этот текст, помог бы он ему? Как только в Канаде наступит утро, сразу нужно с ним связаться. А там видно будет…

Отправленная на другой конец планеты шифровка на самом деле ничего сверхсложного не содержала, а означала, что в одной из клиник Монреаля не сегодня завтра покинет белый свет крупный канадский бизнесмен Андре Орлофф. Он же, никогда не афишировавший своего происхождения, потомственный российский граф – Андрей Васильевич Орлов. Если бы его друг и душеприказчик, гражданин Франции Пьер Тьерри получил это сообщение до встречи с адвокатом, то вряд ли пошел бы далее предположений своего коллеги – разведчика Готье. Возможно, во фразе про орлицу, которая не вернулась в гнездо, в отличие от Готье, он и узрел бы упоминание о самом себе. Ведь это именно он остался в Канаде, а не улетел, как собирался, в Париж. На этом криптографические успехи Пьера наверняка бы закончились. По крайней мере, ключевую фразу шифровки о птенцах до встречи с адвокатом Розинским ему разгадать бы не удалось.

Адвокат приятно удивил бывшего разведчика. Стоило им выпить по чашечке кофе, который подал один из многочисленных слуг в доме Андре, как Розинский деловито достал из тонкого, почему-то прозрачного портфеля а-ля «дипломат» несколько объемистых документов.

– Сначала прочтите вот это. – Марк протянул Пьеру несколько бумаг. – Это завещание моего доверителя. Составлено на русском, английском и французском языках. Чтобы не было никаких разночтений. Насколько это важно, вы, надеюсь, понимаете. Какой из текстов вы предпочтете?

– Давайте русский текст, – после нескольких минут раздумий попросил Тьерри. – Как я понимаю, наследников будут искать в России. Стало быть, русский вариант основной.

– Вполне возможно, что вы и правы. Только я одного не понял. Разве Андре вам не сказал, что наследников ищут уже года три? Не меньше. Как только Андре заболел, тогда все и началось.

Тьерри удивленно вскинул «домиком» брови.

– Любопытно. Тогда, позвольте узнать, каковы результаты?

– Практически их нет. Впрочем, за эти годы появлялись на горизонте те или иные кандидаты в наследники: старики, дети… Но понимаете, господин Орлофф, если можно так выразиться, их всех отбраковывал. Он лично проверял родословные кандидатов и находил много несоответствий. Лично я не удивляюсь. Типичная ситуация, когда разыскивают наследников. Как будет, когда его не станет? – Розинский глубоко вздохнул и задумался.

– Простите, Марк, но меня тоже тревожит вопрос, который вы только что задали. Расскажите, как вы осуществляете поиски наследников. Припомните мелкие детали.

– Так и припоминать нечего. – Розинский недоуменно посмотрел на Тьерри. – Обычная процедура. В России имеется такая хитрая организация – Инюрколлегия.

– Да, я слышал. Раньше, во времена Советского Союза, вела дела по наследствам за рубежом, – вспомнил Тьерри.

– Ничего с той поры у них не изменилось, – Розинский старался выглядеть в глазах незнакомца всезнающим профессионалом.

«Нет, дружочек, изменилось. И многое изменилось. Как ни старайся, а далеко не все ты знаешь про Россию», – чуть отвернувшись, чтобы Марк не прочитал его мысли, подумал Пьер. Он вспомнил события годовой давности, когда после нескольких лет пенсионного «простоя», частным, так сказать, образом оказался вовлечен в почти детективную историю борьбы за власть в современной России.

Тьерри тогда обеспечивал безопасность тамошних политиков самого высокого уровня, вплоть до первого российского президента и нового кандидата на президентский пост. Благо тогда закончилось все хорошо, но Тьерри поразила жестокость, с которой русские боролись за власть. Лично Пьер в той истории ничего не потерял. Наоборот, приобрел немало новых друзей. Говорят, о той истории в России вышел роман…

– Нет, господин Розинский, нынче в России многое изменилось. И русские уже другие. Поверьте мне. – Он повертел в руках завещание и задумчиво добавил: – Меня не удивит, если из-за этого наследства еще разгорятся нешуточные страсти.

Тьерри сказал, естественно, наугад, не имея ни малейшего понятия, что страсти уже давно кипят. Он внимательно выслушал рассказ адвоката, как тот летал в Москву и от имени господина Орлофф подал в вышеназванную коллегию заявление на поиски наследников.

– А потом?

– Что потом? Что вы хотите услышать, месье Тьерри?

– Позже вы ничего не заметили сверхординарного? Ведь поиски идут, как вы сказали, несколько лет.

Настала очередь Марка задуматься. Но от бывшего разведчика не ускользнуло, что адвокат больше думал над тем, что можно сказать, что – нельзя. Наконец, он, видимо, на что-то решился.

– Были, на мой взгляд, удивительные моменты. Да, я вам уже говорил, что всплывали некоторые претенденты на наследство. Так вот, примерно через год я стал замечать, что наследники стали появляться с какой-то необыкновенной легкостью. Как в цирке всякие там предметы из мешка факира.

– И что вы сделали?

– Ничего. Рассказал моему доверителю, господину Орлофф.

Тьерри с новым интересом посмотрел на адвоката.

– Какова же была его реакция?

– Он отмахнулся. Объяснил неразберихой, которая всегда присутствовала в России. Бардак – он и в документах бардак.

Пьер уже было хотел что-то сказать, но потом вдруг изменил свое решение. «Именно сейчас будет лучше придержать язык за зубами», – подумал он.

– Спасибо, что вы любезно ввели меня в курс дела, господин Розинский. Премного благодарен. В дальнейшем будем на связи. А пока я изучу документы.

Он потряс папкой, которую ранее передал ему Марк, и встал. Потом что-то вспомнил и снова опустился в кресло. В конце концов, Андре просил его остановиться в этом доме. А господин Розинский здесь всего лишь гость.

Адвокат легко прочитал ход его мыслей и стал прощаться. Их расставание было не таким открытым, как встреча.

В ближайшее же воскресенье после своего прилета в Монреаль, за завтраком в доме покойного друга, Пьер Тьерри прочитал в разделе светской хроники французской газеты короткую информацию:

Вчера состоялись похороны графа Орлофф, известного мецената и мультимиллионера. Он скончался в возрасте шестидесяти четырех лет после тяжелого онкологического заболевания. Похороны прошли скромно. По имеющимся в редакции сведениям, у покойного не осталось в живых никого из родственников. Тело господина Андре Орлофф предали земле посторонние люди, среди которых не было никого из его русских соотечественников. До своей кончины господин Орлофф оставался единственным владельцем холдинга оборонного направления, судьба которого, по информации юридической службы, в настоящий момент остается неизвестной.

«Хорошо, что меня не упомянули, – подумал Пьер. Его мозг работал сосредоточенно и жестко. – Поскорее отсюда убраться – вот что надо сделать в первую очередь. Особенно если русские коллеги уже узнали об отведенной мне роли во всей этой истории».

Глава 4

Любовь

Изо всех сил пытаясь пробиться сквозь густой частокол долетающих до нее малозначащих слов, Настя с большим трудом воспринимала происходящее вокруг. Казалось бы, речь шла о событиях хорошо знакомых – все действительно происходило с ней. Но обрамленные в сухие бюрократические обороты слова лысого человека, чем-то напоминающего ее давнего обидчика, который сейчас торжественно восседает в важной ложе присяжных, теряли свой первоначальный смысл. Настя никак не могла избавиться от ощущения, будто прокурор излагает совершенно другую историю. О чужих людях, о чужой жизни…

Все было и так, и не так.

Сейчас он что-то долго говорил о Диме.

А она и без того хорошо помнила, как впервые увидела его в доме Добровольского. Даже спустя годы она никогда не позволяла себе говорить про этот дом – «наш дом». Она никогда не считала его своим, хотя никакого другого дома у нее не было – ни в памяти, ни в сердце.

Правда, когда у них с Димой все «это» произошло, она неожиданно для себя попыталась считать этот дом своим. Нет, ни стены, ни мебель, ни даже кровать, на которой они любили друг друга. Все это так и оставалось чужим. И все же что-то неуловимое стало в этом доме для нее родным. Если бы ее детский ум знал слово «аура», скорее всего, она согласилась бы с этим определением.

Из «материальных» же признаков дома конечно же сегодня это была их маленькая Оксанка, с ее тесной кроваткой, сделанной Димкиными руками, игрушками и пеленками. На памперсы, которые как восьмое чудо света рекламировали с телеэкранов, денег никогда не было. А Владимир Андреевич не давал. Стирай, мол, сама.

А вот Димка почему-то сразу стал считать дом Владимира Андреевича своим. Может, потому, что опекун относился к нему иначе?

Она отлично помнила, будто это было лишь вчера, как Добровольский через узкую калитку ввел ее в большой и неухоженный двор. И в дом они зашли не через главное крыльцо, а со стороны кухни. На кухне стоял мальчик – высокий и крепкий, с тонким, интеллигентным лицом, словно артист. Он с тревогой и интересом посмотрел на вошедших. Но особенно почему-то на ее чемодан с железными углами, который Настя не выпускала из рук. Чемодан был покрыт дорожной пылью, из чего Дима сделал вывод, что бо´льшую часть дороги они шли пешком. Значит, устали, решил он.

Не выказав удивления незнакомке, он вместо приветствия буднично сказал:

– Давайте обедать. Как раз и борщ поспел.

Обидно, что Владимир Андреевич его даже не предупредил, что они будут жить втроем. Сказал лишь, что его ждет сюрприз.

Вот уж действительно сюрприз!

– Знакомься, Настя, это Дима, – представил ей парня опекун. – Вот, видишь, какой внимательный. Предлагает подкрепиться. Надеюсь, теперь ты станешь нам готовить. Кстати, вам с Димой есть о чем поболтать: он тоже из детского дома. Правда, не из Уфы, а из Ставрополя. И так же, как над тобой, я взял опекунство и над ним. Только раньше.

При последних словах юноша почему-то смутился. «Гордец! – про себя решила Настя. – Не понравилось, что кто-то может его опекать. Мол, сам себе хозяин».

Она холодно поздоровалась, но есть отказалась. И молча ушла в комнату на втором этаже, которую ей указал Добровольский. У нее не возникло ни малейшего желания близко общаться с новым знакомым, новообретенным почти что родственником.

Настя не ошиблась. Дима всерьез обиделся на весьма прохладное отношение со стороны Насти. Явилась – не запылилась. Даже малейшего уважения не проявила. Для себя он принял принципиальное решение: первым с ней не заговаривать, а если что и спросит, односложно отвечать. Он вообще мало напоминал подростков, с которыми Насте доводилось общаться прежде в детском доме, а теперь и в местной школе. У всех детдомовских мальчишек она раньше замечала если и не ущербность, то очевидную ущемленность, какую-то демонстративную озлобленность, а порой и жестокость. Особенно к девочкам и животным.

В отличие от всех Дима не выглядел ни жалким, ни ущемленным. Ему каким-то непостижимым образом удалось сохранить чувство собственного достоинства. Ее Сироткин был физически сильным и вряд ли легко дал бы себя в обиду.

Как-то в старом шкафу Настя случайно обнаружила книгу о правилах хорошего тона, неизвестно откуда взявшуюся у Добровольского. Она мало что поняла из того, что прочитала. Книга показалась несуразной и смешной, потому что Настя не могла себе представить, кто в реальной жизни способен соблюдать подобный этикет. Тем не менее однажды она решила изобразить то, что было описано в книге. Ей захотелось красиво сервировать стол, накрыть его именно так, как там было нарисовано.

Дождавшись какого-то праздника, Настя выгребла из огромного буфетного ящика все, что сумела отыскать из посуды. Затем аккуратно расставила на скатерти тарелки, рядом положила вилки и ножи, непонятно зачем нужные в таком большом количестве, поставила бокалы, разложила салфетки.

Копируя с книжных картинок парадную сервировку стола, девчушка очень опасалась, что, увидев все это, Дима и Владимир Андреевич станут над ней смеяться. Каково же было ее удивление, даже, скорее, шок, когда Дима привычным движением взял в руки вилку и нож и стал ловко ими орудовать в тарелке. Настя заметила, что и Владимир Андреевич весьма удивился этому, хотя никак не прокомментировал. Зато она не сдержалась и одарила Диму восхищенным взглядом. Но он, как обычно, даже не обратил на нее внимания.

Ничего не поделаешь. Она никоим образом не была интересна этому мальчику! Это же совершенно ясно! И почему, собственно говоря, она должна интересовать его? Совсем чужие люди. В неполных двенадцать лет Настя еще не сознавала, что интерес к особе другого пола лежит совсем в другой плоскости, нежели интерес к цветам, книгам, еде, наконец. Подсознательно же она злилась, что не сумела сразу сдружиться с этим «задавакой» совсем не похожим на других.

Впрочем, сколько она себя ни казнила, вряд ли в ее силах было что-либо изменить. Несколько раз она пробовала показать, что не против установления доверительных отношений и даже готова сделать первый шаг. Однако Дима продолжал держаться вежливо, но отчужденно.

Ей даже не к кому было обратиться за советом. Владимир Андреевич оставался по-прежнему чужим. Учителям в школе она ни капли не доверяла, считая их ничем не лучше детдомовских воспитателей.

Одноклассников Настя также решительно сторонилась. Особенно последнее время, когда ее женские формы стали быстро округляться. Стесняясь своего тела, которое по своей явно не детской спелости никак не соответствовало ее возрасту, Настя как могла стала прятать его под несуразные одежды. Она даже стала сутулиться и тем самым, как ей казалось, скрывать грудь. Но и этот примитивный прием ей не помогал. А бюстгальтеры, о которых она кое-что слышала, были, естественно, недоступны.

Своих сверстников Настя притягивала как мед пчелу. Даже самый жалкий заморыш норовил при каждом удобном случае притронуться к ней, толкнуть, прижать к стенке. Это было жутко мерзко и противно. Но еще больше Насте становилось не по себе, когда она стала ловить себя на том, что у нее голова идет кругом от совершенно непонятных ощущений, словно ее обволакивает колкая, но в то же время и сладкая волна. Она с ужасом вырывалась, отталкивала наглых мальчишек и бежала от них куда подальше. А вдогонку ей неслись мерзкие возгласы: «Надо бы этой недотроге “засадить”!»

Настя, возможно, не столь глубоко, но тем не менее понимала, о чем идет речь. Она не раз видела, как местные девчонки на внешкольных мероприятиях, на которые Настя поначалу охотно ходила, позволяли себе разные вольности с мальчишками и были даже агрессивны в проявлении своих эмоций. Порой они вели себя настолько вызывающе, что старшеклассники просто-напросто терялись от столь откровенных и смелых приставаний девчонок.

Она понятия не имела, что именно такое ее поведение расценивалось в городе, и прежде всего среди сверстников, как знак молчаливого согласия со всем, что окружало ее вне стен опекунского дома. А тут еще и взрослые мужики на улице стали провожать ее пристальными взглядами. Настя невольно краснела, смутно догадываясь, что их привлекает – не дура же совсем, и еще больше замыкалась в себе.

Она оказалась одна, неопытная и беззащитная, в центре нездорового мужского интереса, совершенно не готовая дать отпор, постоять за себя, наконец, просто понять, как ко всему этому относиться. Добровольский понятия не имел, что творится с его подопечной, а если бы даже и имел, вряд ли чем мог ей помочь.

В нахлынувшее в последнее время ощущение полного одиночества – это Настя теперь сознавала абсолютно точно – все сильней и сильней ее обуревали непривычные доселе чувства и эмоции. Она еще не знала, что просто-напросто в ней медленно, но уверенно просыпалась женщина. Поэтому абсолютная беспомощность перед новыми реалиями бытия доводила девушку до отчаяния.

Настю передернуло от воспоминаний о том, что случилось с ней у озера, будто она снова, как тогда, влетела в ледяную воду Валдая. Это было ужасно. Тогда она настолько растерялась, что даже не сразу поняла: ее же пытаются изнасиловать! А когда наконец дошел истинный смысл происходящего, стала сопротивляться, как рассвирепевшая кошка. Но внезапно все оборвалось, к горлу подступила тошнотворная пустота и обреченность – ей стало не под силу противостоять дикому мужскому напору. Она в последний раз напряглась, натянулась как струна и, к своему ужасу, ощутила прикосновение живой мужской плоти, упорно тычущейся ей между ног. Сволочи! Еще немного… Чем бы все закончилось, если б не Дима? Именно с того дня она подсознательно, уже по-женски поняла, что в душе Димы что-то смягчилось, оттаяло и готово было открыться перед ней. Даже от зыбкой надежды в ожидании этого «открытия» у Насти замирало сердце.

Сквозь нахлынувшие воспоминания до нее донеслись унылые и обидные слова:

– Летом две тысячи четвертого года подсудимый Дмитрий Сироткин, воспользовавшись своим положением в доме, сначала изнасиловал, а в дальнейшем склонил к сожительству заведомо несовершеннолетнюю Анастасию Уфимцеву.

Настя словно очнулась от сна. До нее дошло, что эти слова только что бесстрастно пробубнил прокурор, продолжающий излагать присяжным суть обвинения.

«Изнасиловал… Склонил к сожительству». Что имеет в виду этот странный человек с потной лысиной? Как это склонил? Он что, схватил ее за волосы и поставил на колени? Сожительство!.. Какое же гадкое слово. От него за версту несет падалью. «Нет! Так нельзя говорить! Я запрещаю так говорить! – хотела сколько было сил закричать Настя. – Наши отношения развивались не так!» Она, как наивная дурочка, все рассказала на следствии и вскоре пожалела об этом. На улицах стали тыкать в нее пальцем и гадко хихикать вослед, будто ее чистосердечные показания читали по местному радио. Гляди, какие страсти в нашем-то захолустье!

Поначалу они с Димкой упорно делали вид, что между ними ничего нет. Оба словно боялись признаться самим себе, что как раз и произошло чудо! Взрыв! Северное сияние на Валдайской земле! Да какая разница, как это называть?

Настя терпеливо дожидалась, когда объединяющая их тайна перерастет в иное чувство, которое, как она сама себе призналась, лично к ней пришло еще до того самого момента, как все и случилось. При этом она ни капельки не боялась, что вдруг к Диме чувство вообще не придет. Не могло не прийти после того, как неистово и страстно он любил ее тогда. Просто так невозможно играть в любви свою роль…

Насте было еще невдомек, что и не такие роли исполняются в любовных играх в постелях.

В один прекрасный день Настя утратила надежду на взаимность. По крайней мере, так ей казалось. Особенно после очередной попытки уличного «приставания». Какой-то мужчина, судя по едва уловимым деталям, явно не из городских, а скорее всего из соседней резиденции, подошел к ней сзади и потянул за руку:

– Пойдем. Хватит кочевряжиться. Ничего не пожалею. Денег дам. А если откажешь, сто раз потом пожалеешь.

Она вырвалась и убежала. Мужчина даже не предпринял попытки ее удержать. Из чего Настя сделала простой вывод: дядька уверен, что она никуда не денется. Эта мысль, весьма прямолинейная в своей простоте и очевидности, настолько поразила Настю, что мгновенно унизила ее, оскорбила, смешала с грязью намного больше, чем само проявление похоти этого гада. И что, она опять должна все проглотить? Вечером вернулся Дима. Она не вышла к нему, как обычно происходило в последнее время. Это было неспроста. Димка правильно понял посланный ею, по сути, детский сигнал. О том, что ей очень плохо. Совсем плохо.

Настя сразу почувствовала, как он вошел в комнату. Вошел впервые после того ликующего для них обоих дня. Она уже знала наперед, как все будет и чем закончится. Или начнется вновь? Неужели мужчине необходимо обязательно оказаться в постели, чтобы в нем проснулось чувство? Она была готова и не желала ничего анализировать, потому что хотела только его.

Почему-то прокурора и тех, кто пытается сломать им жизнь, ее желание быть любимой совершенно не интересовало. Можно подумать, что право любить и право заниматься любовью надо непременно сверять с какими-то глупыми статьями закона или с перекидным календарем на стене… Ни тогда, в первый раз у следователя, ни теперь никто даже не спрашивает о ее чувствах, эмоциях. Не спрашивает о любви! Ее любви! Не спрашивает, будто эти взрослые люди не люди, будто никогда сами не любили. А все ее чувства, страдания, слова – лишь пустой звук.

Впрочем, нет. Однажды следователь, как ей показалось, выказал сочувствие. Вспомнив об этом, Настя даже в растерянности оглянулась по сторонам, словно интуитивно стараясь проверить, сидит ли тот следователь в зале? К счастью, следователя не было. Или она просто не заметила.

– Ладно, допустим, я понимаю, у вас любовь, – начал он тогда, подбирая слова. – Но неужели ты и твой парень не знали, что в вашем возрасте – особенно девушке в вашем возрасте – надо пользоваться презервативами? Тогда бы и чадо не появилось. И вообще дело не дошло бы до суда. Трахались бы сколько угодно, как кролики. Все в вашем возрасте так поступают. И только идиоты подзалетают. Отвечай! Не для протокола. – Следователю явно было интересно потрепаться на скабрезные темы. При этом он нежно положил ладонь на ее коленку.

– Мы и не знали ничего о каких-то презервативах, – выдавила из себя Настя.

Что говорит этот человек? Какие презервативы? Что он предлагает? Даже если бы они знали, что надо предохраняться, неужели заранее заготовили бы их? Или Димка должен был сразу, как в нем проснулась любовь, сказать ей: «Подожди, милая, я только сбегаю в аптеку»? Следователь попробовал запустить руку выше коленки. Она отодвинулась…

– В отсутствие гражданина Добровольского, к тому времени официального опекуна Уфимцевой, гражданин Сироткин лишил гражданку Уфимцеву девственности, а затем неоднократно в течение продолжительного периода времени поддерживал с ней половые контакты, – как заведенный вещал прокурор.

Неужели у них с Димкой упорно хотят отнять право даже на первое личное чувство – любовь?

…Это были незабываемые дни. Время, наполненное счастьем ожидания новой встречи, нового растворения друг в друге, когда душа невесомо взмывает ввысь от обилия переполнявших их чувств. Радость и грусть сменяют друг друга, словно темные и светлые мазки художника, рисующего многоцветную картину солнечного дня.

Почему эти люди все заодно? Почему хотят отнять любовь? И Владимир Андреевич тоже? Поначалу Добровольский не догадывался, какие страсти кипят в его доме. Сказать, что ему совсем не было дела до детей, над которыми он нежданно-негаданно для самого себя взял опекунство, было бы обидным и совсем уж несправедливым приговором для бывшего офицера. Другое дело, что обременять себя «лишними» знаниями он действительно не позволял. На то были особые причины, о которых Владимир Андреевич никогда и ни при ком не распространялся. Подпадала ли любовная история детей под «лишние и запретные знания» – размышлять ему было недосуг, тем более что об этом он воистину до поры до времени ничего не знал. Ко всему прочему отставного офицера практически крайне редко можно было застать дома. Это – мало кому понятная работа пенсионера в резиденции президента. Это – странные отлучки из города…

Иногда ему звонили – один и тот же мужской голос. Владимир Андреевич бывал сильно недоволен, когда Дима или Настя брали трубку. Со временем, устав бороться с подобными случайностями, он вообще отключил стационарный телефон и полностью перешел на мобильный. Впрочем, Добровольский понимал, что, отключив телефон, нельзя отстраниться от мира. Поэтому ощущение скрытой тревоги подспудно никогда не покидало его. В мире, который со временем стал его привычной средой обитания, все было очень и очень зыбко.

Его тревоги и сомнения, увы, исходили исключительно от детей, или, если выразиться точнее, от всего того, что было с ними связано. Причем мотивация того, что с некоторых пор он оказался за них в ответе, на самом деле находилась чуть ли не на последнем месте. Вот если бы знать ему, перед кем он за них в ответе, может, Добровольскому стало бы несколько легче.

Случайно родившаяся детская любовь пришлась ему, разумеется, не по душе. Какая еще любовь у малых детей? А кем еще он должен был считать своих подопечных? Неужели Ромео и Джульетты могут быть и в наше время? Тем более буквально у него под боком. Свихнуться можно!

Первые дни суда Добровольский просидел, словно в прострации, тупо уставившись в пол. Стыдно ли ему было? И за что стыдно, если все же было стыдно? События, которые предшествовали суду с того самого дня, когда он привез в дом сначала Диму, а затем и Настю, он пережил довольно легко. Но когда начался суд на виду у всего города, интуиция упорно подсказывала ему, что просто так отвертеться вряд ли удастся. Поначалу Владимир Андреевич еще лелеял надежду, что его как свидетеля судья сразу же попросит из зала. Так, по крайней мере, происходило в фильмах, которые он видел. Но этот сладостно ожидаемый момент никак не наступал. Его намеренно оставили в зале. Поэтому ничего не оставалось делать, как слушать и вспоминать…

Однажды Настя рассказала ему странную историю о том, что к ней на улице в очередной раз прилип какой-то немолодой мужчина.

– Что значит – «в очередной раз»? – спросил опекун, догадываясь, какой ответ его ждет.

– Просто я не хотела вас огорчать, – призналась Настя. – Он приставал ко мне и раньше…

Добровольский не знал, как реагировать на новые подробности. В описании человека, который преследовал девчонку, ему смутно угадывался кто-то знакомый. Но он упорно предательски гнал от себя эту мысль, заставляя Настю вспоминать детали.

– И что тебе говорил этот человек? Угрожал?

– Я не знаю, как угрожают. Поэтому я могу ошибиться. Наверное, угрожал. «Запомни, милашка, со мной так не обращаются, – прошипел он как змея, когда я оттолкнула его руку. – Передо мной мужики по струнке стоят, а бабы дерутся за право меня ублажать. Тебе ясно? Подумай хорошо, купаться будешь в роскоши. А нет, ох как сильно об этом пожалеешь!..» Эти слова можно считать угрозой? – спросила Настя, пригвоздив своим детским вопросом Добровольского к спинке дивана.

Он трусливо ушел от ответа, пообещав, что разыщет обидчика.

Настю это обещание ничуть не успокоило. Скорее, она разволновалась еще больше. Но совсем не потому, что угрозы незнакомца ее напугали. В первый раз было даже страшнее. Просто она заметила, что стоило незнакомцу появиться на горизонте, как что-то вновь круто поворачивалось в ее жизни. Но теперь Настя не хотела никаких перемен. Теперь ей было что терять.

– …В две тысячи пятом году Анастасия Уфимцева тайно родила дочь. Дмитрий Сироткин к своей чести не отрицает этого факта. Я имею в виду, что отцом ребенка является он. Ни для кого не секрет, что иные молодые люди, совершив подобного рода совращение малолетней, отказываются признавать свое отцовство. Я лично участвовал в подобных процессах, – добавил Гришайло, обращаясь больше к присяжным, чем к судье. – Но я задаюсь вопросом: как повел себя во всей этой истории опекун, гражданин Добровольский, о котором я уже кое-что рассказал несколько выше?

Владимир Андреевич вновь услышал, что говорят о нем.

– Гражданин Добровольский поначалу не был осведомлен о беременности Уфимцевой, во что можно поверить, учитывая ряд обстоятельств. Но так или иначе, позже он лично принимал участие в том, чтобы скрыть сам факт рождения малютки. И это вопреки заявлению Сироткина, что он официально требует признать себя законным отцом ребенка.

– Что двигало этим гражданином, суду еще, видимо, предстоит разобраться. Возможно даже не в рамках данного судебного процесса. – Председатель суда Зуева позволила себе прервать затянувшееся выступление обвинителя и решительно предложила перенести его на следующее заседание. – Обвинение не возражает? – спросила она. – Виталий Титович, я к вам обращаюсь?

– Если вы намекаете на то, устал я или нет, то замечу, что я бодр как никогда. Но, ваша честь, уважаемая публика, наверное, иного мнения. Так что я слушаюсь и всецело повинуюсь. Только позвольте еще пять минут. Так сказать, поставить логическую точку. Вы все слышали, уважаемые товарищи, что буквально пару минут назад, говоря про подсудимого и его похвальное желание признать себя отцом ребенка, я употребил слова «к его чести». Но сейчас мы его судим не за отсутствие чести, а по уголовной статье Уголовного кодекса. Изнасилование и честь несовместимы. Поэтому я прошу исключить мою неосторожную фразу из протокола, а присяжным заседателям не принимать ее во внимание. В конце концов, возможно, подсудимый Сироткин, признавая свое отцовство, априори хотел заполучить себе индульгенцию перед будущим судом.

– Возражаю. Подобное предположение ничем не подкреплено, – с места подала реплику адвокат Черняк.

– Принимается, – согласилась Зуева.

Однако Гришайло как ни в чем не бывало продолжал. Крючок для присяжных он уже забросил.

– Возможно, подсудимый надеялся на свой достаточно юный возраст? Что его собственное несовершеннолетие спасет его? Возможно, он также надеялся, что недоказанность фактов насилия или сексуальных извращений с его стороны убережет его от суда? Святая наивность… Предвижу, здесь завтра-послезавтра наверняка будут много разглагольствовать о любви двух сердец. Ничего не имею против. Но заранее хочу напомнить – в УК нет такой статьи. Есть – изнасилование! И еще одно обстоятельство: кого изнасиловал Сироткин. Отвечу. Он изнасиловал юную девушку, чье физическое состояние, точнее, умственное развитие не позволяло ей адекватно воспринимать происходящее. А это, как говорится, чревато в большей степени. На этом позвольте мне сегодня закончить, господа.

У судьи Зуевой создалось впечатление, что свой последний пассаж Гришайло специально произнес под занавес. Чтобы не дискутировать. Хотя о чем дискутировать, она, признаться, не поняла. И судя по виду адвоката Черняк, та тоже оказалась не в теме. В материалах дела действительно ни о каком неадекватном состоянии пострадавшей не было и речи.

Присяжные начали потихоньку покидать зал. Только Настя и Добровольский продолжали сидеть на своих местах как околдованные. «Неужели любить друг друга – преступление?» – думала девушка. Эта мысль, как кувалда, бьет в голове. Изнасилование, сексуальные извращения… Эти люди разве ничего не понимают? Неужели они никогда не любили? Или любили не так, как они? Когда, с трудом дождавшись момента, они устремлялись друг к другу, а потом, не в силах остановиться, ласкали любимого, погружаясь в новое измерение. О ребенке они и вовсе не думали, хотя что плохого в том, если на свет появляется маленькое существо? Столько кругом больных, ущербных, влачащих жалкое существование, почему-то до них никому нет дела? Пока они сами жили по разным детским домам, всеми брошенные и забытые, никого их судьба не волновала. А теперь, когда понастоящему счастливы, какие-то чужие и незнакомые люди судят их. «Почему они позволяют себе говорить, о чем хотят, но ни разу не сказали главного – о том, что я выстрадала свою любовь!» – хотела крикнуть Настя вдогонку прокурору, судье, присяжным.

…Она страшно растерялась, когда впервые почувствовала, что с ней что-то не так. Что ей плохо. Ее постоянно тошнило, выворачивало наизнанку. Странно. У нее ведь никогда ничего не болело. Одно хорошо, что в эти дни, впрочем, как почти всегда, домочадцев не было. Настя справедливо решила, что это даже к лучшему. Все пройдет, и никто не заметит ее недомогания. Но все повторилось на следующий день, через день. Потом все опять прошло, но ненадолго. И так до тех пор, пока Настя не почувствовала, как под сердцем у нее осторожно и даже деликатно дает о себе знать живое существо, плоть и кровь ее и любимого человека. Странное чувство. Оказаться беременной, да еще и в ее ситуации? Другие женщины наверняка гордятся, к ним все подчеркнуто внимательны. Но все это не для нее. Вряд ли ее ребенок мог вызвать всеобщую любовь окружающих. Они и так смотрят на нее как на инопланетянку. А школа? Что она скажет в школе, как объяснит? Хорошо еще все привыкли, что она носит просторную одежду. Так что долго никто ничего не заметит. А там летние каникулы. Что-нибудь придумается… Димке тоже надо сказать. Он же скоро станет папой!

Глава 5

Сновидения

Сидеть весь день на сцене Дома культуры за грубой, сваренной на скорую руку решеткой было мерзко и унизительно. Дима напоминал молодого волка, гордого, полного сил и энергии, которого загнали в клетку и, словно в зоопарке, выставляют напоказ всем желающим. А те, осмелев, со злорадным любопытством его разглядывают, тычут пальцем: вот он хищник, злодей, коварный и дерзкий, еще не усмиренный, но уже не опасный. Ну и пусть. Сейчас над ним можно измываться как угодно, дразнить, строить рожи, потому что ему не перегрызть толстых прутьев, не вырваться из камеры, чтобы расквитаться за свое унижение и беспомощность.

Димка и представить себе не мог, когда его впервые вызвали в прокуратуру для дачи показаний, что его попытаются засудить. Ни в каком кошмарном сне он не мог себе представить ни решетку, ни саму сцену Дома культуры, и, уж конечно, жадных до зрелищ чужих людей, которых он видел на площади всякий раз, когда его доставляли и увозили с суда. Ему все еще казалось, что он, Дима Сироткин, участвует в каком-то спектакле, который устроили эти гады.

Мог ли он подумать, что все так плохо обернется? Эта пропахшая мочой камера, куда его засунули. Эта почти ритуальная процедура, когда его утром с охраной везут на суд, а потом, как никому не нужную куклу, возвращают обратно, в «одиночку». Даже с Настей не дают перекинуться словом. Даже прикоснуться к ней не дают!

В ушах до сих пор стоял неизвестно откуда прорезавшийся у нее, такой зажатой пацанки, почти что бабий возглас:

– Дима! Ты не думай, я с тобой. Они не могут нам помешать. Ты понимаешь?! Он уже стучится…

Дима не совсем ее понял и попытался переспросить. Но вопрос так и остался без ответа. Его уже совсем недружелюбно волокли к внутренней двери.

Гады – они и есть гады…

Юноша невольно протянул Насте руку, будто перед ним была не грязно-зеленая стена одиночной камеры, а все та же наскоро сваренная решетка, за пределами которой только она. Дальше зал со старыми сломанными деревянными стульями. А за залом этот ненавистный ему город с заболоченным холодным озером.

Он снова вспомнил этих мерзких присяжных, которые во все глаза пялились на него с нездоровым местечковым интересом. Он ненавидел их всех сразу. Стоит завидеть его, истерзанного, загнанного в угол, они торжествуют, пытаясь прикрыть собственную порочность, а заодно утолить скуку, царящую в этой провинциальной глуши. Он ненавидел и судью с прокурором, и адвокатшу, которые, сознавая свое всесилие, весь день корчили из себя служителей закона. А на деле все готовы были любого втоптать в грязь, предварительно вывернув наизнанку всю его жизнь и судьбу. Адвокатшу он ненавидел даже больше других. Кто разрешил ей без спроса упрямо лезть к нему в душу, пытаясь отыскать в ней именно те струны, на которых затем сыграть понятную всем мелодию о снисхождении?

Клетка…

Сначала ему казалось, что именно она, как по живому, разорвала связь с миром, убедительно обозначив его жалкое место в нем. Как пробиться сквозь толстые прутья, как объяснить? Он никак не мог понять, почему его поместили в клетку. Он не собирается никуда бежать, набрасываться на людей, грызть им горло. Он хочет только, чтобы от него отстали. И конечно же выслушали. Ведь как только его наконец выслушают, все сразу всё поймут. Всё проще простого, это же совершенно очевидно. Разве преступно желание любить, дышать полной грудью, испытывать влечение и нежность? Разве это преступление – заботиться о близком человеке, оберегать его, хранить ему верность? Что он сделал не так?

Дима был до глубины души потрясен, когда его наивные романтические надежды – ведь люди же вокруг, а не звери! – бесследно растворились в ледяном равнодушии суда. Никто даже не попытался его понять. Даже те, кто хорошо его знал. Ни Владимир Андреевич, ни его первый работодатель Корниенко, на кого он подсознательно рассчитывал, не рискнули мужественно встать на его защиту. Только Настя с ним. Но будь их воля, и ее бы засудили. Упаси бог! Какой из нее борец? Ее тут же смыло бы, унесло, завертело в мутном водовороте словесной трескотни…

В дверях камеры заскрипел засов, открылось небольшое окошко. В проеме мелькнуло равнодушное лицо сержанта. Димка иногда встречал его в городе с какой-то размалеванной девицей. Может, жена?

Сержант равнодушно взглянул на него и открыл дверь в камеру.

– Принимай пайку, пацан.

– Не хочется, – устало отозвался он с топчана.

– Как знаешь. Только когда захочешь жрать, твоя девчонка не поднесет. Да и у нас тут не ресторан. – Сержант уже было стал закрывать дверь, как, словно о чем-то вспомнив, вернулся назад. – У нас тут пацаны говорят, что твоя девчонка совсем не недотрога. Нашел себе подругу. Теперь еще и срок получишь.

Он хотел добавить еще что-то, наверняка такое же гадкое, но Димка мощным ударом сбоку подрубил сержанту колени. Его голова задергалась, как поплавок в проруби, а потом он, издав еле слышный звук, стал заваливаться на цементный пол к Димкиным ногам.

– Не сметь клеветать на Настю!

В этот же вечер, когда из отделения милиции «отлучился» даже дежурный, Димку крепко били сразу несколько человек. Сержант истово работал резиновой дубинкой, остальные трое били тем, что прихватили с собой.

Каждый из этой троицы надолго запомнил всю тяжесть могучих ударов этого не по годам крепкого мальчишки, которые обрушились на них позапрошлым летом. Когда он отдубасил их за попытку «поковыряться» у озера с девчонкой Настей. Теперь, в камере, под руководством сержанта они возвращали старый должок.

Глубокой ночью, очнувшись после побоев, Димка понял, что лежит на холодном полу промокший до нитки. Как ни странно, вслед за этим к нему пришла не боль избитого тела, не жажда, от которой можно было сойти с ума, ни даже очередной за минувшие сутки приступ нестерпимого унижения. Впервые в жизни он почувствовал себя взрослым.

В какое-то мгновение он опять, похоже, провалился в беспамятство. Ему вновь привиделась решетка, за которой он просидел весь день. В конце концов, действительно дело вовсе не в решетке – этом дневном символе его несвободы. Эта грубая ржавая решетка ничего и никого не делит и не разрывает. Она лишь вызывающе лживо фиксирует непреложный факт того, что прежде, возможно, он и жил в клетке, плотно отгороженный от мстительно-завистливых людишек. Но просто не замечал этого. Или все не так? Это они живут в одной большой зловонной клетке, готовые из зависти грызть друг друга, задавленные собственной несостоятельностью и бытовой неустроенностью?

Даже в детском доме, с его полуказарменной атмосферой, он был в тысячу раз свободнее, чем те, которые сегодня дышат с ним одним воздухом валдайского заповедника. Так кто же он сегодня? Волчонок, лишившийся свободы? Но свобода, что ни говори, необходима не только ему одному. В природе может и так, где волк – всего лишь божья тварь, как и все другие, обитающие вокруг и живущие по ее законам. Но и при этом волк любит, он охраняет семью. Чем сильнее зверь, тем преданней хранит он ей верность.

Но если вырвать волка из его среды, посадить в клетку и судить иным законом, который, скажем, придумали овцы, он же не станет мириться с этим, он сразу вспомнит, что он хищник. И тогда не жди от него пощады. Так и человек, хотя никакой он не волк и не хищник. Ему тоже дано любить, и его любовь неподсудна и неподвластна надуманным законам. Даже свою несвободу человек научился использовать себе во благо. Несвобода помогает ему мыслить… А что уж говорить тогда о любви?!

Избитый, униженный Димка Сироткин, потерявший, казалось, все силы, в бреду своих сновидений вновь рвался за решетку на сцене Дома культуры, чтобы, наконец, хоть что-то доказать. Пожалуй, еще никогда в своей не очень-то длинной жизни он так свободно и счастливо не думал, как на топчане в следственном изоляторе. Как это так? «Изнасилование»? Как они могут это доказать? Это там, у озера, парни пытались изнасиловать Настю. Это он, значит, потом все время совращал свою жену? Он совращал, а она, чудачка, подарила ему взамен не только свою любовь, но и дочь?! И вся их вина в том, что они, видите ли, оказались в постели не вовремя? Не во-вре-мя…

С ума сойти можно.

Только кто вправе определять, когда можно любви поселиться в их сердцах? Устанавливать сроки и нормы? Любовь, как и свобода, – божий дар. Она либо есть, либо ее нет. И при чем тут карающий закон? Он, этот закон, защищает только человечество. Поэтому он изначально чужд любви. Он сух и бесстрастен. Он, собственно, и должен быть таким, пока не становится инструментом в чьих-то руках. Но судят-то, в конце концов, люди, а не закон! Однако что делать, если эти беспристрастные заседатели сами заперты в клетке и даже не пытаются из нее вырваться? Откуда они вообще свалились на его голову? Стоп! Тут как раз ему некого винить, кроме самого себя. Это он настоял на том, о чем понятия не имел. Да, видел суды присяжных в кино. Видел, как они спасают людей. Но чтобы самому?! Нет, конечно. Это все Владимир Андреевич, его опекун, в последний момент шепнул на ухо, чтобы Димка настоял на суде присяжных. Зачем? Почему?

Когда его нынешний опекун Владимир Андреевич Добровольский неожиданно появился в детском доме, Димка не испытал ни радости, ни удивления.

Это было будто только вчера.

Шел урок математики. Дверь распахнулась. Перед доской выросла коренастая, вся какая-то замшелая фигура директора детдома в сопровождении высокого подтянутого офицера.

– Здравствуй, Сироткин Дима! Подойди к доске, – требовательно произнес директор.

Дима похолодел, силясь припомнить, что же он такое натворил.

– Вот он, Сироткин. – Увидев, что мальчишка не сдвинулся с места, директор указал рукой гостю, а затем вопросительно взглянул на математичку: – Что скажете?

Не поняв, что ей надо говорить, математичка от волнения промолчала. Потом выдавила:

– У нас урок… алгебры, проходим квадратные уравнения…

– Да я не об этом. О Сироткине что скажете?

– Сироткин уравнение решил… Не списывал… – с готовностью и надеждой сообщила училка. – Позвать к доске?

– Не надо к доске, поверим вам на слово, – успокоил ее директор, чем поверг математичку в еще большую растерянность. – Сироткин, прошу ко мне в кабинет!

Директор с гостем вышли первыми, а Димка обреченно поплелся за ними, провожаемый мертвой тишиной класса.

В кабинете его ожидал сюрприз.

– Это Владимир Андреевич Добровольский. Подполковник, – подчеркнуто уважительно произнес Гаврила Степанович, как будто раньше ему никогда не приходилось сталкиваться с живым офицером. – Знакомься, Сироткин.

– Подполковник в отставке, – сухо уточнил военный, протягивая Димке руку.

– Присаживайтесь, Владимир Андреевич. Признаться, я не очень понимаю ваше решение, но, как говорится, каждый сам себе и кум, и сват.

Димка насторожился. Кажется, его ожидает чтото новенькое. Вдруг зачислят воспитанником в суворовское училище? Дисциплина там, правда, строже, чем здесь. Об этом все говорят. Но зато можно будет щеголять в форме. Уж лучше, чем в детдоме.

Тем временем цепким взглядом бывшего артиллериста Добровольский внимательно вглядывался в лицо мальчика, будто старался обнаружить в нем знакомые черты.

– Решение, по-моему, вполне естественное, – произнес он задумчиво. – Людям очень тяжело. Вроде здесь мир и благодать, а в другом месте – война, конфликты. Даже здесь, у вас под боком. Никак не поделят матушку-Россию. Истерзали всю вдоль и поперек. Насмотрелся я и на брошенные дома, и на разлученные семьи, беспризорных детей… Мы-то, военные, свой долг выполняем. Да попробуй объясни!.. Все равно во всем обвинят нас.

«К чему весь этот треп? – мельком подумал Димка. – Какие, к черту, войны?»

– Вот и решил я, грешник, на старости лет совесть свою успокоить, – продолжал Добровольский в надежде, что его поймут.

– Дело, конечно, святое, благородное. Однако очень непростое. Проблем и так у всех хватает. А дети, да еще в таком трудном возрасте… Вы себе даже не представляете! – пояснил директор детдома.

Он знал, что говорил.

– Очень хорошо я все представляю, – твердо остановил его офицер. – Ты сам-то как? – обратился он к Димке, стреляющему любопытными глазами то в него, то в директора. – Будешь со мной жить?

– В каком смысле?

Димка стал понимать, что мимо суворовского училища он уже пролетел.

– В самом прямом. Жить в моем доме. Я одинок, зарабатываю. На жизнь, словом, хватает. Я буду помогать тебе. Ты – мне…

Несмотря на то что при этих словах в голосе Добровольского куда-то испарилась твердость, с которой он минуту назад спросил Димку: «Ты как?», парнишка, не раздумывая, согласился.

– Отчего же не пожить.

Было бы сильным преувеличением сказать, что Добровольский безоговорочно понравился Димке. Однако как парень с головой, прочитавший к своим четырнадцати годам практически все книги в детдомовской библиотеке, он понял, что у него появился неплохой шанс. Жизнь уже научила его, что сахарная кость просто так с неба не падает – ни в суп, ни в борщ. И вправду, почему не рискнуть? Что он теряет? Не получится – все можно вернуть назад. Почему же не проверить новоявленного добродетеля на вшивость?

– А вы знаете, товарищ подполковник, что наш директор прав, говоря, что мы, детдомовцы, не подарок? – неожиданно для взрослых мужчин спросил Димка.

Директор едва не крякнул от удивления. Но тут же успокоился, увидев, что на Добровольского слова парнишки не произвели никакого впечатления.

– Что ж, тогда прямо сейчас и собирайся. На сборы полчаса, – четко, по-военному, скомандовал отставник. – А я пока бумаги подпишу.

Добровольский угадал тон, который должен был понравиться мальчишке.

– Извините меня, конечно. Но у нас так дела не делаются. Все это не так просто, – вдруг попробовал запротестовать директор. – Мы отвечаем за каждого воспитанника головой. Нужны…

– Я осведомлен о том, что нужно для оформления опекунства. Все необходимые документы у меня с собой. Вопрос о вашем воспитаннике Дмитрии Сироткине согласован во всех инстанциях. А ты чего дожидаешься? – повысил он голос на открывшего в растерянности рот Димку. – У тебя уже не полчаса на сборы, Дмитрий, а всего лишь двадцать восемь минут! Поторапливайся.

Мальчишка стрелой понесся в спальный корпус за своими нехитрыми пожитками. Душа ликовала – неужели вот она, наконец новая жизнь?! Ну и что с того, что он строгий? Зато не юлит и не темнит. Вон как сразу отрубил: если согласен – дуй собирать вещички!

Жаль, ребята все на уроках. Не получится посмотреть, как они с ума сойдут от удивления. Еще бы, его, Димку Сироткина, забирает к себе в дом не какой-нибудь аптекарь, а офицер, подполковник! И ничего, что подполковник в отставке, все равно здорово! Даже те ребята, у кого уже есть родители, теперь могут ему завидовать.

Обычно внимательный к мелочам, Димка, оглушенный нежданно случившейся радостью, абсолютно пропустил тот факт, что Добровольский документы на опекунство выправил заранее, даже не видя его, Димку.

Зато директор такую «мелочь» заметил. Более того, был сражен этим обстоятельством наповал. Такого поворота событий за четверть века в детдоме с ним не было еще ни разу.

Когда Добровольский и Сироткин уехали на вокзал, чтобы поспеть к московскому поезду, бдительный директор стал сочинять заявление в милицию, где описал все свои сомнения и просил проверить факты. Уже заканчивая бумагу, Гаврила Степанович вдруг подумал о том, что ранее ему в голову просто не приходило. А что, если этот офицер – отец мальчишке? Просто пока виду не подает. Тогда все срастается. Но если и это всего лишь досужие бредни, тогда остается одно: Добровольский действует по поручению какого-то серьезного покровителя. Вот тот тогда уж точно отец Димке. Вынув уже было спрятанное в конверт письмо, он добавил в него свои соображения и с чувством исполненного долга пошел на кухню снимать перед обедом пробу.

В поезде Добровольский большей частью молчал.

Помалкивал и Димка, время от времени искоса бросая робкие взгляды на нового персонажа в своей жизни. Под монотонный стук колес Димка предавался воспоминаниям. Он вспоминал о сущих пустяках, но тем не менее милых и приятных. Потом, увлекшись, начинал гадать о будущем. Мечты уносили его куда-то уж слишком далеко, и тогда, пугаясь, чтобы не сглазить, он резко и даже несколько жестко рвал их, как рвал паутину в лопухах на дальнем дворе детдома, куда часто убегал, чтобы побыть в одиночестве. Прощай, детдом, к тебе возврата нет!

Хорошо, что Добровольский не лезет к нему с объятиями, давая побыть наедине с самим собой. Ведь уметь молчать вдвоем порой гораздо приятней и важнее, чем развлекать или смеяться, когда ни того ни другого делать не хочется. В молчании прошло, наверное, больше часа. Опекун первым нарушил тишину в купе.

– Есть будешь? – равнодушно, будто говорит не с ребенком, которого только что взял под свою опеку, а с сослуживцем, спросил он.

– Хорошо бы, – без какого-либо кривляния признался мальчишка. – А то мы ведь уехали перед самым обедом. У нас, в детдоме, с режимом строго. Что прозевал, не вернешь.

– Извини, я этого не учел.

Голос Добровольского чуть потеплел. Тоже мне, опекун…

– А хочешь, пойдем в вагон-ресторан?

– А можно? Там, я слышал, дорого. Даже дороже, чем в городе. Другого-то ресторана в поезде нет.

«Парнишка смышленый, – подумал опекун. – Хотя чему удивляться, если и вправду он из той семьи». Но углубляться в щекотливую тему он себе не позволил. В его с годами огрубевшей душе и так все было излишне запутано.

– Не дрейфь. Иногда и ресторан себе можно позволить. Позволим?

– Позволим, – согласился Димка.

Владимир Андреевич сам не был в вагонном ресторане почти со времен войны в Приднестровье. Что теперь вспоминать?! Конечно, прав парень, это не одно и то же в сравнении с городскими ресторанами. В поезде своя жизнь, даже забулдыги здесь другие. Не говоря уж о ценах.

Как назло ни одного свободного столика в ресторане не оказалось. Оставалось лишь попросить разрешения к кому-то присоседиться.

– К вам можно присоединиться двоим мужчинам? – спросил Владимир Андреевич средних лет парочку, которая, как показалось ему, уже завершала трапезу.

– Почему же нельзя? – ответила женщина. – Дорога. В дороге все возможно.

– Вот тебе, Дмитрий, меню. Изучай и заказывай. А я уж по памяти. Интересно, не ошибусь ли? – улыбнулся Добровольский.

Соседи за столом понимающе закивали. Из дальнего конца вагона он пальцем поманил официантку.

– Значит, так. Мне яйцо под майонезом. Солянку мясную. Бифштекс с яйцом и бутылку «Славянской».

– У нас только «Аква Минерале», – не поднимая головы от мятого блокнотика, деловито сообщила официантка.

– Стало быть, все остальное в наличии имеется?

– Гражданин, вы о чем? Меню, что ли, не видели?

Добровольский рассмеялся, но тут же успокоил ничего не понимающую служительницу общепита.

– Да нет, все в порядке.

– А что молодому человеку? Кухня уже закрывается.

Растерявшись от обилия блюд, Дима так ничего и не смог выбрать.

– Мне то же самое, только вместо минералки лучше компот.

– Компота нет. Могу предложить сок.

– Весь в отца, – заметила соседка за столом, – даже вкусы одинаковы.

Зардевшись от удовольствия, Димка с надеждой посмотрел на опекуна. Но тот почему-то отвернулся. Это не ускользнуло от Димки, который по-своему воспринял реакцию Добровольского на безобидную похвалу соседей по столику.

Он даже не заметил за ужином, что ел. Аппетит и хорошее настроение улетучились, словно и не было. Вернувшись в купе, Димка втиснулся в угол у окна и окончательно ушел в себя.

Утром, как бы между прочим, Владимир Андреевич признался парнишке, что выбрал он его, конечно, не из жалости, а только потому, что ему нужен близкий человек и надежный помощник. Словом, сын. Именно тогда Добровольский впервые употребил слово «сын».

Тоже мне, «сын»… На суде как рыба набрал воды в рот. Хоть бы словом защитил. Дождешься… Не его, так хотя бы Настю защитил. Она же совсем девчонка, нуждается в защите как никто другой.

Мысль о Насте вырвала его из плена теперь уже достаточно далеких сновидений. О своем последнем дне в детдоме, об обиде, которую он затаил на опекуна в вагоне-ресторане поезда и которая вспыхнула с новой силой в ходе следствия в первый же день суда. Который теперь час? Еще ночь или почти утро? В камере не было даже щелочки, мало-мальски напоминающей окно. Она вообще больше походила на кладовку, которую переоборудовали в камеру специально для него. Боль от ночных побоев, увы, покинула его лишь на время. Стоило Димке очнуться и неосторожно пошевелиться на топчане, как она вернулась с новой силой.

Невыносимо хотелось пить.

Он еле сполз с топчана и по стеночке поплелся к двери. Будь что будет, но пусть дадут воды. А потом хоть убьют.

Димка постучал в дверь, но не услышал ни малейшего звука. Словно уши были заткнуты ватой. Он стал стучать ногой, подумав, что получится сильнее. Но на стук, если он вообще куда-то разносился, вновь никто не спешил. «Наверное, все-таки еще ночь, а охранник где-нибудь сладко спит», – предположил он. Доковыляв до топчана, Сироткин в изнеможении вновь повалился на него. Надо думать о чем-то приятном, решил он, а то эта жажда убьет.

Он попытался представить стакан, до краев наполненный водой, но это никак не получалось. Только Настя легко, словно это была не Настя, а дуновение ветерка с озера, приходила в его видения по первому же зову.

Уже довольно давно Дима украдкой стал засматриваться на девушек, на их стройные ноги, сильные ягодицы, которые во время движения упруго подрагивали. Так хотелось хоть разок да назначить свидание какой-нибудь девчонке! Останавливало лишь одно: кто же из них согласится пойти с ним, жалким детдомовцем, да еще сопляком? Несмотря на свой совсем юный возраст, Настя была похожа на них. Как же он, дурак, мог так долго ее не замечать? Нет, сейчас он просто обманывает сам себя. Поначалу Настя вообще не вписывалась в его представление о женщинах.

Он вспомнил, как впервые она с Владимиром Андреевичем пришла в их дом, как дико и беспомощно озиралась по сторонам. Настя казалась неприметной, затюканной девочкой, которая к тому же не изъявила никакой охоты с ним заговорить и подружиться. Да и одета она была убого, не то что девчонки в Ставрополе.

И зачем только Добровольский ее подобрал? Что, не мог найти лучше? Какой же он был тогда идиот! И как же глубоко заблуждался относительно нее, да и себя самого! А может, хорошо, что заблуждался? Не было бы этого непонятного суда. Не было бы унизительных железных решеток. Не было побоев, наконец. Но что-то бы осталось? Да ничего! Ничего. Пустота. Серая, унылая жизнь за решеткой в череде таких же серых, унылых дней… Нет, он ни о чем сейчас не сожалеет! Ему только жаль Настю. Она его не предала, не бросила, осталась с ним до конца. Хотя и ее уже заклевали, такую юную, беспомощную, с их крошечной дочкой на руках.

После того как тогда, у озера, Диму внезапно словно ошпарило кипятком и он открыл для себя, какая Настя на самом деле, он еще долго пытался противиться зреющему в нем чувству. С ней был попрежнему сдержан, старался лишний раз не сталкиваться, потому что ощущал, какую пылкую энергию невольно пробудил в ней самой. Он еще просто не сознавал, что невозможно перехитрить собственную натуру и что их обоюдная закипающая страсть в какойто момент все равно захлестнет, переполнит обоих и прорвется, как вулкан, выплеснувший из сопла обжигающую лаву.

Как-то за завтраком, встретившись с Настей взглядом, он настолько потерял самообладание, что неуклюже опрокинул стакан с водой. Догадалась ли она, он не знал. Наверное, догадалась. Во всяком случае, кротко улыбнулась и стала вытирать разлившуюся жидкость.

Когда ее рука коснулась залитых водой брюк, он резко оттолкнул ее и выскочил из-за стола.

– Не надо! Я сам! – закричал он и поразился тому, что не узнал своего голоса. Как же тогда ему хотелось до боли сжать коленями эту мягкую, ласковую руку и не отпускать ее.

Владимир Андреевич не замечал или не желал замечать того, что происходит с его подопечными. Он был невозмутим, как обычно, и, казалось, уже ничто не заставит его изменить привычный уклад жизни. Дима облегченно вздыхал, если он оставался дома, но это случалось не так часто. В остальное время юноше приходилось в одиночку бороться с нахлынувшими эмоциями, обреченно ожидая развязки.

Как всегда в подобных случаях, она наступила, когда меньше всего ее ожидаешь.

Казалось, Дима обрел утраченное равновесие, сутками пропадал на рыбалке со взрослыми мужиками, не испытывавшими недостатка в деньгах, а следовательно, и в том, что можно за них беспрепятственно получить. Симпатичный юноша располагал к себе, и они охотно таскали его за собой, не ограничиваясь ловлей никому не нужной рыбы. Рыбалка была лишь ритуалом, частью времяпрепровождения наряду с баней, застольем, женщинами…

Ну и, конечно, женщины! Обилие женщин – порочных, доступных, необходимых для самоутверждения и грубой мужской силы. Чаще всего гости привозили женщин с собой, чтобы не связываться с патриархальными местными простушками, за которыми надо было часами ухаживать.

– Ты чего там жмешься, парень? Хочешь попробовать? – как-то задорно спросил Диму во время очередной гулянки молодой отдыхающий.

Он уже пару раз отлучался, прихватив с собой сразу двух, будто сошедших с обложки модного журнала дам, и всякий раз возвращался умиротворенный, затихая на время в большом и уютном кресле.

Слегка утратившие глянцевый лоск от только что добросовестно выполненной работы дамы по-своему поняли реплику босса и вновь беззастенчиво принялись стягивать с себя лишние детали туалета.

– Давай дерзай, парень! Сисек и писек на всех хватит, – пошутил парень, заметив, что Дима смущенно остался в уголке, старясь не привлекать внимания. – Правильно я говорю, Танюша?

Он смачно шлепнул одну из девиц по полуголой атласной попке. Та подняла голову и с обезоруживающим интересом посмотрела на Диму затуманенным возбужденным взглядом. Посмотрела так, что у него заныло ниже пупка.

– Глянь-ка, Танюша, какой свежий юноша! Угости его как следует. Все оплачено, – не унимался бизнесмен.

– И вправду, мальчик хорош! Настолько хорош, что можно влюбиться. Я бы его сняла и без денег. Надо же иногда делать себе подарки.

– Но-но! Ты это брось, без денег… Я уже ревную, – наигранно надул губы парень. – Ну да ладно! Благословляю. Только чтобы отработать на полную катушку. Смотри у меня!

– Не надо меня уговаривать, и так уже вся горю. Красавчик! Пойдем, что ли?

Девушка по имени Танюша грациозно встала, откинула волосы и, покачивая стройными, едва прикрытыми бедрами, направилась в его сторону.

У Димы онемели ноги. Он никогда не видал таких роскошных женщин. Сначала она долго смотрела ему в глаза, словно завораживая взглядом, затем задрала ему футболку и, едва касаясь, ласково провела рукой по груди и животу. Уловив нервную дрожь, она пробормотала что-то невнятное и потащила за собой.

– Ну, погоди, не растрать себя раньше времени. Я хочу тебя…

Дима, как в тумане, поплелся за женщиной, до краев переполняясь незнакомой мучительной истомой. Танюша затащила его в шикарно обставленный номер, в углу которого красовалась широкая кровать, жадно прижала к своему соблазнительному пышному телу, ловким движением просунула руку в штаны. И тут же завопила от злости…

Он забился в ее руках, как пойманная птица, пока в изнеможении не выстрелил наружу, а уж потом, словно сорвавшись с обрыва, упал в какую-то пропасть…

– Ну что ж ты? Мы так не договаривались! – с искренней досадой и сожалением завизжала его спутница. Но тут же сдержала свой натиск. – Ничего, ты у меня совсем молоденький. Сейчас все исправим. Раздевайся и ложись на кровать.

Но Димке уже ничего не хотелось. Он растерянно смотрел на застывшую в непристойной позе женщину. Теперь она уже и не казалась ему соблазнительной. Следы расплывшейся косметики, хищный рот с густо намазанными губами, мерзкий винный перегар, смешанный с тяжелым ароматом духов…

Его охватило чувство брезгливости. Разом пропало всяческое желание к ней притрагиваться. Димка медленно отстранился, выскочил из комнаты и кинулся на улицу, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха. На душе было гадко и противно.

Глубокая ночь равнодушно висела над опостылевшим городом и рекой, не обещая скорого рассвета. В голове шумело. Из раскрытых окон доносились хриплые голоса и звуки угасающей гульбы.

Он почему-то подумал о Насте, представив ее со стороны, отстраненно и цинично. После приобретенного жалкого опыта волновавшие его чувства и порывы показались вдруг наивными и смешными. Оказывается, все очень банально и просто. Его смятение – всего лишь дикий, первобытный зов природы, нерасплесканная сексуальная энергия, которая рвется наружу, а вырвавшись, наконец, делает мир вокруг скучным и беспросветным.

Кто она такая, Настя? Она всего-навсего женщина, такая же, как все, как та, с которой он только что расстался без грусти и сожаления. Только нецелованная…

Вот возьму и поцелую. А там будь что будет.

В ту ночь он с юношеской самоуверенностью решил, что уже постиг все незамысловатые тайны секса и любви, даже не догадываясь, какая необозримая вселенная красок и полутонов, радости и мук, взлетов и страданий еще не открылась ему.

А потом, после озера, случилось все то, что рано или поздно должно было случиться. Мир взорвался многоцветным фейерверком и озарил их первую с Настей незабываемую ночь, когда он действительно впервые познал женщину, чистую и непорочную, как и он сам. Этой женщиной, его Джульеттой, не мог быть никто иной. Только Настя…

Когда все свершилось, он лежал с ней рядом, недоумевая и удивляясь самому себе. Сквозь сладкую усталость его постепенно заполняла щемящая нежность к ней, ее гибкому податливому телу и безрассудно раскрывшейся юной душе, излучающей светлую божественную радость.

– Мой милый, мой сильный, мой гордый, – шептала она, ласково прикасаясь теплыми губами к его шее и груди.

– Моя единственная, моя нежная, моя дорогая, – шептал он в ответ, нежно прикасаясь губами к ее плечам, рукам, глазам.

Заветные, потому что были впервые произнесены ими, слова безудержным потоком сами лились из их уст.

Он вновь и вновь хотел обладать ею.

Он знал, что нашел самое главное в своей жизни. Что это навечно, навсегда. Так ему казалось. И так оно, наверное, было тогда…

Позже к ним пришла великая череда счастливых медовых дней, когда они вновь и вновь любили друг друга. И каждый раз любовь становилась для них обоих все новым и новым открытием.

Настя оказалась девушкой его мечты. Дима с восхищением обнаруживал в ней все новые черты и достоинства. Как и Дима, она практически ничего не помнила из раннего детства, до того, как попала в детский дом. Но даже то, что рассказывала, Дима слушал, затаив дыхание.

В его памяти почему-то опять возникала красивая стройная женщина в белом халате, но ее появление больше не вызывало боль и тоску. Он обнимал Настю, и образ матери растворялся в неведомом или забытом прошлом, уступая место другой женщине, живой, близкой и родной.

На людях, тем более в присутствии своего строгого, педантичного опекуна, они с Настей старались вести себя так, будто между ними ничего не произошло, подсознательно чуя, что их изменившиеся отношения Владимира Андреевича не обрадуют. Возможно, все так бы и оставалось на своих местах и не было бы милиции, ареста, не было бы дотошного следователя, лысого прокурора и холодной, как осевшая от времени античная статуя, судьи.

Но Настя забеременела.

Как-то во время допроса следователь, сбросив с себя обременительную маску грозного стража правопорядка, совершенно искренне задал ему тот же вопрос, что и Насте: почему они не пользовались презервативами? Видимо, следователю всерьез опостылело это лишенное сыска дело, в котором никто не думал отпираться, наоборот, каждый с готовностью лез в оскаленную пасть правосудия.

Вопрос поставил Диму в тупик гораздо больше, чем Настю. Он, конечно, слышал о презервативах, но не мог себе представить, что вот этот сидящий перед ним огромный мужик предусмотрительно носит их в кармане, будто по заказу дожидаясь часа любви.

Представить – это одно. А спросить об этом – это уже совсем другое дело. Следователь очень рано в своей жизни достиг периода, когда презервативы, попросту говоря, перестали ему быть нужны. Вопрос его был лишь формой старческого онанизма и не требовал ответа. Но Дима наивно спросил себя, как поступает он, следователь? Неужели в порыве чувств восторженно говорит любимой: погоди, родная, нам надо предохраниться, я сейчас нацеплю резиновый венчик!

Дима едва не рассмеялся вслух – вот он, еще один надежный гарант хваленой нравственности. Им с Настей и в голову не приходило бегать в аптеку за презервативами. Их чувство было прозрачным и естественным, как все в природе, которая, подчиняясь своим вечным законам, в ответ со всей щедростью благодарно одарила влюбленных. Интересно, как бы повели себя Монтекки и Капулетти, случись их детям сотворить себе дитя?! Бедный Шекспир. Настя долго не говорила Диме, что беременна. А он, восторженный и счастливый, ничего не замечал.

Глава 6

Наследство

Тихую кончину графа Андрея Васильевича Орлова обсуждали не только в Монреале и Париже, но и в Москве, в одном из кабинетов ГРУ.

– Нехорошо получилось, – сдвинув очки на лоб, размышлял вслух генерал Малинин, – хоть бы вы, бойцы невидимого фронта, подсказали там, в Монреале, кому надо, что русским не мешало бы присутствовать на похоронах. Не знаю уж, как положено в таких случаях по протоколу, но надо было!

Один из находящихся в кабинете сотрудников, тоже наверняка в чинах, хотел было что-то возразить генералу, но тот сделал упреждающий жест рукой: мол, не надо после драки махать кулаками.

– Если бы наше посольство хоть протокольно отметилось на похоронах, потом был бы повод официально поинтересоваться судьбой наследства, – продолжил Малинин. – Ведь в газетах черным по белому написано, что у Орлова не осталось родственников. Я не очень-то верю в успех, но тем не менее могли бы присоседиться к дележке состояния Орлова.

– Товарищ генерал, как, кстати, поступить? – все-таки нашел момент вставить слово майор Вихров. – Наше ведомство, как я понимаю, проявляло интерес к недвижимости этого белоэмигранта, потому что все материалы, которые я разыскал в архиве, касаются именно каких-то оборонных заводов по изготовлению оружия лазерного наведения или что-то в этом роде. Но по нашим сведениям, у него кроме заводов осталась куча денег и ценностей на миллиарды долларов. Неужели всё просрём, простите за выражение, и они достанутся Канаде или Франции с Англией?

– Представь себе, я тоже думал об этом. На всякий случай отправь материалы, которые не по нашей «теме», в Администрацию Президента и в ФСБ. Пусть там тоже озадачатся увеличением национального достояния. Это будет правильно. Что же касается наших дел, то у всех, кто занят в операции, имеется план действий. Надо его обновить в соответствии с нынешней политической ситуацией. И вперед! Главное, не давайте спокойно спать МИДу и Совету Безопасности.

* * *

Получив конверт с документами и шифрованную сопроводиловку из ГРУ, начальник департамента ФСБ, курирующего подобного рода вопросы за рубежом, полковник Нирванов после их прочтения не смог сдержать саркастической улыбки.

Извечная конкуренция между ведомствами в данном случае не терзала его душу.

Глеб Валентинович легко вскочил с кресла и снял с полки увесистую папку, на корешке которой красовалась надпись: «Канадское наследство», и без всякого интереса раскрыл ее. Взгляд его тотчас уперся в копию извещения Инюрколлегии о поисках прямых наследников графа Орлова. Тут же были подшиты различные справки, предварительный вариант завещания, предоставленный адвокатом покойного, а также параметры поиска потенциальных наследников: имена родственников, города, где могли бы оказаться их следы, наконец, даты, которые должны были этим поискам способствовать.

Лично для Нирванова, человека достаточно посвященного в хитросплетения судьбы графа Орлова, его уход в мир иной означал лишь начало нового отсчета времени.

– Тоже мне, чем решили удивить… Мы этого «соотечественника» уже который год пасем. Наконец-то сподобились проснуться, – проворчал он вслух. – Помогли бы делом.

И несмотря на офицерский чин и стены ведомства на Лубянке, с которых на Нирванова внимательно смотрели Путин и Дзержинский, он перекрестился. Правда, не совсем понятно, по какому поводу: то ли за упокой души канадского миллиардера, то ли за успех операции, которая была задумана в этих стенах.

Когда три года назад эта история с наследством всплыла впервые, Нирванову, честно говоря, было не до саркастических улыбок. Он оказался в крайне незавидном положении. В тот день его неожиданно вызвал тогдашний начальник главка генерал Островцов, который сначала дал прочитать пару документов, присланных из Инюрколлегии, а затем устроил подчиненному разнос, как в солдатской казарме. Отводя душу, виртуозно оперируя многоэтажными конструкциями отборного русского мата, Островцов буквально орал в голос на службиста, что если не напугало, то изрядно подпортило настроение Нирванову.

Охота за ускользнувшими из рук великой страны наследствами еще с советских времен была одним из негласных направлений деятельности департамента ФСБ по контактам с соотечественниками за рубежом. Велась она довольно успешно, пополняя, кстати, не только казну государства, но и всевозможные закрытые фонды, о которых, надо сказать справедливости ради, Нирванов и понятия не имел.

Сообщение Инюрколлегии о неком фантастическом по своим размерам наследстве оказалось полнейшим сюрпризом и для подразделения, возглавляемого Глебом Валентиновичем, и для руководства Федеральной службы безопасности. Наследство графа Орлова в картотеке органов ФСБ вообще не фигурировало. А извечная конкуренция между спецслужбами не позволяла даже предположить, что у разведчиков ГРУ досье на этот счет велось. Правда, весьма однобоко.

Сразу после кончины графа, как завертелись события вокруг графского наследства, Нирванов специально и весьма тщательно просмотрел весь дореволюционный архив. Там об Орловых тоже ни слова! Глебу Валентиновичу даже стало обидно за российские спецслужбы, независимо от их революционного прошлого.

Однако возражать генералу Островцову не имело смысла. Тот был взбешен, прекрасно сознавая собственную ответственность, и поэтому срывал свое негодование на сжавшемся в комок Нирванове. Генерал даже не предложил ему сесть и намеренно держал у дверей. Хотя сам неистово носился по кабинету.

– Мать вашу!.. – орал генерал так, что содрогались портреты на стенах кабинета. – Какого хрена вы там копаетесь в собственном говне? Эти кретины из грёбаной коллегии, эти сраные бюрократы делают за вас всю работу!

– Но Инюрколлегия, собственно, для того и существует, – попытался возразить Нирванов, но в очередной раз был обложен отборным матом.

– Вот что, – Островцов вдруг резко сбавил тон, – отставить все второстепенные дела и завтра же материалы по наследству мне на стол. Мы хотя бы знаем толком, что за фрукт этот Андрей… как его там, Орлов? Судя по тому, что в коллегию обратился его личный адвокат, представляющий солидную юридическую фирму, дичь достаточно крупная.

– А как быть с наследниками? – робко переспросил полковник.

– Насрать на наследников! Куда они денутся? – оборвал его Островцов. – Действуйте!

Вернувшись в кабинет, бледный, как после тяжелой болезни, Нирванов все же сумел взять себя в руки и попытался реально проанализировать ситуацию. Он знал, что на следующий день генерал даже не вспомнит о своих противоречивых распоряжениях, сделанных в эмоциональном порыве, и станет требовать отчета по полной программе. Во всяком случае, он не забудет главного – указания полностью сосредоточиться на наследстве Орлова. Этот приказ его как нельзя устраивал. Можно без экстрима – спокойно и обстоятельно – заняться поисками.

Нирванов еще раз перелистал материалы, отложил в сторону те, которые хоть каким-то образом могли способствовать розыску наследников, и глубоко задумался.

Первый вопрос, который задал себе Глеб Валентинович: что представляет собой вспомнивший вдруг о давно потерянных родственниках некий богатей месье Андре Орлофф? Фигура довольно загадочная, если не сказать таинственная, поскольку за столько лет ни разу не попал в поле зрения органов.

Нирванову еще не приходилось сталкиваться с реальным обладателем крупного состояния, графом российского происхождения, о котором в их базе данных и архиве не было никаких сведений – ни биографии, ни хоть какой-нибудь информации о роде занятий и пристрастиях, круге общения.

Может, Орлов вообще фикция? Или наоборот, этот Орлов персонаж совсем никчемный. Мало ли чего разошелся Островцов! Просто был не в духе, а затея и яйца выеденного не стоит. Впрочем, справедливости ради надо сказать, что начальник без причины никогда не заводился. И не надо таким способом себя расслаблять и успокаивать… Скорее всего, наследство действительно существует. В таком случае первостепенно важно установить, что за ценности имеются в виду? Если это раритеты, произведения искусства, представляющие общенациональное достояние, неплохо бы выяснить, насколько законно они были в свое время вывезены из России. После того как Советский Союз признал свои обязательства по выплате долгов царского правительства, подобные зацепки перестали быть ничего не значащей формальностью и приобрели юридическую силу. Но как тогда понимать, что документы о ценностях, находящихся в семье Орловых, отсутствуют даже в дореволюционных архивах? Конечно, прошло столько десятилетий, в конце концов, они могли быть просто утеряны. А что, если ценности вообще не вывозились из России, а обретены Орловыми впоследствии, уже за границей? Тоже следует проверить…

Посмотрев на отложенные в сторону материалы о потенциальных наследниках, Нирванов записал на листке, где фиксировал основные направления плана: «Немедленно начать поиск наследников». Причем сделать это культурненько, чтобы комар носа не подточил. Например, идти по следам Инюрколлегии. И потом уже с наследниками договариваться, торговаться. Отнимать, в конце концов, как «посоветовал» Островцов! Или, если их не осталось, самим слепить правдоподобных кандидатов на эту роль. Не терять же такой куш, если сам владелец, упокой его душу, горел желанием поделиться им! Тут, кстати, открывается необозримое поле для деятельности. Работа, конечно, нудная, рутинная, но методика давно отработана и не раз себя оправдала. И еще одно направление – покопаться в прошлом и узнать как можно больше об адвокате графа Орлова, который, собственно, и обратился в Инюрколлегию.

Нирванов взял со стола документ, который передал ему начальник главка. Итак, Марк Розинский… Имя ни о чем не говорит, но фамилия обнадеживает, не исключены российские корни. Это может значительно упростить дело. Да, этим адвокатом надо заняться вплотную. Возможно, именно от него ведет самый короткий путь к наследству, ведь любая конфиденциальная информация в подобных случаях на вес золота. Уж в этом-то Глеб Валентинович не раз убеждался на собственном опыте.

Полковник быстро составил короткие запросы резидентам во Франции, Канаде и США и передал их в шифровальный отдел. Он понимал, что таким образом вряд ли управится в сроки, отведенные Островцовым, тем более что в Западном полушарии стояла глубокая ночь. Однако выбора не оставалось, и завтра следовало очертить хотя бы примерный план действий.

Велико же было его изумление, когда на следующий день он обнаружил на своем рабочем столе обстоятельные докладные из Франции и Канады. Так и хотелось смачно выматериться, как это делал его шеф. Оказалось, что гражданин Канады Андре Орлофф, значительную часть своей жизни проживший во Франции, личность достаточно известная, чтобы не сказать легендарная. Служил в Иностранном легионе, награжден высшими орденами Французской республики, состоятельнейший человек. И при этом до сих пор оставался вне поля зрения российских спецслужб. Прошляпили, упустили?!

Нирванов попробовал догадаться – почему.

Будучи в эмиграции, никто из членов семьи не занимался подрывной деятельностью, не состоял в антисоветских организациях, не обливал грязью советскую власть. Словом, как говорится, не лез на рожон. И отец – бывший офицер царской армии, и сам Андре Орлофф вели крайне скромный образ жизни, титула своего никогда не афишировали, так что об их знатном происхождении не ведали даже ближайшие друзья. Одним словом, если воинские заслуги младшего господина Орлофф, воевавшего в Африке, и представляли интерес, то исключительно для самих французов. Предположительно, во французских банках у них никогда не было крупных счетов и Орловы ничем не выделялись среди французских семей среднего достатка. Да и потребности их всегда были умеренными. Андре так и не обзавелся женой, которая могла бы внести свежую струю в их скромные запросы.

Зато канадский период жизни графа, несомненно, заслуживал внимания. Нирванов вновь не удержался от мата – налицо было явное упущение канадского резидента. Орлофф и в Канаде старался оставаться в тени, но не обратить внимания на него как на успешного бизнесмена с такой звучной фамилией – это было серьезным проколом. Во всяком случае, коммерческий талант, благодаря которому Орлофф сумел скопить огромное состояние, не вызывал сомнений.

Орлов владел промышленными предприятиями, его агенты по всему свету активно работали с ценными бумагами. Крупные пакеты акций самых разных компаний приобретались на собственную фирму с романтическим названием «Черный тюльпан». В отчете фирма была упомянута вскользь, однако Нирванова озадачило название. Не духи же он в выпускает?!

Ни на кого больше не рассчитывая, полковник решил покопаться в Интернете. Порой из легальной прессы можно почерпнуть гораздо больше полезного и интересного, чем из конфиденциальных источников.

Он сел к компьютеру и нетерпеливо уткнулся в экран. Через минуту на мониторе появилось три статьи, где упоминалась канадская фирма «Тюльпан». Одна – это сразу стало понятно – к Орлову никакого отношения не имела, там тюльпан фигурировал как цветок, и было непонятно, почему вылезла эта публикация. Две другие действительно касались фирмы «Черный тюльпан», но фамилия владельца не упоминалась, а речь шла лишь о двух направлениях деятельности: спекуляции ценными бумагами и благотворительности. Компания слыла большим меценатом…

Полковник зримо представил лица резидентов, которым накануне адресовал свои запросы. Наверняка сочли его сумасшедшим. В Интернете столько понаписано об Орлове, а этот столичный чиновник требует чего-то еще. Смешно, если не глупо.

Прежде чем выключить компьютер, Нирванов еще раз просмотрел первую статью и понял, что чуть не прозевал то, что подсознательно искал. «Цветочное» название для своей статьи журналист использовал, скорее всего, как художественный прием, а дальше речь шла ни много ни мало о противоракетном боевом комплексе!

Вот тебе и «тюльпан»! Значит, он не ошибся. Как в воду глядел. За легкомысленными названиями нередко скрываются серьезные производства, которые не желают себя афишировать. Особенно в России – «Град», «Тополь»… Да зачем так далеко ходить? Одна легендарная «катюша» чего стоит! Словом, только противоракетных комплексов не хватало их департаменту! Ведь такое одиозное наследство многим из их ведомства встанет поперек горла. Ну почему Орлов не обратил свой недюжинный талант на зубную пасту или на мыло? Впрочем, кто точно знает, что лучше, а что хуже? Пусть в таком случае дело забирает военная разведка.

Глеб Валентинович удовлетворенно отвалился в кресле и на какое-то мгновение облегченно вздохнул. Но как скоро выяснилось, поторопился.

– ГРУ, говоришь. Их клиент? – ехидно переспросил Островцов, когда Нирванов с докладом попал к нему в кабинет. – Вот прямо так, на блюдечке, им и выложим! Что-то не узнаю я тебя, Глеб Валентинович. Притомился, что ли? Может, директором ведомственного санатория тебя порекомендовать? Подыщем вакансию. Будешь «стучать» на отдыхающую номенклатуру, работа непыльная. Значит, так! По части этих самых «катюш» или, как их, «тюльпанов», я наведу справки. Не сомневайся. Кому охота голову класть на плаху? Более того, я почти уверен, что ГРУ или внешняя разведка осведомлены об этих военных штучках. А вот миллиарды… Они как-то мне ближе. И на чем этот твой граф нагрел руки – на одеколоне или на ракетах, меня совершенно не волнует. Наша святая обязанность вернуть их Родине. Так что приступай, полковник, к работе по обычной схеме. А дальше разберемся. Все! Свободен!

Покидая кабинет шефа, Нирванов поймал себя на мысли, что о возвращении наследства Орлова в страну Островцов сказал как-то не очень уверенно. Так или иначе, в департаменте завелась папка «Канадское наследство», которую полковник держал исключительно при себе. Материалов в ней накопилось много, но по большому счету дело не двигалось. Перспективным оказалось лишь направление, касающееся адвоката Розинского. Чтобы тот вновь прилетел в Россию, его, как рыбку на крючок, поймали соблазнительной дезой, запущенной через Инюрколлегию, что якобы отыскали наследников. Розинский буквально через три дня прилетел и не оставил камня на камне от информации о «кандидатах». Не так, не то, не те… Другого нельзя было ожидать, поскольку Нирванов намеренно шел на подлог, лишь бы тет-а-тет изучить адвоката. Розинский не понравился одному из руководителей Инюрколлегии, под которого решил «косить» Глеб Валентинович. Завербовать такого вряд ли удастся. Парень явно не беден, и предлагать ему деньги бессмысленно.

Единственно, что удалось выудить чиновнику Инюрколлегии, – это нечаянное упоминание Марка Розинского о неких фамильных ценностях графа, которые действительно существовали и хранились в нескольких лондонских банках. Ни стоимость, ни их описание адвокату были неизвестны, поскольку сам их перечень находился в приложении к завещанию, хранившемуся за семью печатями где-то в Канаде еще с той поры, когда Розинский не был поверенным графа.

Полковник заикнулся было о раритетах, но и об этом Розинский мало что знал. Кстати, по условиям предварительного завещания сам адвокат узнаёт обо всем лишь после смерти графа. А вот Инюрколлегия об этом не узнает никогда, так как в самом завещании о них упомянуто лишь в денежном эквиваленте. Так что как ни крути, сначала граф должен был отойти в мир иной, а потом адвокату поручалось разыскать наследников.

Не беда, решил Нирванов, есть другие уловки, чтобы привлечь Розинского. Тем более что он оказался слаб по части прекрасного пола. И молоденькой сотруднице коллегии с экзотическим именем Камилла удалось завязать с ним интимные отношения. Но при этом торопить события Нирванов ей строго-настрого запретил. Ему было достаточно того, что адвокат возжелал чаще бывать в России не только ради поиска наследников…

Уже год как нет в органах Островцова – его отправили на заслуженный отдых, а на самом деле «под крышу» какого-то крупного банка, а в папке «Канадское наследство» главного как не было, так и нет. Наследников-то нет.

Новое руководство полковника особого интереса к наследству Орловых все эти годы не проявляло. Ему, судя по всему, было не до этого. Зато бывший шеф продолжал иногда названивать, интересоваться. И каждый раз, отвечая на звонок, Нирванов по привычке подтягивался. Порой у него создавалось твердое ощущение, что Островцов, несмотря на уход от дел, по-прежнему курирует операцию. Так это или не так, он не знал, но отставному начальнику всегда отвечал бодро: новостей по делу о наследниках нет.

И это было правдой. Пока из ГРУ не пришла злополучная информация о смерти графа Орлова. И еще вот это: «Орел улетел, орлята не появились», – прочитал Нирванов шифрограмму, доставленную из ГРУ в том же пакете, и снова усмехнулся. Вечно они там мудрят, натягивают вес: ведь сообщение о смерти графа опубликовано в прессе. ГРУ не сочло необходимым пересылать расшифровку, а сам Глеб Валентинович прочитал ее буквально: «Граф умер, наследников как не было, так и нет».

Что и говорить, удружил граф. Надо же было скончаться так не вовремя! Придется идти на доклад, недовольно подумал Нирванов.

– С чем пожаловали? – любезно встретил его новый начальник главка Градов. – Судя по кислому выражению вашего лица, ни с чем хорошим.

Виктор Викторович Градов имел смутное представление о том, чем занимался департамент Нирванова. Следить за поведением соотечественников за рубежом? Ну и отлично! Что может быть безобиднее? Но по мере того как Нирванов излагал тему, с которой явился, лицо генерала все более и более мрачнело.

– Да, негусто, – произнес он наконец. – И неужели за все это время не удалось отыскать наследников? Если они вообще имеются в реальности.

– Искали. Не раз нашим экспертам, людям из Инюрколлегии, казалось, что вот они, орловские наследники, ан нет…

– Ладно. Допустим, наследников не акцептовали. Но ведь оперативные мероприятия были?

– Были, само собой, – оживился полковник, но тут же потух. – Я не считал их каким-то серьезным достижением. Это как на кухне. Кому важно, из чего варили борщ? Главное, чтобы он был вкусным. А у нас ни два ни полтора. Никак…

– Хватит заниматься самокритикой, – оборвал начальник. – Выкладывайте. У меня создается впечатление, что вы или вообще забросили это дело, или сами забыли, какие проводили мероприятия.

– Пожалуй, был только один серьезный результат, – решился наконец Нирванов. – Могу доложить, что в процессе поисков реальных наследников наши люди одновременно уничтожали все следы этих самых наследников.

– Это еще как? Зачем? – искренне удивился Градов. – Находили следы, говорите, и сами же их уничтожали. Не пойму.

– Так для своих нужд мы все сохранили, Виктор Викторович. А вот для других затирали. Так еще распорядился ваш предшественник. Его указание было таким: ни в коем случае не позволить людям графа первым найти наследников. Да и самим не торопиться.

– Странно. Как вы думаете, что за этим стоит? Ведь наша задача как раз и была в том, чтобы вернуть наследство на Родину.

– Не могу знать. Я лишь точно приказывал оперативникам выполнять его указание.

– Не торопиться? Странно. Тем более сейчас, когда этот русско-канадский граф приказал долго жить. Не удивлюсь, если завтра завизжат в МИДе, Министерстве обороны. А если в правительстве? Или в Президентской Администрации?

Нирванову бросилось в глаза, что шеф разволновался.

– Сейчас другие времена, чем несколько лет назад, – как бы что-то объясняя самому себе, заметил генерал. – Велели не торопиться? Пока этот «канадский Орел» был жив, возможно, это было и мудро. А сейчас? Упустите наследство – придется распрощаться с погонами. Продолжайте поиск, предъявляйте потенциальных наследников – пусть Розинский и иже с ним отбраковывают. Не мне вас учить. Учтите при этом правовую сторону вопроса, сейчас на это обращают внимание… А я тем временем разыщу Островцова. Говорят, он сейчас большая шишка в каком-то банке.

Глава 7

Инцест

Утром Димку опять повезли в Дом культуры. Не на концерт – на суд.

Он уже несколько оправился от побоев, по крайней мере мог передвигаться не только по стеночке.

Вновь глядя через оскорбительные прутья решетки на присяжных, Димка с удивлением увидел в первом ряду того, кто избивал его в камере. На всякий случай Сироткин осторожно пошевелил руками, ногами, как бы проверяя каждый миллиметр своего больного тела, – не приснилось ли ему? – и вновь уставился подслеповатыми, а нынче ко всему еще затекшими от ночных побоев глазами на своего врага. Это он пытался насиловать Настю тогда у озера. Как просмотрел его, когда выбирали присяжных?! Пятничный «молотобоец» преспокойно сидел среди присяжных как ни в чем не бывало, нагло глядя в разбитое Димкино лицо.

Сироткин отлично знал, какое у него сейчас лицо.

Еще рано утром, когда начальник райотдела милиции майор Кожанков, будто чувствуя, что во вверенном ему учреждении выходные дни прошли далеко не славно, явился проверить состояние единственного обитателя камеры предварительного заключения, то не поверил своим глазам. Тот ли «квартирант» – настолько синяки и ссадины изменили лицо Сироткина.

– Вашу мать! Я вас всех сейчас изуродую, так что мама не узнает! – топал ногами начальник на только что сменившегося нового дежурного. – Этого еще не хватало! Как его показать на суде в таком виде? Кто посмел?

– Не могу знать, товарищ майор. Когда я заступил, он уже таким был.

– Кто тебя так, Сироткин? – почти умоляюще спросил Димку майор.

– Поскользнулся ночью, упал. Ударился. Да что вы, товарищ майор, всполошились? – с трудом вымолвил Димка разбитыми губами. Это были его первые слова с той ужасной ночи. – Можно подумать, что тут, у вас же, еще во время следствия меня не лупили? Тогда никакой паники с вашей стороны не было…

Досадливо махнув рукой, Кожанков выскочил в коридор.

– Быстро сюда Аникееву! – крикнул он что было силы. – И всех других баб, которые у нас имеются.

Первой прибежала уборщица, следом за ней еще две сотрудницы паспортного стола.

– Что хотите делайте, бабы, красьте, пудрите, мажьте, только чтобы через пятнадцать минут этот мальчишка был в нормальном виде. Хотя бы лицо.

– Боже, кто его так? – ужаснулась уборщица, но тут же постеснялась своей сердобольности. Все-таки перед ней был тот самый насильник, о котором говорил весь город.

– Если мы на него изведем весь наш макияж, надеюсь, товарищ майор, вы нам компенсируете расходы? – осторожно уточнила прибежавшая вслед за уборщицей паспортистка.

– Компенсирую, компенсирую! Только сделайте что-нибудь, девочки.

Майор, признаться, до конца не верил, что какаято пудра и румяна смогут вернуть лицо Сироткина в приличное состояние.

…Присяжный заседатель Грязнов внимательно ловил выражение лица Димки и гадал, узнал ли тот в нем обидчика Насти.

«Узнал. Будь спокоен. Узнал, – ответили ему Димкины глаза. – Узнал. Только как такая мерзкая личность попала в число присяжных?! Как такие люди вообще могут судить кого-то? Почему он, Димка, сидит за решеткой, а эта сволочь его будет судить?»

– Продолжим наше заседание, – будничным голосом объявила судья Зуева. – Вы слышите, подсудимый? Боже, что с вами?!

Последнее восклицание она произнесла совсем уж несолидно для судьи. Как-то по-бабьи ошеломленно и испуганно.

Сироткин демонстративно осмотрелся.

– Что со мной? – наигранно, явно на публику, переспросил он.

– Я имею в виду ваш вид, подсудимый. Такое впечатление, что попали в автокатастрофу.

Димка пожал плечами. Хотя кулаками и ботинками по лицу и телу, чем не катастрофа…

– Упал. Ушибся, – почти так же, как начальнику милиции, объяснил он.

Зуева лишь покачала головой.

– У защиты на этот счет имеются вопросы?

Защитник Черняк быстро сориентировалась, хотя, похоже, абсолютно была не готова к подобному повороту событий.

– Прошу назначить судебно-медицинскую экспертизу, что бы узнать, что так изменило облик моего подзащитного за минувшие субботу и воскресенье. Считаю необходимым поставить перед экспертами вопросы о характере травмирующего предмета, количестве травматических воздействий, о механизме повреждений, о возможности их получения при падении с высоты собственного роста, как только что заявил подзащитный.

– Поддерживаю, – опережая вопрос судьи в свой адрес, односложно согласился прокурор. В подобной ситуации он вряд ли мог занять иную позицию.

– Принято. Экспертиза будет, – удовлетворенно подвела черту под темой Галина Николаевна.

«Какое счастье! – подумал юный подсудимый. – Будто им неизвестно, что на самом деле произошло в камере и почему». Сироткин продолжал упорно верить, что судья с адвокатом и прокурором заодно с этим присяжным Грязновым.

Закрыв лицо руками, Настя тихонько всхлипывала. На самом деле ей хотелось выскочить на сцену и вцепиться что есть силы в прическу Зуевой. Она правда не видит, что Димку сильно били?

* * *

Хотя Духон и советовал другу пока оставаться на Валдае, тот все-таки не выдержал и соскочил в Москву. Лев так и не смог побороть серьезные опасения, возникшие сразу, как только среди понаехавшей отовсюду журналистской когорты он увидел своего собрата по перу из «Комсомольца». Они не были лично знакомы, однако Багрянский не симпатизировал ему, поскольку много был наслышан о коллеге и в особенности о тех скандальных кренделях, которые он время от времени «выписывал» в газете.

Бросалось в глаза, что корреспондент «Комсомольца» изначально ведет себя наплевательски по отношению к происходящему в суде. И дело даже не в том, что он сразу как свинья напился в баре. В конце концов, у каждого свои творческие причуды. Багрянский относился к ним терпимо, поскольку знал немало талантливых коллег, которым дурь в голове не мешала выдавать качественное количество строк в номер.

Беспокоило его другое: прочное ощущение того, что автора будущей публикации ход процесса занимал не сильно, будто он заранее все для себя определил и вообще владеет гораздо более обширной информацией, чем все другие его коллеги.

Немного поразмышляв, Багрянский решил в Москве кое-что перепроверить, а заодно сориентироваться в отношении к процессу со стороны столичной журналистской братии. Духона он предпочел не вводить в курс дела, благо пока ничего нового сообщить ему не мог, а тот раздражался, когда его отрывали по пустякам. Багрянский пожалел лишь о том, что пришлось разрушить собственные старательно выстроенные романтические планы на вечер. Он представил, как вытянется лицо московской журналистки, кажется, ее зовут Марина, с которой они договорились встретиться в гостиничном холле этим вечером, если его там не окажется.

«Что-нибудь придумаю, когда вернусь, – успокоил себя Лев. – Когда женщина хочет верить, она поверит. Тем более тут, вероятно, придется кантоваться еще не один день».

Утром во вторник, вернувшись из Москвы в «Никольскую слободу», Багрянский первым делом разыскал по телефону Родиона Корниенко.

– Привет, узнал?

– Вы где, Лев Владимирович? – вопросом на вопрос ответил директор «Слободы».

– Не знаю, как тебе это понравится, а я уже опять здесь, на Валдае. Ты-то сам где?

– Где мне быть? На процессе, естественно.

– И как дела на вашем процессе века? Я имею в виду вчерашний день, – полюбопытствовал Багрянский.

У него в сумке лежал добытый с большим трудом сигнальный номер «Комсомольца», где достаточно живо описывались первые дни суда и высказывались прогнозы по поводу его дальнейшего хода. Всю обратную дорогу Багрянский искренне недоумевал, откуда автор статьи знал, что, например, сказала судья, а что – прокурор, как при этом выглядел подсудимый и многие другие мелочи. Наверняка ему кто-то сливает информацию. Процесс-то закрытый. В редакции «Комсомольца» на такое ни за что бы не пошли! У них с информацией очень строго – как-никак это вопрос престижа. В том, что это так, Багрянский убедился, как только как бы ненароком позвонил редактору, с которым был в приятельских отношениях, чтобы выудить любую дополнительную информацию. Но натолкнулся на хорошо эшелонированную оборону, что подтверждало наихудшие опасения по поводу суда в крохотном российском городишке. Чтобы добыть злополучный номер газеты, он просто сторговался с милицейским охранником при входе в типографию на Пресне, и тот за двадцать баксов снял для него с ротации первый же экземпляр. Правда, просмотрев публикацию, Лев убедился, что затраченные усилия того стоили.

– Дела как сажа бела, – грустно заметил Родион. – Плохо дело. Парня не узнать…

– Что так?

– Дело – труба, – пояснил он. – Вы помните лицо парня? Не напрягайтесь, можете просто забыть. Когда я его увидел, у меня создалось впечатление, что по его еще совсем недавно приятному, фактурному лицу прошелся табун лошадей. От глаз – лишь тонюсенькие щелочки в фиолетовых фингалах. На лбу сразу три кровавых ссадины, густо кем-то «заштукатуренные» пудрой. На щеке огромная сиреневая опухоль. Парня били! Понимаете, Лев Владимирович! И судя по всему, лупили от души. Это же очевидно – сомнений на этот счет у меня нет никаких.

– Успокойся, Родион Николаевич. Это я понял. Что еще?

Глотнув воздуха, словно у него не хватило дыхания, Корниенко стал рассказывать. Из его слов выходило, что-то явно изменилось в атмосфере процесса. Даже судья Зуева при всей своей невозмутимости казалась чуточку растерянной. По едва заметным штрихам новоявленный заседатель заключил, что судья колеблется, сомневаясь, продолжать ли разбирательство в прежнем академическом русле. Казалось, Зуева как в засоренном лесу прощупывает каждый свой шаг, чтобы в любой момент зарезервировать за собой право на перемену позиции в свете, например новых поворотов в деле. Пару раз, ухватившись за слова прокурора, она стала дотошно и многозначительно уточнять сначала у него, а потом и у Сироткина, когда именно подсудимый познакомился с Настей Уфимцевой, имеются ли у них какие-нибудь старые семейные фотографии, не сохранились ли такие фотографии в архивах детских домов? Зуева еще раз вернулась к теме мотивации Добровольского при взятии на себя роли опекуна обоих детей, когда тот подбирал подопечных. Внимательно сопоставила их имена и даты рождения. При этих вроде бы безобидных вопросах прокурор Гришайло многозначительно и согласно кивал, чуть ли не давая понять Зуевой, что одобряет ее действия. «Валдайские любовники», так про себя Зуева стала именовать Сироткина и Уфимцеву, отвечали как на школьном уроке – заученно и безразлично. Больше всех разнервничался Добровольский, чуть ли не обрывая судью на каждом вопросе словами типа: «А вам какое дело до моих мыслей и мотиваций?» Зуева даже удивилась. Что так возбудило бывшего вояку? Вопросы самые естественные… Впрочем, ничего нового лично для ее понимания все эти уточнения, как и следовало ожидать, не дали. Однако ее непонятные присяжным, в том числе и его, Корниенко, потуги не находили в них ожидаемого отклика. Чего, мол, судья тянет волынку? И отчасти были правы, тем более что Галина Николаевна сама недопонимала до конца. Чего?

Для Галины Николаевны еще накануне вечером стали вдруг проясняться отдельные пикантные моменты дела, о которых она и не ведала. Во всяком случае, Зуева теперь догадывалась об истинной причине нескрываемого возмущения местных людей, о чем ее регулярно информировал то начальник милиции, то другие доброхоты. Недаром говорят, что сплетни и слухи разносятся быстрее, чем газетные статьи и следственные изыски.

Вчера вечером ей неожиданно позвонил титулованный московский коллега. Она была крайне удивлена, поскольку никак не ожидала услышать в трубке его обволакивающий, слегка картавый говор. Они до этого тесно не общались, разве что вежливо кивали друг другу на официальных мероприятиях. А тут вдруг он ее специально разыскал, разговорился, оказался необыкновенно щедр на комплименты.

– Вы знаете, Галина Николаевна, с каким уважением я к вам отношусь. Вот и захотелось вас поддержать, – наконец перешел он к делу. – Пр-роцесс должен стать во всех отношениях показательным… Я даже вам завидую.

– Пока, собственно, завидовать нечему. Я только пытаюсь до конца разобраться.

– Вот именно, вот именно. Я и не сомневался, что вы займете именно констр-руктивную позицию. У нас еще много законодательных пр-робелов, и долг опытных юристов – р-работать над заполнением этих юрридических, так сказать, пустот.

Зуева насторожилась. Куда он клонит, о каких пробелах бубнит?

Коллега между тем продолжал, не скупясь на эмоции:

– Нужны убедительные пр-рецеденты, и кому же, как не нам, их создавать! Все это совер-ршенно возмутительно. Вы посмотрите, что твор-рится вокруг, что открыто пр-ропагандир-руют в некоторых изданиях, я уже не говорю об Интер-рнете!

– Я с вами полностью согласна, коллега. Однако, надеюсь, вы не станете отрицать, что общий фон в обществе зависит не только от судей?

– Не только, не только, безусловно, не только! Хотя я глубоко убежден, пока не появится конкр-ретная статья в законе, мы не сможем успешно бороться с этим омер-рзительным явлением. Надо подтолкнуть общественное мнение. Не сомневаюсь, религиозные организации нас полностью поддержат. Не будь юристом, я бы выжег инцест каленым железом! Была бы нормальная статья в УК…

Зуева едва не подскочила от неожиданности. Уж не ослышалась ли она?! Только этого ей еще не хватало. Надо же, инцест? Какой еще, к черту, инцест? Они что, реальные брат и сестра, а не случайные подопечные Добровольского? Чушь. Не может быть! Хотя?.. В наши дни все может быть.... Так вот, оказывается, откуда весь ажиотаж?!

Судья никак не могла понять своего отношения к тому, что услышала от московского коллеги. Скорее, она просто сейчас не могла сосредоточиться на своих внутренних ощущениях. Ее мысли были заняты тем, что как же так, вездесущая молва до сих пор не донесла до нее столь фантастичную информацию?

Впрочем, если бы она была просто бабой, тоже причитала бы и судачила с соседками на кухне. Но она ведь юрист, профессиональный судья. А для судьи, если вдуматься, ничего ценного, кроме как вновь открывшихся в деле обстоятельств, нет и быть не может. Тогда чего хочет ее авторитетный коллега?

– Дорогой Борис Иосифович, дело в том, что из представленных материалов совсем не очевидно, что подсудимый и потерпевшая состоят в родственной связи, – наконец отозвалась она в трубку, сочтя дальнейшее свое молчание неприличным. Зуева принципиально решила не показывать, что новость застала ее врасплох, и теперь пыталась выудить что-нибудь еще. – К тому же вы знаете, мой конек – уголовное право, я не занимаюсь ни гражданским правом, ни семейным. У меня тут сто тридцать первая статья… Честно говоря, даже не могу припомнить, что конкретно сказано про инцест в «законниках». Во всяком случае, в Уголовном кодексе – это я могу засвидетельствовать с полной уверенностью – данный термин вообще отсутствует. Говорят, в других странах…

– В других стр-ранах много чего есть из того, чего у нас нет. В том-то и дело, дор-рогая Галина Николаевна. Действительно, у нас нигде нет, даже и искать не надо. Мимоходом сказано в Семейном кодексе. И то не про инцест, а про запр-рет на бр-ракосочетание между братом и сестрой. Вот он, как раз у меня под рукой. Статья четырнадцатая, пункт второй, гласит: «Не допускается заключение брака между близкими родственниками, полнор-родными и неполнор-родными, имеющими общих отца или мать, братьями и сестр-рами…» Собственно, всё! Вы представляете, всё, и никакой ответственности! Даже о детях ничего не говорится, а ведь это верный путь к генетической пр-ропасти. И так народ выр-рождается…

Опять всплыли дети, и явно не случайно. Борис Иосифович без серьезного повода звонить бы не стал, и слов на ветер он бы не бросал.

– Понимаю, для нас, юристов, это не аргумент, – продолжал тот, – но обязательно прочитайте завтрашний номер «Комсомольца»! Насколько мне известно, там по поводу вашего процесса будет сказано во всеуслышание.

– Спасибо за звонок, коллега. – Тоном, не предполагающим продолжения, Зуева повесила трубку.

Теперь она начинала кое-что смекать. Незначительный с точки зрения уголовного права процесс в обывательском плане обещает вырасти в настоящую сенсацию, стать бесценной находкой для вездесущей прессы и для любого, ищущего публичной славы юриста. Правда, всем ее коллегам достаточно хорошо известно, что лично она к дешевой популярности никогда не стремилась, предпочитая оставаться в тени. Тем не менее «амбициозного» судью в данный процесс почему-то не захотели, а предпочли поставить ее. Значит, все обстоит гораздо серьезнее.

Галина Николаевна почувствовала, как у нее кругом пошла голова. Что и говорить, есть над чем призадуматься. Формально ничего особенного, якобы дружеский звонок авторитетного коллеги. Но если добавить к этому личное участие районного прокурора в процессе… Если вспомнить о совершенно «зеленом» адвокате, прикрепленном по разнарядке… Наконец, умело подогреваемый обывательский интерес к суду… Невольно задумаешься.

Выбор на ней наверняка тоже остановили сознательно! И дело тут не только в инцесте, который в принципе в стране неподсуден, к тому же который еще надо доказать. Откуда вообще правоохранительным органам стало известно об этой забитой, молчаливой парочке? Откуда и для чего они ее выкопали? Это обстоятельство смущало и настораживало Зуеву больше всего, хотя вроде бы формально это ее не касалось. Она начинала ненавидеть себя за то, что до сих пор не нашла правдоподобного объяснения зародившимся сомнениям.

Велико было бы удивление многоопытной Галины Николаевны, узнай она, что где-то по соседству с Домом культуры бесцельно кружит еще один человек, чьи мысли безостановочно крутятся в схожем направлении. Это был совершенно неведомый ей Багрянский, покорно подпирающий «культурную» стенку здания, как лазутчик, прислушивающийся к тому, о чем судачат люди.

По роду своей деятельности Льву Багрянскому постоянно приходилось сталкиваться с публикой, для которой, как для профессиональных игроков в покер, скрывать эмоции стало производственной необходимостью. Это были искусные мастера своего дела, талантливейшие актеры, обладавшие к тому же недюжинной волей, но капризами судьбы-индейки обделенные реальными театральными подмостками. Подмостками им служила жизнь. На столь изощренном фоне раскусить весьма сложное состояние души, равно как и деловой настрой судьи Зуевой, о которой долго и упорно ему рассказывал директор «Слободы», для Багрянского было делом не самым сложным. Достаточно было услышать, на какие вопросы она стала «сбиваться», как стала все чаще копаться в бумагах и смотреть в зал невидящим взглядом, чтобы понять: она уже знает про инцест. Выжидать больше нельзя. Пора что-то наконец делать, чтобы хоть как-то повлиять на ход судебного разбирательства. Чтобы защитить от подлой несправедливости эту трогательную беззащитную парочку. Неужели со времен Шекспира так ничего и не изменилось в этом мерзком, насквозь прогнившем мире?! Должна же жить в нем хоть какая-то правда, хоть какие-то осколки честности и человеческого благородства!

Свое отношение к «вновь открывшимся обстоятельствам» Багрянский, точно так же, как накануне Зуева, до конца не понимал. Как ко всему относиться? Конечно, про это он слышал и читал. Отмахнуться и уверить себя в том, что эта тайна за семью печатями человеческих отношений его не интересует, было бы неправдой. Но и высокая мораль, на которую активно жмут в некоторых странах, по которой якобы брата и сестру в них принято судить за кровосмешение, тоже не очень-то его убеждала.

Впрочем, что толку сейчас копаться в себе и отвлеченно морализировать, когда эти двое детей вот-вот будут навсегда втоптаны в грязь. Этого нельзя допустить по определению. Багрянский достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы не заметить в подсудимом Димке Сироткине малейшую червоточинку, намек на порок, живи в нем и то и другое. Тем более надо быть ослом, чтобы не просчитать ситуацию. Ясно, что в дело вовлечены очень серьезные силы. Это теперь не вызывает никаких сомнений. Эти силы обладают огромным влиянием, без особого труда манипулируют фактами, ключевыми фигурами на процессе, требуют правильного оскала прессы, доводят до истерики падкую на сенсации публику.

От собственной беспомощности Льву казалось, что он готов завыть. Правда, теплилась одна, очень маленькая, буквально микроскопическая надежда на судью. Уже хорошо, что в ходе самого процесса Зуева силится все понять, но, увы, до конца так и не понимает, что происходит в закулисье. Почему такая мощная негативная энергия совершенно неадекватно сфокусировалась на заурядной истории?

Даже современная беллетристика стыдливо обходит подобные банальные сюжеты, предпочитая копаться в запутанных отношениях политиков, бизнесменов, артистов, которые с удовольствием поставляют ей свое грязное белье. А тут, пожалуйста, стреляют из пушек по воробьям! Нет, что-то здесь не так. Так просто не бывает! Пушки расчехлены, даже если никто пока не слышит их раскатистого грохота. А вот воробьи… Может, в них, в воробьях, и кроется разгадка? Глупости! Воробью никогда не стать орлом. Да и по орлам палить из пушек, мягко говоря, накладно.

Багрянский инстинктивно стал понимать, причем основываясь не только на словах Корниенко, что судья на распутье и упорно пытается нащупать свою тропу в процессе, отличную от той, на которую ее некие кукловоды ненавязчиво выводят.

Это говорит о том, что она не ангажирована с самого начала. Ее, так сказать, разыгрывают «втемную». И скорее всего, потому, как абсолютно точно уверены, что Зуева сама, естественным ходом процесса приведет к нужному результату: упрячет парнишку в тюрьму. Еще немного, совсем немного, и она ступит на загодя устланную персонально для нее дорожку.

Краем глаза Багрянский заметил, что московская журналистка, как бы случайно проходя мимо, с жеманной обидой и готовностью тут же ее проглотить, посмотрела на него. Вопреки устоявшимся принципам, за которые он никогда себя всерьез не корил, Льву на этот раз действительно было не до баб.

И почему только он так близко к сердцу принял эту печальную историю? Может, где-то в глубине души завидовал и даже преклонялся перед способностью людей испытывать такие безудержные, очищенные от обывательских примесей чувства и страсти?

Будучи циником по профессии и по обстоятельствам – как без этого выжить? – он прекрасно понимал, что сам лично не способен на подобное сумасбродство. А как порой хочется отбросить условности и с головой броситься в омут, познать смятение, боль и радость. Интересно, был ли сумасбродом сам Шекспир или просто насочинял раздирающих читательские души историй?

Проводив взглядом коллегу, Багрянский по привычке стал звонить Духону, догадываясь, что вновь слегка перебирает и злоупотребляет отношениями с другом. Трубка не отвечала. «Ну, давай же, давай!» – нервно бормотал Лев, словно стараясь убедить находящегося в четырех сотнях километров от него далекого абонента, что тому непременно надо взять трубку.

Медитация не подействовала, после очередного гудка мобильная связь прервалась сама по себе. Ну вот, облом. И так всегда, когда надо решать что-то быстро.

Велико было его удивление, когда буквально через пять минут олигарх позвонил сам. Вот и не верь потом в медитацию и телепатию вместе взятые.

– Чего тебе неймется? – спросил Александр с ворчливым недовольством. – Из-за тебя пришлось закруглить деловую встречу.

– И что же? – в тон ему поинтересовался Лев. – Недобор по миллионам?

– Брось хамить! Тебе уж совсем не пристало обвинять меня в корыстолюбии. Ты прекрасно знаешь, деньги никогда не были для меня самоцелью. Говори лучше, что у вас там опять стряслось?

– Я, собственно, потому и звоню, что хорошо знаю твою некорыстолюбивую натуру, – поняв, что перебрал предыдущей фразой, попытался смягчить впечатление Багрянский. – Кстати, знаешь, сентиментальность – привилегия вождей. Истинный демократ должен быть коварным и безжалостным. Во всяком случае, этому учит наша российская действительность.

– Исчерпал лирические отступления? Давай к сути. Некогда мне, понимаешь?

– Тут, на процессе, как мы с тобой на днях и предполагали, все пошло наперекосяк. И чем дальше, тем больше.

– Опять ты за свое! Мы вроде договорились еще недельку присмотреться, – проворчал Духон, но разговора не оборвал.

Это обнадеживало, потому что обычно он не церемонился, если считал дальнейшее продолжение беседы неуместным. Ему все-таки было интересно.

– Откладывать нет смысла, мне и одного дня было достаточно, чтобы насмотреться и присмотреться, – убежденно заявил Багрянский.

– Скор ты, однако. Так серьезные вопросы не решаются.

– Решаются! У тебя выучился. Все зависит от обстоятельств. А обстоятельства складываются таким образом, что если тянуть резину еще неделю, боюсь, любое вмешательство может утратить смысл.

– Так что там у вас? – вновь спросил Духон. – Выкладывай.

– Во-первых, парня жестоко избили в камере. Я навел справки, на весь местный райотдел он – единственный арестованный, значит, били его сами же менты. Почему? Тут вариантов много. Во-вторых, главное, инцест… Знаешь такое слово? Попроси секретаря принести сегодняшний «Комсомолец», и тебе все станет ясно. В-третьих, судья из областного центра колеблется и сомневается. По-моему, она не куплена, если уместно такое выражение в данном случае. Скорее, ей напрямую не приказано топить Сироткина. На нее просто надеются без всяких приказов, что она именно так и поступит. Не знаю уж, почему. Скорее, в силу «правильности» характера, который, видимо, в ней оценили по предыдущим процессам. А она, возьми и засомневайся. Впрочем, пока она открыто эмоций не выражает. Но судя по некоторым моментам, явно не симпатизирует происходящему.

– Ох, Багрянский. Опять фантазируешь? – скептически, но больше на всякий случай спросил Духон.

– Ничего я не фантазирую. – В голосе Льва зазвучали обидчивые нотки. – Она такие вопросы стала задавать… Нутром чувствую, она может стать нашим союзником. Только ей помочь надо. И поскорей.

– Коррумпировать, что ли?

– Я ж тебе русским языком говорю, она сама созревает.

Трубка надолго замолчала. Наконец Духон, явно в размышлениях, констатировал:

– Пожалуй, дружище, мы с тобой лезем действительно в серьезную историю.

Багрянский услышал в трубке шелест газетных страниц и догадался, что статья, о которой он говорил, уже перед Александром. Его затянувшаяся пауза как раз наверняка была вызвана чтением.

– Вернее, пока ты лезешь. – При этих словах у Багрянского все внутри натянулось как струна. Но после следующей фразы тут же отлегло. – Знаешь, у тебя поразительный талант сначала до слез разжалобить человека, а потом его же припереть к стенке. Куда теперь мне деться? Самому интересно. – Вновь последовала пауза. – Судя по всему, твой валдайский процесс пойдет по тому руслу, которое для него уже прокопали. В этом ты, Лева, прав, – наконец заговорил Духон. – Превентивные меры вряд ли принесут результат. Так что можешь не сомневаться, я, конечно, распоряжусь, чтобы немедленно к процессу подключили опытного адвоката. Как тебе, например, такая кандидатура, как Бахтин? Его хлебом не корми, в кого хочешь вцепится.

Багрянский даже задохнулся от удовлетворения. Этого известного адвоката он конечно же знал. С ним Духон выиграл немало тяжб, благодаря чему они быстро нашли общий язык и даже сблизились. Если, конечно, можно назвать «сближением» отношения, львиную долю которых заполняло уточнение всевозможных параграфов, норм и статей закона. Ни один из них не умел и не желал сдаваться. Словом, мужик что надо. Хотя зачастую излишне говорлив. Невольно Лев вспомнил свои деловые контакты с Борисом Фиратовичем и даже в какой-то момент испугался, понимая, что слушать уважаемого адвоката здесь, на Валдае, лично ему придется немало. Если, конечно, тот не устанет в ходе процесса.

Духон отвлек Багрянского от воспоминаний как раз в тот момент, когда тот подумал: а захочет ли Бахтин иметь дело с такой грязью? Ведь нынче он специализируется совсем по другим делам.

– Но в данном случае следует действовать по всему фронту, – размышлял вслух Александр, видимо, позабыв, что тарифы операторов мобильной связи нынче дороги. Особенно исходящие звонки. – Надо прежде всего досконально разобраться, с кем и с чем мы имеем дело. Сердобольный подполковник, вдруг решивший осчастливить сирот. Выездное заседание областного суда, которое назначается в исключительных случаях. Грязная, явно инспирированная газетная статья, наконец. Чушь какая-то! Как в бразильском или мексиканском сериале.

– Я сериалов не смотрю, – попытался вставить Багрянский, но Духон пропустил его замечание мимо ушей.

– Для меня очевидно, что процесс просто ширма, – неожиданно заявил он, мгновенно поразив друга-журналиста простой и ясной мыслью. – Такая ветхая, наскоро скроенная из кусков старой материи ширма. Но это не должно нас вводить в заблуждение, потому что силы пока неравны, да и полезной, достоверной информации у нас нет никакой. Я совсем не удивлюсь, если этот Димка Сироткин в какой-то неведомой нам партии играет роль пешки, которая вотвот может легко пройти в ферзи. И кого-то это крайне не устраивает…

Духон, задумавшись, опять замолчал. Лев – тоже, боясь ему помешать. Пока все складывалось гораздо лучше, чем он мог ожидать. Кажется, бывшему олигарху передалась его озабоченность, его зацепило, тем более что появился шанс побороться за справедливость. А это – главное. Багрянский хорошо знал слабые места своего друга. Впрочем, почему слабые? Может, в этом его сила. Возможно, именно поэтому он всегда выделялся среди своего окружения.

– Договоримся следующим образом. К вечеру к вам подъедет Бахтин. Я дам ему машину и сопровождение. Так будет быстрее. Предупреди Корниенко. Ну, там, с домиком для него у нас в «Слободе» и прочее. Но главное, чтобы Бахтин каким-то образом дал знать Сироткину о его праве потребовать вхождения в процесс нового адвоката. Пусть так и требует: лично им выбранного адвоката! Чтобы уже утром тот мог немедленно включиться в процесс в качестве основного защитника. Первым делом надо любой ценой затянуть разбирательство, а Борис Фиратович в таких делах собаку съел. Умеет старик! Сначала отменит очередные заседания, чтобы войти в курс дела. Затем зацепится за какуюнибудь закорючку и не слезет. Словом, пусть подольше их отвлекает, а мы тем временем и на него кое в чем поработаем, да и сами попытаемся разобраться. А я сегодня же поговорю с нашим общим другом Мацкевичем. Ты как считаешь, стоит ли его подключать?

– О чем спрашиваешь? Ты же сам знаешь, как я отношусь к Леониду Сергеевичу. Сколько полезного он сделал в прошлом году в истории с карантином на Рублёвке.

– Сам тоже будь готов. Дел с лихвой хватит на всех. Вечером позвони. И еще, я тебя очень прошу, умерь, пожалуйста, свои бытовые страсти. Если вдруг тебе захочется. Сам знаешь чего. Как только появится Борис, за вами, можешь не сомневаться, сразу начнут неотрывно следить.

– Саша, ты, часом, не забыл, сколько мне лет? Уже о душе подумать пора. А соблазны, дружище, здесь действительно присутствуют. Ты что, Валдая не знаешь?

– Ладно, ладно, заболтался я с тобой. До звонка. Пока.

Багрянский машинально взглянул на таймер времени телефона. Говорили ровно тридцать восемь минут. Приехали. Если так дело пойдет, можно разориться. А что делать? Кому еще вести репортажи с поля боя?

Глава 8

Защита

Под вечер утомленная жарой и судебным крючкотворством публика уже не совсем адекватно воспринимала происходящее в зале суда. Выступления, реплики, показания, препирательства, заявления, которые весь день шли непрерывным чередом, в какой-то момент окончательно перестали эмоционально волновать местную общественность, собравшуюся в Доме культуры.

Тем не менее судья Зуева словно чего-то выжидала, прежде чем найти подходящий момент и перенести заседание на следующий день. Лишний час свободного времени в предстоящий вечер был необходим ей как глоток свежего воздуха в этом душном зале. Галина Николаевна собиралась сделать несколько важных звонков, хотя не особенно надеялась получить внятные ответы на свои вопросы.

Прокурора мучила одышка, пот лился с него градом, лицо лоснилось.

В отличие от него защитник Черняк сохраняла боевой настрой и активной мимикой и жестами всячески демонстрировала это. Хотя на душе у нее было более чем тревожно. Из собственных источников Черняк уже знала, что вот-вот должен появиться столичный адвокат.

Подсудимый Дима Сироткин не думал ни о чем и не ждал никого. Его молодое и сильное тело настолько затекло, что он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. А если это ему удавалось, то вызывало такую физическую боль из-за недавних побоев, что терпеть становилось просто невозможно. Димке хотелось как можно быстрее оказаться в камере.

Уже несколько минут Бахтин стоял у последнего ряда и внимательно вслушивался в происходящее, осматривался по сторонам, словно пытаясь разом впитать в себя всю атмосферу зала. Как он и предполагал, пока его появление не вызвало никакого ажиотажа. Его просто никто не знал в лицо.

В негласной табели о рангах среди юристов Борис Фиратович занимал высокое место. За свою достаточно долгую адвокатскую практику он почти никогда не проигрывал процессов, в которых участвовал. Не проигрывал в том смысле, что даже в самой, казалось бы, безнадежной ситуации умудрялся добиться для подзащитного максимальных послаблений, не сдавался до последней минуты, не соглашался ни на какие сделки, порой рискуя оказаться без практики. Это снискало ему широкую известность в юридических кругах и ореол опытного, умного и надежного защитника. При одном упоминании его имени у прокуроров, как правило, случалось кислое выражение лица, а некоторые коллеги по цеху не могли скрыть зависти. Но и те и другие всегда отдавали должное его профессионализму.

Гонорары Бахтина измерялись солидными суммами, независимо от того, в какой валюте они выплачивались. Питая склонность к уголовному праву, он тем не менее считался универсальным специалистом. Согласно молве, среди тех, кто прибегал к его услугам, числилось немало людей весьма известных, многих из которых страна хорошо знала в лицо. Но сам Борис Фиратович никогда этим обстоятельством не кичился.

Впрочем, в одном случае он себе все-таки изменил, когда в свое время защищал честь и достоинство первого президента России. Была в стране, оказывается, и такая необходимость. Тогда он прославился знаменитой фразой в адрес главы государства, позволившего себе ослушаться адвоката: «Это для всей страны вы президент, а для меня вы всего лишь очередной доверитель. А я – ваш поверенный! Прошу не путать!»

Этот эпизод из своей адвокатской практики Борис Фиратович ни от кого не скрывал.

Одним словом, адвокат Бахтин не мог пожаловаться на отсутствие к себе должного внимания. Однако его известность и популярность носили несколько своеобразный характер в том смысле, что они не отвечали шаблонным требованиям о популярности. В частности, на телевизионных экранах он замечен не был. Более того, Борис Фиратович весьма снисходительно относился к суетливым потугам своих не менее именитых коллег по цеху, которые охотно искали контактов с журналистами, старались постоянно тусоваться на виду и даже не считали зазорным принимать участие во всевозможных телешоу типа «Что? Где? Когда?», искря эрудицией и одаривая многозначительными улыбками восторженную публику.

Прокурор Гришайло мгновенно зафиксировал новую персону, невесть по какому праву появившуюся в зале, и окончательно позабыл о долгожданном ужине. Он дернулся, как нерадивый ученик, у которого под партой засекли шпаргалку, стал лихорадочно перебирать лежащие на столе бумаги и невнятно про себя бормотать о том, что «эта мымра» станет еще осторожней, будет более тщательно взвешивать каждое слово и решение. Под «мымрой» он имел в виду судью Зуеву.

От судьи не ускользнуло резко изменившееся выражение лица прокурора, его внезапная нервозность. Она проследила за его взглядом и лишь тогда тоже заметила в зале Бахтина. Конечно, это он. Кто еще может в здешней глубинке выглядеть столь элегантно?

Его присутствие на процессе будто заново смешало все карты. Теперь уж точно было непонятно, что произойдет.

В отличие от прокурора она ни на секунду не усомнилась, что известный адвокат появился не случайно: не станет же юрист такого уровня ехать в беспробудную глушь только ради удовлетворения собственного профессионального интереса. У него каждая минута сопоставима с песочными часами, в которых струится золотой песок.

А может, что ни делается, всё к лучшему?

Признаться, у судьи Зуевой, пожалуй, впервые в жизни во время процесса на душе скребли кошки за бессовестное избиение младенцев, которое здесь публично собирались устроить. Наивное поведение Димы Сироткина и Насти Уфимцевой, их целомудренная обнаженность немым укором ложились на далеко запрятанную и огрубевшую в бесчисленных интригах совесть. Теперь хоть обозначился достойный оппонент, и если что окажется не так, у нее есть убедительная отговорка: всем хорошо известно, насколько бессмысленно и бесперспективно пытаться водить за нос самого Бахтина. Вот пусть всезнающий господин прокурор и расхлебывает! Его, по всему видно, гораздо подробнее посвятили в интригу этого дела.

Она невольно подняла глаза на Гришайло и напрямую встретилась с его взглядом. Похоже, в какой-то момент судье и прокурору пришла в голову одна и та же мысль. Они почти одновременно обернулись в сторону обвиняемого. Но Дима Сироткин, как и прежде, сидел понурый и ко всему безучастный. Словно о появлении на процессе известного адвоката он понятия не имел.

Бахтин заметил, что, наконец, на нем сфокусировался нужный взгляд, немедленно извлек из потертого кожаного портфеля лист бумаги и громко попросил у судьи разрешения передать его адвокату подзащитного. Присяжные повернули головы в его сторону. Разыгрывать дешевый спектакль судье не имело никакого смысла.

– У вас имеются какие-либо существенные аргументы для того, чтобы вмешаться в ход судебного разбирательства? – корректно спросила судья идущего к сцене Бахтина, словно они были старыми добрыми знакомыми.

– Полагаю, что имеются, ваша честь. И они никак не должны помешать установлению истины.

Он передал документ защитнику Черняк, та внимательно его прочитала и, несколько растерянно взглянув на московского мэтра, попросила слова для заявления.

– Ваша честь, у меня на руках ходатайство о подключении к судебному процессу в качестве дополнительного адвоката господина Бахтина Бориса Фиратовича.

Присяжные загудели, не понимая, что происходит. Возможно, кое-кто вспомнил это имя, время от времени мелькавшее на страницах газет.

– Позвольте ознакомиться. Насколько я знаю, от подсудимого не поступало никаких заявлений по этому поводу, – недоуменно сказала Зуева, читая под ходатайством неизвестную ей подпись «Багрянский».

Чаша весов опять заколебалась, и она оттягивала момент для принятия решения.

– Простите, что напоминаю, но согласно Уголовно-процессуальному кодексу пригласить адвоката может любой гражданин. При этом он может сохранить свою анонимность. Но в данном случае человек, подписавший соглашение с адвокатом, не скрывает своего имени, – бойко протараторила Екатерина Черняк.

– Мне необходимо сказать несколько слов Екатерине Степановне. – Бахтин кивнул в сторону молодой адвокатши и добавил: – Если угодно, в вашем присутствии.

Зуева невольно кинула взгляд на распухшее, в лилово-синих разводах лицо подсудимого. Найти повод для усиления защиты не составит труда, так что не стоит все усложнять.

– Поступим проще, – миролюбиво согласилась судья. – Сегодня мы уже практически завершили работу. В связи с возможным появлением в деле новых действующих лиц я предлагаю заседание не продолжать, а перенести на завтра. У защиты, таким образом, будет достаточно времени, чтобы уточнить свои требования и разобраться с формальными вопросами. Если у сторон нет возражений, то прервемся до завтра.

Прокурор, казалось, собрался что-то возразить, но затем внезапно передумал и согласно кивнул, решив приберечь энергию и красноречие для другого случая. В том, что и то и другое понадобится в полном объеме, теперь можно было не сомневаться.

– Позвольте, ваша честь, задержать ваше благосклонное внимание. Я, правда, пока не имею права вмешиваться в ход процесса. Но вы, конечно, понимаете, что это лишь временная формальность. Так что будем считать, что к вам обращается моя коллега госпожа Черняк. – Бахтин все еще стоял внизу у сцены, не позволяя себе туда взобраться.

– Защитник Черняк просит перенести следующее заседание суда не на завтра, а на послезавтра. Чтобы обстоятельно ввести меня в курс происходящих здесь событий, пообщаться с подсудимым, пострадавшей… Хорошо было бы, кстати, перенести заседание даже на послепослезавтра.

– Возражаю! – тут же возмутился Гришайло. – Нарушены все процессуальные нормы. Господин Бахтин, при всем моем к нему уважении, не имеет права делать такие заявления.

– Озвучьте, милочка, нашу с вами совместную просьбу специально для уважаемого обвинителя, а заодно и для уважаемых присяжных. Они, бедные, уже, наверное, сварились по такой погоде, выслушивая всю нашу тягомотину…

Присяжные дружно прыснули со смеху. Это случилось впервые с начала суда. Зато второй раз это произошло буквально через пару минут, когда Черняк повторила просьбу Бахтина.

– Не вижу оснований не пойти навстречу защите и отложить заседание на два дня, – вынесла свой вердикт Зуева, обращаясь к молодому адвокату.

Ей самой не мешало бы привести мысли в порядок и на денек вырваться домой. Хотя, строго говоря, там Галину Николаевну никто не ждал.

Багрянский поджидал адвоката на улице. Когда появился Бахтин, он живо перехватил его и усадил в стоявшую рядом машину. Таким же образом он выловил после завершения заседания директора «Слободы» Корниенко. Уже в дороге он попросил:

– Родион, определи Бориса Фиратовича в домик посимпатичнее, так, чтобы с видом на озеро… Покормите хорошенько, и пусть он потом встретится с пацаном…

– Давайте сначала встречусь, а затем уж в домик, – перебил его Бахтин.

– Как скажете, – не стал возражать Багрянский. – Кстати, я с удовольствием пошел бы с вами.

– Вот этого как раз и не нужно. А Екатерина Черняк где? Черняк потеряли! – вдруг забеспокоился Бахтин.

– Да здесь она. На улице, под ветерком остывает, – успокоил его Корниенко.

– Она нужна обязательно. Пока только она может потребовать немедленной встречи с подзащитным, – объяснил Бахтин. – А вы, Родион Николаевич, уже только вам ведомым способом запустите туда нас.

Спустя какое-то время Багрянский с Бахтиным мирно прогуливались вдоль озера, темнеющая гладь которого уже стала ловить отсветы зажженных фонарей. Неожиданно прибежал Корниенко.

– Адвокат уже с Сироткиным. Пойдемте, господин Бахтин.

Димка сидел в углу камеры, безвольно опустив голову, и, казалось, был полностью деморализован. Черняк ему что-то втолковывала, стоя у стола.

– Что, парень, потерял всякую надежду на справедливость? Небось внутри кипишь как самовар и проклинаешь всех и вся? – не представляясь и не сюсюкаясь, сразу наскочил на него Бахтин. – А тебе, вместо того чтобы злиться на весь свет, драться надо, кусаться, царапаться что есть сил. Судя по твоей милой мордашке, тебе наподдавали…

– Свою порцию тумаков они еще раньше от меня получили, – пробурчал Димка. – Теперь как бы рассчитались. Трое на одного в придачу с сержантом да прутьями и дубинками.

Димка хотел что-то добавить, но промолчал. Это не укрылось от внимания Бахтина. «Оставим пока эту тему, – подумал он, – но явно тут есть нюансы».

– Махать кулаками – дело нехитрое. Гораздо труднее защищаться. Себя защищать. Твою гражданскую жену, наконец. – Московский адвокат знал, как зацепить юношу. – Так будешь ты, в конце концов, защищаться?

Упоминание о Насте, названной женой, Димка услышал от постороннего человека впервые. Он с нескрываемым удивлением посмотрел на Бахтина и вымолвил:

– Буду.

– Тогда ты должен подписать прошение о включении меня в число твоих защитников наряду с госпожой Черняк. Кстати, тебе передает привет Корниенко.

– Через вас? – с некоторой иронией в голосе спросил Сироткин. – Он же присяжный, каждый день меня видит.

Тут же, не задумываясь, он подписал документы.

– Ну и отлично, – резюмировал Бахтин. – Пока отдыхай, завтра у тебя выходной. А мы с Екатериной Степановной займемся твоим делом. Что, мадам, возьмете меня в помощники?

Екатерина Черняк зарделась от удовольствия и кивнула в знак согласия. Уходя, она высыпала на топчан мальчишки фрукты и поставила большой пакет с едой.

– Смотрите, ребята, не балуйте, – сказала она милиционерам, уходя. – Адвокат из Москвы больше спуску не даст.

– А с чего вы решили, что я дам им спуску? В ближайшие же дни потребую возбудить дело по факту жестокого избиения Сироткина в момент нахождения подсудимого под стражей.

* * *

Этим же вечером, наскоро перекусив в гостиничном буфете, судья Зуева уехала домой в Новгород и уже из дома, несмотря на неурочный час, стала названивать своему боссу – председателю областного суда Никодимову.

На работе его не оказалось, хотя обычно он допоздна засиживался в кабинете. Трубку дома взяла супруга. Услышав женский голос, она первым долгом недовольно поинтересовалась, кто звонит, и лишь затем, несколько смягчив тон, сказала, что Кирилл Петрович задерживается. Но перезвонить не предложила. Общаться по мобильному телефону Зуева не любила. Когда звонишь на мобильный, никогда не знаешь, где в данный момент находится его хозяин, чем занимается, с кем. От подобной неопределенности Галина Николаевна всегда испытывала дискомфорт. К тому же по женской наивности ей казалось, что мобильная связь, в отличие от обычной связи, легко прослушивается, стоит только настроиться на нужную частоту. В принципе Галина Николаевна была не так уж далека от истины, не учитывая лишь одного – во сколько обходится прослушивание каждого телефона! Какой смысл этим заниматься, если в случае надобности она и так все выложит как на духу.

Зуева полистала записную книжку и отыскала нужный номер. Когда в трубке раздался голос Никодимова, по его сухому сдержанному тону судья догадалась, что он не один. Но деваться было уже некуда.

– Добрый вечер! Это Зуева. Вам удобно говорить? – спросила она в тайной надежде, что он занят.

– Пожалуйста, – неопределенно ответил председатель суда, обойдясь без приветствий, как видно, чтобы не называть ее по имени.

– На процессе возникли некоторые деликатные моменты, в частности, у подсудимого появился новый адвокат из Москвы.

– Это так существенно?

– Даже не знаю, – немного растерялась Зуева. Меньше всего она ожидала подобной реакции. – Я бы вообще хотела многое с вами уточнить. Мне совершенно непонятен ажиотаж, возникший вокруг данного дела. То есть ажиотаж-то мне теперь понятен, но неясно, почему именно я оказалась в этом кипящем котле? Вы же отлично знаете, что я не терплю никакого шума. Такие процессы больше подходят другим нашим коллегам. Мне все время теперь кажется, что от меня чего-то ждут, а чего, извините, даже не пойму.

– Только объективности, не мне вас учить.

– Какая объективность, если детали следствия давно обсасываются в городе, если все кругом клокочет, как вулкан, а тут еще этот Бахтин со своим портфелем? И никто не знает, что у него в этом портфеле. Хоть бы предупредили, что ли!

– Вы разберётесь, я не сомневаюсь, – продолжал односложно твердить Никодимов. То ли он не мог позволить себе изъясняться многословнее и определеннее в присутствии посторонних, то ли давал понять, что не собирается персонально «засвечиваться» в деле Сироткина. Скорее, и то и другое вместе.

Что ж, не хочет говорить – не надо! У нее тоже есть самолюбие.

Впрочем, она ничуть не сожалела, что позвонила. По сдержанному поведению начальника нетрудно было заключить, что вхождение Бахтина в процесс не прошло мимо него. Вероятнее всего, шеф и сам очутился меж двух огней. Председатель всегда обладал тонким нюхом и выслуживаться умел как никто. Поговаривали, что у него в Подмосковье роскошная трехэтажная дачка, и деньжат столько, что с лихвой хватит на внуков и правнуков. То, что на этот раз Никодимов даже намеком не обмолвился, куда гнет палку, свидетельствовало о многом. И прежде всего подтвердило ее самые худшие опасения. На процессе, точнее, за его кулисами, неожиданно возникла противоборствующая сторона. И даже изворотливый Никодимов пытается проскользнуть ужом, не зная, чью сторону принять.

Через день утреннее заседание Зуева открыла бодро и уверенно, из чего Багрянский заключил, что предпринятые им шаги оказались весьма своевременными.

– В адрес суда поступило заявление гражданина Сироткина с просьбой допустить к процессу в качестве его защитника господина Бахтина Бориса Фиратовича. Усиление линии защиты в ходе судебного расследования не противоречит Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации, – подчеркнула судья, как бы умывая руки и отсылая к тем, кто составлял кодекс. Она холодно, но весьма выразительно посмотрела на Гришайло.

Прокурор заерзал на стуле, будто в сиденье вылез старый гвоздь.

– Мне не совсем понятна позиция защиты, – осторожно проговорил он. – Ее можно рассматривать как стремление искусственно затянуть процесс.

Весь вчерашний вечер Виталий Титович тоже просидел на телефоне, но, как видно, ничего более аргументированного для того, чтобы подкрепить свой протест, так и не подыскал.

– Суд не станет возвращаться к уже исследованным в ходе судебного следствия доказательствам, – пояснила Зуева. – Я предупреждаю Бориса Фиратовича, что мы продолжим с того места, где остановились. Что касается дополнительных аргументов, фактов, мотивов – в этом мы не вправе вам препятствовать.

Бахтин согласно кивнул.

– Можете занять свое место за столом защиты. Продолжаем. Сторонам предстоит допросить подсудимого, а затем – допрос свидетелей. Есть ли какиенибудь замечания по процедуре?

– Вы позволите, ваша честь? – тут же попросил слова Бахтин.

Казалось, он с первого же дня присутствует в зале и уже вник во все тонкости дела. – У меня как раз замечание по процедуре, если считать атмосферу зала судебного заседания тоже неотъемлемой частью всей процедуры.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду безобразные решетки, за которыми находится подсудимый. Защита склонна рассматривать их как элемент унижения человеческого достоинства, морального давления на подсудимого и метод отягощения его вины еще до вынесения приговора. К тому же хочу напомнить, что мы не в классическом зале суда, а в Доме культуры! Где решетка на сцене противоречит светлому образу этого храма цивилизации. А что, если в ближайшее воскресенье здесь состоится концерт мастеров культуры? На фоне безобразной решетки? И потом, от кого мы отгораживаемся? Кто из вас, господа, прежде всего я обращаюсь к дамам, боится, что подсудимый спрыгнет в зал и кого-то изнасилует?

Он посмотрел на присяжных, которые с нескрываемым удовольствием захихикали. Трудно было понять, соглашаются ли они с доводами адвоката. Зуева опять постучала молоточком.

– Прошу тишины! Изъяснитесь, пожалуйста, яснее.

– Яснее не бывает. Подсудимый Дмитрий Сироткин, как это явствует из материалов предварительного следствия, не является личностью, представляющей социальную опасность. Он с готовностью сотрудничал со следственными органами, даже вопреки личным интересам, никогда не оказывал сопротивления сотрудникам правоохранительных структур. Потерпевшая, если можно так выразиться…

– Это абсолютно точная юридическая формулировка! – прервала адвоката судья.

– Приношу свои извинения и прошу исключить фразу «если можно так выразиться» из протокола, – согласился Бахтин, вторично фиксируя эту мятежную мысль в головах оторопевших присяжных. – Потерпевшая не обращалась в суд и другие инстанции с жалобами на гражданина Сироткина. Насколько мне известно, не было подобных жалоб и со стороны других граждан. Он психически нормален и устойчив. Об этом свидетельствует медицинское заключение в деле. А судя по разукрашенной внешности подсудимого…

– Этот момент уже зафиксирован в протоколе как неудачное падение, – парировал обвинитель.

– Да, стало быть, такая защитная мера в виде решетки не избавила его от… неудачного падения.

Среди присяжных вновь раздались непроизвольные смешки.

«Началось!» – озабоченно подумал прокурор, с тревогой посмотрев в зал, где он только что потерял нескольких своих сторонников.

– Ваша честь, – Гришайло счел необходимым вмешаться, еще не предполагая, чем закончится его неуклюжая попытка отстоять свои позиции. Лучше бы он этого не делал! – По имеющимся косвенным свидетельствам Дмитрий Сироткин в некоторых обстоятельствах вел себя достаточно агрессивно и хорошо известен в городе как драчун. Данные факты не имеют прямого отношения к совращению несовершеннолетней, в котором он обвиняется, поэтому я не счел необходимым останавливать на них внимание суда и присяжных.

– Как видите, Виталий Титович, ситуация несколько изменилась. Вы могли бы привести конкретные примеры, свидетельствующие об особой агрессивности подсудимого?

– Да. Будучи в курсе манеры господина Бахтина строить защиту на второстепенных деталях, я захватил с собой кое-что. Думаю, эти сведения представляют определенный интерес и могут служить убедительной характеристикой личности подсудимого. В две тысячи четвертом году в приемный покой районной больницы обратились трое молодых людей, которые отказались зафиксировать свои имена… Думаю, установить имена в нашем городе не представляет серьезной трудности, – ехидно добавил Гришайло, оторвавшись от чтения подготовленной для него справки. – У всех троих на теле обнаружены следы серьезных увечий. В неформальной беседе пострадавшие сообщили, что были жестоко избиты Дмитрием Сироткиным. – Картинным жестом прокурор указал на решетку, за которой сидел ощетинившийся Дмитрий. – Обращаться в милицию они отказались, фамилию Сироткина просили не упоминать, как видно, опасаясь мести с его стороны. Медицинская сестра, оказывавшая первую помощь потерпевшим, произвела необходимую запись в журнале и в общепринятой форме уведомила отдел внутренних дел. Ввиду отсутствия в последующем каких-либо заявлений и жалоб уголовное дело по данному факту не возбуждалось.

Бахтин мгновенно заметил, как присяжные стали шептаться друг с другом.

– Протестуем, ваша честь, – вскочила со своего места молодая адвокатша. Девушка разрумянилась от волнения. Ей казалось, что она наконец-то подловила прокурора на тенденциозности. – Я в курсе данного документа. Он крайне неубедительный и неконкретный. В нем даже не указано имя медсестры.

– Отчего же, – невозмутимо усмехнулся Гришайло. – Пожалуйста, пригласите в зал свидетельницу Елену Викторовну Масюкову. Она готова при необходимости ответить на интересующие суд вопросы.

Зуеву поразило выражение лица Бахтина. Нет, он нисколько не смешался, напротив, глаза его смеялись. Галина Николаевна даже не предполагала, какую необыкновенную изобретательность он проявил, чтобы уже утром злополучная справка оказалась в руках Виталия Титовича. Она просто нутром учуяла, что что-то здесь не так.

Масюкова, женщина средних лет и неприметной внешности, типичная медсестра, если накинуть на нее белый халат, нервничала. Ей еще никогда не приходилось выступать перед столь большой аудиторией. Под властным взглядом судьи она вообще вся сжалась и почти скрылась за кафедрой.

– Вы знакомы с документом, о котором говорил сейчас прокурор?

– Что? Какой документ? Я не помню…

– Вы информировали милицию о том, что оказали медицинскую помощь трем избитым юношам? – упростила вопрос Зуева.

– Да. А что было делать? Они были в крови…

– Елена Викторовна, не нервничайте. Вы все правильно сделали. Нас интересует сам факт. Имел ли он действительно место?

– Как имел место? Какое место?

– Этих ребят действительно жестоко избили?

– Избили, избили… В кровь. Особенно одному досталось.

– Кто избил?

– Да вот этот вот варвар! – Она указала пальцем на Сироткина, который удивленно на нее уставился.

– Не пойму, что с ним тут церемонятся? Насильник! Хулиган! – услышал Родион Корниенко слова одного из присяжных, сидящего позади него. Ни этого мужчину, ни его соседа справа он не знал, видимо, они из района, а не из города.

– Но сами-то вы этого, Елена Викторовна, не видели? – цепляясь за остатки здравого смысла, спросила Черняк.

– А что там видеть? Весь город и так все знает! От людей ничего не укроется. Оборотень проклятый! – разошлась Масюкова. Ей явно пришлось по вкусу находиться в центре внимания. – Девку вон попортил, морды всем надрал.

– Свидетель, отвечайте по существу, – призвала ее судья.

– Так я по существу и говорю.

– Подсудимый, сами-то вы отрицаете данный факт? – Отчаявшись выведать что-либо путное у свидетеля, Зуева напрямую обратилась к Сироткину.

Черняк опять хотела вмешаться, но Бахтин удержал ее и едва заметно кивнул Сироткину.

– Не отрицаю, – ответил Дима и весь напрягся. Даже через лиловые синяки на его лице стало заметно, как он покраснел.

Гришайло торжествующе поднялся с места и заявил:

– Думаю, у суда не должно оставаться сомнений в том, что подсудимый способен испытывать приступы агрессии и представляет серьезную опасность для общества. Поэтому предлагаю оставить его за решеткой. Со своей стороны прокуратура изучит приведенные факты, имея в виду возбуждение по ним отдельного уголовного дела.

«Зачем ему все это было надо? – с сожалением и сочувствием успела подумать судья. – Ну, посидел бы подсудимый дальше за этой решеткой…»

И тут заговорил Бахтин:

– А зачем, собственно, откладывать? Мне кажется, что детали как раз очень важны и имеют принципиальное значение. Не станет же юноша избивать людей? К тому же мы до сих пор так и не выяснили, о ком конкретно идет речь.

У Зуевой засвербело под ложечкой. Вот она – кульминация! Наверняка этот Бахтин все заранее предусмотрел, а прокурор сам полез к нему в силки.

– Вы можете вспомнить, кто были потерпевшие? – вновь обратилась судья к вошедшей в раж свидетельнице.

– Отчего ж не вспомнить. Двух, правда, не припомню, а третий, которому больше всех досталось, так вон он. Петька Грязнов! – Масюкова уверенно указала на сцену, где сидели присяжные.

Галина Николаевна похолодела. Так и есть! Она же чувствовала! Допустила такую оплошность. «Грязнов! Начальник топливной станции. Он же так красноречиво прятал взгляд, когда его выбрали в присяжные. Позор! Вот стервец!» – возмущалась про себя судья, в то же время отдавая должное московскому защитнику.

Прокурор – тот просто осел в свое прокурорское кресло, не в силах что-либо произнести. Публика недоумевала, она пока еще не осознала всю степень серьезности того, что произошло.

– Позвольте задать вопрос, – наигранно наивно поднял бровь Борис Фиратович, – каким образом такой человек оказался в числе присяжных заседателей?

– Какой такой? Избитый хулиганом? – попытался возражать прокурор.

– Подсудимый Сироткин, расскажите суду, за что вы избили троих людей, в том числе и одного из нынешних присяжных заседателей данного суда, – строго спросил Бахтин.

Прежде чем ответить, Сироткин с трудом встал на ноги. Он посмотрел в лицо сначала Насте, которая, казалось, была ни жива ни мертва. Затем – на Грязнова и только после этого обратился к остальным присяжным. Так, как инструктировал его Бахтин: когда отвечаешь, смотри на присяжных, глаза в глаза.

– Я случайно увидел, как они напали на Настю. То есть они пытались ее изнасиловать. Я им не позволил это сделать.

– Ваша честь, – обратился Бахтин к судье, – могу я задать вопрос потерпевшей?

– Задавайте, – разрешила Зуева. От ее внимания не ускользнуло, что Бахтин в своем вопросе, как и при первом своем появлении, вновь поставил под сомнение статус «пострадавшей» Уфимцевой.

– Вы подтверждаете, Настя, что два года назад вас пытались изнасиловать трое молодых людей, один из которых присутствует в зале?

– Подтверждаю, – коротко и ясно ответила молодая мама.

– Сколько вам было тогда лет?

– Двенадцать.

– Спасибо. Садитесь. Нет, пожалуй, постойте. У меня еще есть вопрос. Скажите, то, что пытались совершить с вами тогда трое насильников, имеет что-то общее с тем, что совершил мой подзащитный Сироткин? За что его, собственно, судят.

– У нас с Димой все было не так. Он ничего со мной такого не совершал. Он не такой, он не мог такое позволить.

– Тогда, извините, почему же в ходе предварительного следствия вы показали, что он вас изнасиловал? Как это понимать?

– А что бы вы сами сказали, если следователи грозились отправить Оксанку в приют? Нам с Димкой и так уже приютов через край. Они и Димку тем же стращали. Всем лучше будет, если он оговорит себя.

– Это голословное обвинение. Это наговор на следствие, – немедленно возмутился прокурор Гришайло.

– Сироткин, вы подтверждаете слова Уфимцевой?

Подсудимый лишь кивнул. Какой же он был дурак, когда поверил следователям! Хотя куда было деваться? Он боялся за Настю и Оксанку.

– Спасибо, Сироткин. Надеюсь, вы хоть сейчас не смалодушничали. А теперь к вам еще один вопрос. Позвольте полюбопытствовать, кто вас так разукрасил? Расскажите, пожалуйста, присяжным.

Судья уже поняла, что суд ожидает еще один сюрприз. Но как ни странно, она не злилась на адвоката, что он, по сути, за какой-то час готовится второй раз ее «макнуть».

– Били Грязнов и еще двое. Сержант, который в ту ночь дежурил.

– Чем били?

– Дубинкой, палками, сапогами…

– Достаточно, – остановил его Бахтин и без паузы продолжил, обращаясь уже непосредственно к судье: – Ваша честь, защита вносит ходатайство из двух пунктов: во-первых и прежде всего, исключить из состава присяжных Грязнова, заменив его запасным присяжным заседателем, а во-вторых, не только избавить сцену от злополучной решетки, но и изменить Сироткину меру пресечения. И последнее. Прошу занести в материалы судебного следствия факт попытки изнасилования Анастасии Уфимцевой гражданином Грязновым со товарищи, а также факт избиения в камере Дмитрия Сироткина. Надеюсь, при вынесении приговора суд даст соответствующее частное определение на этот счет. У меня на сегодня всё, господа.

Адвокат Черняк кинула на своего коллегу восторженный, если не сказать, обожающий взгляд.

– Суд отнесется с вниманием к ходатайству защиты. Заседание суда объявляется закрытым. О дне продолжения слушаний по делу будет объявлено дополнительно. – Зуева подтвердила свои слова ударом молоточка.

Но тут произошло такое, что оказалось полной неожиданностью для всех присутствующих. У молчавшего до последней минуты Грязнова, в один момент из присяжного почти превратившегося сразу в насильника и бандита, сдали нервы. Он вдруг лихо перепрыгнул перегородку, за которой еще несколько минут назад чинно сидели присяжные, и, остановившись посреди сцены, завопил как резаный:

– Я тут ни при чем! Это все он, Пашка Прохоров!.. Это он, он нас подставил… Сказал, что она блядь, что сама просилась!..

Вновь воцарилась мертвая тишина, которую прерывали лишь истерические всхлипывания Грязнова. Волосы у него стояли торчком, глаза вылезли из орбит.

– Умоляю!.. Я не виноват. Пашка… Прохоров, Витек… они меня уговорили! Они заранее все придумали… Сказали: какой ты мужчина, если откажешься!..

Его крики заглушил зычный голос адвоката:

– Куда я, черт возьми, попал? Такой благообразный город… такой город. Город каких-то насильников. А судят одного. И то невиновного.

Первой опомнилась Зуева.

– В связи с возникшими новыми обстоятельствами, – громко объявила она, – прошу участников процесса собраться в совещательной комнате!

Присяжные разочарованно покидали помещение. Сенсация вроде бы состоялась, но никто не успел со вкусом, с толком, с расстановкой ее переварить. Выложили на стол долгожданное блюдо и тут же объявили, что ресторан закрыт, не дав посмаковать и обсосать самые соблазнительные куски. Чтобы хоть как-то утолить разыгравшееся любопытство, невольные свидетели скандала, горожане, уже, конечно, просвещенные киномехаником, не отходя далеко от Дома культуры, принялись почему-то перемывать косточки председателю местного райпотребсоюза Грязнову – отцу насильника, который оказался поблизости.

– Доигрался наш Валерий Петрович! – нравоучительно просвещала мгновенно собравшийся вокруг нее кружок зевак уже знакомая Багрянскому начальник СЭС Ниночка Ивановна.

Она, как видно, добровольно взвалила на себя сомнительные обязанности местного моралиста и считала вправе совать свой вздернутый курносый носик во все интимные щели.

«Вот она, настоящая городская реликвия», – подумал Лев, внимательно послушав ее, и заключил, что со временем Ниночка Ивановна вполне могла бы занять достойное место среди экспонатов музея, гденибудь в отделе «Нравы населения малых городов на рубеже XX–XXI веков».

Женщины уже покидали вестибюль Дома культуры и теперь толкались у парадного входа, пропускные способности которого явно не соответствовали такому количеству народа. Лев с трудом разбирал слова местных кумушек.

– Тут и знать нечего. На эту девку кто только не зарился…

– Какую девку? – наивно спросила медсестра.

– Как какую? Да этого Сироткина. Какую еще? Она, не удивлюсь, и опекуном своим вертит как хочет. А что вы хотите?! Эти современные девицы, как шить или готовить, все до одной неумехи. Зато по части мужиков большие рукодельницы. А такие, как Грязнов, с возрастом не умнеют. Чем сами старше, тем моложе им подавай. Какое в этом им удовольствие? Не пойму. Кто бы сказал – не поверила, но я собственными глазами видела, как Сергей Сергеевич Кустов, куда уж солидный мужчина, и тот весь салом растекался, все прыгал вокруг нее, как индюк, чтобы она села к нему в машину.

– Это какой Кустов? Неужели из резиденции? Не может быть! И что, сразу села? – Простодушная медсестра Масюкова не допускала иных вариантов.

– Как же!.. Заартачилась. Видно, цену решила набить. Им ведь, молодым, нынче «Мерседесы» подавай. На «Волгу» и не клюнут!

– Погодите, Ниночка! – До этого момента исключительно только впитывающая информацию дизайнерша остановилась, пораженная собственным открытием.

Сзади на нее зацыкали, стали напирать, едва не сбили с ног.

– Кустов ведь тоже в присяжных?

– Так о чем я вам толкую?

Багрянский, который стоял рядом и все слышал, с трудом сдержался. Спорить с малознакомыми дамами не имело смысла. Чтобы хоть как-то выразить свой немой протест, Лев как бы нечаянно ткнул говорливую Ниночку Ивановну локтем под лопатку в надежде, что та прикусит язык. Но дамочка лишь слегка охнула, но промолчала, списав все на давку. Надо отдать Багрянскому должное – он тут же испытал раскаяние и неловкость за пацанскую несдержанность. Где-то в памяти мобильника должен быть телефон Бахтина. Надо сообщить ему про Кустова. Вряд ли Дима или Настя об этом рассказали. Самому же Багрянскому показалось очень странным, что присяжный заседатель Кустов служит в президентской резиденции, там же, где и опекун этих детей. Он же вроде в санатории, хотя кто там разберет их иерархию… Наверняка, гнида, знал к кому приставал.

В совещательной комнате царила крайне взвинченная атмосфера. Хотя внешне все старались проявлять сдержанность и достоинство, разговор шел на повышенных тонах.

– Уважаемый Борис Фиратович, – недовольным тоном выговаривала Зуева, обращаясь к столичному адвокату, – вы едва успели вступить в процесс, как сами же стали его дискредитировать.

– Каким образом? – с невозмутимым видом поинтересовался Бахтин.

– Вы, на мой взгляд, например, ставите под сомнение принцип неотвратимости наказания. Вы задумывались, как все это выглядит в глазах местной, да и не только местной общественности?

– Простите, уважаемая Галина Николаевна, а вы задумывались над тем, что принцип неотвратимости наказания здесь вообще неуместен. Скорее здесь уместен принцип презумпции невиновности. Кого наказывать? Этого непонятно за что избитого мальчишку? Этого местного Ромео? Помните, как тот дрался с Меркуцио за свою любовь? Но это так, по части лирики. А по делу – господину Гришайло вряд ли удастся доказать вину мальчишки.

– И докажу, если вы мешать не будете, – напыщенно заявил обвинитель.

– Вы уверены в этом, а я – в обратном. Вот судья и присяжные нас и рассудят.

– Но вы же не можете не понимать, в какое неуклюжее положение ставите обвинение, персонально Виталия Титовича? – продолжала свою линию Зуева. – Всегда ведь можно найти консенсус, не провоцируя публичного скандала. Если у вас появились принципиально новые факты, неужели так трудно проявить корпоративность и предварительно обсудить их в тесном кругу, а не на глазах присяжных?

– Давайте обсудим, – миролюбиво согласился Бахтин. – Только начнем с самого существа вопроса, потому как если говорить о провоцировании общественного мнения, то у меня, простите, возникают серьезные подозрения, что сам по себе весь процесс изначально на это и нацелен.

Поняв, что камушек брошен в его огород, Гришайло кисло поморщился.

– Юридическая обоснованность предъявленных обвинений не должна вызывать сомнений, – попытался он защитить честь несколько запятнанного мундира своего ведомства.

– Но есть еще и человеческая сторона, наконец, элементарная логика, – продолжал напирать на него Бахтин. – Если от потерпевшей стороны не было даже намека на жалобу или заявление, откуда весь шум? И почему в качестве аморального образца для публичного поругания выбран столь неудачный пример? – Адвокат заговорил с пафосом, видимо, забыв, что он не на публике. – Мы же имеем дело с чистой, искренней любовью! Это видно невооруженным глазом. Или никто из вас в юности не испытывал подобных чувств и романов не читал?

Галина Николаевна невольно вспомнила свой первый бурный, во всяком случае с ее стороны роман. Когда это было? Даже подумать страшно. Молоденькая комсомольская активистка Галочка Зуева по путевке райкома комсомола поехала отдыхать на Кавказ в международный молодежный лагерь «Спутник» и, вопреки собственным строгим принципам, до одури увлеклась местным темноволосым пареньком Рустамом. Каждую ночь тот, непонятно как, пробирался на глухо защищенную от набегов темпераментных аборигенов территорию лагеря и устраивал ей праздник тела и души, проявляя незаурядную изобретательность.

Недотрога Галочка совершенно потеряла голову и не могла себя обуздать. Каждый раз она давала себе обещание проявить твердость и характер, но стоило юному телу ощутить прикосновение жарких, бесцеремонно снующих рук, как она становилась безвольной и податливой, как пластилин. Это странное и противоречивое ощущение сладкой рабской подневольности запомнилось ей навсегда. Оно и теперь иногда пробивалось сквозь помутневшую толщу времени, возмущая своей унизительностью и соблазняя блаженным безволием.

«Боже, о чем это я?» – Зуева словно очнулась от забытья и стыдливо взглянула на мужчин.

– Далеко пребывали? – нагловато спросил ее Бахтин.

«Неужели он что-то прочитал на моем лице?» – Судья еще более застыдилась.

– Да так, вспомнила кое-что не к месту.

– А по-моему, как раз к месту, – невольно вновь подковырнул ее адвокат.

Гришайло вернул обоих к реальности.

– Легко вам рассуждать со стороны. А я – местный житель. Если бы мою дочь такой мерзавец совратил?

– Виталий Титович! Побойтесь бога. Еще никому за добрых четыреста лет не пришло в голову назвать Ромео мерзавцем! – не выдержав, воскликнула Зуева.

– Ну отчего же! – иронически улыбнулся Бахтин. – Юридическая обоснованность подобного обвинения, как ранее изволил выразиться многоуважаемый Виталий Титович, не вызывает сомнений, особенно если принять во внимание, что Ромео и Джульетте было примерно столько же лет, как и Димке с Настей. Сколько бы вы попросили для них у судьи?

– Перестаньте ерничать! – не на шутку разозлился прокурор, почувствовав, что сам себя загнал в угол. – Вы лучше признайтесь коллегам, как вообще оказались в деле? Зная столичные аппетиты, сомневаюсь, что услуги такого известного адвоката по зубам этой парочке и их опекуну. Не ваш уровень!

– Благодарю за вопрос! Собственно, с этого я и хотел начать. Дело в том, что я тоже с уважением отношусь к своим коллегам, в том числе и к вам, Галина Николаевна, и к вам, Виталий Титович. Поэтому вправе, наверное, задать аналогичный вопрос: почему такой малоинтересный с точки зрения профессиональной стороны дела процесс ведет судья столь высокого ранга? Почему в качестве гособвинителя выступает сам районный прокурор? Мне даже не надо обращаться к вашему послужному списку, чтобы заключить, что и вам данное дело не по рангу! – В кармане адвоката совсем некстати резко зазвонил телефон. Бахтин не стал затягивать с ответом. – Еще раз привет, Лев Владимирович! Да, все еще токуем с коллегами. Да неужели? Говорите, что тоже ходок? Интересно, интересно… Позже обсудим. Пока!

В комнате повисло неловкое молчание. Все как в рот воды набрали, никто не хотел развивать столь скользкую тему, прерванную телефонным звонком, пока Зуева не сказала:

– Что касается меня, то просто назначили. Сама не знаю, почему.

– Видимо, чтобы, так сказать, зная вашу чистоту и принципиальность, прямолинейно обрушить гнев на обвиняемого. За изнасилование, которого не было. За инцест, который, во-первых, уголовно не наказуем, а во-вторых, никакие факты не могут исследоваться, если их нет в обвинительном заключении. – Бахтин, казалось, уже вышел из себя, но нашел в себе силы остановиться. – Что касается консенсуса… – уже невозмутимо продолжил он. – Защита, как вы, наверное, помните, выдвинула конкретные требования: убрать решетки и заново пересмотреть состав присяжных.

– Мы заменим Грязнова, несомненно, – не медля ни секунды, пообещала Зуева, поморщившись, будто ей наступили на мозоль.

– Грязнов – это вообще отдельная статья. Боюсь, по нему уже тюрьма плачет. Но в данном случае речь не о нем, а об институте присяжных как таковом. Я не требую полной замены всего состава присяжных, но настаиваю на повторном рассмотрении каждой кандидатуры. Тем более, как только что мне сообщили по телефону знающие люди, среди присяжных есть еще одна любопытнейшая «фигура», по которой лично мне хочется проехаться катком.

– У вас что, есть для этого серьезные основания? – на всякий случай переспросила Галина Николаевна, уже готовая ко всему.

– Поверьте, имеются. И чтобы не ставить в неловкое положение некоторых уважаемых в городе людей, я предлагаю до завтрашнего утра пересмотреть весь список. И если вам угодно, вообще не выносить на открытое заседание ряд кандидатур. С ними мы отдельно разберемся.

– Хорошо, Борис Фиратович. Я подумаю, – согласилась Зуева.

Прокурор мрачно махнул рукой и вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь.

– Что он так? – спросил Бахтин, когда они с Зуевой остались наедине.

– А вы войдите в его положение, – доверительно ответила судья. – Ситуация в городе крайне взвинченная, народ жаждет крови. Получилось так, что прокурор теперь главный выразитель этих настроений. Все ждут от него решительных действий как от героя, который стремится восстановить справедливость.

– На Руси так редко бывает, – задумчиво проговорил адвокат. – Ненавидят злодеев…

– Но только не насильников. Вы читали публикацию в «Комсомольце»?

– Имел несчастье. Видите ли, Галина Николаевна, если судить по статьям в газетах, а не по статьям закона, можно полстраны за решетку засадить! И в нашей истории достаточно много подобных прецедентов.

– Но кое-что выглядит правдоподобно.

– Намекаете на то, что Сироткин и Уфимцева брат и сестра? Как раз очень маловероятно. Инцест, доложу я вам, сам по себе, конечно, полнейшее безобразие. Но не надо шекспировский сюжет стилизовать под античную трагедию. Это уже явный перебор!

– А если это правда? Надо же как-то остановить поток извращений и пошлости, который захлестнул нас со всех сторон, растлевает сознание, если хотите, губит общество!

– Согласен, надо! Я обеими руками «за». Тогда пусть прокурор это докажет. Но прежде припомните навскидку процесс, где осудили отца, изнасиловавшего собственную дочь?.. Видите? И не вспомнить. Бьюсь об заклад, вам в подобном процессе не доводилось принимать участие. Мне тоже. Я, правда, никогда не стал бы защищать отца-мерзавца! Однако не пытайтесь уверить меня, будто таких фактов нет в природе. Здесь же у нас все смешалось, как в доме Облонских. Какой-то опекун, какие-то дети из разных детдомов. И надо же, оказываются братом и сестрой. Я лично сомневаюсь. Имею право.

Зуева не ответила. Она действительно не могла припомнить, чтобы кто-либо из ее коллег вел подобное дело, о котором упоминал Бахтин.

– Тем не менее факт совращения малолетней налицо.

– И опять не все так однозначно. Прежде всего не такая уж Уфимцева малолетняя. Есть прецеденты, когда в ее возрасте органы регистрации в качестве исключения выдают разрешение на брак. Неужели вы не догадываетесь, к чему вас подталкивают? То растление, то инцест… Не возьму в толк, кому это надо. Но обещаю, мои друзья разберутся… – Бахтин своевременно замолчал. Зачем выдавать лишнюю информацию?

– Вы слишком легко игнорируете общественное мнение, Борис Фиратович, – не стала задавать наводящих вопросов судья, которой больше улыбалась перспектива продолжать теоретический спор. – Вам даже можно позавидовать. Однако закон призван защищать общество!

– Если всегда идти в русле общественного мнения, даже когда оно явно тенденциозно и кто-то им искусно манипулирует, никогда не избавишься до конца от пережитков феодального мышления. Они и без того въелись нам в кровь. Больше надо полагаться на логику и верить людям. Да и матери-природе чаще доверять. Она сама подскажет, где правда и любовь, а где ложь и клевета. Ну, хоть убейте меня на месте, Галина Николаевна, не похожи Сироткин и Уфимцева на извращенцев. И чувства у них самые чистые, и друг с другом они никогда раньше не были знакомы. Это же очевидно. И защищать я их буду не за пачку «зеленых», а потому, что свято в этом убежден!

– Ну-ну. Посмотрим, что из всего этого получится, – рассудила Зуева. – Мне тоже, признаться, они не напоминают антиобщественных элементов. Но молва и факты говорят пока об обратном. Увы, господин адвокат.

Глава 9

Расследование

Поздно вечером в городской квартире отставного полковника ФСБ Леонида Сергеевича Мацкевича зазвонил телефон.

– Кто это может быть? – заворчала дремавшая перед телевизором его супруга. – Тебя, наверное, Леня.

– Да, уж конечно, не тебя, Валюша. Спи. Спи. Конечно, меня.

На пенсии отставнику было скучно. Поэтому он поднял трубку с надеждой.

– Как вы думаете, товарищ полковник, это правда, что чекисты не бывают «бывшими», до самой смерти? Или все это враки? – услышал Мацкевич веселый знакомый голос.

– Представьте себе, как только зазвонил телефон, я почему-то подумал: что-то мои старые друзья не звонят?

– Звонят, как видите. Причем с деловым предложением.

– Догадался, но даже не представляю, в чем его суть.

– Мне кажется, вы преждевременно забросили свой аналитический талант, поэтому я предлагаю вам поработать со мной.

– Зная вас, уважаемый Александр Павлович, я не сомневаюсь, что вы обстоятельно все продумали, и поэтому сразу скажу, что согласен.

– Вот и хорошо! – искренне обрадовался Духон. – Уважаю людей, которые сразу принимают правильное решение! С определенного времени меня, не без некоторого вашего участия, стали занимать всякие странные истории, особенно если появляется возможность побороться за справедливость.

– Похвально, – не нашел ничего лучшего что сказать Мацкевич.

Но Духон не обратил на эту похвалу никакого внимания.

– Тогда почему бы нам, двум солидным отставникам, не растрясти косточки и не отдохнуть несколько денечков в Новгородской области? У меня там чудное местечко для отдыха! Если согласны, то выезжаем завтра в десять утра.

Аналитик он и есть аналитик. Мацкевич сразу понял, что его приглашают не чаи гонять. Наверняка у этого милого его сердцу олигарха как раз именно там появилась интересная головоломка.

– Ровно в десять буду у подъезда, – без лишних слов сказал он и тепло попрощался.

Положив трубку, Мацкевич невольно представил себе Духона с извечной сигаретой «Кэмел» во рту. Сигарета представлялась ему обязательным атрибутом образа банкира, поскольку именно с ней его часто запечатлевали на фотографиях в газетах и журналах. Мацкевича смущало лишь одно – лично ему почему-то всегда казалось, что Духон выглядел бы более органично не с «Кэмелом», а скорее с трубкой, которые курили крупные знаменитости.

На следующее утро Александр уже в машине ввел профессионального аналитика в курс дела, коротко рассказав о суде.

Поначалу Мацкевич никак не мог взять в толк, что именно подвигло столь серьезного человека на вмешательство в какую-то бытовую драму. Даже после того, как Духон высказал предположение, что у этого очень странного процесса, возможно, существуют глубоко скрытые пласты, которые следовало бы откопать.

– Весьма похоже на то, – больше для приличия дежурно согласился Мацкевич.

– Рад, что вы со мной согласны. Но прежде чем начать копаться в этой истории, у меня к вам, Леонид Сергеевич, еще одно деловое предложение. Простите, сколько вам лет?

– Без малого шестьдесят. А что?

– А то, что мне с малым за пятьдесят. Известному вам Левушке Багрянскому тоже без малого шестьдесят. Словом, орлы в расцвете сил. Почему бы нам не сочинить, так сказать, на троих работенку: частное сыскное или аналитико-сыскное агентство? Мотивации, надеюсь, понятны? Нашей компанией не побрезгуете?

Не зная, что даже и сказать, Мацкевич кивнул.

– С нашим первым делом ознакомимся на месте, – удовлетворенно сказал Духон. – Кстати, уезжая, я уже дал команду готовить уставные документы.

Накануне Багрянский провел беспокойную ночь – в том смысле, что спал донельзя гадко. Кровать казалась жесткой и неудобной, тело ломило. Лев ворочался с боку на бок, пытаясь заснуть, но стоило ему провалиться в сон, как снились всякие кошмары.

Разбудил его лай овчарки, сторожившей слободу. Багрянский перевел дух и посмотрел на часы: надо же, как рано! Но не пытаться же заснуть вновь. Вдруг кошмар продолжится?!

Лев принял прохладный душ, побрился, убив на это дело минут сорок. Но деваться все равно было некуда, и он неохотно потащился в столовую. Хотя думал не о завтраке. Что сегодня его ждет на процессе? Вчера поздно вечером он успел переговорить с адвокатом. Тот «по секрету» рассказал, что происходило в зале и за его кулисами, но был настроен обнадеживающе, хитро щурился и то и дело отпускал шуточки. Кажется, он действительно знал, как дальше действовать.

Однако приехав к зданию Дома культуры, Багрянский невольно вспомнил свой жуткий сон. У входа лениво толкались группы каких-то изрядно помятых людей с плакатами. Двое мужчин странного вида, с выщипанными, как перья у курицы, бородами держали в руках по большому листу бумаги, на которых коряво и неумело было выведено: «Позор богоотступникам! Брат и сестра – одна сатана! Защитим нашу душу и плоть от сатаны».

Другая группа призывала безжалостно наказать насильника, публично высечь его на площади. На одном из плакатов Лев увидел странное слово, которое долго не мог разобрать, а когда прочитал, невольно усмехнулся – там было выведено: «Инъекцестъ». То ли ктото специально пытался придать ему церковнославянский вид, то ли просто не знал, как оно пишется, что скорее походило на правду. Особенно если учесть, что перед входом в ДК на столе лежала толстая стопка ксерокопий знаменитой статьи из «Комсомольца». Невидимый режиссер всего этого спектакля оказался не только изощренным, но и обладал достаточно серьезными организаторскими возможностями.

Впрочем, как позже узнал Багрянский от директора «Слободы», в зале наблюдалась прямо противоположная картина, будто здесь ставил пьесу другой режиссер. Во всяком случае, внешне обстановка разительно изменилась, и прежде всего потому, что на сцене уже не присутствовала решетка!

Сразу, как только судья открыла заседание, встал староста присяжных заседателей, завуч местной школы с приятной фамилией Алмазов, человек с грустными, усталыми серыми глазами и спросил:

– У присяжных заседателей появились вопросы. Позвольте поинтересоваться, прежде чем вы откроете заседание, – торжественно произнес он, – присяжные хотят знать, надо ли им принимать во внимание публикацию в одной из самых популярных газет? Там фигурируют очень серьезные обличительные факты, касающиеся подсудимого, и кстати, потерпевшей тоже, и говорится об их причастности к такому возмутительному явлению, как инцест!

Зуеву передернуло. Словно она до последнего момента наивно рассчитывала, что участники процесса не посмеют затронуть эту тему, которая, бог с ней, пусть витает в кулуарах.

– Исходя из закона, присяжные обязаны руководствоваться только теми фактами, которые будут обсуждаться в ходе судебного разбирательства и которые сам закон рассматривает как правонарушение, – пояснила Галина Николаевна, заранее предвидя, что ее комментарий вызовет крайне негативную реакцию. – О чем вы еще хотели спросить?

– Защита поставила вопрос об освобождении Сироткина из-под стражи. Каково ваше решение?

– Решетку я распорядилась снять, а под стражей подсудимого оставить. Пока.

Бахтин слегка побледнел, но внешне сохранил спокойствие.

– А теперь продолжим.

Всеми силами судья стремилась вновь взять инициативу в свои руки, хотя по-прежнему так до конца и не понимала, в каком русле продолжать процесс.

В какой-то момент Багрянскому стало неинтересно. Бахтин теперь никому спуску не даст. В этом можно быть уверенным на все сто.

Багрянский вдруг понял, что голоден, как старый волк, упустивший добычу. И решительно потащился в кафе напротив, заранее представляя, что там его ждет: нормальные люди в такие места не ходят.

– Вы куда, Лев? – спросила неизвестно откуда взявшаяся журналистка Марина. – Я вас, признаться, искала.

– Значит, плохо искали, – усмехнулся Багрянский. – Составите компанию для похода в кафе?

– Нет, не могу, караулю адвоката Бахтина. Обещал дать интервью.

– Ну-ну, ждите, – усомнился Багрянский. – Тогда я тоже не пойду в эту забегаловку, а отправлюсь, пожалуй, в «Слободу». Там и перекушу.

Стоило въехать в ворота, как Багрянский мгновенно увидел новый серебристый джип Духона. Вот так сюрприз! Надо же! Даже не предупредил, что приедет.

Он легко взбежал на крыльцо столовой и уже сквозь окно заметил, что Александр там не один. Велико же было его удивление, когда в человеке, сидящем вполоборота за столом, он узнал Леонида Сергеевича Мацкевича.

– Вот это да! Вот это сюрприз! Сразу два, – расплылся в широкой улыбке Багрянский. – Никак не ожидал…

– Ты, голубчик, многого не ожидал. – Духон обнялся с другом. – Хочу тебе представить нашего коллегу, члена новой компании «Отставник» господина Мацкевича. Нашего – на троих – сыскного агентства. Сейчас прямо и отметим его день рождения. Толя, неси сюда «Jameson».

Последняя фраза была адресована на кухню, из чего Багрянский заключил, что приезд в «Слободу» Александра Павловича, да еще с Мацкевичем, да еще в придачу со своим «обозом», – это серьезно!

Багрянский сел к столу и выжидательно замолчал.

– Вот, решил украсть у себя несколько дней и приехать. Неужели нам, так сказать, пенсионерам, не полагается хотя бы неделька отдыха? – шутливо объяснил цель визита Александр.

Впрочем, Багрянский уже догадался, что Духон наконец всерьез вцепился в валдайскую историю. Сначала прислал сюда Бахтина, а затем «выписал» еще и мощнейшего аналитика – самого Мацкевича! Видно, впереди их ждут серьезные дела.

– На процессе, сам понимаешь, мне появляться не солидно. Хотя, конечно, любопытно. – Духон деловито разложил лед по бокалам и налил в них виски.

Пока друзья и новоявленные компаньоны уминали закуски, все дружно молчали.

– Я, между прочим, хоть здесь и не был, тем не менее навел кое-какие справки, – слегка отодвинувшись от стола, произнес Духон. – У тебя, Багрянский, просто нюх на всякие заморочки. Ты прямо как легавая, даже если не хочешь, а все равно берешь след.

– Признаться, не очень понял, насколько уместно сравнение с легавой? – чуть не обиделся Лев.

– Как раз очень уместно, – быстро успокоил друга Духон. – В этом деле, как теперь представляется, на поверку очень много непонятного. Я тут в дороге пересказывал его Леониду Сергеевичу, так он тоже только и делал, что диву давался. Непонятно откуда взялся в этих местах отставной вояка Добровольский? Какое-то непонятное опекунство над какими-то непонятными детьми. Зачем-то притащил их сюда, хотя имеет квартиру в Москве? Ну и, конечно, эта кровь-любовь, инцест… Голливуд, одним словом. Правильно я удивляюсь, коллега? Вы позволите, Леонид Сергеевич, вас так называть?

– Все шутки-прибаутки, Сашенька. Ты в городе побывай, с Бахтиным поговори – сразу станет не до шуток, – недобро откликнулся Багрянский и тоже отодвинулся от стола.

– Вот и побываю, и поговорю, а вечером еще коечто обсудим. И для тебя даже имеется особое поручение. Кажется, я кое-что нащупал. Вот только сделаю после сна несколько звонков.

Духон дал понять, что беседа окончена. Он встал и направился в свой домик.

Слегка помявшись, Мацкевич попросил Льва взять его с собой в город. Ему хотелось как можно быстрее ввязаться в бой, который проходил в зале суда.

– Понимаете, мне нужно хоть краешком глаза взглянуть на процесс, на главных его героев, – простодушно пояснил чекист.

Больше ничего не обсуждая, они влезли в машину, которая быстро домчала их до Дома культуры.

– Не стал сразу вас расстраивать, коллега, но процесс, увы, закрытый. Но если будете молчать, кое-что придумаю.

Лев куда-то исчез, а вышел с киномехаником, который за пару бутылок водки обещал посадить бывшего полковника и журналиста в свою будку.

Правда, при этом он удивленно спросил:

– А что, «безопасность» не может пройти в зал?

– Не может. Он соблюдает конспирацию, – строго пояснил Багрянский, приложив палец к губам. – Только ты тоже никому…

– Тогда понятно, – по-военному сказал киномеханик. – За мной, через парикмахерскую. По одному.

Заседание было в разгаре. На Багрянского, успевшего давно свыкнуться с околосудебной жизнью, внутрисудебная не произвела какого-то особого впечатления. Чего нельзя было сказать о Мацкевиче. Из будки неплохо было видно судью и подсудимого, присяжных и потерпевшую. Но Мацкевича, как ни странно, все они волновали мало – официальные участники процесса не пробуждали в нем особого интереса. Леонида Сергеевича интересовал только один человек – Добровольский, опекун. «Человек, много повидавший и переживший, – через какое-то время сделал свой первый вывод аналитик. – Об этом говорят усталые, можно даже сказать, измученные глаза, тяжелый и в то же время какой-то несчастный, затравленный взгляд. Хотя можно допустить, что в прошлом этот человек был энергичным военным карьеристом, а теперь же, как и многие другие отставники девяностых, убежден в том, что их заслуги по достоинству не оценены».

Мацкевичу удивительно повезло: к его великой радости, настала очередь давать показания Добровольскому.

– Чем было вызвано ваше желание взять опекунство над Сироткиным и Уфимцевой? – спросил его Бахтин после ряда процедурных вопросов судьи.

– Я должен объяснить? Мне кажется, это совершенно естественное желание одинокого, уже далеко не молодого человека, который утратил надежду иным образом создать семью. У меня имеются материальные возможности, я неплохо зарабатываю плюс пенсия.

– Но в таком случае вы могли, например, жениться, – продолжил адвокат. При этом он откровенно оценивающе посмотрел на отставного офицера. Не может быть, чтобы Добровольский не вызывал интереса у одиноких дам.

– Когда я говорил о невозможности создания семьи иным образом, я имел в виду это. Женился бы, если б мог.

– Есть какие-то конкретные причины? Я не настаиваю, чтобы вы их раскрывали.

– Во всяком случае, совсем не то, что вы могли бы подумать. Возможно, это прозвучит банально, но я разочаровался в особах женского пола.

Женская часть присутствующих буквально онемела, а затем недовольно зашушукалась. Она явно отказывалась понимать, какие могли быть на то причины.

– Объясните суду, почему вы остановили свой выбор именно на этих детях? Какими критериями вы руководствовались? – Прокурор Гришайло сделал активную попытку увести допрос свидетеля от щекотливой темы, куда его «сваливал» защитник.

«Странный мужик, – подумал при этом он об адвокате. – Привык все и вся мерить на свой аршин! Глупо. Ишь как окольными путями пытается вывести Добровольского на нужный ему ответ. Но его не так-то просто поймать на слове. Не болтлив. Тем более когда знает, чем эта болтовня может лично для него обернуться».

Равно как и прокурор, правда, без личной житейской подоплеки, Мацкевич, разумеется, понял, какого ответа свидетеля ждал Бахтин. Типа того, что отставнику «посоветовали»…

«Идиот, – внутренне смеясь в этот момент, подумал о прокуроре не позволяющий себе пропустить даже малейшую интонацию оппонента адвокат Бахтин. – Отвел свидетеля от невыгодного ему вопроса и тут же спровоцировал еще более острый. Действительно, интересно, как Добровольский остановил свой выбор именно на этих мальчике и девочке…»

«Ответ заинтересовал бы и агентство», – подумал Мацкевич, потому что удачно встраивался в пока еще гипотетическую схему расследования, которую Леонид Сергеевич набросал в уме. И абсолютно не устроил бы обвинителя, который наверняка хочет представить опекунство Добровольского именно над Димой и Настей как личный выбор.

Леонид Сергеевич даже не обратил внимания на то, что впервые в своих рассуждениях подумал об агентстве, про которое фантазировал Духон как о реальном новом месте работы. Настолько органично мысль об этом нечаянно свалившемся чуде запала ему в душу.– Должен же я был кого-то выбрать, – донеслись до аналитика слова свидетеля, наконец-то подобравшего ответ на вопрос. Добровольский непроизвольно пожал плечами, словно сомневался в своих словах.

Тут грубо и неуклюже вновь вмешался прокурор:

– Вы знали, что Уфимцева и Сироткин брат и сестра? – в лоб спросил свидетеля прокурор, вызвав тем самым очередной прилив эмоций присяжных.

– Вопрос неправомочен! – решительно выкрикнул Бахтин. – Нигде в материалах дела не сказано, что подсудимый и потерпевшая брат и сестра. Если же господин обвинитель настаивает, то защита, в свою очередь, потребует отправить дело на доследование.

«Лучше сразу удавиться», – только и успел подумать прокурор.

На его счастье, Зуева решительно прервала обсуждение скользкой темы и объявила перерыв до утра.

Вечером все вновь собрались в «Слободе», никакой новой темы для светской беседы четырех немолодых мужчин искать не пришлось.

– Что вы думаете, Леонид Сергеевич? Так сказать, в первом приближении? – с нескрываемым интересом спросил Духон.

Проснувшись после полуденного сна и узнав, что Мацкевич все же не стерпел и отправился на суд, Александр весь извелся вопросами.

– Для того чтобы делать выводы, у меня, к сожалению, нет достаточного материала, – после некоторых размышлений заметил Мацкевич. Он понимал, что сейчас находится в центре внимания, и по привычке дорожил этим.

– Рассказывайте, рассказывайте, Леонид Сергеевич, – нетерпеливо поддержал Духона адвокат.

Они познакомились только после окончания заседания суда и теперь присматривались друг к другу. В предложении Бахтина «рассказывать» сквозил неприкрытый интерес.

– Мнение, естественно, сложилось. Но далеко не полное, – все еще как бы оправдываясь, продолжил Мацкевич. – Если вы позволите, Александр Павлович, свои предложения изложу по старинке. По пунктам. Но перед этим короткая ремарка. Судя по тому, какие вопросы задавали судья, прокурор и уважаемый Борис Фиратович, – при упоминании адвоката бывший эфэсбэшник отвесил ему поклон, – следствие по делу велось, мягко говоря, никудышно. Подобное случается лишь в тех случаях, когда следствие торопится и поэтому в «лишние» детали не вникает. Почему не вникает? Потому что сам процесс – всего лишь ширма. Так сказать, драпировка чего-то более важного, существенного…

– Согласен на сто процентов, – не удержался, чтобы не вставить слово, Бахтин. – Это чистейшей воды «панама». Я не поленился и потрепался с некоторыми коллегами на предмет припомнить нечто подобное в их практике. Ни-че-го, господа! Чтобы так обрушить на детей судебную машину? Я еще с этим разберусь.

– Разберётесь, Борис Фиратович. Непременно разберётесь. Но дайте закончить Мацкевичу, – умоляюще сложив ладони, как делают в церкви, обращаясь к богу, попросил Духон.

Он единственный за столом пил крепкий кофе, явно наплевав на индивидуальные последствия – обязательную изжогу, – лишь бы только себя взбодрить. Остальные пили чай. Хотя нет, перед Багрянским кофе стоял нетронутым и давно остывшим. Прислушиваясь к разговору, Лев внимательно следил за тем, что кухня в лице столь любимого ему «обоза» мечет на стол, собирая торжественный ужин. Оно и понятно, в таком составе компания еще не собиралась.

– Да… Драпировочка… Но чего? – дождался момента продолжить Мацкевич. – Предлагаю именно этот вопрос сделать для нас главным. Ответим – будем на коне! – Мацкевич достал из кармана пиджака блокнот и сделал какую-то запись. – Итак, по пунктам. Первое. Безусловно, надо поднять все, что имеется на Сироткина и Уфимцеву. Если исходные документы не сохранились, выяснить хотя бы, где их подобрали, прежде чем направить в детский дом. Второе, а может, и первое. Начинать лучше не с детей, а с их опекуна Добровольского. Установить его линию жизни будет проще – он-то не из приюта.

– А вдруг и он оттуда? – усомнился Бахтин.

– Ничего страшного. Все бывшие офицеры находятся на учете в военкоматах. Где служил, где учился, крестился, женился, отличился…

– Действительно, – воскликнул Духон, – отсюда ниточка намного короче.

– Так, во всяком случае, мне пока представляется. Я могу взять Добровольского на себя.

– Не надо, Леонид Сергеевич. Не растрачивайте себя попусту на эту рутину.

Ко всеобщему удивлению, Духон вытащил из портфеля и положил перед аналитиком весьма толстую папку с копиями документов о послужном списке отставного подполковника артиллерии Владимира Андреевича Добровольского, чем сорвал аплодисменты присутствующих и несколько смутил Мацкевича.

– Ну, теперь намного легче. Позвольте изучить, а к утру доложить, – предложил он.

– Тогда в бой, господа! – скомандовал Багрянский и разлил виски по бокалам…

Когда решили расходиться, Бахтин вдруг пожелал дать утечку в СМИ о том, что защита вот-вот получит сведения, которые в состоянии изменить ход всего процесса.

– Так надо, – пояснил он, при этом выразительно взглянув на Багрянского.

– А что? Действительно, не мешало бы каким-то образом расшевелить этот муравейник, – задумчиво произнес Мацкевич.

– Вы знаете, как именно? Или так, пальцем в небо? – полюбопытствовал Духон.

– Как уж получится, – не кривя душой, признался Леонид Сергеевич. – Но то, что за ходом процесса сейчас следят специально обученные люди, готов дать руку на отсечение. Вот мы и заявим о себе.

В этот раз на Багрянского красноречиво уставился Духон.

– Понял, – быстро согласился бывший журналист. – Что еще надо слить? Только не рано ли, Леонид Сергеевич?

– В самый раз. Завтра, перед отъездом, я вам оставлю страничку текста.

К шести утра Мацкевич закончил изучать досье на Добровольского. По какому-то внутреннему чутью Леонид Сергеевич сузил круг своего интереса в нем до участия подполковника в вооруженных конфликтах на территории бывшего СССР. С одной стороны, он достаточно был информирован, чем занимались некоторые российские офицеры в эпоху хаоса и неразберихи, когда армия находилась на грани развала, а хваленая армейская дисциплина трещала буквально по швам. С другой стороны, что еще, кроме войн, даже таких локальных, как в последние десятилетия, чаще всего оставляло детей сиротами?

Афганистан он сразу отбросил. Ни Сироткина, ни его Джульетты по годам и в проекте тогда не могло быть, а следовательно, потерять своих родителей в ту войну они не могли. А вот Карабах, Приднестровье, Чечня? Мацкевич задумался. Тут стоило смотреть внимательнее. Тем более что в досье оказалось немало документов этого «военного» периода биографии Добровольского. Но в них даже не пахло боевым армейским духом.

Вот первая командировка в Тирасполь. Для чего? Почему? Якобы для изучения обстановки. Скорее всего, конкретные предписания отдавались устно или по телефону. Так… А это что? «Вменяется в обязанность функция посредника в ходе организации переговоров с молдавскими ополченцами… с целью лучшей координации… широкие полномочия». Ха-ха, очень характерно. Вот где, может, следует завязать первый узелок?!

Глава 10

Война

Впившийся в уши, стремительно нарастающий свист выворачивал нутро, вынуждая тело сжаться, пригнуться, распластаться… Раздался оглушительный грохот. Снаряд угодил на поляну за спиной, никого не зацепив и лишь раскидав комья земли.

Добровольский осторожно приподнял голову над насыпью. Минуту назад она казалась достаточно надежным укрытием, отсюда можно было спокойно наблюдать за молдавскими ополченцами на другом берегу реки. «Откуда у них такой крупный калибр?» – удивился он, оглядываясь на воронку.

Стреляли с холма из-за реки. Косое утреннее солнце било противнику в глаза, и, значит, оптические приборы, которые они тщательно замаскировали, не должны были бликовать. Что ж, хорошо, если пальнули наугад. Второй снаряд разорвался с недолетом метров в пятьдесят.

– Немедленно уходим! Поодиночке. Бегом! – скомандовал Добровольский.

Он заскочил в первый попавшийся дворик и только там почувствовал себя в относительной безопасности. В деревне жили и русские, и молдаване. Так что ополченцы вряд ли стали бы стрелять по домам. Он оглянулся на насыпь. Пыль улеглась, обнажив огромную яму, зияющую как раз в том месте, где они укрывались.

Майор-артиллерист Владимир Добровольский прибыл в Тирасполь два дня назад и сразу же потребовал отправить его на передовую. Его командировали сюда, чтобы он на месте вник в обстановку. И он исправно «вникал», наблюдая за поведением молдавских ополченцев на противоположном берегу, беседуя с солдатами, большинство из которых оказалось абсолютно несведущим в вопросах военной стратегии и тактики.

Из-за кустов появились запыхавшийся лейтенант и еще не оперившийся солдатик, приставленные к нему в качестве сопровождающих. Солдат был бледен как мел, из ноги у него сочилась кровь.

– Чем это его зацепило? – озабоченно спросил Добровольский у лейтенанта.

– Сам не знает, только сейчас заметили. Кажется, осколок.

– Давай его в дом!

Офицеры подхватили солдатика и втащили его в близлежащий дом. Хозяйка быстро принесла бинт и перевязала ногу.

– Потерпи, миленький! Господи, что творят, что творят… Бога на них нет! – причитала она.

– Парня надо в госпиталь, – засуетился Владимир. – Можно пройти дворами?

– Отчего же нельзя, я укажу.

Миновав горницу, они выбрались на задний двор.

– Вон калитка, а дальше можно и по улице. За домами с реки не увидать…

Машина, на которой они приехали еще засветло, терпеливо дожидалась в небольшой буковой роще. Шофер лениво дремал на сиденье, и даже артобстрел не сдвинул его с места. Добровольский сознательно попросил машину с местными номерами. Погоны свои в отличие от лейтенанта он тоже не выставлял напоказ, облачившись в камуфляж.

– Ну что, наездился во сне? Гони теперь в город! – Добровольский толкнул водителя рукой.

Тот растерянно протер глаза, не поняв сразу, что происходит. Потом заметил раненого и присвистнул:

– Это мы мигом, тут недалеко. У въезда в город. Раньше там санаторий был для офицеров.

– И что, не растаскали?

– Не успели…

– А персонал разбежался? – Владимир вынужден был говорить громче, чтобы его услышали.

– На месте. Там всегда классные врачи работали. Как-никак за полковниками и генералами присматривали. А уж солдата на ноги поставить – им раз плюнуть!

Водитель и вправду оказался не промах и доставил их к воротам санатория за несколько минут. Караульный на посту подозрительно оглядел Владимира, покосился на номера, но, заметив раненого, тут же их пропустил. У входа в приемный покой их встретили санитары с носилками.

Добровольского дома никто не ждал. Попади снаряд тогда в цель – и все. Финал. Были, конечно, в Москве приятели, была жена, помянули бы наверняка. Но помянуть – не значит помнить, это не та память, которая с болью отрывает кусочек сердца.

С женой они сосуществовали сугубо формально. Вежливо здоровались, сталкиваясь по утрам в большой московской квартире, доставшейся ему от родителей. Однако их судьбы давно напоминали две реки, впадающие в разные моря. Во всяком случае, он точно знал, что в жизни жены его место четко ограничивается небольшим уголком в этой самой московской квартире, и ничуть об этом не сожалел.

Он уже не мог вспомнить, как они познакомились и почему он на ней женился. Служил где-то на краю света, в Средней Азии. Там все выглядело по-иному. Ему показалось, что Светлана, работавшая учительницей в захолустном городке, единственная, кто его понимает. Позже, когда его повысили в звании и перевели в Москву, он понял, что допустил роковую ошибку. Потянулись унылые годы совместного проживания, так и не осчастливившие появлением детей. А без них все казалось бессмысленным и никчемным.

Как Светлана устроила свою личную жизнь в столице, он не знал и совершенно этим не интересовался. Внешне она строго соблюдала необходимые приличия. Посторонние мужчины в доме никогда не появлялись, и они свободно умещались на одной жилплощади. Сам Владимир имел за собой грех: несколько раз в отсутствие жены, уезжавшей на отдых, приводил в дом знакомых женщин. Но это все было «не то».

Из операционной вышла медсестра и, оглядев коридор, уверенно направилась в его сторону.

– Вы Добровольский? – спросила она.

Владимир утвердительно кивнул.

– Спасибо, что не стали медлить. Рана, правда, несерьезная, но парень потерял много крови. Осколок извлекли, сделали переливание, так что все страшное теперь позади.

– Так это все-таки осколок. Я могу его забрать?

– Осколок? – удивилась женщина и подняла на Добровольского свои огромные карие глаза.

– Ну да. Мне необходимо передать его на экспертизу, – объяснил артиллерист.

– А, понятно. Вы извините, я просто в первый раз сталкиваюсь с подобной просьбой. – Медсестра немного смутилась. – Обычно мы такие штучки отдаем больным на память…

– Не лучшие воспоминания, я бы сказал. Все-таки странно устроен человек. Неужели в жизни так мало приятных минут, чтобы оставлять в памяти именно эти?

– Что вы имеете в виду? – насторожилась медсестра.

– Да нет, ничего. Это я так, размышляю вслух.

– Вы знаете, я тоже иногда над этим задумываюсь. Ведь действительно мало! Однако грех роптать, жизнь земная – это наш крест.

Ее слова озадачили майора. Он внимательно на нее посмотрел.

– Вы верующая?

– Православная. Почему вы вдруг спросили?

– Сам не знаю. Внешность у вас какая-то не местная… Европейская.

Он только сейчас заметил, что стоящая перед ним женщина необыкновенно привлекательна, но красота ее не сразу бросается в глаза. В ее облике ощущалось какое-то неподдельное природное достоинство, врожденный аристократизм, а за мраморной неприступностью красоты угадывались искренняя доброта и сердобольность. Наверное, такое странное сочетание и заставило его затеять этот ничего не значащий разговор.

– Вы полагаете, что русские люди утратили европейские черты? – медленно уточнила она. – Возможно, в какой-то мере вы и правы. Большевики на корню уничтожили лучший генофонд. Говорят, очень часто они хватали людей не за убеждения, а за их внешность. Если благообразен – к стенке. По-своему они были правы: у благородного человека убеждения всегда написаны на лице.

– Честно говоря, я так глубоко над этим не задумывался, – смутился Добровольский. – И что же написано на моем лице? Кстати, простите, не представился – Владимир Андреевич, можно Володя.

– Меня зовут Аглая Волосова. А на лице у вас, уважаемый Володя, написано, что вы, увы, не из аристократов. Но глубокая печаль, так сказать, сплин, присутствует. Вы случаем не из бывших? – лукаво прищурилась Аглая. – Фамилия у вас, знаете ли, такая звучная. Добровольский!

– Нет уж! – испуганно отмахнулся он. – Скорее из этих – как там раньше говорили? – из разночинцев. В анкетах пишу «из служащих». Советских, естественно…

– Покажите вашу руку, – неожиданно попросила Аглая.

– Зачем?

– Не бойтесь, не укушу. Показывайте скорее.

Добровольский протянул ей свою ладонь.

– Видите эту изломанную линию? – произнесла, подняв на него глаза. – У меня такая же. Стало быть, нас ждут в жизни серьезные испытания.

От Владимира не укрылось, что это случайно сорвавшееся «нас» заставило ее покрыться румянцем. Неожиданно он ощутил, что ее красивые нежные пальцы продолжают держать его ладонь. Она это поняла и, словно обжегшись, постаралась немедленно исправить ошибку.

– Хироманты советуют таким людям держаться подальше друг от друга, – торопливо отдернула она руку.

– Я не верю гадалкам. Хотите, заключим пари и проверим?

– Зачем же проверять?

– Не знаю… Я здесь в командировке, даже не с кем пообщаться…

– Лучше и нам не общаться, – неуверенно возразила она. – Простите, меня ждут.

Аглая резко повернулась и пошла обратно в операционную.

– Я все равно вас найду! – крикнул ей вслед Добровольский.

За два дня у него не выпадало ни минуты свободного времени, чтобы сосредоточиться на чем-то личном. Своего однокашника по военному училищу Гришку Пряхина он встретил совершенно случайно, когда забежал на минутку в штаб армии, чтобы позвонить в Москву и уточнить у начальства, долго ли ему еще кантоваться в Тирасполе. Вразумительного ответа он так и не получил, видимо, в верхах опять что-то не складывалось. Обозленный Добровольский вышел в коридор и натолкнулся на Пряхина.

Гришка никогда ему особенно не нравился. В училище за ним закрепилась сомнительная репутация: курсанты были убеждены, что, прикрываясь комсомольской принципиальностью, он кого угодно мог заложить начальству. Правда, с тех пор утекли годы. Многое забылось, многое пришлось осмыслить заново. Была служба, был Афган, где Добровольский научился больше доверять людям. Там просто не получалось иначе.

Узнав, что однокашник прибыл в Тирасполь в командировку, Гришка, несмотря на свои досрочно выстраданные подполковничьи погоны, сбил с себя спесь и заинтересованно спросил:

– Живешь-то где? Наверняка в «Аисте». Но там же срач! Зачем тебе это нужно?

– Надо же где-то жить.

Немедленно забирай вещи и ко мне. Есть бумажка? Запиши адрес и телефон.

Вечером он без особого труда разыскал Пряхина. Тот действительно жил в добротном доме в самом центре города.

Они засиделись допоздна. Гриша о службе своей говорил мало. Добровольский, которому все опостылело, его не расспрашивал и о себе тоже старался не распространяться. На откровенности почему-то не тянуло, зато они вволю наговорились о прошлых временах, об однокашниках, которых разбросало по огромной стране. Посетовали на мизерную офицерскую зарплату, ругнули, как положено на кухне, власть, правительство и генералов – одним словом, приятно отметили встречу.

Когда время перевалило далеко за полночь, Добровольский поднялся из-за стола, намереваясь уйти, но Пряхин и слышать ничего не хотел.

– Места тут навалом. А у меня есть еще раскладное кресло – специально повсюду за собой таскаю. Завтра с утра отправлю ординарца в гостиницу за твоими вещами, так что можешь ни о чем не волноваться.

Пряхин настаивал искренне, и Добровольский не стал противиться. Он остался, даже не предполагая, что вскоре на многие годы вперед определит свою судьбу.

Утром голова не хотела отрываться от подушки, будто кто-то накануне залил в нее свинец. Во рту пересохло, трудно было ворочать распухшим шершавым языком. Собрав остатки утраченной воли, Владимир заставил себя сесть. Когда туман понемногу рассеялся, он побрел на кухню. На столе – лишь грязные тарелки с остатками вчерашней закуски и недопитая бутылка коньяку. Он повертел ее в руках – на дне плескалось немного жидкости. Ну и гадость!

Добровольский вылил остатки в стакан, зажал нос, долго настраивался, но так и не сумел глотнуть. Организм решительно протестовал. Он кинулся в ванную, до конца открыл кран и подставил голову под плотную освежающую струю. Через пару минут боль в висках отпустила, тошнота прошла. Он несколько раз судорожно глотнул воду, уткнувшись лицом в ладони, и даже не ощутил ее вкуса. На столе он заметил небольшой листок бумаги. Гриша писал второпях.

«Старик, извини, служба. Я отчаливаю на пару дней, до четверга. С квартиры не съезжай, обидишь. Она в твоем полном распоряжении. Можешь не церемониться, если что, и баб приводи. Не забудь только и на мою долю припасти. Вернусь – отметим. Ключи под ковриком у вешалки. Кстати, вчера замечательно посидели».

Добровольский вышел в коридор, задрал коврик – под ним действительно лежала большая связка ключей. Может, по городу побродить? Тоже глупое занятие, лучше еще поспать, чтобы мозги окончательно встали на место.

Он снисходительно позволил голове вновь уткнуться в подушку и моментально провалился в глубокий сон.

Разбудил его настойчивый стук в дверь. Кому это неймется? Хмель выветрился, Владимир бодро вскочил с постели, доведенными до автоматизма движениями натянул форму и побежал открывать. Странно, почему не позвонили? Там, на косяке, кнопка – она была красная и легко бросалась в глаза. Стук повторился. Он был уже в коридоре и быстро распахнул дверь…

Перед ним в легком домашнем халатике стояла… знакомая медсестра. От неожиданности Добровольский даже не поздоровался. Женщина выглядела растерянной. Глядя мимо и не узнавая его, она смущенно пролепетала:

– Простите… там… – Она указала пальцем в пол и смущенно замолчала.

– Что там? – каким-то отчужденным голосом переспросил он.

– Ой, это вы? – Женщина вдруг узнала майора.

Ее огромные глаза раскрылись еще шире, выражая искреннее недоумение. Она смешалась, порозовела, стала нервно запахивать полы своего халатика.

– Я тут у бывшего однокашника заночевал, – почему-то оправдываясь, объяснил Добровольский. Он все больше и больше на себя злился.

– А я вот под вами… Снимаю квартиру…

– Так вы не местная? – удивился майор.

– Нет, – покачала головой медсестра. И вдруг, словно опомнившись, опять замахала рукой. – Вода там у меня течет, сверху… От вас.

– Как вода? Вот черт! – воскликнул он и кинулся в ванную, хлюпая по воде, растекающейся по коридору. Он совсем забыл про открытый кран! Заснул, а вода продолжала хлестать, переполнив раковину.

Володя стал лихорадочно перекрывать кран и заметил, что женщина подобрала подол халата и орудует подхваченными где-то тряпками и ведром. Ее округлые белые колени с ямочками и босые ступни, деловито шлепающие по воде, невольно пробудили в Добровольском давно забытое волнение. Он быстро отвернулся, засуетился, подхватил наполненные ведра, стал сливать их в унитаз. Ванная оказалась тесной для двоих, и они то и дело невольно касались друг друга то бедрами, то плечами.

Вдвоем управились быстро. Добровольский выпрямился и протянул медсестре руку, чтобы помочь подняться. Она с благодарностью ухватилась, встала, демонстрируя гордую осанку. Тело ее источало энергию, глаза блестели. Володя вдруг почувствовал, как удивительно хорошо и сладко стало на душе.

– Спасибо! – нерешительно прошептал он, не выпуская ее руки. Но она и сама не торопилась ее отдернуть. Под ее халатиком учащенно вздымалась небольшая аккуратно вылепленная грудь. – Даже не знаю, чем бы все это кончилось…

Оба инстинктивно чувствовали – ничего не кончилось, все только начинается и неизвестно куда их несет. Добровольский вдруг словно потерял опору под ногами, его приподняло, завертело и неудержимо кинуло на живое, упругое, желанное тело. Умом он понимал, что это плохо, что так не надо делать, что надо остановиться. Все эти разумные команды были понятны мозгу, но никак не плоти. Страсть победила и полностью подчинила его своей воле. Тогда, устав сопротивляться самому себе и налетевшему, как цунами, порыву, Добровольский плотно прижал Аглаю к себе.

– Не надо! Я прошу… – услышал он доносящийся откуда-то из другого мира умоляющий шепот и ощутил, как ее протестующие руки уперлись ему в грудь.

– Не сейчас… Не здесь…

Он продолжал ее обнимать, гладить, ласкать чувственные места. Аглая то поддавалась, отвечая на ласки, то, вдруг опомнившись, уворачивалась.

– Я прошу… Не сейчас… – По ее щекам потекли слезы. – Не спеши. Я сама не понимаю, в чем дело. Просто не привыкла вот так, сразу.

Добровольский разжал объятия и ласково провел рукой по ее волосам.

– Прости, я не сумел сдержаться. Ты так соблазнительна, так красива, никто бы не устоял на моем месте.

– Никто не мог бы оказаться на твоем месте. Это случай, фортуна. Я все время думала о тебе после той нашей встречи в госпитале. Пощади меня! Дай собраться с духом. Я не ожидала встретить тебя…

Владимиру стало невыносимо больно. За считаные минуты эта женщина стала ему желанной и родной. Но кто она, откуда появилась, что пережила в этой жизни? Она права, нужно сознавать ответственность за поступки.

– Может, ты и права, нам надо лучше узнать друг друга, – примирительно сказал он. – Ведь все, что ты пока знаешь обо мне, это то, что меня зовут Владимир Андреевич Добровольский. А я знаю, что ты Аглая Волосова. Даже, прости, отчества твоего не знаю.

– Да, это все, что мы успели сообщить друг другу при знакомстве. С тех пор я думала о тебе. Мистика какая-то… Твоего отца звали Андреем, а в моем роду по мужской линии было много Андреевичей и Андрюш. А один даже – Андре! Дядя.

– Француз, что ли? – беззаботно спросил офицер.

– Какой француз? Русский. Правда, я его никогда не видела.

– Почему?

– Так он живет за границей. То ли во Франции, то ли в Канаде. Часть моей родни по материнской линии еще в Первую мировую войну эмигрировала. Род у нас такой был неудобный для советской власти. Из графьев мы. Орловы! Из тех, екатерининских времен. Впрочем, какая сейчас разница?! Сам знаешь, какие времена были. Всю родню растеряли. А я теперь Волосова. Аглая Волосова. – В ее голосе сквозила ненадуманная грусть.

– Давай отметим наше знакомство утренним чаепитием! – неожиданно предложил Владимир. Ему настолько понравилась собственная идея, что он от души засмеялся. Он решительно направился на кухню, но неожиданно вспомнил о грязной посуде, недопитом коньяке и остановился. – Только там у нас, как бы это сказать… Не убрано.

Она все сразу поняла и улыбнулась.

– Последствия холостяцкой вечеринки? Нашел чем удивить. Ты плохо знаешь женщин. Мне было бы намного больнее, если бы чья-то женская рука успела навести порядок. Тем не менее чай мы пойдем пить ко мне, а потом я все приберу.

Квартира, которую снимала Аглая, оказалась на редкость уютной, как бывают уютны старые ухоженные квартиры, хранящие в себе дух предков и семейных традиций. Казалось, в ней не было ничего случайного, все несло определенный смысл. И картина в добротной золоченой раме, с изображением морской бури на закате. И книжные полки, вобравшие вместе с современными изданиями солидные дореволюционные фолианты с искусно расписанными корешками. И старинная люстра без хрусталя со свечами, со временем переделанная под обычные электрические лампы.

Но больше всего поразил Добровольского огромный обеденный стол с резными ножками в виде львов с пышной гривой. Даже не сам стол, а то, как органично смотрелись на нем такие же массивные столовые приборы, особенно серебряные подстаканники, в которые Аглая вставила узорчатые стаканы и теперь наливала в них ароматный чай. Володя никогда не пил чай из стаканов в таких подстаканниках с тончайшей серебряной вязью. Он помнил подстаканники у бабушки на даче, куда ездил ребенком. Но то были обычные металлические цилиндры и никаких чувств не вызывали.

– Тебе нравится? – улыбнулась Аглая, подсаживаясь рядом.

– Я плохо разбираюсь в подобных вещах, но чтото мне подсказывает, что все эти вещи покупались очень давно и выбирали их люди с хорошим вкусом.

– Вам, сударь, определенно следует покопаться в своей родословной! Только человек с природным чутьем может так тонко уловить неповторимый стиль прошлого.

– Чего нет, того нет. Да разве в этом дело, Аглая…

– Называй меня лучше Аля.

– В тебе так много загадочного. И чем ближе я тебя узнаю, тем больше открывается новых тайн.

– На свете не бывает людей без тайны. Только большинство не особенно любит в них копаться. Им кажется, что прошлое уходит безвозвратно, и потому любые тайны теряют смысл.

– Но сама-то ты так не считаешь?

– Я не могу так считать, потому что меня по-другому воспитывали. Ну да ладно! Хватит об этом. Я сегодня до вечера свободна. И если у тебя есть время, мы можем погулять по городу.

День выдался жаркий. Добровольский не замечал ни пыли, ни жары. Ему было лестно идти рядом с такой привлекательной женщиной, чувствовать на себе ее чуткий взгляд, который обещал, как ему казалось, немало светлых минут.

В городском парке, где было не так жарко, они сели за столик в тенистом кафе и заказали вино и фрукты.

– Знаешь, Аль, а я заметил, ты очень нравишься мужчинам. Даже трудно поверить, что у тебя так долго никого не было.

– Ты меня случаем не ревнуешь? – рассмеялась Аглая. – Успокойся, я никогда не лгу. Но, признаюсь, меня раздражает в мужчинах то, что они обычно ищут в женщинах.

– Ты что, ярый противник секса? – нарочно поддел ее Добровольский.

– А ты уверен, что знаешь, что такое настоящий секс? – Аля пристально посмотрела на него.

– Не обижайся, но, может быть, у тебя с сексом проблемы? Ты другой, и мне это близко и понятно. И как раз это меня в тебе привлекает. Секс должен иметь под собой плодоносный корень, который его питает. Тогда он превращается в волшебство, через которое хочется проходить вновь и вновь, а не становиться похабщиной, от которой тянет в ванную, чтобы отмыться.

– Тебе часто приходилось отмываться?

– Не часто, но приходилось. Как и тебе, я уверена. Я не хочу сейчас об этом говорить. Мне вообще в жизни через многое пришлось пройти.

– А как ты оказалась в Тирасполе?

– Я медсестра и, как некогда маркитантки, иду за солдатами, туда, где война. На войне я помогаю лечить людей. На войне я нужна. У меня мама, бабушка, прабабушка, из тех самых, Орловых, всегда шли за солдатами, потому что у каждой из них была своя война. Мама прошла всю Великую Отечественную… Все мои деды-прадеды были людьми военными, причем в высоких чинах. Наверное, во мне их гены и соединились.

– Да? – удивился Добровольский, вспомнив утренний рассказ Али о своей кровной родне, и, чтобы вновь не портить ей настроение, односложно сказал: – Понимаю.

– Вообще-то я терапевт, но когда выяснилось, что госпиталю требуется операционная сестра, я согласилась. Я не знаю, кто прав и кто виноват в этой войне. Я даже не хочу вникать. Главное для меня – оказывать помощь тем, кто в ней нуждается…

– Когда я спросил тебя о мужчинах, ты сказала: «во-первых». Значит, есть еще и «во-вторых»?

– Во-вторых? Да, есть и во-вторых: с чего ты вообще взял, что я так активно нравлюсь мужчинам? Признаться, никогда не замечала особого интереса с их стороны.

– Не скажи. Видишь там под деревом молоденького офицера? Мы с ним сегодня сталкиваемся не в первый раз. Вы знакомы? Он то и дело поглядывает на тебя.

– Нет, я его не знаю, – резко ответила Аглая. – Кстати, с таким же успехом я могу сказать, что он поглядывает на тебя.

– С чего это ему на меня смотреть?

– Не знаю и знать не хочу. Мне вообще непонятно, чем здесь занимается наша доблестная армия.

Добровольский прикусил язык, подивившись проницательности Аглаи. Но к счастью, она не стала развивать эту тему.

На улицах зажгли фонари, и Аля повернула к госпиталю.

– Пора, надо заступать на дежурство. Впереди трудная ночь, а завтра будет трудный день. Спасибо тебе за все. – Аля нежно его обняла и прошептала на ухо: – Было так замечательно! Я боюсь… Боюсь все испортить. Я знаю, что начну себя презирать. Потерпи, милый, еще чуть-чуть. Подари мне, пожалуйста, один день, чтобы я имела возможность себя уважать.

Всю ночь он не сомкнул глаз, считая минуты с того момента, как он расстался с Аглаей. Неужели завтра жизнь его начнет новый отсчет времени? Тогда зачем он бесцельно сидит в пустой квартире и терзает себя? В новой жизни все теперь будет по-новому, по-другому. Как бы ни сложились в будущем противоречивые обстоятельства, эта женщина, ради которой он, уверен, способен на все, имеет полное право занять в ней достойное место.

Осталось лишь убедиться, что она сама этого желает. Но в этом можно убедиться лишь утром, когда она вернется с дежурства.

Аля сразу открыла дверь.

Она его явно ждала и теперь застыла в призывном оцепенении. Дверной замок щелкнул как сигнал. Он медленно приблизился к ней, теряя ощущение времени и реальности. И тут Аля сама с глухим выстраданным стоном прижалась к нему.

Добровольский почувствовал, что под коротеньким шелковым халатом нет ровным счетом ничего. Сквозь тонкую материю проступали красивые упругие груди.

Она слегка отстранилась и стала любоваться им, одаривая жарким светом пылающих глаз. Халатик распахнулся, в проеме соблазнительно замаячил бархатный треугольник. Сдерживать себя дальше Добровольский не мог и хищно, как сатир, прижался к ее теплым, мягким, обволакивающим губам, ощутил во рту страстно извивающийся язык. Потом, не отрываясь, понес ее в спальню, лихорадочно освобождая вожделенное тело от лицемерно-непорочной ткани домашнего халатика. Он ощущал себя безвольным кусочком металла, попавшим в поле притяжения гигантского магнита.

Сознание помутилось, и, не отдавая себе отчета в том, как сорвал с себя одежду, он оказался на кровати, страстно сжимая ее. Она даже не помогала, когда он вошел в нее естественно и просто, словно они изначально были созданы как одно целое, и всю жизнь искали друг друга, чтобы соединиться вновь, и наконец нашли. Все в Добровольском – и застрявшие, как ржавый гвоздь, сомнения, и недовольство собой – бурно переплавилось в одну возвышенную смесь и требовало восторженного освобождения, постепенно нарастая пьянящим грузом. А она, которая долго искала и выбирала себе под стать сильного, неутомимого победителя, в один миг вдруг освободила его от гнетущей тяжести земного притяжения.

Затем и она сама, ощутив глубоко в себе горячую и сильную плодоносящую струю, с первородным гортанным криком сорвалась в бездну. Или нет, она взлетела к Богу, который открыл ей величайшую загадку жизни.

Иссушенная душа доверчиво устремилась навстречу освежающему ливню чувств…

Их роман продолжался больше двух месяцев. Это было счастливое, переполненное чувствами и событиями время. Добровольскому надоело по ночам бегать с этажа на этаж, и он перенес свои вещи к Аглае, чтобы быть рядом с ней каждую свободную минуту. Правда, при этом Аглая удивленно спросила, что это у него за бесконечная командировка? Или он дезертир?

Добровольский знал, что рано или поздно она об этом спросит. Но сказать правду был не в силах. Правда разом бы обрубила их любовь и все остальное, что ей сопутствовало. Правда страшила и его самого, но то, что он совершил, находясь в Тирасполе, изменить уже было нельзя. Приходилось с этим жить…

И будь что будет.

Лишь порой, когда возложенная на него армейскими командирами сомнительная миссия переставала угнетать, он становился самим собой, целиком и полностью отдаваясь своей любви. В те дни ему было присвоено долгожданное звание подполковника. Они с Аглаей отметили это событие тихо, без гостей и шумного застолья. Даже Пряхина не пригласили, хотя Аглая про себя удивлялась, почему. Спрашивать же не стала.

Но в один прекрасный день, когда Добровольский вернулся из очередной своей поездки за Днестр, она неожиданно встретила его холодно и надменно. Володя ничего не понял. Неужели узнала про его миссию?

Аглая накрыла скромный ужин и выставила на стол бутылку шампанского.

– Это для прощания, – грустно сказала она.

– Какое прощание? – не понял Володя. – Ты что, собираешься уезжать?

– Нет, уедешь ты! Уедешь или уйдешь – мне все равно.

Она передала ему листок бумаги.

Владимир Андреевич сразу же узнал почерк супруги Светланы. Ее письмо не содержало ничего интересного, так, пустая супружеская формальность. Но откуда Света могла узнать его адрес? Ведь они не писали друг другу целую вечность. И как это письмо могло попасть к Аглае?

– Оказывается, у тебя есть жена.

– Нет у меня никакой жены! То есть она есть, но только по документам. Мы давно не живем вместе.

– Вы живете по одному адресу!

– Ну да, в одной квартире… Но мы не живем. Это только формальность, которую я давно собираюсь устранить.

– Не надо мне лгать! Я не выношу лжи. Всю жизнь меня обманывают, внушают глупости. Довольно! Надоело!

– Но я ничего не пытался тебе внушить, – пытался оправдаться Добровольский, сознавая, что Аглая права. – Ты не спрашивала, а я не хотел обременять тебя своими проблемами. Нам ведь так хорошо вместе! Забудь про это. Вернувшись в Москву, я сразу подам заявление на развод.

– Поздно. Ты меня обманул и все испортил. Ты все разрушил!

Владимира захлестнул порыв ярости. Неужели она действительно ничего не понимает?

– Откуда у тебя это письмо? Кто тебе его дал? – грозно спросил он.

– Теперь не имеет значения…

– Почему же не имеет? Может, ухажер у тебя завелся на почте? Или еще где?

– Как ты смеешь?! – Аглая вскочила и залепила ему пощечину.

Добровольского как холодной водой окатили. Да что он тут с ней церемонится? Ревнивая дура!

Он оттолкнул Аглаю в сторону и выскочил из квартиры.

Когда на следующий день, остывший и присмиревший, он вновь появился у дверей ее квартиры, никто не открыл. Он кинулся в госпиталь. Но там сообщили, что медсестра Аглая Волосова взяла расчет.

Больше он никогда ее не видел.

Глава 11

Родня

Готовясь к очередному судебному дню, адвокат Бахтин был как никогда весел и за завтраком насвистывал игривые мелодии.

– Что вы так разошлись спозаранку, Борис Фиратович? – вежливо поинтересовался Багрянский. – Вроде в суд собираетесь?

– Настроение просто хорошее. Уверен, сегодняшний день в суде будет удачным.

– Тогда я в очередной раз буду кричать «браво», – пообещал Багрянский, а про себя с интересом подумал: «Наверняка маэстро припас нечто экстравагантное персонально для прокурора. Эх, если бы суд был открытым. А то некому будет пересказать спектакль».

Если быть честным, Льву не очень-то улыбалось ежедневно толкаться у суда. Нервы. Ему казалось, что лично он острей всего переживает данную судебную тяжбу. Но надо ли все это его далеко не молодому сердечку? Тем более стоит такая чудная погода. Тем более приехал Саша… Была еще одна причина, по которой Багрянскому в этот день хотелось задержаться в «Слободе». Накануне он почти договорился с той самой журналисткой Мариной покататься на лодке, отдохнуть где-нибудь на бережку, ну а там как получится…

Конечно, официальной версией для друзей была совершенно другая: выполнение той самой просьбы о сливе в СМИ нужной информации, о чем одновременно его попросили адвокат и аналитик. Но вспомнив разговор за завтраком с Бахтиным, Багрянский решил все же отправиться в ДК. В конце концов, можно там выловить коллегу и все ей объяснить. Ну а личное, как говорится, потом. Схватив конверт с запиской для слива в СМИ, которую, уезжая, ему оставил Мацкевич, Лев бросился в машину. Там уже вальяжно на заднем сиденье развалилась столичная звезда адвокатуры.

Все, что касалось инцеста, с первых же минут заседания судья Зуева сознательно обходила стороной. Для себя она принципиально решила, что позволит прокурору пускаться в любые дебри взаимоотношений молодой пары в контексте «брат и сестра».

Бахтин довольно потирал руки – такое поведение Галины Николаевны он предсказывал заранее, хотя прежде никогда не был занят с ней в одном процессе. После их довольно продолжительного неофициального разговора он задал себе простой вопрос: зачем лично ей нужно извлекать на свет жупел инцеста? Зуева – дама осторожная, не зря же она столько лет держится на плаву. Другое дело Гришайло, опять наверняка попрет ва-банк, лишь бы произвести впечатление на присяжных. Но это его выбор, а следовательно, и его проблемы. Если что окажется не так, ему и сам Генеральный прокурор не поможет. Слава богу, времена Вышинских закончились.

– Свидетельница Воротникова! – Судья по просьбе обвинения вызвала очередную свидетельницу и тем самым оторвала Бахтина от размышлений.

К свидетельскому месту направилась тощая, как палка, женщина в возрасте. После обычной процедуры представления и приведения к присяге обвинитель задал ей ничем не примечательный на первый взгляд вопрос:

– Вы живете недалеко от дома Добровольского?

– Смотря как считать, уважаемый. Если в гости ходить, так мне лишняя сотня метров в обузу. А ежели видеть, что там творится, так вроде и близко. Тьфу!..

– Защита возражает, – мгновенно откликнулась сидящая рядом с Бахтиным его молодая коллега. – Прокурор еще не задал вопрос, как свидетель уже отвечает. Защита усматривает предварительную подготовку со стороны обвинения, что и как свидетелю отвечать.

– Свидетельница под присягой. Не вижу смысла протестовать. Продолжайте, Виталий Титович.

– И что там у них творилось? – спросил обвинитель.

– Разврат, по-нашему, б…ство. И только.

– Поясните суду, что конкретно вы видели?

– Видела, как они занимались развратом, как этот, – тут Воротникова уверенным жестом указала на Сироткина, – склонял ее к сожительству.

– Нельзя ли конкретнее? – настаивал Гришайло.

– Они загорали на крыше голые. И он с ней делал такое… Стыдно смотреть. Разврат, бесовщина.

– То есть вы хотите сказать, что подглядывали за обвиняемым? – продолжала адвокат Черняк.

– Не подглядывала, а просто видела. Мое дело – предупредить порок. А как же иначе? Им дай волю, они все тут у нас испоганят!

– Ваша честь, я прошу присяжных обратить внимание: свидетельница только что признала, что занималась подглядыванием. По сути дела, это можно рассматривать как косвенное вмешательство в частную жизнь граждан, что соответствующим образом ее характеризует.

– Екатерина Степановна, присяжные у нас грамотные люди и смогут разобраться, как это квалифицировать: как подглядывание в замочную скважину или как борьбу гражданки Воротниковой за чистоту валдайских нравов. И прошу не перебивать прокурора. Вы получите свидетеля, когда наступит ваша очередь задавать вопросы.

Слушая этот диалог, Бахтин остался удовлетворен – судья отпустила комплимент в адрес присяжных, на который даже прокурор не отреагировал, и тем самым, своей интонацией, зафиксировала достаточно принципиальный момент по отношению к этой старой сплетнице Воротниковой.

Дальше Черняк не прерывала ни судью, ни прокурора, тем более что показания Воротниковой ничего существенного, способного повлиять на ход судебного следствия, не содержали. Как видно, прокурор внес ее в свой список, руководствуясь исключительно эмоциональными соображениями.

– Уважаемая гражданка Воротникова, – начал Бахтин, когда пришел его черед, – вы отметили в своих показаниях, что подсудимый на ваших глазах склонял к сожительству и одновременно развращал несовершеннолетнюю Настю Уфимцеву. Откуда вам это известно?

– Да как откуда? Весь город это знает!.. Чего мы здесь тогда сидим?

– Но вы лично от кого это узнали? Или видели собственными глазами?

– Ты, милый, глупости тут не городи! Я что, потвоему, свечку, что ли, держала? Они сами не скрывают, что того…

– То есть вы хотите сказать, что либо Сироткин, либо Уфимцева сами вам об этом рассказали? Так сказать, пожаловались друг на друга?

Присяжные с трудом сдерживали улыбки. Надо заметить, что когда слово брал Бахтин, они мгновенно оживали.

– Ничего они такого не говорили.

– Тогда на каком основании вы пришли к подобному заключению?

– Но они же… – Воротникова совершенно растерялась.

– Из вашего ответа следует, что лично вы никакой конкретной информацией и фактами не располагаете, а излагаете суду версию, почерпнутую из весьма недостоверных источников. – Бахтин как бы невзначай взял со стола номер злополучной газеты и сделал многозначительную паузу. – Кроме того – на суде вы, правда, об этом не говорили, но в своих письменных показаниях во время предварительного следствия вы недвусмысленно указали, что Сироткин заставлял Уфимцеву заниматься сексуальными извращениями и издевался над ней. Это очень серьезное обвинение. Если вы и сейчас не отказываетесь от своих письменных показаний, то…

Гришайло напрягся и покраснел. Он, честно говоря, совсем забыл, что следователь посоветовал Воротниковой на всякий случай вставить в заявление несколько подобных фраз.

– Кто же они? Конечно, извращенцы! – Свидетельница почувствовала себя на коне.

– Прежде всего из ваших показаний явствует, что извращенец только Сироткин, а Уфимцева его жертва, хотя сама она жалоб на подобное обращение не подавала. В связи с этим у меня к вам еще пара вопросов, и закончим. Позвольте спросить, когда вы наблюдали за утехами Сироткина и Уфимцевой на этой самой крыше? Два года назад? Год назад?

– Как тепло стало, так и наблюдала. В мае это было. Точно, в мае.

– Прошу присяжных обратить внимание на то, что «в мае». Справочно напомню, что у Сироткина и Уфимцевой «к маю» уже родилась дочь. Не правда ли, странно? Интересно, чего он ее «в мае» совращал? И уж тем более склонял к сожительству?

Волна безудержного смеха охватила сцену, где, едва сдерживаясь, позволили себе улыбнуться даже судья и Сироткин, а в зале – Настя, спрятавшая лицо в платок и прижавшаяся к Добровольскому. Если бы в зале находился Багрянский, он, как и обещал, закричал бы «браво».

Внутренне ликуя, но якобы ничего не замечая, Бахтин задал второй вопрос:

– Позвольте теперь полюбопытствовать, уважаемый свидетель, что лично вы понимаете под сексуальными извращениями?

Воротникова немного замялась от смущения:

– Как что? Ну, то, когда люди не муж и жена, а так… вот этим самым занимаются…

– По-вашему получается, что все пары, которые не состоят в законном браке, извращенцы?

– Конечно, извращенцы! Как же можно, если не зарегистрированные?

– А если они не венчанные? – не выдержал и поддел кто-то из присяжных. Похоже, это была Заломова.

Вновь раздался смех.

– Спасибо за помощь, – стремительно отреагировал на эту реплику Бахтин, обращаясь к молодой заседательнице. – Так, господа, вы у меня хлеб отберете.

Бахтин сиял. Где бы он ни вел процесс, отношение присяжных было для него крайне важно. В этом Борис Фиратович мало чем отличался от прокурора Гришайло.

– Прошу тишины! – потребовала Зуева.

– Не вижу больше смысла задавать вопросы свидетелю, – заявил Бахтин, довольный произведенным эффектом. – Хотя нет, совсем забыл. Свидетель Воротникова, вы видите над последним рядом картину?

Свидетельница обернулась и посмотрела туда, куда указывал защитник.

– Это чего я должна видеть?

– Простите, но там висит живописное полотно. Что на нем изображено?

– По-моему, букет цветов, – наконец вымолвила свидетельница.

– Да ну? – Адвокат был явно озадачен ответом.

– А что?

– Ничего особенного, свидетель. А скажите, у вас дома есть бинокль?

– Зачем он мне? У нас дома моряков нет.

– Отлично. А очками вы пользуетесь?

– Пользуюсь, – недоуменно ответила гражданка Воротникова и с гордостью добавила: – Только когда пишу или деньги считаю.

– Понятно, – сухо подчеркнул сказанное адвокат. – Тогда ответьте на последний вопрос: как вы могли распознать с расстояния ста метров, что делали Сироткин и Уфимцева на крыше своего дома? Что оба были раздеты? Что занимались развратными действиями? Впрочем, вопрос мой чисто риторический. Вы и с расстояния пятнадцати метров не разглядели, что на картине изображен мужчина. Кстати, Александр Сергеевич Пушкин. Его пышную шевелюру вряд ли можно спутать с букетом. Вы свободны, свидетель. – И уже обращаясь к судье и присяжным, Бахтин игриво добавил: – Если у обвинения окажутся все такими же всевидящими свидетелями, надеюсь, долго нам проводить здесь время не придется. А вы, подсудимый, скоро обниметесь со своей возлюбленной. Надеюсь, прокурор не сочтет это развратными действиями?

Несмотря на свою внешнюю неповоротливость колобка, Гришайло резко вскочил. «Ах, так! – хотел крикнуть он, – вы еще смеете выставлять меня на посмешище в присутствии земляков? Ну, хорошо, посмотрим, как вы сейчас запоете!» Но вслух, обращаясь к судье, он смиренно попросил повторно вызвать на допрос свидетеля Добровольского.

«Все-таки решился», – подумал Бахтин. Разумеется, он прекрасно понимал, что эффектно выиграть маленькую схватку еще не означает, что выигран весь бой. Пока обвинение его подзащитного так и осталось непоколебимым: изнасилования и совращения несовершеннолетней, кроме подсудимого и пострадавшей, никто не опроверг. Впрочем, кто может подтвердить?

Судья Зуева, как этого ей и не хотелось, вновь пригласила Владимира Андреевича на свидетельское место.

– Скажите, свидетель, вы знали, что гражданин Сироткин и гражданка Уфимцева брат и сестра? – задал свой коронный вопрос прокурор.

– Вы опять ведете дело к инцесту? – строго спросила судья. – Мы же договорились, что тема не обсуждается.

– Уверяю, ваша честь, упомянутое вами слово я даже не собирался произносить в этом зале.

– Отвечайте, свидетель. – У судьи больше не было аргументов.

– Я не знал этого, когда забирал их из детских домов, – пояснил Добровольский.

– А позже? Позже у вас появилась такая информация? – не уступал Гришайло.

– У меня и сейчас нет достоверной информации на этот счет, – невозмутимо продолжал Владимир Андреевич.

– Но вы говорили Уфимцевой и Сироткину, что они брат и сестра?

– Возражаю. Это провоцирование свидетеля на дачу показаний против самого себя! – возмутился Бахтин.

– Вопрос достаточно простой, и свидетель не высказывает недовольства, – попыталась урезонить его Зуева.

– Вопрос провокационный, поскольку если обвиняющая сторона хочет выявить с его помощью степень информированности Уфимцевой и Сироткина при вступлении их в половую связь – а другой убедительной причины я просто не вижу, – то можно сделать это другими методами. Например, элементарно спросить Владимира Андреевича, прислушивались ли вообще подопечные к его словам?

– В целом они были послушными ребятами, – не ожидая повторения вопроса от судьи или прокурора, все так же ровно отметил Добровольский.

– Владимир Андреевич, вы говорили, что неплохо зарабатываете. А чем вы, собственно, занимаетесь, если не секрет? – Настала очередь Бахтина задавать вопросы свидетелю.

– Работаю в президентской резиденции. А вот чем занимаюсь?.. Вы правы, это действительно секрет, – ответил Добровольский.

Багрянскому, сидящему в кинобудке над залом, в этот момент показалось, что свидетель жутко недоволен вопросом и одновременно с этим смущен.

– Как же вам все-таки при решении об опекунстве попались на глаза фамилии Сироткина и Уфимцевой? Ведь существовал же какой-то хотя бы формальный повод? Даже отмечая цифры в «Спортлото», человек чем-то руководствуется. Хотя бы интуицией.

Добровольскому так и хотелось закричать во весь голос: «Оставьте меня в покое! Я руководствовался своим прошлым, о котором вы ничего не знаете. И знать не должны. Прошу, умоляю, не напоминайте мне о нем!» Но ни один мускул не дрогнул на лице бывшего военного. Он лишь кашлянул и тихо сказал:

– Вы правы. Наверное, мною двигала интуиция. Я не помню…

Настя внимательно слушала все вопросы и ответы, которые доносились до нее со сцены. Но старалась никак не выражать своих эмоций. Возможно, это была та единственно верная реакция женщины, которая позволяла уберечь, защитить их с Димкой еще не родившегося на свет второго ребенка и не убить в нем желания появиться в этом безумном и жестоком мире.

В отличие от судьи и присяжных сенсационная информация о том, что они с Димой брат и сестра, не стала для нее откровением. Вот когда Добровольский впервые сказал им об этом, она действительно ужасно растерялась. Он вынужден был сказать, потому что неожиданно выяснил, что их стало связывать между собой.

В тот злополучный для них день Владимир Андреевич раньше времени вернулся домой. Он уверенно, как всегда, хлопнул дверью. Это было у них своеобразным сигналом, чтобы Настя сразу же подала обед. Но на первом этаже было пусто.

Решительно поднявшись по лестнице, Владимир Андреевич ворвался в комнату и буквально онемел. Его взору предстала весьма откровенная картина. Ее длинные светлые волосы развевались, как у амазонки, а спелые, налитые груди колыхались, как буйки на воде, в такт движениям. Добровольский не узнал в ней Настю. Разве это девчонка? Это же взрослая сексуальная женщина. Он возмутился, решив, что Дима притащил в дом какую-то девицу.

Любовная парочка не сразу его заметила, полностью поглощенная своим старым, как мир, и удивительным, как каждое новое открытие, занятием. Дима в ужасе вскочил с кровати. Еще не успевшая вернуться из сладкой бездны Настя так и осталась лежать во всей своей обнаженной красе. Добровольский все понял и похолодел от ужаса. Он не смог вымолвить ни слова, резко повернулся и выбежал из комнаты.

До вечера Владимир Андреевич сидел взаперти в кабинете. Димка остался в своей комнате, не в силах выйти из нее. Настя прислушивалась, переживала, ей было стыдно, но она надеялась, что ей удастся все объяснить, что у них с Димой любовь, что у них чувства. Что можно с этим поделать? Страсть не грех, если есть настоящая любовь, которая не знает запретов и границ.

Добровольский появился в столовой только к ужину и был мрачнее тучи. Дима виновато попытался начать разговор, но он резко его остановил, вытянув вперед руку:

– Не сейчас! Обсудим все после ужина. У меня для вас есть важная информация.

Выпив чай в гробовом молчании, влюбленные с нетерпением и тревогой ждали, что им скажет опекун. Тот долго не решался начать и задумчиво глядел перед собой.

– Дмитрий, – начал он тихим, но твердым голосом, – ни ты, ни Настя не помните, как вы попали в детский дом. Скажи, тебе никогда не казалось, что вы с Настей раньше были знакомы?

Дима настороженно покачал головой, он не понимал, куда клонит Владимир Андреевич.

– Я смотрел ваши документы. В них действительно нет ничего интересного и примечательного – обычные справки, как у всех детей, в раннем возрасте потерявших родителей при невыясненных обстоятельствах. И фамилии вам дали уже в детском доме. То есть, к сожалению, достоверно никто и ничего не знает о вашем происхождении… – Добровольский опять замолчал, подбирая нужные слова. – Так вот, мне не так давно удалось кое-что разузнать, правда, пока без подробностей и деталей. Я не хотел вам говорить, пока не восстановлю полную картину – как вас зовут по-настоящему, кто ваши истинные родители. Не хотел, но теперь, видимо, опоздал. Вот это… – он смутился, – то, что я видел… Вы больше никогда не должны этого делать. Я не ханжа, и причина, честно говоря, даже не в вашем возрасте. Хотя и это полное безобразие! – Он выдержал паузу, а потом произнес те слова, которые перевернули все: – У меня есть сведения – и они не подлежат сомнению – что вы происходите из одной семьи!

Дима растерянно посмотрел на Добровольского. Он не хотел знать эту информацию. Настя ничего не понимала, до нее, в силу некоторой объективной заторможенности ума, медленно доходил смысл услышанного.

– Из одной семьи? У меня не было семьи… Что вы хотите этим сказать? – Голос Димы дрожал от волнения.

– Была семья. И ты, кажется, меня верно понял. Я хочу сказать, что вы с Настей брат и сестра!

– Как это? Нет! – непроизвольно воскликнула Настя.

Сердце у нее словно оборвалось. Она наконец-то тоже поняла, что имеет в виду их опекун.

– Этого не может быть! Мы не брат и сестра. Мы муж и жена. Почти что… Я бы знала… я бы почувствовала… Мы никогда раньше не видели друг друга.

Узнай она раньше, хотя бы полгода назад, что Димка ее родной брат, душа бы прыгала от счастья. Еще бы! Рядом с ней появился родной человек! Она всегда тайно мечтала об этом, еще в детдоме тешила воображение, часто в деталях рисовала эту счастливую сцену, поощряла в себе чувства, которые будет испытывать. От этих наивных детских фантазий на душе становилось легче.

И вот… Сенсационная новость не принесла ни радости, ни облегчения. Только обреченное осознание страшного греха. Теперь они останутся один на один со своей сокровенной тайной. И еще – им запрещено любить друг друга. Да и как можно любить, если они брат и сестра? А как теперь сказать мужчинам о том, что она беременна? Своим природным острым женским чутьем она ясно ощутила, что над их будущим ребенком нависла грозная опасность. Нельзя об этом никому говорить. Они заставят ее сделать аборт. Нет! Только не аборт! Она не хочет аборта. Она не позволит аборта! Это все неправда, никакие они не брат и сестра. Добровольский специально так говорит. Если он не знал об этом, когда забирал их из детдома, откуда узнал сейчас? Впрочем, какая уже сейчас разница. Главное, чтобы никто пока не узнал про ребенка…

С Добровольским проще, он и так редко бывает в доме. Но Димка?! Правда, вот уже несколько дней он не только не подходил к ней, но вообще старался не появляться в доме. Это, конечно, облегчает задачу, несмотря на то, что живот у нее совсем небольшой, скрывать становилось все труднее. Во всяком случае, от близких людей.

Хорошо еще, что и в школе, и дома все свыклись с ее мешковатыми нарядами. Она носила платья широкого покроя, под которыми животик был незаметен. Но физическое состояние изменилось. Теперь она уже не могла, как раньше, бегать с полными ведрами, таскать огромные сумки. Ее юный организм не дозрел до того, чтобы распуститься весенним цветком, и набухшая почка угрожающе провисала под собственной тяжестью на хрупкой веточке.

Настю вдруг неожиданно сильно затошнило и повело. Она тихонько огляделась – заметил ли кто в зале ее состояние? Вроде нет. Чтобы не привлекать к себе внимания, она еще ниже опустила голову.

В этот момент как раз на сцене говорили опять о каких-то извращениях. «Ну сколько это может продолжаться? – невольно подумала она. – Как здорово было бы обвенчаться с Димой еще тогда, когда он работал при церкви. Или на худой конец расписаться в загсе! Как все потом стало бы легко, просто и светло. Может, тогда все эти моралисты заткнулись бы и перестали их травить, обвинять, тыкать пальцем. И вообще какое дело окружающим до наших с Димой отношений?»

Ее вновь одолел приступ тошноты и головокружения. Терпеть уже стало просто невозможно. Она медленно встала и, не замечая косых, злорадных взглядов, пошла через весь зал к выходу. Ее мутило и тогда, во время первой беременности. Первый приступ случился задолго до того, как Добровольский застал их с Димой в кровати. Она варила обед, и от вроде бы привычных запахов ее вдруг стало тошнить. Настя успела добежать до туалета. По всему телу растеклась необычная слабость, будто она только что перетаскала на себе двухпудовые мешки. Потом ее вырвало и сразу наступило облегчение. Настя успокоилась и решила, что просто отравилась. Когда вечером вернулись Владимир Андреевич и Дима, она пристально за ними наблюдала, однако ни один, ни другой никаких признаков недомогания не проявляли и с большим аппетитом уплетали все подряд. Бывает, решила маленькая хозяйка, хотя неосознанное чувство тревоги прочно поселилось в ее сознании. Поэтому, когда ей опять стало дурно, она уже знала, как поступить. Где-то, кажется, вычитала, а может, услышала по телевизору, что если месячные задерживаются… Нет, такого не может быть!.. Настя стала лихорадочно загибать пальцы на руке, но каждый раз сбивалась со счета. Она не знала, что надо запоминать дни, путалась, начинала снова.

Настя впала в панику, голова пошла кругом, когда с ней дома случился новый приступ тошноты. Неужели она все-таки и впрямь опять беременна? Как в первую беременность, она вышагивала по комнате из угла в угол и думала – что же делать? Если окружающие узнают, ее немедленно закидают камнями, вымажут дегтем, загрызут. Что скажет Владимир Андреевич? Что подумают в школе? Как отреагирует Дима, он ведь сам пока мальчишка? По вечерам, прежде чем погрузиться в сон, она мечтательно вытягивалась на кровати, бережно клала руку на слегка округлившийся живот и мысленно или шепотом разговаривала с малышом. Она высказывала ему все, что накопилось за день на душе, восполняя этими беседами неудовлетворенную жажду общения. Ей казалось, он ее слышит и понимает. Постепенно от пальцев ног до корней волос, ее наполняло теплое ощущение радости и полноты бытия, и тогда она засыпала с улыбкой на лице. Однако время шло. Весна с готовностью и даже поспешностью уступала место жаркому лету. Народ облегченно выползал из курток и жакетов, подставляя солнцу выбеленные зимними холодами лица и тела.

– Ну, ты и отъелась на дядькиных харчах! – подтрунивали ничего не подозревающие одноклассницы, когда ей пришлось скинуть кое-что из своего балахонного одеяния.

Беременность по-прежнему никто не подозревал, но природа делала свое дело: вызревающий плод преобразил фигуру, готовя юный организм к родам. Мальчишки уже просто не успевали глотать собственные слюни, разбуженные гормоны бунтовали, вырывались из оков.

Хорошо, что впереди были каникулы. В этом Насте виделось спасение от всех бед. Она с тревогой, неумело подсчитывала дни, оставшиеся до родов: если все сложится нормально, ей не придется пропускать занятия, не надо будет объяснять и оправдывать свое отсутствие. О том, где и как рожать, что делать, когда ребенок появится на свет и во весь голос заявит о себе, она просто не думала, твердо зная лишь одно – что бы ни произошло, никто не сумеет отнять его у нее.

Роды начались неожиданно. Дома никого не было. Добровольский на неделю укатил в Москву по какимто одному ему ведомым делам, а и без того отдалившийся от нее Дима вел себя и не как любовник и не как брат. Днями и ночами он пропадал на рыбалке с понаехавшими на летний сезон гостями. Насте стало страшно одной, хотя отсутствие домочадцев многое упрощало.

Когда появились первые редкие схватки, она почему-то опять решила, что отравилась или объелась чем-то. Но схватки участились, трусики пропитались странной влагой, и она догадалась, что скоро родит. Уже нельзя было ничего задержать, ни ускорить. Момент, о котором она не хотела думать, но которого ждала с затаенной радостью и нетерпением, подоспел сам собой.

Дальше Настя действовала, полагаясь лишь на свой женский инстинкт и бессистемно нахватанную информацию. До боли сжав зубы, она добралась до ванной и наполнила ее теплой водой. Где-то она вычитала, что если ребенок появляется на свет в воде, у него появляется несколько минут, чтобы приспособиться к новой жизни. Тем временем схватки участились. Она ощутила, что стали отходить воды. На ослабевших ногах она из последних сил перелезла через край ванны и улеглась в приятно согревающую воду.

Боль все нарастала, и, казалось, никогда не кончится. Что-то опустилось и сдвинулось внутри нее. От напряжения и страха девушка утратила способность четко мыслить и понимать. Ей казалось, что в эти минуты все грехи и страдания мира обрушились на нее, что она одна в ответе за них, ей придется сполна искупить их своими нечеловеческими муками. Но почему именно она? Почему все так несправедливо? Разве мало намаялась она в этой суровой и безжалостной жизни?

Сильная боль пронзила всю нижнюю часть тела, парализуя сознание. Ей хотелось истошно кричать, но, единственное, что она помнила, – кричать нельзя, могут услышать, узнать… Она с силой зажала руками рот и дико замычала, как корова, пытаясь хоть как-то облегчить свои страдания. Схватки нещадно следовали одна за другой, но вдруг все разом стихло. Боль отпустила. Настя облегченно вздохнула, расслабилась, но тут же опомнилась и неловко подхватила покрытый слизью нежный розовый комок.

Она испуганно приподняла маленькое тельце, и тут малышка, еле двигая ручками, издала свой первый крик, близкий, родной, который она теперь не спутает ни с одним звуком в мире. Настя крепко прижала к груди мокрое теплое тельце, которое она готова была защитить даже ценой собственной жизни.

…И вот ее Оксанке уже год. Неужели она вновь ждет ребенка?..

И надо же такому случиться, теперь весь город говорит, что Димка ее родной брат! Не может быть, что он ее брат. Но тогда зачем опекун только что на допросе громогласно не возразил?! Почему тогда, в тот первый раз, в доме, он ни словом не обмолвился, что «это не так»? Была бы хоть хрупкая, но все-таки надежда.

Она стала вновь мучительно вспоминать свою короткую детскую жизнь. Но всё вспоминалось какими-то отрывистыми кусками, плохо увязанными между собой. Это еще больше угнетало. Отсутствие цельности вызывало мучительную боль в душе. Наверняка у нее было детство, конечно же были мама и папа. Но она их совершенно не помнила. Они ее любили, не могли не любить. Но кто они? Где? Что с ними сталось?

И Дима… Ведь он был старше. Хотя бы брат должен был ей запомниться? Нет. Его тоже не было в той жизни. Зияющая пустота лишала Настю опоры, не давала покоя, вновь и вновь отбрасывая в прошлое. Моментами всё, что было потом, казалось ненастоящим, готовым в любую минуту рухнуть вместе с ней.

Ее жизнь начиналась с первой, отчетливо зафиксировавшейся картинки: вот Настя, наверное, совсем крохотная, садится на кровать в огромной теплой комнате. Она словно впервые видит эту кровать. Глаза слипаются, и она засыпает, прижимая к груди потрепанную тряпичную куклу, которую кто-то пытается у нее забрать, но она не разжимает рук…

Много раз Настя старательно напрягала память, копалась в ней, пытаясь заглянуть дальше, как бы за эту единственную картинку. Тщетно, прошлое отказывалось приоткрыть хотя бы небольшую щель в отгородившей его плотной завесе.

Появление Добровольского в детдоме было для девочки полной неожиданностью. Оно поначалу обнадежило, но в конечном счете тоже так ничего и не объяснило. Просто в один прекрасный день Настю как бы приподняли и разом перенесли с одной планеты на другую. Время стало неторопливо отмерять очередной свой отрезок, перечеркнув то, что было до него. Так кто же он такой, ее добродетельный опекун? Почему выбрал именно ее? Он ведь даже предварительно с ней не познакомился, ничего не спросил, не поговорил. Девочка хорошо помнила, как взрослые дяди и тети забирали других детей: сначала смотрели как бы со стороны на прогулке, потом приходили снова, дарили счастливчикам игрушки, задавали вопросы, что-то энергично обсуждали между собой.

Владимир Андреевич молча взял ее за руку, попрощался с воспитательницей и увел. Она даже не успела обрадоваться. Хотя, конечно, сердце замирало от радости. Неужели наконец выбрали ее?! Этот строгий офицер ей понравился.

Она еще подумала тогда – а может, отец ее, как и Добровольский, был военным и они вместе служили? Или воевали, и отец его спас, а сам погиб? А может, он и есть ее, Настин, отец? Такая совсем уж крамольная мысль тоже могла иметь под собой реальную основу.

Но увы, Владимир Андреевич никогда ни словом на эту тему не обмолвился, даже не намекнул. И вообще, прожив под одной крышей со своим опекуном почти три года, она знала о его личной жизни не больше, чем соседи и окружающие. Он упорно ничего о себе не рассказывал, ни разу не упомянул даже о том, что был женат. Лишь иногда, крайне редко, извлекал по вечерам из запертого ящика стола лакированную деревянную шкатулку, вынимал оттуда какие-то бумаги и внимательно их просматривал. Лицо его в эти минуты разглаживалось, глаза теплели, и в них появлялись горечь и печаль.

Впрочем, какое ей дело до его личной жизни! Грех ей жаловаться на судьбу – обязанности свои как опекун Владимир Андреевич выполнял старательно, у нее всегда было все необходимое, не хуже, чем у сверстников из благополучных семей. Больше того, не было случая, чтобы он в чем-то Насте отказал. Другое дело, что она сама почти ни о чем его не просила. И наряды дурацкие выбирала сама, вовсю стараясь, чтобы на нее поменьше обращали внимания. А если о себе говорить не хочет, пусть не говорит! В этом они, кстати, похожи – Настя тоже большей частью никому не рассказывала о себе.

Никому. Кроме Димы.

Ну почему все же Добровольский не опроверг, что они брат и сестра?

Она так долго верила в то, что Диму ей подарила сама судьба, что только за одно это должна быть признательна Владимиру Андреевичу. Но если опекун знал, что она – Димкина сестра, могло ли оказаться случайным ее появление в доме?

Хотя нет, не так! Он ведь сказал на допросе, что сам сначала ничего не знал. И все же, почему-то подобрал именно их из тысяч бездомных сирот? Нет, не может это быть простым совпадением.

У них с Димкой так много сходного, общего, объединяющего их разбитые судьбы!

Дима тоже не помнит ни родителей, ни детства, но не смирился, выстоял, не превратился в детдоме в черствый сухарь, в жестокого, недоброго парня, каких на ее глазах детдом выбрасывал пачками, стоило им стать совершеннолетними.

Он и в нее вдохнул животворную энергию, примирил с прошлым и научил смотреть на мир не только глазами затравленного волчонка.

Брат-любовник…

Что страшнее могла уготовить ей судьба? Нет и еще раз нет, она все равно не верит Добровольскому. Она будет бороться за свою любовь! С того момента, как она в первый раз ощутила в себе трепетание новой жизни, их с Димкой объединила вечность. И в этом трепетании – их генетическое прошлое, и настоящее, и будущее.

…Настя вновь вернулась к воспоминаниям о своей первой беременности. Как же упорно она продолжала тщательно скрывать ее. От тайных переживаний лицо ее сильно осунулось, глаза стали западать. Чтобы себя не выдать, ей даже пришлось прибегнуть к помощи косметики, которой она раньше никогда не пользовалась.

Но потом произошло чудо: синяки под глазами ушли, щеки зарумянились, черты лица обрели завершенность и мягкость. Даже не искушенный в комплиментах Добровольский заметил, приятно удивленный:

– Гляди, как похорошела! Хватит таскать на себе старье, платье новое купим, а то ходишь непонятно в чем.

– Что вы, Владимир Андреевич! – перепугалась тогда Настя. – Лишнее это, мне и так нормально. Не красиво, зато удобно. Я за красотой не гонюсь.

– Ну-ну, – проворчал Добровольский и не стал настаивать. – Чего тебе за ней гоняться? Она сама за тобой бегает. А в общем, как хочешь.

Опекун и не подозревал, какой сюрприз ждет его впереди.

Глава 12

Лабиринт

Торжественный прием, который давало российское посольство в одном из чудесных ресторанов Булонского леса, был в самом разгаре. Будучи слегка навеселе от охлажденной русской водки и французского шампанского, гости с огромным удовольствием поглощали бутерброды с лососиной и черной икрой.

Главный распорядитель мероприятия, управляющий делами посольства, самодовольно поглядывал на гостей, убеждаясь, что не ошибся, сведя его гастрономическую часть к упомянутым четырем позициям. Не считая, разумеется, десерта, который еще не подавали.

Оказавшийся здесь по воле случая Александр Духон решил изменить своим пристрастиям и охотно принял две порции водки. Икра тоже оказалась весьма недурна, так что, возможно, Духон выпил бы и съел больше, если бы этим же вечером не предстояло возвращаться в свой нормандский дом. Не бог весть как далеко, но тем не менее…

Уже через четверть часа он понял, что приглашение не обусловлено никакими делами, кроме как хорошими светскими манерами хозяев.

Прогуливаясь по паркету и стараясь хоть чем-то себя развлечь, Александр вглядывался в лица, пытаясь угадать, кто есть кто. Правда, большинство из них были ему незнакомы, тем самым лишний раз подтверждая, что пришло новое поколение. Но и эта затея ему скоро наскучила, и он уже подумывал, как бы незаметно исчезнуть с приема.

– Простите, я случайно не ошибся? Господин Духон? Месье Александр?

– Вы не ошиблись! – резко повернулся он и поначалу не узнал, кто перед ним. Явно кто-то знакомый, но кто?

Уловив смущение в лице Духона, уже немолодой сухопарый мужчина с приветливым, но в то же время жестким взглядом решил прийти ему на помощь.

– Неужели забыли прошлогодние «гонки» по Нормандии? Только это был не Тур де Франс, – пошутил он. – Я тогда еще руководил операцией по прикрытию вашего саммита у господина Люка Мартена.

Мужчина собирался добавить еще что-то, но Духон уже дружески хлопал его по плечу. До него дошло, кто стоял напротив.

– О, месье Тьерри! Если не ошибаюсь, французская внешняя разведка?

Тьерри прижал палец к губам.

– Во-первых, бывшая разведка, я уже и в первую нашу встречу был на пенсии, месье Александр. А во-вторых, вы всех гостей здесь распугаете, если услышат. Нам только этого не хватало.

– Не беспокойтесь, месье Тьерри. Полагаю, наших разведчиков здесь не меньше, чем ваших. Разберутся. А вы что вдруг сюда заглянули?

– По старой привычке. Вы же знаете, как я люблю Россию, хотя долгие годы работал против вас. Политика. Вы же понимаете…

Не сговариваясь, старые знакомые бодро направились к выходу из главного зала.

– Чертовски рад вас видеть, месье Тьерри. Вот уж кого не предполагал встретить здесь, – на ходу говорил Духон. – Но вы так и не сказали, что здесь делали.

– Имеется одна проблемка, так сказать, личного характера, – уклончиво заметил Тьерри. – Хотел встретить кое-кого, проконсультироваться. А вот встретил вас.

– Может, и я смогу быть чем-то полезен? – осторожно, чтобы не показаться навязчивым, спросил Александр.

– Боюсь, вряд ли. Просто я недавно потерял старого друга, он жил в Канаде, но по происхождению русский.

– Сочувствую.

– Да, достойный был человек. Может, слышали? Андре Орлофф. Крупный бизнесмен. Из семьи тех, знаменитых Орловых, екатерининских времен.

– Нет, не слышал. Тем не менее вдвойне достойно сожаления.

– Представляете, он оставил огромное состояние, а меня попросил быть его душеприказчиком. Перед смертью человек многое оценивает заново…

Бывший офицер французской внешней разведки вдруг остановился и о чем-то своем задумался.

Александр не стал его беспокоить и терпеливо стоял рядом.

– Возможно, мне придется прилететь в Россию, – наконец вымолвил он. – Могу ли я, в случае чего, на вас рассчитывать?

– Что за вопрос, месье Пьер! Не только можете – обязаны. Я даже обижусь, если узнаю, что вы приезжали в Россию и не увидели меня.

– Благодарю вас. Но это еще нескоро. А пока, если не возражаете, я приглашу вас в какое-нибудь уютное местечко с французской кухней.

Духон посмотрел на часы. Если принять предложение, то ни о какой обратной дороге в шато и речи быть не может.

– А вы могли бы позвонить в отель «Ритц» и заказать мне номер на одну ночь? Мой французский…

– Понятно, понятно. Будет исполнено.

Через несколько минут они расселись по своим машинам.

– Держите курс за мной, едем в ресторан, – скомандовал Тьерри.

– А этот ресторан не конспиративный? Там можно хорошо поесть? – на всякий случай спросил Духон.

– Будьте уверены. Я по другим не хожу, – улыбнулся Тьерри и тронул машину.

За едой ни один, ни другой не любили говорить о делах. Поэтому продолжения разговора о скончавшемся друге и проблемах, возникших в связи с этим, не последовало.

* * *

Вернувшись после похорон друга из Монреаля в Париж, Тьерри вдруг неожиданно для самого себя почувствовал, что оказался в пустоте. Он никогда не был сентиментален – какие уж тут сантименты, когда столько повидал на своем веку, – он давно привык к страданиям и боли, привык к смерти людей, с чем в силу специфики профессии сталкивался неоднократно. Он видел разрушенные дома, целые поселки, разлагающиеся трупы, поспешно брошенные под палящим пустынным солнцем.

Принимай Пьер все это близко к сердцу, он давно бы сошел с ума и не смог бы жить дальше. Поэтому и выработал суровый иммунитет к смерти, подлости, измене и даже любви. Он не позволял себе поддаться слабостям и потому остался один в этом огромном противоречивом мире.

До недавнего времени такое положение его не тяготило. Трудно сказать, почему смерть Андре Орлова так повлияла на него. Быть может, потому, что старина Эгле был единственным, кого он по-настоящему любил, боясь признаться в этом самому себе.

Вот почему, вернувшись домой, уже в аэропорту он ощутил тупую боль в сердце, будто кто-то взял и одним махом отсек его половину. Он вдруг осознал, что с Андре их сближало не только прошлое, которым они, безусловно, дорожили, хотя были людьми очень разными – успешный миллиардер с прекрасной родословной и потомок нормандских крестьян, тянущий лямку государственной службы, – чего уж тут может быть общего. Оказывается, может. Их объединяло столь редкое родство душ и характеров. Даже семьей так и не удосужились обзавестись.

Жизненные обстоятельства обоих научили умело скрывать свои чувства, прятать их за сдержанными манерами и общепринятым этикетом. Но когда перед самой смертью Орлов заговорил о завещании, Пьер вдруг открыл для себя то, что всегда подсознательно чувствовал в друге, но никогда до этого не замечал – тонкую, нежную, робко тянущуюся к своим корням душу.

Тьерри не удивило мужество, с которым Андре глядел в глаза смерти. Его потрясло, что в последние минуты он думал о России, о своих далеких родственниках, которых никогда не знал и которые, если и остались чудом в живых, находились далеко по ту сторону духовных границ, вынужденно проложенных историческими катаклизмами. Пьера даже слегка кольнула ревность.

Как же так? Всю жизнь Андре прожил вдалеке от своей уже ставшей почти мифической родины, а умирать собрался с мыслями о ней. Но как бы там ни было, друг исполнит последнюю просьбу друга, чего бы это ему ни стоило.

Когда накануне отлета из Монреаля адвокат Марк Розинский вскрыл его предсмертное письмо, Тьерри убедился, что Андре до самого конца сумел сохранить не только волю, но и трезвый, ясный ум. Граф Орлов распорядился вскрыть завещание через полгода после своей смерти, а пока, с одной стороны, продолжать поиск наследников по специально созданному для этой цели обстоятельному и в то же время лаконичному досье, а с другой – дать Пьеру возможность относительно спокойно включиться в эту работу. Андре, видимо, подозревал, что официальные инстанции будут копаться еще долго.

В Париже Тьерри несколько дней безвылазно сидел в своей квартире, покидая ее лишь для того, чтобы поесть и выпить кофе в ближайшей брассерии. Он пытался все взвесить и хорошо обдумать. Ах, если бы бедный Андре был жив! Они бы сейчас вместе занимались поисками…

Ерунда! Что толку мечтать о том, чего быть уже не может по определению. Теперь искать, решать, делать выводы предстоит ему одному. И это, увы, не так просто. Андре, похоже, этого не понимал или не предполагал. Да и его адвокат Розинский – тоже.

Как опытный разведчик, Тьерри прекрасно осознавал, что, несмотря на всю предусмотрительность Андре, многие спецслужбы наверняка уже всполошились и запустили свою неповоротливую, но надежную машину, остановить которую теперь можно лишь одним способом – выполнить волю покойного.

А то, что машина запущена, Тьерри еще раз убедился сразу же по возвращении, прочитав шифрограмму из Монреаля об «орле и птенцах». Готье считал, что ее адресат – русские. Но с таким же успехом за судьбой наследства его друга, точнее, той его части, состоящей из оборонных заводов, могли следить кто угодно – американцы, китайцы, сами французы…

Тьерри потянулся к трубке и набрал телефон бывшего коллеги и приятеля Жана Готье. Тот ответил столь быстро, словно стоял у аппарата и ждал звонка.

– Старина Пьер, рад тебя слышать, – пророкотал из трубки знакомый глухой баритон. – После Монреаля ты, как подлодка, залег на дно. Интересно, в ожидании кого? Или чего?

– Все ждал, когда у тебя появится что-нибудь вкусненькое. Почему сам не звонишь?

– Старина, давай без церемоний! Из нас двоих звонит тот, у кого появилось что-то новенькое. Я слишком тебя уважаю, чтобы утомлять разговорами о погоде и бессмысленными беседами. Кстати, где встречаемся и когда?

– В кафе «Гранд-отеля» на углу Капуцинов и Опера. Давно не пил кофе в центре Парижа. К тому же в это время там полно туристов, что вполне нам подходит. Я уже выезжаю.

– Ты что, разбогател? Там же только эти самые туристы и старушки-миллионерши…

Но Тьерри уже положил трубку.

Подъехав к кафе, Пьер не сразу увидел коллегу, который скромно приютился за отдаленным столиком. Как раз в этом момент официант поставил перед ним две чашечки кофе, источающих довольно милый аромат для туристических кафе. Впрочем, не чета тому, который подавали в его брассерии возле дома в четырнадцатом округе.

– Платишь ты! – лукаво улыбнулся Жан. – Ты, как я слышал, получил состояние. Что же не обмолвился об этом сразу после приезда?

– Я отказался, – сказал Тьерри, присаживаясь к столику, пораженный осведомленностью своего бывшего сотрудника. – Что у тебя есть по существу, друг мой?

– Плохо по существу, – быстро сменил выражение лица Жан. – Хочу тебя сразу же предупредить, что вынужден выйти из игры. Мне пока, правда, не давали официальной команды, но ты сам понимаешь – лучше ее не дожидаться.

– Ты не сообщил мне ничего нового, – спокойно прокомментировал его заявление Тьерри. – Это сразу можно было предположить. Мое бывшее ведомство быстро сообразит, что оно не заинтересовано в поисках законных наследников Орлова.

– Пьер, но скажи, как миллиардер оказался твоим другом? Никогда бы не подумал.

– Так у меня и бывший российский президент, можно сказать, числится в друзьях.

– Не увиливай от прямого ответа, Тьерри. Ты знаешь, сколько у него денег?

– Узнал недавно от самого Андре. Кстати, их гораздо больше, чем пишут в прессе. Но это ровным счетом никакой роли не играло в наших отношениях. Потому что он мне о них никогда и не рассказывал. Нас объединяли другие ценности. А вот ты что знаешь о его оборонных заводах? Вот это как раз для меня темный лес.

– Да брось ты. Не может быть. Твой друг владел ультрасовременными заводами по всей производственной цепочке самого совершенного лазерного оружия. Так что, если против тебя выступит какое-либо государство, так ты не думай, что это против тебя лично, Пьер. Просто одни не хотят, чтобы эта технология и мощности попали, например, в Россию. А другие не хотят дарить их Канаде. Ладно, мне кажется, пора перейти на лирику. Я имею в виду поиски наследников твоего друга. В нашем посольстве в Москве работает некий Мишель Виньон. Кстати, можешь к нему обращаться, если понадобится, к разведке он не имеет никакого отношения. Мишель – мой однокашник по Сорбонне.

– Спасибо, очень ценный контакт. Выкладывай поскорее.

– Он мне и рассказал кое-что о фамилии Орловых. Это же целый авантюрный роман, старина, концовку которого я, к сожалению, так и не успел дочитать. Если верить той довольно скудной информации, которую, помнишь, ты почерпнул у этого адвоката Розинского и продиктовал мне, то все сходится. Оказалось, что граф Андре Орлов действительно вел свою родословную от широко известной в России и за ее пределами семьи графов Орловых. Двое братьев – Григорий и Алексей – принимали самое непосредственное участие в государственном перевороте и возведении молодой императрицы на российский трон. Андре же потомок ветви от пятого из братьев – Федора, тоже генерала, участника многих сражений. Когда впоследствии вся семья Орловых попала в немилость, Федор отошел от дел, а при Павле Первом, ненавидевшем свою мать Екатерину Вторую, даже был вынужден покинуть Петербург и переехал в подмосковное поместье. Занимался воспитанием своих многочисленных незаконнорожденных детей, для которых в дальнейшем добился дарования дворянского звания. Но это, как я понял, не касалось Андре. Он, можно сказать, дважды Орлов. Так как его бабка в конце девятнадцатого века вышла замуж за графа Орлова из другой семейной ветви. Последние годы перед революцией они жили попеременно то в Петербурге, то в Москве, а летом часто выезжали в свое родовое поместье на Украину. Попробуй найти концы! Скажу тебе, их революция – не чета Французской. Она опустошительным вихрем прошлась по всем этим местам.

Бывшие коллеги заказали еще по чашечке кофе и минеральной воды.

– Слушай, Пьер, дальше. После семнадцатого года московский дом Орловых экспроприировали. Первый этаж отдали какой-то пошивочной артели, а на втором и третьем расселили десятка два семей. Много позже артель закрыли, там осталось нечто наподобие склада. Дом добротный, имеет историческую ценность, так что его не сносят, а следовательно, кто-то из «исторических» жильцов в нем возможно и задержался…

Готье неожиданно замолчал. Говорить или не говорить? Дело в том, что он попросил Мишеля Виньона «копнуть» глубже, о чем Пьер его не просил. Выяснилось, что на самом деле из старожилов там никого не осталось. Правда, он узнал, что в одной из квартир некогда проживала довольно странная женщина с дочерью, которые держались от соседей особняком. Ходили слухи, будто когда-то весь дом принадлежал только им одним. Были ли это потомки тех самых Орловых, увы, Виньону выяснить не удалось. Ходить по квартирам он не решился. Но тем не менее зацепка налицо. Микроскопическая зацепка, про себя поправился Готье. Если ей следовать, Пьера можно направить по ложному следу, что у профессиональных разведчиков не поощрялось. Одно из их негласных правил гласило, что вектор поисков должен определять тот, кому задание поручено. Но если не сказать, то сколько дней уйдет у Пьера, чтобы отыскать хоть какой крючок? А вдруг найдет тот же самый?

Лениво попивающий кофе Тьерри вежливо молчал, понимая, что Готье о чем-то размышляет, и не стал его подгонять.

– К сожалению, это все, дорогой Пьер, – наконец продолжил он. – Есть еще одна информация из области слухов. Надеюсь, она сразу не уведет тебя в никуда?

Готье коротко пересказал то, что почерпнул от приятеля по Сорбонне. Пьер слушал затаив дыхание. Ему действительно было интересно.

– В первые же месяцы войны, когда немцы подошли к Москве, мать и дочь куда-то уехали, возможно, в эвакуацию, на этом их следы обрываются, – завершил свой рассказ Жан. – По крайней мере, Виньон их не обнаружил. А делать официальные запросы в архивах не решился. Сам понимаешь, дружище.

– И правильно сделал, – согласился Тьерри, понимая при этом, что лично ему в Москве тоже не удастся подключить официальные инстанции. Покойный Андре как раз об этом и предупреждал.

– Спасибо. Ты мне очень помог.

– Чем, если не секрет?

– Неужели не понимаешь: ниточка-то, оказывается, существует.

– Пьер, признаюсь, я почти не верю в успех, но от всей души желаю тебе удачи! Извини, мне пора в контору, – засобирался Готье. – Обед у нас закончился.

Спустя две недели Тьерри купил себе билет в Москву. При этом не возникло никаких сложностей с визой, что раньше случалось регулярно. Из этого Пьер сделал простой вывод, что российские спецслужбы или не поняли роль пожилого отставного служаки в истории с наследством, или у них и так все в порядке. Хорошо, что он вовремя отказался от услуг Жана Готье, а то бы ни французская, ни русская разведка не санкционировали бы его поездку.

Шереметьево встретило его проливным дождем и пронизывающей сентябрьской сыростью. Как эти русские могут жить в таком паршивом климате?! Почему они никак не угомонятся, а все время ностальгируют: где бы ни жили, их тянет домой.

Сильно же въелся в них монгольский ген! Кажется, имперских амбиций от хорошей, особенно за последние годы, жизни поубавилось. Но, видно, ген есть ген и в какой-то момент начинает бунтовать.

Несмотря на то что Тьерри хорошо говорил порусски, наметанное око таксиста сразу распознало в нем иностранца, и он тут же запросил двести долларов, правда, в итоге согласился на пятьдесят евро. Тоже дорого, но все же. Местные люди не особенно торгуются с шоферами.

Гостиницу Тьерри подобрал себе не в центре. Отель был небольшой, но чистенький. Да и обслуживание оказалось весьма приличным, если не обращать внимания на поразительную неблагодарность персонала, симпатии и антипатии которого никак не зависели от размера чаевых.

Никакого сколько-нибудь серьезного плана у Тьерри вообще не было, кроме той информации, которую сообщил ему Готье. Поэтому Пьер не стал задерживаться в номере и на метро отправился на Арбат.

Дом, который он нашел довольно быстро, вызывал двойственное чувство. Он напоминал древнюю женщину, которая уже собралась умирать и поэтому перестала за собой следить. Если же проявить известную долю воображения, то в ней можно было разглядеть благородные черты, стройность форм и даже красоту. Но так или иначе, остатки очевидной старинной архитектуры никак не компенсировали, мягко говоря, затрапезный вид здания.

Грязно-желтая краска на облупившихся стенах. Вход с высокими колоннами со следами былой лепнины и ржавым козырьком над ним. Давно не мытые окна, покрытые толстым слоем пыли, за которыми горели одинокие лампочки…

Тьерри слегка поежился: то ли от уличной сырости, то ли от грустной мысли о том, во что превратился бывший родовой дом его друга. Если этот дом таковым являлся.

Готье, пожалуй, прав – такое престижное место в арбатских переулках наверняка не оставят без присмотра. Жильцов в доме теперь немного, и они с радостью встретят какого-нибудь богатого инвестора, который дал бы им возможность отсюда съехать, а сам занялся восстановлением здания.

Хорошо все-таки, что он приехал до того.

Бывший разведчик позвонил в одну из квартир на втором этаже, где, как ему показалось с улицы, горел свет. Дверь открыла маленькая девочка. Она тут же запрыгала на одной ножке и стала восторженно кричать:

– Бабуля! Бабуля! К нам иностранец пришел!

Поразительно, как русские, независимо от возраста, моментально узнают иностранцев. «Бабулей» оказалась женщина примерно одного возраста с Тьерри.

– Здравствуйте. Вам кого? – низким прокуренным голосом спросила она.

– Сейчас попытаюсь объяснить, а вы сами решите, кого, – пояснил Пьер, который не знал заранее, как его встретят. – Я француз, работаю над книгой о древних русских родах и фамилиях. Этот дом, как мне сказали в архитектурном архиве города, принадлежал до революции известному роду Орловых.

Женщина не выказала к его информации никакого интереса.

– Кто его знает, может, и принадлежал! Нам от этого не легче. А откуда вы так хорошо знаете русский язык? – дежурно поинтересовалась женщина.

– У меня предки по материнской линии имели русские корни, – соврал Тьерри.

– То-то я смотрю, – как-то неопределенно добавила «бабуля». – Жаль, конечно, но я вам тут не помощница. Вам бы с Ильиничной поговорить. Она в нашем доме еще до войны жила. Но она сейчас в больнице, хворает. Как-никак за восемьдесят ей перевалило.

– Что делает? – не понял Пьер слова «хворает».

– Болеет старушка. Только вот в какой больнице, порази меня бог, не знаю. Хотите, отведу вас к ее компаньонке, приятельнице, значит. Может, она подскажет.

Женщина повела Пьера через забитый хламом коридор, мимо общей кухни, откуда разносились малоприятные запахи, от чего хотелось плотно зажать нос платком. Наконец она показала на обшарпанную дверь.

– Здесь. Ну, я пошла?

– А вы бы не могли меня представить?

– Ой, как вы красиво говорите! Представить? Надо же, у нас все по-простому. Представлю, так и быть.

Она без стука распахнула дверь и ввела Пьера в аккуратную комнатушку, заставленную старинной мебелью, которая хоть и покосилась, напоминала о том далеком прошлом, куда, собственно, и хотел заглянуть Пьер. По стенам были развешаны картины и фотографии, они же стояли на комоде, рядом с посудой в серванте. На окнах висели кружевные занавески, а стол был покрыт такой же кружевной скатертью. На кровати у окна сидела маленькая старушка.

– А, это ты, Тонечка? – увидев спутницу Тьерри, улыбнулась пожилая женщина.

– Знакомься, Мария Петровна. Француз вот приехал, интересуется твоей компаньонкой. А вообще-то Орловыми. Сам, наверное, тоже из графьев.

– Какие еще графы! Я из простых служащих. Впрочем, это не имеет значения.

– Присаживайся, граф! – неожиданно пригласила благовидная старушка моложавым звонким голосом на чистейшем французском языке, что никак не вязалось с ее внешностью. – Меня титул графа никоим образом не пугает. Мы сами из рода дворян Соболевских. Чаю изволите?

– Спасибо, не тревожьтесь.

– Как, говорите, вас величают?

– Пьер Тьерри. Я литератор.

– Так что вас интересует? Про Орловых-то?

– Ищу их следы. Вот, говорят, ваша соседка, Ильинична, помнит те времена, когда кто-то из них жил в этом доме.

– Как же? Помнит. Она постарше меня будет. А я уже почти все забыла. Так, лоскутки от шифонового платья…

– У меня друг был во Франции, тоже Орлов, из эмигрантов. Говорил, что у него родственники должны были остаться здесь, в Москве. Сам-то он родился в Париже и никогда их не видел. Вот, на старости лет, решил это исправить. Ну, и меня попросил разыскать.

– Да, жизнь прожить – не поле перейти. Тяжело нам всем пришлось. Я вон тоже всех близких растеряла, одна-одинешенька теперь. Если бы не Ильинична, давно бы богу душу отдала.

У старушки на глаза навернулись слезы. Тьерри решил ее не теребить и пока ничего не спрашивать.

– Эта, Орлова, которой вы, милый человек, интересуетесь, тоже намаялась. Гордая была особа, а дочь тоже ей под стать, хоть и молода. Что толку-то от гордости, если в кармане ни гроша.

– Так вы, получается, тоже Орловых помните? – мысленно радостно потирая руки, спросил Тьерри.

– Помнить-то помню. Но Ильинична наверняка лучше меня их помнит. Пять лет разница в возрасте – это сейчас для нас всего лишь миг. А тогда – особенно для молодых – было целой вечностью. Соседи говорили на кухне, что до войны Орлову, как ее величали, запамятовала, энкавэдэшники буквально затаскали… Еще бы, семья белоэмигрантов! За ней чуть ли не сам Ежов волочился. Я, кстати, сама чудом уцелела. Но это уже после войны было. Другая, как говорится, история… А Орловы, как только началась война и немец подошел к Москве, видно, решили не испытывать судьбу. Сразу уехали в эвакуацию. В Ташкент. Кажется, там мать и умерла, царство ей небесное.

– Почему вы так решили? – затаив дыхание в ожидании ответа, осторожно, дабы не спугнуть удачу, спросил француз.

На самом деле его душа ликовала, так как упоминание Марии Петровны об эвакуации семьи Орловых практически точно совпало с информацией Жана Готье.

– А чего решать? Бывшая графиня прислала както весточку, писала, что очень ей худо в тамошнем климате. А потом как отрезало. И после войны не вернулась. Значит, умерла. Если бы не умерла, вряд ли тогда в ее комнатушку вселили ветерана.

– Остались какие-нибудь вещи? – не надеясь на удачу, полюбопытствовал Пьер.

– Не знаю, господин Тьерри. Не помню, – разочаровала его старушка.

– А письмо?

– Какое еще письмо?

– Ну, то, что она прислала из эвакуации. Вы же только что рассказывали…

– Так его же не моей маме писали, а как раз маме моей подружки – Ильиничны, как вы ее весьма вольно величаете.

Француз смутился, а старушка задумалась. Потом тяжело поднялась с кровати и пошаркала к комоду, достала из ящика какие-то ключи и тут же положила на место.

– Нет, так неприлично будет, – словно объяснила она сама себе. – Ключи-то от дверей Ильиничны у меня, но без ее воли нельзя. Заходите к нам, когда Клавдия Ильинична поправится. Запишите мой телефон.

Вернувшись вечером в отель фактически ни с чем, Пьер ощутил необыкновенную усталость. Спину ломило, ноги гудели. Что значит давно не гулял по Парижу, все в машине и в машине. Хотя какие там расстояния в сравнении с московскими? Но тем не менее непорядок, мимоходом укорил себя он.

Пьеру даже стало лень спуститься в ресторан, хотя он ничего не ел после того, как слегка «поклевал» в самолете.

Эйфория по поводу вроде бы ухваченной ниточки, ведущей к цели – бывший разведчик подразумевал под ней письмо, – быстро улетучилась. И вновь в полный рост встал закономерный вопрос: что дальше? Неожиданно Тьерри, отнюдь не теоретически, а применительно к самому себе осознал, что некогда великой страны под названием Советский Союз, в которой большую часть своей жизни прожила в коммуналке графиня Орлова, давно не существует. Все это огромное пространство поделено на большие и малые государства, плотно оберегающие свой суверенитет и зачастую понимающие под ним свои административные границы. Он воочию представил, что ему вскоре придется хлопотать о визе в Узбекистан или Туркменистан, и ему немедленно подурнело. Пожалуй, бегущей от войны и НКВД графине Орловой с дочерью гораздо легче было добраться туда, чем ему теперь.

На Пьера нахлынула волна непреодолимого отвращения к политике и политикам, к безжалостной истории, которая каждый раз по-новому перекраивает мир, принося в жертву судьбы людей, раскидывая их по странам и континентам. Кажется, он впервые пожалел о том, что сам энергично и страстно способствовал развалу этой большой страны, с которой, во всяком случае, можно было иметь дело.

Теперь же все настолько осложнилось, пусть даже в бытовом плане, что невольно даже теряешься. Мало того что сама по себе история запутанная, так теперь еще проблемы с географией. С деньгами проблем нет, но как быть с изощренной азиатской бюрократией? Как быть?

Не было ни одной светлой мысли. Хотя нет, одна мыслишка появилась.

Долго копаться в памяти мобильного телефона Пьеру не пришлось. Секунду он еще в чем-то сомневался, а затем решительно набрал номер. В трубке долго не отвечали, потом раздался вежливый голос:

– Приемная слушает!

Тьерри смешался: что еще за приемная? Он был уверен, что Духон дал ему личный номер.

– Я бы хотел связаться с господином Духоном. Меня зовут Пьер Тьерри. Я его знакомый из Франции, – не дожидаясь дополнительного вопроса, пояснил он.

– К сожалению, господина Духона нет сейчас в Москве. Вы не могли бы позвонить денька через тричетыре?

– Жаль. Это вряд ли будет иметь смысл. У меня крайне срочное дело.

Женщина на том конце провода медлила. Зная, что в офисах от назойливых посетителей деликатно избавляются, Пьер лихорадочно старался что-нибудь придумать. Но в голову ничего не приходило.

– Это касается… нашей последней встречи в российском посольстве. Господин Духон поймет.

– Оставьте номер вашего телефона. Я постараюсь передать вашу просьбу при первой же возможности.

Тьерри продиктовал номер телефона с гостиничной карточки и сказал, что будет ждать и рассчитывать на удачу. Он вновь прилег на кровать и тут же заснул как убитый.

Проснулся он, когда солнце уже высоко взошло над крышами окрестных домов. Голова была свежей, а сам он был бодр, полон сил и страшно голоден. Тьерри вспомнил свои вчерашние поиски и разочарованно вздохнул. Тем более что никто ему не позвонил. Что теперь делать? Снова звонить в офис Духона просто несерьезно.

Он решил сходить в кафе, но тут раздался звонок.

– Пьер, дорогой, что происходит? На вас это совсем не похоже, я всю ночь вам звонил, и все впустую.

Судя по голосу, месье Александр пребывал в хорошем расположении духа. Тьерри от души его приветствовал.

– Признайтесь, это российский климат так на вас повлиял? – продолжал Духон в своей излюбленной шутливой манере. – Или, боюсь даже предположить, неужели женщина? Иначе у меня больше нет объяснений тому, что вы не могли проснуться.

– Не может быть, что я не услыхал звонка.

– Стало быть, может. Хотя я слышал, что разведчики никогда не позволяют себе спать как убитые. Если вы действительно хотите меня увидеть, то автомобиль уже дожидается вас у дверей гостиницы. Только, пожалуйста, плотно не завтракайте.

– Но мне сказали, что вы в отъезде?

– Правильно сказали, был в отъезде, но недалеко, в каких-нибудь четырех сотнях километров, на Валдае. Так что сразу примчался, как только мне сообщили о вашем звонке. Жду вас с нетерпением.

Тьерри спустился из номера, чтобы на скорую руку позавтракать, но вовремя вспомнив о последней фразе Духона, быстро выскочил на улицу. Через час бронированный «БМВ» домчал его до большого загородного дома, напоминающего старинное бургундское шато.

– Рад вас видеть, месье Тьерри, у себя, – радушно приветствовал его хозяин. – Замечательно выглядите, Москва неплохо на вас влияет. Хотя, признаться, никак не предполагал увидеть вас здесь так скоро после последней нашей встречи в Париже.

– Куда деваться. Дела. Я же вам рассказывал. Помните, я исполняю последнюю волю своего старого друга, который недавно скончался в Канаде.

– Конечно, помню. Насколько я понимаю, ваше желание встретиться со мной каким-то образом с этим связано?

– Вы угадали, Александр. Я всего лишь сутки в Москве и за это время, представляете, уже успел обрести надежду на успех и тут же потерять ее, так как сразу столкнулся с серьезными трудностями. Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

– Что за вопрос, месье Тьерри! Не только можете – обязаны. Я никогда не забуду вашей неоценимой услуги, которую вы оказали лично мне и моим друзьям в прошлом году в Нормандии.

– Благодарю вас.

– Тогда пожалуйте к столу. Там и продолжим.

В меню не были предусмотрены деловые разговоры, поэтому гость и хозяин завершили завтрак довольно быстро и после этого отправились на террасу в стиле итальянских палаццо, откуда открывался чудесный вид на пойму Москвы-реки.

Бывший французский разведчик коротко рассказал Духону о своем посещении дома на Арбате, о том, что одна старушка велела ждать у моря погоды – то есть когда некая другая, еще более древняя старушка, Ильинична, поправится и вернется домой. Только тогда, возможно, ему приоткроется завеса тайны над родом Орловых.

– А вы многое успели, мой друг, почти за сутки пребывания в столице, – похвалил француза Духон, будто этот стройный седовласый джентльмен был по меньшей мере его подчиненным.

Но Тьерри разумно не обиделся, так как именно сейчас больше всего нуждался в поощрении.

– Мне нужно, чтобы вы, Александр, помогли мне с визой, правда, пока не знаю куда: к узбекам, похоже, – без излишних предисловий попросил он. – Если мне двинуться по официальным каналам, боюсь, те, кому не надо, обратят внимание на мои передвижения. И к тому же я потеряю уйму времени. Ни та ни другая перспектива мне не улыбается.

– Кто бы сомневался! – серьезно ответил Духон. – Я вам постараюсь помочь с визой. Только, как я понимаю, со старушкой неясно. Если попытаться произвести определенные действия, думаю, до конца недели письмо графини Орловой будет у вас. А там и с визой подоспеем. Вы же, если не возражаете, будьте моим личным гостем. Отдохните, почитайте, а я пока съезжу на Валдай – там у меня одно странное дело, которым я с моими друзьями занимаюсь. Помните Багрянского?

Тьерри радостно кивнул. Багрянского он хорошо помнил.

– Ну, вот и отлично, – миролюбиво заметил Духон. – Вас проводят в вашу комнату. Впрочем, весь дом в вашем распоряжении. Здесь картины и всякое другое… Вам, Пьер, понравится. Вещи, что остались в отеле, привезут сюда. Я уже распорядился.

Глава 13

Атака

Как только судья Зуева объявила очередное заседание суда открытым и в знак подтверждения этого стукнула молоточком по столу, обвинитель Гришайло вскочил со своего места и стремительно направился к присяжным. Создалось впечатление, что Виталий Титович вот-вот начнет сносить судейским головы. Но поскольку в руках прокурора трепыхались всего лишь несколько листков бумаги, а не заточенная сабля, никто не испугался.

Зуева строго спросила:

– Что случилось, товарищ прокурор? Вы просите слова?

Адвокат Бахтин с нескрываемым удивлением тоже ждал ответа и несколько досадовал, так как уже понял, что заседание пойдет по незапланированному им сценарию.

Увы, прокурор на сей раз оказался проворнее:

– Прошу слова, ваша честь. Обвинение располагает неопровержимыми фактами, усугубляющими вину подсудимого Сироткина в отношении несовершеннолетней гражданки Уфимцевой.

В минувшие среду и четверг неожиданно для жителей городка плановые заседания суда были отложены, что вызвало очередную волну пересудов и гражданского недовольства. Тем более что многие из местного трудоспособного населения ходили к ДК исправнее, чем на работу.

Причины отмены суда предполагали самые разные: от болезни подсудимого Сироткина, случившейся после его избиения в камере и назначенной по этому поводу по требованию защиты медицинской экспертизы, до каких-то таинственных вновь открывшихся сведений, попавших в распоряжение то ли защиты, то ли обвинения.

Первой забила тревогу областная прокуратура, которая всполошилась не на шутку, и второй день подряд провела в совещаниях, чтобы якобы разобраться в происходящем. Из сторонних заинтересованных лиц присутствовал председатель областного суда Никодимов и некий солидный мужчина, которого, похоже, лично не знал никто из участников совещания. Зато все знали, какое ведомство он представляет.

– Вы гарантировали, что максимум через неделю этому мальчишке будет вынесен приговор, – с места в карьер напал гость на Гришайло. – А вместо этого мы что имеем?

– Кто мог подумать, что появится этот Бахтин. Вы же сами понимаете, товарищ Транов, что дело держится больше на эмоциях и пожеланиях Москвы, чем на фактах.

Гришайло с вызовом посмотрел на полковника, но не выдержал ответного взгляда.

– Мы не специалисты в ваших процессуальных тонкостях. Если бы вы лично, Виталий Титович, не заверяли нас в стопроцентном успехе, мы, возможно, использовали бы другую тактику, – веско отпарировал упрек Транов. – Вы, видимо, все же не понимаете. Дело государственной важности! Сколько раз нужно это повторять?! Не понимаете?

– Да все мы понимаем, товарищ Транов, – доверительным голосом штатного интригана произнес прокурор области. – Но и вы нас поймите. Бахтин – лишь полбеды. Откуда вообще взялся этот Бахтин? Плюс к этому странное поведение судьи Зуевой. Ее метания из стороны в сторону. Вы тоже хороши!..

Последняя поднятая до визга фраза была обращена к Кириллу Петровичу Никодимову, который спал и видел, как бы ему спокойно досидеть без проблем свой последний предпенсионный год.

– А мы что? Как и просил уважаемый Виталий Титович Гришайло, я дал ему в оппоненты судью Зуеву, за чью принципиальность и неподкупность я ручаюсь.

– То-то и оно, – задумчиво произнес Транов с непонятной интонацией, то ли одобряющей поведение судьи, то ли осуждающей.

При всей своей внешней строгости и важности полковник МВД Иван Сергеевич Транов до конца так и не понимал, какую миссию выполняет. Еще весной его следственной группе поручили «схарчить» какого-то мальчишку в каком-то заштатном городишке, чтобы в итоге отправить его за решетку как можно на более долгий срок.

Состав преступления, по мнению прокуратуры, был налицо, и сомнений в успехе ни у кого не было. Но тот факт, что заниматься этой мелочью поручили Москве, было достаточно необычно и настораживало. Полковник понимал, что интрига здесь не в самом судебном процессе, а в чем-то другом, ему не доступном, закулисном, куда его не пустили даже на порог. Мол, твоя хата с краю. Твое дело обеспечить суд материалами, чтобы все прошло без сбоя и мальчишка как можно скорее сел.

Все бы в конце концов тем и кончилось, если бы не эти загадочные публикации в СМИ. Они явно и убедительно доказывали, что включение в процесс известного адвоката, загадочные намеки в Интернете есть не что иное, как неожиданное появление в этой истории неизвестной доселе стороны, у которой совершенно противоположное мнение на весь судебный процесс.

– Что вы думаете об этой сплетне? – спросил Транов гособвинителя.

– О какой из них? – прикинулся «чайником» Гришайло.

– Той, хотя бы на счет отцовства?

Гришайло молчал, явно выгадывая время. Вброшенная через СМИ информация в корне могла изменить весь ход дела – это прекрасно понимали все присутствующие. Если действительно отец – сам Добровольский, а все остальное лишь ширма? Тогда все старания людей, сидящих за круглым столом, ничем, кроме как провалом, назвать нельзя. Тогда задание – упрятать пацана за решетку – сорвано.

– Что-то я сомневаюсь, – наконец подал голос Гришайло. – Отец ребенка – Сироткин, и только он. Надо видеть глаза этого мальчишки и то, как он смотрит на свою Настю.

Слова явно не из прокурорской терминологии – про глаза и прочее – странно было слышать от обвинителя.

– Я тоже считаю, нам не надо отвлекаться на всякие бредни и сплетни. Другое дело – эти журналистские утки. Лично меня они настораживают, – веско заметил полковник Транов. – Но не в плане якобы вновь открывшихся фактов.

– Меня тоже напрягают. Что это за частное сыскное агентство? Оно же не с неба свалилось?! Хотя по идее, по этому поводу голова пусть болит у вашего начальства.

Областной прокурор выразительно посмотрел на московского гостя.

Если б прокурор знал, что полковник об этом «начальстве» не ведает вовсе ничего, то, наверное, не поверил. Конечно, это не эмвэдэшные боссы. Со своими командирами лично ему было бы легче.

– Обещаю, я провентилирую вопрос, – важно сказал Транов. – Но не ручаюсь, что это случится уже завтра. А вам надо выходить на суд. Время не терпит.

– С чем выходить? – простодушно спросил Никодимов. – Я примерно представляю, что устроит защита. А если к тому же у нее действительно новые факты?..

– Плевать! У меня тоже есть факты. Новые! Убийственные! – неожиданно грубо и резко взвизгнул Гришайло. Даже его непосредственный начальник – областной прокурор – вынужден был попросить его умерить свой пыл.

– Какие такие факты? – не скрывая заинтересованности, спросил Транов, вставая.

Гришайло почему-то полез сначала во внутренний карман пиджака. Затем, видно, что-то вспомнив, открыл портфель и извлек листок бумаги с какими-то записями.

– Вот, пожалуйста, это признание Сироткина, записанное с его слов. Смею вас уверить – это приговор!

– Позвольте? – перегнувшись через стол, протянул руку за листком Никодимов.

Недоверчиво, мол, надо ли ему это делать, Кирилл Петрович углубился в чтение, по мере которого брови полезли наверх, а лицо зарделось нездоровым румянцем.

Остальные терпеливо ждали.

– Да, батенька, это документ! – наконец вымолвил он. – Только никак не возьму в толк, почему раньше вы не дали ход такой бумаженции?

– Не догадываетесь? – нагло спросил Гришайло. – А я думал, хваленая ваша Зуева успела доложиться. Неужели скрыла? Или не знала? Не поверю.

Председатель областного суда в ответ лишь пожал плечами, что можно было трактовать по-разному.

– Кончайте темнить, господа-товарищи, – повысил голос столичный эмиссар. – Выкладывайте ваши тайны мадридского двора.

– Понимаете, полковник, как бы вам объяснить. Заставить подсудимого дать признательные показания можно ведь разными способами, – неожиданно перешел на фамильярный тон Гришайло. Он забрал у председателя областного суда документ и с вызовом посмотрел снизу вверх на все еще стоящего полковника. – Не знаю, какими методами пользуетесь вы в Москве, добывая у преступника необходимые показания. Но нам здесь, в глубинке, когда все друг другу соседи, это делать проще… Кой у кого тут очень уж чесались кулаки по Сироткину. Понимаете, пацанские разборки между собой… так, слово за слово… Словом, следователи из вашей следственной бригады позволили «страждущим» расквитаться. Короче, несколько дней назад помогли осуществить воспитательные меры.

– Наслышан, – демонстративно резко оборвал прокурора Транов. – Но я, признаться, думал, что это самоуправство охранников. Так сказать, коллективная месть борцов за чистоту местных нравов.

– Извините, мне уже неинтересно, что вы там думали. Сначала даете неадекватные задания, а потом прикидываетесь чистоплюем. Я так и знал… Так и знал…

Гришайло говорил резко, с него окончательно слетел прокурорский лоск.

– Тем не менее продолжу свой короткий рассказ. Взамен того, что милицейская охрана пропустила валдайских пацанов поквитаться с подсудимым, следователь попросил об одной услуге: обеспечить подпись обвиняемого под той самой бумажкой, которую только что так высоко оценил уважаемый товарищ судья.

– А подучили следователя конечно же вы, Виталий Титович? – догадался Транов.

– Именно я, ваш покорный слуга. Зато теперь у нас есть то, что нам нужно. Признание Сироткина… Впрочем, не буду вас сейчас утомлять правовой казуистикой и объяснять, о чем речь.

– И когда вы дадите этой бумаге ход?

– Уже завтра утром. Не сомневайтесь.

В кабинете областного прокурора повисла напряженная тишина. Чего в ней было больше: сладкого удовлетворения от беседы или горького, но все же утешения – никто глубоко не задумался. Утро вечера мудренее.

Зал судебного заседания замер, даже не успев переварить заявление обвинителя.

– Вы хотите сказать, что располагаете новыми фактами, усугубляющими вину подсудимого Сироткина? – уточнила судья Зуева, глядя в упор на Гришайло, подскочившего к ее столу.

– Совершенно верно, ваша честь.

– Возражаю, – толком не понимая, против чего и кого предстоит протестовать, почти автоматически отреагировал защитник Бахтин на сенсационное заявление оппонента. И вслед за прокурором бросился к центру сцены. – Вы что, факир? В ходе допроса свидетелей мы не услышали ничего сколько-нибудь серьезного, что можно было бы трактовать как вновь открывшиеся обстоятельства. Тогда откуда они у вас взялись? – Разгоряченный неожиданным поворотом дела Бахтин двинулся на Гришайло.

– Из собственноручного признания подсудимого, – веско, но совершенно спокойно, так как инициатива осталась за ним, возразил обвинитель, даже не сдвинувшись с места. Подчеркнуто галантно он положил два листочка, которые держал в руке, на зеленое сукно председательского стола.

Зуева начала читать.

– Чтобы этот документ ни содержал, его нельзя приобщать к делу, – попытался по инерции протестовать Бахтин, обращаясь больше к присяжным, чем к судье.

– Успокойтесь, Борис Фиратович. Против чего вы, собственно, протестуете? Суд еще не ознакомился с документом, а вы только мешаете. Прошу, вернитесь на свое место.

– И не подумаю, – твердо заявил Бахтин, гордо тряхнув седой головой. – Документ, появившийся в ходе разбирательства непонятно каким путем, не может быть приобщен к делу.

– Дайте ознакомиться народу. Читайте вслух! – потребовал староста присяжных Алмазов.

«Ну и дела», – только и успел подумать Багрянский, сознавая, что произошло что-то неладное. Он сидел в будке киномеханика на сей раз с журналисткой.

– Вы что-нибудь слышали об этом? – Губы Марины почти вплотную приблизились к его уху.

Багрянский отрицательно мотнул головой, на какое-то мгновение сбитый с мыслей ароматом ее духов. Нет, все-таки здесь, на Валдае, дамы так не благоухают. Чем только приходится заниматься?!

Тем временем Зуева закончила читать документ, и лицо ее посерело до цвета давно не крашенных стен Дома культуры. Немного поразмыслив, она вернула бумаги прокурору и, не глядя в сторону Бахтина, тихо сказала:

– Считаю необходимым, чтобы стороны вновь допросили подсудимого Сироткина. Вы первый, Виталий Титович.

Услышав свою фамилию, Дима покорно двинулся для дачи свидетельских показаний.

– Подсудимый Сироткин, это ваша подпись? – Гришайло почти ткнул последней страничкой документа в лицо Сироткина.

– Моя, – после секундного изучения ответил парнишка.

– Вы всегда читаете документ, прежде чем его подписать?

– Всегда. Но я редко подписываю документы.

– Только в материалах дела есть несколько десятков ваших подписей, подсудимый, – укоризненно заметил обвинитель. – Так что не кокетничайте. Вам предъявить ваши подписи?

– Ах, эти? – Скосив глаза, Дима посмотрел на одну из бумаг, которой тряс в это время перед ним Гришайло. – Да, тогда я подписывал много бумаг.

– Отлично. А вот заключение экспертизы, что все подписи здесь идентичны той, что поставлена под этим документом. Прошу суд и защиту ознакомиться с документом.

Секретарь суда сначала показала упомянутую бумагу защитникам, а затем передала его судье.

– Вы обратили внимание, уважаемая Екатерина Степановна, на дату данного заключения? – громко, чтоб было слышно судье и прокурору и конечно же присяжным, спросил Бахтин свою молодую коллегу.

– Извините, не успела, я прочла только сам документ.

– Ну и умница, – с тонким, едва уловимым сарказмом похвалил ее мэтр. – Обращаю ваше внимание, что оно составлено в понедельник, то есть всего лишь три дня назад.

«А я, дура, даже не посмотрела на дату», – поймала себя на этом проколе судья Зуева, готовая уже было вернуть заключение экспертизы обвинителю. Наверняка Бахтин не случайно обратил на это внимание.

Но защитник уже приготовился слушать дальше. Его больше интересовало, что содержится в самом признании Сироткина, с которым прокурор все еще не спешил его ознакомить.

– Позвольте теперь напомнить, подсудимый, суть вашего добровольного признания. А заодно удовлетворим интерес присяжных и зала. – Гришайло намеренно не упомянул Бахтина.

«Ничего, подожду», – сдержал себя адвокат.

– Надо знать Бориса Фиратовича: чтобы он не заметил и проглотил такую горькую пилюлю?! – так же на ухо Багрянский нашептал журналистке.

– А вы что, его знаете?

– Знаю, и преотлично.

– Тогда познакомьте. Только не так, как обещали пригласить на ужин.

– Виноват. Был, видимо, пьян. Прошу прощения, точно, был пьян. Но сейчас давайте послушаем, какой камень оказался у прокурора за пазухой.

В этот момент прокурор задал подсудимому очередной вопрос:

– Вы хорошо помните данное свое заявление?

– Извините, я не успел прочитать. О чем там речь? Я многое подписывал. В голове все перепуталось.

Прокурор ждал своего триумфа. Он ловко повернулся на каблуках и пристально вгляделся в лица присяжных.

– Вы делаете добровольное признание в том, что соблазнили гражданку Уфимцеву, воспользовавшись не только ее малолетним возрастом, но и… очевидной ее невозможностью оценивать свои действия и поступки.

– Она что, дура? – тихо спросила присяжная Заломова своего соседа справа Юрия Стронго.

– У тебя все дуры, – неожиданно обозлился он. – Правда, говорят иногда, что женщины отдаются по глупости. Но не по слабоумию же?!

– Подсудимый кается в том, что соблазнил Настю Уфимцеву, по своему умственному состоянию неспособную понимать, что с ней собирался сделать Сироткин. Впрочем, почему собирался? Совершил! – Обвинитель Гришайло счел нужным окончательно забить гвоздь по шляпку в сознание присяжных.

– Вы что-нибудь поняли? – растерянно спросила Заломова теперь уж Родиона Корниенко в надежде, что хоть он будет вежливее.

– Ты же только что слышала, душечка, глас прокурора, – степенно стал ей втолковывать старый приятель. – Хочешь – верь, а я не верю. Хороша получается семейка. Один насильник, другой бросил жену, а девчонка вообще оказалась слабоумной. Чушь, да и только. О времена, о нравы…

Багрянский из кинобудки видел, как Настя прижалась к Добровольскому, а он, в свою очередь, успокаивающе гладит девушку по руке, мнущей платочек. На ее лице не было ни тени испуга, ни возмущения. Лишь полное непонимание происходящего. Может, прокурор прав? Тогда все просто. С непонятно откуда взявшимся внутренним содроганием Лев тоже никак не мог уловить сути прокурорского удара. Что из этого признания следует?

Зато судья, как и Бахтин, прекрасно поняла, куда целил прокурор. Статья сто тридцать первая УК тем самым обретала подтверждение сразу по всем пунктам. А это в пух и прах развенчивало ореол возвышенной любви валдайских Ромео и Джульетты.

– Как я понимаю, прокурор закончил допрос свидетеля, – подвела собственную черту Зуева. – У защиты будут вопросы к подсудимому?

– Будут! – мрачно сказал Бахтин. – Ваша честь, не мог бы я задать вопрос стороне обвинения?

Гришайло удивленно поднял брови, а его бритая голова мгновенно покрылась испариной. От адвоката, судя по его виду, сейчас можно было ожидать всего что угодно.

– Позвольте полюбопытствовать, почему обвинение предпочло добровольное признание подсудимого элементарной медицинской экспертизе гражданки Уфимцевой?

– У нас тут не столица. Приходится экономить бюджетные средства! – не особо задумываясь, выпалил Гришайло.

– Но обвинение же изыскало средства на почерковедческую экспертизу? – не унимался Бахтин.

– Она в разы дешевле медицинской.

– Считаем мелочь, когда речь идет о судьбе сразу двух молодых людей. Господа, запомните ответ, – обратился он к присяжным.

– Да, дешевле, – повторил прокурор. – И зачем? Когда в деле имеется добровольное признание подсудимого.

Но защитник уже не слушал, он подошел к Сироткину.

– А вы, молодой человек, оказывается, мерзавец. Да еще какой!

Обалдевший от такого обращения Дима уставился на собственного защитника, которому за минувшую неделю уже привык доверять.

– Почему вы так со мной говорите? – в шоке спросил юноша.

– Потому! – жестко отрезал Бахтин. – Вы понимаете, что подписали себе обвинительный приговор?

Для достижения цели ему как раз был необходим шок подсудимого.

– Мне сказали, что это пустая формальность. Ведь то, что они называют соблазнением, мы с Настей называем любовью.

– Это не любовь! – словно он был на процессе обвинителем, а не защитником, возвысил голос Бахтин. – Какая это, к черту, у вас любовь, если вы воспользовались тем, что гражданка Уфимцева в силу своего умственного состояния не понимала, что делает, занимаясь с вами любовью.

– Я понимала. Я не слабоумная, как здесь на меня наговаривают, – тихо, но твердо неожиданно заявила с места Настя.

Защитнику это и было надо.

– Ваша честь, дабы не затягивать процедуру, прошу занести слова пострадавшей в протокол.

– Принимается, – согласилась Зуева. – Продолжайте.

– Ответьте, подсудимый, почему ваше признание оказалось столь запоздалым? – на сей раз миролюбиво спросил Бахтин. – Это во-первых. А во-вторых, я вам строго-настрого наказал ничего без меня не подписывать и ничего не заявлять. Судя же по дате экспертного заключения, события произошли уже в мою бытность в этом храме правосудия. Прошу прощения, в храме культуры и искусств.

– Это было еще до вас, – все еще словно находясь в прострации, едва вымолвил Сироткин.

– Говорите, когда именно? Назовите дату! Обстоятельства! Вас вызвали на допрос? – гвоздил вопросами своего подопечного Бахтин.

Присяжные переглядывались, не понимая, что происходит. Неужели этот великий адвокат настолько потрясен информацией прокурора, что чуть ли не сам облачился в голубой мундир обвинителя?

Для судьи Зуевой, равно как и для обвинителя, это было лишь спектаклем. Оба прекрасно поняли, куда поворачивает Бахтин.

– Когда меня били в камере. Дату не помню, – будто так до конца не решив, надо ли говорить или нет, ответил Сироткин.

При этом Димка невольно посмотрел в ложу присяжных, где еще на днях беззаботно сидел Грязнов, один из тех, кто избивал его тогда в камере. А вдруг его вернули назад?..

– Вы собственноручно писали заявление?

– Я его не писал.

– А кто же вам предложил его подписать?

– Извините, не помню. Может, тот следователь, который спас потом меня от побоев и попросил подписать бумагу. Может, охрана. Мне было в тот момент уже все равно, лишь бы не забили до смерти. Кто бы тогда тянул Настю с нашей Оксанкой?!

Только слепой мог не заметить, как мальчишке больно обо всем этом вспоминать.

– Нечто подобное я и предполагал, – садясь на место, саркастически добавил Бахтин.

– Это ложь. Наглая ложь! – в гневе воскликнул прокурор. – Подсудимый добровольно во всем признался. Вы никогда не опровергнете обвинение!

– Ваша честь! – демонстративно отвернувшись от прокурора, словно принципиально отгораживаясь от подобных методов сбора обвинительной информации, обратился к судье Бахтин. – Даже если я попрошу назначить расследование по факту избиения моего подзащитного Сироткина и принуждению его к даче показаний против самого себя, боюсь, доказать мне ничего не удастся. В этом господин Гришайло целиком и полностью прав. И не надо, Виталий Титович, отвешивать мне якобы благодарные поклоны. Голова закружится. Тем более вы еще не знаете, в какую степь повернет защита.

Все, кто в этот момент успел посмотреть на прокурора, конечно же заметили, как он галантно посылал Бахтину поклон за поклоном.

– Защита, ваша честь, еще раз повторюсь, не будет тратить силы и государственные средства в безусловно провальной попытке опровергнуть выдвинутое обвинение, поставив под сомнение методы работы следствия. Пусть это останется на их совести. Защита требует проведения комплексной психолого-психиатрической экспертизы для определения душевного здоровья потерпевшей. А также соответствия ее психологического развития паспортному возрасту. Если у казны нет средств на гонорары членов комиссии – а я буду настаивать на том, что это будут высокопрофессиональные и высоконравственные люди, – защита возьмет все расходы на себя. Так что только экспертиза…

– Отлично. Если никому не жаль государственной казны, давайте, назначайте. Результат полностью предсказуем, потому что у меня есть выписка из поликлиники, где проходили диспансеризацию школьники. Там черным по белому сказано, что у Уфимцевой наблюдается отсталость в развитии. Плохо соображает на уроках и так далее…

Зал прыснул от смеха. Ни известных математиков, ни писателей, ни ботаников с географами, вместе взятых, образовательные учреждения города доселе не выпускали.

– Принято! Экспертиза будет. Хочу напомнить сторонам и всем присутствующим в зале: государство всегда заинтересовано защитить гражданина, – несколько напыщенно, но по сути верно заявила Галина Николаевна, даже зардевшись от гордости, произнеся подобную очевидную сентенцию. – Государство в состоянии найти для этой процедуры необходимые средства. Пригласим известных специалистов. Прошу стороны не позднее чем через три дня дать предложения по составу экспертной комиссии. Объявляется перерыв до четырнадцати часов. – Ударом молоточка Зуева подвела черту под утренним заседанием.

Багрянский и Марина постарались поскорее выскочить из душной, пыльной кинобудки. Не сговариваясь, они направились мимо церкви на торговой площади к озеру, которое мелькало среди частных домиков и берез зелено-синими красками.

Жара в этот августовский день задалась невыносимая. Даже здесь у воды не ощущалось прохлады.

– Красота какая! – в каком-то мальчишеском восторге воскликнул Лев, будто не приезжал сюда и не замечал всей этой «красоты» по меньшей мере четыре лета подряд.

– А ведь этот мальчишка, я имею в виду Сироткина, легко может лишиться этой красоты на несколько лет, – вернула Багрянского к действительности журналистка. – Неужели вы так спокойно можете любоваться природой, когда происходит такое?

– Не только могу любоваться, но еще могу думать о хлебе насущном. Жалко, до ужина, который я вам обещал, еще очень далеко, а есть хочется жутко.

– Равнодушный сухарь, вот вы кто. Все мужчины одинаковы: пока не съедите чего-нибудь, ни о чем думать не можете.

– Ну, насчет «сухаря» я с удовольствием продолжил бы тему вечером. А сейчас говорите: разделите со мной трапезу или нет?

– Признаться, съела бы самую капельку. Но где?

– Сидите на месте. Я мигом. И очень прошу – не выставляйте свои прелести напоказ. Здесь, оказывается, все сплошь и рядом насильники.

Багрянский вскочил с травки, на которой они уже удобно устроились, и, выразительно глянув сверху вниз в декольте Марины, в расстройстве махнул рукой и убежал. Минут черед пятнадцать он вернулся с двумя «пароходами» серого хлеба, разрезанным вдоль. Вместо мякиша, который Багрянский предусмотрительно выкрошил, в них слоями чередовались аккуратные ломтики вкуснейшего местного вареного окорока, тонко нарезанной брынзы, помидоров и огурцов. И всё это украшала сверху зеленая, слегка кучерявая зелень.

– Это вы называете капелькой?! – пронзенная мгновенно накатившим чувством голода, восторженно завизжала журналистка.

– Я это называю ловкой подделкой французского бутерброда, правда, хлеб не тот, – проворчал Лев, отхватив от «парохода» солидный кусок и прожевав его, добавил: – Но тоже вкусно.

– А с вами приятно. Надежно, – как-то слишком уж задумчиво сказала Марина.

– То ли вы скажете вечером! – игриво ответил Багрянский, а сам подумал, что, похоже, не надо с ней встречаться, тем более в «Слободе». Влюбчивая дама…

Утолив голод, они, не сговариваясь, вернулись к теме суда. Впрочем, разве могло быть иначе?

– …А что касается ваших вздохов по поводу Сироткина, то смею вас уверить, Мариночка, Бахтин знает что делает. Хотя глядя на него, когда солировал прокурор, и я, признаться, стал сомневаться.

В этот момент Багрянский поймал себя на мысли, что эта милая и душистая журналистка Мариночка, возможно, единственная из всей их братии, наводнившей в эти дни Валдай, сможет написать не только правду об этом позорном судилище, но и пойти дальше в своем журналистском расследовании, если таковое ей понадобится. Жаль только, что она не посвящена в подробности и «не держит», что называется, картинку полностью. Может, ей в этом помочь? Не во всем, а хотя бы в частностях. Например, объяснить, почему именно так, а не иначе повел себя Бахтин, если уж журналистка так хочет с ним встретиться… Словно между прочим, он вспомнил, как известный столичный адвокат оказался вовлеченным в процесс. Упомянул о том, что его привлекло некое частное сыскное агентство, поставив задачу спасти юных влюбленных. Но для начала просто-напросто затянуть следствие, чтобы «сыскари» смогли разобраться в ситуации и нащупать приводные ремни всей этой странной валдайской истории. Вот прежде всего почему Борис Фиратович немедленно добился судебно-медицинской экспертизы для подзащитного, которая лишь подтвердила бы нанесение ему травм, но никоим образом не сняла обвинения. Зато ко всеобщему разочарованию публики, процесс пришлось приостановить.

Машинально продолжая рассказ, Багрянский поймал себя на мысли, что думает при этом совершенно о другом. Например, о том, как Духон удовлетворенно потирал руки, когда общими усилиями была обеспечена пауза в процессе, позволившая искать в деле новые факты.

Лев вообще искренне радовался, как зажегся его друг, уйдя с головой в валдайскую историю. Впрочем, юношеская зажигательность была свойственна Александру и раньше, причем сверх всякой меры. Духон относился к той категории мужчин, которые по молодости могли, образно говоря, спеть серенаду под окном любимой женщины и не задумываясь дать по физиономии обнаглевшему негодяю. Сейчас же, глядя на расчетливого, умного и сдержанного – так, что ни одна бровь не шелохнется – друга, такое трудно было себе даже вообразить. Что было хорошо и плохо одновременно.

Наблюдая за ним последние несколько дней, Багрянский все чаще видел прежнего Сашу, бескомпромиссного и страстного в стремлении отстоять свои принципы. Его друга преобразило пресловутое дело Сироткина, в которое он погрузился не только с головой, но и всей душой. Чем больше Александр вникал в судьбу несчастной парочки, тем больше проникался к ней сочувствием и жалостью. Возмущению его не было предела. Вот так просто, без затей, проехаться танком по двум чистым, невинным душам, неискушенным, совершенно беспомощным перед огромной, всесильной и циничной житейской машиной с непонятно какими приводными ремнями! Этого он просто не мог допустить, и почему-то именно теперь Багрянскому стало очевидно, что не допустит. Может ли это понять журналистка, или вообще об этом лучше молчать?

Вырвавшись из череды неожиданно нахлынувших высоких эмоций, Лев опять переключился на жизненную прозу. Интересно все же, во сколько обойдутся Духону услуги защитников? Есть ли здесь предел? Тем более это надо принимать в расчет, если имеешь дело с государственной машиной. Хотя Бахтин, Мацкевич тоже были людьми своеобразными и стандартные расценки в данном случае могли оказаться совершенно неуместными, Багрянский был уверен, что, сложись обстоятельства не так, и тот и другой готовы были работать и за символическую плату, и просто – за идею. Время! Именно оно самый жестокий фактор. Сколько продержится сам Сироткин? Когда сломается Настя?..

– В любом случае совсем скоро откроется реальная возможность перевести процесс в совершенно иную плоскость, – вдруг вслух произнес Багрянский.

– Вы о чем? – уставилась на него Марина.

Лев поймал себя на мысли, что только что ретранслировал слова Бахтина, сказанные им несколько дней назад при обсуждении планов, когда вся команда, собравшись на совещание, поняла, что времени в обрез.

– Так, можно сказать, мысли вслух.

На какие-то мгновения Багрянский вообразил себя адвокатом, «забыв» сообщить своей спутнице, что лишь повторяет мысли Бахтина.

– Поскольку обвинение неизбежно упрется в объективные трудности, им надо придумывать что-то новенькое. Иначе Бахтин вынудит суд обсуждать не столько степень виновности подсудимого, сколько правомерность его привлечения к уголовной ответственности.

Журналистка посмотрела на Багрянского еще с большим уважением.

– Это я вам лишь пересказываю мысли нашего академика юриспруденции, с которым вы, кажется, так жаждали познакомиться, – нашел в себе силы признаться Лев.

Прозвучало ревниво и неубедительно.

– Что еще вам рассказывал господин Бахтин?

– Это не столь важно. Тем более скоро сможете сами у него спросить. «На самом деле как раз это было весьма важно. Молодец все-таки Бахтин, когда на том „плановом“ совещании предугадал действия обвинения».

«Со стороны наших противников не исключены и даже вероятны всевозможные провокации, вплоть до прямого давления или на Сироткина, или на Уфимцеву, – предположил тогда он. – От этой публики, стоит ей хоть самую малость прищемить хвост, можно ожидать всякого. Но и мы в течение нескольких дней найдем весомые аргументы, позволяющие окончательно дискредитировать весь этот процесс, попахивающий средневековой инквизицией».

– Лично мне жаль девушку, – с грустью, совершенно не присущей профессиональному цинику, каким он был на самом деле, признался журналистке Багрянский.

– Что вы имеете в виду?

– Видите ли, Мариночка, адвокат вовсе не уверен, что ее психика выдержит подобную нагрузку. И этим может воспользоваться обвинение.

– Что же можно предпринять?

– К сожалению, Бахтин здесь бессилен. Он не может и не вправе изолировать ее от судебного процесса, забрать, например, из дома Добровольского. Разумеется, на законных основаниях.

– А на незаконных?

– Это будет немедленно использовано против Сироткина и линии защиты в целом. Разрушит всю стратегию.

Марина сочувственно взглянула на Багрянского, понимая, что его гложет. Ему явно, как и его друзьям, очень не хотелось оставлять ни Настю, ни Димку в эпицентре начавшейся схватки с неизвестным и коварным противником. Но если Сироткин был под судом и тут уже ничего нельзя было поделать, то хотя бы с Настей, может, удалось бы что-то придумать. Ее уже и так использовали как удобную приманку. Почему бы не предположить, что версия о ее изнасиловании тоже входила в чью-то стратегию?

Во всяком случае, до тех пор пока не станут ясны подспудные механизмы, приводящие в движение судебную мясорубку, возможно всякое.

– Представляете, Мариночка, не прошло и десяти дней, как предсказание Бахтина сбылось. Обвинение все же нашло веревку, чтобы накинуть ее на Сироткина. Надо же придумать?! Она не сознавала, что, простите, трахаться плохо. А он, видите ли, этим воспользовался. Вы, Мариночка, еще раз простите, надеюсь, знаете, что трахаться – это плохо?

– Не шутите так, коллега, а то даже не знаешь, что ответить. В одном случае непременно можно угодить в категорию дур. В другом случае – в категорию девочек по вызову.

– Я предпочел бы категорию всё понимающих девочек. Вас это устроит?

– Меня устроит, что вы поможете взять интервью у Бахтина! – парировала журналистка.

– Вот вы и сделали свой выбор, милая. А даст Бахтин вам интервью или нет, я не знаю. Это зависит от вас, коллега. Он взрослый мальчик. Даже старше, чем я. Хотя жена у него молодая. Вот познакомить вас – это пожалуйста.

Всю обратную дорогу в Дом культуры Багрянский и журналистка шли молча. Нежно взяв своего спутника под руку, Марина уже, возможно, размышляла о будущем интервью, а Багрянский гадал, как будут разворачиваться события дальше.

Надо подсказать Духону, чтобы комиссию медиков-экспертов возглавил доктор Табачников. А что? Главврач Европейского медицинского центра. Как раз хорошо, что не психиатр. Зато авторитет! А если начнут артачиться, Бахтин предостережет противников обращением в Европейский суд. Только так!

Вечернее заседание суда началось с того, что защита вновь потребовала к свидетельскому креслу опекуна детей, подполковника в отставке Добровольского.

– Что так? – вяло поинтересовался прокурор Гришайло. – Неужели теперь у защиты появились новые аргументы? Случайно не те, о которых упомянули в СМИ?

– Придет время, уважаемый Виталий Титович, узнаете.

Но судья Зуева категорически возразила против вызова этого свидетеля.

– На сегодня, полагаю, всем хватит потрясений, – веско и безапелляционно она отвергла предложение Бахтина. – Давайте завтра начнем с этого. Или того лучше – послезавтра. А пока предлагаю обсудить ряд накопившихся процедурных вопросов, в том числе и критерии созываемой комиссии.

Бахтину ничего не оставалось делать, как согласиться.

Глава 14

Командировка

– Насколько я понимаю, Борис Фиратович, вы здесь и без нас справитесь, – подводя вечером итоги прошедшего дня, заметил Духон. – А мы с Левушкой завтра с утра рванем в Москву. Там нас ждет месье Пьер Тьерри. Да и Мацкевич, наверное, зарылся в архивной пыли…

– Это точно, на данном этапе нам здесь делать больше нечего, – с легкой желчью поддержал Багрянский, чуточку ревнуя своего друга к Мацкевичу и французу. Ему тоже хотелось быть в курсе московских событий. Вдруг что-то проскочит мимо его любопытных ушей.

Когда утром адвокат спустился к завтраку, друзей и след простыл. Но зато за столом, как всегда хлебосольным и аппетитным, его ждал Корниенко, который важно сообщил, что ему велено опекать Бахтина и не давать ему скучать в свободные часы. А посему первое же предложение – отправиться за грибами, как только позволит время.

– Недурная идея, – согласился Борис Фиратович. – Кстати, зачем ее откладывать на потом? Пусть моя коллега, Катюша Черняк, порулит без меня, тем более что рулить особо пока не придется. Заодно и этот «колобок» Гришайло поволнуется: мол, какую гадость ему готовят.

Бахтин с ума сходил по грибной охоте. Об этом знали его приятели и знакомые. Наверняка Духон сам попросил своего управляющего сделать адвокату такой замечательный подарок.

Помимо того что это была хорошая зарядка его бодрому, но, увы, уже давно не молодому телу, Бахтин мечтательно видел, как вернется домой, в Москву, с запасами замечательных грибов. Возможно, даже белых и даже хорошо просушенных.

Двумя днями позже Багрянский и Тьерри, вальяжно развалившись в креслах самолета, летели в другую страну, в город Ашхабад. Выпив перед взлетом двойную порцию виски и закрыв глаза, Лев вновь и вновь думал о том, какая же огромная сила заключена в общности человеческих интересов. Эта сила способна подтолкнуть друг к другу абсолютно разных людей, несхожих по менталитету, социальному положению, жизненным принципам, образованию, традициям.

Вернувшись с Валдая в Москву и клятвенно побожившись жене, что в ближайшее время больше не уедет ни в какую командировку, он с ужасом услышал, что вновь предстоит собираться в дорогу. На сей раз с милым его сердцу Пьером Тьерри. Что несколько подслащало пилюлю.

Пьер последние дни безвылазно жил на Рублёвке, в доме Духона, наслаждаясь чистым воздухом чудесного соснового леса, прекрасной картинной галереей Александра и чтением книжки «Укрепрайон “Рублёвка”», которую его русские приятели написали про эту самую богатую и скандальную улицу России.

– Между прочим, мой дорогой французский друг, послезавтра вы летите в Ашхабад, – заявил Александр с порога, когда Тьерри встретил их со Львом в дверях. – Самолет прилетит из Вены, чтобы не было никаких сюрпризов. С вами будет Багрянский, так что в Ашхабаде не соскучитесь.

– Почему в Ашхабад? Соседка семьи Орловых, если мне не изменяет память, говорила про Ташкент, – растерянно произнес Пьер. – Вы что? Нашли старушку?

– Не я, но мои люди. Я же обещал… – сказал Духон с важностью, присущей по меньшей мере директору ФСБ.

Он взял со стола листок бумаги и, сверившись с эсэмэской в телефоне, написал несколько слов и протянул его Тьерри. Затаив дыхание, Пьер развернул листок. Там было написано:

Обратный адрес и дата на письме к родителям старушки-соседки семьи Орловых.

Ашхабад, проспект Туркменбаши (по-старому улица Красных Партизан), дом 75. 25 октября 1941 г.

– Не знаю, кто там напутал, но я склонен верить своим людям, – уверенно заявил Александр, усаживаясь в свое любимое кресло.

«Лучше бы сразу поехал домой», – злился на себя Багрянский, ничего не понимая. Какая старушка? Какой Ашхабад? Но еще больше он злился на своего друга, который ничего, кроме того, что приехал Пьер Тьерри, на Валдае ему не сказал. А тут, оказывается, разыгрывается еще один детектив… Он плюхнулся в кресло в каминном зале, но тут же мгновенно вскочил.

– С семьей успею попрощаться? – жалобно спросил он.

Получилось как в театре, француз и Александр дружно рассмеялись.

– Хотя бы ввели меня в курс дела…

– Это пускай месье Пьер займется вольным пересказом своих историй. А я пойду распоряжусь об ужине. – И Духон удалился.

Пьер коротко, но емко посвятил Льва в проблемы, ради которых и приехал в Москву, упомянув между прочим, что в Париже уже встречался с Александром и тот обещал посильную помощь.

«Вот конспиратор хренов, – вновь разозлился Багрянский. – Такая история, а он ни слова».

– Простите, Лев. Я, признаться, никак не ожидал, что придется лететь в Туркменистан. Что это за страна?

Короткий рассказ Багрянского, судя по всему, его не удовлетворил, более того – испугал.

Тьерри никак не мог разобраться, с кем и с чем им там предстоит иметь дело. Надо же?! Четверть века он занимался в разведке восточноевропейскими проблемами и только сейчас понял, насколько опрометчиво было относить к Восточной Европе весь огромный Советский Союз. И не только потому, что Европейская часть занимала гораздо меньшую долю его территории. Сейчас, когда бывшая карта Союза запестрела независимыми государствами, на поверхность всплыла масса специфических моментов, ставивших в тупик многих опытных аналитиков на Западе. Хорошо, что к деятельности самого Тьерри это теперь уже не имело прямого отношения. Ему бы сосредоточиться исключительно на поиске наследников Орлова.

Поначалу Пьер пытался задавать наводящие вопросы, но затем окончательно запутался, махнул на все рукой и полностью доверился Багрянскому.

– Лететь так лететь! – с некой фатальной обреченностью заметил Тьерри. Но когда за ужином услышал, что ему даже нет необходимости идти за визой в туркменское посольство, вновь загрустил. Любые авантюры, тем более в чужой стране, его пугали.

– Допустим, что все так. Но объясните, друзья, как такое возможно? Я точно знаю, что в любую из бывших ваших среднеазиатских республик французам нужна виза.

– А с Багрянским вам, месье Пьер, она не нужна. У старика Багрянского проездной в Туркменистан еще с советских времен, – весело пошутил хозяин дома, накладывая гостю горку домашних пельменей. Но, поймав недоуменный взгляд француза, понял, что употребленный им термин «проездной» не достиг его сознания.

«Тоже мне, разведчик, специалист по России. Наш Штирлиц дал бы ему фору», – хмыкнул про себя Александр, но, перейдя на серьезный тон, пояснил:

– У Багрянского там старый и, заметь, добрый знакомый – сам господин Меред Кулиев. Наш-то, – Духон кивнул в сторону Льва, – написал за него кучу книг и статей, когда тот был секретарем ЦК партии. Помогал, так сказать.

Только сейчас до бывшего журналиста, в эти минуты азартно поглощающего пельмени, дошел истинный смысл своей командировки в Ашхабад. Конечно, Меред сделает все, чтобы помочь старому знакомому.

– Так что, месье Пьер, не волнуйтесь. Вас в аэропорту не только встретят, но даже в паспорт не заглянут. Между прочим, с Мередом Кулиевым этот тип меня тоже познакомил, – подвел черту под разговором Духон.

Их действительно встретили прямо у трапа и усадили во внушительных размеров «Линкольн», и лимузин стремительно помчал их к городу, игнорируя дорожную разметку и сигналы светофоров.

Какое-то время они петляли по старым узким улочкам. Водитель удивительно ловко вписывал в повороты неуклюжее заокеанское авто. Кое-где прямо на мостовой детвора гоняла в футбол, ничем не отличаясь от сверстников в других концах планеты, и тогда он рьяно сигналил, требуя уступить дорогу. Пьер с интересом рассматривал ветхие дома, отгороженные от мира глухими глинобитными стенами, тщетно пытающимися скрыть невообразимую бедность своих обитателей. Багрянский же был ко всему безучастен, думая лишь о том, как быстрее добраться до гостиницы.

Они с трудом доползли до какой-то стиснутой со всех сторон площади, в центре которой возвышалась недавно отреставрированная мечеть, и неожиданно опять вырвались на широкий проспект. Впереди замаячила роскошная многоэтажная гостиница. Лев облегченно вздохнул, предвкушая освежающую прохладу гостиничного холла. Но «Линкольн» равнодушно пронесся мимо, свернул куда-то в сторону и неожиданно въехал в зеленый двор роскошного особняка.

– Добро пожаловать на виллу «Фирюза» – личную резиденцию президента. Мередбаши приносит свои извинения. Он сейчас на важной деловой встрече, однако вечером приглашает вас на ужин в гостиную на первом этаже, – на отличном русском языке сообщил местный мажордом в роскошном восточном халате.

Его заученную тираду прервало появление эффектной девушки, судя по внешности – метиски. Длинные, стройные славянские ноги, скуластое нежное личико, огромные карие глаза. Багрянский тут же оживился, забыв об усталости и жаре, но, взглянув на проницательного Тьерри, взял себя в руки.

– Ваши апартаменты на втором этаже, господа. Вещи туда уже доставлены, – кротко сказала она. – Меня зовут Зейнаб. Всегда к вашим услугам.

Апартаменты оказались и впрямь роскошными, все вокруг – от мебели до посуды – отливало золотыми и изумрудными красками, перебиваемыми смелыми красными вкраплениями. Словом, все во вкусе Туркменбаши, которые, как отметил Багрянский, недалеко ушли вперед в сравнении с концом восьмидесятых прошлого века. Его, как это часто случалось и раньше с ним на Востоке, не покидало ощущение того, что они попали в волшебный замок, у которого наглухо заперты ворота. По-видимому, Тьерри испытывал аналогичные чувства, потому что уже минут через десять он постучал в комнату Багрянского и, не дожидаясь приглашения, открыл дверь.

Лев лежал на диване и читал какой-то затасканный детектив. Он смущенно отложил книгу.

– Вот, не нашел ничего другого. Библиотека тут совершенно не соответствует интерьеру.

– Не скажите, может, как раз полностью соответствует. Часто литературные вкусы и интерьер находятся в обратной зависимости, – успокоил его француз.

– О Духоне этого не скажешь.

– Как вы полагаете, месье Лев, не лучше ли нам было все же воспользоваться обычными каналами, чтобы организовать эту поездку?

– Может, и лучше, – подтвердил бывший журналист, – только обычных каналов здесь не существует. Или так, или никак. Я имею в виду содействие в вашем главном деле.

– Как же нам себя вести?

– Делать вид, что все хорошо. Смириться. Это Восток, тут иные понятия о времени. Мы его потеряем, зато не потратим там, где обычно на процедуры уходят месяцы и недели. Так что торопить восточных людей – абсолютно бессмысленное занятие. Раз нас опекает сам Кулиев, все будет в ажуре.

А чего следовало ожидать? – поймал себя на мысли Тьерри, вполуха слушая своего спутника. Что все сразу бросятся, как ищейки, по следу семьи какого-то русского графа? Будь он, как говорится, при прежних полномочиях, Пьер сам бы, как породистый охотничий пес, взял след и держал бы его до конца.

Сейчас это всё в далеком прошлом, так что Багрянский прав, ничего не остается делать, как ждать. Да, он уже не первый год гражданское лицо и, приехав в Россию в этом статусе, не настолько самоуверен, чтобы недооценивать бдительность российских спецслужб. Тем не менее он ни на секунду не сомневался, что его имя по-прежнему фигурирует в их картотеках. Продолжай он поиски на территории России, они бы сразу засекли, во что он сунул нос. Еще хорошо, что в Москве пока не засветился, основную работу сделали люди Духона.

Однако теперь они были в Туркменистане, и это оставляло определенный шанс. Так что пока надо ждать.

Вечерний ужин в обществе Мереда Кулиева затянулся далеко за полночь, но что удивительно, ни Багрянский, ни Тьерри ни капли не хотели спать. Хотя оба никогда не считали себя ценителями среднеазиатской кухни, но на этот раз на стол подавали нечто действительно великолепное.

Первое, конечно, плов. Какой-то неземной легкости рис, слегка пропитанный свежим бараньим жиром, не то что таял – испарялся во рту! Баранина перемежалась с небольшими кусочками нежнейшего куриного мяса и пропеченными до бурого цвета зубчиками чеснока, дававшего плову гениальный специфический аромат. Это было такое объедение, что затмило все другие блюда!

Когда незаметно перешли к десерту – знаменитым туркменским дыням, которые Мередбаши, чтобы подчеркнуть их сладость, осторожно, на кончике ножа, смазывал горчицей, – хозяин застолья удовлетворенно потянулся и счел возможным заговорить о делах.

Пьер Тьерри коротко рассказал, что ищет следы родственников покойного русского друга, чтобы выполнить его последнюю волю о вступлении их в права наследования. Француз говорил откровенно, пестрил мудреными терминами, что произвело на Туркменбаши неизгладимое впечатление.

– Я хочу, чтобы наш французский друг знал, как я уважаю тебя, Лев, и Александра. Для таких людей мне ничего не жалко. Можете жить здесь у меня, пока не надоест. Но в бумагах и всяких архивах я никогда не копался, даже не понимаю, что это такое. Но я знаю другое… – Еще не успев закончить фразу, Кулиев хлопнул в ладоши. Как из-под земли выросла длинноногая танцовщица.

– Принеси гостям их новые кошельки, – приказал он девушке, с ухмылкой глядя на Багрянского и Тьерри.

Девушка внесла два вышитых шелком просторных рюкзака. Лев и Пьер с недоумением уставились на них – такого подарка от гостеприимного хозяина они никак не ожидали. Он что, приглашает их в поход?

– Не удивляйтесь, это и вправду кошельки. Если разменять двести долларов на местные деньги – тенге, как раз поместится. Но вам ничего не придется менять, я об этом позабочусь. И таскать их не придется, я выделю людей. Но я категорически против хождения в моей стране всяких там долларов, фунтов-шмунтов. Это при советской власти они были твердой валютой. А сейчас нет никакой валюты крепче, чем тенге. Так что смотрите у меня… – Хозяин шутливо погрозил пальцем.

Гости умно не стали спорить о достоинствах валют.

– Что вы, Меред Кулиевич! Не беспокойтесь! Мы сами справимся, – засуетился Багрянский, все еще не до конца переварив идею с кошельками.

– Дорогой Лев! Если вы пойдете куда-либо, а тем более в архив, без моих людей, вам и десяти таких рюкзаков не хватит. Вы что же, думаете, те, кто работает в архивах, не хотят есть? Еще как хотят! Но лично я считаю, что во всем надо знать меру, особенно если дело касается моих гостей. К сожалению, ничем другим помочь не могу, пока вы будете копаться в этих сырых подвалах. Вот когда выберетесь, тогда милости просим! Будут проблемы – сразу звоните, я их решу. Не тот человек Меред Кулиев, чтобы оставить гостей без внимания.

Тьерри смотрел на этого пожилого могущественного человека, открыв от удивления рот. Ему, выросшему в самом центре Европы, не могло и в голову прийти такое. Даже несколько лет воюя в Алжире, он не сталкивался ни с чем, хоть отдаленно напоминающим это ощущение неограниченного всевластия и вседозволенности. При этом радушный хозяин и не пытался скрывать, что открыто подбивает важных гостей на взятки, да еще целыми рюкзаками. Если рассказать Жану Готье, другим ребятам, те никогда не поверят. Хотя кто его знает! Может, Тьерри просто слишком давно отошел от дел?!

На следующий день, отправившись в архивный департамент, они, как говорится, на собственной шкуре убедились, насколько прав оказался Кулиев. Кому бы они ни задали вопрос, следовал выразительный жест двумя пальцами, во всем мире означающий одно: надо бы «подмазать». Помощники уважаемого Мереда спокойно наблюдали за этим.

Большей частью документы лежали навалом, никак не систематизированные, а сотрудники, получив причитающуюся им мзду, даже и не думали помогать. Ищите, мол, все, что заблагорассудится, сами. Впрочем, возможно, это было и к лучшему: вряд ли кто из служителей архива имел хоть малейшее представление, как помочь странным посетителям. Тем более что речь шла о давным-давно минувших днях. Другое дело – секреты последних лет. На них было наложено жесткое табу.

Прежде чем идти в архивный департамент, Багрянский и Тьерри попытались разыскать дом номер 75 по улице Красных Партизан, ныне – проспекту Туркменбаши. С домом ситуация оказалась запутанней: то ли его разрушили много лет назад, то ли он сам разрушился в результате землетрясения. Никто ничего не помнил и не знал.

Это наводило на мрачные мысли. Вот так неумолимо течет наша жизнь, часто даже не оставляя за собой ни следов, ни воспоминаний. Десятки, сотни судеб… Где теперь эти люди, кто их помнит? А если кто и вспомнит, что с того? Они ушли и растворились во времени. На смену им пришли другие. Но и они тоже уйдут. К чему весь этот непостижимый здравому смыслу круговорот? Жить надо, пока ты жив, пока ходишь по этой земле. А потом все теряет смысл. Мучения, капризы, амбиции – они кажутся такими мелкими, смешными, когда смотришь на них из вечности. Лишь она, вечность, остается. Остается, поглощая хороших и плохих, питая себя чужими судьбами и надеждами…

А старого дома, который искал Пьер под аккомпанемент своих далеко не безоблачных мыслей, уже давно не было. Не осталось и следов его обитателей, тем более, как говорят, в доме жили одни эвакуированные. Увы, адрес, который мог стать хоть слабой зацепкой, ничего Пьеру не подсказал.

Хотя почему ничего? Кое-что все-таки проступило сквозь толщу ушедших времен, зыбкое, едва заметное, как волны от давно проплывшего парохода. Так, по крайней мере, Багрянский не очень умело успокаивал совсем впавшего в депрессию своего французского приятеля.

По-прежнему не вызывало сомнений, что следы графини Орловой, если они вообще чудом сохранились, надо искать именно в Ашхабаде. В письме своей бывшей соседке по московской квартире она упоминала, что работает в военном госпитале. Значит, если удастся разыскать архив военного комиссариата, там непременно что-то «проявится»: учет военнообязанных в советские времена велся аккуратно и строго, убеждал Лев, а Тьерри лишь соглашался. Он с грустью всякий раз признавался самому себе, что как специалист по России, оказывается, знал о ней далеко не все.

На следующий день гостей Кулиева охотно сопроводили в военный архив. Это был старый темный подвал, в котором от сырости вряд ли что вообще могло уцелеть. Здесь грудами хранились однотонные, серые, как жизнь в тот период, папки с бумагами и документами. Они угрюмо возвышались до самого потолка, наглядно предупреждая о тщетности любых попыток копаться в прошлом. Да тут год будешь искать и все равно не управишься! Потратив на разборку бумаг всю вторую половину дня, теперь уже Багрянский готов был опустить руки. Хотелось просто выть от досады.

Но тут поразительную хватку проявил месье Пьер. Он обратил внимание на то, что папки с документами в одной части хранилища разложены по определенному принципу и достаточно системно. Трудно сказать, как это вышло. То ли по случайности, то ли перевозку архива доверили добросовестному работнику. Во всяком случае, папки лежали рассортированными по крупным блокам. Тьерри называл их вслух.

– Смотри, Лев, как интересно. Вот «кадровые военнослужащие», вот «призывники», «вольнонаемные». Отдельно – «раненые на излечении», отдельно – «умершие». А вот, мой друг, папки «эвакуация», «дети»… Как интересно! – не уставал повторять Тьерри, словно таким образом подбадривая себя.

Следопыты начали копаться в бумагах. Дело продвигалось медленно, пока в документах раненых солдат и офицеров Пьер не заметил несколько постоянно повторяющихся кодовых обозначений и не предположил, что это номера папок с архивами военных госпиталей либо номера самих эвакогоспиталей.

– Предлагаю разделиться, – несколько смущенный тем, что берет инициативу на себя, предложил Тьерри. – Я займусь поиском документов, связанных с госпиталями, а вы просмотрите папки эвакуированных. Там все должно быть разложено по датам. При всей простоте это наиболее оптимальный метод архивирования, а здесь наконец чувствуется рука профессионала.

Багрянский не стал спорить. Ему по большому счету было все равно, каким способом искать.

Часа через два Пьер издал победный возглас:

– Глядите, Лев, здесь в папках приложены списки персонала госпиталей! Это то, что нам надо!

– Знаешь, как у нас говорят: не говори гоп, пока не перепрыгнешь, – Багрянский скупо попытался усмирить его пыл.

Но уже через полчаса Тьерри вновь издал победный клич.

На фамилию Орлова он наткнулся уже в четвертой по счету папке, хотя их хранилось в архивной пыли несколько десятков.

– Нашел! – радостно завопил Пьер.

Багрянский тут же бросил свои бумаги и подвинулся к Тьерри.

– Вот, смотри, Орлова Вера Григорьевна, старшая медицинская сестра, – срывающимся голосом прочитал француз. – Хотя это всего лишь означает, что мы на правильном пути. Но пока реального нам ничего не дает, кроме подтверждения, что графиня действительно попала сюда в эвакуацию и работала медсестрой. Важно проследить весь ее путь, в конце концов, найти хотя бы могилу. Соседка Орловой что-то говорила, что она в эвакуации болела, климат не подходил, что ли. Если мы упремся в могилу графини, я смогу спокойно, с чувством исполненного долга перед Андре покинуть вашу страну.

– Вы забываете о дочери, Тьерри, – напомнил Багрянский.

– Ничего я не забываю. Просто боюсь, что если мы упремся в могилу, дальнейшие поиски потеряют смысл. Как искать дочь? Она была еще очень мала, чтобы оставить свой след в архивах и тем более в жизни. Если выжила, то наверняка вышла замуж и сменила фамилию. Уравнение с таким неизвестным вряд ли поддается решению.

– Ее фамилия скорее всего тоже Орлова.

– Как это возможно?

– У нас вполне возможно. Смотри, мать графини наверняка родила свою дочь, эту самую Веру Григорьевну, в законном браке. А фамилия у нее почемуто не по отцу, а Орлова. Может, у них такая в семье традиция? Может, ребенок воспитывался без отца и получал фамилию по матери. И потом, выходя замуж, наши женщины далеко не всегда берут фамилию супруга. Так что кто их знает, этих Орловых… Словом, предлагаю искать эту фамилию.

– Мне это не очень понятно, но допустим, что ты прав, – не стал возражать Тьерри, – тогда в любом случае надо искать Орлову-дочь среди эвакуированных.

– Как раз я этим занимался. Я просмотрел списки прибывших из Москвы за сорок первый год. Ничего.

– А позже?

– Зачем смотреть позже? Они же эвакуировались в сорок первом.

– Тоже верно.

– Тогда посмотрите в списках выбывших!

– Смотрел. И там фамилии Орловой нет. Может, она эвакуировалась дальше вместе с госпиталем и скончалась по дороге? – предположил Багрянский.

Тьерри еще раз заглянул в свою папку.

– Да нет же, смотрите! Это список медперсонала на начало сорок четвертого года.

– Вот черт! – не сдержался Багрянский. – Испарилась она, что ли?

Тьерри задумался.

– Фамилии располагаются в алфавитном порядке? – наконец спросил он.

– Если бы! Архивариусам было явно не до алфавита. Вас не поражает, что вообще в этом хаосе вели учет? Вот вам результат тоталитарного устройства общества. – Лев вдруг запнулся. – Послушайте, Тьерри, кажется, в папке за сорок третий год фамилии были по алфавиту.

Багрянский порылся в уже просмотренных документах и извлек из кипы одну из папок. Тьерри тотчас стал внимательно ее просматривать.

– Смотрите, Лев, тут наверняка вырвана страница. После «н» только две фамилии на «о» и сразу идет «п». Кто-то здесь успел поработать до нас. – В Тьерри мгновенно проснулся профессиональный разведчик. – Вы догадываетесь, кто бы это мог быть? И если это действительно так, о чем мы с вами подумали, продолжать дальше рыться в бумагах не имеет смысла. Следы будут затерты.

Багрянский схватил другие папки. Действительно, при внимательном рассмотрении стало заметно, что отдельные страницы отсутствуют.

– Но что же теперь делать?

– Не знаю, – растерянно ответил Пьер. – Нас явно опередили, и вряд ли в условиях, когда в архиве нет элементарного контроля, мы сумеем установить, кто.

– Зато я знаю! Именно благодаря отсутствию контроля у нас может появиться шанс. – Лев вновь перехватил инициативу. – Свистать всех наверх, тут нам действительно больше нечего делать!

Они выбрались из хранилища и с помощью своих спутников-телохранителей попытались разыскать кого-нибудь из начальства. Минут через сорок оба рюкзака были опустошены до дна. Зато многое прояснилось.

Примерно два года назад в архиве появились довольно странные люди, вроде бы из местных, но на родном языке говорили с акцентом. Вели себя надменно, даже с начальством держались независимо и никому не подарили ни одного тенге. Даже архивному светилу Оразкулы, который им помогал, потому что хорошо владел русским. Таких посетителей в архиве не бывало ни до ни после, поэтому, собственно, их и запомнили. Говорят, тех архивных работников прислали с самого «верха».

– А где сейчас этот Оразкулы? – незамедлительно поинтересовался Багрянский.

Один из работников что-то ответил по-туркменски, как видно, не удержавшись от иронии, потому что все на него вдруг зацыкали. Сопровождающие перевели, что теперь Оразкулы уважаемый человек и большой начальник.

– Оразкулы Джафаров? – удивленно спросил в трубку Туркменбаши, когда Багрянский позвонил ему на мобильный телефон. – Это очень уважаемый человек, работает в правительстве.

– Есть возможность с ним встретиться?

– Конечно, я распоряжусь. Но вы уверены, что не ошиблись?

– Мы ни в чем не уверены. Несколько лет назад он работал в архивном департаменте.

– Хорошо. Позвоните через полчаса.

Однако минут через десять перезвонил какой-то мужчина и сообщил, что Оразкулы Джафаров ждет их прямо сейчас.

Еще минут через сорок Багрянский и Тьерри входили в добротный особняк, построенный в европейском стиле в стороне от шумного центра. Хозяин оказался никаким не старцем, как его представлял Багрянский, а человеком около пятидесяти лет. Он сам открыл дверь и приветливо встретил гостей. По-видимому, решив продемонстрировать свою уникальную для этих мест образованность, он приветствовал Тьерри по-французски, чем очень его умилил.

– Проходите, пожалуйста, господа. К сожалению, гости, да еще такие уважаемые, у меня бывают редко, а на Востоке это считается благом.

– Где вы изучали французский? – с любопытством спросил Пьер.

– Сейчас очень много различных международных программ, особенно для жителей Средней Азии. Я год проучился в Сорбонне. Но в основном это результат самостоятельной работы. Я, кстати, еще владею английским и испанским, уважаемые амиго.

– А фарси? – попытался прощупать чиновника «на вшивость» Багрянский.

– Фарси понимаю. Таджикский вариант.

– В таком случае мы, надеюсь, найдем общий язык, хотя лично я говорю свободно только по-русски, – пошутил Лев.

Они вошли в изысканно, даже по московским меркам, обставленную гостиную. На столе стояла огромная ваза с фруктами.

– Присаживайтесь и угощайтесь. Чувствуйте себя как дома. Может, кофе? – предложил хозяин.

– Если только по-восточному, в турке, – вежливо улыбнулся Багрянский, чувствуя, что опять попадает в липкие сети восточного гостеприимства. – Вообщето у нас очень мало времени.

– Не говорите так, господа. Время понятие условное, – улыбнулся хозяин. – Важно то, что можно получить взамен.

– Вот это нас как раз и волнует.

Багрянский весьма своеобразно понял хозяина. Наверняка намекает на взятку.

– Уверен, вы не ошиблись, обратившись ко мне. Признаться, я даже заждался, – сказал Джафаров и, заметив недоуменные взгляды гостей, пояснил: – Видите ли, я не сомневался, что рано или поздно появится кто-то, кто будет разыскивать следы графини Орловой. Не случайно же российские спецслужбы так ею интересовались. Около двух лет назад они перерыли все вокруг. Но вряд ли скажу, не кокетничая, они бы справились без моей помощи. А вы, господа, из какой спецслужбы?

– Мы исключительно по частной инициативе.

Тьерри коротко пересказал мотивации своего приезда в Туркменистан.

– Тогда совсем другое дело! – искренне обрадовался Оразкулы. – А то эти спецслужбы привыкли брать лишь нахрапом. Никакого консенсуса.

Багрянский во второй раз за первые четверть часа встречи услышал прозрачный намек.

– А больше никто не обращался по этому вопросу? – осторожно задал вопрос Пьер Тьерри.

– Позже нет, а вот до – обращались. Из российской Инюрколлегии. Спецслужбы появились вслед за ними. Теперь вы понимаете, почему я так долго ждал гостей. Насколько я догадываюсь, речь идет о наследстве, причем значительном – вряд ли КГБ стало бы отвлекаться на мелочи.

– Что ж, логика верная, и признаться, мы восхищены вашей проницательностью, господин Оразкулы. Насколько я понял, мы играем в открытую, – решил не тянуть резину Багрянский. – Если информация нас заинтересует, то каковы условия?

– Сто тысяч, – спокойно заявил Джафаров.

– Сто тысяч?! – Багрянский аж подскочил на стуле. – Тенге, надеюсь? – ни секунды не сомневаясь, что речь идет о долларах, для очистки совести спросил он.

– Евро, – скромно уточнил хозяин дома. – Это, кстати, совсем немного для того, кто унаследует состояние графа Орлова. Насколько я могу судить по сообщениям в Интернете, наследство тянет больше чем на миллиард. Я просто понимаю, что моя информация еще не гарантирует, что наследники будут найдены. Тем более теперь, когда к этому делу подключились российские спецслужбы. Поэтому я запросил минимальную сумму. А почему евро? Насколько я понимаю, потенциальный плательщик господин Тьерри.

Багрянский собирался что-то возразить, но Тьерри твердо положил ему руку на плечо.

– Логично, господин Джафаров. Пусть будет сто тысяч евро, – веско согласился он. – Мы также можем договориться об оплате любых дополнительных сведений.

– К сожалению, других сведений у меня нет, – признался Оразкулы. – Я пытался действовать самостоятельно, но в то время у меня совсем не было средств. Это, – он обвел руками гостиную, – появилось недавно. Тогда надо было ехать в Ростов, к тому же идти по стопам вашего КГБ-ФСБ, что всегда связано с риском.

– Но почему Ростов?

– О, это длинная история. Если бы я вам передал только папку с документами, которые я предусмотрительно скопировал, вы бы потратили еще несколько месяцев, чтобы во всем разобраться. Но в этом смысле вам повезло, господа. Поэтому я уверенно прошу сто тысяч. Вполне приемлемая плата. – Джафаров персонально повернулся к Багрянскому. Его, видимо, задело такое непонимание русским гостем важности отведенной бывшему архивисту роли.

История, которую поведал им Оразкулы, поначалу показалась запутанной и напоминала авантюрный роман.

Коротко, если архивные документы облечь в некую эпистолярную форму, его содержание сводилось к следующему. Осенью сорок первого года Вера Григорьевна Орлова, младшая сестра отца известного канадского бизнесмена Андре Орлова, оказалась вместе с дочерью Натальей в эвакуации, в Ашхабаде. По прибытии она сразу устроилась работать медсестрой в военный госпиталь для переправляемых сюда из Баку раненых солдат и офицеров. В госпитале медперсоналу ежемесячно выдавали паек, так что они с дочерью не голодали. Хотя скорее всего Вера Григорьевна пришла работать сюда не из-за пайка, а повинуясь генетическому чувству долга, которое из поколения в поколение сохранялось в дворянских семьях. Она сутками выхаживала раненых, изредка возвращаясь домой лишь на пару часов, чтобы проведать дочь. В сорок четвертом году дочери исполнилось тринадцать лет, и она устроилась в тот же госпиталь санитаркой.

Для пущей убедительности своего рассказа Оразкулы показал одну из копий из своей папки, за которой предусмотрительно куда-то сходил, прежде чем начать свой рассказ.

В принципе многие русские женщины прошли тогда через это, проявив свои лучшие качества: самоотверженность и твердость. – Но одно неприятное обстоятельство и здесь, в Ашхабаде, отягощало положение Веры Орловой. Из-за своего знатного происхождения ей приходилось ежемесячно отмечаться в соответствующих органах. Для нее это было крайне унизительно и обидно. Но судя по всему, не только это пугало ее. Она чувствовала приближение новых репрессий против таких, как она. Однажды ей чудом удалось выжить, но чудо могло и не повториться. В сорок четвертом году в госпиталь доставили с фронта тяжело раненного офицера. Михаил Баженов оказался фигурой весьма неординарной, поскольку за него хлопотал сам командующий Южным фронтом, долго матерился и угрожал, что лично всех расстреляет, если что-нибудь будет не так. К счастью, стрелять командующему не пришлось. Врачи долго боролись за жизнь Баженова, буквально собрали его по кускам. Сильный организм выдержал, дело пошло на поправку, но требовался постоянный и длительный уход. Опекать его поручили Вере Орловой как самой опытной и заботливой медсестре. Когда Баженов оправился от ран, они подолгу беседовали, рассказывали друг другу о себе. Орлова не скрывала, что отец ее был дворянином, достойным русским офицером, который чести своей как офицер не запятнал и погиб в смутные времена Гражданской войны. Немудрено, что полковник Баженов, мужчина уже немолодой, в итоге влюбился в Орлову и предложил ей руку и сердце. Сам он уже как три года был вдовцом – вся его семья погибла в Киеве. Вера Григорьевна прекрасно понимала, что ее дворянское происхождение может отразиться на карьере боевого советского полковника, и долго не давала согласия. Но Баженов настаивал, он готов был пожертвовать своим будущим во имя любимой женщины. К Новому году они расписались в городском загсе, и Вера Григорьевна Орлова стала Верой Григорьевной Баженовой. Ее новый супруг официально удочерил и Наталью.

Тут Джафаров вновь отвлекся и помахал в воздухе еще двумя копиями, удостоверяющими только что сказанное.

Косвенное подтверждение своему рассказу Оразкулы отыскал также и в архиве Ашхабадского управления НКВД, где вместе с рапортом полковника Баженова о том, что он ставит органы в известность о браке с бывшей графиней, было подколото ходатайство самого командующего фронтом – не применять к его офицеру никаких мер воздействия. Возможно, в НКВД и остались недовольны, но идти против представителя высшего военного командования не решились – все-таки не тридцать седьмой год.

– Сейчас легко рассказывать, но вы не представляете, сколько сил я потратил, пока разобрался, куда испарились из всех документов гражданка Орлова со своей дочерью, – тяжело вздохнул Джафаров. – Хорошо, что удалось разыскать бывшего главного врача госпиталя. Тут уж спецслужбы помогли. Не знаю, запротоколировали ли его показания, но лично я, когда москвичи уехали, все слово в слово записал и заверил у нотариуса. Замечу, что представителям Инюрколлегии я ничего не предъявлял. Я же вам уже говорил, господа оказались несостоятельными.

– Получается, что Орлова-Баженова не умерла, как говорили ее московские соседки, – констатировал Пьер. – Наверное, это тоже был маневр Баженовых, чтобы отделаться от прошлого. Но как графиня появилась в Ростове? – нетерпеливо поинтересовался Тьерри.

– Довольно просто. Когда полковник собирался после ранения вернуться на фронт, он отправил жену и Наталью в Ростов, где жили какие-то его родственники и куда сам сразу после победы собирался вернуться. Уже в Ростове, где-то в пятидесятых годах, Наталья вышла замуж за молодого лейтенанта Сергея Волосова, а следы самой Веры Григорьевны, увы, затерялись. Скорее всего, умерла, но лишь после свадьбы дочери.

– Откуда вы это знаете, уважаемый Оразкулы? И каким образом вы вообще осведомлены о ростовском периоде жизни Орловых?

Хозяин дома словно ждал подобного вопроса. Он извлек из заветной папки еще одну бумагу, которая несколько отличалась от других архивных копий.

– Письмо Натальи Волосовой своей подружке по госпиталю. Его в архивах не было. Это я уж сам додумался разузнать, с кем в госпитале дружила девушка, кому могла писать письма. И представьте себе, нашел.

– Браво! – не сдерживая эмоций, воскликнул Тьерри.

Оразкулы отвесил гостю галантный поклон.

– Здесь собственноручный рассказ Натальи о свадьбе и всякие другие мелочи, про цвет глаз жениха, рост и так далее. Все в этом письме, – пояснил он. – Правда, оно без конверта, значит, и без адреса.

– А Инюрколлегии, спецслужбам известно об этом письме? – чуть ли не в голос спросили следопыты.

– Не могу знать, – откровенно признался Джафаров. – Все. Я чист.

– Что ж, спасибо. Свои сто тысяч вы вполне заработали, – констатировал Тьерри. – Как мне с вами расплатиться?

– Вот номер моего счета в офшорном банке, – удовлетворенно сказал Оразкулы и протянул Пьеру небольшой клочок бумаги. – Как я понимаю, такие суммы вы в своем кошельке не носите.

– Верно понимаете. Только вы должны понимать и другое. Деньги поступят лишь через два-три дня. А мы уедем, скорее всего, уже завтра.

– Я вам полностью доверяю, месье Тьерри, – важно промолвил Джафаров, при этом искоса и чуть настороженно взглянув на Багрянского. – И потом, вы же пришли не с улицы или госорганов, а от самого Мереда Кулиева. Это веский аргумент, чтобы вам верить.

Вечером за ужином в особняке Кулиева Тьерри честно признался Багрянскому, что уже ни на что не рассчитывал. И надо же, такое везение…

– Но все-таки сто тысяч! – никак не унимался Лев.

– Деньги в данном случае такая мелочь, мой друг, – попытался объяснить ему Пьер. – Я уверен, что Андре Орлов в последние годы жизни отдал бы многое, только бы найти на этом свете кого-то из своих близких. Все-таки он был русским. Ты это принимай во внимание. Хочется верить, что мы сегодня хоть что-то сделали для моего друга, и он это видит с небес.

Они долго беседовали о превратности человеческих судеб, а затем Багрянский еще полночи ворочался в кровати, даже не пытаясь заснуть. Почему так много места в жизни занимают подлость, предательство, конформизм? Почему благородные души вынуждены переносить так много испытаний и боли только потому, что не умеют трусливо и легко отказываться от своих принципов, помнят о долге и чести?

Графиня Орлова, аристократка и наверняка красивая женщина, обреченная на испытания и муки только потому, что по рождению оказалась иной, чем все ее серое окружение. Кто мог подумать, что ей придется таким образом расплачиваться за заслуги своих предков перед Отечеством, влачить жалкое существование на обочине жизни?

Андре Орлов – человек, оставшийся без Родины, которой мог принести ей столько пользы своим умом и талантом и которого лишили даже возможности при жизни разыскать своих близких, устроив настоящую охоту за его состоянием. Да, он был невероятно богат, но понимал, что деньги не сделают его счастливым. Он искал счастья, но так и не нашел его, оставшись непонятым и чужим для всех.

Да что ходить так далеко и высоко! Димка Сироткин и Настя Уфимцева, не знающие своих родителей, пережившие трудное детство и доверчиво потянувшиеся навстречу свету и любви. Их растоптали, смешали с грязью только за то, что они беззаветно полюбили друг друга, что, оказывается, не вписывалось в нормы закона и в мораль местных обывателей. Еще одна так и несостоявшаяся семья, попавшая по воле обстоятельств в эпицентр загадочной и подлой судебной расправы.

Что-то явно не так в этом мире, холодном и жестоком, все больше обретающем черты бездушного механизма, способного завести общество неизвестно куда…

«И все же в русских, быть может, больше, чем в ком-либо другом, сохраняются истинные человеческие начала, бескорыстие, душевность, открытость, – думал под утро, так и не сомкнув глаз, Пьер Тьерри. – Если уж их не сумели выкорчевать годы кровавого террора и иных, далеко не самых приятных обстоятельств бытия, значит, они прочно сидят у русских в крови».

Пробыв несколько дней в Ашхабаде, Тьерри разыскал не только важные документы, но и получил подтверждение, что спецслужбы хорошо осведомлены о наследстве и наследниках графа Орлова. Ну а если дело обстоит так, то его передвижения с того момента, как самолет приземлился в Шереметьеве, не являются секретом.

В конце концов, что с того? Спецслужбы, стало быть, осведомлены и о том, что он является душеприказчиком покойного друга. И вполне естественно, ищет наследников. В этой плоскости рассуждений к нему невозможно придраться. Тогда попробуем поставить вопрос иначе, точнее, даже два вопроса.

Первый: для чего спецслужбы сами занялись поиском наследников? Второй: как близко ему, Пьеру Тьерри, разрешат приблизиться к ответу, кто эти счастливцы-наследники?

Тьерри завтракал один, так как Багрянский еще не вставал. Он поймал себя на мысли, что ему спокойно думается в этих золотых хоромах, хотя, конечно, было бы здорово оказаться в брассерии около дома, где бармен точно знал, какие булочки Пьер предпочитает на завтрак, какой крепости должен быть кофе и с какой начинкой омлет надо ему подать.

Похоже, при таких вопросах, которые он сам себе только что задал, дома он окажется еще не скоро. Впрочем, ладно. О доме он подумает позже, а сейчас все же надо сосредоточиться над вопросами.

Тот факт, что спецслужбы ищут подступы к наследству, сам по себе его не интересовал. Это настолько очевидно, что не стоит даже внимания. Их интересует «оборонка» Орлова, его заводы по лазерной навигации. Глаза на это открылись у Тьерри еще в Париже, когда Жан Готье просветил его на этот счет.

Тогда зачем они сами принялись искать наследников? Уничтожать архивные документы? Как-то неумно и нерационально. На них не похоже. Инюрколлегия и так рано или поздно принесла бы на тарелочке ответ на искомый вопрос. Тогда бы зашевелились дипломаты, правительство, может быть, даже сам президент…

В конце концов, все это можно понять, промышленная империя его друга – лакомый пирог для любого государства. Тем более для государства, чьи граждане объявлены наследниками. Конечно, русские воспользуются этим. И будут правы. Но это уже вопрос политических компромиссов, переговоров, но никак не уничтожения следов наследников.

От неожиданной мысли Пьер даже привстал из кресла и застыл в какой-то странной позе, словно пытался за чем-то дотянуться и в этот момент его настиг приступ радикулита.

В таком виде его и застал Багрянский, спустившийся к столу.

– Что с вами, дружище Пьер? Неужели продуло в архивах? – не нашел он ничего лучшего, как подколоть француза.

Но Тьерри уже взял себя в руки и молча опустился в кресло.

– Что с вами, месье? – вновь повторил вопрос бывший журналист. Если бы при этом присутствовал Духон, он непременно посоветовал бы Тьерри – мол, ответьте, а то ведь не отцепится.

– Простите, Лев, мне показалось, что я поймал за хвост очень важную мысль и постарался ее хорошо запомнить. Между прочим, как вы считаете, не слишком ли много мы с вами выпили?

– Кому и рюмка смертельная доза, а кому и рога изобилия мало, – философски заметил Багрянский, по-хозяйски присаживаясь к столу. – Когда хорошее настроение, когда сопутствует удача, когда компания подходящая, почему не выпить? Так что вы там поймали за хвост?

– Насчет удачи я бы не стал столь категорично утверждать, – ушел от прямого ответа француз. – Посоветоваться же хотел вот о чем…

В Тьерри явно в полный голос заговорил офицер французской внешней разведки. Вряд ли ему в данном случае было позволительно делиться мыслями с русскими, пусть даже с добрыми приятелями. Работа есть работа. А то, что Пьер находится на службе – сейчас не важно даже, у кого – у скончавшегося друга или у Франции, он осознал буквально в последние минуты, перед тем как Багрянский спустился к завтраку.

– Мне надо немедленно в Москву, – после небольшой паузы сказал Тьерри.

– Вот те раз! – искренне удивился Багрянский. – Я полагал, что вы скажете – надо срочно лететь в Ростов.

– Наверное, я бы так сказал вчера. Но, поразмыслив тут на досуге, понял: если уж ваши спецслужбы проявили такую активность в этом деле, что даже страницы из архивных документов повырывали, значит, чего-то боятся. А вот чего – не пойму. В таких ситуациях наш брат разведчик может придраться даже к телеграфному столбу. Кажется, так у вас говорят?

– У нас так говорят. Но о милиционерах, а не о разведчиках, – поправил его Багрянский. – И это те самые мысли, которые вы ухватили за хвост?

– Нет, конечно. Просто, мне могут хорошо насолить: незаконно выезжал в третью страну, еще чтото… Зачем давать повод?

Багрянский и на сей раз заметил, что Тьерри о чем-то упорно умалчивает, но не стал его провоцировать. Придет время, сам скажет.

– Ну а Ростов? Это же так важно.

– В Ростов слетаете вы, месье Багрянский, – серьезным, чуть ли не приказным тоном произнес бывший офицер чужестранной разведки. – Помните, вчера господин Джафаров так и не подтвердил, что письмо Натальи Орловой, то есть Волосовой, стало достоянием ФСБ. Правда, и не опроверг… Но так или иначе, нам ни в коем случае даже намеком нельзя спецслужбам указывать вектор на город Ростов. Понимаете?

– То есть если за вами все же следят, то за мной нет. Правильно я понял?

– Отлично поняли. Можете служить в разведке. Так что идите к вашему туркменскому другу и звоните от него месье Александру. Что сказать, теперь знаете. Пусть только не забудет меня встретить в Москве. С ним или с его людьми мне будет уютнее. И спокойнее. Да, вот еще что. Вам не надо лететь в Ростов самолетом. Воспользуйтесь поездом. На самолетах строгая отчетность, фиксируются фамилии пассажиров. Понимаете… Береженого Бог бережет.

– Вы отстали от жизни, Пьер. На железной дороге у нас тоже строгая отчетность. Без паспортов билеты не продают. Может, попросить у Кулиева автомобиль? Как-то много лет назад я уже ездил вокруг Каспия на авто. Занятная, доложу вам, была поездочка. Всю дорогу зубы скрипели от песка.

– А что? Может, действительно, это здравая идея. Поделитесь с месье Александром.

– Но все равно, я не представляю, как справлюсь один!

– Согласен. И об этом скажите месье Духону, когда дозвонитесь. Ну а я пойду собираться.

Ни Тьерри, ни Багрянский и не предполагали, что разговор с Духоном сразу же, резко, стремительно повернется в иную плоскость и закрутит их в вихре новых событий.

Глава 15

Комбинация

Черный джип несся на большой скорости, отпугивая ярко-синей мигалкой встречные автомобили и расчищая путь идущему вслед за ним лимузину.

Президент крупного российского банка «Инвестком» Антон Иванович Островцов ерзал на обтянутом дорогой кожей заднем сиденье и непроизвольно пытался разглядеть, что там впереди. Его преследовало ощущение, что он закупорен в глухую металлическую капсулу и, как космонавт, ожидает мягкой посадки, целиком положившись на Центр управления полетом.

В молодости, будучи оперативным сотрудником КГБ, он в совершенстве освоил управление автомобилем, охотно садился за руль, но терпеть не мог пробок и заторов, предпочитая вырваться на оперативный простор и нестись по свободному шоссе. Мысли тогда концентрировались на текучке, и, размышляя, он нередко находил разгадку сложным головоломкам. Когда же у Островцова появился персональный водитель, он вполне мог бы не думать о пробках, но так и не научился сдерживать себя и продолжал делать замечания и давать рекомендации шоферу.

Впрочем, когда рост по служебной лестнице обязал его пересесть на заднее сиденье служебной «Волги», дел прибавилось настолько, что езда в автомобиле превратилась в естественное продолжение рабочего дня. Островцову стало не до прелестей вождения, работа с головой поглотила его. В результате он уверенно, но при этом не торопясь, продвигался от одной звездочки на погонах к другой.

Перестройка, казалось, все сломала в одночасье, нарушив размеренный ритм карьерного восхождения. Но судьба опять была благосклонна к Антону Ивановичу. Он сделал правильный выбор, как в рулетке, поставив на зеро, когда к власти пытались прийти маразматики из ГКЧП. И в отличие от многих своих коллег, послав ГКЧП и его подельников куда подальше, пережив несколько бессонных ночей, неожиданно оказался в кресле начальника одного из главков ФСБ.

Тем не менее бессонные ночи не прошли без следа и многому научили Антона Ивановича. В будущем он твердо решил больше не полагаться на случай и не играть с судьбой. Поэтому сразу же, как бывалый пилот, стал готовить для себя запасной аэродром.

Банк «Инвестком» и стал для генерала Островцова таким аэродромом. Высокое положение, прекрасная зарплата, шикарный автомобиль, личная охрана. Никогда прежде он не получал столько благ разом. Так что Антон Иванович явно совершил удачную посадку. Даже с учетом того, что добился этого никак не бескорыстно, а исключительно в обмен на свои старые связи и верность обязательствам, которые, понятное дело, никто с него не снял.

Именно эти обязательства вынудили теперь отставного генерала нестись по утренней, забитой автомобильными пробками Москве в самый центр, на Лубянку, куда неожиданно его пригласил нынешний начальник главка молодой и мало ему известный генерал Градов. Словом, сменщик.

Строго говоря, Островцов мог под любым предлогом отказаться от этой встречи. Он мог позволить себе это в силу своего независимого положения, по крайней мере от людей уровня Градова. Мог, но не позволил. Ибо сменщик неожиданно попросил прояснить кое-что в деле о наследстве графа Орлова, в котором ему многое непонятно.

«Тоже мне, персона, – размышлял банкир. – Мог бы у своего Нирванова спросить, если что непонятно. Хотя что Нирванов сегодня знает? Копается в деле, как мышка, ищет по стране наследников. Ну и пусть себе ищет на здоровье. А дело-то давно уже ушло изпод контроля. Наивный служака… Нет, как ни иронизируй, что ни думай, а, пожалуй, Градов в своем незавидном положении прав. У кого, как не у бывшего коллеги, тем более в течение нескольких лет лично курирующего операцию „Канадское наследство“, получить качественную информацию. Спросить он может что угодно. Но что ему сказать в ответ? Действительно, что сказать и как объяснить? И насколько глубоко допустить к информации? Что ФСБ в этой истории, например, давно выступает лишь на подхвате? Почему уже два года топчется с экспертами из Инюрколлегии в поисках наследников, не имея ни малейшего понятия о том, что наследники уже давно нашлись! Причем не какие-то „фальшивые“ типа тех, кого с упорной очередностью раз в три месяца Нирванов подсовывал Островцову в его бытность в стенах Лубянки».

Вспомнив о подобных наследничках, Островцов довольно громко хихикнул.

Накануне он уже смотался за «стенку с зубцами», так сказать, посоветоваться. Его охотно принял президентский советник, известный всей политизированной элите страны как «серый кардинал» Кремля, Михаил Юрьевич Умнов.

– Ставлю бутылку коньяку против сотни, что знаю, зачем пожаловал, – встретил он Островцова на пороге своего большого неуютно-казенного кабинета.

Умнов хитро подмигнул, прикладывая палец к губам: мол, здесь сейчас не место откровенно разговаривать, и, взяв гостя под локоток, вывел в длинный, бесконечно ковровый коридор.

– Давай перекусим в нашей столовой, – неожиданно предложил Умнов, на что Антон Иванович буквально выпучил глаза. Потому как отлично был осведомлен, что чиновники уровня Умнова там никогда не появлялись, ибо это считалось моветоном.

– Может, в «Боско»? Здесь недалеко.

– Понимаешь, времени в обрез, – отказался кремлевский советник. – А потом, в нашей столовой твои бывшие коллеги никого не слушают.

В столовой они чисто символически покидали на подносы какую-то дежурную еду и устроились у дальней стены.

– Мне уже сообщили, что граф приказал долго жить. Ты же по этой теме? Угадал? – коротко бросил Умнов.

– Это, конечно, не новость, Михаил Юрьевич. А вот то, что поговорить о канадском наследстве меня приглашает генерал Градов, вот это новость! Знаешь такого? – спросил Островцов и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ладно, не морщи лоб. Это тот генерал, что сменил меня в главке. Ему, видите ли, неясно…

– Что неясно? Как его подчиненные ведут дело?

– Представь себе. И самое интересное – он имеет на это право. Как ни странно.

– Ты объясни ему, что это дело взято под особый контроль. Скажи, что лично ты был уполномочен администрацией не снимать с него собственного кураторства, поскольку дело о наследстве переведено в политическую, финансовую, какую еще угодно плоскость. Ну и так далее. Сам придумай…

– Прости, Миша, но знаешь, так в органах не принято. Градов же не пальцем деланный.

– Гляди, как заговорил. А сотню-другую «лимонов» лично ты не дурак заработать? Или это не наша с тобой идея выстроить всю комбинацию именно таким образом?

У Островцова мгновенно пропали остатки аппетита, если он был вообще. Он демонстративно отодвинул тарелку с весьма привлекательным с виду стейком.

– Тебе хорошо рассуждать, Миша. Ты даже не интересуешься, как развивается комбинация в целом. Как ведут себя в ней главные игроки. Тебе в ней словно ничего не интересно.

– А тебе интересно, как мы будем выкручиваться с выборами? И как им всем, – тут Умнов со значением показал пальцем то ли в потолок, то ли в небо, хотя Островцову не составило труда понять, о ком идет речь, – важен этот миллиард! У них и в помине нет мыслей, что мы затеяли всю эту многоходовую комбинацию прежде всего для своих целей. У них только один маяк и одна головная боль – Госдума и коронация на президентство. Чем, собственно, я и занимаюсь.

– Лично мне все это интересно, – неожиданно заявил Островцов, хотя, по мнению своего собеседника, должен был скромно промолчать. – Да, мне интересно. А тебе наши дела, как я понимаю, не интересны.

– Ты не прав, Антон Иванович, – примирительно пожурил президентский советник, – мне тоже интересен результат. Заметь, результат. Причем очень интересен, впрочем, как и всем участникам процесса. – Тут собеседник банкира выразительно пощелкал пальчиками, при этом осторожно оглядевшись, не заметил ли кто этот один из самых узнаваемых жестов в мире в исполнении чиновника столь высокого ранга. – А вот ваша кухня мне совсем не интересна. Извини уж, Антон Иванович, тем более, насколько мне известно, ею занимаются профессиональные люди.

«Жаль, – подумал Островцов, – только бы потом не пожалеть».

Увидев равнодушный, даже несколько брезгливый взгляд Умнова – мол, где ваша кухня, а где я, отставной генерал даже не попытался возразить. В конце концов, во всей этой истории он уже давно фигура неофициальная. Какие с него взятки? Если что пойдет не так, отвечать будут служивые, кого Антон Иванович расставил по местам еще в бытность эфэсбэшником.

* * *

Завершились президентские выборы. Стоял апрель 2004 года. В двух столицах почти вся политическая элита дружно отмечала победу своего президента, пребывая в неслыханной ни до ни после эйфории. Пользуясь удобным моментом, Умнов улетел на юг Франции, ловить тепло пробуждающейся весны.

Но как часто бывает, не всему, что планируется, удается сбыться. Так получилось и сейчас. Михаил Юрьевич уже предвкушал приближение сладких минут ленивой неги, которая вот-вот должна была спуститься к нему на балкон номера в отеле «Негреско», как (надо же было такому случиться!) в безумно красивом бело-красном холле отеля его окликнул знакомый голос.

– Боже! Какими судьбами? – Удачно сыграв восторг от неожиданной встречи, в меру подобострастно, Умнов поплыл в распахнутые объятия человека, которого еще совсем недавно уважала и ненавидела в равной мере вся страна.

Тот тоже двинулся навстречу, ступая по паркету мелкими осторожными шажками. Старенький, но все еще бодренький, криво улыбающийся хомячок, бывший премьер правительства Гайдамак собственной персоной.

– Вот, убежал от московской суеты, – охотно объяснил он, похлопывая Умнова по спине. – Странно, что вы, мой друг, сейчас не там, где праздник.

– Ничего странного, Максим Евгеньевич. Работа сделана, можно и дух перевести. Здесь в Ницце это приятнее, чем в нашей слякоти. Вы, кстати, в каком номере остановились?

– Так я сюда на завтрак приглашен. А живу на вилле у знакомых.

– Не у ваших ли заклятых друзей-олигархов? – сострил Умнов, как бы напоминая, что на здешних виллах обосновалось много русских.

Не поддержав шутливый тон президентского советника, Гайдамак вежливо предложил:

– А вы загляните ко мне, всё и увидите.

– Охотно принимаю предложение. Если вы примете мое. Давайте после вашего завтрака прогуляемся. Погода шепчет…

Через два часа Умнов уже ненавязчиво поддерживал бывшего премьера под локоток. Он и предположить не мог, сколь много интересного суждено ему узнать в ближайшие дни за время их регулярных прогулок. Было вполне естественным, что светских бесед между старым и молодым политическими зубрами никак не получалось. Говорили больше о недавних выборах и, что особенно странно, о будущих.

Гайдамак большей частью брюзжал, что в институте выборности, увы, уже давно погибло главное – честные выборы. Все решают политтехнологи и деньги. Говоря об этом, Максим Евгеньевич косо поглядывал на шагающего рядом Умнова, словно именно этому молодому щеголю вменял в вину насаждение подобной практики.

Президентский советник лениво спорил, больше для поддержания беседы, чем для выяснения истины.

На третий или четвертый день прогулок Гайдамак повернул разговор в неожиданную сторону. Хотя поначалу Умнов не увидел в этом ничего особенного.

– Я случайно узнал, что старый приятель моих приятелей завещал своим наследникам в России более миллиарда долларов в денежном, заметьте, эквиваленте. И еще примерно на такую же сумму ценностей, недвижимости, в том числе и производственной. Даже после уплаты налога, согласитесь, бешеные деньги! И вот теперь представьте, что этот наследник, на которого свалилась такая сумасшедшая удача, захотел бы стать президентом России. И за помощью обратился лично к вам, Михаил Юрьевич. Как? Смогли бы с такими деньгами сделать этого миллиардера президентом в две тысячи восьмом или, на худой конец, если затянется волокита с оформлением наследства, в две тысячи двенадцатом году?

– Почему нет?! – не задумываясь ни на секунду, воскликнул Умнов. – С такими деньгами?! Запросто! Если бы у вас или вашей дружной партии, Максим Евгеньевич, четыре года назад водились такие деньги, вы бы тоже могли замахнуться на этот пост.

Бывшего премьера передернуло.

– Вот только о прошлом не надо. И не обо мне речь…

– У вас, что, есть реальный кандидат? – как говорится, в лоб брякнул Умнов.

– Упаси боже. Я стар для подобных игр. А вот если бы я был молод, как и вы, то уж поверьте, такой кандидат у меня нашелся. Или вы верите, что вас еще долго будут держать на политическом пиаре?

– Вовсе нет, – излишне зло ответил Умнов.

– Тем более, молодой человек.

– А вы про это многомиллиардное наследство просто так, для развития темы вспомнили? Или все это реально?

– Мне, и сочинять? В моем возрасте несолидно. А вспомнил, конечно, для примера. Вот, загляните к моим друзьям на виллу, там и убедитесь, что я не сочиняю.

Весь следующий день Умнов маялся, не зная, чем себя занять, дожидаясь назначенного часа. На вилле, где отдыхал Гайдамак, его ожидали к восьми вечера. С наигранным любопытством Михаил Юрьевич шатался по антикварным лавкам, рассматривал картины, какие-то безделушки, а голова была занята вчерашним рассказом бывшего премьера. С чего он все это наплел? Ищет союзника для утоления своих амбиций? Действительно, поздновато, и Гайдамак сам прекрасно это понимает. Тогда для чего? Ведь говорил разумные вещи, более чем разумные. Такие деньги, если, конечно, ими умело распорядиться, помогут выбрать кого угодно, если он не черт из табакерки. Может, хочет продвинуть своего ставленника? Еще более интересно. Что замыслил старый лис? А может, ничего такого он вообще не думал? Просто хотел блеснуть перед президентским советником своим глубокомыслием? Вот, мол, какие расклады возможны, когда в прикупе миллиарды долларов! Не очень-то задавайтесь, что победили на выборах. И тем более не очень обольщайтесь, господин Умнов, собственными хитроумными технологиями. Просто не появилась пока та сила, которая перешибет плетью обух… В какое-то мгновение он понял, что окончательно запутался в догадках, с чего это сам Гайдамак решил проявить отеческую заботу и порекомендовал посмотреть на жизнь совершенно под другим ракурсом. Не в эйфории две тысячи четвертого года, а оттуда, из будущего две тысячи восьмого или две тысячи двенадцатого. Кому он тогда окажется нужен, Михаил Юрьевич Умнов?! Да, вопросик на засыпку.

Когда стрелки его часов приблизились к восьми, Умнов легко выскочил из такси перед скромными воротами виллы на Кап Ферро. Видеокамера над ними явно зафиксировала гостя, потому что характерно щелкнул электронный замок на калитке.

Решительно открыв ее, Умнов двинулся к дому, чьи огоньки отлично просматривались из-за пальм и кипарисов. На несколько вычурном крыльце его уже ждал высокий молодой мужчина в легкой рубашке с накинутым поверх нее свитером.

– Марк Розинский, – почтительно представился он, протягивая гостю руку. – Сын домовладельцев, где нашел приют господин Гайдамак.

– Умнов Михаил, – скромно произнес президентский советник, отлично сознавая, что хозяевам известно, кто к ним забрел на огонек. – Никак не ожидал услышать здесь русскую речь. Максим Евгеньевич говорил, что остановился у французских друзей.

– Русским языком здесь уже, наверное, сто лет никого не удивишь, даже во французских семьях. А мы вообще непонятно кто. Родители очень давно уехали из России, жили в Израиле, потом в Канаде. Но на старости предпочитают пребывать здесь. Сами понимаете, климат…

Розинский пропустил гостя вперед, предупредительно распахнув обе створки массивных дверей, и через минуту они оказались на террасе, где, кутаясь в пледы, в шезлонгах восседали хозяева дома – два древних божьих одуванчика – и бывший российский премьер, в уютных тапочках, выглядывающих из-под пледа.

После череды приветствий все дружно направились вслед за Марком к большому, не по-французски щедрому столу. Ужин прошел весело, Гайдамак не переставая шутил, сыпал анекдотами, соревнуясь в их знании с хозяином дома, господином Гидеоном, или, как называла его супруга, Гизи.

Умнов и, как ни странно, Марк делали вид, что им жутко весело в этой стариковской компании, хотя на самом деле это явно было не так. И лишь поздно вечером, когда пожилая чета откланялась, а гости с Розинским-младшим вновь вышли на террасу, разговор незамедлительно перешел к теме, которую весь вечер Умнов терпеливо ждал.

Молодой Розинский, оказывается, был адвокатом некоего графа Орлова, как он выразился, одного из богатейших людей на планете. Месье Марк довольно живо рассказал, как по поручению графа недавно посетил Россию, где просил у властей, в частности Инюрколлегию, содействовать в поисках графских наследников.

Вспомнив об этом, Марк заразительно засмеялся.

– Представляете, каковы были лица ваших чиновников, когда я озвучил им сумму, уготованную гипотетическим наследникам, – вызывая собеседников на ответный смех, произнес он.

– Не представляю, – довольно бесцеремонно и жестко оборвал веселье Умнов. – Хотя бы потому, что вообще не представляю, о какой сумме идет речь.

– Примерно полтора миллиарда долларов, – не обращая никакого внимания на неожиданную суровость президентского советника и продолжая заливисто смеяться, пояснил Марк. – Но, простите, мне весело не от того, какие рожи были у ваших чиновников, а совсем по другому поводу. Я просто представил, что будет, если состояние моего доверителя не найдет законных владельцев. Такие деньги… Боюсь, так и случится. Граф сойдет с ума от горя.

– А почему так, собственно, должно случиться? – почти одновременно спросили Гайдамак с Умновым.

– Все очень просто. Граф ничего или почти ничего не знает о своих мифических наследниках. Так что надо искать иголку в стоге сена. Кажется, так у вас говорят?

– Иногда находят, – не очень уверенно попытался возразить Гайдамак.

По тому, как Максим Евгеньевич это произнес, Умнов окончательно понял, что весь его предыдущий разговор с бывшим премьером был не более чем импровизация старого политического интригана. Видимо, сумма настолько потрясла старика, что он невольно стал думать о ее применении, свались такое счастье на него самого.

В самом деле, не на шпильки же или водку ее пускать.

– Беда в том, что эти ребята из Инюрколлегии не горят желанием ничего и никого искать. У вас в стране, насколько я навел справки, пока чиновник не увидит свой интерес, он и пальцем не пошевелит. Или я не прав?

– Так объясните все графу, он поймет, субсидирует вас на подобные затраты. И дело пойдет, – прямо не отвечая на поставленный вопрос, заметил Умнов. – Или вы, Марк, простите за мою хамскую мысль, тоже не готовы пошевелить пальцем, пока не увидите свой интерес?

– Почему же? – Розинский выбрался из шезлонга и отошел к перилам.

«Интересно, понимает ли Умнов, что своими мыслями вслух попал в точку», – подумал Гайдамак. От его проницательного взгляда не ускользнула та поспешность, с которой адвокат отдалился от собеседников. Наверняка, чтобы не поймали его взгляд.

– Почему вы так думаете? – вновь повторил Розинский. И, не удержавшись, добавил: – Хотя, конечно, в сравнении с этим состоянием меркнет все, даже мое скромное вознаграждение за проделанную работу.

– Вот видите. А чего тогда хотите от скромного российского чинуши? – хитро констатировал Умнов.Своими мыслями он уже был в столь далеких и весьма опасных фантазиях, что дальше дискутировать на щекотливую тему, да еще в присутствии проницательного Гайдамака, не захотел. Или просто побоялся. – Хотя всегда имеется, так сказать, административный ресурс. Возможность надавить на, как вы выразились, ребят из Инюрколлегии, – чтобы все-таки закруглить разговор, добавил Умнов.

– Я и забыл, с кем имею честь, – откликнулся мгновенно воспрявший духом Розинский. – Вы ведь действительно можете надавить, Михаил?

– Вот когда вновь завернете по своим делам в нашу столицу, тогда и сообразим, что к чему, – уклончиво заметил Умнов. – Да и Максим Евгеньевич, надеюсь, не откажет в содействии.

– Я что? Я почти не у дел. Без пяти минут пенсионер. У вас, ребятки, еще ни в одном глазу, а меня ужас как в сон клонит. Так что разрешите откланяться.

– Мне, пожалуй, тоже пора. Не могли бы вы, Марк, вызвать такси до «Негреско»?

– Зачем такси? Я вас сам доставлю в лучшем виде.

– Вы весьма любезны, – поблагодарил Умнов.

«Вот и спелись, голубки, – хитровато проследив, как молодые люди удаляются, подумал Гайдамак. – Ну-ну, посмотрим, что дальше будет».

Когда спустя месяц президентский советник услышал в своем мобильном телефоне слегка грассирующий голос Марка Розинского, он еще до конца не был уверен, что решится на чрезмерно хитрую и опасную комбинацию, сложенную им в общих чертах тем самым поздним вечером, когда адвокат отвозил его в Ниццу.

На Лубянку Островцов прибыл не столько расстроенным, сколько озабоченным. «Буду действовать по ситуации», – дал он себе установку, поднимаясь по лестнице, чтобы еще выиграть время.

С той поры, как Антон Иванович покинул эти надежные стены, прошло больше года. На какие-то мгновения ему показалось, что ничего не изменилось ни в этих интерьерах, ни в нем самом. Во внутреннем кармане лежало удостоверение, не совсем то, что имелось тогда, но тем не менее тоже могучая «корочка», благодаря которой его пускали сюда без всякого дополнительного пропуска, а каждый гаишник вставал во фрунт. Да что гаишник, любой чиновник, в чей кабинет он являлся по банковским просьбам, считал за честь его принять, а просьбу по возможности удовлетворить.

Но с генералом Градовым, каким он его представлял, был, как говорится, иной случай. Антон Иванович мало что о нем знал и даже не удосужился расспросить кого следует в подобных случаях. Но зато отлично сознавал, что у каждого генерала в ФСБ не только свой послужной список, но и свои покровители, кураторы, друзья, наконец.

Градов его ждал. Молодое, симпатичное лицо, крепкая фигура.

Островцов поймал на себе внимательный изучающий взгляд хозяина кабинета, в котором практически ничего не изменилось с той поры, как он вышел в отставку. Хотя кабинет стал казаться как-то меньше. И даже не в сравнении с его нынешними банковскими хоромами. Меньше сам по себе. «Возможно, это потому, что я стал поперек себя шире, – самокритично подумал банкир. – Запустил себя в этой, не лишенной прелестей, светской жизни. Надо будет все-таки почаще посещать спортзал».

– Спасибо, что сразу приняли мое приглашение, а то банкиры – люди занятые, мог бы и месяц ждать этой встречи. Прошу садиться. – Градов указал на стул у приставного столика, тем самым сразу давая понять, что разговор будет деловым. Так издавна было заведено в этих стенах. Когда приглашали по другим поводам, предлагалось присесть в кресле в уголке у окна.

– Дело, как я понимаю, безотлагательное. Вот и поспешил, – корректно, без какого-либо нажима заметил Островцов. – Тем более что все мы после школы Лубянки знаем цену времени.

– Как вы считаете, нам надо приглашать Нирванова? – неожиданно спросил Градов.

Вопрос, как ни странно, застал Островцова врасплох. По сути, его визави спрашивал, будем ли мы говорить о том, чего не должен знать Нирванов. Стало быть, этот мальчик в генеральском мундире допускает, что в деле имеется «нечто»? Любопытно. Как любопытно.

– Для вас, возможно, не секрет, но ничего нового Глеб Валентинович лично мне сообщить по делу не может. Я и так время от времени справляюсь у него насчет новостей, – осторожно, но достаточно определенно, чтобы быть понятым, высказался Островцов.

– Что, старые дела спать не дают? Странные дела с нашей памятью. – Градов закурил и устроился в своем кресле удобнее. – Я тут недавно узнал, что у человека, которому ампутировали ногу, время от времени бывают ощущения, будто нога по-прежнему болит. Даже мозоль натирает…

– Да ну? Надо же… Век живи, век учись. Но вы, Виктор Викторович, это образно сказали. А с делом о наследстве все много проще. И сложнее одновременно. По сути, наш Нирванов, то есть, простите, ваш Нирванов, выполняет операцию прикрытия или, если точнее выразиться, зачистки следов по этому делу.

– Да-да, он докладывал, – сделал вид, что припоминает, Градов. – Но не объяснил почему.

– А он и не мог объяснить, потому что сам не знает, почему. Точнее, знает, почему выполняет, – это я дал ему такую установку, покидая сие учреждение. Но он не знает, почему я ему дал такую установку. Собственно, и в дальнейшем я не собираюсь его посвящать в это.

– Ничего не понимаю. Вы хотите сказать, что продолжаете заниматься делом о наследстве, уже покинув службу?! – воскликнул хозяин кабинета и даже грозно привстал.

– Вы присаживайтесь, не волнуйтесь, – нежным голосом, какой порой бывает у полных людей, попытался успокоить собеседника Островцов. – Кому, как не вам, генерал, знать, что из нашей конторы люди действительно уходят, но службу не покидают! Тем более, строго говоря, дело о наследстве – это дело чиновников Инюрколлегии, ну, МИДа, ну, возможно, Министерства обороны, ГРУ из-за этих треклятых графских заводов. Там, заметьте, компетентные, вменяемые люди… А к нам тогда оно попало скорее по привычке, еще с советских времен – типа, если там, на Западе, объявился какой-нибудь замухрышка миллионер и отписал свой единственный миллиончик какому-то правнучку, государственная машина тут же накладывала на это наследство свою волосатую лапу. Не положено! Наследничку, так и быть, двадцать пять процентов, а основная сумма, сами знаете куда, – в казну.

Градов слушал не перебивая, хотя удивлению его не было предела. Еще во время доклада Нирванова он понял, что с делом о наследстве не так все просто. Но поскольку о самом состоянии и о тонкостях подобных историй имел не очень ясное представление, то увидел в нем лишь слабую работу своих подчиненных, не более того.

– Вы, кажется, не слушаете? – спросил Островцов. – Или я вам надоел своими мутными историями?

– Нет, наоборот, я очень даже заслушался. Продолжайте, пожалуйста, Антон Иванович.

«Лучше бы тебе все сразу стало понятно, юноша, и ты бы отстал», – подумал Островцов, но, понимая, что такой сюжет ему не светит, продолжил:

– Да вы не удивляйтесь. Я сам, сидя в вашем кресле, думал, что занимаюсь этим делом по долгу службы. Но меня быстро поправили, точнее, наставили на путь истинный.

– В каком смысле? – не удержавшись, спросил Градов.

– В самом прямом. Поступило жесткое указание из администрации ни в коем случае не спугнуть этого самого Орлова, его адвокатов и прочих с ним самим фактом участия в деле ФСБ. Заметьте, тогда этот эмигрант-миллиардер был жив, а за его заводами следили все разведки мира. Так что там решили поиски наследников вести, так сказать, чистыми руками, как и положено. На этом особенно настаивал МИД, так как заранее предполагал, что рано или поздно дело о наследстве перейдет в политическую плоскость. А сегодня времена уже не те, что были. Вы меня понимаете?

У Островцова от волнения пересохло в горле, и он попросил воды.

Доставая из холодильника бутылку минеральной воды, Градов невольно вспомнил, как примерно те же слова, о том, что времена уже «не те», сам недавно наставительно говорил Нирванову. Так что Островцов, судя по всему, не вешает лапшу на уши.

Между тем Антон Иванович нервно гадал, в какой все-таки момент генерал не выдержит и оборвет собеседника: типа, пардон, коллега, я понял, что это не мое дело. А если не остановит? Тогда где самому банкиру попридержать коней, дабы не сболтнуть лишнего? В конце концов, ему действительно бояться было нечего и некого. Но в данном случае они с Умновым замесили так круто тесто, что на кону стояла отнюдь не личная безопасность, а деньги. Очень много денег. Рисковать ими отставной чекист, а ныне банкир, позволить себе не мог. Так же, как не мог позволить себе сболтнуть, что, собственно говоря, он охотно «отставился» из ФСБ, лишь бы взять под контроль им же некогда созданный «Инвестком». Начиная курировать операцию «Канадское наследство», он стал готовиться рано или поздно принять огромную сумму наследства, возможно, больше миллиарда долларов, это знали только он и Умнов. Именно «Инвестком» должен был выбрать адвокат Розинский, при условии успешных розысков орловских наследников. Два года они втроем выжидали удобного момента! И вот, когда наконец он, можно сказать, обрел реальные очертания, ситуация в одночасье стала зыбкой. Все настолько запуталось, что вот-вот вся комбинация может лопнуть… А этот баловень судьбы Умнов брезгует даже полюбопытствовать. Ему, дескать, неинтересно… Ему неинтересно, что неожиданно засуетилась пресса. Правда, Нирванов пытается ее нейтрализовать, увести по другому руслу. Но Михаил Юрьевич должен-то понимать, что журналисты – народ в этом смысле ненадежный, и неизвестно, что им завтра взбредет в голову по ходу раскручивания операции. Никому в Кремле не интересны и более прозаические вещи. Как, например, при нынешнем финансовом контроле им удастся откусить от наследства солидный кусок? Неинтересно, как он нахимичит в банке и уведет деньги от излишне любопытных глаз? Да и с основным кушем хлопот не оберешься. Умнов талдычит про выборные фонды, а они, как назло, оказались под микроскопом финансового контроля. Только гляди в оба. Но это уже их проблемы. Ему и своих хлопот за глаза предостаточно. А тут еще Градов. Еще пока неизвестно, как этот молодой генерал себя поведет.

– Вот что я думаю, Виктор Викторович, – банкир решил наконец прервать затянувшуюся игру в молчанку, – сейчас как никогда важно, чтобы Нирванов под вашим контролем завершил операцию прикрытия. Чтобы ни одна разведка, да и наши отечественные охотники за миллионами, не перебежала нам дорогу. По крайней мере, до думских и президентских выборов.

Последней фразе Антон Иванович придал максимальное значение, подражая при этом почему-то Сталину, каким он запомнил его по кинофильмам.

Градов даже с удивлением осмотрелся в собственном кабинете. Он точно уловил истоки интонации Островцова, хотя тот отнюдь не воспользовался копированием акцента. Просто недавно эти многозначительные интонации исподволь витали в стенах Лубянки. Виктор Викторович еще успел их застать. Правда, не на тогдашней площади Дзержинского, а в Питере, на Литейном проспекте.

Молодой генерал был далеко не прост и уж тем более не глуп, как могло показаться его предшественнику. Та неделя, которая разделяла разговор Градова со своим подчиненным, полковником Нирвановым, и встречу с новоявленным банкиром Островцовым, не прошла впустую. Так что ему тоже было о чем вспомнить, прислушиваясь к эмоциональной речи явно необычного гостя, которого, собственно говоря, сам и пригласил.

Служебная «Волга» почти уперлась в резные дубовые ворота, которые немедленно отворились. Приоткрыв окошко, Нирванов предъявил охраннику удостоверение, и машина въехала в уютный двор, заставленный дорогими иномарками.

«Странные места люди выбирают порой для своих встреч, тем более для нашей. Тут же немудрено засветиться», – с некоторой тревогой подумал Градов и пожалел, что место выбирал не он, а полковник. Впрочем, и тот не выбирал – встречу неожиданно запросили сами грушники. И адрес назвали тоже сами. Нирванов, как видно, наведывался сюда частенько и успел тут пообвыкнуть. Хочет держаться поближе к тузам мира сего. Попробовал бы он в прежние времена так просто взять и показать кому-нибудь свое служебное удостоверение! Тут же вылетел бы из органов к чертовой матери.

Как ни странно, никто интереса к Градову не проявил, кроме сухощавого, вышколенного распорядителя этого явно крутого заведения. Залы были распланированы таким образом, что при желании можно было не сталкиваться с посторонними. Не задавая вопросов, распорядитель провел их в уютный кабинет, где был накрыт скромный стол на три персоны. Градов, далеко еще не привыкший к подобному стилю жизни, внимательно посмотрел на третий прибор и понял, что встреча, на которой он настоял, состоится именно здесь. Тогда, всего неделю назад, он еще наивно полагал, что операция «Наследство» – теперь его операция. И стало быть, ему, как говорится, решать. Если его мнение вообще что-то решает. Тем более что Нирванов в данном случае выступает лишь в качестве посредника. Извинившись перед начальником, Глеб Валентинович выскочил за дверь и спустя несколько минут вернулся уже в сопровождении высокого плотного мужчины с ярко выраженной армейской выправкой. Они обменялись рукопожатиями, при этом незнакомец не счел нужным представиться по всей форме, а назвался просто товарищем Ивановым.

Заметив внимательный взгляд молодого генерала, совсем недавно откомандированного в столицу из Санкт-Петербурга, о чем офицер ГРУ был заранее осведомлен, он открыто и даже добродушно улыбнулся.

– Вы же знаете, что я из ГРУ. Товарищ Нирванов работает с нами по этому делу уже третий год. Мой начальник – Малинин. Слышали про такого? А я лишь мелкая сошка. Исполнитель. Так что Иванов я или Петров – для дела совершенно не важно. А поскольку оно оказалось совсем не простым и в нем, скажу вам, товарищ генерал, перекрещиваются интересы ряда западных спецслужб, лишний раз светиться мне не только не положено, но и нет никакого желания. Надеюсь, вы меня понимаете?

Вместо ответа Градов лишь многозначительно пожал плечами. Тонкости гэрэушников ему и вправду были малопонятны.

Словно угадав мысли генерала, Иванов спросил:

– Гадаете, что так нас озаботило? Охотно отвечу. Вы знаете, что мы ведем это наследство исключительно из-за интереса к военно-промышленному комплексу, которым владел покойный граф. Деньги сами по себе нас не интересуют. Это, так сказать, ваша прерогатива. Но в данном случае обе эти темы оказались взаимосвязаны, и, признаюсь, нас волнует ход операции.

– Операция развивается по плану, – попытался вступить в разговор Нирванов. Но разведчик его резко прервал:

– Особенно если принять во внимание, что несколько дней назад сюда прибыл известный в наших кругах человек, некий месье Тьерри, гражданин Франции, опытнейший разведчик, несмотря что на пенсии, и… – тут офицер ГРУ сделал паузу, дабы зафиксировать впечатление от того, что сообщит, – …по странной случайности, друг и душеприказчик покойного канадского миллиардера.

Но взрывного эффекта, увы, не получилось. Ни о каком французе с именем Тьерри оба собеседника не слыхивали.

– Может, тогда вам о чем-то говорит информация, что французский разведчик Тьерри с неким журналистом Багрянским в настоящее время путешествует по Туркменистану в поисках наследников своего друга. И даже кое в чем преуспел.

– Говорит, – угрюмо и неохотно признался Нирванов. – Старшая сестра графа Орлова жила там во время войны в эвакуации. Но мы основательно затерли все следы. В архивах ничего не осталось.

– У нас есть сведения, что они собираются продолжить поиск в Ростове. Это тоже о чем-то говорит?

– В Ростов потом переехала жить его племянница. Но и там мы все подчистили.

– Вы просто, Глеб Валентинович, понятия не имеете, что Тьерри – опытнейший разведчик, а этот щелкопер на минуточку оказался старым знакомым самого Туркменбаши. Любопытно еще и то, что этот Багрянский друг и приятель известного в прошлом олигарха Духона. Странный, согласитесь, синклит. Поэтому мы быстренько по своим каналам пробили эту связь. И не зря. Дальше, как говорится, больше. Знаете, кто на службе у этой компании? Только не падайте с кресел. Господин Мацкевич Леонид Сергеевич. Правильно, бывший главный аналитик нашего славного конкурента – ФСБ. Это уже, знаете ли, не шутка, когда в таком деле, как наше, появляются не только французские и русские разведчики, но еще и деньги олигархов. А там, где деньгам противостоят другие деньги, это всегда опасно. Лично у меня нет никаких сомнений, что с помощью француза эта компания хочет завладеть наследными деньгами. Поскольку же мы с вами согласились, что наше ведомство интересует другое, а ваше – как раз деньги, мы и сочли необходимым вас предупредить.

Градов и Нирванов уставились на своего военного коллегу. О том, что Духон, Мацкевич и еще какой-то француз оказались в противниках, они услышали впервые. Непонятно! А что непонятно разведчику, тем более настораживает.

– Откуда они взялись на наши головы, черт побери? – наконец пробормотал Нирванов. Он был совершенно уверен, что уж где-где, а в Ашхабаде и в Ростове их люди поработали как следует. И надо же, такой звонок, тем более в присутствии непосредственного начальства.

– Не на наши, а исключительно на вашу головушку, мой друг, – поправил своего подчиненного Градов.

Он никак не мог взять в толк, как ему реагировать на столь зубодробильную информацию. Тогда еще Виктор Викторович не мог даже предположить, сколь оглушительный эффект произведет эта новость на банкира Островцова, когда они наконец встретятся, и Градов трижды перекрестится, что дело о канадском наследстве у его ведомства забрали наверх. Серьезные проколы Нирванова на этом фоне, оказывается, могут показаться всего лишь двойкой по рисованию в школьном дневнике.

– Значит, французская разведка уже включилась в работу? – спросил Глеб Валентинович офицера ГРУ, будто забыв, что не только он занимается пресловутым установлением контактов с соотечественниками за рубежом.

– Может, и не только французская. Может, вообще не разведка, хотя это было бы странным, когда речь идет о военных заводах, – как-то беззаботно ответил Иванов. – Я же предположил, что это может быть всего лишь личной инициативой господина Тьерри. Он был единственным близким другом покойного Орлова, они вместе воевали в Алжире… Вот уж не знаешь, что лучше, а что хуже.

– Ну, это лирика! Главное, что я был прав, когда говорил вам, что сейчас надо особенно соблюдать все европейские процедуры. Мы не можем не считаться с международными нормами, – обернувшись к Нирванову, зло выговорил Градов. Тем самым словно продолжая разговор, начатый еще в его собственном кабинете.

– Уже досчитались, боюсь, мы все окажемся в жопе! – Как бы вторя генералу, Иванов тоже сорвал накопившееся возмущение на Нирванове. – Единственное, что пока успокаивает, что вся или почти вся эта компания по уши увязла еще в одной своей авантюре, каком-то судебном процессе по делу какого-то малолетнего преступника где-то на Валдае. Это дает шанс, пока они там валандаются, исправить что возможно. Чего я вам и желаю, товарищи.

– Я повторяю, следов не осталось, – заученно произнес Нирванов, но офицер ГРУ уже откланялся.

– Как в этом можно убедиться? – подождав, пока за гостем закроется дверь, спросил Градов.

– Я уже доложил, что в Ростове-на-Дону жила племянница графа, причем уже под другой фамилией. Пусть попробуют выявить ее. Тем не менее мы сегодня же установим наблюдение за французом и этим журналистом. В Ашхабаде осуществить это трудно – другое государство. А уж в Ростове – нет проблем, товарищ генерал, – пытаясь выглядеть бодрячком после нокаута, попытался заверить Нирванов.

– Но остается еще Мацкевич. Вы его хорошо знали?

– Мацкевич – кабинетная крыса. Без архивных документов от него проку мало.

– Дай-то бог! Хочется верить.

Градов решительно встал из-за стола. Красиво разложенные закуски и напитки на нем так и остались нетронутыми.

Через два дня Нирванов не без скрытого торжества сообщил ему о том, что Тьерри только что прилетел в Москву из Ашхабада рейсом «Аэрофлота» и взят под наблюдение.

Градову захотелось тут же расслабиться, однако что-то по-прежнему грызло его изнутри. Ему казалось, что какой-то важный элемент все-таки выпадает из поля зрения, и это ставит под угрозу всю операцию.

– А Багрянский? – спросил он на всякий случай.

– Какой еще Багрянский? – удивился Нирванов. – А-а, этот журналист? На него что, тоже нужна была ориентировка? Да куда ему деться? Скорее всего, он был лишь провожатым к Туркменбаши. Попутчик!..

– Поразительная беспечность и самоуверенность! – возмущался генерал Малинин, когда куратор операции со стороны ГРУ доложил ему о состоявшейся встрече. – И зачем мы позволили отдать это дело на откуп людям из ФСБ? А теперь уж совсем глупо перехватывать инициативу, только себе во вред. Заварили кашу, пусть сами ее и расхлебывают. Нам бы надо срочно определиться с запасным планом действий. Тьерри – вот кто наш персональный объект. А я введу в курс кого надо в Кремле. По моим сведениям, там тоже сильно надеются на наследство.

Глава 16

Вербовка

Адвокат позвонил Мацкевичу рано утром. Тот, к счастью Бахтина, уже не спал.

– Простите, сэр, что спозаранку, но я что-то стал волноваться. Не сегодня так завтра судья удовлетворит мое пожелание вновь допросить Добровольского, а вы молчите. Так ничего и не нарыли? Хоть какието зацепки, а уж когда я его зацеплю, этот вояка сам расколется. Нутром чую, что он уже созрел.

Выпалив в трубку весь этот эмоциональный монолог, Борис Фиратович в ответ ничего не услышал, кроме того, что Мацкевич долго чиркал спичкой по коробку. Наконец он, видимо, закурил и мягким голосом сказал нетерпеливо цокающему в трубку Бахтину:

– Работаю. Ищу. Кое-что есть, но не хотелось бы спешить.

– Вам не хотелось? Ну-ну. Только, боюсь, уважаемая судья Зуева не примет это во внимание. Вы понимаете?

– Понимаю, но у меня всего два глаза и одна голова. Вечером вам перезвоню, сэр!

Мацкевич вернулся за кухонный стол и устало посмотрел на папки и бумаги. Потом решительно погасил сигарету. Последнее время он курил лишь тогда, когда волновался. Курить Леонид Сергеевич бросил лет десять тому назад, когда впервые зашалило сердечко. А сегодня, глядя на увесистую папку с копией бумаг на отставного подполковника Добровольского, Мацкевич не удержался и закурил, в душе презирая себя за эту слабость.

Где-то в глубине души он решил заново писать свою жизнь, а все, что было в прошлом, еще недавно казавшееся значительным и важным, вдруг разом утратило смысл. Он уже давно осознал, что навсегда выпал из могучего и всесильного механизма, способного незаметно и глубоко проникать в сокровенные тайны и мысли граждан и вызывать у окружающих испуганное почтение. Но что делать с опытом, накопленным за десятилетия службы? Что делать с памятью, разбухшей от обилия информации? Что делать с этим чертовым «устройством», которое называется мозг аналитика, который невозможно отправить в отставку, словно парадный мундир в кладовку? Все-таки здорово, что он вновь стал востребованным, понадобился Духону, а значит, может понадобиться и другим. Да, он больше не работает на государство в примитивном понимании этого процесса, но как бы то ни было, он всегда будет работать на государство. Потому что только так он понимает свою работу. И в этом, возможно, самое сладкое ощущение свободы выбора, которую он обрел. И ничего, что одной из первых, из далеко не самых правильных мыслей было желание закурить. Новое положение, в котором он оказался, имело свои плюсы и минусы. Духон не вникал в детали его работы, не ограничивал в расходах, для него главным был результат. Вот-вот, результат. И Бахтин ждет того же. Но попробуй развернуть расследование, не имея под рукой оперативных сотрудников, не располагая легальным доступом к закрытым архивам. Раньше стоило снять «вертушку», и необходимые сведения тут же попадали к нему на стол. Теперь все стало иначе и свелось к извечному сакраментальному вопросу: насколько деньги способны подменить полномочия и власть?

Леонид Сергеевич раскрыл папку, в которую раньше отсортировал наиболее ценные на первый взгляд документы. Он заведомо знал, что механически просматривать их вновь бессмысленно. Это же не специальное досье, откуда можно почерпнуть о человеке любые сведения, даже те, о которых тот, возможно, и сам и не ведает или давно успел забыть. Но главная заповедь аналитика не меняет свою формулу: все тайны так или иначе находятся на кончике пера. Только не забывай читать и текст между строк.

В данном случае Мацкевич столкнулся с обычной кондовой военной бюрократией, восходящей корнями к усатому писарю, козыряющему собственным превосходством перед темной массой крепостных рекрутов. «Что, правда, не помешало русской армии одержать немало славных побед», – непроизвольно отметил про себя аналитик.

Он уже успел сделать для себя выводы о Владимире Андреевиче Добровольском, но пока так и не нащупал тот самый крючок, о котором чисто теоретически размышлял Духон и которого нетерпеливо жаждал адвокат. А в том, что он, несомненно, имелся, Мацкевич не сомневался. Иначе Добровольский вряд ли попал бы туда, куда попал.

Уроженец Москвы, из интеллигентов. Почему избрал военную карьеру – непонятно, скорее всего, по воле случая. В семье до него, насколько можно судить, военных не было, мужскими видами спорта не увлекался, на срочную службу в армию не призывался, поскольку сразу решил поступать в военное училище. Возможно, сам напросился, чтобы преодолеть внутреннюю неуверенность и юношеские комплексы. Как ни странно, его зачислили без проблем – видно, в тот год был недобор. Тоже судьба. География после училища лихая, но типичная. Служил на Дальнем Востоке, затем в Средней Азии. Дальше – круче: оказался в Афганистане. Наверняка прошел интенсивную специальную подготовку, хотя в личном деле об этом ни слова. В любом случае подобная запись в послужном списке позволяла в те времена войти в число элитных офицеров, и многие кадровые военные добровольно просили направить их в Афган, чтобы обеспечить себе быстрый карьерный рост. Скорее всего, Добровольский – человек обстоятельств, каких немало встречается по жизни и из которых можно лепить что угодно. Только что же это за обстоятельства, которые позволили ему сначала сделать военную карьеру, удостоиться двух боевых орденов, а затем враз решительно ее обрушить добровольной отставкой?

Леонид Сергеевич оторвался от бумаг и задумался. Не торопится ли он с выводами? Привык на прежней работе иметь дело с человеческими слабостями. Нельзя полагаться на интуицию, сначала надо охватить картинку всю до конца. Интуиция – это информация плюс логика и опыт, а информации для серьезных выводов пока маловато.

Что там у него дальше? Откомандирован в распоряжение Московского военного округа. Стал штабным работником. Это после Афгана? В глубинке майоры порой командуют полками, а что майору делать в столице? Лично у него создалось устойчивое впечатление, что где-то в верхах у Добровольского существовал покровитель, который ненавязчиво и тонко его опекал, диктуя, как жить и где служить.

Если бы Мацкевичу не приходилось раньше сталкиваться с подобными ситуациями, если бы он не знал, чем подкупают армейских офицеров, он бы разочарованно захлопнул папку. Но именно что-то подобное он изначально предполагал и успел проверить – никаких родственных или клановых связей в высших военных эшелонах у Добровольского никогда не было. Остается тогда выяснить, кто его покровитель и за что? Но как его вычислить? Мацкевич и сам пару раз содействовал продвижению завербованных для спецзаданий офицеров, но всегда оставался в тени.

Попробуем начать с подполковничьих погон, решил Леонид Сергеевич, заполучить их непросто, неся службу в каком-нибудь штабе. Вот представление. Исполнителен, дисциплинирован, служба в Афганистане, выслуга лет… Тут все понятно. А это что?.. Приложена дополнительная характеристика. Подписана командиром воинской части, начальником особого отдела… Но это не Московский округ, такой воинской части поблизости нет, хотя номер очень уж знакомый.

Внутри все натянулось, как струна, от предвкушения. Мацкевич почти не сомневался, что ухватил нужную кляксу на кончике пера. Черт!.. Конечно же Приднестровье! Что делал Добровольский в Приднестровье, если в его личном деле этот регион нигде не фигурирует?! Только случайно попавшееся на глаза представление к награде.

Так, просмотрим приказы по командировкам. Приднестровье – это где-то самое начало девяностых. Точно, вот… «Временно откомандировать в распоряжение Главного штаба сухопутных войск». Это уже интересно. Хорошая форма затереть следы. А вот аналогичный приказ за девяносто четвертый год – судя по дате, совпадает с началом боевых действий в Чечне. «Кажется, с этим Добровольским мы здорово дали маху», – заволновался Мацкевич. Ему даже стало немного не по себе. Кто бы мог подумать, что этот угрюмый отшельник, скромный отставник, добровольный опекун Димы Сироткина и Насти Уфимцевой, может оказаться офицером, выполняющим задания в горячих точках, причем без упоминания об этом в личном деле! Если к этому еще прибавить неожиданную службу в президентской резиденции на Валдае, то цепочка складывается совсем не тривиальная. Человек, явно, проверенный в определенных кругах. И одновременно теневой… И именно он оказывается опекуном малолетних детей, а затем и свидетелем шумного процесса. Интересно! Очень интересно. Если пофантазировать и попытаться объяснить многие, мягко говоря, странности на судебном процессе.

Мацкевич припомнил, что ему рассказывал Багрянский, который с самого начала суда только и делал, что дивился всей это вакханалии – и некой растерянности судьи, и грубому напору прокурора, и умелому манипулированию общественным мнением. А Бахтин был еще более резок: фальшивка, спектакль, и только. Правда, непонятно кем заказан. Если на мгновение предположить, что за кулисами этого провинциального спектакля о греховной любви двух юных сердец скрываются могущественные режиссеры из опекунов Добровольского, можно ждать любых, даже самых неожиданных и гадких сюрпризов. Тут Монтекки и Капулетти просто отдыхают!

Мацкевич резко вскочил со стула. Кто же стоит за Добровольским? Неужели ГРУ или, что ничем не лучше, ФСБ?! Судя по тому, как какая-та часть его биографии вымарывалась из личного дела, возможно все. Ишь куда тебя опять занесло, уважаемый Леонид Сергеевич…

Мацкевич попытался еще раз оценить ситуацию. Собственно, почему и чего он испугался? Его наниматель никакой личной выгоды не ищет, напротив, готов посвятить себя благородной цели – защитить два невинных существа, не позволить анонимным негодяям и интриганам разыграть шекспировскую трагедию. Каким боком эти дети, Дима и Настя, стали жертвами явно мутной истории, в которую вольно или невольно попал сам Добровольский, опытный аналитик даже представить себе не мог. А то, что именно так могло все «срастись», довольно плотно уже засело в его мозгу.

Именно в этот момент Мацкевич почему-то подумал, что все-таки вряд ли за пресловутым валдайским процессом стоит государство, власть как таковая. Интуиция подсказывала ему, что тут орудуют лишь отдельные представители власти. Как случалось на его памяти не раз и не два, эти «мудрецы» пытаются в своих интересах использовать государственные структуры, прекрасно сознавая, что и эти структуры, каким бы влиянием они ни обладали, тоже ответственны перед Законом. Значит, их, несомненно, одолевает страх. И это хорошо. Только что же поставлено ими на карту?!

Мацкевич понял, что при такой постановке вопроса, у него в голове полный провал. Впрочем, лично ему было поручено найти компромат на Добровольского, а не гадать в планетарном масштабе.

Выпив чаю, он вновь с головой ушел в бумаги. Какая-то неведомая сила заставила его вернуться к рапорту с ходатайством о представлении Добровольского к награде. Кажется, ему знакома фамилия начальника особого отдела части, поставившего под ним свою закорючку.

Нет, ну они полные идиоты! Как могли подложить в личное дело офицера это ходатайство? Ведь опытному глазу оно выдает Добровольского с головой. Вместе с командиром части его подписал начальник особого отдела полковник Пряхин. Как он этого не заметил сразу. Хотя тот явно намеренно поставил свою подпись пониже, в углу, чтобы не бросалась в глаза.

Леонид Сергеевич отлично помнил фамилию Пряхина. Она неоднократно фигурировала в материалах секретного расследования, которого потребовала Госдума, о передаче молдавским ополченцам части вооружения Российской армии. Мацкевичу и другим экспертам тогдашнего министерства безопасности поручили дать свое заключение. Тогда Мацкевич не увидел в деле ничего, кроме банального предательства и стремления генералов министерства обороны элементарно озолотиться. Он, как и положено, написал аналитическую записку и передал ее по инстанции. Однако не то что санкций не последовало – в отчете комиссии Госдумы его находке даже не нашлось места. Чему аналитик, в общем-то, не удивился.

На следующий день Мацкевич по своим каналам получил достаточно пухлое досье на Пряхина. Благодаря ему нетрудно было установить, что они с Добровольским закончили одно и то же военное училище, причем в одно и то же время. Но вот фамилия Добровольского нигде в документах на Пряхина даже не упоминалась.

Этому было лишь одно объяснение, в которое Мацкевичу не очень-то хотелось верить: Добровольского не упоминали потому, что его как ценного агента тщательно оберегали для новых заданий. Тогда понятна его командировка в Чечню, где торговля оружием приобрела солидный размах. В противном случае зачем надо было повторно откомандировывать майора в распоряжение Главного штаба сухопутных войск?

Леонид Сергеевич стал нервно шарить по карманам, пытаясь нащупать мобильный телефон. Вечно он его куда-то сунет, а потом не может найти. На этот раз телефон оказался на тумбочке в спальне. Хорошо еще, что лежал на виду, не пришлось набирать свой же номер с городского аппарата, а потом искать, откуда доносится попискивание.

Духон ответил сразу, будто ждал звонка.

– Приношу свои извинения, Александр Павлович! – неуверенно начал отставной аналитик.

– Добрый вечер, Леонид Сергеевич! Не растрачивайте время на реверансы…

– Тогда я прямо с места в карьер: вам о чем-нибудь говорит фамилия Пряхин?

– Говорит! Точнее, покойный командующий четырнадцатой армии не раз ее упоминал, когда я прилетал в Приднестровье. Была там грязная история, за которую генералу дали по голове. В фигуральном смысле, разумеется. А Пряхин, если не ошибаюсь, координировал там продажу оружия ополченцам. Заверяю, это достоверная информация. Только с какого ляду вы вспомнили об этом Пряхине?

– С того, что Пряхин, скорее всего, вовлек и нашего Добровольского в свою авантюру. Есть косвенные данные, что и в Чечне они баловались тем же. Они, кстати, однокашники по военному училищу.

– Криминальная группировка среди офицеров? – Духон от неожиданности присвистнул. – И о чем говорят ваши выводы? При чем тут валдайская история?

– Объяснить пока не могу. Но настораживает тот факт, что Пряхин на тот момент являлся кадровым сотрудником какой-то из спецслужб, скорее всего ГРУ.

– Не хотите ли вы сказать, что и Добровольский… – Духон замолчал, словно не желая довести до конца свою мысль.

– Все может быть. По крайней мере, если он уже выполнял в прошлом их поручения, то почему бы не выполнять их и сейчас?

Мацкевич начал подробно излагать свои умозаключения. Александр Павлович слушал не перебивая. Когда аналитик закончил, его телефонный собеседник глухо сказал:

– Я допускал нечто подобное. Но ума не приложу, при чем тут Валдай, суд и так далее?.. Как нам вообще действовать в создавшейся ситуации?

– Вариантов не так уж много. Прежде всего нам нужно выйти на человека, который был достаточно близок с Добровольским, чтобы судить о нем более глубоко. Это один вектор ближайших действий. А другой?.. С утра меня тряс Бахтин. Требовал фактуру на Добровольского. Что я могу ему дать? Догадки? Умозаключения? Но вот когда вы спросили, что делать, я вдруг подумал, что Бахтину настоятельно пора вызывать Добровольского на свидетельскую скамью. Не знаю, как она там у них точно называется. И там…

– Точно! – не дал договорить ему Духон, угадав, какое предложение за этим последует. – Пусть старик проявит свое мастерство. И в допросе сломает Добровольского. Мне почему-то кажется, что этот бывший вояка и сам не рад, во что влип. Вам так не кажется?

– Я не настолько глубоко его успел изучить, – уклончиво, с некоторой долей иронии заметил Мацкевич. – Но вы правильно меня поняли. Мы дадим Бахтину что-то вроде полуинформации. Знаете, как в детской игре, один начинает предложение, а другой додумывает, что хотели сказать. Кстати, ничего, что мы столь открыто говорим по телефону?

– Как раз хорошо. И идея у нас хорошая. Только как судья и прокурор проглотят подобную линию защиты? – с сомнением спросил Духон.

– Судья вам, видно, не по душе? О прокуроре я уже не говорю.

– А что мне должно в ней нравиться? Никак не определит свою позицию, все время водит разговор вокруг незначительных деталей. В моем представлении современный судья должен быть совершенно иным.

– Что вы сказали насчет незначительных деталей? Возможно, в процессуальном отношении они и незначительны, но с оперативной точки зрения… – В трубке было отчетливо слышно, как Мацкевич наливал себе воды. – Знаете, кажется, вы навели меня на одну мысль!

– К чему вы клоните?

– Помните, Зуева уточняла позицию надзорных органов по поводу опекунства?

– Не помню. Ну и что с того? Сплошная дидактика.

– Но она привела довод о том, что Добровольскому не следовало доверять воспитание детей, поскольку он одинокий мужчина и давно…

– …состоит в разводе с бывшей супругой! Точно! Как мы раньше об этом не подумали? Нет ничего ужаснее уязвленного женского самолюбия. Надо немедленно ее разыскать! – оживился банкир.

– Мне этим заняться?

– Пожалуй, нет. Слишком расточительно отвлекать вас на супружеские склоки, – Духон задумался на мгновение и тут же принял решение: – Этим мы попросим заняться Багрянского. Он кого хочешь разговорит. Правда, он сейчас в Ростове. Но пока вернется, мои люди найдут адрес жены Добровольского. Мы же с вами едем на Валдай. Немедленно! Хочу сам увидеть допрос этого сомнительного опекуна.

Рано утром они вновь выехали в «Слободу». Александр прихватил аналитика с дальним прицелом. Процесс должен был вот-вот возобновиться, и он очень надеялся, что Мацкевич, обладающий уникальным талантом увязывать разрозненные и на первый взгляд проходные факты, сделает из них столь необходимые для продолжения расследования выводы.

Когда машина наконец вырвалась из дорожной толчеи Московской области, аналитик решился прервать затянувшееся молчание.

– Как вы полагаете, с какой целью затеян весь этот балаган? – спросил он. – Я имею в виду суд. Не знаю, как вам, Александр Павлович, но лично я уверен, что Добровольский здесь – фигура второстепенная. Что-то вроде рабочего инструмента при возведении всей этой пока непонятной нам конструкции.

– Может, политика, – неуверенно пробормотал Духон, то ли спрашивая, то ли предполагая, что дело обстоит именно так. – Но тогда скажите мне, Леонид Сергеевич, как могут Дима и Настя вписаться в политические разборки?

– Не понимаю. Вопрос, на мой взгляд, стоит так: для чего прокурор любой ценой добивается осуждения Дмитрия Сироткина, а следовательно, лишения его свободы? Означает ли это, что кому-то крайне необходимо ограничить гражданские права Сироткина? А заодно нейтрализовать Настю Уфимцеву?

– Каких прав лишены у нас заключенные?

– Простите, Александр Павлович, я не юрист. Вам Бахтин объяснит лучше. Но очевидно, что в заключении Сироткин окажется, как бы точнее выразиться, под контролем. Он будет лишен свободы переписки, передвижения… Даже после освобождения ему могут долгое время препятствовать в выезде за границу.

– Допустим. Но вы забываете, что речь идет о простом детдомовском сироте. Какие, к черту, свободы ему нужны?

– А вот это зря. Мы ничего не знаем о Сироткине. Кто он? Откуда? Кто его истинные родители? Есть в чем покопаться, о чем поразмышлять. Как бы еще на недельку оттянуть процесс? – с надеждой в голосе спросил Мацкевич.

– Ну да. Пока мы будем размышлять, парня засудят. Махать после драки кулаками? Хотя я интуитивно чувствую, что мы вот-вот найдем ключик к разгадке. Придется пока придерживаться старой схемы. Надеюсь, Бахтин сделает все, чтобы избавить Сироткина от тюрьмы. Но действуя вслепую, полностью защитить его мы вряд ли сумеем. Хотя лично я верю, что защита еще устроит нам праздник.

Оставшуюся часть дороги они ехали молча.

Мацкевич с интересом рассматривал живописные места сначала Тверской, а затем и Новгородской области. Дорога то ныряла в лес, то вновь оказывалась среди полей выгоревших от зноя колосьев. Яркие краски лета уже постепенно сменялись тускнеющими пятнами осени, как на картинах импрессионистов, заставляя постепенно забыть о недавно еще палящем солнце.

– Как, кстати, продвигаются дела у Багрянского и Тьерри? – неожиданно вспомнил Леонид Сергеевич, когда машина свернула с трассы, следуя указателю на «Долгие бороды».

– Тьерри звонил, он прямо из Ашхабада вернулся в Москву. Правда, я еще с ним не общался, но главное он успел сказать. Багрянский собирался в Ростов, продолжать поиск наследников Орлова. В ближайшие пару-тройку дней обещал связаться по телефону, – неохотно объяснил Духон, мысли которого были заняты чем-то другим.

– Надеюсь, вы допускаете, что все ваши телефоны прослушиваются?

– Уверен, но сплю спокойно. Вряд ли мифические наследники могут кого-то заинтересовать всерьез.

– Не скажите. Как раз вопросами зарубежных наследований наши спецслужбы всегда занимались активно. Как, кстати, и западные. Довольно выигрышная штука. Причем и когда наследники, как говорится, уже у тебя на промокашке. И когда их не оказывается вовсе.

– Никогда об этом не задумывался. Мне лично никто наследства не оставлял ни за рубежом, ни здесь, на родине. Я вот оставил сдуру. Но это к делу не относится. И вообще я был уверен, что этими вопросами занимается исключительно Инюрколлегия. Постоянно читал объявления в рубрике «Инюрколлегия разыскивает». Их регулярно печатали в «Известиях» очень мелким шрифтом. Ой, вспомнил! Был у меня когда-то давно приятель. Все ждал, когда на него свалится наследство. У него какая-то прабабка, седьмая вода на киселе, вроде жила в Америке.

– Ну и как, дождался? – поинтересовался Мацкевич.

– Не знаю, может, до сих пор ждет, – усмехнулся Духон в усы. – Не понимаю, какой смысл мечтать о мифическом наследстве? Разве не разумнее рассчитывать на себя, на свои силы?

– К сожалению, все мы воспитаны на мифах. Такой в нашей стране стиль мышления. Одни всегда завидовали Иванушке-дурачку, обтиравшему бока на теплой печи, другие, уверовав в абстрактные идеалы, как по щучьему веленью, скопом отправлялись строить БАМ. Третьи мечтали стать космонавтами и все ждали, когда их призовут под знамена космоса. Бедные люди…

– Это точно, – грустно подтвердил банкир, который сполна испил чашу надежд возведения замков на песке. – Однако не спешите никого осуждать. Эта вера – результат искренности, наивности. Люди безоглядно верят в то, что им говорят. Увидите, как все изменится, когда мы камня на камне не оставим от нелепых обвинений.

– Вы о чем? – удивленно спросил Мацкевич.

– О чем можно думать еще? О суде, конечно. А мы все о каких-то наследствах, – охотно пояснил Духон.

Они подъехали к воротам «Никольской слободы».

Глава 17

Тайник

Убаюкивающий стук колес сменился беспорядочной дробью. Поезд нервно побежал по стрелкам и, не останавливаясь, миновал какую-то станцию. В окне промелькнули пустой перрон и небольшое здание вокзала, выкрашенное в желтый цвет. Названия Багрянский не успел разглядеть и посмотрел на часы – если верить расписанию, маяться в поезде оставалось недолго. Лев нетерпеливо забарабанил пальцами по откидному столику.

Тащиться в Ростов на перекладных из самого Ашхабада, как предлагал Пьер Тьерри перед возвращением в Москву, было выше всяких сил. Багрянский решил, что не выдержит подобной пытки – уж лучше пусть его выследят, если для кого-то этот вояж представляет интерес, в чем он очень сомневался. Политикой тут и не пахнет, а кому сегодня нужна всеми забытая графиня, пусть даже с противоречивой и запутанной судьбой? Вон, Романовы зачастили в Россию, как будто вот-вот вернутся на родину, и то никого это не удивляет.

Одним словом, Лев на свой страх и риск сел в поезд с его вонючими туалетами и грязными вагонами и вот наконец подъезжает. Настроение несколько улучшилось. Поезд глубоко вздохнул, заскрипел тормозами и медленно вкатился на станцию.

После долгой и утомительной дороги Лев достаточно бодро выскочил из вагона, и, не позволяя себе заглядываться на статных, ядреных ростовчанок, быстро вышел на привокзальную площадь и стал ловить такси.

Ехать в гостиницу было рано, так как по старой памяти он знал, что раньше полудня его не поселят. Поэтому не обремененный вещами журналист решил не тянуть и немедленно приступить к поискам следов.

– Одиннадцатая линия?.. – задумчиво и многозначительно спросил водитель такси, когда журналист сел на заднее сиденье. – Так это вам в Нахичевань…

У Багрянского, который с пронумерованными улицами до сих пор сталкивался лишь на Манхэттене в Нью-Йорке, предполагаемый адрес дочери графини Орловой изначально вызвал подозрение. Он почемуто ассоциировался с неким трамвайным маршрутом. Но тут Лев решил, что таксист его попросту дурачит.

– Какой Нахичевань? Я ж вроде в Ростове, а не в Азербайджане?

– Не волнуйся, папаша! В Азербайджан нам ехать не придется. У нас тут свой Нахичевань, преимущественно армянский. Только вот… – Таксист замялся.

– Что еще?

– Как платить будете, папаша?

– Не волнуйся, не обижу! Тоже мне, сынок…

– Что ж, тогда понеслись! – Разом повеселев, таксист резко тронул машину с места.

Они объехали площадь и свернули на проспект. Багрянский с видимым удовольствием вспоминал давно знакомый и давно забытый южный город. Впереди выросло здание театра немыслимо жуткой архитектуры, тяжеловесное как трактор. Интересно, что хотел заявить архитектор столь выразительным решением? Показать, что советское драматическое искусство преданно и бескорыстно служит трудовому народу, которому даже в театре привычнее чувствовать себя, как в тракторе? Или, напротив, скрытно намекнуть на то, что советское искусство своими тяжелыми гусеницами может вполне реалистично проехаться по неугодному творчеству? Впрочем, здание театра быстро осталось позади вместе с еще не так давно казавшимся незыблемым методом социалистического реализма.

Домчались они минут за двадцать. Убедившись, что дом номер шесть по Одиннадцатой линии стоит на своем месте, Багрянский, как и обещал, не поскупился на чаевые. Вокруг царил строительный хаос, суетились рабочие в оранжевых касках, буйствовали подъемные краны, беззастенчиво подминая под себя одноэтажные строения вокруг. Лев с затаенным интересом рассматривал приземистый дом довоенной постройки. На два окна, выходивших на улицу, были навешены старомодные деревянные ставни, как в лихих казачьих станицах. К боковой стене примыкал покосившийся забор, за ним ютился небольшой дворик. Над калиткой в заборе многозначительно торчал полинявший шнур. Багрянский нерешительно дернул его и тут же где-то в глубине мелодично откликнулся колокольчик. В окно высунулось любопытное лицо пожилой дородной казачки.

– Тебе чего?

– Доброе утро, мадам, – изобразил самую замечательную из своих улыбок Багрянский. – Я разыскиваю Волосовых. Мне дали этот адрес в архиве.

– Нету тут Волосовых. Может, когда прежде и жили. Ты бы у деда Михея спросил, он у нас старожил. Погоди, я сейчас. – Буквально через секунду она появилась в дверях, ловко неся свое грузное тело, и постучала в дом напротив: – Михей, вставай! Хватит дрыхнуть, пьяница! Тут по твою душу пожаловали. Давай, давай, выходи!

Дед Михей оказался худющим морщинистым стариком, но серые глаза его глядели живо, с неподдельным интересом. Чувствовалось, что, несмотря на возраст, он по-прежнему не прочь урвать от жизни лакомый кусочек.

– Вон у нас гость приезжий, каких-то Волосовых ищет. А где мне ему их откопать? Я на нашей улице всех знаю…

– Познакомила и отъедь. Не помнит она!.. Куда тебе упомнить, если дурь в голове до сих пор бродит! – Дед явно что-то оживил в памяти, но колебался. – А ты-то сам из каких будешь? – спросил он Багрянского с подозрением.

– Из тех самых, с деньгами в кармане. Давай, Михей, не тяни, выкладывай чего знаешь!

– Были такие, да сплыли, – неохотно выдавил из себя старик. – Дались они вам, эти Волосовы! Приходили тут до тебя, про них спрашивали. За глотку хотели взять, сразу видно, чека. Только времена сейчас другие.

– Дед, ты не темни, колись! Мне глотка твоя ни к чему. Скажи, куда подевались, и спокойно вали к куму самогон допивать.

– Как же, с вами допьешь! Пили, да изжились. Не на что пить.

– Это как раз поправимо, старик.

– Тогда другое дело. Столько лет-то прошло! Все там будем. Пока Гришка со своей бабой жили одни, нормально все у них было. А потом после войны сын объявился с молодухой, как-то все посыпалось у них. Старики разом померли… – Михей достал папиросу и закурил. Видно было, как он вспоминал. Багрянский его не подгонял. – Забрал Гришкин сын, запамятовал, как звали их пацана, свою молодуху в Новочеркасск.

– Ну, старик, а ты молодцом! Только ты точно про Волосовых рассказываешь? А как звали ту, как ты говоришь, молодуху?

– Убей меня гром, не помню. Много от меня, старика, хочешь. Красивая была, это точно.

– А куда они съехали? Где в Новочеркасске их искать?

– Да где ж им было жить? Дом у них был на улице Атамана Платова, рядом с собором. Туда, думаю, и съехали. Куда же еще?

Багрянский припомнил старомодный новочеркасский вокзал, который несколько часов назад проезжал его поезд. Даже стоял там минут пять. Если бы знать…

Где-то часам к трем он вернулся в гостиницу, хотя ноги невольно несли Багрянского на вокзал. Ему хотелось немедленно отправиться в Новочеркасск. Но, немного остыв, он пришел к выводу, что в незнакомый город стоит поехать с утра.

На следующее утро он поднялся засветло и, даже не перекусив, отправился на пригородный вокзал. Поезд тормозил у каждого полустанка, полусонные люди большими группами сходили и поднимались в вагон, мешая сосредоточиться. Дорога благо была недолгой.

У самого Новочеркасска солнце уже уверенно поднялось над горизонтом. Издали его косые лучи живописно играли на позолоченных куполах громадного православного собора. Он доминировал над холмом, вокруг которого уютно примостились дома старой части города.

– Вот она, столица донского казачества, – журналист нечаянно услышал разговор двух мужчин за спиной. – Видите собор? Кто знает, сколько в нем отслужили молебнов во славу Войска Донского и его атаманов…

Его собеседник неразборчиво, но явно ироническим тоном что-то сказал в ответ.

– Вас смущают красные лампасы и шашки? Сейчас их часто воспринимают как маскарадную мишуру, однако не забывайте, что на протяжении многих десятилетий казачество являлось опорой Российского государства, – заметил первый голос. – Мне кажется, это единственное в мире народное воинство, которое реально представляло собой мобильную и грозную силу. Большевики ни с кем не расправились так жестоко и безжалостно, как с ним. Большинство историков предпочитают не заострять на этом внимания, но только за год после революции было вырублено больше двух миллионов казаков! А мы упрямо препарируем лишь тридцать седьмой год. Проклинаем Лаврентия Берия, который, кстати, в Москву попал только в тридцать восьмом.

– Великодержавность – палка о двух концах, – возразил оппонент.

– А вы не объединяйте два этих корня в одно слово, тогда все встанет на свои места. Великой державе всегда необходима опора, а вот дальше спрос с политиков и правителей. Нельзя же, в самом деле, разрушать государство только из страха стать жертвой его бездарного руководства!

Пора было выходить, и, к сожалению, Багрянский не услышал конца интересного разговора. Но фразу о разделении двух корней не поленился тут же записать в органайзер мобильного телефона. Было о чем подумать.

В Новочеркасске, как только поезд тронулся дальше, вокзал немедленно опустел. Улицы тоже выглядели пустыми, и Лев предпочел пройтись пешком, благо храм был хорошим ему ориентиром, в каком направлении двигаться. Где-то рядом раздался резкий металлический скрежет. Багрянский вздрогнул от неожиданности и обернулся. Какая-то женщина в темно-синем халате, легко, как пушинку, приподняла защитные жалюзи, обнажив витрину магазина. «Такая если заденет, не устоишь на ногах», – непонятно к чему подумал Лев.

Мимо, по спуску, шаркая покрышками по булыжнику, проехал автобус. Утренний город начинал оживать. Он поднялся к собору, свернул налево и увидел табличку. Улица Атамана Платова. Напротив торжественно возвышался памятник самому атаману, засиженный голубями.

А вот и этот дом. Багрянский увидел красивое в прошлом двухэтажное здание, сохранившее кое-где следы архитектурного вкуса автора. Верхний деревянный этаж был выкрашен в характерный зеленый цвет. Краска давно покоробилась и облезла во многих местах, свидетельствуя о том, что хозяева достаточно стеснены материально. Хотя лучшего дома на этой улице не было.

Присев на скамейку у памятника, Багрянский решил дождаться хотя бы часов восьми, пока хозяева наверняка встанут. Лев ощутил непонятный холодок в груди. С чего бы это? Ему было невдомек, что за ним еще со вчерашнего дня установлена слежка. Это полковник Нирванов после встречи с гэрэушником немедленно дал команду взять «под колпак» неизвестного ему журналиста в Ростове, куда тот должен был отправиться из Ашхабада. Поэтому, как только ростовские оперативники «зафиксировали» Багрянского выходящим из поезда, Нирванову сразу позвонили: клиент прибыл в Ростов.

К вечеру он с двумя помощниками тоже уже был в Ростове. Рейс, которым прилетел полковник, встречал уполномоченный ФСБ Филимонов. Еще спускаясь по трапу, Нирванов заметил черный «Мерседес», который вызывающе торчал перед носом самолета. Он почему-то подумал, что еще лет пятнадцать назад за такую показуху любого чекиста немедленно бы поперли из органов, однако с удовольствием уселся в просторную машину.

– Багрянский в данный момент отдыхает в гостинице «Дон», – первым долгом доложил Филимонов.

– Один?

– Так точно. Один.

– Странно. Информировали, что с ним будет еще и француз или же бывший наш офицер Мацкевич.

– Нет, журналист был точно один.

– Что он делал, когда приехал? Удалось зафиксировать?

– Ездил в Нахичевань, это у нас такой район. Искал какую-то семью. Волковых или Волосовых, не помню точно. Надо заглянуть в докладную. Мы потом допросили всех, с кем этот Багрянский общался, под протокол. Один из допрашиваемых, запойный пьяница, показал, что направил его в Новочеркасск. Сразу доложу, что тот адрес в Новочеркасске, который вы дали, был взят под наблюдение еще с утра. Но Багрянский туда пока не выезжал. Весь вечер сидит в номере. Даже ужинать не спустился.

– Кстати, как вы насчет ужина?

– Потом. Потом, – нехотя отмахнулся Нирванов, – продолжайте наблюдение, а я буду ждать информацию в номере.

Резкий звонок телефона разбудил его около шести утра. Полковник даже не заметил, как заснул, так и не раздевшись.

– Машина ждет, Глеб Валентинович. Только что Багрянский отправился в неизвестном направлении. Его ведут наши люди, – доложил Филимонов.

– А чего его вести? Как пить дать отправился в Новочеркасск. Выхожу. И за ним.

Нирванов как в воду глядел. Когда они приехали в Новочеркасск и заняли позицию на Соборной площади, Багрянского еще не было. Они видели, как вскоре он появился и поначалу устроился в тени памятника атаману.

Заметив какое-то шевеление занавесок в доме, Багрянский решительно встал и направился к дверям под зеленым резным козырьком.

– Предположим, он раздобудет информацию, которую ему не надо знать. Какие будут команды, товарищ полковник? – спросил Нирванова один из сопровождающих его офицеров управления.

– Когда раздобудет, тогда и будем решать, – уклончиво ответил Глеб Валентинович, на самом деле не имея на сей счет четкой концепции поведения.

В этот момент дверь, перед которой стоял Багрянский, распахнулась. Пожилая женщина вышла на порог и стала вытряхивать скатерть.

– Чего вам, уважаемый? – вежливо спросила она, уставясь на Багрянского. – Если вы опять по поводу агитации за вашу партию, то я пока не готова.

– Простите, что побеспокоил, но я не агитатор, – объяснил Лев. – Я даже точно не знаю, к кому пришел.

– Да вы все равно проходите, не стесняйтесь. Садитесь!

Они вошли в элегантно обставленную гостиную. Мебель была добротной, из настоящего дерева, только лак на ней потускнел от времени. В углу стоял непонятно откуда взявшийся старинный рояль. «Кажется, местом я не ошибся», – подумал Багрянский.

– Что-нибудь случилось? – опять спросила доброжелательная хозяйка.

– Да нет, не волнуйтесь. Меня зовут Лев Владимирович Багрянский. Простите, не знаю вашего имени-отчества?

– Я Ольга Петровна Малеева.

– Очень приятно. Так вот, Ольга Петровна, я историк из Москвы, и меня очень интересует судьба потомков графа Орлова, точнее, семьи Веры Григорьевны Баженовой, урожденной Орловой, а если еще точнее, ее дочери, Натальи Волосовой.

Багрянский выпалил эту тираду почти скороговоркой, сам удивляясь, что представился историком, а не журналистом. Он вспомнил, как в Москве, в доме на Арбате, Тьерри уже представлялся историком, и решил не менять легенду. Вдруг сюда из Москвы уже звонили?

– Понятно. – Лицо женщины разгладилось. – Погодите минутку, чайник как раз закипел. Вы какое варенье любите? Вишневое, абрикосовое, клубничное?

– Ради бога, не беспокойтесь…

– Какое может быть беспокойство! Все у нас свое, домашнее. О семье Орловых можно проговорить целый день. У нее судьба как ненаписанный роман. Только лучше за чаем. Я сейчас…

Ольга Петровна засуетилась и ушла на кухню. Багрянский встал, прошелся по комнате, внимательно рассматривая висящие на стене старые фотографии. Потом подошел к роялю, поднял крышку и нахально попробовал сыграть единственную подвластную ему мелодию. «Домино, домино, нам не надо с тобою печали…»

– Вы что, играете, Лев Владимирович? – радостно спросила женщина, вернувшись с сетчатой подставкой и чайником в руках, и поставила их на белоснежную скатерть. Потом вынула из буфета тонкие фарфоровые чашки с блюдцами, сахарницу и розетки. – Очень люблю музыку, но, увы, этот «Стенвей» давно уже молчит.

– Иногда. Балуюсь, – скромно соврал Багрянский, невольно желая выглядеть как можно интеллигентнее. – Действительно, увы. Музыка сейчас не ко времени!

– Вот и у нас после того, как уехала Аглаюшка, никто на нем не играл.

– Аглая – это, простите, кто? – стараясь не выдать охватившего его волнения, спросил псевдоисторик.

– Да внучка покойницы, Веры Григорьевны. Правда, сама я, упокой ее душу, старую графиню не знала. Все только со слов ее дочки, Наташеньки, и моего племянника, мужа, стало быть, ее. Как только я осталась одна, все они переехали ко мне, в этот самый дом. В Ростове тогда жилось не сладко. Сами понимаете, хрущевская оттепель, хлеба нет, колбасы нет, масла нет… Это у нас-то, на юге! Ой, что говорить, такая тяжкая у нас у всех сложилась судьба. Будто кто проклял! Да разве нас одних… – Ольга Петровна стала разливать по чашкам ароматный чай. – Прошу к столу! Угощайтесь.

– Простите, я что-то запутался. Разве Наталья здесь теперь не живет?

Багрянский заметил, что при этих словах Ольга Петровна несколько изменилась в лице. Добродушие на нем осталось, но само лицо застыло, как мертвая маска.

– Видно, вы меня невнимательно слушали, уважаемый Лев Владимирович. Наташенька тоже скончалась, у нее открылся туберкулез. Говорили, что еще ребенком, в Москве, заработала бедная девочка. А жили мы бок о бок уже с ее дочкой, Аглаюшкой. Она тут, на моих руках, в восемьдесят девятом году родила славного мальчонку… Только и ей не повезло. Бросил Аглаюшку муж, так и не обвенчавшись по-христиански. Вы ж видели, собор у нас под боком, а все недосуг им было. Не в этом счастье – все уверяла меня Аглаюшка. Как в воду глядела, милая моя страдалица, – после неестественной паузы закончила Ольга Петровна.

– Но где же сейчас Аглая? – затаив дыхание, спросил Багрянский, отлично отдавая отчет в том, что приближается к кульминации всех их поисков. – Где ее сын?

– Бог их знает, – неожиданно выдавила из себя Ольга Петровна и, уронив голову на стол, зарыдала в голос.

Багрянский, словно его ударили обухом по голове, удрученно молчал.

Вскоре пожилая женщина нашла в себе силы взять себя в руки, аккуратно вытерла покрасневшие глаза и выжидательно взглянула на гостя.

– Аглая как с цепи сорвалась, когда от нее ушел муж. Она как раз тогда закончила медицинский институт и, не дождавшись распределения, уехала.

– Куда? – не выдержал Багрянский.

– А бог ее знает. Через год, правда, вернулась, забрала сынишку и вновь укатила. Хотела что-то кому-то доказать. Писала потом, что встретила мужчину. Родила еще одного ребенка. И все – как обрезало.

– Так вы не знаете, где сейчас Аглая? – устало спросил Багрянский.

– Не знаю, уважаемый Лев Владимирович. Их какие-то дальние родственники тоже недавно интересовались, где моя девочка. Приходили с управдомом, с подарками… Только что я им могла сказать? Как и вам, врать не стану. Последний раз, люди говорят, кто-то видел Аглаюшку где-то в Приднестровье. Правда иль нет – кто его знает. У нас сейчас в Новочеркасске много отставников селится. Может, кто и…

– У вас случайно не сохранилась фотография Аглаи? – осторожно спросил Багрянский, чувствуя, что хозяйка дома что-то недоговаривает.

– Те родственники тоже спрашивали. Но их старый семейный альбом Аглая забрала с собой.

– Жаль. Однако припозднился я у вас, уважаемая Ольга Петровна, – решив, что пора и честь знать, стал прощаться Багрянский.

Голова соображала ужасно плохо. Половину из того, что нарассказала ему хозяйка, Лев был не уверен, что запомнил. Хорошо, что догадался вовремя включить диктофон.

– Да куда вам торопиться? Только день разыгрывается.

– Надо ехать в Ростов. Потом лететь в Москву. А то бы остался с удовольствием.

– Может, на дорожку еще чайку попьете? Или сыграете что-нибудь на прощание?

Чуть не рассмеявшись вслух, Багрянский замахал руками:

– Какой из меня пианист? Одно бренчание.

– Кстати, о бренчании, – неожиданно деловито сказала хозяйка. – Коли уж играть не хотите, не посмотрели бы, что там у меня в рояле тренькает-бренькает, когда некоторые клавиши нажимают.

Багрянский от неожиданности встал. Ему ко всему еще не хватало поработать настройщиком.

– Посмотрим, – сам себе удивляясь, обнадежил он хозяйку дома. – Так, какие клавиши тревожат ваш слух?

– Вот эти, – с готовностью продемонстрировала Ольга Петровна.

Багрянский прислушался к звукам, а затем решительно открыл крышку рояля. Потом наклонился, шаря по деке рукой, и неожиданно извлек из-под струн довольно приличный винт, такой же старый, как сам рояль.

– Странно! – удивленно произнес он, словно разговаривая сам с собой. – Будто кто-то наскоро его отвинтил и не завернул обратно. Вот струны и дребезжат. Погодите… Ольга Петровна, вы не возражаете, если я попробую отвинтить ножку у рояля? Если найдете в доме отвертку.

– Я не знаю, – растерялась хозяйка. – Это старинная вещь… Не моя…

– Не волнуйтесь. С вашей помощью я верну все на место, и выпавший винт тоже верну на место. Просто у меня возникло некое подозрение… Сейчас посмотрим. У вас есть высокий табурет? Или свободный стул. Я его временно подставлю вместо ножки.

Ольга Петровна исчезла и тут же появилась, неся в руках тяжелый табурет.

Багрянский поднес его к месту, где находилась ножка, и неожиданно обратил внимание на еле заметные четыре вмятины в полу. Похоже, что кто-то уже пытался подставить табурет под рояль. Несколько минут Лев еще присматривался, пока понял, что ножка прикреплена к роялю не так, как обычно, например, на рояле в его собственном доме – толстым болтом с глубокой резьбой в центре. Ножку «Стейнвея» держали четыре больших винта по краям. А пятый, потайной, вворачивался сверху, со стороны деки. Обнаружить его было очень трудно, если б тот не валялся под струнами незавинченный.

Ольга Петровна, ничего не подозревая, по-прежнему стояла рядом. Ей не терпелось, чтобы гость поскорей завершил непонятные манипуляции. Рояль она никогда не воспринимала как свою собственность. Ей всегда казалось, что он стоит в доме, дожидаясь законных хозяев, а она лишь несет ответственность за его сохранность.

Тем временем Лев уже отвернул винты и снял ножку. Он бережно подтащил ее к окну, осторожно провел пальцем по поперечному срезу, потом что-то поддел острием отвертки. Появились еще два искусно замаскированных шурупа. Он отвинтил их, приподнял незаметную крышку, прикрывавшую – это уже ему было совершенно очевидно – довольно глубокий тайник.

Хозяйка дома смотрела на всю эту манипуляцию широко округлившимися глазами. О тайнике в доме она явно не догадывалась.

– Здесь что-то есть! – Багрянский запустил ладонь в ножку. Потом он резко остановился, ничего не предпринимая.

– Уважаемая Ольга Петровна, должен вас проинформировать: ввиду того, что рояль в настоящее время принадлежит вам, распорядиться его содержимым – это исключительно ваше право. Вам то же самое подтвердит любой адвокат. В тайнике, я почти уверен, могут находиться документы, ценности, да мало ли что еще… Вы не станете возражать, если я окажусь свидетелем в этом процессе?

– Помилуй бог! – Женщина замолчала, не в силах больше вымолвить ни слова. Затем кивнула в знак согласия.

Багрянский незамедлительно извлек двумя пальцами свернутые в плотную трубочку бумаги. Под ними оказалась небольшая круглая коробка из-под чая, которая никак не вылезала, пока Багрянский не перевернул ножку и не постучал ею по полу.

Когда он наконец сковырнул крышку, что-то внутри ослепительно засверкало под бьющими в окно солнечными лучами.

Ольге Петровне стало дурно. Она едва держалась на ногах, но не могла отвести взгляд от содержимого коробки. Ей никогда в жизни не приходилось видеть столько драгоценностей.

– Успокойтесь, Ольга Петровна, прошу вас. Признаться, я сам не ожидал обнаружить в рояле такой клад, однако содержимое коробки лично меня интересует как раз меньше всего. Потерпите немного, думаю, бумаги подскажут, кто ее законный владелец. Вы, уважаемая Ольга Петровна, должны быть в курсе, поскольку дело непосредственно связано с близкими вам людьми.

Багрянский посмотрел на часы. Было уже заполдень. Время пролетело совершенно незаметно. Следует поторапливаться. Он стал перебирать документы. Среди них попадались интереснейшие, которые пестрили давно забытой буквой «ять», были и бумаги, составленные на гербовой бумаге и скрепленные сургучной печатью. Кто-то аккуратно и усердно пытался сохранить и передать потомкам историю семьи Орловых. Дальше следовали всевозможные справки и циркуляры, бесцеремонно переместившие время в раннюю советскую эпоху.

Встречались и сравнительно новые документы, в том числе письма. Они носили сугубо личный характер, и Багрянский не стал в них вчитываться, только просмотрел. Но одно, адресованное Аглае Волосовой, заинтересовало Льва. Оно выделялось весьма необычным почерком – резким и прямым. Подписано оно было ничего не говорящим именем – Володя.

Со страниц веяло любовью и тоской. Это была исповедь ранимого, измученного обстоятельствами человека, глубоко несчастного в своем беспросветном одиночестве, безумно влюбленного в Аглаю. Судя по письму, эти люди по-настоящему любили друг друга, по некоторым деталям можно было предположить, что у них была семья, дети. По крайней мере, чаще всего упоминался одна тысяча девятьсот девяносто второй год, который якобы перевернул жизнь обоих. Можно было додумать, что именно в том году судьба подарила обоим огромное счастье, – наскоро предположил Багрянский. На серьезный анализ этого и других писем у Багрянского времени просто не было.

Багрянский оторвался от бумаг и увидел заплаканное лицо Ольги Петровны, которая не смогла во второй раз за утро сдержать нахлынувшие эмоции.

– Спасибо вам, – тихо промолвила женщина, продолжая всхлипывать. – Что мне теперь делать? Я боюсь оставлять все это у себя.

– А вы не бойтесь, – стал успокаивать ее Багрянский. – Если вы доверите бумаги мне, я буду очень благодарен.

– Пожалуйста, берите. Лично я не против. А больше и спрашивать некого.

– Премного благодарен, – мгновенно отреагировал Багрянский, незаметно сунув между бумаг небольшую фотографию, обрезанную по краям каким-то замысловатым узором, и еще кусочек клеенки на ленточке.

– Что касается ценностей, – продолжил он, – то я бы предложил отправить их на прежнее место. И потом спокойно подумать, что вам с ними делать. Лично я обещаю, что в Москве посоветуюсь с юристами, местных специалистов привлекать пока поостережемся. А когда все успокоится, мы вернемся к теме ценностей. Пока же незамедлительно произведите в доме уборку. Чтобы никакой стружки, соринки. Обязательно тщательно, снаружи и внутри, протрите рояль. Табурет вообще лучше забросить куда-нибудь подальше или подарить соседям. И расслабьтесь, все будет хорошо!

– Я уже взяла себя в руки, не волнуйтесь, – заверила Ольга Петровна. – И вообще не собираюсь никого пускать в дом. Просто вот еще письмо, взгляните. Я боялась его вам показывать, не хотела втравлять детей. Потому что… Вам обязательно надо его прочитать, теперь я это понимаю.

Багрянский вытащил из конверта небольшой листок бумаги. Аглая писала, что оказалась на распутье, просила за все прощения и сообщала, что она на войне, и поэтому вынуждена была оставить сына в детском доме в Пролетарске.

– Аглая сдала ребенка в приют? – с непонятно откуда взявшимся смутным предчувствием, удивленно переспросил Багрянский. И тут же немедленно прогнал неожиданно посетившую его мысль. Мало ли что сейчас ему почудится?! Голова шла кругом от всего. – В Пролетарске? – на всякий случай уточнил он.

– Выходит, так. Аглая написала это почти сразу после того, как увезла сыночка. А так ли или не так, кто знает. Я ж говорила, что она сильно изменилась.

– А вы позже случайно не искали ее сына в Пролетарске?

– Конечно, искала. Но не нашла, потому что оттуда многих детей из-за близости Чечни позже пораскидали по другим приютам. Вот так…

– А девочка? Вы что-то упомянули и о дочке Аглаи? – настороженно спросил Лев.

– Извините, но ни о какой дочке я говорить не могла. Я сказала, что слышала от других, будто у Аглаюшки родился еще один ребенок. Мальчик ли, девочка – не знаю. Да и какая разница, когда те же мололи, что ребенок, не прожив и года, умер от дифтерита. Даже на ножки не успел встать… Правда, неправда – понятия не имею.

Ошеломленный всем этим потоком информации, Багрянский пытался осмыслить ее. Жизнь выписывала такие необъяснимые виражи, что даже в самом закрученном романе не придумаешь! Лев попрощался, искренне поцеловав руку пожилой хозяйке дома, и вышел на улицу. Солнце слепило глаза, и он никак не мог сориентироваться, куда двигаться. Постояв в растерянности, он вяло побрел к храму.

– Видите, еле ноги переставляет. Будто его долгодолго били, – провожая Багрянского взглядом, заметил Нирванов, обращаясь к оперативникам. – Я эту публику знаю. Если бы хоть что-то разведал, сейчас бы прыгал до потолка. А так, судя по всему, шиш ему с маслом. Значит, так. Если он на вокзал, в аэропорт, надо точно понять, куда он взял билет. Если в Тирасполь, скатертью дорога. Там уж точно ему ловить нечего. А я со своими ребятами пока наведаюсь к старухе. Посмотрим, что она покажет под протокол официального допроса.

Багрянский между тем поймал на соборной площади такси, хотя сам еще точно не знал, куда ему ехать.

Глава 18

Допрос

– Стоять! Лицом к стене!

На этот раз конвоир не издевался, не старался при малейшем поводе ткнуть в спину, злорадно пользуясь своей сиюминутной властью над человеком, утратившим возможность отстаивать собственное достоинство. Даже команды он произносил с холодным равнодушием, что свидетельствовало – он по привычке выполняет свою работу. Дима никогда раньше не встречал его ни в городе, ни в изоляторе, куда его почти три месяца назад упекли.

Клацнул замок.

– Вперед! – тем же равнодушно-лающим голосом скомандовал конвоир и слегка подтолкнул его в камеру. – Предупреждаю: тебя сегодня доставят в суд.

Дверь за спиной со скрежетом захлопнулась, и Дима опять остался один среди мрачных голых стен. Нет, определенно что-то было не так. Уже несколько дней его волновал лишь один вопрос: почему не везут в суд? Ему явно давали передышку, но Диму, который уже не ждал ничего хорошего ни от жизни, ни тем более от процесса, это пугало не меньше побоев. Он подошел к нарам, улегся и настороженно прислушался. Кругом царила безнадежная тишина, таящая неизвестность. Надо лишь дождаться суда, и тогда он вновь попытается объяснить судье, что у него и в мыслях не было ничего плохого в отношении Насти, его любимой, которую он собирался оберегать и защищать всю свою жизнь. Но если его вновь не поймут и не услышат, он сделает над собой то, на что решился окончательно и бесповоротно.

Дима вскочил с нар и нервно заходил по камере. Как действовать дальше? Невозможно что-то узнать или понять, если ты лишен элементарных прав и наглухо заперт в сырых стенах изолятора, где с тобой могут делать все что угодно.

Хотелось выть, но не от душевной боли, а от охватившего отчаяния.

А вдруг Добровольский не блефовал и Настя действительно его родная сестра? Может, опекун искренне старался предотвратить непоправимое? Дима на мгновение застыл посреди камеры. Да нет, этого не может быть! Это же полный абсурд! Будь Настя его сестрой, он бы моментально уловил, что она тоже другая, такая, как он. Внутренний голос ему бы подсказал. Но он, как все вокруг, только лучше и чище них. Конечно, судьба у Насти не менее загадочная и сложная, чем у него, однако в ней живут иные начала…

Из полумрака камеры неожиданно выплыло беспомощное личико крохотной Оксаны, трогательное и беззащитное. Сердце защемило от нежности и тоски. Дима только сейчас поймал себя на мысли о том, как мало он думал о дочери. Он где-то читал, что молодые отцы вообще не воспринимают новорожденных, другое дело, когда те подрастают. Если его отправят в тюрьму, когда еще ему будет суждено увидеть Оксанку? А если их вообще лишат родительских прав? При этой мысли спазмы перехватили горло.

Прокурор пытается любой ценой добиться этого, доказать, что Оксанка незаконнорожденная. Он же ни на минуту не допускает мысли, что у мужчины должны быть наследники, сын и дочь, которые продолжат его род, понесут дальше его имя. Впрочем, может, прокурор прав. Какие еще наследники, даже смешно говорить. Что они унаследуют? Его несчастную детдомовскую судьбу? Его фамилию? Так ему еще в детдоме объяснили, что такой фамилии у нормальных людей не бывает. Тогда и вправду зачем плодить таких же сирот, жалких голодранцев, как он сам?

Семья, дети… Раньше он об этом и не задумывался всерьез, его переполняла любовь к Насте, и только. Но вот появилась Оксанка, и словно весь свет ополчился против них. По-че-му?!! – хотел крикнуть он во весь голос. Если бы он крикнул на весь белый свет, его, возможно, и услышали. Но кто услышит крик в камере? Охраняющий его «покой» сержант?

Димка неосознанно стал припоминать, как держался с ними их добровольный опекун. Вряд ли в его отношении обнаруживались проблески теплоты, или очень уж глубоко они были запрятаны. Владимир Андреевич строго выполнял взятые обязательства: кормил их, одевал, обувал, следил за успеваемостью. Но сейчас, размышляя над этим, Дима пытался в очередной раз понять, что вынудило Добровольского взвалить на себя лишние заботы. Тем более что они не доставляли ему радости. Как он был замкнут и одинок, таким и остался. Абсолютно несчастливый человек. Пожалуй, лишь когда запирался в своей комнате… Димку словно осенило: Шкатулка в кабинете Добровольского! Как он раньше о ней не подумал?! Владимир Андреевич так тщательно оберегал ее от них, старался не показать, что она очень много для него значит. Так, может быть, именно в ней разгадка? Наверное, там старые письма, бумаги, в которых вся его прошлая таинственная жизнь, о которой никто ничего не знает. Хотя как можно упрятать всю жизнь в шкатулку, даже если всё про нее писано-переписано?! Странные люди взрослые. Но если это даже так и в шкатулке вся его жизнь, зачем ее от себя же запирать и прятать? А что, если в ней спрятана тайна его, Димкиной, или Настиной жизни? Тогда понятно, от кого опекун прячет эту тайну.

Черт!.. Стоило ему раньше пошевелить мозгами, и удалось бы все расставить по местам! Добровольский постоянно куда-то уезжал, подолгу отсутствовал, он бы ничего даже не заподозрил. Хотя если бы Димка нашел что-нибудь интересное, он не стал скрывать, а спросил опекуна в лоб. Но тогда какие секреты могли лезть ему в голову? Тогда у него была совсем другая жизнь и другие мысли. Недаром говорят, что задним умом все сильны.

Железный засов оглушительно загремел.

– Сироткин, на выход! – зычным голосом подал команду охранник. – Приведи себя в порядок. Поедешь в суд.

Мысли о тайнах отставного офицера Добровольского мгновенно покинули Димку, который в последний момент понял, что лично ему их не разгадать, если только они сами рано или поздно не пожелают вырваться на свет. А значит, лучше себя не мучить, все обрезать, оборвать, забыть, а действовать по своему плану, который сложился в его голове.

В зале суда, куда его вновь доставили, практически ничего не изменилось.

Эта мымра в мантии холодно бросила на него непонятный взгляд, который Димка расценил как брезгливое отвращение. Раньше, в какие-то мгновения, ему казалось, что она смотрит на него с плохо скрытой завистью, хотя было совершенно непонятно, чему завидовать. Сейчас же ему вдруг почудилось, как она хищно затаскивает его к себе в постель, помятая, жалкая, вся обвисшая, страстно прижимает его к себе, стараясь впитать всю его нерастраченную энергию, чтобы разгладить морщины, возродить блеск своих потускневших холодных глаз. От ужаса привидевшегося его чуть не стошнило, и он спешно отвел взгляд.

Надо же такому привидеться? Совсем он свихнулся в этой камере. И это ее он по своему замыслу должен сейчас умолять, просить, заверять, чтобы им с Настей поверили, поняли и оставили в покое?! Разве такая поймет? Последняя мысль могла, без преувеличения, относиться ко всем, кто пожирал его глазами с агрессивным любопытством, смешанным с презрением и злобой. Несколько раз он взглянул на Добровольского, пытаясь найти в нем хоть какую-то опору, но тот сидел с непроницаемым лицом, чужой и неприступный. Смотреть на Настю он не мог, сердце не выдерживало и сжималось от жалости и тоски.

После коротких процедурных вопросов, один из которых сводился к тому, почему медлит с ответом судмедэкспертиза Насти Уфимцевой, судья Зуева демонстративно повернулась к адвокатам подсудимого:

– Теперь защита может приступить к повторному допросу свидетеля Добровольского. Как я вам и обещала, Борис Фиратович. Если у вас, конечно, не изменились планы на этот счет.

– Не только не изменились, а, если можно так выразиться, даже усугубились, ваша честь.

Он пристально окинул взглядом каждого из присяжных. Все же досадно, что не явился Духон, ему надо бы видеть это зрелище…

На самом деле Духон был в зале, точнее, в кинобудке над залом, куда его в очередной раз тайком привел киномеханик. Такое «зрелище» он не мог позволить себе пропустить. Просто решил особо не светиться, дабы адвокат не играл перед ним спектакль, а как можно плотнее занялся Добровольским. Сегодня действительно могло многое решиться.

Защитник широким жестом пригласил Добровольского на свидетельское место.

Опекун выглядел холодным и невозмутимым. Все дни, пока шел процесс, он сидел в первых рядах, словно каменное изваяние. Во всем его облике сквозила абсолютная уверенность, что никто из сидящих за его спиной, да и вообще никто из этого паршивого городка не найдет в себе мужества и силы посмотреть ему прямо в глаза и высказать то, что о нем думает. Даже эта дамочка-судья и поблескивающий лысиной прокурор старались максимально обойти стороной всё, что хоть как-то затрагивало его личность и биографию. Только молодая дурочка адвокатша, каким-то образом раскопавшая, что он был женат, заявила об этом вслух! Идиотка! Сработала на руку лишь местным сплетницам – те тут же засуетились, распустили языки. Не беда. Он по-прежнему оставался для всех загадкой. Для всех. Но только не для себя. И пожалуй, не для этого молодящегося московского защитника, который, судя по поведению, что-то знает. Иначе зачем потребовался его повторный допрос?

Добровольский внешне не выказывал эмоций, однако невозмутимость давалась ему отнюдь не так просто и легко, как могло показаться со стороны. Мерзкий процесс! Он еще много лет назад махнул на себя рукой и втиснул потаенные чувства, которые называют угрызениями совести, в плотный кокон с толстыми стенками. Однако с возрастом глухие защитные стенки стали утрачивать прочность, прошлая жизнь давила все сильнее и сильнее, напоминая о старых грехах.

Дети… Дима и Настя… Пожалуй, с ними связана его главная ошибка. Напрасно он согласился и ввязался во всю эту историю. Он никогда не предполагал, что так сильно к ним привяжется и где-то в глубине души затеплится давно погасший уголёк нежности и любви. В какой-то роковой момент он вдруг осознал, что не только два этих несчастных, с детства лишенные родительской заботы и ласки существа, но и он сам обрел давно забытое чувство дома и семьи. Его огрубевшая душа постепенно оттаивала под их доверчивыми взглядами, и тогда ему искренне хотелось о них заботиться. Иногда он даже ловил себя на мысли, что как отец гордится ими. А ведь поначалу, когда его втравили в эту авантюру, он был убежден, что ему вполне достанет черствости и цинизма. Он отнюдь не считал эти качества недостатками, скорее, достоинствами, крайне необходимыми человеку в его положении. Оказывается, не рассчитал, переоценил себя. Во всяком случае, по отношению к Диме и Насте внешняя невозмутимость и сухость с каждым разом требовали от него все больших внутренних усилий. Как-то даже он едва сдержался, чтобы не покаяться и не рассказать им правду. Остановило лишь то, что он и сам до конца не знал правды и своими откровениями мог лишь навлечь на них беду.

– Свидетель Добровольский, вы готовы к ответу? – словно гром с ясного неба, вернул его из воспоминаний в зал суда голос Бахтина.

«Почему такая странная постановка вопроса? К ответу, а не к ответам, например. Что он хочет этим сказать? Неужели именно к ответу?!» – пронеслось в голове отставника.

– Возражаю, ваша честь, – пришел ему на помощь прокурор Гришайло. – Защита, видимо, забыла, что перед ней свидетель, а не подсудимый. Что значит – «к ответу»?

– Поддерживаю, – немедленно отреагировала Зуева. – Прошу защиту изменить формулировку вопроса.

– Прошу прощения за невинную оговорку. Конечно, я интересовался готовностью свидетеля к ответам на мои вопросы, – быстро согласился Бахтин, отлично сознавая, что цель его достигнута. Добровольский все прекрасно понял. Знал бы, что ничего конкретного на него у адвоката нет… Бахтин порылся в документах и, обращаясь больше к присяжным, чем к Добровольскому, сказал: – Позволю себе процитировать некоторые документы данного процесса, прежде чем перейти, собственно, к допросу свидетеля: «Передайте, пожалуйста, заключение судебному приставу, мне хотелось бы с ним ознакомиться, – это я цитирую вас, ваша честь. – Так… наличие необходимой жилой площади… санитарные нормы…» Вас тогда некорректно перебила моя коллега, Екатерина Черняк. Цитирую ее: «Для оформления опекунства не обязательно было забирать Уфимцеву из детдома. Есть ли в материалах дела объяснение органов опеки по факту направления ребенка, к тому же девочки, на новое место жительства к одинокому мужчине? Поясню, чем вызван вопрос. Владимир Андреевич указал в ходе следствия, что давно развелся и что, строго говоря, у него не было не только никакого опыта воспитания детей, но и, в общем-то, он никогда не имел полноценной семьи. Было ли должным образом учтено данное обстоятельство?» Цитирую прокурора: «Гражданин Добровольский представил безупречную характеристику с последнего места работы. Она тоже приложена к делу. Я могу передать». «Не надо, – сказали вы, ваша честь. – Суд не сомневается в безупречности характеристики. Я поддерживаю вопрос защитника. Известно ли обвинению, чем Добровольский сам мотивировал свое решение?» «Ну, чем-чем? – это я снова цитирую товарища прокурора. – Естественным желанием скрасить одиночество, создать наконец семью». «Другие всю жизнь тратят, чтобы получить опекунство, а тут…» – эта реплика моей помощницы тоже зафиксирована в материалах данного процесса. Она вроде бы не требовала ответа. И вы, коллега, напрасно не развили тему. – Бахтин мимоходом пожурил Екатерину Черняк. – Жалко, что тогда меня еще не было в процессе. Однако именно эта реплика, когда я ее случайно отыскал в дни вынужденного простоя, изменила весь мой дальнейший подход к делу, – возвысил голос Бахтин.

Судья и прокурор непонимающе переглянулись. Мол, вы понимаете, в чем дело? Наконец Зуева нашла в себе силы спросить:

– У защиты появились новые факты?

– Именно так, ваша честь, – мгновенно отреагировал Бахтин. – У меня теперь есть основание сомневаться в безупречности морального облика господина Добровольского.

– Это голословное обвинение! – вскочил Гришайло. – Хотя почему я вообще должен оспаривать чей-то бред? Добровольский всего лишь свидетель по делу, его нет необходимости от кого-то и от чего-то защищать.

В отличие от гособвинителя судья Зуева явно насторожилась. Она отлично помнила тот день, когда возникла коллизия, которую только что озвучил адвокат. Она и тогда понимала, куда клонит Бахтин.

– Суд слушает вас, Борис Фиратович.

– Это я хотел бы послушать свидетеля Добровольского, каким образом и за какие такие заслуги ему удалось дважды получить столь трудно добываемое в нашей стране право опекунства?

– Отвечайте, пожалуйста, суду, свидетель, – доброжелательно попросила Зуева. Она почему-то уже заранее жалела бывшего офицера.

– Одиночество – не самая лучшая штука, – неопределенно ответил Добровольский. – Поэтому и подал заявление в органы опеки с просьбой о возможности сначала усыновления ребенка, а потом и удочерения.

– И вашу просьбу сразу удовлетворили? – язвительно спросил защитник.

Бахтину во что бы то ни стало необходимо было деморализовать свидетеля, дать ему понять, что защита располагает некими фактами, которые, впрочем, сам опекун отлично знает.

– Потребовали документы, как положено в таких случаях. Изучили. Разрешили.

– Допустим. Но что за странность – искать себе детей в Уфе, в Ставрополе? Можно подумать, что в Москве или в Подмосковье нельзя было подыскать детишек…

За этим на первый взгляд странным разговором настороженно следили все присяжные. У них сразу напрочь пропало сонливое настроение. Гришайло незаметно покусывал ногти, что для тех, кто его знал, говорило о растерянности прокурора. Только, пожалуй, Духон в аппаратной киномеханика безмятежно следил за виртуозными действиями защиты.

Добровольский медленно поднял голову и с тревогой посмотрел на сцену, где сидел непонятно почему чужой, настороженный Димка. Его Димка. Потом перевел взгляд на Настю, словно вмурованную в кресло, и умоляюще заглядывающую ему в глаза.

Ни он, ни конечно же дети еще недавно не предполагали, как может все обернуться. Даже не допусти он рождения их ребенка, отыскался бы другой повод. До всего при определенном желании можно докопаться. Ведь когда он спрятал Диму с Настей в заброшенной деревне, и то их мигом нашли. Разве от них скроешься?! Только кого тут винить? Сам кругом виноват. А этот адвокат молодец, видно, все же потянул за нужную ниточку. Добровольский против собственной воли уважительно взглянул на Бахтина. Когда тот добился, чтобы заседание суда стали откладывать одно за другим, Добровольский истолковал это по-своему. У него даже отлегло на душе, затеплилась надежда. Он-то надеялся, что неизвестно откуда взявшаяся столичная «звезда» спасет мальчишку, используя очевидные прорехи в деле. Но, оказывается, Бахтин пытался зайти с другого боку. На самом деле он все это время «копал» под него и только под него. Неужели докопался? Добровольский понял, что адвокат угадал его мысли. Отвечая взглядом на взгляд, Бахтин мысленно говорил ему, подсказывал, умолял, чтобы опекун не таился, отказался наконец от тяжеленной ноши, которую сам же на себя и взвалил. И тем самым спас детей. Не с помощью адвоката, не с помощью экспертов, не с помощью судьи или присяжных, а исключительно сам!

– Вы слышали мой вопрос? – с напором повторил Бахтин. – Прошу ответить.

– Были обстоятельства личного порядка. И вообще что объяснять? Так получилось.

– Это не ответ, – настаивал Бахтин.

Но свидетелю на помощь уже спешили судья и прокурор.

– Свидетель не обязан выкладывать личные мотивы. Это, извините, тонкая материя.

– Суд не настаивает на ответе свидетеля по данному вопросу, – решительно произнесла Зуева, хотя чувствовала, что именно в этом ответе мог бы крыться ключик к разгадке всего процесса.

Бахтин не стал спорить, так как прекрасно понимал: они правы. Хорошо, пусть будет так. Но тогда уж, извините, товарищ отставной подполковник. У вас был шанс, но вы отказались от него. Защита хотела, чтобы вы по крайней мере в глазах своих подопечных выглядели прилично. Теперь же у защиты не остается ничего другого, как атаковать без экивоков на обстоятельства.

Добровольский, как показалось адвокату, словно ушел в себя.

– Вы хорошо себя чувствуете, свидетель? – встревоженно и одновременно сочувственно спросила судья. – Может, вам принести воды? – Ей тоже показалось, что свидетель ее не слышит.

Добровольский мыслями был уже далеко, в своем доме на окраине Валдая. Он вновь и вновь «перечитывал» письмо, которое мысленно извлек из шкатулки с секретом.

«…Моя вина лишь в том, что я полюбила тебя, полюбила страстно, отдавшись чувству без остатка, совсем потеряв волю и разум. Что бы ты ни подумал обо мне, моя любовь была и остается искренней и незапятнанной. Сейчас мне хочется раскаяться, убедить себя в том, что наша любовь, как и наш разрыв, были лишь сиюминутными порывами, продиктованными обстоятельствами. Но ты должен знать, что теперь я понимаю и кричу тебе: это не так! Не так!

Мои воспитатели твердили, что всегда, каждым прожитым днем я должна доказывать, что действительно патриотка России и служу ей как могу. Мои дед и бабушка, моя мама так прожили свои жизни и требовали от меня такого же подвижничества. Так они воспитали меня, и также я должна была бы воспитать своих детей.

Ты должен помнить, я тебе рассказывала, что женщины в нашей семье, если им позволяли силы и здоровье, всегда шли за солдатами. Медсестрами, санитарками…

Когда мы с тобой встретились в госпитале, ты увидел меня впервые в белом халате. Этого требовал, прости за высокопарность, мой гражданский долг. Ты не знал, кто я, а я не знала, кто ты. Тем не менее само провидение свело нас, и не только свело, но толкнуло нас в объятия друг друга.

Какая же я была дура, что не смогла сказать тебе о моих детях. Без тени сомнения, поведала о своем графском происхождении, но побоялась сказать о малышах. Теперь вот, признаюсь, потому что обстоятельствами прижата к стене. Каждый день, когда я ухожу на передовую, я думаю о них. Что с ними станется, случись со мной непоправимое.

…Не знаю, что меня ждет. Не знаю, что будет со мной, когда тебе доставят это письмо. Если его сумеют доставить вообще. Но умом понимаю, мне надо закончить его как можно быстрее. Я достаточно настрадалась за весь свой род и молю об одном: детям моим ничто не должно больше мешать жить счастливо.

В моих глазах ты остался мужественным и сильным, умоляю – сумей их защитить. Больше мне просить об этом некого. И я молю тебя об этом!

…умоляю только об одном – позаботься о детях!»

Она верила, что он мужественный и сильный. А он оказался тряпкой. Можно успокаивать себя, что это произошло не по его вине. Что его бесцеремонно обвели вокруг пальца и использовали почти что втемную. Но кому теперь нужны эти объяснения?! Ничего изменить нельзя. Менять надо было гораздо раньше. Гришка Пряхин, конечно, мерзавец, каких надо еще поискать. Но и он себе не хозяин. Он тоже раб чьих-то обстоятельств. Если б они не столкнулись тогда в Тирасполе! Добровольский прекрасно понимал, что вновь ищет спасительную лазейку, пытаясь найти себе оправдание. Не могли не столкнуться. Иначе зачем тогда надо было посылать его в эту дурацкую командировку? Неужели Бахтин знает и об этом? Тогда ему точно конец. Он не выдержит позора перед детьми. Хотя он и так уже наломал столько дров, что теперь не отмыться в их невинных и чистых глазах.

Добровольский невольно смахнул навернувшуюся слезу. Это увидели все, кто в этот момент был на сцене. Остальные наверняка догадались по его жесту.

Судья Зуева внимательно посмотрела на Бахтина и по его ответному взгляду поняла, что надо сделать.

– Объявляется перерыв до пятнадцати часов. После чего суд продолжит допрос свидетеля.

Духон пулей выскочил из душегубки киномеханика и легко сбежал вниз по лестнице на свежий воздух. По площади навстречу ему, сияя в пол-лица глазами и едва сдерживая эмоции, спешил Мацкевич.

– Ну, как наш триумфатор? Ювелир!

– Это вы о Бахтине? Так он сейчас прилетит. Ни на йоту не сомневаюсь в этом. Надо же сорвать свою порцию аплодисментов у почти что родственников. Скажите, Леонид Сергеевич, а вам не стало жаль нашего отставника? – Неожиданно для аналитика Духон перевел разговор совершенно в иную плоскость.

– Не понял… – искренне изумился Мацкевич. – Конечно, с точки зрения человеческих слабостей Добровольского можно было бы и пожалеть. Запутался человек, растерялся, не учел. Но если все же не забывать про его криминальную торговлю оружием, то знаете ли…

– Это пока всего лишь наши предположения. И тем не менее мне его жаль. Слаб человек, – философски заметил Духон. – А вот, глядите, и господин Бахтин собственной персоной. Можно сказать, герой дня.

Пока троица пожимала друг другу руки, хлопала по плечам и по спине, выражая тем самым нехитрые эмоции, в нагрудном кармане Духона зазвонил мобильный телефон.

– Старина?! Это ты? Как я рад слышать твой голос. – На мгновение оторвавшись от трубки, Духон повернулся к Бахтину и Мацкевичу. – Это Багрянский. Извините, – и уже в трубку спросил: – Ты прилетел?

– Нет, час назад вернулся из Новочеркасска в Ростов, – ответил Багрянский. – Завтра днем собираюсь в Москву. Надо, чтобы Мацкевич меня встретил. Он где?

– Да вот, рядом. А зачем тебе так срочно понадобился Леонид Сергеевич?

– Понимаешь, Саша, тут такое дело… Словом, Тьерри пусть радуется. Похоже, отыскались следы наследничков его друга. Теперь он уж точно может быть спокоен – настоящие графские потомки, а если точнее, праправнуки его сестры Веры Григорьевны, внуки ее дочери – Натальи, дети ее внучки – Аглаи. Вот такая семейная цепочка.

– Где? – возбужденно спросил Духон, в мгновение ока превратившись во владельца сыскного агентства.

– Нашлись их следы, последний раз вроде бы в Приднестровье.

– Приднестровье… Приднестровье, – задумчиво повторил Александр. – Что-то совсем недавно с ним было связано? Стоп! Вспомнил. Это связано с Добровольским, его грешками в начале девяностых. С продажей оружия, если точно.

– Да ну? Как интересно, – тоже, как видно, размышляя о чем-то, пробормотал его друг, а затем неожиданно спросил: – Саша, ты стоишь или сидишь?

– Стою, а что, надо сесть?

– Ты бы нашел городской аппарат, а я бы тебе перезвонил. А то разоримся на межгороде.

– На счет моего разорения прошу не волноваться. Так что выкладывай, тем более что сейчас присяду. – Не прерывая разговора, Духон двинулся к берегу озера, где находилась детская площадка и стояли скамейки.

– Не сочти сразу за бред, а то я тебе сейчас такое скажу, что и вправду может показаться бредом. Тут было время подумать, но нет Мацкевича, чтобы проанализировать всё более глубоко.

– Не тяни, а то ходишь вокруг да около.

– Тогда, слушай. Наследники графа Орлова и Дима с Настей – похоже, одни и те же персонажи наших двух сказок, – выпалил Багрянский и замер в ожидании, какую реакцию сейчас получит.

Однако Александр молчал.

– Понимаешь, года совпадают, родились где-то в девяностом – девяносто втором. Это во-первых. Дальше – больше. Их мать, Аглая Волосова, в письме родственникам написала, что, уходя на войну, была вынуждена отдать сына в приют или детдом. Не знаю, как правильно называется. И даже сказала куда. В каком-то Пролетарске. Я посмотрел по карте, знаешь это где? Почти что в Ставропольском крае. Стыкуешь в голове?

– Погоди. Кажется, опекун забирал Димку откуда-то оттуда.

– Точно. Это и есть «во-вторых».

– Тогда там должны сохраниться концы, – логично предположил Духон.

– Их родственница, Ольга Петровна из Новочеркасска, говорит, что искала. Но увы, мальчика с такой фамилией вообще не нашла. Ей объяснили, что из-за опасности провокаций чеченских боевиков всех детей рассовали по другим детдомам. Отсюда, возможно, появился Ставрополь. Но и это еще не всё. Та же родственница упоминала еще об одном ребенке Аглаи, который вроде бы умер. А если не умер? А если это была девочка?

– Багрянский, ты что, сочиняешь сюжет для будущей книги? Или всерьез во все эти «если бы да кабы» веришь?

– Не то чтобы очень. Но почему не рассмотреть такую версию? – не совсем уверенно произнес бывший журналист. – Знаешь, трудно все-таки в чем-то убеждать по телефону. У тебя ведь есть интуиция?

– Есть! – явно не сомневаясь в собственной интуиции, быстро ответил Духон.

– Вот и у меня есть. Пока вы там с Мацкевичем, вот и обсудите мою интуицию, обругайте, можете даже осмеять. Например, что в Димке угадывается порода, которую ни детдом, ни Валдай не истребили. Это я насчет того, если он действительно графский потомок. И если все-таки второй ребенок Аглаи выжил и это была девочка, то все сходится: Димка и Настя и есть наследники. Тогда становится понятной вся заваруха вокруг них. И в первую очередь – этот судебный фарс.

– Все понял, старик, – несколько заторможенно сказал Александр. Похоже, он уже включил свой мыслительный аппарат в нужном направлении. – А зачем тебе тогда в Москве Мацкевич, если мы здесь можем все обсудить?

– Значит, есть зачем, – парировал Багрянский. – К своему стыду, я спер в Новочеркасске любопытную фотографию двух детишек и такую штуку, которую новорожденному привязывают к руке или ноге.

– Как клеенка? – уточнил Духон.

– То-то и оно, клочок клеенки, на котором почти все стерлось, глазами не прочитать. И на фото тоже не все понятно. По виду младшенького не разобрать – мальчик это или девочка. И надписей никаких.

– Ты что, не спросил у той родственницы, как звали детей?

Багрянский молчал. Он уже давно понял свою ошибку, что элементарно забыл спросить у Ольги Петровны, как звали хотя бы сынишку Аглаи. Про младшего ребенка и спрашивать было бесполезно, так как она сама толком не знала, кто родился вторым у Аглаюшки – сын или дочь.

– Забыл, – наконец признался Лев. – Собственно, поэтому мне и нужен Мацкевич, чтобы фото сразу отправить в лабораторию. К тому же на обороте вроде что-то было написано.

– Ясно. Будет тебе Мацкевич. Как получите результат, сразу прямиком пожалуйте сюда, в валдайские пенаты. А мы будем пока, как ты выразился, «обсуждать интуицию»…

Этот разговор с Валдаем дословно записали ростовские «связисты в погонах». Через час распечатка была доставлена полковнику Нирванову.

«Ну вот, он и выбрал себе судьбу», – недобро подумал Глеб Валентинович о человеке, которого видел в жизни лишь мельком, когда тот входил и выходил из дома на улице имени Атамана Платова в Новочеркасске.

Возвратившись к Дому культуры, где вот-вот после перерыва должно было продолжиться заседание суда, Духон нашел адвоката и аналитика на том же месте, в тени раскидистой березы. Он постарался почти дословно пересказать им то, о чем поведал ему Багрянский.

– Значит, они родные брат и сестра?! – воскликнул Бахтин. – Что и говорить, «достойная» история для известной русской фамилии. А вместе с ней – к черту всю нашу экспертизу. Все построения защиты коту под хвост! Надо же такому случиться?! Кто мог предположить, что в этом заштатном городке повторяется античная трагедия? – с грустью, смешанной с профессиональной обидой, констатировал он.

– Да бросьте, Борис Фиратович, пороть горячку. В рассуждениях нашего друга Багрянского все настолько зыбко. Подождем экспертизы, а там видно будет. Просто, пока есть время, надо обкатать тему. Что и как может обернуться.

Духон говорил не очень уверенно, что было ему совсем не свойственно. Если бы кто-то из хорошо знающих его людей внимательно посмотрел в этот момент на Александра, то наверняка бы заметил почти «бумажную» бледность в его лице.

«Ужасное открытие! Кто и как им это скажет? – размышлял в этот момент Духон о детях, по инерции успокаивая защитника. – Видите ли, ломаются его схемы?! Да и бог с ними, с этими схемами. А что ломаются детские судьбы – это для всех как бы не в счет?!»

– Если всему верить, то проясняется многое, – задумчиво, как бы говоря самому себе, произнес Мацкевич. – По крайней мере, открываются глаза, какие подспудные пружины движут этим судебным процессом…

– Я же вам русским языком объяснил, господин адвокат, там вообще неясно – брат у новочеркасского Димки или сестричка, – не особо вслушиваясь в слова аналитика, Духон продолжил все еще доказывать Бахтину.

Тот между тем невозмутимо продолжал, как на хирургическом столе, препарировать информацию от Багрянского.

– Допустим, это все же девочка. Если Лев Владимирович называл девяностый и девяносто второй годы, то получается разница между ними два года. А у Димки с Настей – больше. С чего бы это? Еще более странно складывается, если допустить, что Настя родилась в девяносто первом. Стало быть, ей сейчас уже пятнадцать. Так, так… Это ж меняет ход дела. Но уже в нашу пользу. Правда, в детдоме могли ошибиться и неправильно записать год рождения ребенка, но так или иначе с юридической точки зрения это неплохая зацепка. Правильно я рассуждаю, Леонид Сергеевич?

– Правильно, – быстро согласился Мацкевич. – Наверняка ошибки бывают. По-моему, за вами, Борис Фиратович, бежит секретарь суда. Уже, между прочим, четверть четвертого. Пора на защиту.

Увидев, что он действительно прилично опаздывает, Бахтин почти бегом бросился в зал.

– Успеем все обсудить вечером! – крикнул вдогонку защитнику Духон. – Сейчас же не забывайте про главное: До-бро-воль-ский!

В зале суда было душно, все выглядели немного утомленными. Разве что подсудимый Сироткин был более оживленным, чем обычно. Его взгляд не был уперт в пол, как обычно, Димка напряженно вглядывался в Добровольского, как всегда сидящего рядом с Настей, и беспокойно искал глазами адвоката, которого, как ни странно, не было на своем месте.

Сироткин поймал себя на мысли, что в последнее время стал чаще придавать значение подобным мелочам. Еще недавно он вряд ли вообще бы обратил внимание на то же опоздание адвоката или приглушенное шушуканье судьи с обвинителем – этим лысым, скользким дядькой. Он даже пропускал мимо ушей самое главное – вопросы и ответы, звучащие в суде, как совершенно ничего для него не значащие. Сейчас же, как, впрочем, во время перерыва в заседании, у него не шли из головы попытки защитника добиться от опекуна ответа на простой вопрос, который лично для Димки свелся к одному: почему Владимир Андреевич взял опекунство именно над ним с Настей. Ответ «Так получилось», которым Добровольский явно хотел ограничиться, его, Димку, так же, как и наконец появившегося в зале адвоката, не удовлетворял. Копания Бахтина в самой процедуре установления опекунства его не волновали. Мало ли что в поведении взрослых ему было непонятно? Другое дело, почему Владимир Андреевич выбрал именно их с Настей? Такой вопрос он задавал себе постоянно, надеясь в конце концов однажды найти подтверждение своей собственной версии: их опекун не просто опекун, а самый что ни на есть настоящий отец, по каким-то только ему одному ведомым причинам упорно скрывающий это. Правда, при этой мысли, а скорее, надежде, что именно так все и должно быть, сомнения невольно вновь охватывали Димку. Почему он совершенно не видит отца в своих детских мимолетных воспоминаниях? Он хорошо помнит, какой запах исходил от той красивой женщины, в чьи распростертые объятия он бежал сотни раз в своих снах. Он бы ее узнал среди тысяч других женщин, появись она на пороге дома. Память не сохранила лица, оно было размытым, нечетким, но зато остались аромат и ее улыбка. Так улыбаться могла только мама. Но тогда почему в его снах нет отца?

Во время допроса Владимира Андреевича Дима видел, как тот плакал. Или почти плакал, явно чтото вспоминая. Но тогда получается, что ему наверняка известно многое о той части жизни, которую своенравная память Димки отказывается приоткрыть. Так что, если интуиция Димку не подводит, Добровольский не случайно появился в детском доме и выбрал именно его. А затем привел в дом и Настю. Неужели защитник этого не понимает и мучает Владимира Андреевича бесполезными вопросами, когда ответ очевиден?

– Свидетель, я вынужден вновь задать вам вопрос, как и почему вы получили опекунство над этими двумя детьми?

– Возражаю, – вновь решил обратить на себя внимание прокурор, который впился взглядом в судью. – В конце концов, напоминаю, что у нас суд над гражданином Сироткиным, а не профсоюзное собрание. Суду нет необходимости знать, что и как двигало опекуном.

– Действительно, Борис Фиратович, суду не требуется… – как-то вяло поддержала Зуева.

На судью жалко было смотреть, словно во время перерыва ее как ученицу поставили в угол.

– Ваша честь, ладно, Добровольский не отвечает на этот вопрос… Но вы же понимаете, что у меня имеются не менее «приятные» для свидетеля вопросы. Дело в том, что я располагаю новыми фактами, которые могут перевернуть буквально все в данном процессе с ног на голову. И на скамье подсудимых окажутся уже другие люди. Я не намерен шутить, господа.

Последнюю фразу Бахтин произнес так, чтобы ее услышали все – присяжные, прокурор и судья. А может быть, даже кто-то еще, в данный момент отсутствующий.

Вдруг рядом кто-то громко охнул. Бахтин огляделся и увидел, как одна из присяжных заседателей – это была Ева Заломова, служащая банка, – медленно сползает со стула.

– Не надо пугать людей! – буквально завизжал прокурор Гришайло. – Вы, уважаемый, блефуете. Думаете, если из Москвы, то вам все дозволено?!

– Думаю, не думаю – какая сейчас разница? А вы бы лучше, чем сотрясать воздух, подали уважаемому присяжному заседателю стакан воды. Вы к ней совсем близко. – При этом Бахтин сам уже нес к трибуне присяжных бутылку минеральной воды, которая стояла у него на столе. – Пейте, девушка, не стесняйтесь, прямо из горлышка, большими глотками. Быстрее отпускает. По себе знаю.

Принимая бутылку, присяжная Ева Заломова нашла в себе силы улыбнуться адвокату в знак благодарности за столь очевидную с его стороны любезность.

Судья Зуева, дабы вернуть ситуацию обратно в рабочее русло, обратилась к Бахтину:

– Борис Фиратович, продолжайте, пожалуйста. И никто вам не затыкает рот, как может кое-кому показаться.

– Тогда я продолжаю, ваша честь. Позвольте задать свидетелю вопрос, ответ на который он скорее всего тоже не даст. Но поскольку вопрос имеет прямое отношение к подсудимому Сироткину и его гражданской жене Уфимцевой, по крайней мере к факту установления их настоящих фамилий и дат рождения, вы не станете запрещать сделать это?

– Помилуйте. Кто вам запрещает? Кто вообще вам может что-то запретить? Выполняйте свою миссию.

– Вот именно, – пробормотал под нос Бахтин так, чтобы услышала только его коллега Черняк, которая одарила мэтра адвокатуры восхищенным взглядом. – Прошу… – Бахтин жестом пригласил Добровольского к свидетельскому месту.

Тот, словно сбросив с плеч груз, расправил плечи и легко вскочил на сцену, минуя ступеньки. «Будь что будет», – говорил его излишне лихой вид, который никак не был присущ этому человеку.

– Вы знаете, Владимир Андреевич, что ваши подопечные на заре, так сказать, своей жизни жили в Тирасполе, в Приднестровье?

Добровольский удивленно, но тем не менее корректно взглянул на адвоката.

– Нет, не знал, – словно в чем-то сомневаясь и одновременно размышляя, ответил он.

– Странно, – односложно заметил Бахтин, – допускаю, что я ошибся. Тогда ответьте мне на вопрос: чем вы лично занимались в Приднестровье в начале девяностых годов? – Бахтин мельком взглянул на прокурора Гришайло, который что-то старательно записывал.

Судья Зуева вся подалась вперед. Она так же, как и обвинитель, примерно поняла, куда гнет защита, хотя Бахтин сам не был уверен в том, что последует дальше.

Настя сидела по-прежнему безучастная и лишь изредка бросала взгляды на своего возлюбленного, пытаясь по его реакции хоть как-то сориентироваться: плохо или хорошо может обернуться для них происходящее в данный момент в зале. Ее Димка, не отрываясь, во все глаза смотрел на их опекуна, ожидая, что тот скажет на сей раз.

– Я там служил некоторое время, – ледяным тоном сообщил Добровольский.

– Однако защита располагает более точными сведениями. Вы там весьма продолжительное время находились в командировке. Суд может ознакомиться с копией соответствующего документа. – Бахтин передал бумагу секретарю суда, чтобы та отнесла ее Зуевой.

«Ловко, – подумал про себя Мацкевич об адвокате, – хочет убедить Добровольского, что владеет и другими достоверными документами». И не ошибся.

– Более того. Защита располагает сведениями, что по некоторым причинам род ваших тамошних занятий конспирировался под грифом «Секретно». Но вы же понимаете, Владимир Андреевич, что лично для вас это счастье. Манна небесная! – Бахтин картинно вознес руки к небу. – Иначе за эти занятия уже тогда можно было схватить срок.

– Я выполнял приказы руководства, – ощетинился Добровольский. С его лица уже слетела маска бесшабашности и решительности.

– Можете предъявить суду эти приказы?

– Вы прекрасно знаете, что нет, – отпарировал отставной офицер. – Это была секретная миссия, и я не намерен ее обсуждать. Здесь не место и не время.

– Но вы хотя бы сознаете, что, выполняя те приказы, не только нарушали закон, но и поступали безнравственно?

Добровольский предпочел промолчать.

– Ваша честь, возможно, свидетель прав, – видя, что тот не реагирует, изрёк Бахтин, – сейчас не место и не время. Но я прошу занести в протокол мое заявление, что прошлое свидетеля далеко не безупречно, как месяц назад здесь представлял суду товарищ прокурор, а совсем наоборот – безнравственно и постыдно. Следовательно, у попечительских органов не было никаких моральных оснований доверять господину Добровольскому опеку сразу над двумя малолетними детьми. Кроме как в одном-единственном случае: их заставили, обязали, приказали, если хотите.

– Кто? – не выдержала Зуева.

– Лично я пока не знаю. Может, это знает представитель обвинения? Виталий Титович? – Бахтин повернулся в сторону Гришайло.

– Что я? Обвинение руководствуется исключительно материалами суда.

– Вот видите, ваша честь. Обвинитель тоже ждет, когда мое заявление окажется зафиксированным в протоколах суда.

– Если свидетель не будет его оспаривать, – нерешительно сказала Зуева.

– Не будет, – в отличие от нее решительно отчеканил Бахтин, при этом прямо взглянув в глаза Добровольскому.

Уже который раз за этот нескончаемый день вконец растревоженные чувства Владимира Андреевича уносили его в далекое теперь уже прошлое. То самое, которое адвокат, ни на секунду не задумываясь, назвал постыдным.

Глава 19

Сделка

Войдя в казенно унылую по своему убранству тираспольскую квартиру, Добровольский почувствовал – что-то в ней не так. В коридоре, куда не доставал ночной уличный свет, было темно и сыро, как бывает только в давно нежилых помещениях. Володя прошел в гостиную и начал шарить по стене в поисках выключателя. Надо было, конечно, запомнить еще утром, когда только вселялся, где расположен этот чертов выключатель. Не запомнил. Просто было не до этого. Сначала дурацкое похмелье, а потом Аглая, совершенно выбившая его из привычной колеи.

Наконец пальцы нащупали рычажок. Гостиная сразу же заполнилась светом от большой старинной люстры. Стоя лицом к стене, Добровольский каким-то шестым чувством уловил, что в комнате кроме него находится еще кто-то, резко обернулся и… увидел наставленное на него вороненое дуло армейского «макарова».

Быть у кого-то на мушке, сознавая, что можно в любую секунду получить кусок свинца в лоб, состояние, прямо скажем, малоприятное. Отвратительное состояние, и простому смертному остается лишь уповать на волю Господа и молиться за грешную душу свою.

Худощавый незнакомец со слегка перекошенным ртом сидел, глубоко вжавшись в старое потрепанное кресло. Незваный гость полностью владел инициативой, но был сильно напряжен. И не зря. В свое время курсанта Добровольского терпеливо и долго обучали тому, как действовать, если кто-то врасплох наставит пистолет. Специальный комплекс включал кучу физических и психологических приемов, упражнений и был рассчитан на выживание в критической обстановке. Их отрабатывали до десятого пота и давали передохнуть только тогда, когда убеждались, что выбор адекватных решений доведен у курсантов до полного автоматизма.

Правда, в реальной жизни Добровольскому еще не приходилось оказываться в столь нештатной ситуации. Главное, не паниковать, но и не перегнуть палку! Покажешь, что совсем не растерялся, противник тут же заподозрит неладное и будет держаться настороже. А это далеко не лучший выход из положения.

Гость сидел не двигаясь. Он был в камуфляжной форме без знаков различия и строил из себя крутого парня, старательно изображая на лице уверенность. Однако маленькие крысиные глазки выдавали глубоко запрятанное волнение. От напряжения на руке, судорожно стискивавшей пистолет, вздулись сосуды.

«Явно не профессионал, – решил Володя. – Пусть сначала заговорит. Ему очень хочется говорить, чтобы утвердить свое превосходство и перебороть волнение». Он продолжал тупо смотреть на вытянутую руку с пистолетом, незаметно фиксируя для себя характерные детали. Обычный офицерский «макаров», совсем новенький, будто только что со склада, не исключено – даже не пристрелянный. Глушитель отсутствует… Так, так. Вот это уже о многом говорит! Палить в центре города, находящегося на полувоенном положении, напичканного армейскими патрулями, просто безумие. У тех, кто послал этого психа, наверняка иная цель.

– Что, майор, струсил? – злорадно спросил незнакомец. – А говорили «афганец», боевой офицер! Забыл, как под Кандагаром несколько дырок получил? Орденок себе на грудь выслужил, но так ничему и не научился. Тебе не объяснили, что надо табельную пушку таскать с собой?

– Зачем мне пушка? – пожал плечами Добровольский, разыгрывая из себя послушного мальчика, которому всегда ставили «пятерку» по поведению.

Впрочем, вопрос был вполне справедливый. До сих пор он как-то не задумывался над тем, что московское начальство послало его в Тирасполь отнюдь не для прогулок с очаровательными женщинами. Может, просто не хотел думать. Предпочел строить из себя простодушного службиста. В итоге расслабился, утратил бдительность. Между тем даже Аглая и та что-то заподозрила. Не случайно же она заявила, что не желает вникать в то, чем он здесь занимается. Незнакомец прав, в его положении совсем не лишне иметь под рукой пистолет. Впрочем, он и без оружия разберется не хуже. Это только неврастеники шага не могут ступить без пушки в кармане. Без нее весь их гонор испаряется, как хлорка в воде.

Кстати, почему ему сразу не пришла мысль об Аглае? Загадочная женщина, окутанная тайнами… Да еще красивая и соблазнительная. Не только у него глаза имеются. Сколько бы она ни уверяла, что не интересует мужчин, в такое верится с трудом. Добровольский вспомнил молоденького лейтенанта, которого он приревновал к ней во время прогулки.

Аглаю со всеми ее женскими прелестями полностью исключать, конечно, не следует, но и чересчур всерьез воспринимать, тоже пока нет оснований. Во всяком случае, этот тип в кресле меньше всего похож на тайного воздыхателя. Кто в наши дни станет безрассудно размахивать пистолетом из-за женщины, рискуя себя подставить?!

Да и слишком хладнокровно все подстроено. За ним незаметно следили, его, как говорится, вели. К тому же этому киллеру с пистолетом хорошо известен его послужной список. С Афганом подколол. Кто ему рассказал? Пряхин? Пожалуй, Гришка – это горячо. Ночью он говорил с кем-то по телефону, а потом рано утром вдруг исчез, бросив его в пустой квартире. Однако с Пряхиным про Афганистан Володя вчера точно не трепал языком. Он вообще выкинул из памяти этот жуткий кусок своей жизни, особенно то, как был тяжело ранен и чудом уцелел. Интуиция подсказывала, что нити тянутся дальше и выше.

– Ты что, забыл, что такое война? – продолжал поучать незваный гость, все больше возбуждаясь и красуясь перед самим собой. – А у нас тут, между прочим, война. Самая настоящая. И ребенку понятно, что безоружному вояке на ней делать нечего. А ты, майор, целый день болтаешься по скверам со своей кралей.

– У вас тут что, пансион благородных девственников? – подколол незнакомца Добровольский. Ему была любопытна реакция.

– Какой еще пансион? – не понял тот. – Кончай мне баки забивать! За дурака, что ли, держишь? Заруби у себя на носу: твои личные проблемы мне до одного места. Лучше спасибо скажи за дружеский совет, потому как от баб – одни неприятности. Вот огрели бы тебя, майор, по голове, подхватили бы под белые ручки и в Днестр. Понял?

Незнакомец слегка потянулся в кресле, пытаясь принять более свободную и независимую позу, и на какую-то долю секунды ствол отклонился в сторону… Добровольский незамедлительно бросился вперед и носком ноги вышиб пистолет из рук камуфляжника. Пистолет совершил легкий пируэт и сел точно в руку майору.

– Уже понял, – спокойно сказал Володя, как ни в чем не бывало продолжив прерванную на мгновение беседу.

– Браво, Добровольский! Я вам аплодирую, – послышался со стороны кухни знакомый голос. – Положи, пожалуйста, пистолет на пол, мне не надо показывать твои незаурядные таланты. Ты что, не понял? Всё это инсценировка.

Майор с ехидной улыбкой отшвырнул пистолет на диван. Из кухни осторожно вышел Гришка Пряхин. На всякий случай он держал в руках поставленный на боевой взвод «калашников».

– Как инсценировка? – не сдержался незнакомец в кресле. Он был бледен как полотно, и губы у него предательски тряслись.

– Отставить, Кирилл! До тебя до сих пор не дошло, с кем имеешь дело? Я ведь предупреждал: вся эта твоя дурацкая затея с пистолетом – полное дерьмо. Впрочем, может, и не полное. Во всяком случае, лично у меня теперь не осталось сомнений в правильности сделанного выбора. Нам с майором надо потолковать наедине. Так что подожди внизу. – Пряхин сделал многозначительный жест, показывая, что еще не все кончено.

– А автомат-то зачем? – иронически поинтересовался Добровольский, когда дверь захлопнулась. – Мы вроде еще накануне считались приятелями. Надеюсь, для делового разговора у тебя припасены более убедительные аргументы.

– Ты прав, автомат ни к чему. Но весомые аргументы тоже есть.

– Тогда выкладывай, – с наигранной любезностью предложил майор и плюхнулся в кресло, в котором только что сидел опозоренный им Кирилл.

На некоторое время воцарилось молчание. Добровольский уловил, что Пряхин не может решить, с чего начать.

– Выкладывай самую весомую пакость, которую вы мне подстроили, – примирительно кивнул он, не сомневаясь, что дальше последует какое-то не менее гадкое предложение, от которого, по-видимому, не выйдет отвертеться.

– Прости, старик, у меня не оставалось выбора. Знаешь, все не так уж плохо, я уверен, еще спасибо скажешь. Хотя, естественно, пришлось перестраховаться, на случай если ты заартачишься. Между прочим, в твоем гостиничном номере спрятаны два ящика патронов и пять автоматов с закрытого оружейного склада. Их пока не хватились. Обещаю, что не хватятся, если правильно будешь себя вести… Но для этого, сам понимаешь…

– Это все? Я ведь съехал из гостиницы.

– Номер все еще числится за тобой, можешь убедиться, если хочешь. К тому же это тоже не все.

– Догадываюсь, такие пижоны, как ты, наверняка трижды перестрахуются, прежде чем пойти ва-банк. Разве не так? Это на тебя похоже.

– Все пижонство в прошлом, улетучилось вместе с комсомольскими собраниями. Теперь другие времена, и надо думать о более серьезных вещах. Кстати, забыл сказать, что здесь, на квартире, точнее, на кухне, спрятаны четыре новых гранатомета. Рапорт о том, что у тебя здесь и в гостинице обнаружено, тоже готов. Меня в городе нет, вот заверенное командировочное удостоверение! Есть свидетели, которые могут подтвердить, что в квартире ты жил один. Да хотя бы соседка снизу, у тебя продолжается с ней интрижка? – лукаво подмигнул Пряхин.

– Ты уверен, что все так чисто сработано? – с отвращением спросил Добровольский. – Да брось ты наконец этот свой автомат! Я же не идиот!

– Знаю. И не хуже моего понимаешь, чисто – не чисто, какое это имеет значение? Раз тебя обложили со всех сторон, то не отвяжутся. Всегда найдется возможность еще что-нибудь подкинуть.

– Признайся, на мне зациклились по твоей рекомендации?

– Володь, ты явно меня переоцениваешь. Подумай сам, когда бы я успел раздобыть весь твой послужной список? Неужели непонятно, предложение исходит оттуда! – Пряхин многозначительно поднял указательный палец.

– И чего же там от меня хотят? Хотя, признаться, я не понимаю, откуда – оттуда?

Пряхин ответил не сразу. Он тщательно взвешивал каждое слово, и Добровольский логично заключил, что его ввязывают во что-то очень темное.

– Поручение может показаться весьма щекотливым и даже подозрительным, но, поверь, оно санкционировано высокими инстанциями.

– Какими инстанциями и кем санкционировано?

– Ну, знаешь, ты слишком многого захотел! Я и сам так подробно не информирован. И вообще прими совет на будущее: гораздо спокойней и безопасней нам этого не знать!

– Но тогда как понять, что поручение исходит от серьезных и ответственных людей? – усомнился Добровольский.

– Завтра ты, как обычно, позвонишь по секретной линии в Москву своему начальству, в штаб сухопутных войск. Не удивляйся, когда тебе официально поручат побывать у молдавских ополченцев и войти с ними в контакт. Что-то вроде оценочной разведки и переговоров в одном пакете. Если все пройдет гладко, на тебя возложат функцию посредника между сторонами.

– Посредника? Да какой из меня посредник?! Не пори, пожалуйста, ерунды! Что должно пройти гладко? Хватит тянуть за душу!

– Да, в общем-то, ничего особенного. Просто, зная твою извечную щепетильность, я не хочу рубить сплеча, – продолжал юлить Пряхин, постепенно подводя майора к сути дела.

– Опять темнишь!

– Да не темню я вовсе. Дело касается оружия и боеприпасов.

– Что еще за боеприпасы? Никогда не мечтал выступать в роли снабженца.

– Ты и не выступишь, это не твоя роль. Все гораздо деликатней и тоньше. Вопрос, скажу тебе, в основном политический и финансовый.

– Это вообще полная чушь! С политикой и финансами у меня точно никогда не было служебного романа. Мы даже не знакомы.

Добровольский готов был не на шутку разбушеваться, и Пряхин решил больше его не мучить.

– Короче, молдавская сторона, представители их ополчения, готовы выложить кучу денег за оружие и боеприпасы. Ты «под крышей» наблюдателя – это вопрос решенный: будешь вести с ними переговоры и обговаривать условия, – выпалил он одним махом и невольно притянул автомат поближе к груди.

Впрочем, Добровольский был настолько потрясен, что от удивления просто застыл разинув рот. Пряхин меньше всего ожидал от приятеля подобной реакции.

– Постарайся вникнуть, все не так однозначно, как может показаться на первый взгляд. Есть как минимум два принципиальных момента, которые все объясняют. Первый – наша армия, она ведь только на вид такая бравая, а на самом деле давно трещит по швам. Финансирование практически заглохло, процветают мародерство, дезертирство. Если процесс вовремя не остановить, она развалится окончательно, и тогда уже ничего не поможет. Необходимо срочно изыскать новые источники для подпитки. Железа у нас, сам знаешь, через край, а вот как кормить людей? На себя посмотри, сколько чего ты вынес, через какие прошел испытания!.. Полгода из кусков по госпиталям собирали. И что взамен? Жалкую железку на китель получил! Железка не гарантирует нормальной человеческой жизни. Где деньги, почет, уважение, где они, скажи мне? Даже жену не можешь ублажить на свой офицерский паек. Поэтому она и…

Пряхин осекся, поняв, что переборщил. Но Добровольский пропустил его выпад мимо ушей.

– А соседка эта, с нижнего этажа, Аглая Волосова? Вас же с ней понесло по волнам, я еще не видел ее такой сияющей. Между прочим, она женщина со вкусом, с запросами, да еще с какими. Неужели тебе не хочется ощутить себя наконец-то мужчиной, а не самцом? Настоящий мужчина, как говорится в анекдоте, в отличие от самца деньги должен иметь. И деньги у тебя будут! Большие деньги. Но прежде мы их должны заработать. Для себя и для них.

Пряхин мотнул головой куда-то в сторону, но Добровольский понял, о ком шла речь.

– Честно? – не выдержал Добровольский. – Ты же понимаешь, что оружие им не для музея боевой славы. Нас, наших боевых товарищей, станут расстреливать из нашего же оружия. И ты хочешь, чтобы я в этом участвовал? Никогда!

– Во-первых, нас уже расстреливают из нашего же оружия. А во-вторых, ты предпочитаешь, чтобы мы тут передохли с голоду и оставили за собой голую незащищенную территорию вместо могучей страны? Продавать оружие – вполне цивильное занятие. Весь мир этим занимается. К тому же это временная мера, и никто не собирается продавать им современную технику. Только то, что годами ржавеет на складах.

– Как же, так они это железо и купят! Не лепи горбатого, Гриша. Им новое подавай.

– Значит, так и будет, если ты все правильно понимаешь. Тот, кто покупает, всегда имеет право на выбор. Вот у нас выбора нет. В конце концов, ты патриот, и я тоже патриот…

– Патриот?! – взревел Добровольский. – Какой же это патриотизм? У тебя что, совсем мозги набекрень съехали?

– Не спеши с выводами и не горячись. Должен же кто-то выполнять грязную работу? Ты забываешь о политической стороне вопроса, а политическая подоплека в этом деле как раз определяющая. Ведущие политологи и спецслужбы считают, что при нынешнем положении страны приднестровский конфликт необходимо растянуть во времени. По ряду причин мы не в состоянии оставить за собой Приднестровье силой, как бы там наш генерал ни хорохорился. Есть международные нормы, через которые теперь – будь они прокляты! – не переступишь. Уходить отсюда – преступление и вдобавок несмываемый позор. Остается убедительно обосновать, почему мы здесь находимся, оправдать свою миссию. Или ты не согласен, что мы обязаны защитить местное русское население? В томто и суть! Чтобы защищать, нужно, чтобы было убедительно видно, от кого. Необходим агрессор, готовый к решительным действиям, представляющий реальную опасность. Вот почему нужно срочно вооружить ополченцев, подорвать к ним доверие. А тут они сами лезут в петлю. Ты пойми, в нашей сделке с ними все продумано до мельчайших подробностей…

Добровольский не дал договорить:

– Возможно, в сделке с ними – ты и кто там еще – все продумали. Но ты предлагаешь мне сделку с самим собой. Я, извини, не готов.

– Дай договорить, не перебивай. И умоляю, сейчас не время для высоких материй и самокопаний. Война, понимаешь. Здесь война. Но не такая, как в Афгане. Здесь другие тонкости, – вновь разгорячился Пряхин. – Они хотят приобрести у нас вооружение, больше им негде его взять. Что ж, пожалуйста! Или ты предлагаешь подождать, пока их политические лидеры осознают, что сами же затягивают петлю на шее? Старик, это многоходовая комбинация. Это часть нашей стратегии. Не мы ее придумали, и не нам ее отменять. Неужели ты наивно веришь, что не найдется никого другого, кто с радостью возьмется за это дело? Так зачем упускать свой шанс?

Добровольский вспомнил, как попал накануне под обстрел тяжелых гаубиц с молдавской стороны. Теперь многое объяснилось. Процесс, как видно, давно пошел.

– А если я откажусь?

– Не смеши меня и не разочаровывай. Я всегда считал тебя смекалистым парнем. Ты прекрасно знаешь, что не сможешь отказаться. Ты уже замешан. И оценить твою роль и твое поведение в этой ситуации можно по-разному, скажем, совсем не так, как я только что излагал. Чего-чего, а законников и моралистов у нас пруд-пруди. Врагу не пожелаю попасть к ним в руки.

– Значит, выбора нет?

– Давай совсем откровенно, как на духу. Предположим, каким-то чудом тебе удалось выйти из игры. Что это даст? В скором времени, как и многие наши доблестные военнослужащие, ты окажешься перед самым незатейливым выбором: заделаться нищим в камуфляже и сидеть с протянутой рукой где-нибудь в подземном переходе или же спиться. А потом тайком выносить из дома ценные вещи, которых у тебя, подозреваю, не так уж много. Неужели ты, доблестный офицер, согласишься на такую унизительную жизнь?

– Значит, нет выбора… Когда приступим? – вдруг неожиданно резко спросил Добровольский.

Признаться, Пряхин не ожидал, что так легко его уговорит.

– Завтра ты получишь необходимые полномочия от своего непосредственного начальства. Не стоит с ними откровенничать, скорее всего, они сами не в курсе и только добросовестно выполняют указания. Послезавтра я официально вернусь из командировки, и мы обговорим детали. Не мучай себя, Добровольский, ты не прогадаешь! Что-что, а еще одна звездочка на погоны тебе как посреднику уже гарантирована. – Гриша довольно хлопнул майора по плечу.

После того как он ушел, Володя прилег и долго ворочался на неудобном диване. Заснуть не удавалось. Взглянув на часы, он увидел, что еще не очень поздно. Оказывается, они проговорили с Пряхиным не больше часа, а кажется, что прошла вечность.

Глава 20

Крах

До Москвы Багрянский долетел без приключений, правда, с часовым опозданием. Аэропорт встретил его неспешной суетой бархатного сезона, когда уже закончились летние каникулы, бесконечные чартеры на дешевые курорты, – словом, нигде не наблюдалось излишней толчеи. Выбравшись в общий зал, Багрянский сразу заметил Мацкевича, который помахал ему газетой. Сдержанно обнявшись, они направились к платной автостоянке, где ждала машина.

– Послушайте, Леонид Сергеевич, у меня и вчера, и сегодня, словно зуд в печенке, так хочется как можно быстрее узнать результаты экспертизы, – на ходу признался Лев, демонстративно поглаживая то место, где, по его мнению, находился этот нежный орган. – Сколько по времени это может занять?

– Кто его знает? Я, признаться, по вещдокам не специалист. Может, часа два, а может, и больше, – неопределенно ответил Мацкевич. – Одно могу сказать: меня уже ждут. Если бы вы не опоздали…

– Действительно, бред. Из Ростова час лету и час опоздания. Точно, бред. Вот что я подумал в связи с этим. Может, имеет смысл нам разделиться? Вы передадите вот это экспертам, – Багрянский незаметно передал Мацкевичу конверт, – а я возьму такси, заеду домой. Как вы освободитесь, сразу свистните, и поедем к Александру Павловичу.

– В принципе я не против, только с одним условием. На такси поеду я, а то Духон скажет типа: встретили, называется…

– Ну и я не против, – весело согласился Багрянский. – Скажите только, как там, на суде?

Теперь оживился Мацкевич. Воспоминания вчерашнего дня были еще свежи.

– Представляете, Бахтин все-таки дожал Добровольского. Тот сдался и признался, что вконец запутался. И что исполнял во всей этой истории весьма неблаговидную роль.

– Кто же ему поручил эту роль? – Багрянский мгновенно возбудился.

– Не признался. Обещал все изложить письменно. Но насколько я могу судить, кто-то из спецслужб. Темная, знаете ли, история. Ну, я пошел за такси, а вон стоит ваш транспорт.

– Вижу, – чем-то раздосадованный, заметил Багрянский. Он сразу же узнал бронированный «БМВ» друга. – Жду вашего звонка, Леонид Сергеевич.

Машина быстро понесла его в сторону Москвы.

После всех испытаний и переживаний последних дней приятно было ощутить себя дома, в знакомом городе, пусть шумном и суетливом, но кажущемся еще ближе и роднее после вынужденного расставания. Вот так же в детстве Лев любил возвращаться с родителями в Тбилиси, где он родился. Когда поезд подъезжал к уютному перрону старого тбилисского вокзала, начинало сладко щемить в душе…

«Я тоскую по Тбилиси…» – это слова Евтушенко. Он бы и сам написал что-нибудь похожее. Но нет теперь прежнего тбилисского вокзала, вместо него торчит недостроенное, искореженное извращенной архитектурной фантазией бетонное чудище. Правда, еще остался их колоритный тбилисский дворик в Ортачала, который семья покинула еще до переезда в Москву, переехав в панельный дом. Да и туда особо не наездишься. Виза, таможня со строгим унизительным досмотром для российских граждан – чужой город, чужая страна. Нет прежнего очаровательного Тбилиси, остались одни воспоминания. Зато есть Москва, которую он полюбил всей душой и сердцем.

Лев дремал на заднем сиденье, прикрыв глаза и расслабившись под плывущую из мощных динамиков ненавязчивую музыку.

Он не видел, как огромный трактор шустро вылетел на трассу с проселка прямо перед лимузином. Водитель инстинктивно ударил по тормозам, хотя тормозить уже не имело смысла. Автомобиль развернуло и боком стукнуло о гусеницы. Раздался оглушительный треск и скрежет выгибающегося металла. Впрочем, скрежета Багрянский уже не услышал, его плотно обволокла густая черная бездна…

Первым к месту аварии подбежал невысокий плотный мужчина в засаленном пиджаке и вымазанных землей брюках. Он возвращался с дачи, и за минуту до столкновения лимузин как раз лихо обогнал его старенькие «Жигули», которые жалко прижались к обочине. Потом подоспели другие водители, проезжавшие мимо. На дороге образовался затор. Кто-то вызвал по мобильнику гаишника и «скорую». Дачник оказался самым проворным, он вытащил из покореженной кабины шофера, который еле дышал.

– Положите на бок и не трогайте! – крикнул он остальным и полез за пассажиром. Но вытащить его никак не удавалось, хотя, как показалось, добровольному спасателю, пассажир встретился с ним взглядом и беззвучно пошевелил губами.

– Гляди, бронированный, – удивился кто-то из зевак, пытаясь помочь дачнику распахнуть шире искореженную дверь. – Видать, большая шишка. Только спасла ли броня?

Вскоре подъехала бригада спасателей, разрывая воздух воем сирены, появилась «скорая». «БМВ» пришлось резать автогеном. Тело пассажира наконец извлекли и погрузили в «скорую». Немолодой седой человек был еще жив.

В суматохе никто не обратил внимания, что владелец «Жигулей» деликатно исчез вместе со своим автомобилем. В это время к месту происшествия подъехал еще один автомобиль. Из него выскочил хорошо одетый мужчина, мельком взглянул на пострадавшего, покачал головой и уехал.

Через полчаса место аварии расчистили, зеваки неохотно разбрелись по своим машинам, и движение было восстановлено.

Тем временем, проехав километров пять, невзрачный «жигуль» свернул на проселочную дорогу, добрался до лесочка, где водитель выбросил в канаву взятые для отвода глаз лопату и мотыгу. Затем вернулся на трассу. Случайный очевидец был бы не на шутку озадачен, если б до конца проследил дальнейшее движение «жигуленка», хозяин которого, проехав еще несколько километров, остановился у роскошного «Ауди» и по-хозяйски влез на заднее сиденье.

Полковник Нирванов – а это был он – брезгливо скинул пиджак и брюки, засунул их в пакет и облачился в свой повседневный костюм. Строго говоря, ему вообще не следовало появляться вблизи места аварии, но в последние дни все пошло настолько наперекосяк, что он решил лично удостовериться в результате подстроенной аварии. А заодно и забрать папку, в которой журналист вез документы для экспертизы. Велико же было его удивление, когда Мацкевича в машине не оказалось, а папку уже не имело смысла искать. Наверняка Багрянский передал ее кому-то в аэропорту. Возможно, даже самому аналитику. Хотя его люди ничего об этом не сообщили.

– Судя по всему, Глеб Валентинович, что-то опять не так? – наконец полюбопытствовал банкир Островцов, который на этот раз обошелся без водителя и охраны.

– Не уверен, Антон Иванович. Это станет известно после того, как мои ребята обыщут «БМВ» и самого Багрянского. Так или иначе, очень своевременно, что удалось нейтрализовать его. Мало ли что ему наговорила родственница графини.

– Ну-ну, – нейтрально заметил Островцов. – Подождем, что передадут по «ящику».

Когда пришло время вечерних «Новостей», он был уже в своем кабинете. Телеведущий как раз анонсировал сюжеты. «Крупная автомобильная авария на дороге из Домодедова… Следствие не исключает версию покушения…»

– Началось! – Банкир тяжело вздохнул. – И когда они только успевают?

Островцов вытащил из стола бутылку коньяку, плеснул в бокал. Он почти не слушал диктора, с нетерпением ожидая, когда в эфире появится сюжет.

«Установлено, что пострадавший ехал из аэропорта в лимузине, принадлежащем известному финансисту Александру Духону. Связана ли автокатастрофа с его деятельностью? С самим финансистом связаться не удалось. Следствие сообщает, что автомобиль был бронированным, что, предположительно, и спасло жизнь пассажиру – журналисту Льву Багрянскому, возвратившемуся в Москву из Ростова-на-Дону. Удастся ли ему выжить, прогноз врачей неопределенный. В данный момент пострадавший находится в реанимационном отделении клиники ЗИЛа в бессознательном состоянии…»

Островцов выключил телевизор. Здоровье пострадавшего его не интересовало. Он вышел на открытую террасу своего банковского кабинета, выходящего окнами в сторону Большой Якиманки. На этой оживленной улице стоял такой оглушительный гул от пролетающих мимо машин, что Островцов на какое-то мгновение поверил, что этот невыносимый рев заглушит обуревавшие его мысли. Еще никогда Антон Иванович не был столь озабочен, как сейчас.

И дело даже не в том, что до конца не понятно, останется ли жить этот журналист, оказавшийся невольным носителем важной информации. Когда ему доложили о том, что один из главных персонажей поставленного им спектакля с графским наследством и наследниками подполковник Добровольский готов писать покаянные признания, первым поползновением Островцова было немедленно его убрать. Он уже собрался звонить своим людям, готовым к выполнению любого из подобного рода заданий, но, вовремя остыв, понял, что по большому счету это ничего не даст. Ситуация стала неуправляемой настолько, что противостоять этому, похоже, стало невозможно. Не убирать же всю компашку Духона – это смешное сыскное агентство заодно с их светилом-адвокатом?!

Можно искренне позавидовать его бывшему подчиненному Нирванову с его нынешним боссом Градовым. Они и понятия не имеют о том, что происходит на Валдае. И если уж беспокойно спят, растревоженные недобрым ходом дела о графском наследстве, то никак не от ставшей уже ощутимой угрозы провала всей операции. Ну, не найдут они наследников – одним «висяком» в их управлении станет больше. Вот и вся трагедия.

А каково ему?! Антону Ивановичу жутко захотелось бежать куда глаза глядят, лишь бы скрыться от нарастающего потока негатива по всей, казалось бы, тщательно выстроенной им цепочке. И посоветоваться, черт возьми, не с кем. Умнов? Трубку не берет, даже после того, как получил последние новости. Вряд ли они его обрадовали. И все равно – молчание. Важный! Привык, что за него каштаны из огня таскают другие. Вместо того чтобы посоветоваться, словно залег на дно.

Антон Иванович вернулся к рабочему столу и упал в массивное кресло. Закрыв глаза, он пытался во что бы то ни стало сосредоточиться. Но из этой попытки ничего не получилось. Мысли разбегались в разные стороны, словно бильярдные шары после неточного удара.

Непроизвольно рука потянулась к листу бумаги, украшенному сверху вензелем «Инвесткома». В очередной попытке сосредоточиться Островцов нарисовал в центре неуклюжий круг, в середину которого, ничего более не придумав, дорисовал знак доллара. Тот ему тоже не удался, как и круг, потому что больше походил на скрипичный ключ в нотной грамоте, которой его учили в детстве.

На это банкир не обратил внимания, так как для него закорючка в круге означала лишь одно – наследство графа Орлова, о котором еще не так давно он слышать не слышал, а теперь думать ни о чем не мог, кроме как о нем. Правда, моментами Островцову казалось, что полторы-две сотни миллионов, на которые он мог рассчитывать от щедрот господина Умнова или тех, кого он представлял, «срастись» комбинация с наследством, всего лишь сущий пустяк по сравнению с тем азартом и страстью, которые он вложил в дело о наследстве. После трех лет работы в банке деньги, как ни странно, действительно оказались для него не монопольной целью. Благо к тому времени их было уже немало.

Тогда, два года назад, Умнов из кожи лез, пытаясь вовлечь генерала в эту историю, рисуя ему далекие горизонты, открывая якобы грандиозные возможности. Островцов охотно позволял себя уговаривать и убеждать, на самом деле прекрасно сознавая, что его «подельник» спит и видит лишь одно: как превратить ближайшие президентские выборы в собственную лебединую песню, исключительно под стать собственным провидческим талантам и умению выстраивать политическую интригу.

Ему же, Антону Ивановичу Островцову, решительно оставившему высокую должность в ФСБ отнюдь не ради сказок про будущее страны, действительно в какой-то момент показалось, что его таланты стратега и комбинатора ничуть не слабее умновских. Вот что ему хотелось доказать себе, президентскому советнику, этому молодому генералу Градову, – словом, всем. Блестяще выстроить им лично придуманную от начала до конца операцию «Наследство» – это ли не стимул?! Так что он тоже может видеть перспективу. Но помимо этого, и в отличие от кремлевских чистоплюев, он может не только видеть, а наверняка знать, как к ней, этой самой перспективе, подобраться. Причем так, чтобы комар носа не подточил. Иначе вряд ли бы Умнов и иже с ним выбрали генерала в компаньоны. У них в отличие от него выбор широкий.

Неровная линия от символического кружка, обозначающего на листке доллар, потянулась куда-то вниз и чуть не вылезла за края бумаги. Антон Иванович даже не понял, куда она привела и что это может означать. Секунду подумав, он написал в той точке, куда уткнулась линия: «Тьерри». Все еще не известный ему француз с весьма понятными целями, особенно после недавней встречи с этим гэрэушником. Здесь же, внизу, но чуть поодаль, он завершил вторую линию, такую же длинную, как и первая. И написал: «Розинский», поставив рядом знак вопроса. Поняв, что ему сейчас срочно необходимо сделать, дабы собрать мысли в какой-то единый формат, Островцов решительно провел еще одну линию, но совсем недалеко от своего символического круга, а в конце превратил ее в некое подобие «стенки с зубцами». К Умнову, определил он для себя, но фамилию не проставил. Следующая линия повела в сторону, левее круга и уперлась в символ правосудия, нечто вроде весов на рынке. «Валдай», – написал он прописными буквами и уже отсюда провел сразу три линии чуть вбок: первую – к уже заранее написанному слову «наследники», другую – к фамилии «Добровольский», третью – к фамилиям «Мацкевич и Багрянский», но тут же их перечеркнул, а поверх добавил – «Духон».

Довольный собственной персоной банкир откинулся в кресле. «Теперь все как на ладони, – подумал он. – Есть еще игроки типа Нирванова с его шефом, вся судейско-прокурорская братия, но эти сейчас не в счет. Главное тут…» – Он уже хотел ткнуть карандашом в ту часть своих графических построений, где якобы узрел главное, но рука повисла в расслабленной нерешительности. Везде, куда ни ткни, рвались бомбы.

Как же просто все рисовалось Антону Ивановичу еще не так давно.

Он прекрасно, до мелочей, помнил тот промозглый осенний день, когда уже под вечер позвонил Умнов и без предисловий сообщил, что ждет его в отеле «Арарат». Номер забронирован на господина Розинского. Упоминания этой фамилии Островцову было достаточно, чтобы понять: пришла пора запускать комбинацию с наследниками.

Антон Иванович не без удовольствия вспомнил восторженные взгляды адвоката покойного графа Орлова, которыми тот щедро одаривал его, пока генерал излагал свой замысел. Еще бы! Вся схема операции «Наследство», казалось тогда, была выверена до мелочей, и ничто не могло ее разрушить. После того как Розинский познакомился с Умновым в Ницце, а затем, не выдержав и месяца на обдумывание соблазнительного предложения президентского советника, сообщил ему утаенную от экспертов Инюрколлегии ценнейшую информацию, Островцов рьяно взялся за дело.

Пока полковник Нирванов искал наследников в соответствии с параметрами поиска, сформулированными Инюрколлегией, генерал со своими сторонними помощниками отыскал их следы почти что мгновенно. Ибо в отличие от остальных «поисковиков» точно знал, кого надо искать в первую очередь: неких Волосовых из Ростовской области. Именно такую информацию содержало завещание графа Андре Орлова, которую тогда, четыре года назад, сам еще не сознавая для чего, адвокат Розинский утаил от Инюрколлегии.

– Неужели вам сопутствовала удача?! – с наигранной радостью, переходящей в восторг, спросил Марк Розинский, стоило генералу появиться на пороге его роскошных апартаментов в отеле «Арарат».

– Более чем, господа.

Островцов намеренно обратился сразу и к Умнову тоже. По большому счету на этого канадско-израильского адвоката ему было глубоко наплевать. Он давно был убежден, что адвокаты для того и существуют, чтобы рано или поздно «сдавать» своих клиентов.

– Дети найдены, точнее, мальчик, сейчас он в ставропольском детдоме, и фамилия его Сироткин.

– Что так? – Умнов лениво поднял свои внимательные оливковые глаза. – Ведь его фамилия должна быть Волосов.

– Да-да, – подхватил Розинский, – а где девочка?

– Она умерла, когда ей было меньше двух лет. В Приднестровье, где их мать, Аглая Волосова, нанялась то ли в санитарки, то ли в медсестры. Не важно. Она погибла потом в Чечне, в самом начале войны.

– Понятно, почему детдом, – задумчиво произнес Умнов, обращаясь к Розинскому. – Только мне непонятно теперь, хорошо это или плохо для соответствия протоколу наследования?

– Поскольку в завещании на этот счет конкретика отсутствует, думаю, вступление в права наследования может затянуться на неопределенный срок. Сказано же «наследники» во множественном числе, стало быть, должны быть наследники! – Розинский постепенно начинал понимать, какими неожиданными проблемами грозит им всего лишь одно слово. – Канадские власти наверняка придерутся. Потребуют дополнительного поиска родственников. На это уйдут еще годы…

Адвокат ужаснулся собственным выводам. Он суетливо забегал по залу, пытаясь на ходу поймать хоть какую-нибудь мало-мальски спасительную мысль.

– Сядьте! – неожиданно резко, учитывая, что перед ним иностранец, приказал Островцов. – Я же сказал вам, господа, что всё у меня под контролем. Всё продумано до мелочей.

– Излагайте, – не дожидаясь, пока Островцов перестанет себя нахваливать, предложил Умнов.

Он действительно имел смутное представление, что надо делать, поскольку, вовлекая эфэсбэшного генерала в этот «проект», заранее договорился с ним лишь об одном. Тот оставляет службу и переходит в банк, куда в дальнейшем будут переданы наличные средства и ценности графского наследства. А уж поиск наследников и прочие мелочи, это, простите, не его компетенция.

– Я тоже не сидел сиднем, а проконсультировался со специалистами. Господин Розинский прав: пока не найдем других или не докажем на сто процентов, что «других» нет, ни по канадскому праву, ни по европейскому, ни по российскому этому юноше Сироткину-Волосову вступить в права не удастся. Одного наследника в нашем случае юридическим крючкотворам может оказаться мало.

– Не отвлекайтесь, Антон Иванович. Мы не для этого собрались, – вновь, но достаточно корректно подстегнул его Умнов.

– Я что-то не понимаю… – Розинский потерянно опустился в глубокое кресло, но благодаря своему высокому росту в нем не тонул, как Умнов. – Что вы предлагаете, господин Островцов?

– Прежде всего вы многое упрощаете, господа. Например, забыли такую деталь, что наследник или наследники, будь девочка жива, не вышли годами. Несовершеннолетние, одним словом. И долго придется ждать, а вместе с ними и нам, пока они смогут вступить в права наследования. Как вам, Михаил Юрьевич, такая перспектива? Вряд ли она соответствует вашим грандиозным планам?

– Это невозможно допустить, – нахохлившись, едва слышно пробормотал себе под нос Умнов.

– Вот видите. И я точно так подумал. Поэтому изначально осознал, что наследникам нужен опекун с правом хотя бы частично распоряжаться унаследованными деньгами. И опять юристы подтвердили: это возможно.

Как вы понимаете, никто из нас на эту роль не подходит. Такого человека, возможно, и в природе нет.

– Есть такой, – уныло произнес Розинский и, поймав на себе удивленные взгляды собеседников, добавил: – Теоретически им может оказаться некий месье Тьерри, ближайший друг покойного графа Орлова. Он как-то говорил мне, что после своей смерти хочет сделать именно этого француза своим душеприказчиком.

– Не знаю я никакого Тьерри, мало ли что вам говорил граф. Если бы да кабы… Не надо гадать, господа. Тем более что кандидат в опекуны у меня уже имеется. Его фамилия Добровольский, она вам ничего не говорит, но не исключено, что он мог быть отцом по меньшей мере дочери Аглаи Волосовой. Или, на худой конец, мы можем именно так дело представить. Когда мои люди гонялись в поисках наследников, они откопали в Приднестровье ее письмо к этому самому Добровольскому. Вот оно, точнее, его копия. – Островцов достал из черной кожаной папки конверт и вытащил листок. – Письмо большое. Позвольте, зачитаю лишь самые важные моменты:

«…Ты не знал, кто я, а я не знала, кто ты. Тем не менее провидение свело нас, и не только свело, но толкнуло нас в объятия друг друга.

…Какая же я была дура, что не смогла сказать тебе о моих детях. Без тени сомнения поведала о своем графском происхождении, но побоялась сказать о малышах. Теперь вот признаюсь, потому что обстоятельствами прижата к стене. Каждый день, когда я ухожу на передовую, я думаю о них. Что с ними станется, случись со мной непоправимое?

…Не знаю, что меня ждет. Не знаю, что будет со мной, когда тебе доставят это письмо. Если его сумеют доставить вообще. Но умом понимаю, мне надо закончить его как можно быстрее. Я достаточно настрадалась за весь свой род и молю об одном: детям моим ничто не должно больше мешать жить счастливо.

В моих глазах ты остался мужественным и сильным, умоляю – сумей их защитить. Больше мне просить об этом некого. И я молю тебя об этом!

…умоляю только об одном – позаботься о детях!»

– Да-а! Сильно! – первым откликнулся Умнов.

Адвокату даже показалось, что тот едва не пустил слезу. Самому Розинскому было не до каких-то бабьих соплей, зато он мгновенно ухватил юридическую перспективу письма.

– Браво, господин Островцов. Мои искренние поздравления. Отличная находка. Как вы собираетесь ею воспользоваться?

– Очень просто. Дело в том, что этот Добровольский у нас, как у русских говорят, давно на крючке. Обитает сейчас в Москве. Живет на военную пенсию. Одинок. В том самом Приднестровье был замешан в контрабанде оружия. То же самое провернул в Чечне. Но ни за то, заметьте, господа, ни за другое его не привлекли к ответственности. Я проверил, он и сейчас числится в наших архивах как потенциальный агент. Напрашивается следующая комбинация: можно организовать дело так, чтобы он поработал на нас, тем более если ко всему прочему еще ему внушить, что он отец девочки.

– Так она же умерла? – словно напоминая Островцову, воскликнул Розинский. Но тут же сообразил, что тот не мог об этом забыть.

– И это продумано, – обиженно произнес генерал. – Мы отыскали девочку, которая почти того же возраста, что и дочь Волосовой. Более того, почти одновременно попавшую в тот же детдом. Каково?

– Перспективно, – после некоторых раздумий заметил Умнов. Он уже представил в общих чертах ход мыслей своего компаньона – Вы полагаете, этот Добровольский согласится?

– А куда ему деваться? Тем более если это дети его любимой женщины, а девочка, возможно, даже его кровиночка.

– Давайте, Антон Иванович, договоримся, что обойдемся без сантиментов. У нас с вами не телепередача по усыновлению или удочерению детей. Прошу не забывать. Эмоции, как правило, мешают в таком деле, как наше. А то, что вариант с Добровольским не только способствует скорейшей легализации детей как законных наследников графа Орлова, но и частично дает понимание по управлению их активами в дальнейшем, это бесспорно. С чем и поздравляю.

Весь разговор двух русских, как и вся операция «Наследство», которую придумал этот огромный кагэбэшник, поразили Розинского настолько, что на какое-то мгновение он даже потерял дар речи. «Такие истории возможны, пожалуй, только в России», – размышлял он.

– Что ж, если никто не возражает, завтра же я дам ход операции. И начну с Добровольского. Так будет вернее, – сказал генерал, тяжело поднимаясь из кресла.

– Надеюсь, Антон Иванович, детали вы додумаете сами, – с хитрющей улыбкой произнес Умнов, тоже вставая.

– А как же ужин, господа? Я уже забронировал внизу столик, – взволновался Розинский. – Даже аванс внес, чтобы по вашему обычаю на столе уже стояли закуски.

– Зачем вам с нами светиться, Марк? Ну, ладно, генерал ФСБ – еще куда ни шло. Но я? Это совсем недальновидно, – улыбаясь, но в то же время совершенно серьезно протянул руку на прощание высокопоставленный чиновник.

– Простите, я как-то об этом не подумал, – быстро согласился адвокат, прекрасно понимая, что, скорее всего, Умнову самому не хочется, как он выразился, «светиться» в их обществе…

– Добровольский… Добровольский… – дважды повторил вслух Островцов, хотя в его банковском кабинете никого не было.

Он по-прежнему тупо смотрел на разрисованный лист бумаги с кружками, фамилиями, знаками вопроса. Потом зло, словно шпагой, ткнул ручкой с золотым пером в фамилию опекуна. Антон Иванович все никак не мог поверить, особенно после нахлынувших воспоминаний, что так мог «проколоться» с этим безликим человеком.

Где же была допущена ошибка?

После звонка своих информаторов на суде, что Добровольский готов дать письменные признательные показания, первым побуждением Островцова было желание срочно его убрать. Любой ценой! Так же безжалостно, как Багрянского. Но поразмыслив, он понял, что тогда уж точно поднимется буча. Да и что, собственно, опекун может показать? Что некие люди убедили его взять на воспитание детей, одна из которых – его кровинушка?

– Тьфу, ты, – вслух чертыхнулся банкир-генерал, вспомнив замечание Умнова по поводу его неожиданной сентиментальности. – Вот тебе и сентиментальность. Провалил. Все провалил!

Если б его причитания в этот момент слышал ктото, посвященный в нюансы валдайской истории, то так и не понял бы, кто и что провалил: то ли сам Островцов, то ли Добровольский. Нет, его никак нельзя убирать. Потому что, как бы ни сложилась ситуация в суде, Добровольский еще сможет сыграть свою роль как отец и опекун, особенно при наступлении прав наследования. Вот он, реальный предмет торга! Если пообещать ему, например, не доводить до сведения суда его «грешки» – спекуляцию оружием…

Островцов схватился за голову.

Боже! Сколько трудов стоило обработать этого буку-подполковника! Сколько нюансов пришлось предусмотреть, чтобы превратить в «сестру» Сироткина совсем другую девочку, и при этом еще вдолбить в мозги Добровольского, почему именно ему необходимо установить опекунство над детьми, и прежде всего над Настей. Причем сделать это без угроз с разоблачением, без упоминания о наследстве. Только во искупление грехов! И на тебе, сюрприз…

Как только он, опытный комбинатор и прагматик, мог прошляпить сам факт начала суда над Сироткиным-Волосовым? Ведь в его хитроумных построениях никакого суда и быть не могло. Но, как видно, только не в России. Кто мог подумать, что этот «пионерлагерь», с таким трудом заселенный в общий дом на окраине Валдая, начнет размножаться, как кролики?! Стоп! Подсказывало же сердце держать всю семейку поближе к себе, в Москве или на худой конец в ближнем Подмосковье. Так нет, поддался уговорам Добровольского, который все блажил: первая жена, знакомые, – словом, лишние глаза и уши. Если уж начинать новую жизнь, так где-нибудь подальше, вдали от любопытных глаз. Будь проклят этот валдайский заповедник. Что там молодым людям делать, кроме как трахаться?! Вот и дотрахались до суда. Если бы Добровольский хотя бы вовремя предупредил, что они рожать собрались, можно было как-то извернуться. Как же?! Местная общественность погнала такую пургу – в Антарктиде слабее! Вот тебе и медвежий угол.

Островцов поежился, закрыл балконную дверь и продолжил воспоминания.

Ему тогда пришлось на ходу срочно менять планы и первым делом пожертвовать парнем. Осудить и убрать его от грехов подальше. А то с таким характером с ним каши не сваришь, тем более когда узнает про свалившееся наследство. Графское отродье. Нет уж, пусть посидит в зоне, а Добровольский и Настя тем временем вступят в права. Так будет всем спокойнее.

Островцов покосился на большой кружок, коим в его схеме был обозначен Валдай. Даст ли Духон со своим адвокатом и аналитиком спать спокойно? Да ни в жизть. Навел, как говорится, справки. И вообще, чего эта странная компания хочет? Антон Иванович понимать отказывался. Конкурирующая организация? Еще одни охотники до чужого наследства? Тепло. Очень тепло, если даже не горячо. Тем более теперь выясняется, что француз Тьерри не только друг и душеприказчик графа, не только разведчик, так еще чуть ли не друг Духона с Багрянским.

Если Розинский так легко нарушил адвокатскую тайну и легко «сдал» своего покойного доверителя, то почему бы нечто подобное не исполнить тому же Тьерри? И компаньоны у него подходящие, один другого краше…

При этой мысли внутренний голос Островцова для приличия мог бы постыдиться и промолчать, вспомнив о своих компаньонах по распиливанию наследства. Но праведный гнев Антона Ивановича настолько, видимо, в нем разбушевался, что позволил ему пусть на мгновения, но забыть о собственной, далеко не самой приличной роли в этой истории.

Он еще раз обвел размашистым кругом имена своих валдайских конкурентов. Чего им все-таки надо? Тем более лишь совсем недавно в их головах наступило прозрение, что наследники, которых искали для Тьерри, и валдайские страдальцы – одни и те же персонажи! Неужели добровольная миссия защитников несовершеннолетней парочки тоже своего рода искупление грехов?

Островцов в удовлетворении откинулся на спинку кресла. Прокрученная в голове мысль, как ни странно, его несколько успокоила. Драться за наследство и вместе с этим пуститься во все тяжкие ради искупления грехов, в понимании Антона Ивановича, представлялось «нетехнологичным». И из-за этой достоевщины вся его конструкция трещит по швам?! Да он собственными руками удушит парнишку, лишь бы не получилось по-духоновски. Какая, в конце концов, разница, упрячет ли суд наследника за решетку или он неожиданно исчезнет, отдаст богу душу, например. Ясное дело, с наследницей будет явно легче. Иначе и вовсе крах. Всему крах. К черту! Остается единственная возможность – не выпустить удачу из рук.

Больше не рассуждая, Островцов схватил трубку одного из своих многочисленных телефонных аппаратов. Несмотря на довольно поздний час, он решил незамедлительно связаться с полковником Трановым из МВД, который осуществлял деликатного свойства функции на Валдае – от следствия до суда над Сироткиным.

– Иван Сергеевич, дорогой. Как я рад тебя слышать. Ты где? В Москве? На Валдае? Ну и отлично! Будь другом, завтра заезжай с утречка. Наша валдайская история, похоже, выходит на финишную прямую. Осталось сделать еще один шаг…

Хотя никого вокруг не было, Транов скорчил кислую физиономию, предназначенную, очевидно, Островцову. После того как тот подключил полковника и его группу к следствию по растлению малолетней девчонки, Иван Сергеевич проклял все на свете. В такой грязи ему, далеко не праведному по роду службы оперативнику, возиться еще не приходилось. Но деньги, которые сулил Островцов, заставляли мириться с совестью. Тем более что пенсионный режим жизни был уже не за горами.

Что на сей раз понадобилось банкиру, Транов мог лишь догадываться, так как прекрасно понимал: обвинение, которое в известной мере формировалось с его личным участием, рассыпается буквально на глазах. На днях в суде будет объявлено о результатах судебно-медицинской экспертизы, которые ни прокурору Гришайло, ни, следовательно, всей группе Островцова, ничего перспективного не сулили. В тонкости операции «Наследство» он вообще не был посвящен. «Все равно, куда денешься с подводной лодки, – уныло подумал Транов. – Придется ехать выслушивать очередные бредни».

Рано утром Духону позвонил его приятель доктор Табачников. Он только что переговорил с главврачом больницы ЗИЛа, и тот сообщил, что Багрянский пришел в сознание. Теперь его жизни вряд ли что угрожает.

– Даже инвалидом не будет, – порадовал Табачников. – Обещали недели через две поставить на обе ноги.

– Отлично! – обрадовался Александр. – Когда вы, Леонид Михайлович, появитесь на Валдае?

– Представьте себе, не сегодня, так завтра. Результаты экспертизы по Уфимцевой оформляются соответствующим образом.

– Отлично! – еще раз повторил Духон. – Тогда и отметим выздоровление Лёвушки.

– Не рано ли? И потом, без него? Неудобно как-то.

– Нормально. Быстрее выпишется из больницы. Тогда уж повторим вместе с ним. Событие, сами понимаете, какое. Спасибо, что хоть две недели даст отдохнуть, – пошутил Александр.

Правда, последнее предположение оказалось нереальным. Багрянский, судя по его звонкам в этот же день, перевыполнил план на неделю вперед. Лежа неподвижно на койке, он уже жутко маялся бездельем, так как чувствовал себя на редкость неплохо, если учесть, разумеется, масштабы аварии, случившейся с ним.

Перед тем как связаться с другом, он мучительно вспоминал, был ли он в бессознательном состоянии или уже очнулся, когда в голову лезли всякие мысли о наследниках. И прежде всего – успел ли сделать Мацкевич экспертизу? «Как все-таки здорово, что они не поехали из Домодедова вместе!» – подумал он.

Но мысли опять возвратили к его собственным открытиям в Новочеркасске. Фотография, которую он передал Мацкевичу, косвенно подтверждает факт инцеста. Брат и сестра. Куда от этого денешься. С другой стороны, если раздобыть их свидетельства о рождении или, на худой конец, восстановить тот самый кусочек коричневой клеенки, Диму, возможно, не привлекут к уголовной ответственности. И все равно крах. Вступить в брак брат и сестра не могут никак. Закон!

Иллюзии Багрянского понемногу рассеивались. Неужели так тряхнуло, что все теперь представляется в ином свете? Все его предположения или, напротив, сомнения так и останутся построенными на песке, пока под ними не появится фактической базы. Без нее даже Тьерри не сумеет доказать прав юноши на наследство. Из чего следует, что Дима Сироткин на самом деле Волосов и что он правнук Веры Григорьевны – родной тетки Андре Орлова? Если Аглая Волосова жива, тогда другое дело. Но будь она жива, разве оставила бы детей на произвол судьбы? Хотя всякое бывает… Одним словом, пока нет экспертизы, прочих доказательств, инициатива остается в чужих руках. В который раз за этот день осмысленного возвращения к жизни Багрянский набрал номер Духона, чтобы поделиться своими сомнениями.

– А ты не сомневайся, отдыхай. Тебе, старик, конечно, спасибо огромное, но мы уже больше тебя знаем. Бахтин на суде сломал Добровольского.

Представив, что сейчас творится на суде, Багрянский едва не затрясся от зависти. Столько дней просидеть там, а когда началось самое интересное… Он с нескрываемой ненавистью оглядел больничную палату, бинты и капельницы на своем теле и едва не завыл.

– Ты чего там притих, Пинкертон? – уловив состояние друга, спросил Александр. – Выздоравливай поскорее, дел еще выше крыши. Мы хотели тебя натравить, в смысле – взять интервью у бывшей жены Добровольского. Так сказать, разведать недостающие факты. Поэтому давай скорее выкарабкивайся. Пойдешь на дело.

– Только смотри, Саша, никому больше не поручай. Страсть как люблю интервьюировать бывших жен.

Духон понял, что Багрянский действительно пошел на поправку.

«Чего они все ждут? Сколько можно так часто откладывать заседание суда?» Сироткин не находил себе места, без остановки вышагивая по камере. Он давно уже поймал себя на мысли, что от той апатии и равнодушия к тому, что происходило с ним в самом начале процесса, не осталось и следа. Порой Димке казалось, что он готов лбом пробить стену, лишь бы ускорить ход суда над самим собой.

Если еще совсем недавно ему в «одиночке» было гораздо спокойнее и уютнее, чем в зале суда, то теперь все стало с точностью до наоборот. Сейчас он жадно вслушивался во все слова, которые произносились на суде, анализировал их, делал собственные выводы, даже несмотря на непонимание многих юридических тонкостей. Но выводы далеко не всегда делал правильные. Нельзя никому доверять! С каждым новым днем он убеждал себя только в этом. Вот теперь ополчились на Добровольского. Унижают, пугают. Но судят же не Владимира Андреевича, а его. Понятное дело, хотят докопаться до истины, а на самом деле истину губят. Что адвокат, что прокурор, что судья – все упорно не понимают главного. В прошлый раз он и рта не успел открыть, чтобы наконец докричаться до суда, как начали терзать опекуна. Он не преступник! Когда люди поймут это?! Он вообще ничего не успел сделать в этой жизни, если не считать ребенка. А вдруг действительно дело не в нем, а в чем-то другом? Ему постоянно внушают, прикрываясь заковыристыми словами, что его главная вина в том, что он любит и любим. Значит, не встреть он Настю, не полюби ее, все было бы просто и легко. Он стал бы таким же, как все, в этом ненавистном захолустном городишке. Постепенно превратился бы в одного из них. Жил бы без забот в доме Добровольского, летом, в разгар сезона, рыбачил с гостями, а зимой пустыми бессмысленными вечерами хлестал водку или самогон. Все просто и ясно. Однако таившееся в глубинах подсознания тревожное чувство подсказывало, что его рассуждения и гроша ломаного не стоят. Что-то в его жизни не просто и неоднозначно. Не будь Насти, прицепились бы к чему-нибудь другому, все равно не оставили бы в покое. Может, вообще ключ к разгадке его страданий кроется в далеком прошлом, которого он не помнит? Как узнать, догадаться, вспомнить? Почему именно он, а не кто-то другой? Да потому что – он и есть другой! Не такой, как те, кто легко вписывается в устоявшиеся шаблоны. Раньше Димка об этом просто не задумывался, хотя интуитивно, еще с детдома, заставляя себя быть таким как все. Он заставлял себя постоянно быть на взводе – обозленным, жестоким, грубым, лживым. Но что-то постоянно претило ему, будто кто-то одергивал, не позволял делать гадости.

Или еще… Димка неожиданно засмеялся пришедшим в голову воспоминаниям. Он бы никогда не признался вслух, но его почему-то больше всего раздражали в детдоме алюминиевые ложки. Кривые, вечно покрытые налётом жира. Чушь какая-то! Будто ему доводилось пользоваться иными столовыми приборами! Разве что видел в каком-нибудь историческом фильме.

Когда он уже жил у Добровольского, Настя однажды приготовила для них с опекуном сюрприз – строго по книге, которую раскопала в старом шкафу, сервировала праздничный стол. У Димы вдруг защемило в душе, непонятно откуда повеяло забытым ощущением радости и комфорта. Он, не раздумывая, взял вилку и нож, принялся ловко ими орудовать, словно его специально этому обучали. Краем глаза Димка тогда уловил, что Настя смотрит на него, открыв от удивления рот. Он притворился, что не замечает, потому что и сам был удивлен не меньше. Вот Насте, например, не требовалось особых усилий, чтобы не выделяться – быть как все. Даже здесь, на процессе, его как опасного злодея поместили в клетку на сцене, а она сидела в зале. Опять она с ними, со всеми? Нет, боже упаси, он вовсе не хочет, чтобы Настя разделила его участь! Но если вдуматься, именно она спровоцировала его тогда, когда у них все случилось впервые. Если б не ее жаркие руки, не обнаженная грудь, крутые сильные бедра, которыми она его сжала, увлекая за собой в манящую пропасть, откуда ни мальчишке, ни мужчине, все одно, нет возврата…

Дима невольно возбудился, сладкая дрожь пробежала по телу, он неестественно дернулся. Прочь! Все прочь! Настя тут ни при чем! Как он мог так подумать? Ведь есть Оксанка…

Он сам во всем виноват! И его за всё это судят. Может, надо принять это как кару небесную? Диму вдруг осенила идея, которая показалась замечательным выходом из создавшегося положения. Он больше не нарушит эту проклятую статью в Уголовном кодексе, которую ему прилепили! В нетерпении от пришедшей на ум мысли он засуетился, подскочил к двери камеры и отчаянно в нее забарабанил. Никто не отреагировал. Он забарабанил снова, потом повернулся спиной и стал истерично бить каблуками по железу. Наконец в проеме появилось удивленное лицо охранника.

– Ты что, сука, буянишь? Психа из себя строишь?

– Немедленно принесите мне ручку и бумагу! – заорал Дима так, что охранник побоялся не принести. Еще проломит голову, хлопот потом не оберешься.

В ожидании бумаги и ручки Дима обессиленно опустился на нары. Внутри все клокотало, пальцы тряслись от волнения. Он вновь не верил никому – ни судье, ни адвокату, ни Добровольскому с Корниенко, который тоже строил из себя доброжелателя. Он принял самостоятельное решение, и ему не терпелось его осуществить.

Прокурор Гришайло с недоумением уставился в лист бумаги, исписанный ровным ученическим почерком. Кое-где, правда, строчки разбегались, выдавая волнение Сироткина. Надо же чего удумал?! Сопляк. А потом все скажут, что затравили бедного мальчика!

Он еще долго растерянно вертел заявление в руках. Может, провокация?

«…Взвесив сложившиеся обстоятельства, а также характер предъявленных обвинений, – откуда только нахватался подобных формулировок? – я добровольно принял решение не доставлять в дальнейшем моим близким проблем и неприятностей, и в связи с этим прошу подвергнуть меня скорейшей стерилизации путем хирургической операции…»

«При чем тут я?» – хотел закричать прокурор, дабы привлечь внимание к тому факту, что он здесь как раз ни при чем. Как опытный прокурор, Виталий Титович прекрасно сознавал слабость своих позиций на этом процессе и ни в коей мере не сомневался, почему письмо адресовано именно ему. Это приговор! Ему приговор! Неужели Бахтин придумал такую подлую штуку? А если не он? Может, срочно броситься ему в ноженьки, чтобы отговорил парня? Интересно, чем в действительности продиктовано столь странное решение Сироткина? Надеется хоть как-то облегчить свою вину? Глупо, стерилизация ничего не решает. И вообще непонятно, что теперь имеет решающее значение в его деле. Прокурор озабоченно провел ладонью по лысине.

Виталий Титович хотел посоветоваться с судьей Зуевой, но тут же отмел эту мысль так же, как привлечь в помощники Бахтина. Он неохотно придвинул телефонный аппарат и еще раз перечитал заявление Сироткина, чтобы чего-нибудь не упустить. Потом отыскал номер в записной книжке и набрал его.

– Это Гришайло. Добрый вечер! Я в связи с процессом…

Он изложил незримому собеседнику содержание письма. Ответ привел прокурора в еще более подавленное состояние, чем само письмо Сироткина. Пришлось оправдываться.

– Мы стараемся не тянуть, но есть процессуальные нормы… Как это, их обойти? У меня репутация, а вы предлагаете на все наплевать. …У меня нет рычагов, чтобы влиять на судью. Никого она не защищает, но и собственную голову подставлять не хочет. Я ее тоже понимаю. Да-да, именно понимаю. …Хорошо. Попытаюсь. Надеюсь, трех дней, максимум пяти будет достаточно. Но вы не ответили, как быть со стерилизацией?.. Мудро, потом что хочет, пусть то и делает. Это уже не проблемы прокурора.

Закончив разговор, Виталий Титович в сердцах грохнул кулаком по столу. Голова трещала невыносимо. Он вытащил из ящика стола таблетки, но передумал, достал бутылку коньяку, налил полстакана и залпом выпил.

– Пропади все пропадом!

Поскольку извечно желанной прокурорам аудитории вокруг не было, кроме жены, копошившейся на кухне, Виталий Титович не стал развивать тему. Ему было горько.

Глава 21

Похищение

Бахтин дожидался начала судебного заседания в приподнятом настроении. Несмотря на неиссякаемый природный оптимизм, в ходе процесса он редко пребывал в таком хорошем расположении духа.

Еще пару дней назад все обстояло иначе. Долгожданные дополнительные материалы по делу Сироткина, на которые он, честно говоря, рассчитывал все минувшие дни, так к нему и не попали. А оттягивать заседание уже не было никакой возможности.

Но именно сегодня звезды на небе должны были сойтись. Бахтин уже рисовал в воображении, как наконец будут зачитаны признательные показания Добровольского, который, сославшись на недомогание, отказался не только их озвучить, но и присутствовать на заседании. Судья Зуева согласилась.

После обеда здесь должны были появиться члены судебно-медицинской комиссии из Москвы с заключением об умственном здоровье Насти Уфимцевой.

В содержании этих двух документов Борис Фиратович фактически не сомневался: догадывался, на чью мельницу они, так сказать, сработают. Кошки скребли на душе по поводу другой экспертизы, о которой туманно намекнул Духон несколько дней назад, точнее, как только Багрянский попал в аварию. Но как раз вокруг ее результатов все было непредсказуемо. Мацкевич тоже должен был привезти ее результаты сегодня.

Так или иначе, готовясь к заседанию, Борис Фиратович ощущал себя пловцом, которому до конца так и не понятно, к какому берегу плыть. А именно этот выбор предопределял, по сути дела, всю дальнейшую линию защиты. Но то, что как раз сегодня ему предстояло дать «последний и решительный», у представителя защиты не было никаких сомнений.

Беда заключалась в том, что выбор был у Бахтина не особенно богатым. То, что суд удалось дотянуть до момента, когда в деле появились новые обстоятельства, адвокат пока не мог считать своей безоговорочной победой. Хотя не сомневался, что сумеет подать их с присущим блеском.

Зуева в конце концов удовлетворит ходатайство и освободит Сироткина из-под стражи. Но не освободит вообще, поскольку прокурор наверняка подаст апелляцию на основании того, что, как ни крути, факт сожительства ранее имел место. Так что нельзя быть до конца уверенным, что суд в полной мере примет во внимание его ходатайство.

Будучи опытнейшим юристом, Бахтин всегда предпочитал иметь дополнительные аргументы, позволяющие действовать более изворотливо и гибко, чтобы не давать возможности обвинению сконцентрироваться, вырваться из-под пресса аргументов. Гришайло достаточно серьезный противник, особенно если учесть, что за спиной у него мощная административная поддержка.

Борис Фиратович уже собрался двигаться в суд, как услышал со двора звуки мощного мотора. С трудно скрываемым любопытством он выглянул в окошко и увидел, как кто-то стремительно выскочил из джипа и скрылся в доме Духона. Накинув на всякий случай плащ, Бахтин кинулся во двор, чтобы справиться, кто приехал, но ни на кухне, ни охрана «Слободы» идентифицировать гостя не смогли или не успели.

В иной ситуации он никогда бы не позволил себе врываться в чужой дом в столь ранний час. Но надежда явиться в суд во всеоружии заставила адвоката отбросить условности. А вдруг неизвестный гонец привез с собой что-то важное?

Духон встретил его, будто ждал со вчерашнего вечера.

– Вот, Борис Фиратович, немедленно просмотрите! – Новоявленный хозяин сыскного агентства протянул адвокату несколько ксерокопий. – Прямо здесь, при мне, смотрите. Это не отнимет много времени, тем более в суд я вас доставлю лично.

Хотя никакого «гонца» в комнате видно не было, Бахтин сразу понял, откуда бумаги. Конечно же это именно то, что он ждал, на что надеялся…

– И это они так долго держали при себе?! – начал возмущаться адвокат, но тут же осекся. Он быстро скользнул взглядом по бумагам и едва не завопил от радости. – Надеюсь, мы располагаем также и оригиналами? – на всякий случай поинтересовался адвокат, на что Духон не очень уверенно кивнул.

– Мне кажется, до поры до времени выставлять оригиналы напоказ опасно. Пока вы лишь публично заявите на суде об их содержимом. А там видно будет. Посмотрим на реакцию.

– Что ж, в таком случае едем, а то я уже опаздываю. В дороге еще раз перечитаю. – Бахтин не скрывал радости и рвался в бой.

В зале суда все уже были на своих местах. Судья Зуева укоризненно покачала головой и пробормотала что-то типа: «Наконец-то сподобились».

Духон вновь оказался в душной будке киномеханика и сверху осматривал зал.

– Что сегодня у вас новенького, господа? Наверняка приготовили сюрпризы, если так долго мы не собирались? – полушутливо-полусерьезно спросила судья обвинителя и защитника.

Бахтин уже готов был ответить утвердительно на ее вопрос и добавить нечто вроде того, что имеющиеся у него факты легко подтвердят тенденциозность выдвинутых обвинений против Сироткина, как его подзащитный неожиданно для всех громко попросил судью:

– Я хочу срочно переговорить с моим защитником. Наедине. Можно?

На мгновение опешив, поскольку еще ни разу в ходе суда подсудимый никого и ни о чем не просил, Галина Николаевна испытующе посмотрела на Бахтина: мол, знает ли тот, о чем речь, потом перевела взгляд на Диму и только тогда громко сказала, что у суда нет оснований отказать ему в просьбе.

Защитник подошел почти вплотную к подсудимому, максимально, насколько это было возможно, закрыв его спиной от присяжных.

– Вы желаете, чтобы мы удалились в заднюю комнату? Или можете высказаться здесь?

– А как лучше? – спросил Димка.

– Признаться, не знаю, молодой человек. Смотря о чем вы желаете со мной поговорить.

– Я написал письмо прокурору. Точнее, заявление, – опустив глаза, сообщил Сироткин.

– Позвольте полюбопытствовать, о чем? – насторожился адвокат. – Я же просил вас, молодой человек, все, что касается процесса, предварительно согласовывать со мной.

– Это не касается процесса, – еще больше опустив голову, пояснил Димка. – Это касается только меня. Я так решил. Если мне нельзя любить Настю, как любят другие мужчины, и если все беды идут лично от моей слабости, нет, неумения любить ее издали… Вы понимаете меня?

Бахтин быстро кивнул, что понимает, хотя на самом деле пока не понимал ни черта.

– Я решил подвергнуть себя стерилизации, – наконец выпалил Сироткин. – И написал заявление вон ему. А он молчит, уже четыре дня прошло. Если не разрешат направить меня к врачу, то я сам! Понимаете? Тогда от меня больше не будет зла, за которое меня судят…

Только сейчас до Бахтина стал доходить смысл задуманного его подзащитным. Борис Фиратович повернул голову вправо, словно провожая взгляд Сироткина, обращенный прокурору, заметил, как тот недовольно заерзал на стуле.

– Ну, вы меня удивили, молодой человек. Может, вам лучше удавиться?

– И об этом я думал, – искренне признался парнишка. – Но кто же тогда будет отвечать за Настю и нашу Оксанку?

– Вот это по-мужски, разумное замечание. А лишить вашу Оксанку шанса иметь брата? Настю – сына? Это разве разумно? Я бы на вашем месте еще раз подумал. Люди нередко Богу молятся, чтобы родить ребенка, а вы добровольно отказываетесь от природного человеческого дара. Надо же? Решиться на такое?! – в сердцах, но едва слышно воскликнул Бахтин. – В мировой истории люди нередко готовы были расстаться с жизнью, но не допустить подобного надругательства над собой. Так-то, молодой человек. И потом, с чего вы решили, что если вас, так сказать, стерилизуют, это позволит ускользнуть от правосудия, снять нелепые обвинения, – словом, обрести долгожданный покой и свободу? Вы этого, как я понимаю, хотите? Увы, не получится… Впрочем, зачем я трачу на вас свои эмоции. Вы же только что меня серьезно обидели.

Сироткин удивленно уставился на своего защитника:

– Я вас не обижал.

– Обидели. Обидели. Я почти уверен, что вытащу вас с этой скамьи, трачу неимоверные усилия, а вместо понимания и благодарности, пусть даже авансом, слышу этот бред про какое-то заявление прокурору, стерилизацию. Что вы будете делать со своей «стерилизацией», если защита выиграет дело? Думаете, Настя, вам скажет спасибо, когда вы вернетесь домой? Ну, может быть, в первую ночь и скажет. – У Бориса Фиратовича возникло непреодолимое желание погладить мальчишку по голове, но в этот момент он услышал за спиной ненавязчивый стук судейского молоточка. И то верно, их приватная беседа затянулась. – Так что подумай, пока еще сидишь. После некогда будет думать. Да возможно, и поздно. – Последнюю фразу адвокат сказал намеренно громко, чтобы услышал прокурор.

Тот уже давно безуспешно ерзал в кресле, демонстративно хватался за голову, вскидывал руки, видимо, к Богу, лишь бы привлечь внимание судьи и присяжных. Поэтому, как только Бахтин вернулся на место, он незамедлительно вскочил и чуть ли не подбежал к Зуевой:

– Ваша честь! Когда кончится этот цирк? Разве не понятно, что господин защитник намеренно затягивает процесс, прибегая при этом к дешевому спектаклю? Товарищи присяжные тоже в недоумении. Заседания постоянно откладывались, переносятся, лишь бы протянуть время. Последнюю затяжку вы все видели только что, я имею в виду душещипательную беседу защитника с подзащитным. Между прочим, опять дотянули до перерыва… Вот вам, товарищ, Клим Яковлевич, не надоело протирать штаны в бездействии? – Прокурор неожиданно обратился напрямую к старосте присяжных, завучу местной школы Алмазову.

Подобные методы воздействия на присяжных вряд ли могли произойти где-то еще и уж тем более поощрялись. Но в этом патриархальном уголке, когда дети Гришайло ходили на уроки литературы к учителю Алмазову, а прокурор по-соседски просил не портить им аттестат, многое представлялось в порядке вещей и не возбуждало даже судью.

– Не знаю, вправе ли я? Но, на мой взгляд, суд действительно затянулся, – степенно согласился Алмазов. – У меня же вообще катастрофическая ситуация, летом куда ни шло, хотя тоже не сахар – огороды, внуки. Но сейчас у меня, простите за напоминание, уже школа, руководство… Правда, я слышал, сегодня все может закончиться. Приговор и прочее.

– С чего вы взяли? – строго, по-прокурорски, спросил Гришайло.

– Город маленький, – уклонился от прямого ответа староста, повернув голову и как бы ища поддержки у сидящих рядом присяжных – местного депутата и владельца магазина Юрия Стронго и банковской служащей Евы Заломовой.

Слухи по поводу суда в городе действительно бродили самые разные и на любые вкусы.

– А точнее? – не унимался прокурор.

– Уважаемый Виталий Титович, вы, часом, ничего не перепутали? Перед вами не подсудимый и не свидетель, а присяжный заседатель, – попытался урезонить его адвокат.

– Ничего. Мне скрывать нечего, – примирительно ответил Алмазов, аккуратно протирая платочком очки. – Я слышал, что сегодня будут объявлены результаты экспертизы по Уфимцевой. Ну и вообще пора. Тем более всем все ясно.

– Интересное дело. Суду не ясно. Прокурору не ясно, а присяжным все ясно! – возмутился Гришайло. – Могу сообщить тем, кому ясно. Так или иначе, налицо факт нарушения закона: склонение к сожительству не просто несовершеннолетней девушки, но и в силу своего здоровья неадекватно оценивающей все, что с ней происходило в ту пору. Если надо, я опротестую решение суда! Мы еще всерьез не обсуждали эту историю с точки зрения отношений между братом и сестрой! – выкрикнул, как на собрании, прокурор.

– Уймитесь, Виталий Титович. По сути, мы еще и не начинали заседание. Только что мне сообщили, эксперты приехали, но после тяжелой дороги – люди немолодые – попросили хотя бы часок передохнуть.

При этом пассаже Гришайло дернулся, будто на него опрокинули кастрюлю горячих щей. «Вот видите, что я говорил? Затягивают процесс всеми правдами и неправдами!» – хотел крикнуть он, но, посмотрев на судью, взял себя в руки и лишь развел руками: дескать, что можно сделать?..

Зуева действительно по каким-то причинам не торопилась продолжать заседание, о чем-то долго шепталась с секретарем и даже на несколько минут покидала зал.

Видя такую ситуацию, Бахтин решил, что пора зарезервировать за собой, как говорится, «право первой ночи» после перерыва и получить слово первым.

– Ваша честь! – обратился он к судье. – У защиты имеется очень важное заявление в связи с принципиально новым поворотом в деле.

Зуева вновь удивленно подняла брови.

– Хочу лишь уточнить. Вы внимательно ознакомились с записями свидетеля Добровольского, которые приобщены к делу?

– Что вы себе позволяете? – возмутилась судья, не отвечая на вопрос адвоката и, объявив перерыв, первой покинула зал.

Присяжные тоже засуетились. В перерыве они обычно торопились как можно быстрее выйти на воздух, сбегать домой перекусить, заскочить в магазин за покупками.

– Может, и мы «поланчуем»? – спросил адвокат своего работодателя, встретившись с ним на улице. – В «Слободу» вряд ли успеем сгонять. А я, признаться, даже не завтракал.

– Где вы видели, чтобы здесь где-нибудь подавали ланч? Отравиться захотелось? Без меня. Так что выбирайте, Борис Фиратович. Только не забывайте – Сироткина вы еще не спасли.

В этот момент он увидел проходящую мимо Настю. Действительно, хорошенькая. Повезло Сироткину.

– Простите, как себя чувствует ваш опекун? – сам не зная почему, спросил Духон.

Девушка удивленно подняла на него глаза. Этого человека она видела впервые.

– Еще не совсем оправился, – ответила она.

– Передавайте Владимиру Андреевичу привет, – улыбнулся Духон. – Непременно. – В его кармане заливался мобильный телефон. – Не может быть, Леонид Сергеевич! – даже не поздоровавшись, чего за ним никогда не числилось, воскликнул Духон.

Бахтин едва за ним поспевал, пытаясь не пропустить ни слова. Звонил Мацкевич, это было ясно.

– А я что могу сделать? – словно оправдываясь, сокрушенно говорил в трубку Духон. – Вас нет. Багрянский в больнице. У нашего доблестного адвоката полно забот в суде… Сами когда дотрясетесь? – и, повернувшись к Бахтину, бросил: – Мацкевич будет через два часа, оригиналы привезет, если не отнимут. – Шучу, Леонид Сергеевич, – продолжил он говорить с Мацкевичем. – Нам одного Багрянского с головой хватит. А вам кто все это поведал?

Бахтин извелся от любопытства. Он никак не мог взять в толк, о чем шла речь.

– Конечно, слышал про Островцова. Не близко, но знаю. Еще та лиса, только хватка волчья. Не представляю, как даже с ним говорить. Но попробую. Приглашу в «Слободу», а там видно будет. Как-никак я все же его коллега. Надеюсь, уважит за прошлые заслуги. Хотя кто знает, как повернется, ситуация щекотливая. Ладно. Обещаю. И не будем об этом. Побегу исполнять ваши рекомендации.

Стоило Духону отключить телефон, как адвокат засыпал его вопросами: что сказал тот? А кто такой этот?

– Не перенапрягайтесь, дорогой Борис Фиратович. О главном я вас уже проинформировал, оригиналы едут. – С напускной веселостью Духон отстранился от ответов. – Возможно, я вам чуть позже перезвоню. Только берите трубку, если вы даже произносите речь.

«Где бы мне найти Корниенко?» – он уже обращался сам к себе.

Стены камеры, куда во время перерыва вернули Сироткина, как ни странно, уже не казались ему такими мрачными. Он радостно приветствовал узкое окно под потолком, точнее, не само окно, а солнечный луч, который пробился в него и заиграл на единственно чистом месте некогда белой штукатурки. Юноша даже попытался подпрыгнуть, чтобы дотянуться до лучика и хотя бы на мгновение ощутить его теплоту.

Все-таки хороший человек этот его защитник. Димке стало даже стыдно, что совсем недавно он позволял себе думать о нем плохо. Действительно, почему он так уверовал, что непременно все кончится тюрьмой? Неужели защитник его все-таки спасет? Тогда, получается, спасет дважды: от тюрьмы и от этого…

Мальчишке стало противно вновь вспоминать о стерилизации.

– Выходи, Сироткин! – Дверь камеры загрохотала, и в ней появился охранник. – Давай вытряхивайся. Скорей бы тебя уже упекли.

Димке мгновенно загорелось от всей души врезать этому гаду. Но он вовремя остановился. Только этого сейчас не хватало. Пусть провоцирует и дальше…

– Так я только что вернулся с суда. Вы даже супа не дали. Что за срочность такая?

– Гляди на него! Супу захотелось. На этапе в следующий раз будешь обедать, – оборвал его охранник и подтолкнул к двери. – Говорю же, тебя ждут.

В дежурке Сироткина дожидались двое здоровенных молодых мужчин. Они даже не стали защелкивать на нем наручники, мол, с такими, как они, лучше без фокусов. Враз могут искалечить так, что мать родная не узнает. Хотя если мама и ходит где-то по этой земле, все равно вряд ли его узнает.

– Что-то рано, – обратился Дима к амбалам, но те даже не удосужили его ответом.

Обычно до суда его провожали пешком, никто не собирался жечь ради него бензин. Но сейчас Диму усадили в огромный автомобиль с затемненными стеклами. Он помнил, что на таких громадинах изредка наезжали в «Слободу» самые уважаемые и, по-видимому, самые состоятельные гости.

Машина легко тронулась с места, но почему-то поехала не в ту сторону, где находился Дом культуры, а непонятно куда.

– Куда вы меня везете? – жалобно спросил Димка. Он вдруг решил, что сработала команда прокурора отвезти его на стерилизацию.

– На кудыкину гору, малец. Сейчас узнаешь, куда, – смилостивился один из охранников.

Когда машина наконец остановилась, тот же амбал скомандовал:

– Давай, дуй, но чтоб по-быстрому! Возьми только необходимое и не вздумай заняться самодеятельностью.

К своему великому удивлению, Димка увидел, что машина стоит у его дома. Что-то сразу защемило в душе, ноги сами понесли к дверям. Внутри никого не оказалось. Он прошел в гостиную, потрогал рукой знакомые предметы, заглянул к себе в комнату – там тоже ничего не изменилось. Хотел подняться к Насте, но тут его взгляд остановился на дверях кабинета Добровольского. Шкатулка!.. Вот она, замечательная возможность вскрыть ее и посмотреть, что же так тщательно скрывал от них все эти годы опекун?

Дверь, как всегда, была незапертой. Заходи, бери, смотри. Но Димка не сделал и шага вперед. Неправильно. Непорядочно. Тем более что, возможно, именно сегодня и так все решится. Он стал искать глазами, что же захватить с собой. И главное – зачем ему какие-то вещи? В тюрьме все равно отнимут.

В коридоре на вешалке он заметил куртку. Он машинально снял ее с крючка и перекинул через плечо.

– Двигай! – скомандовал водителю охранник, когда Дима вернулся с курткой в машину.

Он даже не спросил, что тот захватил с собой, и не стал обыскивать. Это показалось подозрительным, Дима открыл рот, чтобы задать вопрос, но в этот момент автомобиль резко дернулся с места и с огромной скоростью понесся в неизвестном направлении. Точнее, в очень известном, но куда Димка никогда не ходил, хотя отлично знал, куда эта дорога приведет. Там работал его опекун. Там, за высоким забором, находилась всепогодная резиденция главного человека в стране. Тайна за семью печатями…

Судья Зуева уже облачилась, как и полагается, в черно-белую мантию и готова была выйти в зал, чтобы продолжить судебное заседание. В этой же комнате за сценой, которую обычно артисты художественной самодеятельности использовали под гардеробную, приводили себя в порядок прибывшие из Москвы судмедэксперты.

– Галина Николаевна, тут такое дело… – Неслышно подошедший судебный пристав прикоснулся к ее плечу и стал что-то нашептывать.

В мгновение ока Зуева стала белее накрахмаленного воротничка на мантии. Затем, собравшись с силами, попросила пристава пригласить представителей защиты и обвинения в директорский кабинет на втором этаже.

– Что еще случилось? – заверещал Гришайло, с кем на сей раз активно солидаризировался Бахтин.

Увидев, что оба в сопровождении служащего покидают сцену, на которой отсутствовал и подсудимый, присяжные дружно насторожились. Опять происходит что-то незапланированное.

В кабинете директора, который предусмотрительно ретировался, участников заседания дожидались лично глава местной администрации Вадим Семенович Царьков и начальник районной милиции майор Кожанков.

Вошедшие в кабинет замерли у дверей в немом ожидании.

– У нас беда, – озабоченно произнес майор, нервно вытирая пот с лица. – Подсудимый исчез!..

– То есть как исчез?! – в один голос воскликнули Бахтин и Гришайло.

– Как – неизвестно, – стал, оправдываясь, объяснять майор. – Охрана райотдела показывает, что менее чем час назад за ним прибыли работники то ли Федеральной службы охраны, то ли ФСБ и вывезли в неизвестном направлении.

– Представляете, господа, и он уже четверть часа меня тут этой байкой кормит. Какая служба? А может, уже и не служба, а кто-то другой, убей не пойму, – вовсю запыхтел Царьков. – Рассказывай людям все как есть!

– Я и говорю как есть… – твердо заверил Кожанков. – А то, что охранник немного виноват в том, что не разобрался в документах, я, может, и сам бы со страху прошляпил.

– Людей на поиск мобилизовали? – спросил прокурор.

– А как же! Опросили всех, кого возможно. Гражданка Воротникова, ближайшая соседка Добровольского, помните, еще свидетельницей у вас проходила? Так она показала, что случайно видела Сироткина час назад у дома Добровольского. Мальчишка подъехал на черном джипе. Пробыл в доме минут пять и укатил.

– Где он джип раздобыл? Там кто-нибудь был, кроме него? – спросила Зуева.

– Неизвестно. У машины были тонированные стекла…

– Я же постоянно говорю, что надо эти тонированные стекла категорически запретить. Всем, без исключения, – решил поучаствовать в обсуждении Царьков. – Даже президент, когда приезжает в свою резиденцию, ни от кого не прячется, а эти наши воротилы и бандиты носятся по округе, как «черные воронки»!

– Получается, кто-то помог ему скрыться, дал машину? – рассудил Бахтин. Где-то в глубине сознания он начинал понимать, куда мог исчезнуть Духон сразу после звонка Мацкевича. Тем более ему становился понятным странный звонок за несколько минут до того, как его позвали в директорский кабинет.

– Мог и просто угнать, – предположил прокурор. – А может…

Но продолжать Гришайло не стал. Он вдруг подумал, что Сироткин действительно угнал машину, чтобы сбежать, например, в больницу и сделать себе стерилизацию.

– Что попусту гадать? Пусть милиция, в конце концов, и ищет Сироткина. Нам что делать? – растерянно спросила Зуева. – Эксперты меня ждут. Добровольский прислал свои показания.

– Наконец-то, – оживился Бахтин. В отличие от судьи он знал, что ему делать.

– Предлагаю для начала отложить заседание. Надо же такому произойти? Подсудимый сбежал. Никогда не мог предположить, что такое может случиться в моем процессе. – Гришайло возмущался и смеялся почти что одновременно.

– Как это – опять отложить? На нас уже скоро пальцем будут показывать. Мы же работаем для народа, – неожиданно для всех брякнул глава администрации, заставив своей напыщенной и не к месту сказанной фразой смущенно замолчать присутствующих юристов.

Даже Бахтин сразу не нашелся что ответить, подумав только: если у кого нет мозгов, то это уже навсегда. На самом деле бредовая фраза Царькова оказалась ему как нельзя кстати. Именно об этом защитника попросил Духон в последнем своем звонке.

– Как защитник Сироткина я тоже настаиваю на продолжении процесса. Вы сами сказали, что ждут эксперты…

– А я все равно не согласен, – попытался настоять на своем мнении Гришайло.

– Странная у вас позиция, уважаемый Виталий Титович. Совершив побег, Сироткин тем самым подтвердил, что прекрасно сознает свою вину. Как раз вы могли бы требовать продолжения процесса, а у нас все наоборот, этого требует защита, – заметила Зуева.

Бахтин внимательно поглядел на судью. Неужели и она в данном случае помогает ему? А может, помогает мальчишке? Или, совсем уж запредельная фантастика, помогает Духону? Ведь именно он просил во что бы то ни стало продолжить заседание без присутствия подсудимого.

– Простите, Галина Николаевна, но пока суд не может квалифицировать исчезновение Сироткина как побег. Нет никаких доказательств, – возразил адвокат.

– Но что тогда произошло? – совсем уж несудейским тоном спросила Зуева.

– На подобный вопрос должна ответить милиция. Может, его вообще… похитили, – выпалил Бахтин.

Все посмотрели на майора.

– Ага, похитили! Как же! – демонстративно рассмеялся Кожанков. – И потому он заскочил по дороге домой. В бега подался, негодяй! А нам ищи теперь ветра в поле…

– Вот и ищите, – как бы напоминая, кто в этом доме хозяин, напомнил начальнику милиции районный прокурор. – А вы, Борис Фиратович, только и готовы вернуться в зал суда, чтобы сделать очередное «сенсационное» заявление, которое наверняка приготовили. Только какой теперь смысл что-нибудь заявлять? – риторически задал вопрос прокурор.

– Да, именно сенсационное. Кстати, заявление было бы полезно услышать и местной власти, и вашим церковникам. Не говоря уж о местных жителях, – гордо возвысил голос столичный адвокат, приглаживая сбившуюся прическу с красивой проседью. – Я далеко не уверен, что все, кого я сейчас вспомнил, представляют, чем обусловлен данный судебный процесс.

Зуева с нескрываемой тревогой бросила взгляд на Бахтина. Может, прокурор прав и лучше отложить заседание? Она же с самого начала чувствовала, что здесь что-то не так. Но что? Хорошо бы узнать, но только без публичных заявлений.

Бахтин быстро направился к дверям.

– Я возвращаюсь в зал, господа, – уже на ходу бросил он, одновременно вытаскивая из кармана мобильный телефон. – Надеюсь, хоть прессе будет любопытно мое заявление.

А что? Неплохая мысль. Бахтин вспомнил про ту журналистку, которую ему «сосватал» для интервью бедный Багрянский. Как он там?

За его спиной прокурор энергично вытирал пот с круглой лысины. Кожанков вопросительно смотрел на Царькова. Судья обессиленно опустилась на стул. Нет, она не будет открывать заседание суда, пока все не прояснится. И поступит так, не потому что просил Гришайло. И не вопреки тому, что того желал адвокат. Она так решила. Точка. Сейчас она вернется в зал и объявит о своем решении.

Мацкевич приехал не один, а с Пьером Тьерри. Хозяин «Слободы» их ждал в беседке на берегу озера. Тремя лаконичными фразами он сообщил, какова ситуация, после чего оба бывших «силовика» чуть ли не впали в шок. С ума сойти можно: Сироткина похитили, а Духон невозмутим, будто ничего не случилось. Он лишь загадочно молчал, словно приглашая гостей самих поделиться взглядами на ситуацию.

– Честно говоря, плохо представляю, что можно сделать. Разве что устроить обычный торг с похитителями, только б знать, кто они? – шумно вздохнул француз.

Казалось бы, уж кто-кто, а он в силу специфики своей профессии давно должен был свыкнуться с подобными поворотами событий.

– Еще чего, – не поддержал его Духон.

– Надо четко определить, чего мы добиваемся и какие ставим перед собой цели. Если мы хотим победить спецслужбы – это вряд ли нам по силам, – заметил Мацкевич. – Тем более что корень всех зол вовсе не в спецслужбах как таковых, а лишь в отдельных их представителях. Конечно, их можно купить, но они ведь выполняют чей-то заказ. Вместо них найдутся другие, только плати. Может, я чего-то не понимаю и вы в рамках конкретного дела хотите разом переделать общество? Но тогда это утопическая идея. Есть же другие варианты.

– Какие? – достаточно вяло спросил Духон.

– Передать материалы прессе, например. Хотя я этого жуть как не люблю.

– Пресса нам, возможно, понадобится, но, скорее, как жупел в разговоре с похитителями.

– Подождите, господа. Для начала я кое-что добавлю к существующему положению вещей. Простите, что сразу не ввел вас в курс отдельных деталей, но я никак не предполагал, что валдайский процесс может иметь хоть какое-то отношение к наследству моего покойного друга Андре Орлова.

– Никто не предполагал. Так что выкладывайте, какой туз у вас в колоде, Тьерри?

Вместо того чтобы развить интригу, Пьер вышел из беседки и неожиданно спросил:

– Вы не обидитесь, друзья, если я рискну залезть в воду?

Духон и Мацкевич переглянулись. Не сошел ли француз с ума?

– Вода здесь даже летом прохладная, а сейчас, в конце сентября, и подавно. – Духон попытался остудить пыл своего французского знакомого.

– Это меня не остановит. Быть на Валдае и не окунуться? Всю оставшуюся жизнь себе не прощу.

– Нет, господин Тьерри! – замахал руками Леонид Сергеевич. – Сначала заинтриговали, а сами в воду. Объяснитесь, а потом плывите.

– Одним словом, Андре перед смертью приватно сообщил запиской, чтобы я не удивлялся, когда увижу рукописные изменения в некоторых пунктах завещания. По-видимому, мой мудрый друг под конец жизни допускал, что в вашей стране не исключен сценарий, который все мы имеем честь лицезреть. – Пьер Тьерри так и не сумел преодолеть свою французскую манеру деликатно покрасоваться.

– Бросьте, Тьерри! Это вы наверняка разными своими штучками «просветили» конверт. Ну, может, не вы, а ваш друг, свободный от обязательств перед графом.

Француз незамедлительно вернулся к беседке:

– Вы меня обижаете своим подозрением, месье Духон. Так и знайте. Но в интересах дела я не обижусь. Никому не доставлю удовольствия. Так что слушайте, буду максимально краток. Мой друг в последний момент вписал в новый вариант завещания несколько существенных деталей, которые выяснились только по его вскрытии. Даже личный адвокат графа, господин Розинский, был не в курсе. Итак, первое. Право на наследство будет немедленно аннулировано в том случае, если наследник решит отказаться от него в пользу третьей стороны. Второе. Если кто-либо в России воспротивится признать права законного наследника, то предметом компромисса ни в коем случае не могут быть оборонные заводы. Третье. Предметом компромисса может быть другой актив наследства: консолидированный пакет акций вашей компании «Газпром», способный влиять на решения Совета директоров. И наконец четвертое. Вопрос о признании права наследования с учетом мнения российской стороны будет решаться на территории Канады.

– Вот это да!.. – изумился Мацкевич. – Как вы находите, Александр Павлович?

Духон был ошеломлен не меньше аналитика.

– Значит, так, мой дорогой Пьер. Вы с чистой совестью можете узнать, что собой представляет озеро Валдай, а я, пожалуй, сделаю короткий звоночек, а потом на время исчезну.

– Искать Сироткина? – с надеждой спросил Тьерри, но Александр ничего не ответил.

– Вряд ли они замаскировались так уж глубоко. Искать надо где-то рядом, и самое время выйти на прямой контакт. Осознают всю тщетность своих попыток завладеть наследством – это очень облегчит нам задачу в суде. Жаль парня, неизвестно что с ним сделают.

Духон развел руками, что в его транскрипции означало нечто типа «кто знает», и исчез в своем доме, находившемся ближе всех к озеру.

– Подождите, Александр Павлович, – вспомнив о чем-то, заспешил ему вдогонку Мацкевич. – Я забыл вам сообщить…

Тьерри деликатно остался у воды. С одной стороны, он действительно решил искупаться, а с другой – у него было жесткое правило: не обременять себя чужой информацией. Все, что ему следовало знать, он уже знал.

– Не спешите, Леонид Сергеевич, – донесся до Мацкевича голос Духона со второго этажа. – Не забывайте про сердце, особенно на лестницах. Я жду вас.

Мацкевич тяжело поднялся по крутой лестнице на второй этаж, где была спальня. Ее хозяин вытаскивал шнур после зарядки мобильного телефона.

– Я забыл сказать вам, что проявил несанкционированную инициативу. Хотел поставить вас в известность еще из машины, но со мной был господин Пьер, а при нем было нельзя.

– Что же такое вы узнали, если даже решили не упоминать почти что при коллеге?

– Вот именно, при коллеге. Причем по разным ведомствам. Я, извините уж, все-таки разделяю тайны от тайн…

Примерно в это время экс-генерал ФСБ, а последние три года банкир банка «Инвестком», Антон Иванович Островцов, пытаясь сохранить невозмутимость, в который раз обходил по периметру один из коттеджей в самом дальнем углу президентской резиденции. С минуты на минуту его люди должны были доставить сюда этого мальчишку, которого так пока и не удалось засудить и отправить куда подальше, с глаз долой. Только вон ли из сердца?

Островцов уже себя не обманывал. Вся его комбинация с наследством трещит по швам. Если Сироткина суд выпустит на свободу, то уж парни из агентства Духона с удовольствием втолкуют, что его ждет. Какой лотерейный билет вытащила ему судьба! И можно не сомневаться – помогут его получить.

Островцов вновь пожалел, что так глупо «проморгал» момент, когда Сироткина взяли под стражу. Не будь этого невесть откуда взявшегося топора, занесенного родным правосудием над его головой, все срослось бы изумительно. Заветный треугольник – дети и Добровольский – спустя какое-то время чинно вступили бы под всероссийские аплодисменты в права владения заокеанским наследством, ну а дальше совсем было прозрачно. Они с Добровольским все спокойно организовали бы как надо.

Теперь же все выглядит совсем пошло: красть изпод носа судей мальчишку, чтобы суд вообще не завершился, это, конечно, круто. Но единственный способ, чтобы адвокат публично не смог вывалить на свет все, что там раскопали его следопыты: и про Добровольского, и про Сироткина, и про Уфимцеву…

Это потом пускай Бахтин трубит на всю вселенную. Главного наследника все равно нет. Умер, пропал, растворился, сейчас даже не важно. Позже разберемся, что лучше, а что хуже для предъявления наследника. А пока упрячем его здесь. В резиденции уж точно искать не будут.

Молодец все-таки Мишка Умнов, в последний момент все-таки решился потрудиться на общее благо, договорился с охраной резиденции. Так надо для дела. С хозяином, мол, согласовано. А что, очень удобное местечко опеки мальчишки. Добровольскому, как говорится, сам Бог велел выполнять свои опекунские функции, коли здесь, в резиденции, уже который год тянет лямку вольнонаемного инженера-механика. Классно тогда он придумал, когда по своим каналам помог опекуну определиться с местом работы именно в президентской резиденции. Как сгодилось!

Антону Ивановичу стало даже грустно. Никто, увы, не может по достоинству оценить его прозорливость и предусмотрительность. Здесь, в этом отгороженном высоким забором и лучшей охраной доме, «подопечному» можно хорониться долго. При упоминании этого весьма безобидного в повседневной жизни слова бывший генерал даже хихикнул от неожиданно пришедшей в голову мысли.

Хорош же их «подопечный», когда – помимо Добровольского – за ним вольно уж или невольно будет присматривать еще один валдайский опекун, у которого вся страна под опекой. Не говоря уж о вооруженной охране, со слежением по периметру, контролем с воды и воздуха.

А почему, собственно, и нет, если вся команда работает хозяину во благо, приумножает достояние страны?! Через пару месяцев, когда станет понятно, куда ветер дует, операция, несомненно, продолжится, и тогда жизнь сама окончательно решит судьбу Сироткина. Вплоть до того, чтобы с концами убрать.

При этой мысли Островцов остановился как вкопанный у крыльца коттеджа и недовольно огляделся, уж не подслушивает тут кто-то его сокровенные мысли. Будто раньше они и в голову не приходили.

Что за чушь? Но это так, больше от сиюминутного отчаяния, Островцов пристыдил самого себя. Зачем кого-то ликвидировать? Ведь никто не мешает его людям слепить новую биографию для этого графского отпрыска, да так, чтобы никто не придрался. Кто сказал, что именно он, Сироткин, должен быть графским отпрыском? Есть еще ресурс – девчонка. Может, Аглая родила еще ребенка. Да мало ли что еще придет в голову?! Если бы не эти доморощенные следопыты типа Мацкевича и француза, которые совершенно случайно совместили суд и поиск наследников, хрен бы что у них вышло! Тогда уже сейчас все бы сложилось удачно. Пусть впредь попробуют помешать, когда Сироткин исчезнет из поля их зрения. Нет человека – нет наследника.

Убаюкивая себя новыми грандиозными возможностями, Антон Иванович в этот момент напоминал милого полнеющего хозяина загородной дачи, которому по предписанию врача велено было совершать ежедневный моцион в виде пеших нагрузок. Что он исправно выполнял, нарезая круг за кругом. Находиться в бездеятельном состоянии ему было просто не по силам.

К счастью банкира, он по рассеянности, а может, по недомыслию, пропустил весьма странную фразу Умнова, когда обсуждалась дальнейшая судьба мальчишки.

Стоило Островцову лишь коснуться темы личного интереса Михаила Юрьевича во всем этом деле, как тот сделал вид, будто не понял, о чем речь. Вместо выражения эмоций по поводу иллюзорности личного интереса президентский советник пробросил загадочную фразу о том, что чуть ли не вообще их общая «тема» стала неактуальной.

– А как же предстоящие выборы? – в лоб спросил Островцов.

– Об этом я и толкую. С ними удачно все прояснилось, – объяснил приятель. – Появились новые нюансы. Так что свои личные планы подумываю отодвинуть на будущее, к году две тысячи двенадцатому или еще дальше.

Пораженный тем, что Умнов уже не горит желанием завладеть графским наследством и вроде утратил интерес ко всей истории, банкир задумался.

«Чего же тогда ты все еще помогаешь прятать наследничка?» – хотел спросить Островцов, тем более они созванивались именно по этому поводу. И только сейчас, в ожидании, когда привезут похищенного Сироткина, до банкира стал доходить смысл слов Умнова. Мол, деньги всегда нужны, но произошло нечто, из-за чего лучше до поры до времени лично его не вмешивать.

Гадать Антону Ивановичу было некогда. К коттеджу подъехал черный джип, из которого молодые люди крепкого телосложения буквально вытряхнули виновника всего того, что происходило в Валдае и далеко за его пределами в последнее время.

– Вы говорили – малец, а он сопротивлялся как взрослый, когда понял, что его везут не в суд. Руку чуть не прокусил, гнида уголовная, – пояснил один из охранников. – Куда его?

– В коттедж, на второй этаж. И глаз с него не спускать, – приказал Островцов. – Я с ним позже потолкую.

Стремительно несясь на машине по лесной дороге, Александр подсознательно обдумывал, правильно ли он решил поступить, когда Мацкевич вывалил ему свою информацию. Казалось бы, после фантастической новости, которую открыл Тьерри, уже ничто не могло его удивить. Оказалось, нет, «оперативка» Леонида Сергеевича была ничуть не слабее.

Из слов Мацкевича выходило, что он прорвался на аудиенцию к генералу Градову – главному куратору от ФСБ всех крупных наследственных дел, – и по старой коллегиальной солидарности попросил посвятить в материалы по наследству графа Орлова.

Велико же было удивление старого аналитика, когда генерал не очень по-доброму объяснил отставному полковнику, что, дескать, не к тому пришел. Такого дела у Градова практически нет – забрали. Его ведет тот, кто, собственно, это дело и начинал – бывший эфэсбэшник, а ныне банкир господин Островцов.

Об этом он сообщил Духону еще с дороги. А вот то, что банкира, в свою очередь, курирует то ли ГРУ, то ли кто-то за «стенкой с зубцами», Мацкевич тогда промолчал из-за соседства с Тьерри. Скорее всего, господин Умнов.

Остальное, чем грузил его Мацкевич, Духон выбросил из головы, как только, еще не зная толком куда ехать, сел за руль машины. Если бы Александр думал над тем, что делать, десятью минутами дольше, он вряд ли предпринял то, на что в конце концов решился. Но по жизни именно спонтанность действий нередко выручала его.

Оба деятеля, о которых упомянул Мацкевич, были ему знакомы – банкир больше шапочно, зато другой – хорошо и давно. Мини-партия, мгновенно созревшая в голове Духона, вряд ли что решала в исходе всего дела, так как результаты суда и все еще предстоящего наследственного спора были, по его мнению, предрешены. Но отказать себе в удовольствии сыграть эту партию Духон устоять не мог. Тем более что ее самым важным итогом уже сегодня, максимум завтра, должно быть освобождение Димы Сироткина.

На ходу Духон порыскал по телефонной книжке мобильника, а затем решительно нажал кнопку вызова. После нескольких слов приветствий, из которых следовало, что с абонентом он не общался уже довольно долго, Александр перешел к делу.

– Там наверняка у тебя на слуху дело о миллиардах одного заморского богатея. Только не говори, что никогда не слыхал.

– По старой дружбе могу лишь посоветовать: не лезь на чужую территорию, – придя в себя от неожиданного звонка, вкрадчивым голосом ответил абонент.

– Я и не лезу на чужую территорию. Увы, я просто уже давно на ней. Только по разным с тобой причинам. – Духон намекнул на то, что все ему известно.

– Грозишь? Со мной это не проходит.

– Упаси бог. Просто мне и моим друзьям дорог юноша, которого твои люди похитили. Сразу говорю, не из-за денег. Наоборот, деньги готова дать сторона наследника.

Абонент сделал вид, что не понимает, о каком похищении вообще идет речь. После некоторой паузы он спросил:

– Что там за шум в телефоне? Давайте я перезвоню на стационарную трубку.

– Не получится, – почему-то с радостью сообщил Александр. – Это ветер свистит за открытым окном. А я еду спасать наследника. Только, умоляю, не предупреждай, чтоб меня встретила вражеская артиллерия.

– Ладно, не буду. Если вы, Александр Павлович, обо всем так хорошо осведомлены, то, часом, не знаете про такой актив в структуре упомянутого наследства, как пакет акций «Газпрома»?

Духон заразительно и неприкрыто засмеялся.

– Я спросил о чем-то странном? – растерялся абонент.

– Да нет! Смеюсь потому, что как раз хочу предложить тебе именно этот актив как некую компромиссную единицу от имени душеприказчиков покойного графа. Чтобы вы, мягко говоря, отъехали от наследника.

– Вы это серьезно?

– Более чем. Согласись, тебе есть с чем зайти в президентский кабинет. Поскольку комментарий не последовал, я буду считать, что договорились. Надеюсь, через полгода вам сделают официальное предложение. Не тебе, разумеется, а напрямую «Газпрому».

– Так, может, тогда и «отъезд» от наследника тоже через полгода? Так что извини, надо подумать, – сдержанно ответил абонент.

– Думай, только недолго, а то, когда мальчишку отобьем да и суд выиграем, может, и поздно будет. Так что поспеши доложить кому надо. Там быстро посоветуют. И, заметь, правильно посоветуют.

Увлекшись разговором, Александр чуть не проскочил дом, куда ехал. В том, что его недавний абонент незамедлительно поспешит «докладывать», он ни на минуту не сомневался. Оглядев дом со стороны, Александр не спешил покидать машину. Ему предстояло сделать еще один звонок. Он вновь отыскал в памяти телефона нужный номер и позвонил.

– Слушаю, кто говорит? – услышал он голос человека, страдающего одышкой.

– Некий Александр Павлович Духон, если слышали про такого.

– Как же, наслышан, наслышан. И по прежним годам, и, так сказать, по текущему моменту. Позвольте полюбопытствовать – кто вам дал номер моего мобильного телефона?

– Полноте, Антон Иванович! В наши дни достать чей-то мобильный номер – сущий пустяк. Не мне вам это говорить. Впрочем, я и не предполагал, что звоню на ваш мобильник. Думал, что на работу.

– Меня нет в городе. Командировка, – дежурно ответил Островцов, пока не понимая, зачем ему звонят.

– Не на Валдае ли, признавайтесь? Тогда мы гдето рядом. Здорово. А то я уже собирался срочно ехать в Москву.

– К чему такая срочность? – начал терять самообладание Островцов.

– Пора поговорить тет-а-тет. А то более горячие головы могут наломать дров. Пресса, знаете ли. Причем – не российская, на чей роток всегда можно накинуть платок.

– Говорите, когда и где?

– Здесь и сейчас, – спокойно предложил Духон. – Тем более что наша «Слобода» недалеко от того места, где вы сейчас находитесь.

Ему во что бы то ни стало надо было выманить своего бывшего коллегу из президентской резиденции. А то, что Островцов именно там, Духон ни на минуту не сомневался. Просто ему больше некуда было податься. Спрятав телефон в нагрудный карман пиджака, Духон осмотрелся и вошел во двор. Там было пусто. Мимо овощных грядок он прошел к крыльцу и, поднявшись по ступенькам, резко постучал в дверь. Внутри дома даже не заскрипела половица. Может, он вообще напрасно сюда приехал?

В дом Добровольского Александр приехал конечно же не случайно. Ему нужен был якобы приболевший Добровольский. Открыла ему Настя с Оксанкой на руках, отрешенно кивнула головой и пропустила его в гостиную.

– А разве ты не на суде? – не удержался спросить Александр.

– Так его опять перенесли. На завтра, – не выражая никаких эмоций, едва вымолвила молодая мама, чем изрядно удивила гостя.

Тот был уверен, что Бахтин добился продолжения вечернего заседания. На какое-то движение, доносящееся из гостиной, появился Добровольский. Его было не узнать: ввалившиеся измученные глаза, щетина чуть ли не в сантиметр, заторможенные движения.

– Чем обязан? – подчеркнуто вежливо и несколько настороженно спросил отставной подполковник.

– К счастью, вы мне не обязаны ровным счетом ничем, – сухо ответил Духон. – Однако помочь можете. И не только мне, но и себе…

Добровольский молчал и ждал, что скажет гость дальше. Он явно не собрался вступать в контакт, и Александр Павлович решил действовать без предисловий.

– Я полностью в курсе всего, что происходит, и даже располагаю сведениями, которых, по-видимому, нет у вас. – Духон вынул из кармана пожелтевший конверт. – Вот письмо, которое написала Аглая Волосова после того, как вы расстались. Оно оказалось спрятанным в Новочеркасске, где жили ее дальние родственники. Письмо было адресовано вам, но по какой-то причине не отправлено. Теперь мы уже вряд ли узнаем, почему.

При этих словах гостя правая скула Добровольского слегка дернулась. Он стал внимательно читать письмо.

– У меня имеется похожее, – сообщил он, отложив конверт на стол.

Теперь настала очередь Духона удивиться.

– Ничего странного. Такое на войне бывает. Люди пишут сразу несколько одинаковых писем, в надежде, что хоть одно дойдет. Не понимаю, что вы этим хотите сказать? – Добровольский замолчал, но что-то в его душе надломилось.

– Только то, что как никто другой понимаю ваши чувства.

– Спасибо. Но надо ли вам понимать чужие чувства? Что вы еще хотите от меня? Я же отправил в суд признательные показания в том, что действовал под диктовку спецслужб, с которыми связан уже более десяти лет. Согласитесь, странно звучит: взял опекунство над детьми любимой женщины по указке какого-то генерала?! Что вы замолчали? Неужели тоже имеете отношение к спецслужбам? – неожиданно спросил Добровольский.

– К счастью, никакого, – заверил его банкир. – О детях, если позволите, поговорим позже. Я же сказал, что просто рассчитываю на вашу помощь. Но прежде чем поведаю, в чем она заключается, коротко поясню, во что и почему вас втянули… Чтобы осознали.

По мере того как Духон говорил, лицо отставного подполковника все больше принимало серый оттенок, проступала наружу глубоко скрытая боль. Все чувства, которые Добровольский тщательно скрывал все эти годы, вдруг разом нахлынули на него, безжалостно разрушая огрубевшую с годами защитную оболочку. Владимир Андреевич не мог смотреть в глаза собеседнику, его полный страданий взгляд мучительно застыл в какой-то отдаленной точке пространства.

– А теперь, зачем вы мне, собственно, нужны. Ваш Дима был похищен где-то после обеда. – «Интересно, знает он об этом или нет?» – подумал Духон, сообщая хозяину дома эту зловещую информацию. И с радостью констатировал, что не знает. Добровольского будто хватил столбняк. – В этой округе есть единственное место, где его могли спрятать, иначе милиция бы напала на след. Вы знаете, какое место я имею в виду. У вас туда имеется доступ, а у меня его нет. К тому же в отличие от меня вы боевой офицер со специальной подготовкой. Только вы один сейчас можете спасти Диму. – Духон вопросительно посмотрел на Добровольского – это был самый принципиальный момент в комбинации, которую он задумал.

– Зачем его похитили? – тихо спросил опекун. – Никак не могу взять в толк.

– Это потому, что вы не можете встать на место похитителей. У вас просто нет столько коварства. Объясняю как коварный человек. Эти люди, понимая, что проигрывают, решили, как говорится, подвесить ситуацию, не давая правосудию шанса завершить все юридические процедуры. Теперь понимаете?

Бывший офицер кивнул.

– Значит, вы согласны?

– Согласен, – сказал он как можно тверже.

– Тогда сбривайте свою старческую бороду. Она вам не идет. Действуйте решительно. Я вам гарантирую, что скандала не будет. Скандал их никак не устраивает, тем более что для своих темных делишек они воспользовались президентской резиденцией. Надеюсь, с господином Островцовым вы там не встретитесь. А если встретитесь, то потребуйте у него законный пропуск. И еще. Вот ключи от моего загородного дома в «Слободе». Охрана будет предупреждена. Подвезете Димку прямо ко входу. У вас есть автомобиль?

– Да. Правда, я им редко пользуюсь.

– Как вы намерены действовать? – еще раз спросил Духон, прощаясь.

– В Афгане всегда говорили: по обстоятельствам, – усмехнулся бывший афганец.

– Что ж, у бизнесменов тоже так часто говорят, пока не ошибутся, – пошутил Духон.

– Как быть с Пряхиным? – вдруг спросил Добровольский. Видно, этот вопрос давно его мучил.

– Пряхин и подобная ему публика меня не интересуют. Пусть Бог ему будет судьей! А от вас скорее всего отстанут.

– Все мы ответим перед Богом, – с болью в голосе произнес Владимир Андреевич.

– У вас во всяком случае уже появился шанс положить кое-что на весы. Не откладывайте свой новый выход на арену, пока эти парни не заморочили Димке голову и окончательно его не добили. Хотя, наверное, разобраться с юным Орловым-Волосовым не так-то просто. У него достаточно отваги и благородства, доставшихся по наследству от предков.

На территорию президентской резиденции вела лишь одна дорога, которую перекрывал шлагбаум. В обе стороны от него шел высокий забор. Российские президенты заезжали сюда довольно редко, а если и заезжали, то ненадолго. В отличие от них Владимир Андреевич Добровольский приходил сюда пять дней в неделю вот уже четыре последних года. Зайти на территорию резиденции Добровольский имел право в любое время дня и ночи. Поэтому и на этот раз охрана с ним вежливо поздоровалась и беспрепятственно пропустила его видавший виды «Опель».

– Новостей нет? – привычно спросил Добровольский знакомого прапорщика, которого вопрос ничуть не удивил. Таким образом, все служащие резиденции проявляли интерес к одной и той же теме: не приехал ли неожиданно президент. Хотя, как правило, его визит «озвучивался» на всю округу шумом мощных двигателей вертолетов.

Получив отрицательный ответ, Владимир Андреевич спросил вновь у дежурного:

– А кто-нибудь из гостей не заехал?

И в этом вопросе тоже не было ничего необычного. По долгу службы ему было предписано проверять техническое состояние объектов, где появлялись временные постояльцы.

– Днем двое приехали на джипе с пассажиром. Разместились в пятом коттедже. Какой-то босс, а с ним личная охрана. Звонили из Москвы, предупредили.

– Ну и ладно! Заеду посмотрю, как там по моей части.

– Так босс недавно уехал с одним охранником.

– Тем проще. Тут такое дело. Мне надо было коекакое оборудование там подключить, сам догадываешься, для чего, а я этого не сделал. Если что, я тебе на КПП звякну, чтобы ты вызвал охранника к себе, типа зарегистрировать. Словом, придумай, будь другом.

Добровольский отлично понимал, что его просьба выглядит несколько странновато, но расчет его был прост: когда хозяина нет, все маются от безделья и лени, даже что-то осмыслить желания мало. Тем более прапорщик давно ему знаком.

– Будет сделано, товарищ подполковник. Если что, звони.

Здоровенный верзила сидел на веранде пятого коттеджа и о чем-то, закрыв глаза, мечтательно размышлял. Приход непонятного мужика в гражданской одежде, отвлекшего его от приятных мыслей, пришелся амбалу не по душе, и он этого не скрывал. Это еще больше подогрело Добровольского.

– Вы что тут развалились, как у себя дома? Вы что, отдыхающий? Хозяин где? – засыпал он вопросами охранника. – Предъявите разрешение на пребывание в зоне повышенного контроля.

Верзила понимал, что чужие в этой резиденции не ходят, если этот хмырь спрашивает – значит, имеет полномочия.

– Документы у хозяина, а он отъехал, – пытаясь не потерять достоинства, объяснил он. – Да вы не волнуйтесь, мы же «смежники», можно сказать, из ФСБ.

– Ну и что? А здесь стоит ФСО! У нас свои правила. Так что давай по-хорошему, дуй на КПП, пусть тебе повторно комендатура выдаст разрешение. Мне твоего начальника ждать не с руки.

– Да ладно, чего там. Угомонись, папаша! Сейчас дам тебе поговорить по мобиле с моим шефом. – Бугай вытащил из кармана мобильный телефон и хотел набрать номер, но Добровольский его остановил:

– На территории резиденции посторонним пользоваться мобильными телефонами категорически запрещено! Вас что, даже не ознакомили с правилами поведения? Прошу отключить немедленно!

«Боже, что я только несу? – подумал Добровольский. – А что делать?»

– Еще чего! – возмутился верзила, продолжая старательно нажимать толстыми пальцами на кнопки, но внезапно почувствовал, что запястье будто зажали в тиски.

Охранник попытался высвободиться, мгновенно покраснев как бурак, но так и не смог. Добровольский молча забрал телефон и положил в карман.

– Ты чего, отец, раздухарился? Спецназ? Уже бегу! – Верзила мигом соскочил с веранды и тренированным шагом двинулся по тропинке в сторону КПП.

– Вот так-то оно лучше! – крикнул ему вдогонку Добровольский. – И не обижайся, парень. У нас ведь тоже своя работа. Пустая формальность, но если что не по форме – погонят нас отсюда. А кормиться надо! – Зачем он это кричал, признаться, Владимир Андреевич так и не понял.

Как только охранник скрылся, Добровольский вбежал в прихожую и позвонил прапорщику.

– Отправил я этого молодца к тебе. Будь добр, промурыжь его хорошенько, пока я все подключу. – Повесив трубку, он прислушался. Откуда-то сбоку доносилось глухое мычание. – Дима! Дима! – позвал Добровольский и кинулся в небольшую комнатку, служащую гардеробной. Дверь была заперта.

С ходу, проломив ее плечом, он сразу увидел парня. Дима сидел на стуле и стонал. Видимо, ему сделали расслабляющий укол, предположил опекун, раз почти не двигается.

– Мальчик мой! Дурачок! Давай, быстро! Прошу, соберись с силами.

Но Дима явно не мог передвигаться самостоятельно, ноги у него подкашивались от слабости. Тогда, недолго думая, Владимир Андреевич схватил его под руки и потянул к выходу. За время, проведенное в тюрьме, Димка существенно потерял в весе, так что волочь его оказалось делом нехитрым. Добровольский погрузил Сироткина на заднее сиденье своего «Опеля», накрыл одеялом, которое всегда держал в багажнике на всякий случай, и сел за руль. «Вовремя успел», – похвалил себя Добровольский. Он понял, что прапорщик заметил приближающуюся его машину и стал открывать ворота. Верзила топтался рядом.

– Ты с ним построже, а то совсем распустились, – буркнул он, резко затормозив. – Спасибо, ты меня выручил. В долгу не останусь.

– Так в чем же дело? – широко улыбнулся прапорщик. – Я сменяюсь в шестнадцать ноль-ноль. Благодарности в нашем деле никто еще не отменял.

Глава 22

Занавес

– Встать! Суд идет!

Еще на входе в Дом культуры Галина Николаевна цепким взглядом ухватила в толпе несколько человек, явно не с Валдая. В одном она наметанным глазом узнала известного в прошлом российского банкира, знакомого ей лишь по фотографиям. Она выделила еще двух благообразных мужчин – это были Мацкевич и Тьерри, причем оба в весьма приподнятом настроении, как и Духон. Он даже подмигнул Островцову, который тоже был здесь же.

«Вот уж, поистине неисповедимы пути Господни», – думал Александр. Еще вчера он готов был собственноручно задушить этого банкирчика, а теперь вот подмигивает ему. Судя по импозантному виду, Антон Иванович мужественно пережил ответное «похищение» Сироткина.

Вчера на него жалко было смотреть. Как раз в тот момент, когда Добровольский выручал из беды своего мальчишку, Духон попивал кофе с Островцовым в «Слободе», не щадя самолюбия гостя, играя, как говорится, в открытую. Что было само по себе невежливо с точки зрения хозяина.

Островцов покорно выслушал все, что касалось изменения пунктов завещания, не выразил особого удивления, когда из первых уст узнал, почему ничего хорошего нельзя ждать в суде, но когда Духон сообщил ему о компромиссе, найденном с Кремлем, увял совсем.

Еще бы, такой ощутимый удар по профессиональному самолюбию!

Поняв, что противник подавлен, Духон, как опытный игрок в покер, решил добить генерала тем, что якобы намерен передать имеющийся у него компромат персонально на банкира в прессу. И понуждает его сделать это пугающая непредсказуемость Островцова. Вчера он пытался похитить наследника, а завтра вытворит еще что похуже. Словом, с ним опасно договариваться.

Островцов обещал подумать. В том, что он подумает, причем как следует подумает, Александр ни на йоту не сомневался.

– Только не пытайтесь завтра мешать в суде, – предупредил он.

– Суд есть суд. У суда свои процедуры, – неопределенно ответил Островцов.

На том и расстались.

Добровольский сидел рядом с Настей в первом ряду и по привычке держал ее за руку. Увидев его, судья удовлетворенно отвела взгляд от опекуна. Сироткин тоже находился на своем месте, будто и вовсе не было вчерашнего исчезновения. Кто его вернул и что случилось на самом деле, ей, разумеется, было невдомек.

Если бы Галина Николаевна Зуева вообще знала хотя бы малую часть того, что было известно некоторым людям, съехавшимся в этот день в Валдай, она, пожалуй, чувствовала бы себя увереннее. Пора начинать, решила она.

– Итак, продолжим наше заседание. Выражу общее мнение, товарищи, если скажу, что хотелось, чтобы оно прошло конструктивно и в ближайшие дни завершилось, – обратилась она к присяжным и другим участникам процесса.

– Защита полна еще большего оптимизма, – не покидая места, в своей язвительно-шутливой манере заметил Бахтин. – Защита надеется завершить слушания уже сегодня.

Его реплика активно не понравилась обвинителю, обычно картинно самоуверенному, особенно в начале рабочего дня. Накануне Виталий Титович, не щадя себя, пытался дозвониться по известному номеру, с которого регулярно получал ценные указания. Но абонент, как назло, не выходил на связь, что в известной мере путало ориентиры прокурора. Как искушенному юристу ему давно было понятно, что-то пробуксовывает. Но что именно, он до конца понять пока не мог и от этого еще больше нервничал. Косвенным подтверждением этому служила его лысина, которая от пота блестела, как гладь Валдайского озера.

Зуева тоже давно учуяла, что где-то в глубоко законспирированных инстанциях, до которых ее не допускали, обозначился некий сбой, и открыто не скрывала удовлетворения этим обстоятельством. Только что прозвучавшая амбициозная фраза защитника лишь утвердила ее в этом мнении.

– У суда уже имеется заключение судебно-медицинской экспертизы, которое сейчас огласят прибывшие из Москвы медики, – сообщила она деловым тоном. – Прошу пристава пригласить членов комиссии в зал.

Один за другим вошли трое солидных мужчин, из которых особенно выделялся ее глава – известный доктор Табачников.

«Ну, Леонид Михайлович, давайте», – мысленно благословил его Духон, наблюдая за происходящим из будки киномеханика, в которой он в последние дни полностью освоился. Александр с горечью вспомнил о том, что в суете вчерашних дел совершенно забыл о присутствии в городе такого уважаемого человека. Впрочем, может, это и к лучшему. Враг ничего не заподозрит.

Присяжные напряглись в предвкушении развязки. Они отлично помнили, какого рода заключения ждал суд: являлась ли несовершеннолетняя Настя Уфимцева, мягко говоря, несколько придурковатой, по недомыслию позволившей Сироткину себя соблазнить и к тому же обрюхатить.

Народная транскрипция экспертизы была несколько вольной, но по сути верной.

Представив членов экспертной комиссии, среди которых находились профессора знаменитого Института им. Сербского, НИИ нервных болезней и Европейского медицинского центра, доктор Табачников приступил к чтению заключения, которое растянулось на добрые полчаса.

Устав от обилия терминов и запутанности в методах обследования, присяжные оживились лишь, когда красивым поставленным голосом профессор заявил:

– В результате проведенного комплексного обследования у экспертов нет ни одного сколь-нибудь серьезного основания считать, что несовершеннолетняя гражданка Уфимцева не отдавала себе отчет в том, какие действия совершает с ней подсудимый Сироткин… – Глава комиссии сделал паузу, как бы подчеркивая значимость сказанного. – Более того, комиссия считает, что, собственно, подтверждено и общеевропейской статистикой в пропорции девяносто два к ста, содержащейся в многотомных научных исследованиях и опросах, инициатива соития молодых людей исходила от гражданки Уфимцевой. Комиссия закончила чтение заключения экспертизы, – произнес Табачников.

– Она не дура. Она нормальная! – крикнул в толпу из окошка второго этажа над парикмахерской киномеханик. Он никак не мог понять, радоваться ли этому?

– Сторонам понятен вывод экспертизы? – спросила судья.

– Что и требовалось доказать, – первым откликнулся Бахтин. – Хотя уверен, что уважаемый Виталий Титович незамедлительно спросит, а что, если потерпевшая Уфимцева как раз из тех самых восьми процентов обследованных, а не из девяносто двух?

– И спрошу, – вскочил Гришайло, уязвленный тем, что адвокат буквально с языка сорвал его вопрос.

– Комиссия отошлет вас лишь к своему основному выводу, – отпарировал Табачников. – По своему умственному и гормональному развитию, так обеспокоившему суд, гражданка Уфимцева абсолютно в норме. С чем ее и поздравляю. Молодая, обычная женщина. Нет, простите, не обычная, красивая женщина, с нормальными поведенческими реакциями.

– Мои последние слова можно не заносить в протокол, – пошутил доктор. – А вот то, что молодая мама находится в состоянии высочайшего нервного истощения, способного перерасти в необратимый процесс, этот вывод прошу занести в протокол.

– И все равно, обвинение будет требовать повторной экспертизы, – заявил Гришайло.

«Некрасиво, ох как некрасиво, – разозлилась про себя судья, – обидеть сразу стольких людей, в том числе и известных медиков». Но вслух она сказала совсем другое:

– Ваше право. Но учитывая сделанное только что заявление экспертов, а также весь предыдущий ход разбирательства, который был сведен, собственно, к одному главному вопросу – считать ли подсудимого Сироткина насильником и совратителем, – я прихожу к выводу, что уже сейчас могу удовлетворить просьбу защиты и немедленно, до окончательного решения суда, освободить гражданина Сироткина Дмитрия Михайловича из-под стражи.

– Сироткина освобождают из-под стражи! – Киномеханик незамедлительно ретранслировал на улицу слова судьи.

Слова потонули в общем хоре недовольного улюканья, смешавшегося с редкими аплодисментами.

– Я еще не закончила. Учитывая то значение, которое придается процессу городской общественностью, да что там, общественностью, всем городом, – тут голос судьи почему-то сорвался на фальцет, – я хочу поступить не совсем в соответствии с судебной процедурой. То есть спросить присяжных – поддерживают ли они мое решение? При этом заранее предупреждаю, окончательное решение о том, освободить ли Сироткина из-под стражи, все равно оставлю за собой.

– Подождите! Подождите! Это неправильно! – буквально взъярился Бахтин, как молодой лев, в секунду оказавшийся на сцене между судьей и подзащитным. – Ваша честь, подобная «любезность», к которой вы выразили желание подключить и заседателей, защиту ни в коей мере не устраивает.

– Не понимаю. Чего вы еще хотите, уважаемый Борис Фиратович? Объяснитесь, – жестко потребовала судья.

– Охотно сделаю это, благо еще накануне, если помните, сказал, что мое заявление весьма полезно будет послушать всем. И суду вместе с присяжными и драгоценным прокурором Гришайло, и местным жителям было бы неплохо услышать, и уважаемой прессе. – Бахтин уже взял себя в руки и продолжил: – Дело в том, господа, что, усомнившись в материалах предварительного следствия, защита вела свое расследование некоторых обстоятельств дела. Причем сразу замечу, предвосхищая некоторые ожидания: мы ни в коей мере, прошу прощения за грубость, не залезали в кровать к этой влюбленной парочке, что весьма охотно делал весь город.

«Вот оно, – невольно подумала заинтригованная, как ребенок, Зуева. – Есть за что уважать, наверняка глубоко полезли в прошлое».

– …В частности, нам удалось с абсолютной точностью выяснить личность потерпевшей, проходящей в протоколах следствия под именем Анастасии Уфимцевой, – донесся до судьи конец фразы. – Нами документально установлено, что фамилию Уфимцева потерпевшая получила лишь в детском доме города Уфы, куда в младенческом возрасте была переведена из города Пролетарска Ростовской области без соответствующих документов. Настоящая же ее фамилия Сальникова. Анастасия Сальникова, рожденная в феврале одна тысяча девятьсот восемьдесят девятого, единственная дочь Светланы Юрьевны Сальниковой, женщины без определенных занятий, пропавшей без вести примерно в январе–марте девяностого года уже после того, как она определила свою дочь в детдом. Сведения об отце отсутствуют… Передаю суду материалы, подтверждающие сказанное, а также заключение экспертов ФСБ, идентифицирующее гражданку Сальникову по группе крови и антропологическим данным с ее покойной матерью.

Бахтин невозмутимо протянул папку с бумагами судебному приставу и тот передал их судье.

– И что вы этим хотите сказать? – решив не утруждать себя анализом, спросила Зуева.

– Лишь то, что Дмитрий и Настя не приходятся друг другу братом и сестрой, что снимает с этих молодых людей любые обвинения в инцесте, которые здесь звучали ранее.

В отличие от Бахтина, желающего принципиально смыть любую чушь с молодых, прокурора Гришайло ничуть не волновали тонкости с кровосмешением. В словах Бахтина он услышал то, от чего как-то сразу обмяк и безвольно растекся в своем прокурорском кресле.

Год рождения Уфимцевой, то есть Сальниковой, не важно, как ее называть, февраль 1989 года! Это ведь камня на камне не оставляет от предъявленного Сироткину обвинения!

– …А вот, Дима, фото твоей действительно родной сестрички, которая умерла в том же детдоме Пролетарска в возрасте полутора лет. – Адвокат передал через пристава еще одно фото судье. – Экспертиза также установила по антропологическим признакам ваше прямое родство. Кстати, здесь в городе находится один из экспертов, полковник ФСБ в отставке, господин Мацкевич. Он может ответить на вопросы, если таковые у суда появятся. – Бахтин взял довольно длительную паузу и повернулся спиной к судье и ликовавшему Димке, чтобы глаза в глаза обратиться к Добровольскому. – Простите, Владимир Андреевич, но после радостной вести о том, что ваши подопечные не брат и сестра, что в сложившихся обстоятельствах давило на вас тяжким моральным грузом, вынужден донести до вас и тяжелую весть.

Отставной офицер невольно поднялся. Он уже давно был готов в своем позоре предстать перед залом, пройти сквозь шомпола линчующих его взглядов, упасть на колени перед детьми, чтобы не у Бога, а именно у них, у всех на виду вымаливать себе прощение. Но вместо этого адвокат просит прощения у него самого…

– Я знаю, Владимир Андреевич, вы почти наверняка были уверены, что Дима и Настя – родные ваши дети. Но, как видно, уверены, да не совсем. Поэтому и взяли над ними лишь опекунство. Сегодня я вынужден лишить вас надежды, можно сказать, дважды – они не ваша кровь. А та, кто, возможно, была вашей дочерью, скончалась, как я уже сказал, в возрасте полутора лет. Мне очень жаль. У защиты теперь нет вопросов к свидетелю Добровольскому. И одновременно ходатайствую перед судом, чтобы не зачитывать его личные записи, приобщенные ранее, как не имеющие фактов, относящихся к данному делу.

Судья чуть ли не проглотила язык: как не зачитывать? Ведь в них свидетель признается в том, что участвовал в авантюре с бедными детьми. Это же такой выигрыш для защиты, а Бахтин от него легко отказывается.

Прокурор мучительно думал о том же. Но в отличие от судьи его не волновало при этом, о чем подумают дети, горожане, коллеги по работе. Виталий Титович резонно просчитал, что продолжение линии Добровольского может – так или иначе – привести к заказчикам этого суда, тем самым заказчикам, кому он с упорной регулярностью звонил за инструкциями. Нет уж, лучше промолчать.

«Жаль, что нет здесь Багрянского», – поймал себя на мысли Духон, восхищенный изворотливостью адвоката, который безупречным маневром вывел этого несчастного, утонувшего в горе и в паутине, валдайского опекуна. Багрянский бы оценил по достоинству свою интригу. Чем не роман?

– Таким образом, – продолжил Бахтин, – считаю, что обвинение против моего подзащитного утрачивает силу. На основании этого защита требует оправдательного приговора.

Бахтин налил себе из графина воды и выпил. Он еще не сказал всего, что хотел сказать, но пока так и не решил, где поставить точку. Как поступить дальше? Опрокинуть весь этот мутный городишко еще одним зубодробительным сообщением о том, что все это издевательство над двумя молодыми людьми задумано лишь потому, что их земляк оказался наследником богатого русского рода? Что кому-то пришло в голову «распилить» чужой пирог, прикрываясь радением за государственные интересы.

– Поступайте, Борис Фиратович, как сочтете нужным, – сказал ему накануне Духон, когда они остались одни. – Господин Тьерри категорически против того, чтобы вспоминать о наследстве и всей грязи вокруг него. Я же не могу взять на себя моральную ответственность советовать что-либо в создавшейся ситуации. Никак не могу понять, если всё, что знаем мы, станет достоянием гласности, будет ли это полезным уроком хотя бы для одного человечка, не говоря уже об обществе? Решайте сами, если нельзя будет без этого обойтись.

«Духон не хочет, – понял Бахтин. – Может, потому, что дал обещание кому-то? А может, он действительно прав?»

– У меня все, ваша честь, – закончил адвокат и тяжело опустился на свое место.

– Спасибо. Теперь у меня имеются вопросы. Потерпевшая, – обратилась она к Насте, – вы хорошо уяснили суть того, что только что заявил защитник гражданина Сироткина? Мне важно в этом убедиться, прежде чем принять какое-либо решение.

Настя молчала. Слова судьи, речь Бахтина доносились до нее будто бы издалека. Кажется, он сказал, что Насти Уфимцевой не существует на свете. Значит, Настя Уфимцева умерла… Как умерла та малюсенькая сестричка Димки, которой было почти столько же, как сейчас их Оксанке. Какой ужас! Меня больше нет. Зато есть эта незнакомая женщина, Анастасия Сальникова, она из другого мира, она никогда не встречалась с Димой, она не знает, что такое любовь, и у маленькой Оксаны больше нет матери. Нет, это невозможно понять и переварить. Господи, за что такие мучения?! Пожалуйста, освободи меня от них. Спаси, Господи! Мне теперь легко и просто, потому что я никто, меня нет, и на душе спокойно и хорошо. Никто теперь не сможет издеваться надо мной, мучить меня, похотливо тискать противными, гадкими руками, потому что плоть моя отныне безымянна…

– Уфимцева, простите, Сальникова, вы ответите наконец? – Зуева теряла терпение. – Господин Бахтин только что сообщил суду, что у вас все хорошо. Вы можете спокойно выходить замуж за Дмитрия Сироткина, у вас законный ребенок… Вы это понимаете?

Настя по-прежнему молчала, но лицо ее вдруг разгладилось, на нем расцвела блаженная улыбка. Зуева вопросительно взглянула на Бахтина: что-то явно было с девушкой не так. Добровольский деликатно потрепал Настю за плечо, и она, как мешок, свалилась ему на колени. Дима соскочил со сцены и, наплевав на охранников, которые давно уже его и не охраняли, бросился в партер.

До окончания регистрации на рейс Москва–Париж оставалось около сорока минут. Толпившиеся в очереди пассажиры с любопытством поглядывали на небольшую группу людей, у которых не было ни громоздких тележек для чемоданов, ни самих чемоданов. И еще: они никуда не спешили.

В пожилом, элегантном мужчине, стоящем в центре группы, несмотря на то, что он свободно говорил по-русски, по каким-то едва уловимым деталям угадывался иностранец. Скорее всего, он был французом – только они умеют так повязать на шею яркий шелковый шарф и не выглядеть при этом чересчур экстравагантными.

Рядом с ним скромно стояли молодые люди – девушка и юноша, который на руках держал веселую суетливую малышку, беспрестанно корчившую смешные рожицы солидным мужчинам, окружившим эту совсем юную чету.

Молодые в отличие от мужчин, казалось, только что прибыли из глухой российской глубинки: их одежда была незамысловата, но чиста и опрятна.

Юноша, который был откровенно хорош лицом, имел, как видно, от природы благородную осанку. Его же спутница выглядела несколько стеснительной и, хотя разговор явно вертелся вокруг молодой четы, не вступала в беседу, а лишь скромно, блаженно улыбалась. Судя по слегка раздавшейся фигуре, она ожидала еще одного ребенка. Она принадлежала к тем неброским представительницам прекрасного пола, на которых хочется лишний раз задержать взгляд, чтобы зафиксировать их в памяти и при этом пожалеть, что ты не художник, способный перенести на холст неуловимые флюиды первозданной женственности, исходящие от будущей матери.

Еще четверо мужчин, стоявших рядом, хотя и поддерживали разговор, но явно скучали.

Лишь один из них – гладко выбритый, с аккуратно подстриженными светлыми усами, с редкими остатками былой шевелюры – постоянно острил и давал советы молодым, как им жить. Остальные вежливо улыбались его добродушным шуткам. Другой – высокий, импозантный, уже изрядно седеющий брюнет, важно внимал происходящему и всем своим видом показывал, что он, именно он, причастен к чему-то чрезвычайно важному, происходящему в данный момент в этом международном аэропорту. Еще один из этой компании – весьма колоритный персонаж – явно только что сбежал из больницы. Голова его была перебинтована, загипсованная рука висела на перевязи, а одежда, которую он на себя напялил, видимо, собиралась всей больничной палатой, которую он покинул явно без разрешения врачей. Зато всем своим видом этот стареющий седой чудак демонстрировал бесконечное счастье и радость. Последний провожавший внешне был наиболее неприметен, и не только из-за своего маленького роста. Просто у него не было никаких особых примет. Таких охотно берут в разведчики. Разве что пустой мундштук, который он держал в зубах, выдавал в нем заядлого в прошлом курильщика, которого, судя по худому, землистого цвета лицу, доконали сердечные болезни.

Невольно напрашивался вопрос: что связывает между собой столь непохожих людей, выделяющихся даже на фоне пестрой публики, которой изобилуют все крупные порты мира?

Лишь один человек знал точный и болезненный ответ на этот вопрос. Он стоял на втором этаже, за колонной, между суши-баром и киоском с малеванными сувенирами, олицетворяющими, по мнению изнемогающих от творческого зуда производителей и пронырливых продавцов, исконный русский дух, и с нетерпением дожидался, когда наконец пассажиры рейса Москва–Париж пройдут на посадку. На руках у него тоже был билет на этот рейс, но в последний момент банкир Антон Иванович Островцов принял решение не лететь. Достаточно, что сопровождать молодых людей с ребенком и француза полетит его человек.

В принципе он тоже мог полететь и не таиться в дороге, так как ни отставной французский разведчик Пьер Тьерри, ни Дима с Настей не могли знать его в лицо и, скорее всего, даже не подозревали о его существовании.

Островцов, если честно, вообще не видел смысла в этом путешествии. Дело было проиграно бесповоротно, но тем не менее что-то не давало ему смириться с тем, что наследство графа Орлова ускользало из его рук. Правда, теперь его упрямство и гордость делали напор больше на государственные интересы, что само по себе было достаточно резонно.

Он видел в наследстве графа чуть ли не потенциальное национальное достояние, способное послужить с пользой России. Конечно, на эту тему ему все мозги «загрузил» Умнов, который совсем неожиданно для старого приятеля поменял точку зрения на 180 градусов. На самом деле Антону Ивановичу было глубоко все равно, какие виды на наследство все еще строил его нынешний компаньон. Гораздо важнее для него самого было, какие виды на уплывающее за горизонт многомиллионное состояние строит он сам.

Когда его агент вернется и, возможно, что-то прояснится, Островцов будет сам не против прокатиться в Париж, а потом, возможно, и в Монреаль.

– А я все же сомневаюсь, надо ли вам сейчас улетать, дорогой Пьер? И тем более увозить этих молодых людей?! – кипятился Багрянский. – Что же станет со страной, если все молодые побегут из страны за своим счастьем?

– Никуда я не собираюсь, как вы говорите, убегать. И тем более прятаться! – горячо поддержал его Дима.

– Господа, поумерьте ваш пыл! – попытался урезонить их Тьерри. – Лев Владимирович, вы же опытный человек! Посмотрите на Настю. До чего ее довели. Вашей супруге, Дима, требуется серьезное лечение. У нее явные проблемы с нервной системой, если бы не предстоящие роды, тогда еще куда ни шло. И вообще, о чем мы тут говорим? Хотите добиться того, чтобы процесс стал необратимым? Я же консультировался с лучшими специалистами Европейского медицинского центра. Наш друг Табачников обследовал ее от и до. Все твердят одно: лечиться и только лечиться. Я уж не говорю о том, что вдруг опять провокации…

– Какие еще могут быть провокации? – оживился Бахтин. – Только пусть попробуют. Тем более, как я понял, все охотники за сокровищами в курсе последнего решения канадского суда по процедуре вступления в наследство. Конечно, я вас понимаю, месье Пьер. Всегда можно прибегнуть к давлению и юридическому крючкотворству, особенно если завещателя нет в живых. Не случайно же при жизни Орлова ему постоянно предъявляли фальшивых наследников, хотя сразу же отыскали настоящих.

– Вот видите, – охотно согласился Тьерри.

– Жаль, что вы, Борис Фиратович, позволили себя уговорить, пока я валялся в больнице, и не дали все материалы в прессу.

– И что бы это дало? – усмехнулся Пьер. – Прессе нужны сенсации, но сегодня, особенно в вашей стране, она никого не способна защитить. И потом, мне представляется, что ваших «силовиков» сейчас смущает в выборе средств только то, что у нас остаются не выложенные публично козыри. Разве я не прав, месье Мацкевич?

Аналитик перегнал мундштук из одной стороны рта в другой и согласно кивнул:

– В этом Александру Павловичу надо отдать должное. Он настоял. Из него вообще мог получиться неплохой разведчик.

– А что, начальник сыскного агентства плохой получился? – с наигранным вызовом спросил Духон.

– Во-во! – не удержался Багрянский. – У нас любой крупный бизнесмен это и разведчик, и политик, и военный стратег! Теперь еще и сыщик. Весело живем, господа.

Очередь на регистрацию почти вся растаяла. Впереди Пьера и детей оставалось еще несколько пассажиров. Тем не менее Духон деликатно взял француза за рукав пальто и отвел в сторону.

– Значит, как договорились. Ждете, когда завещание вступит в законную силу. Это полгода, а то и год. Так ведь?

– Примерно так. Пока здесь Инюрколлегия завершит повторные экспертизы, сверки и прочее. Пока канадцы всё не вылижут, они не успокоятся. Так и получится год.

– Хорошо, допустим. А что потом? Я все же против того, чтобы подвергать неоправданной опасности детей и теперь уж и их детей. Они ведь также уже наследники вашего друга Андре Орлова?

– Не знаю, как и быть. Наш юный граф предупредил знаете о чем?

– Интересно узнать…

– Он, видите ли, не собирается долго задерживаться за границей. И как только Настя родит, он сразу же вернется домой, в Россию. Правда, не решил куда. К Добровольскому, в Москву или в Новочеркасск, к той женщине, которая знала его маму, Аглаю.

– Ну и что здесь такого? – не понял Духон.

– Так я недоговорил, месье Александр. Он еще сказал, что наследство, деньги его не интересуют. Они столько принесли ему и Насте беды, что он и слышать о них не желает. Вот так. Наследство его не интересует. Словом, Дима хочет от него отказаться. Правда, и тут у него каша в голове, не знает, в чью пользу отказаться.

– Эх, если бы об этом пронюхал наш конкурент Островцов и иже с ним. Вот бы воспряли душой. А что? Россия – родина графа, родина этих детей… Вам, кстати, не кажется, дорогой Пьер, что, когда граф Орлов завещал наследство родственникам в России, он прекрасно отдавал себе отчет, что наследникам, кто бы они ни были, не переварить этот пирог? Мы – не Франция и не Канада. У нас другие институты. Понимаете, к чему я клоню?

– Что уж тут не понять. Мне, признаться, все равно, как потом повернется. Моя задача – лишь довести Дмитрия Волосова-Орлова до вступления в наследство. А что дальше? Я уже далеко не юноша, и на подвиги сил больше нет.

– Понимаю, – согласился собеседник. – Мы тоже по большому счету спасали детей и о том, что они наследники, узнали в последний момент. Все это так. Но ведь пока суд да дело, кто-то же должен управлять этой махиной?

– Управлять будет попечительский совет, – немного подумав, ответил Тьерри. – Возможно, все-таки во главе со мной. Пока они не вырастут и на чтото решатся… – Пьер кивнул в сторону молодых людей, нежно о чем-то воркующих под аккомпанемент беспечного лепета Оксанки. – И знаете, что я сделаю в первую очередь? Догадайтесь! Хотите пари, что не угадаете? – продолжил француз.

– Почему только я должен идти на пари? Пусть все участвуют. Так даже будет интереснее.

– Принимается. Господа, идите сюда на минуточку. – Тьерри позвал мужчин.

Он коротко изложил суть пари.

– Наверное, захотите пожертвовать средства детским домам, где воспитывались дети. Не такое уж плохое воспитание получили, – недолго думая, первым откликнулся Багрянский.

– Близко, – улыбнулся спорщик с французской стороны.

– А мне представляется, что вы создадите Фонд имени графа Орлова, которым отмечались бы все благие дела в России. Представляете, сколько хороших людей можно осчастливить?!

– Тоже близко.

– Мне что-то ничего не приходит на ум, – признался Мацкевич. – Можно, я потом как-то погадаю или даже придумаю?

– Ваша очередь, Александр, – засвидетельствовал Тьерри.

– Подождите секундочку. – Похоже, Духон тоже не знал, что сказать. Потом вдруг оживился от осенившей его мысли. – А как вы посмотрите на то, Пьер, если обладателю наследства или его управляющему расстаться с военным бизнесом? Так будет гораздо спокойнее в будущем Димке, Насте, их детишкам. Кстати, кто там у них на очереди? – Духон посмотрел на Настю.

– УЗИ показало мальчика. Ребята уже решили назвать его Андреем, в честь прадедушки, – ответил Пьер. – Неужели Настя наконец по-настоящему ощутит радость материнства? Сколько мук! И все из-за этих проклятых денег.

– Дело не в деньгах, дело в принципе, – задумчиво сказал Багрянский. – Наше многострадальное общество и его государственные институты должны когда-нибудь наконец понять, что никому не дозволено безнаказанно посягать на частную жизнь людей. Простите, господа, что выражаюсь столь высокопарно.

– Прощаем. Но вы что, всерьез верите, что это возможно? – спросил Пьер.

– Нашли время открывать дискуссию. Уже целоваться пора, – отрезвил обоих Александр. – Вы, Пьер, пока так и не сообщили нам, кто из нас выиграл. Кто угадал ваши планы?

– Вы что, всерьез поверили мне? – от души засмеялся Пьер. – Не догадались, что таким способом я просто выведал ваши виды на наследство. И теперь клятвенно обещаю выполнить их. Полагаю, наследному графу Дмитрию Орлову будет приятно дать мне такое поручение. Правда, Дмитрий?

Молодой человек понял, что обращаются к нему, но совершенно не понял, по какому поводу.

– Извините, месье Тьерри, не расслышал.

– Ничего страшного, мой мальчик. Поговорим об этом позже, – успокоил его француз.

Все разом замолчали, понимая, что пришло время прощаться. Наконец после сдержанных мужских объятий Дима забрал у Насти крохотную Оксану, а Тьерри взял молодую маму под руку и подвел ее к стойке регистрации.

– Что же вы, товарищи, с маленьким ребенком и выстояли такую очередь? Вы же последние, – чуть ли не застыдила их аэропортовская служащая, принимая билеты из рук Тьерри.

– Вы бы раньше думали, что у них маленький ребенок, а сейчас все добренькие, – возбужденно съязвил Багрянский, мгновенно возникший перед стойкой.

– Вы о чем, гражданин? – не поняла служащая.

– О чем, о чем?.. А то не понимаете? Как самих касается, то все сразу вспоминают…

– Слушай, Лёвушка, отстань, пожалуйста, от работника авиации. Не ей все это надо говорить. – Духон потянул Багрянского за загипсованную руку.

Обиженный Лев резко повернулся и пошел к выходу. Пора было возвращаться в клинику, откуда он сбежал утром. Вслед за ним потянулись остальные борцы за справедливость. Каждый был погружен в собственные мысли.

Перед тем как выйти из аэропорта, Лев еще раз, скорее по инерции, чем по внутреннему толчку, обернулся. Какой-то мучительно знакомый мужчина бежал, расталкивая толпу, туда, где несколько минут назад скрылись пассажиры парижского рейса. Что-то в его облике насторожило Багрянского. Надо же быть таким мнительным! Все-таки старость, наверное…

Компаньоны пожали друг другу руки и расселись по машинам. Багрянский привычно залез на переднее сиденье джипа своего друга. Когда они уже мчались по шоссе в город, Лев как бы между прочим показал на обочину дороги.

– Говорят, именно на этом километре твой бронированный «БМВ» попал в аварию.

– И ты так спокойно об этом мне сообщаешь? Это же бесчеловечно, – сделал вид, что обиделся, Александр.

– Вспомнил! Точно, вспомнил! – неожиданно завизжал от непонятного ужаса Багрянский и в порыве стукнул водителя загипсованной рукой.

– Ты что, с ума сошел? Вроде у тебя повреждена рука, а не голова. Чего разорался?

– Вспомнил, Саша! Я вспомнил, что, перед тем как потерять сознание, видел того мужика.

– Какого еще мужика?

– Того самого, который сразу после аварии изображал, что пытается вытащить из машины меня, а на самом деле нахально выдергивал папку. Я еще ему попытался объяснить, какая же он сука. Но он, по-моему, не понял.

– Какое это сейчас имеет значение? – философски заметил Духон.

– Как сказать? Только что я видел его в аэропорту, торопящимся на парижский рейс. Это тебе ничего не говорит? По-моему, нашему сыскному агентству еще рано подводить черту под делом о наследстве. И, умоляю, тормози плавно, а то тебе придется покупать новую машину.

Content

Александр Смоленский, Эдуард Краснянский
Кремлевский опекун

Глава 1 Страсть

Глава 2 Суд

Глава 3 Завещание

Глава 4 Любовь

Глава 5 Сновидения

Глава 6 Наследство

Глава 7 Инцест

Глава 8 Защита

Глава 9 Расследование

Глава 10 Война

Глава 11 Родня

Глава 12 Лабиринт

Глава 13 Атака

Глава 14 Командировка

Глава 15 Комбинация

Глава 16 Вербовка

Глава 17 Тайник

Глава 18 Допрос

Глава 19 Сделка

Глава 20 Крах

Глава 21 Похищение

Глава 22 Занавес